Владимир Дмитревский, Борис Четвериков

Мы мирные люди

Офицеру Советской Армии Гайнанову посвящаем.

Присмотритесь к тому, что происходит в капиталистическом мире. Ведь это не просто крушение строя. Это взрыв реакционного насилия, выродившегося в прямой гангстеризм.

Герберт Уэллс

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. БОЛЬШОЙ МАРШРУТ

1

Мы мирные люди. Мы хотим строить красивые здания, писать симфонии, выращивать богатые урожаи…

Обо всем этом и шло бы повествование в нашей книге: о творчестве, о труде, о строителях, о талантах, о героизме. Но в том-то и дело, что, рассказывая о нашем мирном труде, нельзя не говорить о том, как наши враги, используя свои разведывательные органы, пытаются порой вставлять нам палки в колеса: то старательный Патридж, то «консультант» Весенев, то двойник Вэр и диверсант Раскосов стараются нам помешать.

Какая дикая затея! Какое постыдное занятие — мешать людям устраивать как можно лучше свою жизнь! Какое покушение с негодными средствами: ну можно ли остановить поступь истории?! Нравится это кому-нибудь или не нравится, но на смену старым, изжившим себя формам приходят новые, более совершенные, более передовые формы общественной жизни.

Тщетны усилия всех этих Патриджей! Мы, строители новой жизни, настойчивы! Мы идем вперед! И какие невиданные озаренные дали открываются перед нами!

О всех нас, обыкновенных и вместе с тем необыкновенных, любящих, ненавидящих, лелеющих мечту, созидающих, борющихся, — словом, о том, чем наполнена до краев наша эпоха, написана эта книга.

2

Это произошло в 1948 году. Агапова неожиданно вызвали в Москву. Вот тогда и заговорили о Карчальско-Тихоокеанской магистрали.

Всякий раз, когда Андрей Иванович бывал в ЦК партии, его неизменно охватывало смешанное чувство гордости, уважения, сознания чего-то значительного, что свершается здесь и участником чего он является. Отсюда исходят замыслы, предначертания, которые приводят в движение миллионные массы, направляют поток человеческих надежд и усилий по гранитному руслу истории, воздвигнутому зодчими новой жизни — большевиками. Андрей Иванович внутренне подтягивался, становился сосредоточенным и вместе с тем как бы молодел, как бы набирался новых сил.

Прежде чем выйти из дому, он тщательно брился, туго затягивал на гимнастерке ремень и спрашивал жену: «Ну как, Маша? Все в порядке?».

Марья Николаевна с неизменным удовольствием оглядывала внушительную фигуру мужа, рослого, с густой седеющей шевелюрой: «Ты у меня молодец».

И она провожала его до двери. Кажется, не проводи она, и все бы чего-то не хватало.

Так она провожала на фронт, так провожала на партийные съезды, в служебные командировки. Всегда вти отъезды были обязательны и срочны. И никогда они не заставали Марью Николаевну врасплох. Все оказывалось готово, не происходило никакой суматохи, и слова она находила веские, настоящие… А когда подросла дочь, вдвоем провожали и встречали — любящие, дорогие сердцу женщины.

Дом. Семья. Гнездо.

Дочурка Аня была вылитая мать. Она была влюблена в отца со всей очаровательностью девической чистоты и восторженности. Он представлялся ей образцом ума, справедливости. Впрочем, она никогда не задавалась этими вопросами, какой он. Просто обожала, просто говорила, что «папочка у нас самый лучший».

Мелькали московские улицы, скверы, площади, а Андрей Иванович все еще светло улыбался, все еще удерживал в памяти заботливый взгляд жены и стремительный поцелуй дочери. (У дочери были зачеты, и она только на миг выбежала в прихожую, положила раскрытый учебник на столик, чмокнула отца и исчезла в своей комнате.)

За стеклами автомобиля мельтешил легкий снежок, и Москва за этой воздушной сеткой улыбалась знакомыми очертаниями домов, была привычной и близкой.

Вот в такой же день, когда-то давно, Марья Николаевна приехала к нему в Вологду, где он отбывал ссылку. Она очень промерзла и очень переволновалась. Андрей Иванович захлопотал, быстро раздул медный самоварчик, и они сели рядышком и пили чай. И Марья Николаевна не сразу смогла заговорить, а только гладила его руку, а сама глотала горячий крепкий чай.

«Ой, что я! — вдруг спохватилась уже после второй чашки. — Ведь я же привезла… Где саквояж? Ведь я же привезла гостинцы!..».

А потом был Питер… Кипевший и бурливший революционный Питер… Матросы в грузовиках… Собрания… Незабываемые встречи с Владимиром Ильичем… Митинги… Выпуск газеты…

А потом гражданская. Андрей Иванович гнал по Барабинской зимней степи колчаковские полчища. Каппелевцы огрызались. Возле каждого селения — схватка и резня.

Выл контужен под Омском… Болел сыпным тифом в Челябинске… И опять, как светлое видение, заботливое лицо жены около больничной койки…

Когда родилась у них Аня? В разгар НЭПа, в 1925 году. Агапов работал тогда на стройке большого комбината. Советский червонец завоевал прочное место. Не в том же ли году Агапов ездил за границу закупать кой-какие материалы для завода?

Странно, почему-то он никогда не делал жене подарков, это у них не было заведено. А если что-нибудь привозил, ему обязательно попадало: «Что я, ребенок? Зачем меня баловать? К тому же, ты не обижайся, мужчины ничего путного покупать не умеют».

Зато, когда появилась Аня — голубоглазая, серьезная, прилежная девочка, — ну, тут все пошло иначе. Тут уж Марье Николаевне пришлось примириться с расточительностью мужа. И дочь, и жена втайне были бы ужасно огорчены, если бы он забыл о какой-нибудь семейной дате и не привез конфет или куклу…

Какое это счастье для взрослых людей, что дети любят зайцев, трехколесные велосипеды и заводных мышей! А все эти дни рождения с тортами и бисквитными пирожными!.. А эти детские туфельки, детские Шапочки… новогодняя елка…

Но Агапову только наездами удавалось быть дома.

…Машина остановилась. Как всегда, внизу, около вешалок, было торжественно тихо. Быстро и бесшумно женщины в халатах принимали номерки, получали и выдавали пальто, шляпы, трости…

Он поднялся на лифте.

В высоких коридорах настланы ковровые дорожки. Плафоны в приемных начищены и поблескивают веселыми искорками.

Посетители разговаривали вполголоса. Андрею Ивановичу встретилось много старых приятелей — соратников и сослуживцев, строителей, руководителей обширного хозяйства страны. Они здоровались, пожимали руки, перебрасывались двумя-тремя фразами. Затем смахивали нахлынувшие воспоминания о былых стройках, о былых сражениях и победах. Лица становились снова озабоченными, у каждого были свои неотложные дела. И они исчезали за одной из массивных дверей или присаживались к столику на добротное кресло и заносили торопливые записи в блокнот.

Очень вежливый и деловой молодой человек вскоре подошел к Агапову:

— Простите, вы — генерал-майор Агапов? Вас просит Валерьян Георгиевич.

Они встретились тепло. Но делового разговора Валерьян Георгиевич не любил откладывать. Этот крупный человек с умными и какими-то особенно веселыми, смеющимися глазами усадил в кресло Андрея Ивановича, предложил папиросу и сам закурил.

— Мы вас вызвали, товарищ Агапов, по важному делу. Вам поручается большая стройка, имеющая первостепенное значение. Мы направляем вас руководителем Карчальского строительства, на сооружение Карчальско-Тихоокеанской магистрали, одного из крупнейших строительств Советского Союза.

Для Агапова сообщение Валерьяна Георгиевича было ошеломляюще неожиданным. Он полагал, что речь будет идти относительно завода, где он работал. Давно поговаривали, что директор завода уходит, и прочили на это место Андрея Ивановича. Однако, выслушав Валерьяна Георгиевича, Агапов не подумал даже возразить или хотя бы выказать удивление. Он только произнес:

— Гм… Да. Вот какое дело.

Не давая Агапову опомниться, Валерьян Георгиевич потащил его к огромной карте и стал с увлечением рассказывать, какое громадное значение представляет эта стройка.

— СССР — тихоокеанская держава. Так? Это непреложный факт. А как мы связаны с Тихим океаном? С восточной окраиной? Одной ниточкой? Так же, как и полвека назад? А вот эта громадина? Эта медвежья берлога? — И Валерьян Георгиевич широко провел по зеленому пятну Севера, занявшему добрую половину всего пространства карты. — Дикость! Бурелом! Заповедники! А где ни копни — клады, неисчерпаемые ресурсы! Никем не тронутые, даже еще не обнаруженные залежи угля, железа, олова и всякой всячины! Вот вы и поедете верховным главнокомандующим армии, которая должна перейти в наступление по всему фронту и заставить капитулировать тайгу. Почетнейшая задача! Вы будете Ермак Тимофеевич наших дней, вооруженный блестящей техникой и марксистским оружием. Поезжайте и завоевывайте это пространство, по величине равное доброму десятку Германий и Франций, вместе взятых, а по богатству — доброй сотне Колорадо, черт побери!

От Валерьяна Георгиевича Агапов направился в министерство. Там было детальное обсуждение вопроса, где взять строителей, из кого составить руководство. Были извлечены объемистые папки, альбомы, проекты, чертежи — плод по меньшей мере десятилетия подготовительных работ: изысканий, разведок, экспедиций.

Агапов напряженно думал, прикидывал, соображал.

— Ильинского дадите? Главным инженером?

— Ильинского? Думал я о нем. С одной стороны, надо бы дать ему перевести дух. Заработался. С другой стороны, на такую стройку меньше Ильинского нельзя… Вот тут и решайте, как хотите. Он-то ухватится. Да что там — обеими руками ухватится! Это в его стиле — размах!

— Вот и я думаю, что ухватится.

— Да, придется Ильинского.

— А где сейчас Горицветов?

С Горицветовым Агапову приходилось работать. В годы гражданской войны Агапов был командиром полка, а Горицветов — у него комиссаром. В годы нэпа Агапов перетащил его к себе на одну из важных строек в пограничном районе. Но по специальности-то Горицветов именно горный инженер, да и вообще это драгоценный человек. Он будет очень нужен.

Министр то и дело вызывал секретарей, заместителей, требовал справки, цифры. Прежде чем начать такое строительство, нужно точно установить, сколько понадобится цемента, извести, леса, железа, и откуда все это будет поступать, и где будут размещены заказы на всевозможное оборудование, начиная с ферм мостов, парка грузовиков, самосвалов, экскаваторов и кончая простым гвоздем, простейшей совковой лопатой.

У Андрея Ивановича был большой опыт. Приходилось ему налаживать дело в самых разнообразных отраслях, строить заводы, электростанции, гавани, а больше всего — строить железные дороги и в связи с этим часто переезжать с места на место. Но за последние годы Андрей Иванович плотцо осел на своем заводе. Обжился. Оброс вещами, знакомствами. И привык считать эту обстановку незыблемой, а все эти связи и отношения — совершенно необходимыми для себя.

Сейчас он еще не мог примениться к новому назначению. Но он — солдат. И если надо — так надо. Не впервые ему перестраивать все заново. Беспокоило его, как отнесется к неожиданному известию жена. По своей привычке принимать быстрые решения, Андрей Иванович еще по пути домой обдумал, как сделать, чтобы возможно безболезненней перестроить семейную жизнь на новый лад, поручив жене дом и все обязанности здесь, пока он не обживется на новом месте.

Жена выслушала его сообщение и просто сказала, что едет с ним. Ему вспомнилось, что такое лицо у нее было, когда он отправлялся на фронт. Ее решение тем более удивило его, что он знал, как любит она дочь, знал ее любовь к дому, хозяйственность. Аня поступила в университет, кроме того, училась музыке… А бабушка? Как же быть с бабушкой?

Весь заготовленный для успокоения жены запас доводов, планов, советов пропал даром. Она едет с ним!

«Удивительный народ — эти женщины! — думал Андрей Иванович с некоторой досадой, хотя и был доволен в душе ее решением. — Никогда не поймешь и не предугадаешь, как они поступят».

Начались хлопотные дни. Агапов на весь день уезжал. Вел переговоры, встречался с разными людьми, уточнял, подписывал…

Был очень рад, когда сам вызвался ехать с ним Манвел Вагранович Агаян. Хороший начальник финансового отдела на таком огромном строительстве — это дело серьезное. А на Манвела Ваграновича можно было положиться.

Планово-производственный отдел поручили Шведову — рекомендация Ильинского.

Сам Ильинский сначала, как говорил Агапов, «замахал руками и ногами». Тряс своей академической бородкой и все валил на докторов:

— Доктора мне категорически запретили! Отдых и только отдых! Я уже и путевку в Кисловодск купил.

В министерстве его не уговаривали. Напротив, к удивлению Агапова, поддерживали его решение ехать в Кисловодск. Единственно, о чем просили — это чтобы Ильинский ознакомился с проектами и дал несколько практических советов.

— Пусть он только окунется, только почувствует, что такое Карчальско-Тихоокеанская магистраль. Такая стройка не часто достается! Вы увидите, чтб тут будет.

Федор Константинович спокойно принялся за ознакомление. В министерстве постоянно советовались с ним, как лучше поступить: взять ли проект моста через Тырму у Мелентьева или остановиться на проекте Соколовского. И где лучше построить мост через Аргу? И стоит ли пригласить Березовского, который заканчивает тоннель на Северном Кавказе и скоро будет свободен?

Федор Константинович высказывал свое мнение, обосновывал его. А вскоре вообще ни о чем не говорил и не думал, кроме КТМ.

Как-то его спросили, когда же он едет в Кисловодск.

— Вы с ума сошли? — рассердился Ильинский. — Какой Кисловодск? При чем тут Кисловодск? А КТМ кто будет строить?

— Да ведь у вас же и путевка куплена?

— Э, батенька, я давно уже ее своему племянничку передал. У него сердце что-то пошаливает, доктора ему очень советуют…

Федор Константинович считал самим по себе разумеющимся, что он — главный инженер КТМ. К этому вопросу больше не возвращались, а просто зачислили академика Ильинского в штат.

А после того как все было оформлено, министр вызвал к себе Ильинского.

— Я вас вызвал по срочному делу, Федор Константинович.

— Пожалуйста, весь к вашим услугам.

— Заранее вас предупреждаю, Федор Константинович, что дело не только срочное, но и обязательное. Это не просьба, а мой приказ. Хватит у вас дисциплинированности, выдержки, характера, чтобы не пускаться в дискуссии и немедленно выполнить этот приказ?

— Если вы ставите так вопрос… Разумеется, выполню, если только это в моих возможностях.

— Вот видите, вы еще ничего не знаете, а уже — два «если». Так вот какое дело: у меня на столе лежит путевка в санаторий. Поезд отходит завтра в семь часов вечера.

— Вы уезжаете? — спросил простодушно Ильинский.

— Нет, это вы уезжаете в санаторий на месяц, и я вас предупреждаю, что буду справляться, находитесь ли вы там и не сбежали ли раньше времени.

— Позвольте! Но это совершенно невозможно… Ах да, вы поставили условием, чтобы не было дискуссий. Хорошо. Есть завтра в семь вечера! Но тогда…

— «Но» тоже не должно участвовать в разговоре. А то нате вам пожалуйста: племяннику путевку всучил, у племянника сердце пошаливает! Нет, многоуважаемый, так дело не пойдет, мы очень даже заинтересованы в том, чтобы вы были здоровы и бодры и здравствовали долгие годы. Месяц — не велик срок, отдохнете — и за работу на новом месте.

— Спасибо, — растерянно пробормотал Ильинский, в то же время придумывая, какие бы найти убедительные доводы, что уехать в настоящий момент никак невозможно.

— Ну вот и хорошо, — облегченно вздохнул министр, когда Ильинский вышел из кабинета, — а то привыкли по воскресеньям устраивать рабочие дни, отказываться от летнего отдыха… Ведь это просто нелепо! По-моему, это так ясно…

Начальником политотдела управления Карчальского строительства был назначен полковник Байкалов. Фамилию Байкалова Агапов хорошо знал, но лично знакомы они не были.

Думая о Байкалове, Андрей Иванович Агапов испытывал странное чувство. Он знал, что Байкалов моложе его, а было такое ощущение, что не Байкалову нет еще сорока, а ему, Агапову, нет еще сорока лет, а вот этот Байкалов старше, опытней, и что не Агапов генерал-майор, а, наоборот, Байкалов старше в звании, и что надо подтянуться, надо не ударить лицом в грязь, как говорится.

Агапов помнил некоторые выступления Байкалова, имя Байкалова появлялось в печати… Агапов размышлял о том, как они сойдутся характерами с начальником политотдела, все ли будет у них гладко. А основным условием успеха в работе Агапов всегда считал слаженность, дружественное понимание, «чувство локтя», деловое согласие коллектива.

Первое же знакомство с Байкаловым развеяло все опасения. Массивный, с железными мускулами и крутым подбородком, с коротко подстриженными волосами и орлиным взглядом полковник Байкалов пробасил:

— Медведей там много. Любите медвежий окорок, товарищ генерал-майор? Обеспечу.

И как-то сразу отношения стали простыми и теплыми.

— Вы охотник, товарищ полковник?

— У меня много увлечений. Охотник — это раз. Мотоциклист — это два. Один раз на «Харлей-Дэвидсоне» на полном ходу в Черную речку махнул — это в Ленинграде было, когда я еще учился ездить на мотоцикле…

Андрей Иванович знал о том, что Байкалов — страстный охотник и спортсмен. Но, кроме того, знал, что Байкалов — человек с большим кругозором и большим партийным стажем. Войну Байкалов прошел в самых горячих схватках. Он был танкистом. Война отняла у него всю семью. Семья его погибла во время блокады Ленинграда. Счастливый семьянин, всегда окруженный близкими людьми, Байкалов внезапно остался один-одинешенек на белом свете.

Под этой шутливостью относительно медвежьих окороков и «харлеев» Байкалов прятал незаживающую боль. Агапов это понял и тоже поддержал шутливый тон:

— По части мотоциклетных гонок вы меня не соблазните. А вот насчет дичинки — мы с вами найдем общий язык.

— Где? В лесу на охоте или за обеденным столом?

— Вы угадали. Второе предположение как раз попадает в точку. Причем не обязательно медвежье мясо. Можно и утку с яблоками, и тетерку с брусничным вареньем… А народ у нас подбирается как будто ладный, хорошо будем жить.

— И работа интересная? Я рад буду уйти в нее с головой. Я ведь, знаете, один как перст. Мне легко передвигаться в любом направлении. Вот вы как с семьей?

— Дочь останется, а жена едет с нами.

— Отважная женщина.

— А вы прибивайтесь к нашему огоньку, товарищ полковник. Марья Николаевна вам понравится.

Агапов рассказал о своей семье, о своей жизни, и с первых же минут им стало друг с другом хорошо, потому что оба одинаково понимали жизнь, человеческие отношения, оба жили одними чувствами и устремлениями. Байкалов даже заговорил с Андреем Ивановичем о том, о чем он редко когда говорил:

— Пора бы, конечно, забыть, мы люди военные и знаем, что не такое забывается. Но вот стоит у меня боль, ну что ты будешь делать! Может быть, еще и потому, что ношу ее в себе, не высказываю… Знаю, что никому не хочется горевать чужим горем, хватает и своего.

— Это неверно. Для нас неверно, для людей нашей страны.

— Понимаю. К тому же и горе мое таково, что должно быть многим понятно: разом, вот так вот, одной волной смахнуло. Сразу потерял и жену, и детей, и отца с матерью… Ведь семьища-то какая мощная была! А?

— Война много чего наделала.

Байкалов рассказывал.

Да, он был на фронте, всего бывало. Случалось их подразделению орудовать в тылах врага, довелось пережить и горечь при отходе в глубь нашей территории, но довелось испытать и радость стремительного наступления, и непередаваемое чувство гордости за нашего советского воина, за советского человека.

Жена категорически отказалась эвакуироваться из Ленинграда. А что было там, оба они знали так же хорошо, как знает это весь мир, все человечество.

Девятьсот дней длилась блокада. Гитлер бросил на Ленинград тысячи орудий, минометов и пулеметов, множество танков, самолетов новейших конструкций и полумиллионную армию.

Но гордый Ленинград устоял.

Гитлер сбросил на крыши домов Ленинграда много тысяч снарядов, огромное количество зажигательных и фугасных бомб.

Но гордый Ленинград устоял.

Голодная смерть, лютые морозы — ничто не сломило воли ленинградцев. Они умирали, гибли, но не сдавались.

Гордый Ленинград устоял!

И хотя в семье Байкалова были только женщины, дети и старики, все они были воинами, потому что каждый ленинградец сражался, фронтом была каждая улица, крепостью был каждый дом.

Байкалов стряхнул горькое раздумье.

— Когда-нибудь я вам подробно расскажу, как я остался без семьи. А сам, вот видите, целехонек. И пуля меня не берет.

Агапов любил людей. Он любовался ими, радовался их радостям, любил их узнавать и вместе с ними, рука об руку, шагать вперед. Ему было искренне жаль Байкалова. Он видел и понимал все то, о чем говорил Байкалов, и все то, о чем Байкалов не говорил.

Расстались они друзьями.

3

Тысячи поцелуев, тысячи указаний и советов Марьи Николаевны дочери: как она должна питаться, как она должна учиться, как она должна «стараться не простудиться», и что она должна передать тете Саше, когда та приедет, и какие меры должна принять, чтобы не потерять ключ от квартиры…

Затем возгласы провожающих — родственников, друзей, служащих завода: «Счастливого пути!», «Пишите!».

И мимо окна вагона проплыло заплаканное лицо Ани… И поезд ускорил ход…

«Вагон особого назначения», как называл его усатый проводник, был прицеплен к хвосту пассажирского поезда. Вагон был новенький, сверкающий чистотой и окраской, с мягкими купе. Разместились очень удобно.

С первого же километра пути Марья Николаевна начала всех кормить булочками, пирожками, бутербродами с сыром и ветчиной.

День и ночь в окнах мелькали поля, березняки, перелески. И когда перевалили Урал, со все возрастающим изумлением вглядывались в пространства, поглощаемые поездом. Опрокидывались все привычные представления. То, что привыкли считать собственно родиной, — Европейская часть Советского Союза, — это теперь казалось небольшим прирезком по сравнению с той необъятной громадиной, которую они проезжали. Дни и ночи поезд набирал скорость, дымил, нетерпеливо кричал около семафоров… И все тянулись равнины, пересекаемые полноводными спокойными реками, затем начинались леса, придвигались к самому железнодорожному полотну скалистые утесы… И опять мелькали ельники и улыбчивые березняки…

— Батюшки, сколько на свете березы! — удивлялась Марья Николаевна.

— Д-да! — приговаривал Андрей Иванович, закуривая одну папиросу за другой. — Пространство! Сибирь-матушка! Сейчас у нас сорок восьмой год. А что тут было в восемнадцатом!.. Да-а. Каждый пригорок нужно завоевать. Ничего не дается даром. Вот снова едем завоевывать суровый край… Снова завязываются жаркие схватки, стратегические обходы… Только на этот раз не винтовка, не пулемет на вооружении, а мощный экскаватор, ломы и лопаты, пилы и топоры.

Марья Николаевна расстилала салфетку, нарезала колбасу и, незаметно смахивая непослушную слезу, думала об Анечке… о том, что бедняжка не привыкла к одиночеству… о том, что забыла дать указание, чтобы ежедневно принимала витамин «С»… и о том, что весь этот путь должны будут проделать и ее письма, которые она напишет… Ведь за такую долгую дорогу успеет остыть все материнское тепло, которое она вложит в каждую написанную ею строчку!

В купе, где поместились Агаповы, пахло печеньем, сыром, одеколоном, домашним уютом. Марья Николаевна вязала. Все это создавало домашнюю обстановку. И Марья Николаевна, всегда приветливая и простая, без фальши, настоящая, располагала к себе людей.

Все охотно ели домашние пирожки, запасы которых были неистощимы, говорили комплименты кулинарному искусству Марьи Николаевны и шли курить в коридор.

— Всех кто-нибудь да провожал, — озабоченно говорила Марья Николаевна, — только Байкалов стоял один. Пригласи его к нам.

— Модест Николаевич! Посидите с нами! — позвал Агапов. — О чем вы так задумались?

— Я глядел в окно и думал сейчас, что в этих местах должны бы быть куропатки.

От куропаток перешли к обсуждению предстоящих работ.

— Главное, чтобы строительные материалы бесперебойно поступали.

— Строить-то у нас. умеют. И любят строить.

От вопросов строительства перешли к воспоминаниям.

Марья Николаевна ловко меняла темы, нащупывая, где у Байкалова конек. Между разговорами попросила его подержать на вытянутых руках моток шерстяных ниток, пока она перемотает их.

Вскоре Байкалов оживился, оттаял. Рассказывал интересно и увлекательно о мотоциклетных гонках, о танковых боях, о заграничных впечатлениях… И так как сам чувствовал, что в ударе, что рассказывает хорошо, ему и собеседники казались особенно интересными и умными людьми. Его тянуло к ним, он нет-нет да и забегал к ним и за дорогу стал своим человеком у Агаповых.

В купе, где ехал Агаян, стояло непрерывное веселье. Так и прозвали: агаповское — «женатое купе» и агаяновское — «холостяцкое». Там целые дни дым шел коромыслом. Откуда-то появилась гитара, и хорошенькая блондинка уже исполняла и «Грустные ивы», и «Догони», и «Самару-городок».

Купе было битком набито молодежью. Агаян непрерывно рассказывал анекдоты, которые заканчивались взрывом хохота.

Просовывалось в дверь взволнованное лицо проводника:

— Прошу в купе не курить.

— Здесь можно. Это вагон для курящих.

— Одну минуточку. Вы, случайно, не из Полтавы? Ось мабуть и вы трохи покаштуете дуже гарного тютюну?

Усатого проводника втаскивают в купе, угощают папиросами и даже уговаривают спеть украинскую песню, «яку на нашем селе дивки спивають».

Затем хор исполняет «Огонек» и «Ревела буря». Далеко раскатываются слова могучей песни:

И беспрерывно гром греме-ел,

И ве-етры в дебрях бушевали!..

— Бэру на сэбя обязательство на каждый километр пути до следующей станции выдавать по одной песне. Простите, ваше имя? Тоня? Назначаем Тоню регистратором и счетчиком исполненных песен!

Опять смех. Самые незатейливые остроты принимались с одобрением.

Василий Васильевич Шведов любил поспорить, поговорить, и ему нужен был не столько собеседник, сколько хороший слушатель.

Когда проезжали Волгу, он рассказывал о пиве вообще и жигулевском пиве в частности. Затем шли Самарские степи, и Василий Васильевич говорил о приготовлении кумыса. Дальше следовала лекция об Уфе, об Аксакове с его уженьем рыбы и «Детством Багрова-внука» и непосредственно за этим о новых источниках нефти, о нефти вообще, о «Стандарт ойл», о мировых запасах нефти…

Василий Васильевич обладал исключительной памятью. Где изменяла память, выручала фантазия. Вот он уже излагает историю Урала, говорит о рудах, об уральских самоцветах… Далее речь идет о Челябинске и его заводах-гигантах. Затем начинаются рассуждения о сельском хозяйстве, о морозоустойчивых сортах картофеля, о многолетней пшенице… И далее — о коксующемся угле и запасах угля в Кузбассе, о выносливости сибирских лошадей, о сибирских кедрах, об охоте на тигров, о пантах и пантокрине и о чудодейственном корне женьшень…

Василия Васильевича знали уже все. Когда возникал спор по любому вопросу, за справками шли к нему. Василий Васильевич немедленно давал на все исчерпывающий ответ. При этом поглаживал холеную бороду и не сводил веселых голубеньких глаз с собеседника.

Инженеры, счетные работники, техники КТМ, успевшие за дорогу познакомиться, уславливались и в дальнейшем встречаться с ним и Манвелом Ваграновичем Агаяном.

— Обязательно будем встречаться, и не только на работе! — соглашался Василий Васильевич.

— Гора с горой не встречаются, — шумно подхватывал Агаян, — хотя и это еще большой вопрос, а уж человек с человеком — обя-за-тельно! В клубе будем встречаться! В кино! Купаться будем ходить!

Тоня, оказывается, ехала на стройку в качестве машинистки. Они простаивали у открытого окна вдвоем с Агаяном до рассвета. Наконец это дошло до ушей Марьи Николаевны, и Агаяну учинен был допрос:

— Вы не женаты, Манвел Вагранович?

— Никак не могу решиться и выбрать, дорогая Марья Николаевна. Все такие хорошие, так нравятся! Как решить вопрос в пользу одной, и будет ли это справедливо в отношении остальных? Сегодня одна кажется самой-самой сказочной, и вдруг встречаешь еще лучше! Женщина! Женщина — это единственное, из-за чего стоило сотворить Вселенную! Женщина — это украшение земли!

— Смотрите не простудитесь ночью у окна с этим украшением! Не нравятся мне ваши рассуждения, несерьезно зто, вы меня простите, но я должна вам это откровенно сказать.

Самое крайнее купе занял главный инженер Ильинский. Там было множество карт, схем, альбомов со снимками. Ильинский работал. Он настолько применился к дорожной обстановке, что совсем забыл о поезде.

— Голубчик, вы можете идти домой, я сегодня засижусь, наверное, долго, — рассеянно сказал он вошедшему проводнику.

Проводник, испуганно пятясь, выскочил в коридор.

— Вы бы зашли, — просил он Агаяна, — кажется, ваш инженер — тово… — И проводник, сокрушенно вздыхая, показал на лоб.

Но Агаян его успокаивал:

— Ничего особенного. Просто он думал, что находится у себя в Проектбюро, в Москве на Арбате.

Федор Константинович вызывал к себе то Шведова, то Агаяна, требуя какого-нибудь уточнения или справки. Он считал, что вагон — самое удобное место для работы. Сидя над чертежами, он видел воочию будущие тоннели, вокзалы, мосты… мчащиеся по магистрали поезда и тайгу, застроенную городами… Ведь это равносильно тому, что открыть новую планету и заселить ее! Ведь там будут города с неизвестными еще сейчас названиями, и какие-то будущие люди назовут их своей родиной, наполнят их своими чувствами, мыслями и делами. Федор Константинович видел, устремляя взор в творимое грядущее, этих еще не родившихся на свет юношей-спортсменов, девушек, милых, очаровательных девушек, которым, вероятно, никогда и в голову не придет, что на месте медицинского института, где они учатся, на месте танцевальной площадки, где они танцуют, были трясины, таежные берлоги, росла черника… И это будет.

Когда поезд остановился в Новосибирске, который славится своим красивым вокзалом, уже все катеэмовцы были знакомы. Очень черный и очень волосатый техник пришел знакомиться в шумное купе и тотчас заспорил с Василием Васильевичем.

Они спорили обо всем: о значении вагнеровской музыки и последней симфонии Шостаковича, о новых методах лечения гипертонии, о силе взрыва атомной бомбы, о выращивании помидоров в условиях Севера и даже о том, кто лучше — женщина или мужчина.

О КТМ уже много сообщалось в газетах, в технических журналах. Сообщалось даже о том, что на Аргинский перевал выехала экспедиция Горицветова.

Время проходило быстро, дни были наполнены самыми разнообразными впечатлениями, и никто не испытывал томительности, скуки, которую обычно рассеивают «дорожными» разговорами, едой, бесконечными пульками и непробудным, тоже исключительно дорожным сном.

Однажды вечером, — а летним вечером бывает иногда грустно, — когда небо тлеет последними красками угасающего дня, когда в вагоне полумрак и в окно вдруг пахнет сыростью из промелькнувшей мимо ложбины, — в такой сумеречный час Байкалов разговорился с Агаповым и рассказал многое о себе.

— Иногда мне кажется, что мне приснилось мое милое детство, да и вся моя жизнь, — до того она быстролетна. Вы заметили, что бывают сны, в которых встречаешь невиданные растения или людей, с которыми знаком только во сне, — и так это все отчетливо, незабвенно! Проснешься — и диву даешься: откуда только придумалось такое? А сердце еще колотится от пережитых волнений. Говорят, абсолютно здоровый человек снов не видит. Я обладаю редкостным здоровьем, но сны вижу часто.

Байкалов помолчал, пуская кольца дыма в открытое окно. Агапов тоже молчал, понимая, что это — введение к задушевному рассказу, такому, который зачастую рождается неожиданно даже для самого рассказчика.

— Мой отец не верил в сны, да и вообще не признавал, как он говорил, «всю эту мерихлюндию». Мы жили в Ленинграде, на Петроградской стороне, в двухэтажном деревянном доме на Малой Монетной. Домик был старомодный и никак не шел к ленинградскому стилю с его арками, архитектурными ансамблями, колоннами. А он был такой невзрачный, ему стоять бы где-нибудь в Старой Руссе или Череповце… Он стоял себе, а город рос, застраивался. Вокруг уже высились корпуса завода, дымили трубы, громыхали станки, а у нас во дворе даже гусиная трава росла, честное слово!

Байкалов тихо засмеялся.

— Наша квартира была, пожалуй, еще более старомодной, чем весь дом. Начать с того, что на дверях красовалась медная дощечка: «Николай Герасимович Байкалов». Рядом — голубой ящик для писем, железный. Ключ от него — у отца. Войдешь — полутемная прихожая с большими шкафами, электрическим счетчиком, который таинственно щелкает, и коллекцией зонтиков в углу. Сразу направо — кухня. Там большой ленивый кот Макар щурясь смотрит на блестящие кастрюли, на мясорубку и ходики. А в комнатах фикусы, пианино и на пианино слоны — большой, потом поменьше, еще меньше, еще и совсем крохотный. Я эти вещи помню и люблю. Они мне кажутся такими же членами семьи. Как кухарка Фрося, как бабушка с ее выпуклыми очками на лбу, с ее «турецкой» шалью… Я все это помню и очень отчетливо и в то же время как во сне: многое, вероятно, по рассказам взрослых… Прошло много лет. А домик на Малой Монетной оставался все таким же. Только бабушка умерла да отец стал пенсионером… Потом война… блокада… Во время блокады холод был первым помощником смерти. Голодные, в нетопленных квартирах, без света, без воды — люди быстро умирали. А мои — я вам уже рассказывал — не захотели эвакуироваться… Вот так все просто и произошло… Дом тоже снесли… Все деревянные здания были отданы на топливо. Когда я приехал после войны, не было ни отца, ни жены, ни детей… Разыскал соседку. Она бормотала что-то невнятное, да и что она могла рассказать? Я больше не приходил на Петроградскую. И вообще уехал.

Байкалов долго молчал и смотрел на березовый лес, на стога прошлогоднего сена, на канавы, наполненные вешней водой. Потом все это исчезло. Поезд замедлил ход, и появились станционные постройки.

— Вот и все, Андрей Иванович. Извините за невеселую историю. Я очень рад уехать как можно дальше. Как можно дальше. В таких случаях самое лучшее средство — зарыться в работу с головой.

Андрей Иванович сумел удержаться от слов утешения. Он только сказал, что большое горе скупо на слова. И уже позже, когда поезд простоял минуту у перрона и снова ринулся вперед, когда перед их взорами открылось озеро и на берегу озера гуси, — Андрей Иванович, все еще находясь под впечатлением рассказа, прошептал:

— Да, это ужасно. И как хочется сделать, чтобы людям жилось лучше.

Вечернее небо совсем потухло. Над черным лесом замигала одна крупная звезда. А в вагоне зажгли свет. В коридоре пахло краской. В окно залетали комары. Из «холостяцкого» купе доносились смех, говор, треньканье гитары.

— Жизнь продолжается, — усмехнулся Агапов, показывая на агаяновское купе.

— Жизнь продолжается, — подтвердил Байкалов, как-то на свой лад поняв эти слова.

Наутро черный техник и благообразный Василий Васильевич спорили о значении транспорта. Собственно, они оба были одного и того, же Мнения, что транспорт нужен и что его нужно развивать. Но все-таки они спорили.

— Четыре пятых всех перевозок в нашей стране производит железная дорога, — говорил тоном лектора Шведов. — На все остальные виды транспорта: речной, гужевой, авто и авиа — приходится лишь одна пятая.

— А вы как думали! — кипятился техник. — При таких расстояниях, какие существуют в нашей стране, только на вагоны и можно рассчитывать. Ведь это только подумать! Извольте-ка потрястись на трехтонке от Иркутска до Советской Гавани! Или попробуйте на подводах доставить грузы из Волочаевска в Одессу!

— Отсюда следует вывод, что надо строить и строить. Наше поколение — строители. Наша жизненная задача — строить. Строить планово и быстро.

— Пятая-то пятая, а все же нам все виды транспорта нужны.

— Разумеется! Нужны до зарезу!

— А скорость? Скорость передвижения должна непрерывно возрастать. Нам некогда.

Василий Васильевич только что собирался привести сравнительные цифровые данные о скоростях дореволюционного транспорта и транспорта наших дней, но в это время вошла женщина-проводник, плотная, румяная, туго перетянутая мужским ремнем.

— Подъезжаем к станции Лазоревая. Вагон отцепляется.

И все катеэмовцы стали с любопытством выглядывать в окна, обозревая далекие сопки и лесные прогалины.

«Где нам придется жить?».

4

За несколько лет предварительных разведок трассы на всем ее протяжении напрорубали много просек, протоптали немало тропинок и настроили там и здесь временных и постоянных жилищ.

Громадное бирюзовое Карчальское озеро исследовалось и изучалось всесторонне. Сейчас о нем знали уже все, вплоть до того, какая рыба и где больше водится и какая кромка льда где образуется.

Около станции Лазоревая еще задолго до назначения на стройку Агапова вырос целый поселок. Некоторые дома стояли заколоченными. В других жили связисты, сторожа, инженеры и научные работники.

Для прибывших управленцев давно уже были приготовлены помещения. А Агаповым достался домик даже с садом, если можно назвать садом три березки, огороженные высоким штакетником.

Спешно ремонтировали помещение под контору. Там уже сидел у открытого окна новый бухгалтер в очках и жилете. Он щелкал на счетах и, оборачиваясь назад, кричал в глубину комнаты:

— Вешалку прибили? Черти полосатые!

Поселок живописно раскинулся на зеленом пригорке. Домики были настроены в беспорядке, где попало. А вокруг стоял лес — темный, ощетиненный хвоей, тесно сомкнувший ряды.

— Вот она — тайга, — почтительно и настороженно говорили управленцы.

В первый же вечер пошли осматривать окрестности. Шведов сразу же оступился, попал в стоячее болото и промочил ноги. Спугнули белку. Она взбежала вверх по стволу, совершила блистательный перелет с одного дерева на другое и блестящими глазками смотрела на пришельцев, наклоняя головку то в одну сторону, то в другую.

Федор Константинович озабоченно ходил взад и вперед, что-то высчитывал, что-то прикидывал, вдруг вскрикивал: «Хорош!» — и опять отсчитывал расстояние шагами.

— Что «хорош»?

— Место подходящее для электростанции.

— А чего вы отмериваете-то?

— Тут придется сделать насыпной грунт…

— Да вы хоть полюбуйтесь на природу, — возмущался Манвел Вагранович, — ведь вы же еще и чэловэк, нэ только инженэр!

Вскоре стало прохладно, и все вернулись домой. Там ждал их ужин. Марья Николаевна уже выискала мастерицу-стряпуху, черноглазую Лизу, племянницу дорожного мастера Муравьева, уже достала из багажа ложки, вилки, тарелки, уже договорилась о выпечке хлеба и уже купила на станции парного молока.

Стол был накрыт торжественно. Посредине стоял в консервной банке букет из весенних синих и белых цветов, к сожалению, почему-то без всякого запаха.

Этот стол привел всех в восхищение.

— Смотрите, смотрите пожалуйста, даже скатерть! — шумно радовался Агаян.

Затем куда-то исчез и появился с двумя бутылками кахетинского:

— Энзе! Частное слово, последние! Но такой большой случай, чэстное слово!

Вино было разлито по стаканам.

— За успех нашего дела! — поднял стакан Андрей Иванович Агапов. — За успех нашего дела, порученного нам партией и правительством!

Все встали и чокнулись. Эти несколько секунд все думали о тех, кого они покинули в родных местах, о семьях, о родных и знакомых, о Москве, о первых впечатлениях от Лазоревой, о предстоящей работе и жизни. Ведь начиналась новая полоса, все начиналось заново. Они приехали не на месяц и не на год. Как все сложится? Какие трудности придется преодолеть? Бесспорно было одно: придется много и настойчиво работать.

Стало совсем темно. Лиза внесла в комнату керосиновую лампу. Зажгла, поставила на стол и застеснялась такого сборища незнакомых.

— Нравится ли у нас? — спросила, приветливо улыбаясь. — С непривычки-то?

— Чернобровая! — сказал Манвел Вагранович, разглядывая Лизу своими блестящими выпуклыми глазами.

— Здесь хорошо, — ответила за всех Марья Николаевна.

— Построим электростанцию, баню, и будет еще лучше, — сказал Федор Константинович.

— Баня-то у нас есть.

— Мы хорошую поставим, с душем.

— Комаров у нас только много, а так ничего.

— Волки тут есть? — спросил Байкалов.

— А как же? Лес есть, значит и волки есть.

— А лисицы?

— Есть и лисицы, и белки, всякой живности много. Намедни дядя сохатого видел. Вымахнул на поляну, глянул — и нет его. Быстрый.

На ужин было жареное мясо с картофелем, омлет и рыбные консервы. Потом пили кофе. Поздно вечером разбрелись по своим местам, поблагодарив Марью Николаевну за привет и ласку.

— Вот что значит женщина! — говорил Манвел Вагранович, когда они вышли от Агаповых. — Не успели мы оставить вагон, а у нее уже полное благоустройство, как будто никто никуда не переезжал и нет никакой таежной трущобы!

— Да, не всегда жизнь новостроек начинается так, — задумчиво произнес Шведов. — Будьте любезны — палаточки, и в палаточках все: и штаб, и чертежная, и черт в стуле…

— Романтика плюс суставной ревматизм.

— Ревматизм — это не обязательно, а романтики в нашем деле строителей и всех, кто осваивает необжитые места, — романтики много.

— Смотрите, какие лиственницы! Место живописное! Наверное, тут медведей много.

— Спокойной ночи!

— Завтра начнем устраиваться обстоятельней.

Они говорили и все время чувствовали обступившую со всех сторон недоверчивую, угрюмую тайгу.

Байкалову не спалось. Он вышел и долго бродил по пригорку. Было свежо. Молодой месяц стоял над недвижным лесом. Звенели комары. Байкалов глубоко вдыхал смолистый воздух. Лесные запахи тревожили его.

Начинается новая полоса жизни. Как новый фронт. А если новый фронт, значит, новые опасности, новые подвиги и новые фронтовые друзья.

5

Задачи, стоящие перед Агаповым, можно было изложить так: ничего нет и все нужно.

Ну, а раз так, то все и начало появляться.

Йот зафыркали новенькие хорошенькие автомашины. Выстроились прямо под небом только что выгруженные локомобили. Прибыли бетономешалки, двигатели, соленая кета, листовое железо, мука, ящики с макаронами, стулья…

И уже ходил Андрей Иванович осматривать места, где начали строить электростанцию… И уже слушал, хмурясь, доклад о том, что на девятом километре трясина засасывает за ночь все, что воздвигнуто днем, и что, по-видимому, она бездонная. Но Андрей Иванович знал, что насыпь здесь должна быть и будет. Андрей Иванович сердился на трясину, распекал главного инженера, потом, ехал туда, на девятый километр, и смотрел с ненавистью, как хлюпает ненасытная прорва, заглатывая тонны щебня и песка…

Затем вставал вопрос о рабочей силе. Летели в центр телеграммы, созывались совещания, пересматривались штаты…

Нужно было подумать также о жилище, об отоплении, освещении. Как выяснилось, на электрическое освещение могли перейти только в следующем году.

Каждый день Агапов выезжал на трассу. Его «калужанка» — голубая дрезина, сверкающая стеклами, — появлялась то там, то здесь. Ее прозвали «голубой экспресс».

Возвращался Агапов усталый и голодный. Прежде всего шел под душ. А потом уже садился за стол, а Лиза и Марья Николаевна нетерпеливо ждали оценки их кулинарного творчества. В этом одобрении была вся награда за их повседневные хлопоты.

И когда Андрей Иванович, вздремнув после обеда, выходил на террасу, перед которой кудрявились те знаменитые три березки, которые должны были изображать сад, Марья Николаевна приступала к деловому разговору, начиная издалека. Андрей Иванович называл это «артиллерийской подготовкой».

— Давай, давай, разноси в пух и прах, не стесняйся, Маша! Выводы? Давай выводы! Так, говоришь, плохо снабжаем? Проверю, по документам выходит, что снабжаем хорошо, но как это доходит до кухонного котла? Что? Кладовщик?! Ну, матушка, это уж бабьи сплетни! Некоторым почему-то кажется, что всякий кладовщик непременно вор. А вообще-то — проверю.

Каждому на строительстве было понятно, что судьба таежных трущоб решена. Здесь пройдет железнодорожная магистраль. Станции приветливо замигают разноцветными огнями светофоров. Телеграфные столбы будут гудеть в глухую полночь таинственными отголосками далеких городов. Тайга посторонится, уступая место человеку. Засветятся домашним уютом окна домов, фонарь озарит пакгауз, незатейливую беседку и совсем молодой, только что посаженный бульвар. По перрону будет прогуливаться начальник станции, нарядный, эффектный, в новой красной фуражке. Рядом со станцией запыхтит-задымит депо — свежеоштукатуренное, остекленное, еще не успевшее прокоптиться. А по склону холма пойдут лепиться улицы… Вспыхнет яркими солнцами вход в кино, загремит музыка, девушки придут на свидания к своим возлюбленным, промчится первый автобус…

И все это будет в ведении Андрея Ивановича Агапова, начальника Карчальского строительства: и люди, и строительные материалы, и склады горючего, и проектные бюро… Все это он должен понять, правильно расставить и применить: весь сложный переплет стремлений, подвигов, честолюбия и простого желания утолить голод. За все ответствен Андрей Иванович Агапов, ответствен перед страной, перед партией, перед правительством, перед самим собою.

И он принялся за дело. С первого же дня нахлынули на него запросы, требования, задачи, и все они были неотложны, и все должен был разрешить именно он сам.

Андрей Иванович был достаточно опытен, чтобы не ринуться очертя голову в этот водоворот. Некоторое время он слушал, смотрел, приглядывался к людям. Знакомился. Выслушивал всех, стараясь понять не столько доводы, сколько самих людей.

— Так-так… И вы считаете…

— Я уверен, что так будет лучше.

— Вы считаете, что управление надо перенести в Тохму. Но даже если так, почему вы горячитесь? Не надо горячиться. Давайте спокойно.

Одновременно с вопросами производства и организационными вопросами хлынул быт. Ему докладывали, что начальник склада горючего падок до «горючего», что бухгалтер Чижов незаконно занял квартиру чертежника Мигаева и, кроме того, ворует дрова. И много о чем еще докладывали. Во всем этом надо было разобраться, где склока, где подсиживание, а где истина и гражданское мужество.

У Агапова были заместители, у Агапова были друзья. И еще у него была замечательная его Маша. Перед сном он подолгу и с большим увлечением рассказывал ей о заготовке сена, об аварии машины на Мургуйской петле, о необходимости прогнать кладовщика и дать отпуск заработавшемуся инженеру Зенитову… Агапов любил даже просто думать вслух в ее присутствии, очень любил.

А дело все ширилось, рельсы уходили все дальше в тайгу, причем магистраль одновременно сооружалась на пяти огромных участках. На крупнейших заводах Советского Союза были размещены заказы для Карчальского строительства. И отовсюду шли эшелоны с надписями на вагонах: «Срочный груз — Карчстрой». Отгружались рельсы, домкраты, сахарный песок, аммонит, валенки, ломы, лопаты…

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПОЧЕМУ БЫ ИМ НЕ РАДОВАТЬСЯ

1

Уже высилась труба электростанции на Лазоревой, уже работали полным ходом ЦРМ — центральные ремонтные мастерские, с кабинетом начальника, с цехами, с техбюро, наполненным инженерами, калькой, готовальнями и табачным дымом. В этом техбюро сейчас разрабатывался новый тип скоростного путеукладчика. Выросли двухэтажные деревянные дома с большими окнами, с обширными верандами, на которых уже пестрело вывешенное для просушки белье и цвели георгины, посаженные в длинные ящики. И уже было зарегистрировано несколько браков в Лазоревой. И уже было кино.

Тайга неприветлива. Нет умилительных зеленых полянок с наивными ромашками, веселыми кузнечиками, «кашкой», колокольчиками, иван-чаем. Нет ковра, сотканного из хвойных игл и шишек, какой бывает в чистом бору где-нибудь на Каме или Оке — с его задумчивым кукованьем кукушки…

Суровые камни, острая осока… Поросль мелких берез… Громоздкие кедры и лиственницы, бурелом, непролазная чаща… Земля промерзлая, теснятся угрюмые сопки впереди и позади, и кажется, что отсюда никогда и не выберешься, из этого заколдованного места! Звериные тропы, валежник… и тучи комарья, липкого гнуса, более страшного, чем лютый зверь…

Но люди не останавливались. Дальше и дальше уходила железнодорожная насыпь. И тогда побежденная тайга нехотя открывала свои заповедники, показывала заветные свои сокровища.

Вот под этой ржавой травой железная руда. У крутого обрыва рабочие брали землю и наткнулись на пласты каменного угля. В другом месте найдено олово. Ну, а если найден уголь, найдено олово и исчислены его примерные запасы на данном участке, то это предрешает дальнейшие события. Ясно, что здесь в ближайшем будущем закипит работа. Как же может быть иначе?

Еще цепляются за камни упорные корневища, еще растет буйный кустарник и прыгают белки по вершинам дерев. Но уже наперед все известно. Даже какого типа дома будут здесь построены и во сколько этажей!

Вот почему так настороженна густая, непробудная, как сумрак, тишина. Вот почему так шумят и пенятся родниковые воды, радуясь и тревожась: новое идет! Непреложное, неотвратимое! Скоро здесь будет столько говора, столько человеческих праздников и буден песен и труда!

Андрей Иванович Агапов и инженер Ильинский были из числа тех, кто совершал эти чудесные превращения: пустырей в пастбища, пустынь в сады, глухих поселков в шумные города.

Некоторые сослуживцы говорили об инженере Ильинском: «Сухарь. Кабинетный человек». Скорее всего потому, что он не играл в преферанс и не любил ходить в гости. Ну что ж такого? Ему доставляла наибольшее удовольствие творческая работа. Одна головокружительная затея следовала за другой. Сейчас он, осуществляя рационализаторское предложение одного рабочего, приспосабливал к новой задаче скоростной путеукладчик. А перед этим пробовал по-новому класть бетон, испытывал некоторые местные материалы, чем надеялся сэкономить сотни тысяч рублей. Он вечно носился с какой-нибудь новой выдумкой. Затем ехал на трассу, беседовал со старыми рабочими, с прорабами, с бригадирами, спорил или советовался — и с еще большим жаром брался за работу… Нет, что угодно, но не сухарь и не «кабинетный человек»!

Но этот разносторонне образованный, талантливый изобретатель и гордый победитель природы был беспомощен, как ребенок, в самых простых вещах. Он мог забыть о том, что человеку необходимо есть, и целые сутки, не отрываясь, провести за чертежами. Его жена уверяла, что сам он не нашел бы свою шляпу и не догадался бы запереть на ночь дверь.

У него был отвратительный почерк. А когда он делал еще исправления, вставки, приписки на полях, сверху и сбоку, рукопись становилась окончательно неудобочитаемой.

— Танечка! — в отчаянии звал он жену. — Прочти, пожалуйста, что я тут написал…

И Танечка, тщательно разобрав рукопись, сообщала ее содержание. Ведь недаром же она была и его, так сказать, штатной машинисткой и его секретарем!

Федор Константинович был кумиром семьи. Жена его боготворила, могла без конца рассказывать о его вкусах, привычках, а также о его трудах, так как была первой его переписчицей. «Федя не любит радиоконцерты. Он говорит, что хочет сам выбирать, что слушать, а по радио преподносят уже составленную программу».

И она рассказывала, как он просит ее сыграть Ъа рояле: «Танечка, у тебя есть настроение помузицировать? Знаешь, я хотел бы ту, где такое журчание…».

И Танечка играла ему ту, «где журчание». Он любил Чайковского, Скрябина. У Бетховена — только «Патетическую сонату». У Шуберта — только «Неоконченную симфонию». Татьяна Семеновна недурно играла на рояле. Они и сюда, на Лазоревую, выписали свой инструмент.

Дети у них были уже взрослые и тоже боготворили отца. Семья была дружная, и все у них что-нибудь да умели. Сын преуспевал в медицине и, несмотря на молодость, считался видным хирургом. Вместе с тем он увлекался спортом и был отличный гимнаст. Дочь училась пению, у нее было колоратурное сопрано. Даже тетка, при ее преклонном возрасте и многочисленных недугах, тоже была чем-то примечательна: не то искусно вышивала, не то знала секреты приготовления соуса провансаль.

А вот чего никто не знал о Федоре Константиновиче — это что он усыновил двух мальчиков, оставшихся без родителей во время войны, и что у него на попечении была какая-то многочисленная родня, какие-то бывшие друзья детства, какой-то талантливый, но пьющий актер и множество безвестных изобретателей-самоучек, студентов, рабочих, которым он помогал, которых вытягивал в люди. И тут он не был рассеянным, ничего не забывал, был точен и последователен.

…На Лазоревой завязывалась широкая, деловая, бодрая жизнь. Фырчали пятитонки, раздавались зычные голоса лесорубов, землекопов, экскаваторщиков. Приезжали со всех участков стройки инженеры, начальники снабжения, прорабы. Инкассаторы с чемоданчиками (которые они почему-то называют «обезьянами») увозили десятки и сотни тысяч рублей для выдачи заработков.

Много было женщин на Лазоревой. Они работали на ЦРМ, в отделах управления, в столовых, на трассе — не было такой области, где бы они не пробовали свои силы. Марья Николаевна Агапова знала многих из них. И когда она проходила по только что появившимся улицам возникающего городка, то и дело слышалось:

— Здравствуйте, Марья Николаевна!

— Привет!

— Как здоровье, Марья Николаевна?

Марья Николаевна не удивилась, когда с ней поздоровалась на улице полная румяная блондинка с портфелем и какими-то свертками. Но кто эта блондинка — Марья Николаевна никак не могла припомнить. И вдруг ее осенило: да ведь это та самая, которая пела «Самару-городок» в вагоне, когда они ехали сюда из Москвы! Ну да, это она стояла у окна с Манвелом Ваграновичем Агаяном!

Да, это была Тоня. Она была родом из Читы и работала машинисткой в финотделе у Агаяна. Она привезла гитару, несколько платьев, модные туфли на высоких каблуках и томик стихов Светлова — все свое имущество.

Всегда веселая, хохотушка, большая любительница кино и танцев… О чем они там договорились с Агаяном у открытого окна, в поезде «Москва — Владивосток»?

Впрочем, какое дело ей, Марье Николаевне Агаповой, до любовных интрижек Агаяна? Кто знает, может быть, это серьезное увлечение и Манвел Вагранович сделал, наконец, выбор, как это ни было затруднительно для него?

Кстати, вот и он сам — легок на помине!

— Алло! Привэтствую вас, Марья Николаевна, очэнь рад вас видеть! Думаю, что вы идете в магазин. Сегодня все женщины с ума посходили — чэстное слово! — прибыли замэчательные летние материи, оч-чэнь хорошие шелка и маркизеты!

— Здравствуйте, дорогой.

— Одну минуту… Тоня! Идемте, я познакомлю вас с Марьей Николаевной, нашим адвокатом, нашей грозой, нашей блюстительницей нравов! Ах да, ведь вы уже знакомы!

— Я-то блюстительница, а вот вы…

— Я?! Частное слово! Я заслуживаю только похвалу! Чэстное слово! Я — самый искренний поклонник всех женщин, их тонкого ума, их красоты!

— Это-то я знаю.

— А вы разве не согласны? Мы, мужчины, неповоротливы, грубы, жадны, некрасивы…

— Ну, ну, ну! Кто бы говорил! Вон над вами и Тонечка смеется.

Марья Николаевна и Тоня невольно взглянули на Агаяна.

Большой, толстый, нарядный, с круглым сияющим лицом, вечно улыбающимся, — он был хорош, сын солнечной Армении.

Но он настаивал, что мужчины ничего не стоят по сравнению с женщинами.

— Особенно если они умеют петь под гитару? — подцепила Марья Николаевна, хитро улыбаясь.

— Тоня? О! Тоня — очень-очень хороший человек! Если бы вы знали, какая зто девушка!

Тоня снисходительно улыбалась и ничуть не возражала. Она знала, что Агаян готов ее расхваливать без конца.

Они распрощались. Марья Николаевна пошла своей дорогой, они — своей.

«Хорошая пара, — решила Марья Николаевна. — И почему бы им не радоваться? Не любить?».

Она не могла слышать, как машинистка Соловьева строго выговаривала начальнику, что есть на свете порядок и дисциплина и что она сейчас должна перепечатывать квартальный отчет, а вовсе не любоваться природой, и что он, Агаян, ведет себя не совсем прилично.

2

Андрей Иванович уже вернулся из поездки по трассе. Он, как обычно, ездил в своем «голубом экспрессе» на какой-то отстающий участок.

Ежедневно начальник производственно-планового отдела Шведов получал сводки. Они передавались по селектору вечером, в семь ноль-ноль. Управленцы называли этот час «часом откровенных разговоров». Действительно, тут обрисовывалась вся картина рабочего дня. Оказывалось, что экскаваторщики блестяще сделали выемку, мостовики почему-то отстали, а земляные работы на Мургуйской петле просто из рук вон плохи…

Вот Андрей Иванович и ездил выпрямлять график. Вернулся усталый, но как только вымылся холодной водой да растерся мохнатым полотенцем, так и усталость сняло. Захотелось есть.

Андрей Иванович шумно усаживался за стол, и всегда к обеду подвертывался кто-нибудь новый: то приезжий инженер, то кто-нибудь из управления.

— Мы живем, а не священнодействуем, — говорил Андрей Иванович, принимаясь за борщ и потчуя гостя. — Работать любим. Какой же нормальный человек может жить без работы? Тощища загложет! Но и отдыхать любим, и петь, и в театры ходить, и книги читать. Мы, строители, — самые жизнерадостные люди!

Он подливал гостю вина и продолжал:

— И вполне понятно: нас не грызет червь сомнения, не разъедают противоречия. Взор наш ясен. Мы строим. Хорошо строить! Замечательное занятие! А? Как вы думаете?

Гость соглашался, что строить хорошо.

— Вы посмотрите, как у нас на Лазоревой любят жить. Едят с аппетитом, кино всегда битком набито, в клубе каждое воскресенье танцы. А детей сколько! Вы заметили, как много у нас детей?

И Агапов тащил гостя в клуб.

Там было шумно, весело, грохотал духовой оркестр, и великое множество ног старательно выделывало па задорного краковяка. Девушки разрумянились от духоты и движения. Молодые щеголи наскоро пили воду и опять принимались танцевать. Завклубом озабоченно проталкивался сначала от выхода к сцене, потом от сцены к выходу, а около клуба вертелись ребятишки и кучками стояли танцоры, вышедшие прохладиться и покурить.

— Андрей Иванович! Рад видеть вас! — приветствовал Агапова Манвел Вагранович, который здесь, видимо, был завсегдатаем. — Вы слышите, какой оркестр? Как в Москве, честное слово!

Агаяна со всех сторон облепили девушки. Он балагурил, водил их пить фруктовую воду и танцевал со всеми по очереди.

Сначала они застеснялись начальника управления, но вскоре стали смелей. Завязалась общая беседа, прерываемая смехом.

— Я готов кончать самоубийством, — говорил Манвел Вагранович, сверкая белыми зубами, — если слышу, что женщина плачет. А женский смех — самая красивая музыка, лучше Чайковского, частное слово!

Смуглая тоненькая девочка с блестящими озорными глазами настойчиво приглашала Агапова танцевать:

— Ну хоть один вальсок? Товарищ Агапов?!

— Нинка, перестань! — останавливали ее подруги шепотом.

— А что такого? Пусть он будет хоть разначальник! Разве начальникам запрещено танцевать?

— Почем ты знаешь, может быть, он не танцует.

— Танцует! Я знаю, что танцует! Теперь каждый начальник обязан уметь танцевать.

— Ох, Нинка, озорная же ты! — сказал наконец Агапов. — Ладно, пошли.

— Вальс!!! — заревел Агаян в восторге и стал протискиваться в зал.

Руководитель оркестра, солидный, в очках, сказал что-то музыкантам. Тромбонист надул щеки и гукнул в свой сверкающий медный инструмент. Скрипач подстроил «ля». Картинно красивый пианист вскинул голову, чтобы поправить прядь волос, спадающую на глаза, и ударил по клавишам. Полились звуки вальса, знакомого и каждый раз задевающего какие-то новые чувства.

Круг для танцев расширился. Кто-то зааплодировал. Завклубом, потный и счастливый, стал еще быстрее перемещаться по залу.

Нина властно тащила Агапова на середину зала.

Агапов подумал:

«Пожалуй, здесь потребуется не меньше храбрости, чем когда идешь в атаку. Этот чертенок подбил меня на серьезное испытание… Сколько лет я не танцевал? Ну-ну. Посмотрим! Мы еще постоим за себя!».

Агапов поправил ремень, одернул гимнастерку. Нина положила тоненькую руку ему на плечо, едва доставая.

Несколько старомодно, держась очень прямо, Агапов закружил Нину в вальсе. Она легко и красиво порхала вокруг, и через два-три такта они применились друг к другу. Агапов почувствовал, что у него получается, и напряженность исчезла.

Плавно прошли они целый круг, и Агапов с ходу усадил Нину на стул недалеко от выходной двери. Раздались аплодисменты, кто-то крикнул «браво», и уже закружились другие пары.

Нина торжествующе озирала всех и обмахивалась носовым платком. Агапов, слегка запыхавшись, улыбающийся и довольный, вышел на крыльцо вместе с Агаяном и закурил.

— Хорошо танцует девушка!

— Сорванец эта Быстрова. Очэнь симпатычная девочка.

— Какая теплынь на улице. Как на юге.

— В августе много звезд падает.

— Вы курите, Манвел Вагранович?

— Курю, но не затягиваюсь.

— А клуб-то у нас маловат. Смотрите, какая давка. Надо побольше построить. С буфетом и несколькими фойе.

— Обязательно с буфетом! А то у нас фруктовую воду только в столовой можно достать! Частное слово!

— Правильно. И сад около клуба должен быть. Вот стало нам жарко, а деваться некуда, кроме как на крыльцо.

— Вот когда сам потанцуешь, все это заметнее становится.

— А вы-то что же — танцуете, танцуете, а вытанцевать хорошего клуба не можете?

— А вот и нэверно: в смете будущего года прэдусмотрел!

— Пройдемся немного?

Оркестр громыхал так, что стекла дребезжали.

— Какой танец они играют? Ах да! Падеспань.

Когда они дошли до железнодорожной насыпи, из клуба все еще доносились обрывки музыки. Так они добрели до семафора, почти не разговаривая, только перебрасываясь отрывочными словами.

Упоминание Агапова о юге напомнило Манвелу Ваграновичу родную Армению.

Андрей Иванович думал о другом. О возрасте, о надвигающейся старости… Как это странно! Он-то знает, что он совсем молод, сознает всем существом. И все мысли его молодые и молодые дела. Между тем окружающие считают его, вероятно, стареющим генералом. Но вот Нина не посчитала же, потащила танцевать? Нет, человеку столько лет, сколько ему хочется!

3

А в техбюро лазоревской ЦРМ в этот час шла полным ходом работа. Яркие лампы с зелеными козырьками освещали большие листы ватмана. Пласты табачного дыма тянулись сизыми реками в открытые окна. Инженеры толпились вокруг реконструированной модели скоростного путеукладчика, сверкающей свежим лаком. Шел горячий спор.

Розовый, круглый, сияющий довольством, умом, эрудицией и стеклышками массивных очков в шестиугольной оправе, молодой инженер что-то с жаром доказывал пожилому, с седой гривой волос и седеющим клинышком бородки. Другие или вставляли свои замечания или молча слушали, то кивая, то протестующе взмахивая руками. Розовый и довольный инженер излагал свои доводы обстоятельно, подробно, голос его не допускал возражений и даже тени сомнений. Чувствовалось, что этот человек вообще не сомневается. Все в его жизни было ясно, решено, рассчитано. Он при каждом слове слегка ударял себя штангенциркулем по ладони.

— Отсюда вытекает, товарищи…

Приткнувшись на краешке стола, Федор Константинович Ильинский слушал спорящих и рисовал на клочке бумаги какие-то зубчатые колесики.

Не ладилось с механической подачей шпалы. Над этим и бились изобретатели нового путеукладчика. Федор Константинович отверг уже несколько вариантов, испробовав их практически.

— Главная беда в том, что время не терпит. Надо строить. А все эти иностранные образчики нас никак не устраивают.

За окнами жил своей обычной жизнью маленький заводик. Тарахтела электростанция, вякал железом кузнечный цех, гудели станки в механическом, и пронзительно шипел литейный. На фоне белых оштукатуренных стен обрисовывались силуэты огромных экскаваторов, присланных сюда на ремонт.

Убедившись, что фонтан красноречия умного розового инженера неиссякаем, седовласый его оппонент, вынув из ящика письменного стола бутерброд с сыром, стал спокойно есть, продолжая дискуссию.

И тут все вспомнили:

— Позвольте, товарищи, мы же еще не ужинали?! К черту! Кончаем споры и пошли. Всему есть час.

Розовый инженер пытался еще что-то сказать, но его никто уже не слушал. Быстро надевали шляпы, кепки, быстро запирали свои столы, щелкая замками. Кто-то напевал. Кто-то рассказывал содержание какого-то кинофильма. А молодой курчавый чертежник, свертывая рулон ватмана, громко декламировал:

Попрыгунья-стрекоза

Лето красное пропела,

Оглянуться не успела,

Как зима катит в глаза!

Свернув рулон и приспособив эти стихи к мотиву польки-бабочки, он направился к выходу, пританцовывая:

Оглянуться не успела,

Пела-пела, тра-та-та!

Он был молод, здоров, и ему очень нравилось жить.

Когда техбюро опустело и начальник техбюро Илья Аристархович Фокин выходил вместе с Ильинским из помещения, Федор Константинович засмеялся добрым, веселым смехом:

— Любит наш красавец Львовский блистать красноречием!

— Болтун!

Федор Константинович задержался в дверях и сообщил вполголоса, как бы по секрету:

— А я, кажется, нашел решение механической подачи… Вот сейчас, сидя за столом… Сегодня ночью проверю и завтра же вам расскажу. Тут мне один бригадир такую мысль подбросил! Можно значительно ускорить укладку рельс…

Было около двенадцати часов ночи, и в проходную входила ночная смена. Ильинский заглянул в механический, где построенные в два ряда станки жужжали, крутились, там и тут взвизгивал металл и свивалась спиралями металлическая стружка.

— Знаете, я, кажется, тоже проголодался. И чувствую, что мне попадет от жены, потому что опоздал к ужину — это раз и не приходил обедать — это два.

— Нехорошая у нас, чисто русская привычка — работать запоем, очертя голову. Гете говорил: «Не забывайте жить». И не напрасно же придуманы расписания и графики!

— Верно. Но как же не увлекаться? Переустраивать мир, выхватывать у Вселенной одну за другой тайны… Все — на служение человеку. Вот для чего мосты, тоннели, трикотажные фабрики… Вот для чего все наши усилия, вся борьба…

Седовласый Илья Аристархович смотрел на Ильинского улыбчиво и доброжелательно. И они вместе вышли из проходной завода и с удовольствием подставили лица освежающей прохладе.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СВИДАНИЕ В МОНТРЕ

1

Девятого мая 1945 года весь мир облетела весть: фашистская Германия капитулировала. Война кончилась. Человечество может вздохнуть полной грудью.

Отгремели орудия. Самолеты не пикируют над пылающими деревнями. Вот он — автомат, лежит, на сегодняшний день ненужный, бессмысленный. А снайпер идет и улыбается, и яркий бант на его груди…

Полковник Байкалов во главе танковой колонны движется в глубь страны. Народ радостно приветствует победителей. Да здравствует Советская Армия — непобедимая, прославленная в веках! Реет победное Красное знамя над хмурым рейхстагом. Дымятся развалины Берлина. Смотрит на движущиеся по улицам советские танки толстый американский полковник. На лице его не написано ликования.

«Черт возьми, — думает он, — эти русские, кажется, сильнее, чем можно было предполагать…».

В Москве, в Ленинграде, в Киеве — всюду, во всех городах и селах Советского Союза музыка, фейерверки, песни… Салют в честь победителей! Вечная слава погибшим за Родину героям! Матери! Жены! Обнимайте вернувшихся сыновей, мужей. С этого дня никто не стреляет, никто не падает, сраженный осколком снаряда, никто не идет в атаку, не прыгает в окопы противника, никого не несут на обагренных кровью носилках, никто с самолета не сбрасывает бомбы, нигде не звучит команда: «Огонь!».

Сколько радости! Пляшут на улицах. Обнимаются и поздравляют друг друга. До какого дня дожили! Будь она проклята, эта война! Никогда бы ее не было!

В этот день, когда вместе с нами ликовал весь мир, радовались все народы, праздновали Нью-Йорк и Лондон, Париж и Рим, в этот самый светлый день победы и водворения мира трафаретная Мэри — доверенная машинистка в одном почтеннейшем американском учреждении — переписывала начисто проект ассигнования изрядной суммы долларов на расширение диверсий в стране социализма. Наманикюренные пальчики стандартной квалифицированной машинистки быстро порхали над клавиатурой. Мэри не задумывалась над смыслом и содержанием печатаемого документа. Аккуратно выполнив работу, Мэри скушала сандвич, покрасила губки и вручила отпечатанное секретарю Селвину Хопкинсу, который незамедлительно отнес этот постыдный документ своему шефу.

У каждого свои радости и свое отношение к жизни. Шеф с явным удовольствием перечитал это недвусмысленное произведение, и бумага двинулась по восходящей линии и была вкратце передана своими словами неким магнатам финансового и промышленного капитала.

Народы ликовали. Народы радовались окончанию кровавой бойни. А для некоторых дельцов война или подготовка войны, столкновение или провоцирование столкновений — это бизнес, это сверхприбыли, это новые и новые миллионы долларов, плывущие в их карманы.

Мак Клипс, король танкостроения и поставщик атомного оружия, требовал увеличения суммы ассигнований и советовал не скупиться. Разбогатевший на заказах сверхскоростных истребителей и сверхмощных летающих крепостей, сверхмиллиардер Джордж Давидсон рекомендовал во избежание лишних расходов просто сбросить атомную бомбу на Москву, без всяких разговоров.

По всем направлениям, во все страны света везли товары, изготовленные Клипсом и Давидсоном. Строились военные базы, заключались военные союзы, сооружались аэродромы. Работа кипела. И вся эта обстановка мало напоминала мирные дни.

В этот период в числе других специалистов по части заговоров был послан в Европу и полковник Роберт С. Патридж, отличавшийся бесцеремонностью в выборе средств. Он был достаточно богат, чтобы всем существом ненавидеть коммунистов, и достаточно опытен, чтобы наладить по-деловому грязную подрывную работу. Он отлично знал свое дело, был хитер, изворотлив и совсем не глуп, хотя и прикидывался простаком. В Пентагоне и других государственных органах США полностью оценили все эти качества Патриджа.

Не успели взлетевшие вверх огни фейерверков в ознаменование победы над фашизмом, вспыхнув голубыми звездами, упасть на землю, а уже разрабатывались планы, как по глухим тропам и безлюдным зарослям направить к советской границе первых наемных убийц, отравителей и шпионов. Они не очень трепетали за свою судьбу, эти двуногие твари с обтекаемой совестью, так как в случае неудачи в одном месте рассчитывали перекинуться к другому империалистическому хищнику, предавать всех и каждого, пока кто-нибудь не догадается приговорить их к расстрелу.

Может быть, самое страшное в наше время — даже не чудовищный разгул хищников, которые захлебываются сверхприбылями, даже не виртуозность в изобретении средств массового истребления, не угрожающий нанесением ущерба всей человеческой культуре размах подготавливаемых войн. Не страшнее ли этого — растлевающее действие самого империалистического мышления, его цинизма, еще не виданных доселе образчиков продажности, подлости, выродившихся наконец просто в бандитизм?!

И уже допрашивал советский генерал-лейтенант Павлов некоторых таких «деятелей».

Их брали иногда сразу же, иногда спустя некоторое время, чтобы выяснить их связи и раскрыть их явочные квартиры. Жизнь шла. Восстанавливались в стране разрушенные здания, заново отстраивались сметенные войной села, города, гидростанции, заводы. Леса очищались от мин, поля — от осколков. И новые гигантские стройки возникали на советской земле. А незримая, приглушенная — шла напряженная борьба со всеми вражескими попытками строить нам козни, если не остановить, то хотя бы замедлить поступь коммунизма.

Так настал новый май, май 1946 года. Он застиг полковника Патриджа при исполнении прежних его обязанностей, в хлопотах и заботах…

Но не будем забегать вперед и предоставим читателю собственными глазами посмотреть на этого толстого «джентльмена», на этого полководца, командующего на фронте так называемой «холодной войны».

2

Вместительный и уже изрядно запыленный «Гудзон» несся по шоссе Франкфурт-на-Майне — Базель. Это был первый послевоенный год, первая весна без артиллерийских залпов, без завывания сирены воздушной тревоги.

В кабине на заднем сидении развалился грузный человек. Глаза его были закрыты, из-под густых сизых усов торчал огрызок потухшей сигары, и пепел от нее медленно осыпался ему на живот и колени.

Очень юный и очень хорошенький шофер в защитного цвета рубашке с короткими рукавами вел машину, сунув руки в карманы и прижимая баранку правым коленом, что считалось особым шиком и удальством. Он то насвистывал, то напевал песенку о какой-то рыжей Кэтрин из Дакоты и изредка оглядывался назад, на спящего. Юноше хотелось поделиться с кем-нибудь своим превосходным настроением, сложившимся из молодости, весны и быстрой езды.

Стрелка спидометра подползла к цифре 90. За боковыми стеклами проносились назад два зеленоватых свистящих потока.

Шофер пел все громче и громче, наконец не выдержал, крутнул рычажок, и стекло, отделяющее место водителя, поползло вниз.

— Хэлло, Гарри, что там случилось? — спросил офицер, просыпаясь и выплевывая огрызок сигары себе под ноги.

— Весна, сэр! Просто изумительная весна! — воскликнул водитель, улыбаясь во всю свою юную веснушчатую физиономию.

— О’кэй. Когда будем проезжать Базель, купите хорошего шоколада. Но только обязательно швейцарского.

— Я думаю, сэр, что в Швейцарии продают именно швейцарский шоколад?

Офицер презрительно фыркнул.

— «Дулитл и Смедли» торгуют во всем мире швейцарским шоколадом! Но он только так называется, Гарри, — сказал он нравоучительно, зевнул и добавил: — Поднимите стекло и ради вашей почтенной матушки дайте мне спать.

— Слушаю, сэр, — дрогнувшим от обиды голосом сказал шофер и, подняв стекло, получил полную возможность наслаждаться весной в гордом одиночестве.

А весна 1946 года была действительно прекрасна. Она врачевала истерзанное войной тело Европы, как нежная, заботливая сестра. Звенели весенние потоки, весело наполняя воронки от снарядов и бомб. Теплые дожди омывали брошенные окопы, в потоках звенящей воды уносили слежавшийся пепел, обуглившиеся лохмотья и кровь, ставшую темно-коричневой, как сепия. Дули ветры, и впервые за последние годы к свежим ароматам пробуждающейся природы не примешивались тяжкие запахи войны. И люди, выходя из жилищ, дышали полной грудью и радостно узнавали почти забытые вещи: звонкую песню жаворонка, запах тополей, нежную скромность фиалок на лесных полянах.

В легких одеяниях весны даже разбомбленные города, сожженные до печных труб деревни и утрамбованные танками поля не казались столь безобразными. Даже Лидице, безжалостно растоптанная фашистскими сапогами, встречала май стеблями травы, пробившейся сквозь золу и пепел. А на северной окраине Европы, в фиорде Люне, волны Ледовитого океана неустанно бились о базальт отвесных скал. Под лучами заходящего солнца черные валы багровели, а вскипающая на их гребнях пена принимала ярко-алый оттенок. Тогда казалось, что это кровь, пролитая войной.

В эту весну миллионы Жанов, Гансов и Томасов свято верили, что так же, как за зимой пришла чудесная, полная запахов весна, так за большой и жестокой войной придет прочный мир.

Вдохновляли вести с Востока: русские дружно застраивали выжженные дотла города, быстро залечивали раны. О русских даже писали, что они намерены заново возвести бессмертный город на Волге. Да, да, тот самый легендарный Сталинград, который, казалось, был стерт с лица земли. Но русские решили сделать его еще красивее, еще обширнее, чем он был, сделать его памятником победы над войной.

В общем, война — совсем не веселая штука и совсем не походит на то, что пишут в книгах. Шоферу Тэрнеру двадцать два года, а он уже знает, что такое разрывы пятитонных фугасок, что такое кинжальный пулеметный огонь… Благодарение господу, фашистов и их взбесившегося фюрера удалось прикончить. Есть на свете штат Нью-Джерси, а там городок Пассаик с маленьким домиком, покрашенным суриком и охрой. И Гарри никак не может понять, почему появление в Белом доме его тезки — Гарри Трумэна — может помешать ему вбежать на террасу желтого домика и обнять маму, отца, сестренку Джен, а потом, не дожидаясь праздничного обеда с обязательным яблочным пирогом, пойти к Мак-Грави и… ну, хотя бы просто посмотреть на гордячку Маргерит, которая, наверное, стала еще красивее… Что же касается весны, то, честное слово, в Нью-Джерси она ничуть не хуже швейцарской!

В Базеле Гарри купил огромную коробку шоколада и еще несколько плиток для себя. Шоколад действительно оказался вкусным. Тут как раз проснулся полковник и опустил стекло:

— Купили шоколад, Гарри?

— Да, сэр.

Роберт С. Патридж подкинул на руке коробку, сорвал тесемку и тут же приступил к делу.

— Гм… его можно есть.

Стекло зашуршало снова, и полковник, отгородившись таким образом от всего мира, занялся шоколадом и своими мыслями.

Хотелось думать о кубинском сахаре, — цены на него продолжали падать, и это было, черт возьми, очень кстати… Но вклинивались другие мысли.

Нет, весна была тут ни при чем. Патридж не принимал ее во внимание. Подумаешь, какая важность — первый послевоенный год! Только для дураков война кончается с последним выстрелом. Деловой человек думает иначе и уж во всяком случае не склонен кричать браво, если занавес опустился до конца представления. Спектакль еще не сыгран. Пожалуй, потребуется еще и четвертое и пятое действия. Точь-в-точь как в длинных пьесах этих древних Софоклов и Эдипов, черт их разберет. Сахар стоит все дешевле на Кубе и все дороже во Франции. Только из этого следует исходить при оценке ситуации 1946 года. Человек из Миссури — «темная лошадка», но кажется, ее заставят скакать во всю прыть. И не по той дорожке, по которой катил в своем «джипе» парализованный Рузвельт. Вот и докатил до того света, прямо в рай, будем надеяться!

Патридж уже не сердился на покойного президента. Когда вас отнесут на кладбище, вы уже плохой политик!

Война каждый раз путает все карты. Первые послевоенные годы скрывают настоящее соотношение сил.

В нерассеявшемся кровавом тумане, в клубах дыма, повисшего над пепелищами городов и сел, все рисуется в обманчивом свете. Витают пестрые миражи пустынь. И там, где нет ничего, кроме мертвого пространства и мертвых костей, путники видят сказочные города, пышные оазисы и торопят свои караваны навстречу несуществующему.

Так было после первой мировой войны 1914 года. Страны, потерпевшие поражение, еще не опомнились. Шел дележ. И кто мог тогда сомневаться, что Франция станет гегемоном Европы? Что Соединенные Штаты строго придерживаются политики изоляции?

Это был 1919 год. Англия диктовала Версальский договор, Германия была повергнута в прах. О Советском Союзе там, в Европе, говорили, что в России предпринят безумный эксперимент, который называют Октябрьской революцией и на котором они, русские, непременно сломают шею.

Прошло пять лет. И все встало на свои места, исчезли миражи и иллюзии. Где гегемония Франции? Нет гегемонии Франции! И никто больше не говорит о «рискованном эксперименте». Можно ли в 1924 году не считаться с Советским Союзом — независимой державой! Соединенные Штаты предприняли экономическую интервенцию в Европе и лезут во все щели. Колосс — Великобритания — обнаруживает первые признаки дряхлости, а Германия, восстав из пепла, мечтает о реванше.

Неслыханные бедствия и разрушения принесла вторая мировая война. Но вот отгремели четырнадцать тысяч советских орудий под Берлином, и на Берлинском рейхстаге водружен победный советский стяг. Последний танк отпечатал свои вафельные лапы на полях сражений. И на послевоенном небе Европы замерцали новые миражи, встали новые мнимые видения.

Кажется, американский империализм достиг головокружительных вершин: таких сверхприбылей не помнит история! Кажется, стоит пожелать Америке, в чьих руках и золото, и вооружение, — и мировое господство будет ее достоянием: Всемирно-Американские Соединенные Штаты! То, о чем не смел и мечтать кровавый ефрейтор Гитлер, будет достигнуто Соединенными Штатами — и даже без единого выстрела, если можно так выразиться, — «мирным» путем: весь капиталистический мир будет собран, мобилизован и обрушится на коммунизм. Разумеется, руководить будет Америка, а каштаны из огня таскать для Дяди Сэма — Европа. Если принять во внимание создание Европейского содружества, плюс Европейскую армию, плюс вооруженную Германию (как всегда, мечтающею о реванше), если, кроме того, помнить, что Америкой куплено и украдено (вместе с самими изобретателями!) много военных секретов и рецептов разрушения и убийств и что атомные бомбы — вот они, лежат, готовенькие, бросай хоть сейчас, то можно, кажется, поверить, что на этот раз социализму и прогрессивным силам будет нанесен сокрушительный удар.

Так казалось некоторым в первый момент после капитуляции фашизма.

Но кто мог предугадать, что, размахивая атомной бомбой, рисуя мрачные картины разрушительной силы взрыва, Соединенные Штаты вызовут такое возмущение, что возникнет невиданное движение народных масс на земле — за мир, против войны и истребления?! «Не позволим!» — заявляли эти люди — американки и француженки, епископы и писатели, портовые грузчики и углекопы. И как же нужно было безобразничать, самоуправствовать, оскорблять национальное чувство и человеческое достоинство, до чего нужно было довести Европу, чтобы все стены домов в городах Европы покрылись надписями: «Американцы, вон!».

Новые организаторы старого крестового похода против коммунизма разорили Францию, натравили Англию на Францию, подорвали мощь Британии, присвоили ее колонии… Кажется, никакая пропаганда, никакая борьба врагов капитализма не могла бы нанести такого урона всему капиталистическому миру, какой причинили ему Соединенные Штаты.

Можно было думать, что Соединенные Штаты разработали более коварный и смелый план, чем гитлеровский план «Барбаросса». Чего стоил один только «Арктический фронт!» А дьявольский замысел использования многомиллионной китайской армии под руководством Японии? (И надо же было после этого потерять весь Китай!) Оставалось раздать атомное оружие и распределить реактивные бомбардировщики. Кого только не вооружили! Всех желающих стрелять по социализму! Даже Турцию! Даже бандитов из числа «перемещенных лиц»!

Когда мечты рассеялись, перед взором мировой общественности предстал во всем величии могучий, зовущий человечество к миру и созиданию Советский Союз.

…Обо всем этом мог бы призадуматься Патридж, сидевший в кабине «Гудзона». Он занимался вопросами психологической войны, которая затевалась для развязывания новой войны — без лишней психологии, надо заметить. Это требовало трезвой оценки обстановки. Но офицер был упоен. Мираж славы и мирового господства мерцал перед его взором. И он мчался навстречу несуществующему.

Сейчас его раздражал некто с дурацкой фамилией Камерон, для встречи с которым он и спешил в Монтре. Почему, собственно говоря, этот Камерон не мог пожаловать к нему, во Франкфурт-на-Майне? Английская амбиция! Но это уже ветхий завет. Младший компаньон всегда остается младшим. Так обстоит дело в любой солидной фирме. А разве Англия — не младший партнер в сегодняшней игре? И разве ему, полковнику Патриджу, к лицу мчаться на захудалый курорт для встречи с каким-то Камероном? Точно он спешит на свидание с возлюбленной!

Патридж злобно фыркнул, но, вспомнив о своей возлюбленной — Эрике фон Листов, так трогательно упрашивавшей взять ее в Монтре, — несколько успокоился. Эрика с ее. изумрудными глазами и приставкой «фон» шла лишь на корпус сзади кубинского сахара.

— Монтре, сэр, — почтительно доложил шофер.

Автомобиль, почти не сбавляя скорости, проскочил мимо вокзала, сверкающего стеклом, почти прозрачного, искусно вмонтированного архитектором в скалу, и через несколько минут остановился на площади, где ветерок меланхолично перебирал длинные листья пальм.

Роберт С. Патридж раньше никогда не бывал в Швейцарии и, по правде сказать, имел о ней самое общее представление. Альпы… (Плохонькое подражание Кордильерам.) Женева… (Годилась для этой, как ее… — для Лиги наций, но ООН, слава господу, находится в Лейксаксене!)

Когда ему пришлось выехать в Монтре для встречи с Камероном, он вознегодовал еще и потому, что ка-. кое-то курортное местечко в кантоне Во было, по его мнению, плохой оправой для его великолепия в час предстоящей встречи. Женева — еще куда ни шло, Лозанна — пожалуй, но Монтре, сэр, — это ни к черту не годится.

Многоэтажное здание Палас-отеля понравилось Патриджу. Оказывается, швейцарцы кое на что способны.

Шофер затормозил впритирку к тротуару, и полковник Патридж, смуглый, грузный, с затылком борца, вылез из машины.

Еще одна приятная неожиданность: портье, гибкий, как хлыст, молодчик с черными усиками, говорит по-английски с подкупающим акцентом уроженца Южной Каролины или Вирджинии.

— Хэлло, паренек, я нуждаюсь в хорошем номере. Да, запишите: полковник Роберт С. Патридж из Франкфурта-на-Майне. Вы, часом, не из нашей старой Вирджинии?

— Нет, сэр, к сожалению, мне не пришлось побывать в вашей великой стране. Но мой учитель английского языка приехал сюда из Южной Каролины.

Патридж снял апартаменты в бельэтаже. Номер восемь.

— Там жил магараджа Майсора, сэр. Великолепный вид на озеро. Белые лебеди и такие же белые пароходы. По утрам вы сможете любоваться игрою красок на вершинах Зубов юга.

— Зубами, паренек, у нас интересуются преимущественно стареющие кинозвезды. А в общем — о’кэй. Сколько?

Была названа солидная сумма.

— Оставляю за собой. А теперь скажите-ка, в каком номере остановился коммерсант сэр Дональд Камерон из Шотландии?

— Этот господин у нас не останавливался. На ваше имя, сэр, поступила телеграмма.

Патридж развернул бумажный квадратик, прочел и досадливо присвистнул. Телеграмма была от англичанина. Камерон сообщал, что приезжает завтра экспрессом «Эдельвейс» и остановится на вилле «Золотой ключ».

Вот новости! Он еще заставляет себя ждать! Потерять целые сутки только для того, чтобы выслушать разглагольствования этого сэнди![1] Клянусь честью, мир все еще стоит на голове!

Патридж отрывисто спросил:

— Когда прибывает ваш цветочный экспресс?

— Ровно в четырнадцать, сэр.

— А где этот… этот… — он насмешливо фыркнул, — «Золотой ключик» и что он отпирает?

Молодчик с усами Фербенкса не принял шутки.

— «Золотой ключ» — вилла, где всегда останавливается сэр Дональд Камерон. В десяти минутах ходьбы отсюда, сэр.

Итак, надо было как-то провести время. Патридж принял ванну, позавтракал и вышел на большую террасу.

Солнце. Безоблачное небо. Бирюзовое озеро. Все есть: и знаменитые вековые ивы, спускающие свои зеленые космы к воде, и лебеди, белые, как пароходики, и пароходики, снующие туда и сюда мимо окон отеля. Ага! Вот, значит, они — Зубы юга! На горизонте в синеве небес действительно сверкали ослепительно белые клыки.

— Что это там за городишки, Гарри?

— Портье говорил — Эвиан и Жиндоль, сэр. Но посмотрите, какая красота, сэр!

— И эти швейцарцы, по-видимому, неплохо ею торгуют. Ну что ж, пойдемте побродим по этой красоте, раз уж мы сюда попали.

День прошел восхитительно для Гарри и довольно утомительно для полковника, учитывая его сто два килограмма чистого веса.

Подъемная электрическая дорога доставила их в Глион. Там они полюбовались вершинами Альп и в свое удовольствие потоптали знаменитые поля нарциссов. Потом они забрались еще выше, в Ко, где в самый жаркий день можно было поскользить на лыжах. От этого развлечения Патридж категорически отказался:

— Валяйте, мой мальчик. Можете даже спуститься вниз на собственных штанах, если они выдержат. Но я предпочитаю поезд.

Когда они вернулись в отель, все тот же портье вежливо осведомился:

— Вы осматривали замок Шильон, сэр?

— Пока что я не собираюсь его покупать, — отрезал Патридж и велел Гарри заказать обед поплотнее.

На другой день ровно в три часа пополудни горничная вручила Патриджу визитную карточку Камерона и сказала, что приезжий сэр дожидается в курительном салоне.

Весьма обрадованный Патридж буркнул: «Отлично», — надел мундир и во всем великолепии — при разноцветных орденских ленточках, при золоченых бляхах, при отличнейших перчатках и фуражке точно такого же фасона, как у Айка, — ввалился в салон.

Там находился один-единственный человек. Он сидел в кресле и курил трубку. Увидев Патриджа, этот человек встал, спрятал трубку в карман и шагнул навстречу.

— Хэлло! — шумно приветствовал Патридж. — Невидимому, сэр Дональд? Рад, чертовски рад, сэр, пожать вашу руку.

— Как вы поживаете, полковник? — спросил Камерон, и его небольшая сухощавая рука по-мужски ответила на пожатие страшной лапы Патриджа.

Глаза американца и англичанина встретились. Мгновение они изучали друг друга.

«Легковес. Видали мы таких», — подумал Патридж.

Неопределенного возраста, краснолицый, с жесткими рыжими волосами, Дональд Камерон был чуть выше, но по крайней мере вдвое тоньше американца.

Небольшие глаза его цвета увядших незабудок равнодушно скользили по военным регалиям Патриджа. Но несмотря на серый фланелевый костюм далеко не первой свежести и легкие замшевые туфли, сухощавый, жилистый Камерон казался куда более военным, нежели Роберт С. Патридж в его блестящем мундире, розовых штанах и с огромной фуражкой, которую он торжественно держал в левой руке и которая ему явно мешала. Только серый с тонкими малиновыми полосками галстук сэра Дональда говорил посвященным, что в прошлом он офицер знаменитых «серых» — полка шотландской гвардии.

— Мне очень неловко, полковник, что я заставил вас ждать. Надеюсь, вы неплохо чувствовали себя в Монтре?

— Ничего, ничего, сэр Дональд, все обстоит благополучно. Я даже поднялся туда, где катаются на лыжах. Мой Гарри был в восторге.

— А-а… — сказал англичанин.

Несколько секунд длилось вынужденное молчание.

— Зайдемте ко мне и опрокинем по маленькой, — предложил наконец Патридж.

— Может быть, посидим и покурим здесь? — в свою очередь спросил Камерон.

— Отлично.

И швырнув на столик неудобную и надоевшую ему фуражку, а вслед за ней и перчатки, Патридж опустился в кресло:

— Значит, поработаем вместе. Хе-хе… Компания на паях!

Камерон кисло улыбнулся.

— А вообще говоря, на кой дьявол сдалась мне вся эта потрепанная готика, сэр Дональд? Можете не сомневаться, на двадцать третьей авеню у меня есть достаточно комфортабельный домишко.

— Я не сомневаюсь, сэр.

— Вот видите! А теперь я спрашиваю вас, сэр, какой смысл Роберту С. Патриджу торчать после войны в разбомбленном немецком городишке с поврежденным водопроводом? Отвечайте же, сэр!

Но так как Камерон только протянул руку, чтобы выбить трубку о край большой мраморной пепельницы, Патридж продолжал на столь же высоких нотах:

— Я бы давно уехал, но служба!

— Патриотический долг! — то ли сочувственно, то ли насмешливо промямлил Камерон и затем, взглянув на Патриджа в упор, спросил: — Чем я могу быть вам полезен, сэр?

Патридж нерешительно оглянулся. В курительном салоне никого не было, двери плотно закрыты. И все же…

— Мне кажется, что здесь не стоит говорить о делах.

— Напротив. Вполне безопасно. Обслуживающий персонал — наши люди.

«В том-то и дело, что ваши, а не наши», — недовольно подумал Патридж и, не сдерживая раздражения, бросил:

— У меня нет оснований безоговорочно доверять вашим людям, дорогой сэр. У них слишком истрепанные нервы.

Взгляд Камерона, способный заморозить целую дюжину шампанского, не произвел ни малейшего впечатления на Патриджа.

— Да, сэр Дональд, именно так: ваши нервы начинают сдавать, причем, должен признаться, в самый неподходящий момент… Я ознакомился с вашими последними разработками. Они просто смехотворны!

— Если я не ошибаюсь, полковник, нам предстоит обсудить некоторые частности холодной войны? — сдержанно возразил Камерон.

— Частности меня не устраивают. Надо договориться буквально обо всем.

— Холодная война началась не с сегодняшнего дня, сэр. В Лондоне многие считают, что атомная бомба, сброшенная вами над Хиросимой, была первой операцией холодной дипломатической войны с Россией…

— Кто считает? Политики и дипломаты? Пусть они говорят о холодной войне. А мы, сэр Дональд, должны вести такую войну и постараться из холодной превратить ее в раскаленную добела. И если вы не возражаете, я постараюсь изложить вам мою точку зрения.

Патридж встал, прошелся по салону, побарабанил толстыми пальцами по кленовой филенке двери, как бы проверяя ее непроницаемость, и остановился перед креслом англичанина:

— Войну выиграли не русские, как они это утверждают, а мы, сэр, американцы.

— Весьма возможно, — нехотя согласился Камерон.

— Не весьма возможно, а так, — повысил свой голос Патридж. — Простая арифметика! В эту войну русские потеряли миллионы людей, а мы приобрели миллионы долларов. Кажется, ясно? Но русские не хотят признать нашей явной победы, не желают добровольно подчиниться нашему контролю. И вот возникает задача — заставить русских подчиниться.

Камерон слабо улыбнулся, но Патридж продолжал: Мы не позволим оттеснить нашу разведку на Балканы! Там окопался ваш Богомолец, но нам это не подходит. Пока мы не сможем сами работать в Советской России, мы будем вопить о железном занавесе, о нарушении элементарных правил международной морали. Мы хотим все и везде знать! И какая же, к дьяволу, демократия, если нельзя купить их секреты! По крайней мере, в Южной Америке мы, скажу без преувеличения, знаем буквально все!

— Кажется, вы знаете все и в Индии, — несколько меланхолично заметил Камерон.

— Да, и в Индии. Не делайте кислой мины, сэр. Сейчас мы с вами представляем интересы всего цивилизованного мира.

«Как бы не так!» — подумал Камерон, но опять согласно кивнул.

— Цивилизованный мир не может допустить таких успехов восстановления одной, да еще социалистической страны! Это же, сэр Дональд, черт знает что! Задержать их развитие, сорвать их планы! Русские не имеют права повышать свой уровень жизни, в то время как даже нам, американцам, приходится его понижать. Про вас и говорить нечего…

Патридж пренебрежительно махнул рукой.

— Мы хотим главенствовать, нам нужен мировой рынок, — все более, возбуждаясь, продолжал Патридж, — и он должен безраздельно принадлежать нам. Поэтому, я повторяю: не верьте, сэр, в эту дипломатическую возню. Она дешево стоит. Она уже устарела. Нам нужно тренировать сознание всего человечества на мысли о новой большой войне и готовить, готовить ее, засучив рукава и наплевав на всех Талейранов современности. Без войны нет бизнеса, нет будущего. Война — наш климат, сэр. Она нужна нам, как воздух, по крайней мере тем из нас, кто торгует танками…

Он грузно опустился в кресло, закурил сигару и уже спокойно продолжал:

— Если мы позволим русским осуществить свою программу… Бррр! Нет, сэр, в борьбе с коммунизмом все средства хороши! Так или не так, сэр Дональд?

— У нас, полковник, не принято говорить о таких вещах столь откровенно. Кроме того, в вашем изложении программа тайной войны получила окраску панамериканизма.

Патридж захохотал, широко раскрывая рот и сверкая большими зубами.

— Я не дипломат, сэр Дональд. Мы — два разведчика. А разведчики всегда сохраняют трезвость мышления. Кстати, что вы скажете о бутылочке настоящего «Джони Вокера»? Пора бы промочить горло.

— Нет, сэр, у меня есть кое-какие дела до обеда. Обедаем здесь, если только вы не возражаете.

Патридж проводил гостя. Глядя вслед удаляющейся высокой фигуре Камерона, он злорадно ухмыльнулся:

«Места определились. Не он будет поучать меня тонкостям секретной службы, а я стану поручать ему делать то, что найду нужным… Если бы в мире не существовали Советы, уже сейчас можно было бы одним пинком опрокинуть старую британскую гнилушку».

Мысли Патриджа перекинулись на Европу:

«Англичане одряхлели, французы и итальянцы обанкротились. Им остается распродать за бесценок обстановку и закрыть лавочку… Вот, например, де Флорель… Когда я с ним встречаюсь, мне всегда кажется, что он уже давно работает по заданиям Дюкло. Нам такие не нужны. Только немцы! Они — солдаты. Пусть еще разок повоюют за нас… А если они снюхаются с Советами? Тогда мы их уничтожим с помощью тех же французов и англичан… Да, все было бы отлично, если бы не эти Советы!».

Холодная война в представлении Патриджа была оружием, которое должно упрочить господство американских монополий. Тесно связанный через «Юнайтед фрут компани» с бостонскими финансовыми кругами: Каботами, Куллиджами и Лоджами, — Патридж рассматривал задачи холодной войны прежде всего как деловой человек — предприниматель и обладатель солидного капитала. Он в биржевых бюллетенях разбирался не хуже, чем в шифровках своих резидентов. И он отлично понимал, что Советский Союз нанес удар не только фашистским государствам, вздумавшим конкурировать с Америкой, но и вместе с тем Уолл-стриту, отняв у него жирный кусок — часть мирового рынка. Мог ли Патридж с этим мириться? Возникновение в Восточной Европе народно-демократических государств с самостоятельной экономикой Патридж считал неслыханным грабежом. Все эти поляки, венгры, чехи, болгары!.. И что же сказать о Китае, где сам Макартур, того и гляди, вылетит в трубу?

Несколько иначе расценивал перспективы тайной войны Камерон. Много лет связанный с европейской дипломатической кухней, он отлично понимал, что холодная война — американская игра, всем же остальным отведена в ней жалкая роль — подавать играющим мячи. Как опытный разведчик, Камерон делал вид, что холодная война — совершенно новый, модернизированный метод разведывательной работы. В пятьдесят три года, когда дедовские земли давно проданы, приходится цепко держаться за свое двойное жалование. И хотя совершенно ясно, что в любом случае англичане окажутся в проигрыше, что эта тайная война — их лебединая песня, приходится соглашаться на роль резидента в Западной Германии, на отказ от каких бы то ни было самостоятельных решений…

Принимая успокоительную теплую ванну, Камерон меланхолично рассматривал изразцовые плитки.

Да! Нигде не было столько неудач и провалов, как в этой большевистской Росрии!

Взять хотя бы дело Шульгина. Редактор «Киевлянина», загримированный под местечкового еврея, без всяких затруднений проникает в Советскую Россию, беспрепятственно разъезжает по ее городам и селам, все видит, все записывает и благополучнейшим образом возвращается обратно. В Интеллидженс сервис ликуют. По шульгинскому маршруту устремляются пять талантливейших агентов английской секретной службы. Их сразу по прибытии в Россию хватают, судят и расстреливают… Шульгин пишет о своей поездке в Россию книгу. И вдруг выясняется, что в советских органах разведки давным-давно знали о его поездке! Таким образом, Интеллидженс сервис разыграл по нотам всю партитуру, подсунутую ему Чека!

А сколько надежд было связано с засылкой в Россию самого опытного заговорщика и террориста — Бориса Савинкова! «Сам» Уинстон Черчилль придавал исключительное значение этой «командировке». Но что же получилось? ОГПУ знало о каждом шаге «человека в желтых крагах» — Савинкова. Его берут., как только находят нужным это сделать. А Савинков кается, призывает своих единомышленников подчиняться Советской власти как власти русского народа. И что совсем уж неприлично — он раскрывает наши планы!

Растираясь мохнатым полотенцем, Камерон размышлял о непостижимой русской «душе», так и не понятой самыми умудренными деятелями английской секретной службы:

«Странные эти русские! Сколько французов во время революции 1789 года поддерживало коалицию Питта! Сколько французских заговорщиков, разведчиков и диверсантов погибло под ножом гильотины, и никому из них и в голову не приходило разоблачать своих английских хозяев… А русские?! Как трудно в этой стране наладить сеть разведки! Использовали мы «бывших». Но и эту карту били господа чекисты. Жалкие заговорщики выдали все и вся и вновь подорвали престиж нашей службы… Геленовская разведка — вот уж святое святых Америки. Но кто не знает ее слабых сторон? И что же ждет меня теперь, под руководством этого наглого полковника?!».

Одеваясь к обеду и с неудовольствием заметив в зеркале, как дергается мускул на левой щеке, Камерон подытожил:

«Большевизм — не только социальная опасность… Но это и русская опасность…» — и вздохнув, он отправился в Палас-отель.

За обедом в ресторане Палас-отеля Патридж благодушествовал. Отдавая дань швейцарской кухне и французским винам, он снисходительно внимал Камерону, как оказывается, большому любителю георгианской поэзии.

— Вы помните «Шильонского узника», сэр?

Патридж задумчиво потер лоб.

— Гм… Кажется, я читал эту штуку еще в школе, — сказал он неуверенно.

— Не думаете ли вы, что драматизм поэзии Байрона излишне истеричен? Во всяком случае в этой поэме. Ведь в народных преданиях бедняга Бонивар выглядит гораздо проще.

— Нет, я этого не думаю, — решительно возразил Патридж. — Ия должен сознаться, сэр Дональд, что у меня вообще не было времени размышлять о поэзии Байрона и о судьбе вашего Бонивара. Нас учили думать только о деле, и я должен вас, сэр, заверить, что я никогда об этом не пожалел.

Камерон едва заметно улыбнулся:

— Вы меня простите, сэр, но я задал этот вопрос вот почему… Вы еще не осматривали замок?

— Меня в этом смысле усиленно обрабатывал один парень, но я не поддался.

— А я как раз хотел пригласить вас прогуляться в замок. В виде послеобеденного моциона. Там бы и поговорили.

— Что же, — вздохнул Патридж, — для вас я готов и на это. Но надеюсь, нам не придется съезжать оттуда на лыжах или еще каким-нибудь неудобным способом?

— Упаси бог. Мы пройдем пешком туда и обратно.

Через полчаса они подходили к замку. Красновато-черный массив крепости на вершине скалы в лучах вечернего солнца выглядел довольно зловеще.

Камерон поднимался по крутой тропинке с легкостью горного козла. Волосы его растрепались и дерзко пламенели.

«Не голова, а красный факел», — раздраженно думал Патридж. Он все время отставал от англичанина и уже запыхался.

— Не забывайте, что я только что обедал!

Сэр Дональд тотчас остановился и попросил извинения.

— А я, сэр, с годами все меньше пользуюсь автомобилем. И, кажется, хожу теперь быстрее и легче, чем в молодости.

— У меня нет времени ходить, сэр. И клянусь, шестьдесят миль в час — это уже недостаточно скоро для современного делового человека. Мечтаю о собственном геликоптере, сэр Дональд.

— Боюсь, что и геликоптер не спасет от преждевременной старости. У меня же всегда есть время, чтобы беречь свое здоровье.

Патридж опять отстал.

— Я не могу зажечь сигару на этом ветру. Давайте передохнем и покурим, — предложил он.

— Еще несколько шагов, сэр, и ворота замка распахнутся перед вами.

Перебрасываясь короткими замечаниями о благотворности горного воздуха, они продолжали подъем.

Деловой разговор начался, когда они находились в сводчатом зале, где, прикованный цепями к стене, четырнадцать лет томился узник, приобретший по воле Байрона рифмованное бессмертие. Стоя у огромного окна и рассеянно глядя на голубизну близкого и вместе с тем далекого озера, на серебряное сверкание горных вершин (Бонивара пытали непрестанным созерцанием утраченного), Патридж внезапно спросил англичанина, как тот относится к мыслям о тайной войне, которые он, Роберт С. Патридж, имел честь высказать ему еще до обеда.

— Я никогда не забываю, сэр, что холодная война в конечном счете — методическое психологическое наступление против разума и здравого смысла. Так однажды выразился Ванситарт, а у него бездна здравого смысла.

Патридж нахмурился. Ему не пришлись по вкусу и неопределенность ответа, и ссылка на ушедшего в отставку Ванситарта, которого он сам не высоко ценил.

«Черт его знает! Смит писал: «Можете совершенно ему довериться». Но ведь вся группа Арнольда работает против англичан. Не буду же я вкладывать ему в рот вкусный кусочек. И потом, — а вдруг он заигрывает с русскими?! Со своим родовым поместьем и жалованьем милейший Дональд едва потянет десять тысяч фунтов. Слишком легковесно для человека его положения. Ладно. Расстегнемся, но не на все пуговицы».

Бледные глаза Камерона спокойно и полупочтительно встретили сверлящий взгляд американца.

— Короче говоря, сэр, нам предстоит натянуть нервы всего человечества на барабан и затем лупить изо всех сил, — подытожил Патридж.

Сэр Дональд рассмеялся.

— Очень недурное сравнение, но давайте же барабанить, не теряя лейтмотива.

— Именно так. А наш лейтмотив — проникновение в Советский Союз.

— Да, но как раз главное здесь остается нерешенным.

— Если вы подразумеваете масштабы расходов, то…

«Вот она, долларовая ограниченность американцев, — язвительно подумал Камерон, сохраняя на лице любезную улыбку. — Для дела эта ограниченность не менее опасна, чем всякая другая ограниченность и тупость».

И, продолжая все так же неясно улыбаться, он сказал:

— Я подразумеваю не деньги, а людей. Тех, кто будет осуществлять наши проекты.

— И тут я хочу выслушать ваше мнение.

Камерон вынул трубку и несколько секунд сосредоточенно сосал ее, пытаясь раскурить без помощи спички. Во рту появился тошнотно-горький привкус.

— Видите ли, сэр, — начал он осторожно, — я прожил в Москве более двух лет и, поверьте, не тратил там попусту времени… Но Советская Россия — не Гондурас… Конечно, кое-что там сохранилось от наших прежних усилий…

— Только от ваших?

— Нет, почему же… Я подразумеваю и старые кадры немцев… и японцев… Они еще существуют.

— Существовать — не значит приносить пользу.

— Зато они там примелькались. Для сбора некоторой информации такие «наследственные агенты» — находка!

— Не воображаете ли вы, что я, как преподобный Пачелли, удовлетворюсь десятком старых дегенератов, когда-то работавших на немцев? И еще одно, сэр: я не доверяю вашим «наследственным». Война унесла все, что было прочного и надежного у старой Европы. А нынешние ваши фашисты, лейбористы, социалисты, радикалы, католики, масоны — все это, честное слово, не товар. Мы им не можем верить: они все без пятнадцати минут коммунисты…

Камерон молча пожал плечами: что поделаешь, такова сейчас ситуация.

— Нет, сэр Дональд, нам для холодной войны нужен другой сорт людей. Найти таких, которые согласятся рисковать, гибнуть… Если не ради идей, то ради денег!

— Должен разочаровать вас, полковник. К сожалению, в этой стране не все продается. Когда речь идет о России, приходится очень задумываться! Тут надо делать скидку на фанатизм…

— У вас было достаточно времени думать в Лондоне, — заметил Патридж. — Во Франкфурте надо уже приступать к работе.

— Будем искать, — примирительно сказал Камерон. — Мне как раз хочется помочь вам в этом направлении.

— Искать! — фыркнул американский полковник. — Искать, как Бонивар искал свои дурацкие булавки? Нет, дорогой сэр, Роберт С. Патридж уже нашел все, что нужно.

И, наслаждаясь недоуменным выражением лица собеседника, Патридж ткнул сигарой в сторону ржавых цепей у стены:

— Кажется, в этой пещере ваш Бонивар просидел четырнадцать лет, а брат его сгнил и превратился в жалкий, пригодный только для музея, пошлый скелет?

— Да, но что из этого?

— Постойте, постойте! — возбужденно воскликнул американец. — И этот ваш Бонивар был непростительным мямлей? Он не мстил, не проклинал… делал золотые цепочки в виде эмблемы… хранил свои самодельные иголки… Не так ли?

— Так говорит история, сэр.

— Но если бы вместо Бонивара в цепях сидел какой-нибудь современный потерпевший, он, смею вас уверить, выйдя из заточения, занялся бы другим. Я достаточно близко знаю эти истории, сэр. Вы меня поняли?

Нет, Камерон все еще не мог сообразить, куда клонит Патридж.

— Что за повышенный интерес к Бонивару, сэр? — спросил он, раскуривая трубку.

— К черту всех Бониваров! Я предлагаю подумать о недовольных, о русских ущемленных. Какие они ни есть. Чем хуже, тем лучше! Пусть они только начнут, попробуют… Пусть они называют себя ревизионистами, космополитами, хоть чертом в стуле… Это их дело. А наше — организовать их и привить вкус к жизни. Их понемногу, конечно, будут вылавливать. Хорошо, очень хорошо! Нам нужны репрессии в Советской стране. Мы организуем враждебные акции и тем самым вынудим советские власти арестовать многих лиц, а сами будем трубить на весь мир, что там тысячами арестовывают, что там тоталитарный режим. Что вы так на меня смотрите? Разве это не гениальная идея?

— Идея верная, — подтвердил Камерон.

Впервые он почувствовал нечто вроде уважения к американцу.

— Еще бы неверная! Это как раз то, что нам нужно! Возьмем такой пример: сейчас в Советской России начаты грандиозные стройки. Русские роют каналы, сооружают электростанции, создают искусственные водохранилища… Или вот небезызвестная КТМ — Карчальская стратегическая железнодорожная магистраль…

— Нам кое-что известно об этом…

— И вот представим на минуту, что рабочим на этой новостройке задержали заработную плату… или все строительные материалы доставили, а какой-то там мелочи не прислали, а без этой мелочи ни тпру ни ну, как говорят русские, и что же? — работа останавливается!.. Или какого-то икс-игрека, допустим инженера, страшно увлекают западноевропейские танцы и западноевропейские галстуки… а такого галстука у него нет, и он, естественно, недоволен… Тут неисчерпаемые возможности, огромное поле для инициативы!

А ведь самое трудное — начать, ухватиться за ниточку.

— Вы — поэт! — с еле уловимой насмешкой произнес Камерон.

— В нашу задачу не входит намечать конкретно, какой именно мост потребуется там взорвать или какого именно энтузиаста-строителя этак незаметненько и вежливенько отправить к богу в рай, при содействии каких-либо снадобий или при помощи автомобильной катастрофы, не важно… Тормозить, мешать, препятствовать… одновременно сколачивать блок недовольных, обиженных, обойденных… Всю эту картину я увидел, любуясь ржавыми цепями этого знаменитого узника. И если мы с вами сумеем наметить некоторые эффективные мероприятия, — клянусь десятью Швейцариями, ч!то мы превзойдем в таланте и дальновидности этого вашего… ну, как его — вашего знаменитого Байрона. Не в обиду вам будь это сказано, но не люблю сочинителей.

Камерон молча поморщился, а Патридж продолжал:

— За наш обратный путь мы уточним наши наметки. Основу нашей деятельности, так сказать, наш девиз мы установили: портить и мешать, делать гадости и подставлять ножку. Вы согласны с этим?

— Конечно, я согласен, сэр, — смиренно сказал Камерон.

Дымок из его трубки сплелся с тяжелым сизым дымом сигары Патриджа, и причудливыми петлями поплыл в окно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. МИСТЕР ВЕРЕВКИН ИЗ СКОТЛЕНД-ЯРДА[2]

1

Ровно в восемь тридцать по Гринвичу начинают скрипеть и хлопать двери коттеджей по Эрлс-корту.

И тогда, если лондонский туман не очень густ и если это воскресный день, можно наблюдать любопытное зрелище: женщины разных возрастов, но-непременно в шляпах (дань уважения кварталу), с подоткнутыми подолами юбок (свидетельство, что они не склонны к мотовству) скребут и моют крылечки своих жилищ.

Миссис Беатрис Лодж из тринадцатого номера и миссис Кэтрин Фоггарти из семнадцатого производят эту важную операцию под звуки музыки, которая доносится из пятнадцатого номера. Трудно назвать игрой на скрипке эти пронзительные трели и рулады. Беатрис Лодж, в молодости игравшая на пианино один ноктюрн Грига, так и не могла решить, живет ли в пятнадцатом номере сумасшедший, сбежавший из бедлама, или непонятый, непризнанный, но гениальный скрипач. Миссис Фоггарти, напротив, была глубоко убеждена, что соседка Рэст приютила у себя старого забулдыгу, выгнанного за пьянство из оркестра. И всякий раз, добродушно махнув рукой и улыбаясь, она говорила:

— Опять перебрал портера, страдалец.

А в эти минуты «страдалец» стоял перед окном своего кабинетика и, вперив затуманенный взор в скучное низкое небо, музицировал. В просторной бархатной блузе и черной шапочке на круглой голове жилец пятнадцатого номера в самом деле имел вдохновенный вид.

В комнате крепко пахло спиртовым лаком, столярным клеем и канифолью. На верстаке были беспорядочно навалены деки хрупкого и изящного рисунка, выгнутые, как от нестерпимой боли, эсики, шейки, головки и иные детали еще не родившихся скрипок. На ковре голубоватого тона, занимающем почти всю стену, противоположную окну, висели скрипки — темно-вишневые, палевые, солнечно-желтые разных форматов.

Не могло быть сомнения, что человек в бархатной блузе не только любит играть на скрипке, но и умеет их делать.

Действительно, единственной слабостью Андрея Андреевича Веревкина, слабостью, которую он и сам охотно признавал, была непомерная и необъяснимая любовь к этой царице смычковых инструментов. Сам он почти не играл, если не принимать в расчет утренних импровизаций. Но он рыскал по аукционам, по квартирам только что умерших скрипачей и самозабвенно скупал открытые им и «безусловно сделанные руками старых мастеров» инструменты. Мечтою всей его жизни было присоединить к своей коллекции Страдивариуса, Гварнери или, на худой конец, Амати. И хотя Андрей Андреевич действительно превосходно знал скрипку, страсть коллекционера нередко так ослепляла его, что он платил большие деньги за весьма грубую берлинскую или варшавскую подделку. Впрочем, ему все же удалось купить настоящего Вильема, и иногда он доставлял себе острое удовольствие: вынимал драгоценную скрипку из футляра и трепетно касался смычком припудренных канифольной пылью струн.

Андрей Андреевич охотно чинил старые скрипки и никогда не брал за это ни гроша. В конце концов он и сам научился делать вполне приличные инструменты, смело модернизируя старинные формы деки ц производя опыты с разными сортами древесины. Скрипок своего изделия он не продавал. Но охотно давал их на пробу известным скрипачам и краснел, как девушка, выслушивая даже небрежные комплименты.

— Вы мне льстите! Неужели звучит почти как Страдивариус? Разрешите в знак признательности и уважения преподнести ее вам…

Других видимых слабостей Веревкин не имел. Он был холост. Не пил, хотя в случае нужды мог проглотить любое количество алкоголя. Не курил, не был скареден и охотно оказывал мелкие услуги друзьям и знакомым.

Миссис Рэст, в чьем коттедже Андрей Андреевич проживал без малого двенадцать лет, не могла нахвалиться своим жильцом, которого она всегда принимала за клерка одного из учреждений на Холборн-стрит.

В самом деле, когда в девять часов утра Андрей Андреевич появлялся на крыльце дома № 15 и вежливо желал миссис Рэст доброго утра, он казался персонажем, сошедшим со страниц диккенсовского «Холодного дома». Толстенький, с круглым розовым лицом, несколько чопорный, он неизменно носил высокие крахмальные воротнички и котелок, в какой-то мере увеличивавший его менее чем средний рост.

Полисмен говорил ему при встрече:

— Доброго здоровья, сэр.

И Веревкин вежливо отвечал:

— Ну, как ваши дела, Тэксон?

Что бы подумала об Андрее Андреевиче миссис Рэст, если бы узнала, что во время своих довольно частых отлучек он вовсе не живет в Брайтоне, но мчится то в Париж, то в Берлин или летит на специально заказанном самолете в Сингапур, Сидней, Калькутту…

Короче говоря, мистер Эндрю Вэр, он же Андрей Андреевич Веревкин, уже много лет был старшим инспектором Скотленд-ярда и слыл в высоких сферах этого почтенного учреждения крупнейшим специалистом по раскрытию преступлений, именуемых ограблением банка. Ему очень нравилось разыгрывать прославленный персонаж Конан-Дойля, и Андрей Андреевич слегка рисовался и кое в чем даже копировал знаменитого сыщика. У начальства такая манера держаться имела бесспорный успех.

Это ему было поручено оказать содействие константинопольской полиции, когда она тщетно пыталась напасть на след шайки бандитов, ограбивших один частный банк под видом съемки кадров «ограбление банка» для какого-то кинобоевика.

Ему же пришлось поехать в Берлин и не только доказать, что берлинская сыскная полиция идет по неправильному пути, но и невольно разоблачить всю тщательно продуманную, точную, как геометрический чертеж, немецкую систему розыска.

И если константинопольский случай сам Андрей Андреевич считал экзотическим пустячком, то ограбление Дрезденер-банка, находящегося на Витенбергплац, то есть в самом центре Берлина, он расценивал как одно из самых умных по своей простоте и технике преступлений, занесенных в анналы международной криминалистики. Когда Веревкин, в то время еще совсем молодой по стажу инспектор Скотленд-ярда, приехал в Берлин и был принят самим полицай-президентом, он понял, что вот он — неповторимый случай упрочить свою карьеру и стать не только незаменимым, но и вполне своим среди высокомерных и замкнутых английских детективов.

Картина ограбления выглядела так.

Три очень приличных молодых человека получили подряд от одной торговой фирмы привести в порядок подвальное помещение, находящееся напротив здания Дрезденер-банка. Предполагалось использовать подвал под склад бумаги. Предъявив соответствующие документы, молодые люди принялись за работу. В течение двух месяцев они «очищали» и «расширяли» помещение подвала, вывозя землю на полуторке, принадлежащей фирме. Так как это проделывалось на виду у всего Берлина, ни администрация банка, ни берлинская полиция не проявили ни малейшей подозрительности. Но вот земляные работы были закончены. На рассвете с субботы на воскресенье полуторка сделала свой последний рейс. В кузове машины вместе с землей и строительным мусором, небрежно прикрытым дырявым брезентом, сложены были золото и бриллианты из сейфов Дрезденер-банка.

В очень двусмысленном положении оказалась дирекция банка. В, те годы в Германии крупные капиталы облагались значительным налогом. Многие предпочитали хранить ценности в именных сейфах. Таким образом, дирекция не могла назвать даже приблизительную сумму похищенного, а тем более дать описание вывезенных ценных бумаг и драгоценностей.

Тем не менее берлинская полиция рьяно взялась за поиски. Полицай-президент, принимая поседевших от горя директоров Дрезденер-банка, заверил их, что не пройдет и недели, как грабители будут найдены, а похищенные сокровища возвращены в свои стальные хранилища.

— Разработанная нами система исключает возможность неудачи, — говорил полицай-президент безутешным клиентам. — Поймите, весь уголовный мир как бы накрыт нами незримой сетью, и ни одна рыба не может уйти, когда мы потянем невод. Ну, а дальнейшее — это лишь умение объясняться с преступниками по душам. И могу вас заверить, господа, что говорить по душам мои служащие умеют не хуже пасторов.

Когда Веревкин приехал в Берлин, невод был уже вытащен на берег. Действительно, никому не удалось выскочить из хитроумной сети господина полицай-президента. Все сколько-нибудь отличившиеся грабители, занесенные в картотеку сыскной полиции, были арестованы и пользовались теперь всеми удобствами внутренней тюрьмы полицай-президиума. Даже братья Засс не успели улизнуть за границу. С арестованными «беседовали по душам» крупнейшие мастера этого дела, беседовали до седьмого пота, до полного онемения рук, до одышки… Капиталы Дрезденер-банка почему-то не находились.

Андрей Андреевич тщательно осмотрел помещение банка, подвал, из которого был сделан подкоп, опустошенные сейфы — эти мощные банковские доты, выведенные из строя простым автогенным аппаратом. Он беседовал с директорами банка. И хотя ему была обещана совершенно невероятная награда в случае успеха, он не сказал им ничего утешительного.

Испросив разрешение полицай-президента, он отправился в тюрьму и повидался с крупными берлинскими взломщиками, причем с удовольствием убедился, что его в этих кругах отлично знают. Опухшие и синие от побоев молодчики клялись богом и сатаной, что знать не знают «о работке в Дрезденер-банке». Андрей Андреевич кивал головой, усмехался каким-то своим мыслям и сочувственно обозревал чудовищные синяки арестантов.

— Вы полностью подтверждаете мои догадки, господин Засс, — сказал Веревкин, прощаясь со знаменитостью воровского мира. — Думаю, что смогу доказать ваше алиби.

— В долгу не останемся, господин инспектор, — любезно отвечал Засс.

Веревкин побывал в деловых кругах Берлина, ничего общего не имеющих с уголовными преступниками. Среди русской эмиграции, осевшей в германской столице, у него нашлось много знакомых еще по Петербургу. Потом он съездил в Вадуц — столичный город герцогства Лихтенштейнского, в Цюрих и Гамбург.

— Какие же предварительные выводы сделали вы, мистер Вэр? — осведомился начальник отдела по борьбе со взломами, когда Веревкин зашел в полицай-президиум.

— Вам придется выпустить из тюрьмы всех арестованных по данным картотеки.

— Вы, по-видимому, шутите. Наша картотека не допускает ошибки. Следовательно, если не братья Засс, то кто-нибудь другой из числа задержанных.

— Сегодня я уезжаю в Лондон, — скучным голосом сказал Веревкин.

— Как? Не закончив расследования?!

— Напротив. Оно закончено. И только из уважения к вашей картотеке я еще неделю назад не сказал вам, что ограбление осуществлено не профессионалами.

— Ну, знаете… — Но тут чиновник удержал себя от резких выражений, готовых сорваться у него с губ: все-таки иностранец! И он только выдавил из себя: — Но не будете ли вы любезны подсказать нам, как напасть на след этих… как вы утверждаете — новичков, этих начинающих?

— Чтобы найти след грабителей Дрезденер-банка, господин советник, вам придется охватить картотекой все население Германии. Кто может поручиться, что завтра еще какому-нибудь смельчаку не придет в голову забраться в чужой сейф — какому-нибудь юноше, мечтающему о широкой жизни? А вы считаете, что грабить полагается только тем, кто зарегистрирован в ваших почтеннейших списках!

— Но, черт возьми…

— Вот и в данном случае. Три молодых инженера из семей эмигрантов произвели этот дерзкий налет, переправили ценности за границу и находятся сейчас в одной из стран Латинской Америки. Они очень богаты и в полной безопасности, так как эта страна не заключила с вами конвенции о выдаче уголовных преступников.

В Скотленд-Ярде доклад Веревкина был принят к сведению. А шеф — сэр Джордж Никлсон — пригласил Андрея Андреевича для личной беседы.

— Итак, мистер Вэр, вы считаете пороком наших берлинских коллег их метод исключения? — спросил он, любезно предлагая Веревкину отличную сигару.

— Если вы не будете иметь ничего против, мне бы хотелось трактовать эту тему более расширенно.

Никлсон кивнул головой, и Веревкин продолжал:

— Берлинская полиция, сэр, сделала из своей действительно прекрасно составленной картотеки некий фетиш и уверовала в ее непогрешимость. У них совершенно отсутствует импровизация, сэр, а без нее криминалист превращается в обыкновенного статистика. Схема — не бог, сэр, а бедность фантазии — один из семи смертных грехов.

— Интересно, — задумчиво протянул сэр Джордж, — думаю, что вы нашли зерно. И именно вследствие своей неспособности к импровизации немцы проигрывали все свои войны, блестяще ими начатые по схеме… За исключением войны семидесятого года… Но тогда у них был Бисмарк — как будто бы неплохой импровизатор.

Шеф задумался, и несколько секунд Андрей Андреевич вертел в руке незажженную сигару и ждал новых вопросов. Наконец он осмелился первым нарушить молчание:

— И если, сэр, немцы когда-нибудь начнут войну по заранее разработанной схеме…

— Они ее проиграют, дорогой Вэр, неизбежно проиграют, если их противник не побоится импровизировать.

Тут Никлсон нравоучительно добавил:

— И никогда не забывайте, мистер Вэр, что наша борьба с преступным миром — тоже война и подчиняется тем же законам.

Прощаясь, он сердечно пожал руку Веревкина и поздравил его с должностью старшего инспектора.

2

В 1946 году, когда Андрею Андреевичу исполнилось пятьдесят девять лет, он мог бы назвать себя счастливым. Прожив на чужбине двадцать семь лет, он настолько ассимилировался, что даже думал по-английски. Давно уже нансеновская книжка[3] обменена на паспорт с британскими львами, вытисненными на обложке. А в Лондонском банке на его текущем счету имеется предостаточная сумма, чтобы не тревожиться за свою одинокую старость.

Единственно, что нарушало самоуверенное спокойствие Андрея Андреевича, — это внезапно возникавшее по временам видение прошлого, мираж иного далекого города на берегу величавой Невы. Это видение бередило душу, лишало самодовольства, и Веревкин сам не мог разобраться, было ли это невытравимой тоской по родине или горьким сознанием своей измены народу, своей неправоты.

Веревкин когда-то окончил юридический факультет Петербургского университета. Еще студентом он увлекся криминалистикой и обратил на себя внимание самого Ивана Дмитриевича Путилина, этого русского Шерлока Холмса. Начальник Петербургской сыскной полиции предсказывал молодому человеку будущее крупного детектива. И Веревкин старался не ударить лицом в грязь. Он поражал всех необычайным знанием петербургского уголовного мира. По выражению Путилина, был у него дар от бога — залезать в душу всех этих домушников, мокрушников, жуликов и убийц. Тут Веревкин не имел себе равных.

Настал 1917 год. Веревкин легко нашел общий язык с февральской революцией. Пытался удержаться и после Октября. Но вот ему стало известно, что в Петроградскую Чека поступили компрометирующие его материалы. Там стало известно, что Веревкин не ограничивался уголовным миром, но не менее усердно проникал и в революционное подполье…

Веревкину пришлось спешно покинуть Петроград. Вскоре он появился среди белогвардейцев, пытавшихся в те годы задушить революцию.

Работая во врангелевской контрразведке, Веревкин злобно и мстительно сводил счеты с людьми в кожаных куртках, испортивших ему карьеру. Он стяжал себе известность даже в иностранных кругах. Он вкладывал в разведывательное дело все свои познания, весь опыт, все силы ожесточенной души. Он всегда отличался усердием и усидчивостью. Самые жестокие расправы он сдабривал большими порциями теоретических выкладок, рассуждениями об искусстве разведки, о методах разведки… и слово «расстрел» не вызывало у него никаких переживаний. Перед ним были не обыкновенные живые люди, способные думать, верить, страдать. Это были существа, именуемые государственными преступниками. Его обязанностью было вылавливать их, разгадывать их замыслы, пытаться вырвать у них признания, полезные сведения. Вот и все. В свободные от работы часы Веревкин ел, спал, прогуливался, встречался с коллегами, бывал в офицерском клубе…

А когда белогвардейское движение потерпело крах, Веревкин спокойно ступил на палубу иностранного корабля и покинул неуютную родину.

Вначале Веревкин нашел себе пристанище в Константинополе. И тут ему нашлась подходящая работа.

Сумел понравиться и получил приглашение работать в Скотленд-ярде…

Как раз в тот период, когда Андрей Андреевич все чаще начинал подумывать об уходе в отставку, он был вызван к шефу. Все тот же неизменный нестареющий сэр Джордж Никлсон осведомился о его здоровье.

— Рад слышать, что вы чувствуете себя хорошо. Старая гвардия никогда не уходит с позиций. Не правда ли, мистер Вэр?

Веревкин почтительно склонил голову. Это был вымуштрованный служака. Никлсон знал, с кем он имеет дело.

— Ну так вот. Завтра в шесть часов двадцать минут утра вам следует вылететь на швейцарском самолете во Франкфурт-на-Майне. Думаю, что вам хватит времени приготовить все необходимое для этого маленького путешествия.

Веревкин вопросительно посмотрел на своего шефа.

— На этот раз ничего не могу сказать вам определенного, — услышал он ответ на свой взгляд. — Вы просто должны встретиться там, в Юнион-клубе, с сэром Дональдом Камероном из Форейн-офиса.

— Что-нибудь связанное с миром дипломатов, сэр?

Никлсон тонко улыбнулся:

— Меня просили направить туда надежного и опытного работника, знающего Россию. Свой выбор я остановил на вас, мистер Вэр, и будем думать, что не ошибся в своем выборе.

Может быть, это неожиданное упоминание полузабытой родины заставило вздрогнуть Веревкина. Россия!.. Далекая Россия… Видения Адмиралтейского шпиля, молодости, розовых надежд промелькнули перед Андреем Андреевичем… Петербургский университет… галерка Александринки… Невский…

— Постараюсь оправдать ваше доверие, сэр, — пробормотал он.

Возвращаясь, он все думал о России, о своем невозвратном прошлом… Что-то сулит ему эта поездка во Франкфурт-на-Майне?

ГЛАВА ПЯТАЯ. ЗА ДЕЛО БЕРЕТСЯ ПАТРИДЖ

1

Вернувшись во Франкфурт-на-Майне, Патридж тотчас же попал в сладкий плен к Эрике фон Листов. Она встретила его в холле, бурно обняла и, не обращая внимания на Тэрнера, внесшего чемодан и портфель Патриджа, лепетала нежные глупости:

— Ты злой, злой, Роби! Ни одной строчки! Забыл свою маленькую Эрику!

— Я помнил о тебе, крошка, — сказал Патридж на своем невозможном немецком языке. — Гарри, откройте чемодан.

Эрика всплеснула руками: чемодан был доверху набит шоколадом.

— О, какой ты милый! Вспомнил, что я очень люблю…

— Меня или шоколад?

На коварный вопрос она ответила длительным поцелуем. Потом они завтракали, и Эрика ухаживала за Патриджем, как за ребенком. Патридж с удовольствием следил за ее белыми руками, обнаженными почти до плеч. Руки настоящей немецкой женщины, умеющей не только ласкать, но и поджаривать румяные тосты.

— Рыжая! — воскликнул он с грубоватым восхищением.

— Не смотри на меня так, Роби!

Что из того, что она продажная тварь и любит только золото! Чем вещь красивее, тем дороже она стоит. «Роллс-ройс» модели 1947 года, который Патридж недавно купил, стоит столько же, сколько три первоклассных «кадиллака»: зато особый шик. «Те, кто ездят на «роллс-ройсах»»… Это уже, если хотите, каста высших существ, имеющих право носить неотутюженные брюки, называть министров уменьшительными именами и душиться «Шипром» Аткинсона (тоже дьявольски дорогим!)

После очередного поцелуя Эрика спросила:

— Что ты так долго делал в Швейцарии?

— Ухаживал за девушками, делающими швейцарский сыр;

— А в свободное время?

— Осматривал Шильонский замок. Даже хотел купить его для тебя.

— Камерон помогал тебе ухаживать за молочницами или скупать старые замки? — спросила Эрика с совершенно невинным видом.

— И то, и другое. Но главным образом он обучал меня хорошему тону.

Она звонко рассмеялась и сказала своим неподражаемым контральто:

— Бедненький мой! Такая скучная гувернантка!

И добавила еле слышно:

— Говорят, он очень умен и опасен.

Патридж посмотрел на нее с любопытством:

— Откуда у тебя такие сведения? Ты разве знаешь Камерона?

— С ним когда-то познакомился Гельмут и попросил разрешения представить его мне.

— Вот что! — протянул Патридж. — Ну, значит, ты скоро встретишься со своим старым знакомым.

— Он собирается к тебе в гости?

— Возможно, что сэр Дональд пожелает посетить нас. Дело в том, что его направляют во Франкфурт-на-Майне.

— К нам?! Но зачем?

Патридж усмехнулся:

— Что-то по дипломатической части… Стало быть, твой муж предупредил тебя?

Нет, надо отдать должное этой немке: глазом не моргнув, придумала историю с Гельмутом фон Листов, памятуя, что на покойников удобно лгать. А теперь начнет выпутываться…

— Я только сказала, что Гельмут меня познакомил. То, что он умен и опасен, часто повторял де Флорель.

Молодчина! Крутой поворот! Патридж мысленно аплодировал.

— Ах, де Флорель?

— Ну да. Ты же знаешь, что мне очень нравится де Флорель, — смело ответила Эрика.

«Конечно, знаю… то, что ты была его любовницей, прежде чем я тебя купил, — мысленно ответил ей Патридж. — Мы оба это знаем — и ты, и я. Но я знаю и то, что, по твоим предположениям, мне неизвестно. Де Флорелю тебя подбросили англичане. Может быть, сам сэр Дональд. А французы «уступили» тебя мне. И я не исключаю, что ты все еще остаешься любовницей этого француза. И потому что я все это знаю, мне вполне удобно держать тебя».

— Ален в восторге от твоей деловитости… Но неужели твоя встреча с Камероном потребовала столько времени?

— Понимаешь ли, шотландец очень медленно говорит, как и полагается шотландцу. С американцем мы бы договорились в два счета.

— Но вы договорились?

— Да, моя девочка, договорились и скрепили договор большущей сургучной печатью.

Эрика чуть приметно прикусила губку:

— Ты до сих пор убежден, что женщина не способна видеть дальше трех «к».

— Напротив, мне кажется, ты одинаково далека от «киндер», от «кюхе» и от «кирхе». А любовь по-немецки не начинается с буквы «к».

Патридж, покончив с кофе, потянулся к сигаре:

— Я посижу с тобой еще, но ты меня простишь, если буду курить.

— Но разве ты поедешь в свой офис? Сегодня, Роби?!

— Я должен отчитаться перед стариком. Кроме того, надо повидаться с Весеневым.

Эрика нахмурила тонкие, отведенные к вискам брови.

— А я надеялась, что ты проведешь со мной весь день… — голос ее немного дрогнул. — Я тосковала без тебя… Неужели Весенев даже сегодня нужнее тебе, чем я?!

Патридж благодушно попыхивал сигарой:

— Когда к тебе приходит маникюрша, ты же оставляешь меня.

— Маникюрша тоже для тебя. А Весенев против меня, потому что он — твоя служба.

— Ладно, ревнуй к Весеневу, но мне он нужен до зарезу.

— Прости, Роби, но я начинаю волноваться. Если тебе так срочно понадобился этот противный русский, значит, вы там решили что-то очень важное.

Патридж опять хотел отделаться шуткой, но переменил намерение. Бедняжке, по-видимому, строго наказано выудить из него хоть какие-нибудь сведения. В конце концов и она должна иметь свой маленький бизнес. Вдова летчика, сбитого где-то под Кенигсбергом, дочь разоренного войной землевладельца — она должна же получить что-нибудь, кроме трех железных крестов, оставшихся ей от мужа.

И Патридж с напускным простодушием обнял Эрику:

— Видишь ли… Я терпеть не могу вмешивать любимую женщину в дела. Но если тебя все это так тревожит… Мы обсуждали с Камероном… — И Патридж сообщил ей незначительные, не имеющие особой цены, но действительные материалы, по всей вероятности, уже известные всем разведкам мира.

Он мог бы поклясться, что в глазах женщины, обращенных на него, не было ни интереса, ни любопытства, но только тревога.

— И это серьезно, Роби?

— Ну, как тебе сказать… Не землетрясение во всяком случае.

Сообщение, которое Патридж преподнес как сенсацию, как тайну, которую он якобы нечаянно выболтал своей очаровательной Эрике, касалось Франции.

— Вероломные друзья! — вздохнул Патридж, искоса поглядывая на Эрику.

— Да, — задумчиво согласилась Эрика, — это нехорошо и чисто по-французски. Но вы их вовремя схватили за руку?

— Все в порядке. Ха-ха. Они будут играть нашими картами.

Эрика захлопала в ладоши:

— Ты у меня молодец! Или все придумал хитрый англичанин?

— Этот ноктюрн мы играли в четыре руки. Теперь ты успокоилась? Я приеду часов в шесть. И тогда уж никакой Весенев нам не помешает.

Он еще раз поцеловал ее. Уже в дверях задержался:

— Не вздумай рассказывать все это де Флорелю. Ты мне причинишь большие неприятности.

Он вышел. Все отлично. Эрика очаровательна, а у ее де Флореля вырастут длинные уши.

Патридж знал, что его любовница подойдет к окну, проводит глазами машину, увозящую его в офис, затем начнет торопливо одеваться. Надушит шею и мочки ушей «Дамой в черном» и отправится не к своей старой нелюбимой тетке, как она на всякий случай скажет прислуге, но к Алену де Флорелю, которого предупредит телефонным звонком. Патридж был твердо уверен, что Эрика слово в слово перескажет французу всю волшебную сказку, которую он только что сочинил.

Но Патридж так никогда и не узнал, что спустя два часа после его ухода в комнатке на Вильгельм-штрассе взбешенный де Флорель отхлестал очаровательную Эрику по щекам, и она рыдала от обиды и злобы, а де Флорель стоял над ней, изящный, красивый, и вытирал руки батистовым платком.

— Она мне принесла свежую новость! Да от нее воняет, как от прошлогоднего сыра, если хотите знать! Стоило возиться с вами столько времени! Почему вы плачете? Пора бы запомнить, что я не выношу женских слез. Вы красивы, соблазнительны, отлично изучили науку любви, казалось — все данные для разведчицы. Но вы глупы, как пробка, моя очаровательная!

Ах, если бы Эрике фон Листов пришло в голову запросто поговорить с шофером Тэрнером! Да, да, с Гарри Тэрнером, возившим Патриджа в Монтре! Он слыхал кое-что краешком уха, этот простой американский парень. Его хозяин болтал с рыжим англичанином что-то насчет любительниц блестящих побрякушек и юных вертопрахов и критиканов, находящихся в Советской России… Зачем им понадобился этот сброд? Как они выразились при этом: «нигилисты»… Зачем же они хотят разводить их в России? Тут что-то нескладно получается!..

Но Эрика обращала на Тэрнера ровно столько внимания, сколько, по ее мнению, заслуживает шофер. Вот поэтому-то ей и пришлось получить несколько пощечин от изящного де Флореля.

2

Несколько недель спустя, в одной из тихих гостиных Юнион-клуба, с необычайной скоростью оборудованного во Франкфурте-на-Майне английской колонией, Патридж дремал в кресле, а сэр Дональд лениво просматривал только что доставленный номер «Таймса».

Ознакомившись с отчетом о состязании в поло (еще недавно Камерон и сам носил цвета клуба «Радей»), он хотел уже отбросить газету, но заметил фамилию Рассела и углубился в чтение его статьи. Очень светлые брови шотландца нахмурились, лицо его выражало недоумение: модный философ излагал свои мысли более чем непопулярно. Но вот он тихо рассмеялся и хлопнул ладонью по газете:

— Право же, я нахожу это прелестным.

— А?

Патридж вздрогнул, вытер тонкую струйку слюны на подбородке и секунду смотрел на Камерона тупым бычьим взглядом.

— Я разбудил вас, сэр. Извините, но у нашего старика опять изумительная идея.

— У Черчилля?

— Да нет. У Бертрана Рассела.

— Припоминаю… Что-то из области философии?

— Очень практической, кстати сказать. Вот мысль, которая должна вам понравиться…

И Камерон, чуть скандируя, прочел:

«…Возможно, что благодаря впрыскиваниям, лекарствам и различным химическим препаратам население окажется способным вынести все, что его просвещенные хозяева найдут полезным. Может быть, будут найдены новые формы опьянения… настолько приятные, что для того, чтобы наслаждаться ими, люди предпочтут жить в нужде все остальное время?..».

— Он у вас, случайно, не торгует черными наркотиками? — спросил Патридж и захохотал, как всегда чересчур громко. — Нет, ведь это же шикарная реклама для продавцов опиума! Гигантское будущее! Необъятные перспективы!

Камерон немного обиделся. Как-никак Бертран Рассел! Гордость современной Англии и самый ярый опровергатель марксизма! К его словам прислушиваются не только в литературных салонах, но и в кабинетах на Даунинг-стрит. И вдруг его лягает копытом этот необъезженный мустанг!

И он кисло заметил:

— Ваша острота, сэр, мне кажется несколько плоской. Ей не хватает как раз той глубины, которую вы не пожелали заметить у Рассела.

Но Патридж был мирно настроен:

— Давайте-ка, сэр Дональд, потребуем сюда пару бокальчиков химического препарата под названием «Мартини». А? И выпьем за старину Рассела.

Но тут как раз вошел слуга и вручил Камерону визитную карточку.

— Ага, — воскликнул сэр Дональд, рассматривая карточку, — Эндрю Вэр из Скотленд-ярда! Человек, которого мы ждем.

И он обратился к слуге:

— Пригласите джентльмена сюда и позаботьтесь, чтобы нам не мешали. И принесите три двойных «Мартини». Вы ничего не имеете против, сэр, если этот мистер Вэр выпьет с нами коктейль?

— Хоть дюжину коктейлей, дорогой сэр, но только не той дряни, которую нам подали вчера. И я убежден, что Вэр окажется стоящим парнем.

— Мистер Эндрю Вэр, — возгласил слуга, открывая дверь.

Патридж, здороваясь, с придирчивым вниманием разглядывал вошедшего. Толстенький человечек небольшого роста с детски-розовым лицом… Светлосерый костюм — девяносто пять англичан из ста носят именно такой… Взгляд небольших острых глаз проницателен и смел… Гм… Сколько ему лет? От пятидесяти до шестидесяти во всяком случае…

— Хэлло, мистер Вэр! Как вам летелось?

— Благодарю вас, сэр. Погода отличная.

Странно. Маленькая рука, но легко выдержала тиски Патриджа. Ну, ну, посмотрим.

Камерон предложил Веревкину, сесть. Он тоже присматривался и оценивал человека, присланного Никлсоном.

Слуга принес коктейль, расставил бокалы и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

— Выпьете с нами «Мартини», мистер Вэр?

— Благодарю вас, сэр, но я совершенно не пью… Разве только в специальных случаях… — Веревкин чуть улыбнулся. — Когда надо перепить целую компанию пьяниц…

— Вот вы нас и перепейте! — загрохотал Патридж.

— Нет, нет, это не специальный случай, сэр.

— Может быть, чаю? — любезно предложил Камерон.

— Не беспокойтесь, сэр. Я уже пил чай в отеле.

Веревкин снял пенсне и тщательно протер стекла. И Патридж не поверил своим глазам: физиономия Вэра мгновенно изменилась, как будто он вместе с пенсне снял и свой острый взгляд и спокойную значительность. Глаза стали тусклыми, рот обмяк… И Патридж тут же установил, что Вэр имеет несомненное сходство с его полотером… Нет, пожалуй, он больше похож на садовника, поднесшего Эрике букет роз, когда они были у бургомистра и осматривали его оранжереи.

«Среднее лицо», — усмехнулся Патридж.

Веревкин надел пенсне, и Патриджу бросился в глаза рот — прямого разреза, с жесткими складками в уголках губ. Ничего общего с полотером. И на садовника похож не больше, чем индюк на овцу.

— Курите, мистер Вэр, — предложил Камерон, раскрывая свой портсигар с фамильным девизом.

— Это «555», если только вы не находите их слишком легкими.

— Очень признателен, сэр, но я не курю.

— Вы, я вижу, человек, лишенный пороков, — шутливо сказал сэр Дональд, делая глоток из бокала и пренебрегая пучком разнокалиберных соломинок, торчащих из хрустальной вазы.

— У меня их много, сэр, но я борюсь с ними, потому что они могут вступить в союз с моими противниками.

— А!

— Некоторые из них удивительно упорны. Скрипка, например.

— Вы играете на скрипке? — быстро спросил Камерон.

Веревкин залился румянцем;

— Очень посредственно, сэр… Только для себя. Но я еще и делай) скрипки…

— И вам удается их сбывать? Это выгодно? — подхватил Патридж.

— Что вы, сэр! Я не торгую. Мне доставляет удовольствие создавать…

— Чепуха! — пробурчал Патридж. — Бессмысленная трата времени!

— Итак, мистер Вэр, вы не только детектив, но и скрипичный мастер, — с удовольствием отметил Камерон.

— А! Вас интересуют мои приватные профессии, сэр? Думаю, что их наберется с добрый десяток. Я, например, очень приличный слесарь. Могу быть поваром… знаю фотографию и счетное дело… А скрипки… я больше коллекционер, чем скрипач…

— Скрипичный мастер! Просто превосходно! — не слушая его, повторял Камерон. Он посмотрел на Патриджа многозначительно, как бы ожидая от него подтверждения своей еще не высказанной идеи.

Американец пожал плечами:

— Более кстати пришлась бы профессия фальшивомонетчика или взломщика сейфов… Сэр Дональд, разве не так?

— О, я это тоже умею… Это само собой, — скромно заметил Веревкин.

Камерон встал, раза два прошелся по комнате, все поглядывая на Андрея Андреевича, и вдруг круто остановился против него, сунул руки в карманы брюк и спросил:

— Вы действительно знаете преступный мир России, или это только кажется сэру Джорджу?

— Должен вам сказать, сэр, что непосредственно я знал уголовный мир дореволюционной России… Но ведь природа совершаемых преступлений остается неизменной, здесь мы наблюдаем несомненный перевес биологии над социологией, сэр…

— Вы хотите сказать, что совсем или почти совсем не знаете уголовного мира большевистской России? — нетерпеливо перебил Камерон.

— Я знаю его, сэр. В Скотленд-Ярде богатейшие возможности для исследовательской работы. И мы учимся, сэр, анализировать и обобщать даже то, с чем не сталкиваемся практически. Я не встречался с преступниками сегодняшней России. Но, право же, я знаю их так же хорошо, как моих современников: от корнета Савина до самых мелких контрабандистов в районе Батума…

— Однако пулеметы и гранаты Аль Капоне несколько отличаются от «смит-вессона» грабителя Вирджинской почты. Вы учитываете это, сэр? — вмешался Патридж.

— Я бы сказал, что меняется только форма. Основной биологический фактор остается.

— Вы просто философ, мистер Вэр, — улыбнулся Камерон. — Прошу вас, расскажите подробнее! Считаете ли вы, что в СССР можно найти людей, которые нас поддержат? Нас это очень интересует.

Веревкин не понял иронии и продолжал развивать свою теорию. Она представляла несусветную ницшеанскую окрошку, приправленную домыслами самого Андрея Андреевича. Выходило, что преступный элемент — чуть не основа человеческого общества, люди, не укладывающиеся в рамки уголовного кодекса, — мечтатели, обуреваемые желаниями, рабы страстей.

— Разве можно поставить в одном ряду какого-нибудь жалкого водопроводчика или там парикмахера — и великого Рандольфа Вудда, хладнокровного убийцу, известного всему миру, более популярного, чем любой знаменитый киноактер? Но ведь и парикмахер может возмечтать о красивой жизни, о сверхмодном фасоне шляпы… Вот уже он и ущемлен! Шляпы-то нет? Ага! Вот уже с ним можно разговаривать… даже добыть для него заграничную шляпу… Душитель Чарли Анаконда — излюбленный герой американских уголовных романов, гроза кассиров и поездов?! Его имя сверкает славой, ему хотели бы подражать честолюбивые юноши, он снится девушкам, вызывает зависть стариков. Но разве не может возмечтать в этой самой стране Советов какой-нибудь маменькин сынок пойти по стопам Анаконды? В кино насмотрится… начитается Ната Пинкертона, если только сейчас выпускают в России такие книжки, как, бывало, в наше время…

Камерон слушал довольно внимательно и усмехался: этот сыщик быстро воспринимает то, чего от него хотят, и на лету читает мысли и желания начальства. Но Патридж почти отвернулся, громко прихлебывал из бокала и дымил сигарой, выражая таким образом свое осуждение болтливости Веревкина и никак не желая показать одобрение, хотя бы уже потому, что Камерон был явно доволен.

— Очень поучительно, — сказал Камерон, когда Андрей Андреевич замолк. — Но теперь, мистер Вэр, мне хотелось бы знать ваше мнение и по другому вопросу: сможем ли мы найти в Советской России людей, пригодных для борьбы с коммунизмом?

У Андрея Андреевича перехватило дыхание.

— Вы имеете в виду открытое выступление, сэр? — пустил он пробную ракету.

— Вы принимаете нас за дураков! — рявкнул Патридж, и в глазах его вспыхнули злые желтые огни.

У сэра Дональда чуть не сорвалось с губ: «Идиот!» — но по какому-то неуловимому оттенку в голосе Веревкина он понял, что это умышленное заявление, проверка своих заказчиков, и он спокойно ответил:

— Вы сами, мистер Вэр, должны понять, что об открытом восстании говорить более чем преждевременно. Нет, нет, нас интересует подбор просто наших доброжелателей, ну и в дальнейшем, быть может, осуществление некоторых акций. Вам понятна моя мысль?

— Вполне, сэр. Позволю себе высказать предположение, что недовольные везде найдутся, сэр. А недовольный, неустойчивый — всегда в оппозиции к существующему строю. В Советской же России положение обострено монолитностью, так сказать, общества новой формации. Там отсутствуют лазейки, сэр, для всякого отклонения от общепринятой морали, следовательно индивидуалисту, отщепенцу всегда захочется нарушить нормы… Курс на неустойчивых… — это превосходная мысль, сэр, достойная дальнозоркого и тонкого политика.

— Пойдут ли эти люди на риск? — спросил Камерон.

— Кто сказал «а», неизбежно скажет «б» и не остановится, не перебрав все буквы алфавита.

— Я думаю, что Вэр прав, — вмешался Патридж. — Наш американский опыт говорит, что лиха беда начало.

Камерон рассеянно посмотрел на Патриджа и тотчас обратился к Веревкину:

— Итак, по-видимому, мы нашли то, что искали. Теперь, если мы умело возьмемся за дело, мы обретем друзей и единомышленников внутри самой России. Мы создадим там необходимые силы для подрыва основ коммунизма. Вам не надо говорить, что все они должны быть тщательно законспирированы, широко разветвлены и хорошо прикрыты маской аполитичности. Нет, нет, эти люди только стремятся к легкой жизни, к маленьким развлечениям и предпочитают вместо «Интернационала» слушать джаз…

— Если разрешите… мои соображения… — воодушевился Веревкин. — Они могут даже не подозревать, что совершают чисто политический акт саботажа и морального разложения. Знать это должны только несколько незримых руководителей. Достаточно их нацеливать… Самое существование в тканях государства такого элемента — это же, если хотите, гангрена…

— Они существуют, — возразил Камерон, — но нам этого недостаточно. Вам, мистер Вэр, — в голосе сэра Дональда зазвучали торжественные нотки, — вам, столь радушно принятому в нашу английскую семью, Великобритания поручает, так сказать, управление…

Андрей Андреевич встал, задался девическим румянцем и взволнованно ответил:

— Я готов, сэр.

После крепких рукопожатий, похлопывания по плечу, после обсуждения некоторых частностей мистер Веревкин был отпущен, и сэр Дональд остался один на один с американцем.

— Ваше мнение, полковник? — после короткого выжидательного молчания спросил Камерон.

— Пустой номер, — фыркнул Патридж. — Во-первых, он толст, во-вторых, он стар. В Россию надо подбросить молодого напористого гангстера, а не философа из уголовной полиции.

— Несколько опрометчивый вывод. Джордж Никлсон знает своих людей. И мне представляется, что Вэр — как раз то, что нам нужно.

— У вашего Никлсона от старости пропал нюх. Но к-дьяволу споры. Я согласен попробовать. В крайнем случае мы рискуем всего лишь неполноценным остатком дней этого стареющего джентльмена. Как вы думаете переправить старика?

— Конечно, через людей доктора Богомольца.

— Мне бы не хотелось иметь с ним дела.

— Но почему же? Один из лучших наших специалистов. Кстати, он мною сюда заказан и, вероятно, приедет завтра.

— Тогда я уеду сегодня.

— Вы начинаете говорить загадками, сэр. Пожалуйста, объяснитесь.

— Есть вещи, о которых мне не хотелось бы говорить даже с вами.

— Но вы совсем не знаете доктора Богомольца!

— Слыхал кое-что.

— Слухи бывают разные. Быть может, вы позволите и мне сказать о нем несколько слов? Тем более, что доктору Богомольцу приходится работать в постоянном контакте со мной.

Патридж взглянул на содержимое бокала и кивнул головой:

— Ладно. Я слушаю.

И перед Патриджем незримо возник невысокий человек с вкрадчивыми манерами и эластичной совестью. Это был человек Камерона, вот почему Камерон и отстаивал его.

По специальности врач-гинеколог, что уже само по себе свидетельствует в какой-то степени о незаурядной ловкости рук, Виктор Богомолец в 1918 году дебютировал в роли крайне правого монархиста. Как таковой он и начал свою бурную деятельность в информационном центре «Азбука» пресловутого Шульгина. Вскоре он забрал в свои руки это дело полностью. Таким образом, гинеколог, склонный к темной политической игре, повел за собой политика, склонного к литературе. Способности молодого человека были замечены, и его засыпали предложениями, ничего общего не имевшими с медициной. Наотрез отказавшись от работы в деникинской разведке, он с таким же апломбом отверг и предложение польской контрразведки. Стать агентом захудалой польской разведки! Боже мой, за кого они его принимают! Интеллидженс сервис — другое дело. Это солидно. Богомолец одновременно совершает два важных для себя поступка: принимает предложение Интеллидженс сервис и связывает себя брачными узами с богатой бухарестской еврейкой. Первое его решение никого не удивляет. Зато его женитьба на еврейке приводит в бешенство белоэмигрантские правые круги. Говорят, он специально женился на дочери Израиля, чтобы сделать себе «сухую гильотину» и раз навсегда порвать с «твердолобыми». Пусть себе скачут на бредовых «бледных» и «вороных» конях эти обедневшие дворяне и разорившиеся коннозаводчики. Богомолец предпочитает реальные и весомые фунты стерлингов. Он имеет дело с покладистой Сигуранцей, с польской Двуйкой, а также с разведками карликовых прибалтийских государств. Теперь попробуйте нелегально перейти границу Советского Союза без «визы» доктора Богомольца! Все пути ведут не в Рим, а в Бухарест, где обосновался первый консультант Русского отдела Интеллидженс сервис. Самые отчаянные молодчики из организации генерала Кутепова и из «Братства русской правды» шли в услужение к Богомольцу. Богомолец туманно говорил о патриотизме и платил — кстати, не очень щедро — завербованным молодым людям. Надо признать, он умел подбирать решительных и осторожных людей. Да и промахи ему прощали.

Камерон упомянул и убийство Морозова — законспирированного начальника Сигуранцы, и скандальный провал «Братства русской правды», и кое-что еще, что принималось в высших сферах Интеллидженс сервис, или — как их звали в среде эмигрантов — «интеллигентов», — как закономерные расходы опасной игры.

Вот приблизительно то, что в иных, может быть, выражениях рассказал о своем сослуживце сэр Дональд.

— Все? — спросил Патридж.

— В общих чертах — да.

— Ну, тогда, дорогой, я знаю о нем несколько больше, — и в голосе Патриджа появились жесткие интонации. — Убийство Морозова и печальная история с «Братством» — это еще детские игрушки. Но вы ни слова не сказали о прошлогоднем провале Богомольца. А? Разве вам это неизвестно, сэр? Чертов доктор запрятал своих лучших парней «двойниками» в разные враждебные России разведки, а в критическую минуту не вытащил их оттуда, и они попали, как кур во щи, в руки советской контрразведки. А? Вы молчите? Как угодно, но я не могу считать его деловым человеком. И не могу ему верить.

— Мы пока ему верим, сэр, — холодно возразил Камерон.

— Ваше частное дело, сэр Дональд. Но прошу запомнить: мы не будем обращаться к доктору Богомольцу. Переброску Вэра в Советский Союз беру на себя. У нас есть люди. До сорок пятого года они работали с Богомольцем, но ушли от него и, слава всевышнему, вовремя. А сейчас они в наших диверсионных школах.

Патридж говорил отрывисто и властно. Он уже не прикидывался простаком. Камерон понял, что ему почти приказывают. Он хотел все-таки сохранить достоинство. Он промямлил:

— Может быть, вы подумаете, и мы вернемся к этому вопросу?

— Э, дорогой, — Патридж встал и просыпал на пол сигарный пепел, — ради самого господа, довольно разговоров! За дело, сэр. За дело.

3

Несколько в стороне от Реймерплац, древняя готика которого превращена американскими бомбардировщиками в кучи мусора, находится обширный особняк. Фасад его охраняют пышные липы — предмет неиссякаемого вдохновения местных поэтов, а вход — здоровенные парни в форме цвета бутылочного стекла и с карабинами-полуавтоматами, похожими на игрушечные ружья.

Сейчас липы в цвету, а у парней расстегнуты воротнички защитных рубашек и распахнуты сердца для мимолетных увлечений и песенок далекой Оклахомы.

В особняке расположены секретные и сверхсекретные отделы Европейского бюро разведывательной организации США — офис полковника Патриджа. В числе американских офицеров наблюдательный человек мог бы узнать недавних атташе по вопросам культуры и экономики американских посольств в некоторых странах Европы, и корреспондентов «нейтральных» газет, и профессоров Принстонского университета.

Но, кроме них, в особняке уйма всякого рода «специалистов» и «консультантов». Одни из них облачились в военную форму. Другие щеголяют в костюмах самых невероятных цветов — последний крик моды нью-йоркских универсальных магазинов. Но ни зеленые френчи с гигантскими карманами, ни пиджаки в искру, в клетку и запятую, чуть не до колен, не в силах американизировать физиономии их обладателей. Вот этот, например, с томными глазами альфонса и с длинным шлейфом парфюмерных ароматов, — явно бывший «консультант», бывшей румынской Сигуранцы. Два усача, с глазами, налитыми кровью, — четники генерала Михайловича. Офицер, изгибающий талию, как во время мазурки, хотя и выбросил из своей фамилии окончание «ский» и хотя величается уже не паном, а мистером, но продолжает числиться в кадрах разведки генерала Андерса. А в этих — пожилых, с лицами, исхлестанными пощечинами судьбы, — совсем просто узнать даже под самым американским обличьем старых знакомых из «младорусской» шайки Казембека и прочих «торговых фирм», поставляющих дешевую рабочую силу всем, кто затевает грязную политическую игру.

Здесь любят повторять изречение профессора Шермана Кента: «Политическую войну можно определить как попытку достигнуть цели любыми средствами». И здесь не знают предела гнусностям, принятым на вооружение в этой политической холодной войне против Советского Союза и стран народной демократии.

В небольшом и очень скромном кабинете во втором этаже, где размещен отдел полковника Патриджа, занимался Виктор Андрианович Весенев. Консультант русского отдела был, пожалуй, единственным человеком в особняке, не поддавшимся американизации. Носил он неизменно черный пиджак и чуть старомодные брюки в полоску. Избегал хлопать собеседника по плечу. Отлично говорил по-английски, но упорно не прибегал к восклицаниям вроде «хэлло» и «о’кей».

Патридж очень ценил своего консультанта и вел себя с ним гораздо сдержаннее, нежели с остальными сотрудниками отдела. Ему льстило, что Весенев, занимавший крупный пост в «Особой службе» при Брюннинге, затем отказавшийся от работы в гестапо, а позднее резко порвавший с Богомольцем, без колебаний принял его предложение и был зачислен в состав Восточно-Европейского отдела как высокооплачиваемый специалист.

У Весенева, бывшего воспитанника кадетского корпуса, не было никакой специальности. Когда-то он чуть не стал археологом. Но вряд ли Гитлеру могли понадобиться археологические раскопки, ему было не до того, особенно когда русские устроили котел под Сталинградом и пошли в наступление. С советскими людьми Весенев расстался в начале двадцатых годов и — надо сказать — вовсе не дружелюбно. С тех пор человек без родины пустился вплавь по морю житейскому, причем он, потеряв все человеческое и святое, силился сохранить весь декорум и по каким-то своим понятиям, сложившимся еще в кадетском корпусе, всегда хотел жить и поступать только честно. «Честно» служить хозяевам, «честно» выполнять принятые на себя обязательства, «честно» платить карточные долги, «честно» говорить обманутым девушкам, что не женится. Поступив на службу к полковнику Патриджу, Весенев убедил себя, что он не продался американцам, а лишь «честно» служит им как «специалист».

Сейчас Виктор Андрианович пытался решить задачу, поставленную перед ним патроном: надо было забросить в Советский Союз некоего Вэра, не прибегая к помощи Богомольца. Рисуя на чистом листе бумаги цветочки и завитушки, Весенев думал над поручением Патриджа лениво, с большими паузами.

Мешала сосредоточиться эта история с девицей Бережновой. Мог ли он предполагать, что эта жеманная особа, так самозабвенно бросившаяся в его объятия, выкинет такую скандальную штуку! Ведь он сразу же с абсолютной честностью предупредил ее, что никаких серьезных намерений не имеет. И что же? Она забеременела и скрывала это обстоятельство до тех пор, пока скрывать не стало никакой возможности. На все его уговоры и доводы Шурка упрямо мотала своей белокурой головкой.

«Нет, — твердила она. — Нет».

Виктор Андрианович попробовал накричать на нее. Александра Иннокентьевна улыбнулась и твердо ответила:

«Виктор, вы можете кричать и беситься, сколько вам угодно. Но у меня будет ребенок, потому что я так решила».

«А перерешить вы не могли бы?».

«Нет».

«Но почему же?».

«Потому что не хочу».

Черт побери это упрямство! И весьма вероятно, что она действует так по наущению отца, этого противного и жадного старика Иннокентия Матвеевича Бережнова. Он-то, конечно, способен на всякую пакость, этот угрюмый скряга, который знать ничего не хочет, кроме своих скрипок и, разумеется, денег! Очень может быть, что он действительно замечательный скрипичный мастер, но он не менее замечательный стяжатель и, видимо, хочет сорвать с Виктора Андриановича хороший куш за бесчестие и совращение дочери… Черт его принес из его Ростова-на-Дону! Сидел бы он там со своей Шурочкой, и ничего бы не было, и Весеневу не пришлось бы сейчас волноваться и даже, черт возьми, немного трусить, несмотря на всю свою храбрость. Все что угодно, только не скандал!

Виктор Андрианович начертил какое-то подобие скрипки, раздраженно бросил карандаш, поднял голову и встретился взором с глазами Эвелины, смотревшей на него кротко-и ласково с большого овального портрета.

«Во всяком случае надо сделать все так, чтобы ты об этом ничего не узнала. Наша любовь свята, и никакая грязь не должна замутить ее».

И Весенев мысленно прикинул, в какую кругленькую сумму обойдется ему на этот раз сохранение безоблачной ясности его семейного очага. Будем надеяться, что Шурка Бережнова не заломит выше его возможностей.

В дверь постучали коротко и властно.

— Прошу вас, — сказал Весенев, по стуку узнавая своего шефа.

Он встал из-за стола, сделал несколько шагов навстречу Патриджу и вдруг тихо выругался: вслед за полковником в кабинет вошел… Иннокентий Матвеевич Бережнов. Этого только не хватало! Он почему-то сбрил свои монгольские усики и серебряный венчик волос вокруг лысины, но это не сделало его благообразнее. Папаша обесчещенной девицы приоделся для этого случая. На нем был светло-серый костюм хорошего покроя. Но глаза этого противного старикашки были по-обычному кислы и недоброжелательны. Нет, это уж слишком! Такой наглости Виктор Андрианович просто не ожидал. И прежде, чем Патридж успел открыть рот, Весенев резко сказал по-английски:

— Что это значит, полковник? Кто дал вам право вмешиваться в мою личную жизнь?

Патридж оторопело посмотрел на Весенева:

— Но, мистер Весенев, я ничего не понимаю…

Весенев желчно рассмеялся:

— Вот как? Между тем оч-чень несложно понять… Приведя этого человека, вы изволили забраться в мои личные дела и, д-должен заметить, сделали это грубо.

Волнуясь, Виктор Андрианович заикался и растягивал слова.

Патридж нахмурился:

— Вы это считаете личным своим делом? С каких это пор?

— Всегда, когда имею дело с джентльменами. Уясняете?

— По-вашему, я — не джентльмен?

И Патридж вытаращил свои глаза, отливавшие желтизной.

— Приведя его сюда, вы поступили…

— А куда же я его должен был привести?

— Послать к дьяволу вместе с его инсинуацией!

— Скажите, Весенев, вы не хватили за завтраком лишнего? Клянусь всеми апостолами, мистер Вэр подумает, что попал в сумасшедший дом!

— М-м-мистер Вэр? — пробормотал Весенев и почувствовал, что на самом деле сходит с ума.

И тогда Иннокентий Бережнов вышел вперед, улыбнулся одними губами и сказал на отличнейшем английском языке:

— Эндрю Вэр из Лондона. Как вы поживаете, мистер Весенев?

Виктор Андрианович на миг утратил дар речи и только растерянно шевелил губами, с ужасом глядя на Вэра-Бережнова. Случалось ему встречать людей, очень похожих друг на друга. Но чтобы было такое разительное сходство! Честное слово, начинаешь думать, что эти фантазеры-писатели вроде какого-нибудь Бриджеса или Уэллса не всегда измышляют нелепые бредни! Ведь это подлинные двойники! Поставить, гладко выбрив его, почтенного Иннокентия Матвеевича Бережнова рядом с этим Вэром — и сама Шурка никогда не разберет, кто же из них — ее папаша.

И мгновенное наитие озарило Весенева. Вот оно — абсолютно правильное решение задачи, поставленной перед ним Патриджем: в Советский Союз поедет Иннокентий Матвеевич Бережнов, а Вэр, или как его там, исчезнет, растворится в небытии, хотя бы на время.

— Поздравляю! — воскликнул он и стал трясти руку Патриджа, окончательно обескураженного поведением своего консультанта.

Но затем к Весеневу вернулись и его уравновешенность, и самообладание. Он четко и ясно изложил свой план. Мистер Вэр слушал с бесстрастным вниманием, а Патридж снова начинал ценить своего служащего и даже подумывал, не увеличить ли его оклад.

План был безупречен. Теперь все зависит от энергии Виктора Андриановича и щедрости Восточно-Европейского отдела.

Бережнов с дочерью жил в Мюнхене, и Весенев там часто бывал. Туда и была перенесена вся работа, связанная с подготовкой двойника. Мысль о двойнике еще раньше зародилась в голове Виктора Андриановича, им даже были предприняты розыски в этом направлении, хотя патрона он о своем замысле не извещал. Ну, а теперь сама судьба шла ему навстречу!

Зная алчность Бережнова, Виктор Андрианович не сомневался в успехе мероприятия. Да в конце концов не следовало принимать во внимание желаний жалкого старика. В крайнем случае пешка снимается с доски и игра продолжается. Убирать мешающие пешки Патридж умел мастерски. Смущала Весенева только эта упрямая девчонка Шура. Не выкинула бы она какой-нибудь номер… И ко всему этому примешивалась не совсем приятная история с ее ребенком: ведь ребенок-то все-таки был его!

Однако все обошлось как нельзя лучше. Доллары решили дело. Иннокентию Матвеевичу придется поехать в Канаду и жить там в Мон-Реале столько, сколько ему отпущено всевышним. Хорошо, в чем дело! Он согласен поехать при условии, если деньги сразу же будут переведены на его имя в солидный монреальский банк. Да, да, на имя Ивана Ивановича Боровского, поскольку за приличное вознаграждение он становится Боровским. О! На таких условиях он согласен оставаться Боровским хотя бы и до самой могилы. Пожалуйста! Все! Отныне он не Бережнов, а Боровский, Боровский — бывший преподаватель Пензенского музыкального училища по классу скрипки, бежавший от большевизма после расстрела мужа его дочери — Нины… Эге, но тут опять встает деликатный вопрос: Шурочка-то незамужняя? Впрочем, это будет стоить только энного добавочного вознаграждения. Что еще потребуется? Написать в адрес Советской военной администрации о своем горячем желании вернуться на родину? Это будет стоить еще пятьдесят долларов сверх его месячного содержания — знаете ли, не помешает, так сказать, на папиросы, хотя он не курит. Несколько неожиданно для Виктора Андриановича Шурка увлеклась перспективой поездки в Канаду и отнюдь не была назойлива.

Началась кропотливая работа. Шурку спровадили на куро. рт, где она и родила благополучно девочку. А в дом Бережновых приехал Веревкин. Когда они очутились рядом — Бережнов и мистер Вэр, Виктор Андрианович был разочарован: сходство не оказалось столь необыкновенным. Нужно добиться, чтобы Вэр усвоил манеры и жесты, словечки и вкусы, наклонности и воспоминания — всю сущность этого человека, чтобы влезть в его шкуру.

— Успокойтесь, — сказал. мистер Вэр Весеневу, — вскоре я и сам не буду отличать, где кончаюсь я и где начинается он.

Весенев разработал детальнейший план. Тут было предусмотрено все. Подробности биографии Бережнова. Детство. Юность. Учеба. Шалости. Портреты преподавателей. Фамилии. Родители. Предки. Родня. Знакомства. Вкусы. Странности. Пороки. Жесты, мимика, походка. Мировоззрение. Профессиональные навыки. План Ростова. План ростовской квартиры. Пивная, булочная, ресторан, которые обычно посещал Бережнов. Соседи. Рынки. Биография покойной жены. Младшая, сбившаяся с пути, дочь Софья. Мимолетные любовные связи. Перенесенные болезни. Хронические недуги… И так далее и так далее — длинный перечень, в котором делались пометки, что освоено и учтено.

Это была напряженная, кропотливая работа. Каждый день Весенев ставил новые и новые задачи.

Веревкин приучил себя сутулиться, вяло опускать руки вниз и часто покашливать. Он отрастил усики и венчик волос вокруг лысины. Весенев любовался на эти превращения, уточнял все новые штрихи.

— Обратите внимание, как он сморкается. Громче! Громче! Вот так. Трубный звук.

Иногда Весенев сам начинал их перепутывать. Но кропотливая работа продолжалась. Изо дня в день. Тут сказала свое слово и медицина, потребовалось хирургическое вмешательство, своего рода хирургическая косметика… или косметическая хирургия… Врачи, психиатры, парикмахеры, разведчики, географы, этнографы принимали участие в превращении Веревкина в Бережнова.

Особенно сблизила Веревкина и Бережнова скрипка. Веревкин испытал даже некую нежность к своему двойнику, узнав, что тот крупный профессиональный скрипичный мастер. Веревкин даже пытался обосновать какую-то свою теорию, что одинаковые духовные наклонности приводят к физическому сходству. О скрипке двойники беседовали часами.

Во все подробности посвятил нового Бережнова Бережнов-бывший. Только об одном умолчал: показывая знак мастера на скрипке своего изделия, не сказал, что с 1927 года стал добавлять к своей фамилии маленькие «Я.» и «К.» в рамке лавровых веточек. Это в честь знаменитого скрипача-виртуоза Яна Кубелика, который во время гастролей по Советскому Союзу исполнил на концерте несколько вещей на скрипке, сделанной Бережновым. Кубелик публично пожал руку скрипичному мастеру и заявил, что скрипка звучит прекрасно. В память этого триумфа Иннокентий Матвеевич и стал к своему знаку добавлять новые буквы. Почему же не рассказал он об этом мистеру Вэру? Да потому, что не считал его настоящим мастером. Профессиональная гордость, самолюбие артиста не позволили Иннокентию Матвеевичу сделать этот шаг. Все что угодно, только не это! Всему есть пределы! Существует кое-что такое, что не продается ни за какие деньги. Да и зачем этому шпиону такие тонкости? Нет, он не позволит фальшивому Бережнову осквернять его святое святых. Политика политикой, а искусство искусством! Все остальное было передано, кажется, с добросовестной полнотой, все, вплоть до почерка, до перечня любимых блюд, любимых напитков и застарелого ревматизма.

Вскоре Веревкин стал даже более похожим на Иннокентия Матвеевича, чем сам Иннокентий Матвеевич.

Патридж был доволен. Он заставил несколько раз разыграть перед ним целые шарады, когда двойники выходили поочередно, быстро меняясь, и совсем сбили с толку присутствующих.

— Как бы нам не перепутать и не послать в Советский Союз не того Бережнова, которого нам надо! — острил Патридж, похлопывая Весенева по плечу.

В заключение Патридж стал серьезен и дал понять Иннокентию Матвеевичу, что вообще-то шутить он не любит. Не дай бог, если Иннокентий Матвеевич где-нибудь проговорится или еще в чем-нибудь нарушит условия контракта. Карающая рука американской разведки настигает всюду, заявлял Патридж с дутым пафосом, так что в случае чего можно поручиться, что на земле останется действительно один-единственный Бережнов, но не тот, которого сегодня отправляют в Канаду.

Иннокентий Матвеевич слегка побледнел и заявил, что все понял и предпочитает умереть своей собственной естественной смертью.

— О’кэй! В этом я не помеха, — проворчал Патридж, уезжая.

Работа была закончена. Секретная охрана дома, где находились двойники, была снята, и вскоре дом вообще опустел.

Никто не провожал семейство неких Боровских, отправлявшихся в Канаду. Но какие-то молодые люди в штатском вертелись до самой последней минуты на перроне. Вскоре этих же молодых людей можно было увидеть в вагоне. Они заняли соседнее купе.

А спустя три месяца Иннокентий Матвеевич Бережнов, проживающий в Мюнхене, получил долгожданный ответ от советской военной администрации. Ему разрешалось вернуться на Родину. Еще бы! Ведь он был насильно вывезен немцами в 1942 году из Ростова, а теперь оставлял в Мюнхене дорогую его сердцу могилу: его дочь Александра умерла от скоротечной чахотки весной 1946 года. Он хранил скорбную фотокарточку, где в гробу, усыпанном цветами, лежала бедняжка Шура, уснувшая вечным сном…

Таким образом, в июне 1947 года Эндрю Вэр был переброшен в Советский Союз. При этом не прибегли к помощи Богомольца. Это доставило Патриджу особое удовольствие.

«Когда за дело берется Патридж, то можете быть уверены — это что-нибудь да значит!» — размышлял он.

4

С утра шел дождь. Под серым небом приземистые блоки, покрашенные в грязно-зеленый цвет, выглядели особенно угрюмо. Черепичные крыши в сетке дождя приняли какой-то ржавый оттенок и вовсе не радовали глаз.

Солдат в голубой прозрачной накидке вышел из помещения вахты. Лил дождь. Громко шлепая по лужам, солдат подошел к автомобилю и проверил документы приехавших.

Американского майора, немолодого, с военной выправкой, сопровождал лейтенант Ласки, долговязый, в дождевике песочного цвета, тоже американец, постоянный представитель, осуществляющий всевозможные обмены и вербовки.

Огромный квадрат лагеря безмолвствовал. Не видно было ни души. Репатрианты укрывались от дождя в своих блоках.

Майор вместе с Ласки прошел по асфальтовой дорожке, блестевшей как зеркало. В комендатуре их принял комендант лагеря № 7 капитан Эдвард Рэкс, серый и скучный, как дождливая погода.

Когда была названа фамилия репатрианта Раскосова, с которым желал говррить майор, Рэкс вопросительно посмотрел на Ласки. Ласки кивнул, и комендант приказал дежурному привести старосту блока № 1 Николая Раскосова. Затем Рэкс подошел к заплаканному дождем окну и еще раз перечитал врученное ему лейтенантом Ласки предписание. Да, черным по белому там указывалось, чтобы он, комендант лагеря № 7, не чинил препятствий встрече представителя американской армии с репатриантом Раскосовым и оформил бы по первому требованию офицера выход Раскосова из лагеря. Подпись бригадного генерала Осборна не вызывала сомнений.

Комендант догадливо усмехнулся. Раскосов? Вполне понятно!

Но вот в дверь постучали, и вслед за сержантом вошел широкоплечий крепкий человек в военной куртке американского образца.

— Вы звали меня, сэр? — спросил он по-английски, глядя прямо в глаза Рэксу близко поставленными нагловатыми глазами.

— Вас, мистер Раскосов, хотят видеть, — ответил Рэкс, делая жест в сторрну майора.

Раскосов медленно повернулся к майору. Лицо его не обнаружило ни удивления, ни любопытства. Только глаза чуть прищурились, как у рыси перед прыжком.

— Раскосов Николай Георгиевич? — спросил майор по-русски.

Его спокойный взгляд на миг встретился со страшными глазами хищника, почуявшего опасность.

— Вы не смущайтесь, Раскосов, что я говорю по-русски. Мне поручено предложить вам хорошо оплачиваемую работу в Южной Америке. Не век же сидеть в лагере репатриантов.

Раскосов подумал:

«Но если это предложение американцев, то почему он говорит так правильно по-русски? Уж не ловушка ли?».

И он разразился чудовищной похабной бранью.

Майор усмехнулся:

— Вижу, не забыли еще родной язык, Раскосов! — и четко отрекомендовался: — Состою на службе вербовочной комиссии одной американской торговой фирмы.

Раскосов минуту размышлял. И снова в ответ виртуозная брань и вытаращенные глаза.

Американцы переглянулись, а Рэкс даже подмигнул лейтенанту: то ли еще будет!

— Давайте поспокойнее, Николай Георгиевич. А то мы, пожалуй, разочаруемся в вашей выдержке.

Раскосов хотел ответить новой грубостью, но поймал на себе смеющийся взгляд американского лейтенанта — и сдержался.

«Эк я фраернулся! Ведь разговор идет как-никак в американской комендатуре, не где-нибудь. И в конце концов здесь не достанет советская рука, чего же лезть в бутылку…».

— Прошу извинить меня. Нервишки пошаливают, все же две контузии. Что же требуется от меня?

— Немного, — сказал майор, любуясь мгновенным превращением Раскосова: перед ним стоял вежливый подтянутый военный, звериной ярости как не бывало, он был даже довольно красив, с румянцем и улыбкой на сочных, чувственных губах. — Мне бы хотелось поговорить с вами. Условия работы приличные, уверяю вас.

— Поговорить?

— Только поговорить.

— Но о чем же? Если вы действительно агент по вербовке в американские колонии, то при чем тут русский язык?

— В данном случае понадобится язык двух деловых серьезных людей.

Раскосов звонко расхохотался. Оказывается, он умел заразительно звонко смеяться.

— Значит, вы меня считаете серьезным человеком?

— Иначе я не был бы здесь.

— Допустим. Но мне се-рьез-но не хочется говорить о серь-ез-ных делах.

— И все же придется.

— Если тема стоящая… В общем валяйте, что я теряю… Послушаем.

Здесь Раскосов опять сорвался. Он брякнулся на стул, как-то нелепо развалился, видимо, желая выразить презрение. Схватил со стола Рэкса сигарету и сунул ее в левый угол рта.

Майор достал спички, чиркнул и, не торопясь, поднес зажженную спичку;

— Пожалуйста, прикуривайте, — в голосе его слышалось не то сожаление, не то насмешка. — А говорить мы будем не здесь. Уясняете?

Раскосов вскочил, смял сигарету и швырнул ее под ноги майору:

— Как это понять?!

— Так и понимайте. Сядем в машину, поедем в другое место и там будем разговаривать.

— Так, так! Сядем в машину, завезем в восточную зону и там будем разговаривать! Знаю я эти «разговоры»! Только поищите себе другого дурака!

— Опять? — строго спросил майор. — Я был о вас, Николай Георгиевич, иного мнения. «Человек без нервов», «человек, у которого не дрогнет рука», — так мне вас характеризовали. А вы, оказывается, истеричная дамочка! Может, и в самом деле нам не о чем говорить.

Сказал — как отхлестал по щекам.

— Чего душу мне царапаете? Куда хотите везти?

— В Мюнхен. Полчаса езды. Лейтенант Ласки поедет с нами. Вот вам гарантия, что вас не похитят.

И уже совсем просто и весело добавил свое любимое словечко:

— Уясняете?

— Поедем! — сказал решительно Раскосов и стал застегивать воротник куртки. — Надо бы пальто захватить, да черт с ним, не размокну.

— Мистер Раскосов едет с вами? — спросил Рэкс.

— Ненадолго. С вашей стороны возражений нет?

— Имею предписание от генерала Осборна. Прошу только обождать, пока оформим пропуск.

Ласки перегнулся через стол и что-то шепнул на ухо коменданту.

— Ладно, — сказал Рэкс, — под вашу ответственность. Можно идти.

Уже в дверях Раскосов на мгновение задержался, смерил майора тяжелым предупреждающим взглядом. Внятно произнес:

— В случае чего — задавлю, если, например, мистификация…

И чуть заикаясь, передразнивая майора, добавил: — Уясняете?

Дождь усилился. Раскосов был без шляпы, и его смуглый лоб сразу покрылся мелкими каплями — точно выступила холодная испарина. Ласки поднял воротник дождевика и зашагал, как цапля, высоко поднимая ноги.

Майор молча и с большим интересом наблюдал за Раскосовым. Раскосов молодцевато выступал впереди. Глаза его сузились, брови поднялись вверх.

«И давеча, когда закатил истерику, и сейчас он всегда ненастоящий, всегда лжет, — подумал майор удовлетворенно. — Это основное качество разведчика — не быть собой, даже стоя перед трибуналом и слушая приговор к расстрелу».

У выхода солдат в голубой накидке, держа за ствол маленький полуавтоматический карабин, потребовал пропуск. Комендант распорядился:

— Пропустить!

Солдат козырнул и, не взглянув даже на уезжающих, ушел в караульное помещение, волоча за собой карабин.

Всю дорогу до Мюнхена Раскосов упорно молчал. Он уже раскаивался, что поехал.

«А вдруг этот майор — переодетый советский особист?».

Но вот он весь внутренне собрался. Ему стало весело.

«Игра так игра. Вроде того стоса, когда проиграл Лехе Свисту все, вплоть до белья…».

Машина мчалась, шурша по мокрому асфальту. Уже миновали английский сад — в окошечко на мгновение ворвался сладкий и терпкий запах роз.

«А в случае чего — удушу. За глотку — и точка».

Но спина лейтенанта Ласки, сидящего рядом с шофером, вселяла уверенность.

Машина свернула на тихую улочку и круто остановилась у стандартного домика под черепицей.

Раскосов вышел первым. Ласки позвонил, двери открыла немолодая немка в чепце и белоснежном переднике. Раскосову послышалось, что немка шепнула майору: «Он ждет».

Вошли в унылую комнату с коричневыми обоями и такими же гардинами. Письменный стол, несколько стульев, обитых кожей, матовая лампочка под потолком… Дверь в соседнюю комнату тоже была завешена тяжелой портьерой. Но Раскосов уловил запах сигарного дыма, очевидно просочившегося сквозь дверь.

«Ну, Раскосов, держись… Кажется, попал ты в ловушку… Но они не знают, что у меня есть вальтер…».

Ласки вышел. Это тоже не понравилось Раскосову.

— Когда начнем наш разговор?

— Сейчас с вами будут разговаривать.

Раскосов уже подумывал, не пробиться ли к выходной двери, когда портьера зашевелилась и в комнату вошел большой грузный человек в шикарном костюме каких-то лиловатых тонов. Выпуклые желтоватые глаза его ощупали Раскоеова. Он непрерывно пыхал сигарой.

— Это Раскосов, полковник, — сказал по-английски майор.

— Скажите ему, чтобы он сел и не таращил на меня глаза.

— Перевод не нужен, я понимаю, — быстро, тоже по-английски сказал Раскосов.

— О’кэй. Рад избавить вас, мистер Весенев, от скучного занятия. Прошу садиться. Садитесь и вы, молодой человек.

— Вы не майор, разумеется? Какого черта вы морочите голову! — зарычал Раскосов, переходя опять на русский язык.

— Что он говорит?

— Недоволен мистификацией. Вообще шутить не любит.

— Я требую, чтобы мне сказали, где я нахожусь и что от меня нужно!

— Вы находитесь на конспиративной квартире Европейского бюро американской разведки, — веско сказал человек в лиловом костюме. — Я — глава учреждения, а это — мой консультант, мистер Весенев.

— О, сэр, прошу вас извинить меня за резкость! — почтительно произнес Раскосов, совершенно меняясь. — Дело в том, что неясность ситуации всегда приводит меня в раздражение.

— Садитесь, мой мальчик, и курите, — благожелательно отозвался полковник. Ему понравился ответ Раскосова.

— Роскошная сигара, сэр.

— Итак, если я правильно вас понимаю, — с советскими людьми вам не по пути?

— Я из другого теста сделан.

— И существующий в вашей России порядок вас не устраивает?

— Я индивидуалист, сэр. Настоящие люди должны быть индивидуалистами.

— Настоящими вы, по-видимому, считаете людей вашей специальности, мистер Раскосов.

Раскосов смещался.

— Я учился в Горном институте. Правда, не окончил, но прилично знаю топографию.

— Топографию? Учтите, мистер Весенев. А что вы хотите от жизни, мой друг?

— Это уж из области философии, сэр.

— А вы поконкретнее.

Раскосов промолчал. Перед его взором пронеслось сверкающим вихрем все, что он считал высшими благами: роскошные особняки… рестораны… миллионеры, мчащиеся в своих «кадиллаках»… красивые, соблазнительные женщины…

— Я хочу жить, сэр. Хорошо жить.

— Что вам для этого нужно?

— Деньги, — выдохнул Раскосов, и глаза его заблестели.

Полковник оглушительно захохотал.

— У парня есть здравый смысл. Как вам нравится программа этого молодого человека, мистер Весенев?

— Ее осуществление требует умения рисковать и умения добиваться.

— Да, слабонервные всегда остаются в проигрыше. Нам нужны дерзкие, бесстрашные люди. Услуги таких людей мы оплачиваем с царской… нет, не с царской, а даже с американской щедростью. Вот вам шанс, мистер Раскосов, поймать счастье за хвост.

Раскосов рассмеялся, хищно оскалив рот.

— Я много играл и редко проигрывал, сэр. Я никогда не упускал случая, если он только подвертывался.

— О’кэй! А теперь вы расскажете о себе. Мистер Весенев, позаботьтесь, чтобы у рассказчика не пересохло в горле. Ага, «Белая лошадь». Это подойдет. Валяйте, мой мальчик, и постарайтесь не очень врать.

5

…Отец бывал дома редко и почти не обращал внимания на мальчика. Высокий, с холеной рыжей бородкой, в золотом пенсне, Георгий Иванович брал за подбородок Николашу и говорил всегда одну и ту же фразу:

— Растешь, мальчик? Ну-ну.

Делал неожиданные и часто ненужные подарки. Когда мальчику было семь лет, он подарил ему охотничий рог. Потом принес набор инструментов для выжигания по дереву… аквариум, который негде было поставить и в котором не было ни рыб, ни воды.

— Поблагодари папу, — говорила Александра Степановна, поджимая губы.

— Большое спасибо, папа.

Георгий Иванович Раскосов читал курс органической химии в Петроградском университете. После Февральской революции уехал в Казань, а семью оставил в Питере.

Александра Степановна вела дом на широкую ногу. Шел 1918 год. В Питере ели воблу. Но у Раскосовых были приемы. Гостям подавался морковный кофе с сахарином, зато на овальном столе орехового дерева и в старинных фарфоровых чашечках.

Коля и сестренка Лиза воспитывались «по-английски». Это выражалось в том, что дети всегда были голодны и ходили с голыми коленями, дрожа от холода.

Александра Степановна произносила все слова в нос, как ей казалось — на иностранный манер, и обвиняла «эту нэсчастную рэволюцию» во всех бедах, которые свалились на ее голову.

— Разве мы бы так жили? Во-первых, я получила бы наслэдство… и вообщэ… ну, что там говорить!

Гости охотно соглашались, прихлебывая морковный кофе маленькими глотками.

— Рэволюция сделала нас нищими. Деньги — это все.

— Да, — соглашались гости, — деньги — это все.

Слов нет, в дореволюционное время Раскосовы жили на более широкую ногу. Это был так называемый неравный брак, и Георгий Иванович Раскосов, когда женился, получил некрасивую жену и красивое приданое. Сам он не имел ничего за душою, кроме представительной наружности, окающего произношения, выдававшего его происхождение из духовенства, и красивых усов, которые, кажется, сыграли не последнюю роль в его успехе. С первого дня женитьбы Георгий Иванович был подавлен светскими манерами и буржуазным происхождением жены. У него рождались иногда угрызения совести, не женился ли он на деньгах, причем эти его подозрения, по-видимому, имели достаточные основания. Сама Александра Степановна постоянно давала ему почувствовать, что он — «попович», «плебей» — через нее приобщился к высокому обществу «одесских разбогатевших греков», разжившихся на виноградных винах и на халве молдаван. Впрочем, революция внесла тут существенные поправки. Фактически от всего прежнего великолепия у Александры Степановны остались только сладкие воспоминания и дурной тон.

Приехал Георгий Иванович, но положение не изменилось. Он был из той бесславной породы педагогов, которые не умеют воспитывать даже собственных детей, а берутся учить и воспитывать целые поколения. И студенты его не любили, и собственные дети чуждались своего отца, откровенно ненавидя мамашу.

Одиннадцатилетний Коля Раскосов свел знакомство с домушником, имевшим уже девять приводов, несмотря на свои пятнадцать лет. Коля помог ему обчистить собственную квартиру. Вместе со всеми «саксами», баккара и бабушкиным серебром были вытащены и охотничий рог, и аквариум.

Юные грабители удобно поместились в ящике под вагоном пассажирского поезда и отбыли в Сочи, где выкрали несколько чемоданов у рассеянных курортников, обеспечив себя купальными костюмами, мохнатыми полотенцами и туалетным мылом.

Потом судьба забросила их в Армавир, где они украли у богатого армянина всю выручку магазина.

Тринадцати лет Коля Раскосов попал в колонию для несовершеннолетних преступников, бежал, был пойман и доставлен родителям. Раскаялся, дал клятву «сделаться человеком». Обнаружив недюжинные способности, сдал экзамены прямо в четвертый класс, окончил школу и поступил в Горный институт, отчасти благодаря хлопотам отца.

Отец давал на карманные расходы. Но сколько!.. А ведь когда-то они выручку армянина прожили в течение каких-нибудь трех дней!

Стал играть в карты. Выигрывая, дарил матери пачку кредиток — не считая. Александра Степановна делала строгие глаза, потом шептала: «Бог тебе судья», — и прятала деньги в сумочку.

В институте Раскосов был на отличном счету у профессуры и в списке «очень-очень интересных» у студенток. Одевался шикарно, сорил деньгами.

Именно тогда он заприметил одну студенточку — тихую, скромную Олю Шеломову. Как она улыбалась! Сразу становилось светлее и солнечнее вокруг. Все знали, что Оля дружит с секретарем комсомольской организации. Легко было догадаться, что между Олей Шеломовой и Мишей Потаповым зарождается большое, настоящее чувство, возникает первая юношеская любовь.

На пари, подстрекаемый приятелями, Раскосов стал волочиться за девушкой, и через несколько месяцев Оля сошлась с ним. А потом он проиграл ее в карты. Так сложились обстоятельства. Ну, просто эти ловкачи — Витька Метеор и знаменитый шулер Петр Вениаминович — прижали его к стене… Ну что ж, проиграл и честно расплатился. Олю, конечно, подпоили… ну и ничего особенного. А Оля возьми да свихнись: отправили в психиатрическую.

И тогда Раскосов встретился на узкой дорожке с Михаилом Потаповым. Потапов чувствовал что-то неладное во всем происшедшем с Олей и хотел поговорить с Раскосовым начистоту. А Раскосов решил, что Ольга рассказала Потапову больше, чем надо. Когда Потапов предложил Раскосову покататься на лодке, добавив, что ему надо кое о чем поговорить, Раскосов принял его предложение. А обратно вернулся один.

Начались розыски. На Раскосова не падало и тени подозрения, все знали, что они даже не здороваются. Но Раскосова мучила мысль: вдруг Ольга знает, что Потапов хотел встретиться с ним? Конечно знает! Потапов навещал ее каждый выходной день. Знает и выдаст! И тогда все всплывет наружу…

Оставалось махнуть рукой на учебу и скрыться. Витька Метеор и Петр Вениаминович помогли «обтяпать» это дело. Ну, а дальше — неинтересно. Да и долго рассказывать. Объехал все крупные города страны. Убивал редко, только в случае необходимости. Сменил ряд фамилий. Попадался, приговаривался к разным срокам и всегда очень удачно совершал побег.

Война застала в исправительно-трудовом лагере, в бескрайней степи на юго-востоке Советского Союза. И вот, воспользовавшись тем, что на полуторке в лагерь возили кирпич, Раскосов на ходу вскочил в кабину, вышвырнул водителя, с разгона ударил радиатором в ворота и, не обращая внимания на поднявшуюся стрельбу, газанул по степному простору.

Машину оставил в километре от железнодорожной станции. Выпустил бензин, побрился перед зеркальцем шофера и, дойдя до станции, стал демонстративно, на виду у всех, прогуливаться по перрону.

— Ваши документы!

— Документов нет.

По подозрению, что он скрывается от мобилизации, его посадили в поезд и вместе с такими же беспаспортными отправили на формирование в воинскую часть. Этого он и добивался.

По прибытии на фронт Раскосов рассказал о себе своему начальнику, суровому прямодушному полковнику, почти все.

— Я вынужден был бежать, — говорил он взволнованным голосом и так смело смотрел при этом в глаза, — я не мог в такое время отсиживаться в тылу! Об одном прошу: дайте мне кровью искупить преступления, совершенные мною по молодости и неровности характера! А если придется сложить голову за родину, позвольте мне умереть честным солдатом!

Полковник поверил. Нельзя было не поверить. В эти дни весь народ брался за оружие, вся страна была охвачена единым порывом. Раскосов был зачислен в штрафной батальон, получил ранение, был контужен, а затем, посланный в разведку, прирезал младшего лейтенанта и перешел к врагу. («Что значит — к врагу! Это еще надо подумать, где враги, где не враги для человека в моем положении!»)

Он пришелся здесь, на чужбине, весьма кстати. Вскоре вошел в доверие и выполнял всякую «грязную» работу: участвовал в массовых расстрелах евреев, помогал вылавливать из числа русских военнопленных комиссаров и коммунистов, сам чинил расправу… Ни от чего не отказывался.

Когда Германия капитулировала, Раскосов оказался в американском секторе, в лагере для репатриированных. Отсюда и извлек его Весенев, выполняя задание своего шефа: «Вэра выкопал Камерон, а мы откопаем что-нибудь получше!».

— Из него может выйти толк, — потирал руки Патридж, выслушав историю Раскосова. — Видать, парень не терял даром времени!

— Пестренькая жизнь! — неопределенно отозвался Весенев.

Но Раскосов хотел бы знать, за какую же работенку ему обещают шикарную жизнь. Ехать в Советский Союз? Лицо его вытянулось. Он вспомнил Бутырки… Таганку…

— Могила! — мрачно подытожил он свои мысли.

— Мой мальчик, помните: под сенью звездного флага вы неуязвимы. Где наши люди, там незримо присутствуем мы. А могила — ее можно легко заработать и здесь.

— Уясняете? — любезно спросил Весенев.

— Уясняю. Куда ни кинь — все клин.

Весенев перевел, и полковник долго хохотал, смакуя эту русскую поговорку.

— Именно так, мистер Раскосов, и я рад, что вы трезво оценили обстановку. Риск, находчивость, упорство. И поменьше церемоний.

— Церемонностью-то я никогда не отличался.

— А теперь, мой мальчик, вы поступаете в распоряжение Весенева. В добрый час, мой друг! И они выпили виски.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ФИЛОСОФИЯ ОТЧАЯНИЯ

1

Разумеется, выбор пал на Раскосова не случайно. К нему долго присматривались, изучали. Во всех подробностях узнали его биографию. Получили отзывы от многих лиц и организаций и только тогда выудили его из лагеря № 7.

Виктор Андрианович привез Раскосова во Франкфурт-на-Майне и поместил его в некоем подозрительном пансионе «Вильгельмина».

— Набирайтесь сил, — сказал он, снабжая Раскосова достаточной суммой оккупационных марок.

Комнатка была чистая, кормила фрау Гюнтер вкусно.

По мановению американского дядюшки у Раскосова появились и приличный костюм стального цвета, и пальто, и рубашки, и две пары моднейших полуботинок. Денег хватало и «на пиво», и «на девчонок». Вскоре Раскосов заметил, что в заботах о нем не упущено даже такой мелочи, как безмолвный, отнюдь не назойливый вечный спутник — мускулистый молодой человек в синем габардиновом пальто, тенью следовавший за ним. Раскосов ничего не имел против. Они отлично уживались. В конце концов американский дядюшка должен же быть осведомлен о его времяпрепровождении! И Раскосов жил в полное удовольствие.

Весенев занимался в эти дни двойниками Бережновыми, отшлифовывая свою работу до полного блеска. Вскоре, однако, Патридж напомнил ему о «русском гангстере».

Полосу дождей сменила солнечная жаркая погода. На прощанье лето хотело взять свое. В удушливо жаркий день Весенев был вызван к патрону. Патридж сидел в кабинете за огромным черным столом, грузный, потный, в оранжевой, пропотевшей под мышками рубашке. Он сосредоточенно изготовлял невероятную адскую смесь изо льда, ликера и виски.

— Садитесь. Делаю прохладительное. Хватит и для вас. Если хотите, курите. Сигары в ящике.

Весенев достал портсигар и закурил сигарету собственного изготовления.

— Какого черта вы бродите в такую жару в вашем пасторском сюртуке, Весенев?

— Я не страдаю потливостью.

— Зато вы страдаете рассеянностью. Вы совсем забыли, что надо объезжать нашего дикого мустанга, которого мы подцепили в конюшнях для репатриированных. Что бы вы сказали о нашей мюнхенской школе «24»?

— Я думаю, что она не хуже и не лучше других. — Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, полковник, что обучать всю эту шантрапу из перемещенных лиц в школах разведки — почти то же, что пытаться научить шимпанзе штопать носки.

— Не дымите мне под нос. Воняет жженой собачьей шерстью. И ради господа, поменьше парадоксов.

— Упомянутая мною деятельность — прежде всего игра талантливого ума. Вот что такое разведка. Между тем основатели этих школ забыли, что служба разведки покоится главным образом не на том, что нужно делать, а на том, чего делать не следует. Уясняете?

— Разумеется. Например, если ты заброшен в страну, где пьют водку, не пытайся там делать коктейли…

— То, что нужно делать, — всегда область блестящей импровизации, то есть, если хотите, экспромт.

— Не говоря о нас, даже и французы не были бы, пожалуй, в восторге от высказанных вами идей, когда они создавали в Париже в первом десятилетии нашего века знаменитую разведывательную академию.

— Но, дорогой полковник, я лично знал некоторых русских офицеров, окончивших эту самую пресловутую Парижскую академию. Увы, светилами разведки они не стали. Правда, их, бедняг, не баловали там специальными дисциплинами. К курсу академии генштаба было мало чего добавлено: психология народных масс во время различных ситуаций войны… и еще что? Шифровка, дешифровка, тайнопись и чуть ли не искусство маскировки и грима. С таким багажом далеко не уйдешь. Вы, полковник, не согласны со мной?

— Шпарьте дальше, развивайте вашу мысль. Вы ведь вообще любите оригинальничать.

— Хорошо. В таком случае я продолжу. Все мало-мальски способные разведчики и контрразведчики скептически относились к установкам Парижской академии. Но противопоставить что-то свое не умели. Только в 1924 году некий майор германской полицейской службы, скрыв свое имя под двумя звездочками, издал цикл пособий под общим названием «Теория восстания».

— И, как полагается немцу, напорол дребедень? — пробурчал Патридж, потягивая из фужера.

— Вот и ошиблись! У этого полицейского офицера оказалось достаточно здравого смысла. Его цикл был подлинным практическим пособием для людей нашей профессии. Майор объединил в нем опыт «Каморры», «Черной мафии», русской эсеровской школы террористов, подрывной работы анархистов, затронул, насколько я помню, карбонариев и мартинистов. Уясняете, полковник? Получился довольно объемистый сборник заповедей для разведчика и контрразведчика. И это лучшее из всего, что я знаю в этой области. Главное, все у него зиждется не на рассуждениях, а на развитии самых невероятных ситуаций, иногда доведенных до абсурда. Но в этом случае абсурд — небольшая беда…

— Глотните этой жидкости, — пододвинул Патридж Весеневу бокал с коктейлем, — она кое-чего стоит. И валяйте дальше, вы сегодня в ударе.

Весенев сделал несколько глотков, но смесь показалась ему слишком приторной.

— Быть может, вам, полковник, известно, что гитлеровцы целиком приняли для своих школ учебник этого майора. Что касается самого майора, то они его, конечно, ухлопали, у них на этот счет рука легкая. Добавили они к его учению только технические и вспомогательные дисциплины. Такие, как минно-взрывное дело, обращение со всеми родами оружия, бокс, джиу-джитсу, элементарные шифровку и дешифровку, и тайнопись…

— Позвольте, но вы не сказали главного: какие разделы разрабатывает ваш хваленый майор? — нетерпеливо перебил Патридж. Несмотря на все увеличивающуюся жару, он слушал очень внимательно своего консультанта.

— Какие разделы? Ну, это организация, дезорганизация, информация, дезинформация, тактика и стратегия разведки, тактика и стратегия разведчика, конспирация, тактика и стратегия контрразведки, тактика и стратегия контрразведчика, затем террор массовый и индивидуальный, саботаж, диверсия… Все. И как мне кажется, вполне достаточно.

— Да это же курс наших школ! — загремел Патридж.

— Почти. Ибо, насколько мне известно, ваши школы только незначительно отошли от программы немецких. Вот только конспирации у немцев значительно больше.

— Конспирации?! Гм-гм… Конспирации! Вы — известный германофил!

— Судите сами. Неужели немцы устроили бы, например, праздник елки для своих секретных агентов?

— Не понял. Повторите.

— Я говорю, полковник, что вряд ли немцы додумались бы устраивать для своих секретных агентов праздник елки, как это делают… ну там трамвайные служащие, почтовые чиновники…

— Какой же идиот станет устраивать елку для секретных агентов!

— А вот американцы в 1947 году устроили такую елку в Берлине.

— Что?! — завопил Патридж. — Этого не могло быть!

— К сожалению, это было.

— Надеюсь, им вправили мозги — этим… устроителям?

— Говорят, что полковник Дотт, выступавший на этой елке в роли, так сказать, Санта-Клауса, был, по настоянию англичан, отстранен и поехал удить рыбу в Швейцарию.

Чувствуя, что пилюля, которую он заставил проглотить Патриджа, слишком горька, Весенев решил ее подсластить и отпустил порцию сахарного сиропа:

— Нужно отдать вам должное. В действиях американской разведки куда больше логики. Вот, не угодно ли, пример… Эти немцы меня совершенно убивали перестановкой, так сказать, слагаемых…

Патридж уставился на своего консультанта, ожидая опять какой-нибудь шпильки.

— Начальник абвера, — продолжал Весенев, — начальник абвера центрального участка Восточного фронта полковник барон Боде уверял меня, что в Советском Союзе все девушки, окончившие десятилетку, и все студентки — шпионки. Что за вздор? Поняв, что он вовсе не шутит, я попробовал переставить слагаемые и сказал: «Может быть, вы имеете в виду, что все шпионки должны иметь не менее десятилетнего образования, а еще лучше — быть студентками, ввиду того что эта работа требует определенного уровня развития?» Барон Боде с минуту смотрел ошалело на меня, затем ринулся к телефону и потребовал внеочередного разговора с командующим фронтом. Надо было сделать соответствующие изменения в секретном циркуляре. А ведь этот циркуляр обсуждали все начальники контрразведок дивизий фронта!

Получив теперь некоторую компенсацию за свою рождественскую елку для секретных агентов, Роберт С. Патридж выдал двойную порцию гомерического хохота, после чего ему стало еще более жарко.

— Но что же вы, однако, предлагаете делать с этим русским мальчиком? — без всякой связи с предыдущим разговором спросил он.

Весенев понял, что речь идет о Раскосове.

— Реальных предложений у меня нет.

— Зато они есть у меня, — заговорил Патридж уже тоном приказания.

— Слушаю, полковник.

— Но прежде ответьте мне: кто вы такой?

— Я?

— Да. Ваша специальность, Весенев?

— По визитной карточке я археолог.

— А точнее?

— Вероятно, правильнее всего будет сказать: тактик и стратег разведочно-диверсионной работы.

— О’кэй. Это для меня подходит. Разговоры разговорами, а специальную школу пройти этой «шантрапе из перемещенных лиц» придется. Типаж, насколько мы его изучали, весьма обнадеживающий. Может, что-нибудь получится. Но тут-то и возникает большое «но»: я хочу, чтобы вы лично взялись за Раскосова, конечно, за особое и хорошее вознаграждение. Я, как вы знаете, сторонник индивидуальной подготовки. Только она дает настоящие результаты. Но и школа нужна. Вот и подготовьте этого шимпанзе, прежде чем отдавать в специальную школу, сделайте его своим крестником, черт возьми. Это даст нам хорошего разведчика, а вам прибавит лишние доллары…

— Как всегда — не лишние, — весело добавил Виктор Андрианович, вспомнив, что поиздержался, когда отправлял в Канаду Шурку Бережнову и родившегося у Шурки ребенка.

2

Если бы Раскосов попал в школу разведки, диверсии и террора прямо с улицы, он бы увлекся вдруг открывшимися перед ним приемами разведки и из него получился бы стандартный агент американской секретной службы. Но Весенев, выполняя желание своего патрона, занялся специальной подготовкой разведчика. Он учил его наблюдательности, учил, как держаться в обществе и как владеть собой. Терпеливо находил и выращивал все пригодное в характере Раскосова. Раскосов был жесток, злопамятен и необычайно жаден до жизненных наслаждений. Виктор Андрианович стремился еще более развить эти свойства ученика и поставить их на службу разведки.

По мнению Виктора Андриановича, Раскосову не хватало выдержки, изящества. Сочетать хватку бандита с манерами воспитанного человека, цинизм убийцы и продажной твари соединить с красивыми рассуждениями… Раскосов должен не только узнать, когда какими ядами лучше пользоваться. Он еще должен научиться нравиться, притворяться простосердечным и приятным. Разведчик должен быть хорошим актером и вживаться в роль. Выработать у Раскосова удобное, как обувь, сшитая по заказу, нигде не жмущее эрзац-мировоззрение — вот с чего надо начинать. Ведь это дикарь, хоть он и говорит, что учился в институте. И уж во всяком случае живет и действует так, наобум, плывет без руля и без ветрил.

Виктор Андрианович передал ему свои не очень сложные, не слишком оригинальные, но достаточно полезные в данном случае взгляды — философию опустошенной души, философию отчаяния:

— Я — есть стержень всего. Мои вкусы, мои желания — единственное, что следует принимать в расчет. Было бы мне приятно, удобно, остальное — чепуха. Если я и забочусь о других, то лишь в той мере, чтобы другие не сделали мне неприятностей. Со мной умирает мир. Только круглый идиот может беспокоиться: а что же будет на земле после его смерти? Не все ли равно, раз уж случилось самое ужасное — не существует его самого!? Уясняете?

— Значит, плюй на все и береги свое здоровье? — резюмировал Раскосов.

— Приблизительно так.

Раскосов называл это душеспасительными беседами. Но, кроме того, Весенев приучал его красиво есть, красиво курить, учил разбираться в марках вин и подборе кушаний, учил смаковать жизнь. Даже практически доказал, что «вкуснее» иметь дело со случайными девушками, чем с казенными проститутками.

— Придумано много нелепостей, чтобы портить и осложнять жизнь, — проповедовал новый Мефистофель. — Понятие «родина», например. Какое, собственно, вам дело, где забеременевшая вами дама разрешилась, наконец, от бремени? Но с детства вам стараются внушить, что именно этот район, этот город для вас священны…

Весеневу, продававшему родину оптом и в розницу, было легко и просто отрекаться от нее. Он щеголял, называя себя гражданином вселенной.

— Дорогой мой, ваша родина там, где вам дороже платят и не грозят посадить в тюрьму.

— Признаться, — сказал Раскосов, — когда при мне произносят слово «родина», я вспоминаю Таганку.

— Ну вот. А мне при упоминании о России почему-то вспоминаются сугробы и елки. Только не рождественские. Нет, право же, мне пока что уютней даже в какой-нибудь Мексике.

Внешне Весенев выглядел строгим, солидным, держался с достоинством, но просто. Впрочем, эта простота была у него только приемом. Он всему придавал значение. Если одевался скромно, то не потому, что мало уделял внимания внешности, а потому, что хотел подчеркнуть строгий свой стиль. Если заводил любовниц, то лишь потому, что иметь любовниц — шикарно, а вообще-то он вовсе не был обуреваем вихрями темных страстей. Если он высказывал убеждения, то лишь потому, что недавно прочитал статью о новом направлении в философии, или выкопал разглагольствования мракобесов Шуппе, Шуберта-Зольдери, Ремке и сам себя почувствовал на минутку «имманентом», или на сон грядущий перелистал «Так говорит Заратустра».

Офицер, выпавший из среды офицерства, русский, переставший быть русским, дворянин, который стал не господствовать, а пресмыкаться, стал не барином, а послушным американским слугой, — Весенев давно утратил представление реальности, давно перестал чувствовать, где добро, где зло. Его мысли были краденые. И какая неразбериха, какая несусветная чушь! Вот немножечко Шпенглера… Вот что-то такое от Ницше… но не Ницше, даже не Ницше! Сборник парадоксов, достаточно убедительных, чтобы поразить вывихнутое воображение растленного Раскосова, но недостаточно продуманных, чтобы убедить самого себя… Он потерял родину? Значит, надо надругаться над самими чувствами патриотизма. Он продажная тварь? Значит, надо сделать вид, что пусть он не лермонтовский Демон, дух изгнанья, но хотя бы на худой конец какой-нибудь плохонький черт, нашептывающий Раскосову пакости.

Раскосов слушал с упоением прорицания Весенева. Ему казалось, что все, это говорил этот корректный Дьявол, проповедуя бесстыдство как добродетель, все это он сам носил в глубинах сознания, только не умел выразить словами.

— Суд божий… Патриотизм… Гражданский долг… Гуманность… — говорил Весенев. — Какие пышные все слова! То вас хотят взять на испуг, то взывают к совести. Лишь бы заставить делать то, что вам совсем невыгодно. Будьте любезны, называйтесь на здоровье патриотами, лезьте под пули, если вам хочется стать падалью и смердеть на поле сражений!

— Да, но как же тогда заставить воевать?

— О, для этого есть тысячи способов. Разные породы выращиваются умным государством. Одни породы — чтобы стричь шерсть. Другие — на пушечное мясо.

— Правильно! — усмехался Раскосов и вдруг вспоминал житейское правило воров: ты умри сегодня, а я лучше завтра. — Значит, вы согласны, Виктор Андрианович, что есть избранники природы, которым позволено больше, чем этим тонкорунным стадам, которые надо стричь? — и он залился поганым смешком.

— Разумеется. Но значит ли все это, что можно быть подлецом? Нет и нет. Нужно уважать себя, нравиться себе самому, иначе пропадет аппетит к жизни.

Есть честь. Я проигрался в карты — я должен платить. Я дал слово — я должен его выполнить. Вот мне не очень нравятся янки и все это государство-выскочка. Но я связал себя с ними обязательством и честно им служу. Почему я так делаю? Из страха? Нет, потому что мне так удобнее, я желаю быть джентльменом. Уясняете, Николай Георгиевич?

Каждую среду и каждую пятницу ровно в девять утра к крыльцу пансиона «Вильгельмина» подъезжал мышиного цвета «опель-капитан» Весенева. Он сам, в серой кепке с большим козырьком и в автомобильных очках с дымчатыми стеклами, сидел за рулем.

Раскосов выходил в новом шикарном костюме с иголочки, с плащом, перекинутым через руку, и садился рядом с Виктором Андриановичем.

Несколько раз они совершали большие прогулки пешком, с рюкзаками и бамбуковыми палками, совсем как альпинисты.

— Учтите, Раскосов, вы едете в страну, где много ходят пешком.

Затем они вместе с Раскосовым ездили на аэродром и оба учились управлять самолетом.

— Вы знаете, дорогой… Вам надо сейчас уже подумать о том, как вы будете выбираться оттуда, куда вас направляют. А неизвестно еще, как сложатся обстоятельства и не будет ли вам всего удобнее махнуть на самолете, самому, не прибегая к помощи пилота.

Нет, честное слово, Раскосов все больше очаровывался своим учителем. Видать, побывал он во всяких переплетах!

Иногда они отправлялись в Баден-Баден, чаще в Гейдельберг, беседуя по дороге о диверсиях, о способах разжигания войны…

Машина на небольшой скорости шла по знаменитому Hochstrasse, где высились по обеим сторонам промышленные гиганты. Многие из этих гигантов были разбомблены во время войны. Только предприятия Фарбениндустри стояли целехоньки, без единой царапинки. Американские и английские бомбы деликатно разрывались на почтительном расстоянии от этих заводов. Эти заводы были под надежной защитой, они были как бы в бомбоубежище мистера Дюпона, вложившего в них свои капиталы. Война войной, а деловые отношения деловыми! Бомбите, пожалуйста, но не задевайте Дюпона!

— Вот здорово! — удивлялся Раскосов. — Американские бомбы, стало быть, присматриваются, куда им упасть! Принципиальные бомбы!

— Кстати о принципах, — подхватил Весенев, вспоминая бальзаковского Вотрена и представляя, что рядом с ним находится безрассудный юный Растиньяк. — Принципов, мой друг, нет. Есть события. Законов тоже нет. Есть обстоятельства. При одних обстоятельствах рубят головы королям, при других — короли рубят головы своим верноподданным. При одних обстоятельствах — бей буржуазию, товарищи, ура! При других обстоятельствах — резиновые дубинки гуляют по спинам забастовщиков. Что касается событий, то события, дорогой мой, делаются руками разведчиков, а не дипломатов. В этом наше бесспорное преимущество перед людьми иных профессий.

— Вот этот Цель… неплохое местечко, — жалобно пробормотал Раскосов, поглядывая на Весенева и на мелькающие мимо белые домики, скрытые в зелени. — Смотрите, какие виноградники, а?

— Цель славится своими винами, — сделал вид, что не понял намеков ученика, Весенев. — Zellerschwarze Katz… Почему-то душистое белое вино они назвали «Черным котом»…

— Вот именно об этом я и говорю! Почему бы нам не познакомиться с «Черным котом» практически? — вздохнул Раскосов. — Пылью буквально забило всю глотку!

— Увы, мой мальчик, все приличные рейнские вина выпила война. У крестьян осталась одна кислятина. Придется потерпеть до Гейдельберга.

Весенев любил прихвастнуть знанием современной, Советской России, которую на самом деле он изучал только по подборкам своего офиса. То он ввертывал цитату из Маяковского, то упоминал о новой симфонии Шостаковича или о совещании под руководством Жданова по вопросам философии, то говорил о масштабах запроектированного в Советском Союзе Карчальско-Тихоокеанского строительства, то об опытах Лысенко и Якушкина и новых сортах пшеницы…

— Позвольте, — останавливал своего учителя Раскосов, — но вы все-таки не забывайте, что я-то совсем недавно жил в России и знаю ее значительно лучше вас!

Но вот и Гейдельберг.

Бомбы «летающих крепостей» старательно обработали аудитории, научные кабинеты и домики профессоров Гейдельбергского университета, но каким-то чудом пощадили гостиницу «Старый студент». Раскосов считал, что это вышло очень удачно. В «Старом студенте» можно получить холодное пиво и картофельный салат. Впрочем, если не за марки, а за доллары… за доллары можно кое-что и получше.

Терраса висит над Рейном. Какая чепуха, что Рейн голубой! Он хмурый и мутный. Голубым он получается только у поэтов. Вот Неккар, вливающийся в Рейн как раз в этих местах, действительно голубой, аквамариновый.

Но Раскосова больше интересует цвет настоящего «Теннесси», заказанного Весеневым. Они, конечно, не подсели к чужому столику, как здесь принято. Им накрыли отдельный стол. Пожилой официант обслуживает их толково и умело. Вот он открывает крышку завернутого в салфетку судка. Вырывается пар, и ноздри ловят горячий запах чего-то очень вкусного.

— Цесарка по-гейдельбергски! — возвещает официант торжественно, но не слишком громко, чтобы не раздражать местных жителей, которым полагается есть один картофельный салат.

— Бутылочку «Rudecheimer» тридцатого года. Ведь, кажется, это был удачный год? — говорит Весенев.

— Иностранцам живется неплохо, — бормочет себе под нос поджарый гейдельбержец за соседним столом.

Если бы он только догадывался, что эти два довольных и сытых иностранца могут позволить себе роскошь заказывать дорогие блюда только потому, что они занимаются изготовлением событий… событий, угодных тем, кто бережно охраняет заводы Фарбениндустри и мечтает о разрушении городов и заводов там, восточнее Гейдельберга…

— Ну, мой друг, — сказал Весенев, наполняя фужеры вином, — я считаю, что вы смело можете отправляться в «Сольвейг» и не потерять там присущих вам особенностей. Выпьем за ваши успехи, за ваше будущее, Николай Георгиевич! Главное — применяйтесь к обстоятельствам и верьте в свои силы!

3

Не тот скромный автомобиль, на котором они обычно совершали свои прогулки, а солидный темносиний «бюик» доставил Весенева и Раскосова к воротам загадочного «Сольвейга», о котором Весенев так часто упоминал.

Передача Раскосова некоему джентльмену, именуемому «Стил», состоялась при довольно своеобразной обстановке. Стил был шумен и болтлив, Весенев держался холодно. Стил устроил тут же, без предисловия, нечто вроде вступительного экзамена. Он с какой-то лающей манерой говорил по-русски. Он атаковал Раскосова целой пулеметной очередью беззастенчивых, быстрых и неожиданных вопросов. Но Раскосова сбить не так-то легко. Нимало не смущаясь, он незамедлительно отвечал по-английски. Ведь он же был крестником Дьявола, этого не следует забывать. И он не подвел своего учителя, наблюдавшего за фокусами Стила с бесстрастным лицом.

Наконец Стил заявил, что он «узнает руку Весенева», что предсказывает Раскосову головокружительную карьеру, что мальчик ему понравился и что он сделает со своей стороны все, что может, чтобы, как он выразился, — «отшлифовать этот бриллиант».

— Буду очень рад, — ответил без особенного энтузиазма Весенев, распрощался, сел в «бюик» и уехал.

Раскосов ничуть не удивился тому, что отныне он будет не Раскосов, а Штейгер. Не привыкать ему менять фамилии.

Стил объяснил, что с этой минуты он, Стил, является не только наставником, но и начальником Штейгера, словом, Штейгер поступает полностью в его владение, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Смысл этой краткой вступительной речи был тот, что Стил может распоряжаться жизнью и смертью Раскосова по своему усмотрению. Но Раскосов только усмехнулся. Это еще как сказать!

Затем они стали осматривать то, что в офисе Патриджа значилось «24 — Сольвейг» и являлось бывшей графской усадьбой, где все было древнее: древняя готика, древний парк, даже вылинявший герб на фронтоне замка и каменные плиты, которыми выстлан двор, и те были древние.

— Вот главный корпус, — объяснял Стил. — Здесь наши аудитории и мужской интернат. Ваша комната вам очень понравится, если только вы не боитесь привидений, как известно, обитающих во всех приличных замках.

Раскосов без особого интереса взглянул на угрюмое здание. Ему, собственно, было безразлично, где жить.

— Гараж, как видите, вполне современный. Готикой тут не пахнет. Зато оранжереи хороши тем, что они запущены. Это придает им несколько романтический вид.

Раскосов рассеянно посмотрел на буйно разросшиеся маргаритки и невпопад назвал их ромашками.

— Вы умеете водить машину? — спросил Стил, когда они проходили мимо желтой бензоколонки, пересекая двор.

— Разумеется, — ответил Раскосов, не считая этот вопрос серьезным.

— Как любитель или как шофер, имеющий свидетельство первого класса? — не унимался Стил.

— Думаю, что не уступлю любому шоферу, — усмехнулся Раскосов, вспомнив, как он рванул на автомашине в сорок первом году при побеге из лагеря.

— Какие марки машин вам знакомы? Умеете ли вы водить машину спортивного типа? Приходилось ли вам ездить на мотоцикле?

Он потребовал последовательных и точных ответов.

— Запомните, Штейгер, что меня вы не должны обманывать даже в пустяках. Я должен точно знать, что вы думаете, что вы умеете… Как бы вам объяснить… Вот у вас в России все откровенно говорят попам на исповеди. Вы должны в продолжение всего пребывания в «Сольвейге» быть как на исповеди. Но учтите, что я очень добрый, снисходительный поп.

Стил засмеялся. Он принадлежал к той породе людей, которые не умеют смеяться и только изображают смех. Когда Стил смеялся, его синие, отливающие сталью глаза не смеялись, а держали собеседника на прицеле. Среднего роста, средней американской наружности, Стил походил на учителя гимнастики и фехтования, или на сыщика из детективного романа, или на циркового канатоходца.

— Это наши конюшни, — рассказывал он. — В них вы найдете прелестных четырехлеток английской крови. Какое седло вы предпочитаете? Английское? Казачье? Мексиканское? Знаете ли вы джигитовку?

Раскосову пришлось признаться, что он ни разу в жизни не сидел верхом на лошади.

— Первый гол в ворота мистера Весенева, — сказал Стил. — Но не отчаивайтесь, через два месяца вы будете отлично скакать в любых седлах, этому-то мы вас научим.

Два мраморных льва с отбитыми носами и надписями на спине химическим карандашом охраняли вход в старый парк. Парк был великолепен в своем запустбнии. Давно уже кустарникам, деревьям, цветам предоставлено было расти и ветвиться по своему усмотрению. Аллеи заросли, пруд покрылся зелеными листьями и белыми лилиями.

— Вы видите там, в густой зелени, охотничий домик? Здесь помещаются будущие разведчицы, — подмигнул Стил. — Женский корпус. Имейте в виду, что приближаться к этому корпусу категорически воспрещается, да и немыслимо, так как нами приняты — хе-хе! — меры предосторожности.

С этими словами Стил извлек из кармана листик папиросной бумаги и прилепил его к стволу старой липы.

— Прошу, — сказал он, доставая из заднего кармана брюк небольшой плоский пистолет. — Тут не больше тридцати ярдов.

Раскосов подержал пистолет в руке и подал его обратно:

— Незнакомая система. Ничего не выйдет.

— Кольт номер два. Модель сорок пятого года. Сильный и точный бой. Посылайте патрон в ствол.

Так. Это предохранитель, отведите его чуть в сторону. Довольно. Цельтесь и стреляйте.

Раскосов выпустил всю обойму.

— Второй гол в ворота Весенева! — заорал Стил, освидетельствовав ствол дерева.

— Я привык стрелять в живот, — угрюмо сказал Раскосов.

— Неплохая привычка, но применительно к обстоятельствам. Например, с дальнего расстояния лучше поражать в сердце. Смотрите, Штейгер. Так. Так. И так.

Три пули выбили на папиросной бумаге рисунок наподобие туза треф.

— Будете стрелять только так. Знаете наган? Бельгийский браунинг? ТТ? Вальтер? Изучите остальное. В наше время каждый человек должен прежде всего уметь хорошо стрелять. А в тех случаях, когда стрелять почему-нибудь неудобно, можно и так…

И Стил нанес Раскосову удар в челюсть. Раскосов зашатался, в глазах его пошли зеленые круги. Но, к удивлению Стила, он не свалился на землю и не потерял сознания. Второй удар Стила пришелся в воздух. Раскосов молниеносно присел и — раз, два — его кулаки обрушились на солнечное сплетение американца.

Стил охнул и упал, корчась от боли. Минуты через три он поднялся с помощью Раскосова. Болезненно морщась, он стряхивал с костюма пыль.

— Один — ноль в вашу пользу, — пробормотал он побелевшими губами. — У вас чертовски прочная челюсть. И кажется, вы что-то попортили в моем пищеварительном устройстве.

— Прошу извинения, мистер Стил… Мне только хотелось доказать вам преимущества выстрела с близкого расстояния…

Кажется, они остались довольны друг другом для первого раза. Раскосов находил, что Стил — добродушный парень и «свой в доску». Раскосов надеялся многое перенять у него и многому научиться, что приблизит еще на один шаг намеченную цель.

Да! Он твердо решил пробиться к ослепительно яркой жизни, какая мерещилась ему давно и воплотилась теперь в образ молодого миллионера, развалившегося в роскошной собственной машине и с презрением озирающего завоеванный им мир. Чековая книжка приятно топорщится в кармане. Шикарные женщины с наклеенными ресницами угодливо улыбаются, готовые выполнять все его прихоти. Остальное человечество ползает вокруг него, как черви, раболепствует и ждет подачек… Черт с вами! Он щедр. Он разбрасывает направо и налево чеки на сто долларов…

Какое на сто! На сто тысяч долларов! Потом садится на океанский теплоход… «Что это за теплоход стоит на рейде?» — спрашивают все. «А это — гигантский пассажирский, на тысячу кают. Но все каюты откупил миллионер Раскосов. Он едет в субтропические страны «хавать» бананы и смотреть на обезьян…».

4

Уже на занятиях, когда Стил представил Штейгера десяти молодым людям, он вдруг громко и отчетливо спросил его:

— Скажите нам, Штейгер, что бы вы сделали, если бы вы оказались совершенно голым на Унтер ден Линден в двенадцать часов дня?

— Изобразил бы греческую статую.

— О’кэй! Вы не лишены находчивости. Некоторые молодые люди мычат и мнутся, когда их ставишь перед лицом абсолютного абсурда. Ну что ж. С такими приходится расставаться без слез и сожалений. Таким гораздо спокойнее будет выдавать лекарства от головной боли в аптекарском магазине или продавать вечерние газеты в киоске. Не правда ли, Вацлав, вы-то знаете, как поступить, если ваша любимая девушка качается на дереве на собственном хвосте?

— Беру длинные садовые ножницы, сэр, перерезаю хвост и ловлю предмет любви в свои объятия, — без улыбки ответил высокий бледный брюнет с нависшими бровями.

— Длинно. Надуманно. Статуя Штейгера бьет ваши садовые ножницы. Теперь вы покажите Штейгеру упражнение по мнемонике. Начинайте! Штейгер, изучением мнемоники будете и впредь заниматься под руководством Вацлава.

Так начались занятия в «Сольвенте». Раскосов никогда не думал, до чего сложно и трудно научиться шпионить и вредить. Раньше ему представлялось, что для этого вполне достаточно вдохновения. Но теперь он изучал целый цикл тщательно продуманных и проработанных наук, указаний, приемов. Буквально не хватало дня на всю эту кропотливую подготовку. Причем ничего нельзя было освоить в общих чертах, слегка. Как-нибудь увильнуть, перехитрить Стила было немыслимо.

Много занимались и теорией, слушали беседы, лекции, сами делали доклады.

Приезжал в «Сольвейг» лектор, щуплый, с бледным лбом и острым, как у мертвеца, носом, в огромных выпуклых очках без оправы, которые делали его похожим не то на фантастическую подводную лодку времен Жюль Верна, не то на стереоскопическую трубу. Он рисовал ученикам школы заманчивые картины, по крайней мере с его точки зрения, когда весь мир будет опутан густой сетью шпионских, террористических, диверсионных организаций и они будут проводить подрывную работу, пролезать во все щели, при первой возможности завладевать ведущими постами, когда удастся — свергать правительства, выкрадывать чужие тайны, вносить тревогу, неуверенность, страх, так, чтобы весь мир лихорадило…

Некоторые слушали рассеянно и равнодушно. Вацлав, согнувшись в три погибели, старательно записывал.

Теперь лектор говорил о том, что фашисты всех мастей и оттенков составят тот людской массив, с помощью которого и с божьей помощью будет осуществлен захват мира, акт грандиозный по размаху и деловитости.

— Какими специфическими средствами мы располагаем? — спрашивал он у притихшей аудитории.

И скучным, скрипучим голосом продолжал:

— Начнем хотя бы с распространения ложных слухов. Это очень ценный и чрезвычайно полезный прием при всей кажущейся его невинности. Пущенный слух въедается, как клещ. Если его начинают опровергать, он кажется еще достовернее. Если на него не обращают внимания, пренебрегают, он распухает, как раковая язва, ширится, растет. Если его искореняют репрессиями, он тем самым достигает цели, нанося реальный вред.

Лектор торжествующе обвел всех глазами:

— Далее я укажу на подстрекательство, на весьма ценные террор, подкуп и саботаж. Недурные вещи и диверсия, и моральное разложение, похищение людей, персональные убийства, устройство засад. Наконец не надо упускать из вида и таких прекрасных мероприятий, как создание отрядов вольных стрелков и целых подпольных армий или как разжигание национальной вражды, религиозного фанатизма. Не пренебрегайте ничем, друзья мои! Ведь это мы делаем для блага человечества, мы — рыцари свободного мира, посланники христианства наконец!

Тут лектор повел острым носом, высморкался, протер свои выпуклые очки и продолжал:

— Само собой разумеется, что вся эта многосторонняя и продуктивная деятельность требует материальных ресурсов и материальной базы, как то: тайная заброска к противнику замаскированных агентов, печатного оборудования, денег, радиопередатчиков, ядов, взрывчатых и зажигательных веществ, а также стрелкового оружия и патронов для индивидуальных убийц, вольных стрелков и замаскированных полувоенных отрядов. Как видите, хозяйство большое и хлопотливое, но тем приятнее пожать лавры этой тайной войны, которую мы ведем с коммунистическим миром.

Лектор сделал игривый жест в сторону аудитории:

— Дорогие мои друзья! Вам предстоит в этой войне быть офицерами тайной армии, уже начавшей невиданное в истории холодное сражение! Вам предстоит быть крестоносцами! Смелее в бой, друзья мои! На вас с надеждой смотрит все свободолюбивое человечество!

Он уехал и никогда больше не появлялся в школе, этот троглодит, проповедующий изуверство. Но каким-то образом стало известно, что остроносый лектор — это сам Шерман Кент, работник одного из руководящих учреждений одной из руководящих стран, — тот самый Шерман, которого американские журналисты называют «главным теоретиком по вопросам разведки».

В «Сольвейге» были собраны достаточно испорченные молодые люди, чтобы эта проповедь бесстыдства упала на благодатную почву. Благородство, честь, искренность… — все хорошие чувства и побуждения высмеивались и поносились. Провозглашались добродетелью подлость, вероломство, убийство. И все эти «Вацлавы», и «Штейгеры-Раскосовы» сосредоточенно слушали, составляли конспекты и «готовились приступить», как говорится, к делу.

Раскосову все это нравилось. То, что прежде он делал с опаской и в одиночку, на свой страх и риск, теперь мог делать под покровительством солидных организаций, финансируемых могущественными тузами, воротилами, банковскими королями. Раньше, совершив убийство, боялся не только тюрьмы, но и презрения. Отныне убийство провозглашалось доблестью и хорошо оплачивалось. Нет, честное слово, хорошие ребята — этот Стил и его хозяева! Охватывало нетерпение: скорей бы броситься в этот мутный омут, в эту опасную азартную игру! Безграничные возможности: тут можно получить и петлю, и пост министра… Может быть, придется разыгрывать роль коммуниста, ответственного работника? А может быть, придется прокрадываться по ночам к границе, чтобы только унести ноги?.. Но Раскосов верил в свою звезду!

Из «Сольвейга» нет-нет да исчезал кто-нибудь из учеников. Вскоре и Раскосова увезли из этого тихого уголка. Началась опять так называемая индивидуальная шлифовка. Одновременно с этим исчезли раз и навсегда из поля зрения Раскосова все, кто встречался ему в «Сольвейге», и он раз навсегда исчез из их жизни.

— Вы должны рыскать по дебрям жизни в одиночку, — проповедовал Стил. — Вы будете, как волк, пробираться лощинами, подползать к овчарне, хватать зубами очередную жертву и скрываться в кустах.

— Поэтично! — вздыхал Раскосов. — Но в то же время я в дальнейшем все время буду среди людей?

Итак, Раскосов поселился в довольно комфортабельном жилище. Квартирная хозяйка или на самом деле была глуховата или прикидывалась таковой, — Раскосов уже никому и ничему не верил полностью, это был первый и основной результат выучки в «Сольвейге». Он не верил никому!

Занятия, если это можно назвать занятиями, стали самыми необычайными с этого времени. Стил был неистощим на выдумки, только и жди от него какого-нибудь нового подвоха.

Если они заходили на одну минуту в магазин, Раскосов должен был впоследствии перечислить всех находившихся в магазине покупателей, подробно рассказать о расположении магазина, о том, что было на полках, где и какие выходы, окна, двери. Раскосов лучше всего запоминал личики кассирш.

Непревзойденным Раскосов оказался по части хищений. Стоило им вместе со Стилом прицениться к золотым часам в солидном торговом предприятии в центре города, как выяснялось полчаса спустя, что золотые часы каким-то чудом оказывались в кармане Раскосова, хотя они эти часы не покупали. Стилу приходилось возвращать вещь удивленному хозяину, туманно поясняя, что это «эксперименты».

— Бегите, нас преследуют! — вдруг объявлял Стил во время прогулки. — Встречаемся в сквере через десять минут.

Или они гонялись друг за другом в такси, в автобусах, на случайных машинах, или они стреляли в ствол дерева, в мишень из машины, мчащейся с большой скоростью, или они «заводили знакомства» на улице, учились пробираться в кино во время сеанса, учились давать взятки швейцарам, портье, билетершам… трудно перечислить все, что изобретал этот Стил, сохраняя при том невозмутимый вид.

Усталый Раскосов рад был тихо и мирно выпить стакан кофе в домашней обстановке или посидеть в тенистом саду, примыкавшем к дому. Вот это последнее занятие стало особенно нравиться Раскосову с некоторых пор.

Дело в том, что внезапно он обнаружил: в мансарде домика, где он поселился, живет дивное существо — девушка, которая к тому же встречается в саду с очень недурненькими подругами.

«Хоть тут я душу отведу после всех этих скачек, стрельбы, психологических этюдов, тем более что и Стил не раз говорил: женщины, пиво, увлечение искусством, коллекционерство и легкое чтение не возбраняются».

Оказывается, ее зовут Нина. Чудесное имя и даже напоминает что-то из прошлого. Но как же она хороша! Продолговатое лицо, точеный носик, легкие пушистые волосы пепельного цвета, матовая бледно-розовая кожа лица, необыкновенно длинные ресницы…

Нина мельком взглянула на Раскосова, и у него дух захватило. «Вот это глаза! Голубое пламя, а не глаза!».

Раскосов жадно разглядывал ее. Да, она действительно была красива. Три другие девушки с их парикмахерской красотой, гофрировкой белокурых причесок, с их яркими губами и плоскими фигурами ничего не стоили по сравнению с Ниной.

Познакомиться с Ниной было несложно. Оказывается, она живет здесь, а глуховатая хозяйка дома — ее родная тетя.

Нина при первом же знакомстве сказала Раскосову:

— У вас очень тяжелый взгляд. Я сидела на скамейке и все время чувствовала его на себе и не могла сосредоточиться.

— Я не мог не смотреть на вас, — очень тихо ответил он.

И с этого момента у них установились какие-то особые отношения. Они иногда взглядывали друг на друга понимающе. Даже не видя, чувствовали присутствие другого. И когда он говорил «Нина», он произносил что-то значительное, понятное ей одной. В противную кличку «Штейгер», которую он вдруг возненавидел, она умела вложить столько кошачьей вкрадчивости… И Раскосов совсем забыл, что еще в «Сольвейге» внушали ему правило: не влюбляться.

— Хотите, мы будем заниматься отгадыванием мыслей? — предложил Раскосов.

Они отыскали в саду заброшенную беседку, очень удобную для отгадывания мыслей своего партнера, прибрали ее, вымели из нее груду сухих прошлогодних листьев, потом уселись рядышком, но так близко друг к другу, что «отгадывание мыслей» теряло всякий смысл.

Судя по тому, как смело держалась Нина в обращении с ним, как дерзко смотрела ему в глаза, как смеялась его шуткам, как называла его «большим диким котом», Раскосов полагал, что победа близка и что предисловие перед тем, к чему он стремился, можно сократить до минимума. Однако Нина оказалась вовсе не такой доступной. Она умела остановиться в самую последнюю минуту, и одуревший Раскосов или яростно рычал или начинал бормотать пошлые нежности и пошлые объяснения в любви, заготовленные для массового употребления в модных песенках и бульварных романах.

— Штейгер, Штейгер! Ну зачем вы все это говорите? «Полюбил», «без тебя жить не могу…» Фу, как стыдно! Ведь мы же с вами взрослые люди!

— Выходит, что взрослые не могут любить?

— Для некоторых вещей, неудобоназываемых, придуманы заменители. Вы думаете совсем о другом, а говорите «люблю». Нет уж, милый звереныш, давайте-ка лучше действительно заниматься чем-нибудь другим. Любви вообще нет.

Занятий у Раскосова было достаточно, особенно теперь, при индивидуальной отработке. Все они требовали полного напряжения сил, неотступного внимания, памяти. Впрочем, Раскосову все давалось, и Стил не мог нахвалиться своим учеником. Часы отдыха целиком посвящались Нине. Только завоевание сердца Нины подвигалось из рук вон плохо и приводило Раскосова в отчаяние. Особенно он злился еще и потому, что, по некоторым намекам Стила, победа над женщиной тоже входила в программу разведчика.

Однажды вечером, в воскресенье, Нина вдруг сама пригласила его посетить беседку. При этом Нина волновалась, в ней, по-видимому, происходила борьба. Раскосов заметил, какие у нее холодные руки, как она становится грустной и рассеянной, взглядывает на него испытующим взором и вдруг становится безудержно веселой, смеется, шалит.

«Давно бы так!» — думал Раскосов.

Последнюю коротенькую аллею они прошли молча и очень быстро, Раскосов почти тащил ее в заросли кустов.

— Осмотрите все вокруг беседки, только хорошенько… — горячим шепотом произнесла Нина. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь подслушивал или подглядывал… Я хочу, чтобы мы были совсем-совсем одни…

«Вот оно, счастливое мгновение!» — ликовал Раскосов, обжигаясь крапивой, обшаривая кусты.

— Никого.

— Теперь сядьте рядом и давайте поговорим о любви.

Раскосов пристально посмотрел на нее: не собирается ли она подшутить над ним, поднять его на смех? Нет, она была очень серьезна, даже взволнована. Бледность разлилась по ее лицу, длинные ресницы порхали, как бабочки. Все-таки Раскосов сказал на всякий случай:

— Вы же, Ниночка, не признаете никакой любви.

Нина ничего не ответила. Она молча взяла его за руку.

— Слушайте, Штейгер, вы много раз говорили, что любите меня. Я хотела бы верить этому…

— Нина!

— Подождите. Так хочется вам верить… Но знаете, как тяжело бывает разочаровываться! А я не хочу больше ошибаться, не хочу! Ах, Штейгер, Штейгер, вам, мужчинам, не понять этого…

«Интересно, куда она клонит? И к чему такие длинные предисловия? Но послушаем, куда она поведет свою речь».

Голос Нины зазвенел. Раскосов понял, что она еле сдерживает рыдания.

— И вот… я подумала сегодня… я решилась… Будь что будет! Скажу, а там что хочешь делай со мной…

— Говори, Нина. Меня ты можешь не бояться.

— Штейгер! Вырви меня из этой страны! Спаси! Помоги уехать! Если вправду хоть немножечко любишь меня…

— Но что же случилось?! — воскликнул Раскосов, сжимая кулаки, готовый броситься на ее обидчика, кто бы он ни был.

— Меня и маму насильно угнали в Германию… В Могилеве осталась одна бабушка… старенькая-старенькая… Господи, если бы только она была еще жива! Мы попали в Тюрингию, работали у помещицы… Мама умерла… Сын помещицы Эбергарт…

— Понятно! — выдохнул Раскосов, скрипнув зубами.

— Он был очень длинный и довольно красивый… Хорошо ко мне относился… Но мать его была решительно против. Тогда он не послушался ее и тайно увез меня в Берлин. Все шло хорошо. Я стала работать переводчицей, я недурно знаю немецкий язык. Вдруг Эбергарта посылают на фронт… В первом же сражении его настигает злосчастная пуля… Опять я одна, беззащитная, беспомощная… Зарабатываю переводами, а мысль только одна сверлит: назад! домой! на родину! к бабусе моей!.. И что же? Вместо того попадаю сюда… Почти насильно… Мне сказали, что если я буду упрямиться, то могу считать себя мертвой…

Тут Нина разрыдалась, упала Раскосову на плечо, вынула дрожащей рукой крохотный платочек с кружевной отделкой, и скоро весь платочек стал мокрым от слез.

«Вот так история! — думал озадаченно Раскосов. — Тут без пол-литра не поймешь!».

— Теперь вы понимаете, не правда ли? — все еще всхлипывала Нина, а он смотрел в ее синие глаза, которые были сейчас так печальны, так доверчивы. — Я хочу жить, Штейгер. Ох, как хочу, милый ты мой!

— Кто же не хочет жить? Все хотят жить! — угрюмо сказал Раскосов.

Он начинал сердиться.

— И вот что я надумала, дорогой, — возбужденно и быстро говорила Нина, не спуская с Раскосова заплаканных глаз. — Вы сильный, вы смелый, вот уже сколько времени я изучаю вас. Вы — незаурядная натура. Я тоже сделана не из плохого теста: гнусь, но не ломаюсь… Пойдем вместе, рука об руку, и ты увидишь, как я умею любить, как легко тебе будет со мною…

Раскосов все еще не понимал, чего она от него хочет. Ну, плачет. Ну, любит. Казалось бы, давно пора броситься друг другу в объятия и перейти на язык поцелуев, самый распространенный международный язык. Но хитрая девчонка, кажется, ставит какие-то условия. Жениться? Но ведь это вздор!

— Что же я должен сделать, Нина? — осторожно осведомился он.

— Должен?! Ровно ничего. Но если я вам не безразлична, если вы говорили мне правду, что любите меня… Боже мой, да просто как земляк, как мужчина наконец… Помогите мне вырваться из этого ада! Я пленница! Я не хочу и не могу здесь жить, в этой постылой стране!

«Вот так загнула! Нет, это уж, честное слово, чересчур! — Раскосов, несколько охлажденный длинными разговорами, теперь совсем освободился от чар. — Ишь ты! Не хочет здесь жить! Интересно! А где же она хочет жить? Уж не в стране ли Советов?».

Нина говорила еще что-то о деньгах, которые она скопила, о каком-то Коломбо, — шут его знает, что это за Коломбо такое! — куда они убегут и где их никто не найдет и не помешает им упиваться любовью, сидя под пальмами…

Цена за любовь оказалась непомерно высокой. Ее частное дело, как ей устраивать свою жизнь. Видимо, девочка очень плохо представляет, что такое американская разведка. Познакомить бы ее с Патриджем или того лучше с мистером Весеневым — это тонкая штучка! Они показали бы ей Коломбо, да такое, что на всю жизнь не захочется! И Раскосов твердо и жестко отрезал:

— Нет, это не пойдет. Поищите себе другого попутчика. Пока что я и на отца родного не променяю своего положения. Кроме того, я привык, чтобы бабы по моему следу бегали, а не я за ними хлестал, куда только взбредет им в голову. Вот так вот.

Он встал. Тотчас поднялась и Нина.

— Спасибо за откровенный ответ, Штейгер, — холодно сказала она. — Надеюсь, весь этот разговор останется только между нами. Вы видите теперь, как я была права: вздыхать о любви хорошо только в восемнадцатилетнем возрасте. Не провожайте меня.

И она исчезла в зелени кустарника, а Раскосов, оставшись один, крепко выругался, сплюнул и произнес только одно-единственное слово: «Коломбо!» — но как произнес.

На другой день Стил предложил Раскосову прогулку верхом. Раскосову было кстати немного рассеяться после вчерашнего «Коломбо». Сразу от ворот он пустил Тамерлана таким галопом, что оставил далеко позади Стила и его тонконогую кобылу.

— А вы прилично скачете, Штейгер, — заметил Стил, когда они уже шагом, стремя в стремя, ехали по чистенькой равнине.

Раскосов самодовольно улыбнулся.

— Совсем неплохо, — продолжал Стил. — В особенности если принять во внимание, что в седле вы сидите, как обезьяна на дереве во время землетрясения.

Итак, начало беседы не предвещало ничего хорошего, и Раскосов приготовился к какой-нибудь встрепке. Но американец улыбался и даже предложил поваляться на траве.

— У меня в кармане фляжка, и ее крышечка как раз на глоток. Отчего бы нам не заняться дегустацией?

Трава была как подстриженная ежиком голова, но это не домешало им очень мило расположиться на лужайке, поочередно прикладываясь к живительной влаге. Стил разглагольствовал что-то такое о собственной ферме на берегу Миссисипи, о том, что сам не понимает, за каким дьяволом понесло его шататься по белому свету. А когда они закурили, Стил воскликнул:

— А теперь, сын мой, настал час исповеди. Пользуйтесь случаем, что у вашего духовника доброе расположение духа и кайтесь поскорее в содеянных грехах.

— В каких грехах, сэр?

Раскосов приподнялся, встал на колени, рискуя запачкать брюки, и с таким недоумением посмотрел на американца, что тот расхохотался.

— Вы просто покорили меня своим взглядом, Штейгер. Мадонна! Тысячи мадонн! Если вы научитесь говорить заведомую ложь, глядя именно так, как вы сейчас на меня смотрите, ваша карьера обеспечена!

— Но, право же, я не могу припомнить, в чем провинился за эти дни.

— Ага! Значит, вы не только бессердечны, но и беспамятны. Двойная вина, Штейгер.

— Сэр…

— Не вкладывайте столько драматизма в простое обращение. Так и быть, я помогу вам. Пользуясь своими мужскими качествами, вы соблазнили бедную девушку. А когда она предложила вам деньги, сердце и свадебную поездку в Коломбо, вы отвергли ее предложение. Ай, ай, ай, Штейгер! Это не по-джентльменски!

«Знает… все знает… Нас кто-то подслушивал? Кажется, он не очень рассержен…».

— В общем, еще один гол в ворота мистера Дьявола, — подытожил Стил. — Выпейте глоток, мой мальчик, а то вы утратили дар речи.

Раскосов не отказался. И только тогда произнес:

— Признаюсь, сэр, вы крепко меня стукнули, даже крепче, чем тогда в челюсть. Но я готов чем угодно поручиться, что мы были с Ниной одни! Позвольте спросить, куда вы запрятали человека? Под скамью я не посмотрел! Но там очень тесно…

— И тем не менее: «Пойдем вместе, рука об руку, и ты увидишь, как я умею любить и как легко тебе будет со мною…».

Стил довольно точно изобразил собеседницу Раскосова.

— Нина?! — ахнул Раскосов.

— Ну а кто же еще? Она мне сказала, что работала, как первоклассная актриса, и что особенно хорошо у нее удались слезы. И что вы вначале размякли, а потом — стали буксовать. Ну, что вы на меня смотрите, как апостол на вознесение Христово?

— Но она еще совсем девочка, сэр!

— Нина утверждает, что ей двадцать шесть. Может быть. Я знаю только, что ее чудесные жемчужные зубки — вставные. Но тут не ее вина. Ей высадил пять передних один американец, дорого заплативший за любовь к ней: его расстреляли как шпиона.

— Час от часу не легче!

— Пожалуй, я расскажу вам эту историйку. Она поучительна, и вы примите ее на, вооружение. Молодой американец… назовем его Рольф — сын известного нашего дипломата — служил в Лондоне, в посольстве США…

— Крупная птица!

— В то же время — скромный юноша с безупречной репутацией. Он был допущен в шифровальный отдел. Вся сверхсекретная информация, которую мы получали от военной разведки англичан, все новинки в области вооружений, все тайны проходили через его руки. Однажды некий лондонский рядовой сыщик сдал в фотографию Деррика на Флит-стрит катушку снятой им микропленки для проявления. Фотограф перепутал катушки, и сыщик с удивлением увидел в лупу вместо заснятых им врасплох жуликов — столбики цифр… «Шифр!» — догадался он и доложил начальству. Сдали эту пленку в Сикрет-сервис. Фотограф Деррик сказал, от кого он получил этот заказ. Рольф пытался отпираться, но с ним поговорили без белых перчаток; и бедняга признался во всем. Оказывается, он делал это ради одной очаровательной особы — тогда ее звали Элизабет. Она, видите ли, очень-очень любит милого Рольфа… Она уверила его, что за секретные сведения они получат очень много денег и тогда поженятся, и тайно сбегут в Австралию… Вот такую чушь несла эта красавица. Но в ее устах все звучало для него дивной музыкой. К тому же она действительно приносила деньги. Да что! Попроси она — и он не только тайны разведки — все тайны мироздания в изящной упаковке сложил бы к ее ногам! Короче говоря, Элизабет получала пленки и препровождала их адмиралу Канарису, начальнику германского абвера. Рольфа расстреляли, а красавица Элизабет как в воду канула. Только после войны ее обнаружили здесь, в Баварии.

— И не расстреляли?

Стил пожал плечами:

— Какой смысл? Мы охотно предложили ей работать для нас, и она охотно согласилась, — пояснил он с деловым видом.

— А ее бабушка в Могилеве?

— Вы, Штейгер, действительно поглупели после знакомства с Ниной! Девчонка родилась в Германии. Неужели это непонятно с первых слов? И неужели вы и сейчас не догадываетесь, как вам следовало поступить?

— Но я же решительно отказался от ее предложений!

— Глупо. Вы должны были согласиться на все, приятно провести с ней ночь, а утром рассказать обо всем шефу.

Раскосов смущенно смотрел на своего воспитателя.

— Однако нам пора, Штейгер. Мы опаздываем к обеду.

5

Когда Раскосов обдумал на досуге все случившееся, он пришел в отчаяние. Сколько времени возятся с ним, учат, растолковывают, объясняют… А что получается? Первая попавшаяся девчонка обводит его вокруг пальца!

Но перебрав все обстоятельства этого происшествия, Раскосов решил, что ему еще повезло и Нина плохо воспользовалась своим преимуществом: ей следовало бы продолжить игру, не останавливаясь на полпути, и тогда… кто знает, не наделал ли бы он еще больших глупостей? Не согласился ли бы он поехать с ней хоть на край света? А ведь могло так случиться, и тогда ему бы не выпутаться из беды! Какой позор! И это он, Раскосов! А ведь он всегда считал себя сверхчеловеком, избранником, не подверженным обычным слабостям, которые губят многих этих пигмеев, этих двуногих домашних животных, эту мразь… И вдруг — полный провал! Конечно, моментально его имя было бы перечеркнуто крест-накрест: «Не оправдал надежд»…

Да, но этого, слава богу, не случилось. Уж не пожалела ли его Нина в последнюю минуту? Но разведчикам строго возбраняется жалеть. Значит, это был ее промах? И неужели этого не заметил Стил?

Раскосов с бычьим упорством принялся за занятия, за учебу и тренировку, чтобы обогнать их всех: и Нину, и всех этих Вацлавов, вообще всех, кто на его пути! Глуховатая «тетя» Нины молча подавала кофе, кормила завтраком, обедом, ужином. Занятия шли своим чередом. Однако любовные приключения Раскосова больше не влекли. Уж очень ему запомнилась вся история с Ниной.

Нина тоже избегала встреч с Раскосовым. Только однажды вечером она, встретясь с ним в дверях, многозначительно пожала ему руку и дружелюбно спросила:

— Вы не сердитесь на меня? Ведь правда?

— Ну что вы, Нина! Я должен вас благодарить: дураков учат.

— Хотите посидеть в саду? Такой хороший вечер.

— Вечер — да. Кажется, даже соловьи.

Но сидели недолго, разговор не вязался. Раскосов проводил ее до лестницы, ведущей в мансарду. Слов так и не нашлось, и они еще раз пожали друг другу руки.

Раскосов ушел в свою комнату. Был поздний час. Он валялся в пижаме на постели и лениво перелистывал «Лайф». В дверь постучали.

— Хэлло! — крикнул Раскосов, вскакивая.

Вошел Стил.

— К вам поздний гость, — сообщил он, и в дверях появился Весенев, в знакомом сером плаще и в кепке с большим козырьком.

У Раскосова забилось сердце. Он шагнул навстречу Весеневу, понимая, что его час настал.

— Я за вами, Николай Георгиевич. Собирайтесь скорее, нам предстоит далекая поездка.

Когда Раскосов щелкнул замком своего чемодана и оглядел свою комнату, проверяя, не забыл ли чего-нибудь, Стил достал из кармана бутылку и скомандовал:

— Живо, Штейгер, три рюмки.

— У меня есть печенье.

— Мы располагаем временем только на то, чтобы опрокинуть в глотку вино.

Стил произнес нечто вроде спича: один из самых способных… пожелаю успеха… буду помнить ваш оперкот в солнечное сплетение.

Они выпили. Раскосов подумал:

«Сейчас он похлопает меня по плечу».

И действительно, Стил похлопал его по плечу.

Затем они все трое вышли. У подъезда ждал «бюик».

— В Мюнхен? — спросил Раскосов.

— В большое плавание, — ответил неопределенно Весенев.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИННОКЕНТИЯ МАТВЕЕВИЧА

1

Москва! Все пассажиры бросились к окнам вагона. Вот она! Вот она, наша Москва! И коренные москвичи смотрели, и те, кто видел ее в первый раз. Перед их глазами раскинулись бесконечные улицы, площади, постройки, корпуса, сады, шоссе, заводы…

Рядом с Веревкиным стоял у окна какой-то человек в картузе. Он пробормотал: «Красавица!» — и стал укладывать вещи.

У Веревкина было тревожное, смутное состояние. Посасывало под ложечкой. Не то чтобы он боялся. Просто было нехорошо. Вот как он возвращается на родину! Воровски, под чужой фамилией и для рискованного, черт возьми, дела! И каков этот самый Глухов, с которым он должен в Москве установить связь? Сказали — скромный парикмахер, незаметный человек, пользуется полным доверием. Знаем мы это полное доверие! Наверняка за каждым шагом его следят! Достаточно ли он серьезен? Достаточно ли умел? Не посадит ли с первых шагов в калошу? Очень все сложно, неясно, рискованно! Может, не надо было соглашаться? Да нет, разве бы его спросили? Тут твердо поставлен был вопрос. И в чем, наконец, сомнения? Будем верить, что обойдется.

Веревкин оглянулся. Какая-то старуха крестилась на купола. Стало быть, у них принято. И Веревкин тоже перекрестился. Для пробы.

«Ну что ж. Была не была! Вон и этот, в картузе, тоже крестится. Значит, бог есть. И он мне поможет», — подумал Веревкин, спрыгивая с подножки на перрон.

— Господи! Иннокентий Матвеевич! Какими судьбами?!

Это Глухов. Встретил, как полагается. Что-то только очень уж худой и лицо желтое. Человек Патриджа — журналист, переводчик и в то же время резидент Блэкберри-Стрэнди — с предосторожностями, через пятое лицо, направил этого Глухова для встречи с вновь прибывшим.

Веревкин поставил на землю два больших светло-желтых чемодана, которые они долго выбирали, стараясь, чтобы были вполне приличными, но не лезли в глаза. Затем Веревкин снял темно-зеленую шляпу, широко перекрестился еще раз и ответил условной фразой:

— Вырвался из фашистской неволи! Пришлось-таки ступить на святую землю!

Глухов постарался состроить на лице умиление, удовольствие, радость встречи, насколько позволяла его богомерзкая физиономия, кислая, с дряблой кожей, подмигивающим левым глазом и гнилыми зубами.

— Поедем ко мне. Чайку выпьете, отдохнете и все такое прочее. Ваш поезд идет вечером, времени хватает.

И добавил без особого умиления:

— Земляки ведь мы, оба ростовчане. Я уже дал знать о вас и этой вашей Размазне Ивановне…

— Не слишком поспешили?

— Исподволь, исподволь. Знаю, что у старушки сердце-то никудышное.

Взяли такси — вместительное, комфортабельное, с полоской в шахматную клеточку. И Веревкин с любопытством, волнением, с неясным чувством зависти, озлобления и тревоги стал смотреть на мелькающие мимо улицы, площади, скверы столицы. Он знал другую Москву — румяную, дебелую, купецкую, со звоном церковных колоколов, с блинами, визитами, с исконными традициями…

— Позвольте, — растерянно бормотал Веревкин, — ведь Москва тоже подверглась жестоким бомбежкам… писали, что большие разрушения…

Глухов махнул рукой:

— Настроили в десять раз больше того, что разрушено. Фантасмагория какая-то, честное слово!

— Тверская, — шептал Веревкин, воскрешая в памяти картины прошлого. — А где же церковь? Как! Охотный ряд?! Вот тебе и Охотный! Гостиница «Москва»?

Театральную площадь сразу узнал по фронтону Большого театра.

— Смотри, пожалуйста, а «Метрополь» как стоял, так и стоит. Сколько в нем пито-едено!..

И не сказал, а подумал:

«А в Лондоне и Куинс-холл, и Британский музей, и церкви Сент Климент дейнс и Мери ле Гранд все еще стоят на ремонте…».

Веревкин вглядывался в лица, в густой человеческий поток. Вот они какие, москвичи! Молодые, шумные, смеются! Когда такси замедлило ход у светофора, Веревкин разглядел одного — рослого, плечистого, загорелого, в белом костюме. И Веревкин как-то особенно остро почувствовал свою немощность, старость, свою противную лысину, свои бесспорные, неотвратимые, оскорбительные шестьдесят лет!

По прибытии в Советский Союз Веревкин попал прежде всего в фильтрационный пункт. Здесь его изучали, наводили о нем справки, ему приходилось заполнять анкеты и ни с кем — ни-ни, мало ли кто тут находился! — никаких откровенностей, никаких задушевных бесед… Впрочем, когда его спрашивали: «Волнуетесь? Стосковались по родине?» — Веревкин совершенно искренне отвечал, что волнуется и что стосковался. И все думалось ему, как взглянет он на Москву… как остановит взор на русской березе, на березовых рощах, на российских полях…

Вдруг обнаружил, что думает он и в сновидениях разговаривает исключительно по-русски. Это поразило его. Значит, не выветрилось! Никакими Лондонами не стерто! Ведь русский же он, русский человек!

И впоследствии отчетливо вспомнилось Веревкину, что уже тогда, в те самые первые дни, тоска стала сжимать ему сердце, возникли какие-то сомнения в своей правоте. Он гнал эти непрошеные чувства, эти мысли. В самом деле, не хватало ему только еще сентиментальности, разнеженности, чистоплюйства!

Ему — агенту иностранной разведки, ему — отщепенцу, ему — врангелевскому контрразведчику, ему — вычеркнувшему из своей души самую память о России. Есть что-то другое, с чем он вступает в единоборство.

И тут же опять скачок мысли — не то удивление, не то любопытство: чем же эти захватчики, эти большевики держатся? Шутка сказать — с семнадцатого года по сорок седьмой! Какое петушиное слово они нашли? В чем народ им поверил? За какие такие красивые глаза полюбил? Ведь на одних штыках тридцать лет у власти не продержишься…

Много чего передумал, перечувствовал Веревкин, попав на родину. Сам никак не ожидал, что так засвербит в душе, так заворошится давно забытое.

А теперь еще и Москва! Веревкин глядел, глядел, впивался глазами, слухом, всем существом в говор, в каждый звук, в каждый простенок, во все до боли знакомые очертания зданий, церквей, улиц…

Глухов наклонился ближе и сказал:

— Собираются небоскребы строить. Думаю — врут.

— Ну и что же такого. Пусть строят. Бог на помощь.

«Спокойно, Веревкин, ты не турист. В конце концов ты старый сыщик. Ну, хорошо, отдался минутной слабости, допустим, что несколько ошеломлен. Вон и такси у них превосходные… Пыль в глаза пускают. Так, так. И все-таки — ничего страшного. Будем изучать, оценивать обстановку, выискивать наилучший прием для предстоящей борьбы».

В отличие от уличной толпы любого европейского города, где каждый сам по себе, отдельно, несоединимо, москвичи шли как бы взявшись за руки. Они все заодно, они — единомышленники, тронь их — и они дадут дружный отпор.

Веревкину вспомнилось, как в Лондоне на Трафальгар-сквере двухметровые «бобби» не могли ничего сделать с коммунистической демонстрацией. В одиночку полисмены с каждым бы из них справились. Но это был монолит, спайка бесстрашных.

«Москвичи идут, как на демонстрации, — подумал Андрей Андреевич. — Ну, что ж. Может быть, мы будем удачливее лондонских полисменов и все-таки пробьем брешь в этом монолите».

Пили чай в комнате, где обитал Глухов. Чай отдавал веником. Глухов не умел заваривать.

— Работать вам будет чрезвычайно трудно, — уныло гудел Глухов, отбивая всякий аппетит. — Наши шефы все еще пользуются как справочником для изучения русской психологии почтеннейшим Федором Михайловичем Достоевским. А какой тут, к черту, Раскольников! Все больше Зои Космодемьянские да Александры Матросовы!

— Ну-ну. Не все же одни Матросовы. Найдутся и другие. Я-то как-никак русский, знаю страну.

— Оставьте, пожалуйста! Какой вы русский? Только по названию!

И резко меняя тон:

— Вы были в Висзее?

— Нет, я все время жил в Лондоне.

— Вы меня не поняли. Я спрашиваю: вы прошли нашу специальную школу? В Висзее одна из лучших.

— Моя школа — четверть века практики, — с достоинством возразил Веревкин.

— Трудно вам придется!

И Глухов опять начал бубнить:

— В учебниках патологии упоминаются среди душевных болезней мания преследования, мания величия… У этих — мания строительства. То они строят Московское море, то гидростанции… Потом идут каналы, орошение пустынь… Сами, вручную, садят в шахматном порядке леса! Это одержимые! Как будто лесов у них мало! Нет, подай им леса где-нибудь в степной местности! Э, да что там! Я же сказал: фантасмагория!

И Глухов опять безнадежно махнул рукой. В тоже время левый глаз его странно подмигивал, что сбивало с толку: серьезно он говорит или только подзадоривает?

— Вы бы изложили свои соображения шефу, — ехидно предложил Веревкин, отодвигая от себя стакан.

Глухов подхватил, не уловив иронии:

— И устно и письменно докладывал — смеются! Им удобнее мыслить шаблонами. У вас, говорят, тоже душа Раскольникова: убьете — и каетесь.

— Но какого же вы черта… простите, э…

— Зиновий Петрович.

— Простите за резкость, Зиновий Петрович, но если вы… не верите, как же вы можете… э… работать?

Глухов с отвращением понюхал бутерброд с засохшим и точно запотевшим сыром и бросил его в тарелку.

— А что прикажете делать? Пойти на Лубянку каяться? Знаете пословицу: Москва слезам не верит. Работаю как могу.

Разочарованность не помешала, однако, унылому Глухову четко и подробно проинструктировать Веревкина, где и как он должен найти в Ростове человека, через чье посредство сообщаться в случае крайней надобности с ним, Глуховым.

— Романтика! — проворчал Веревкин. — Свидание на ростовском кладбище? Чертовщина какая!

В заключение Глухов завел патефон и угостил Веревкина «Маршем энтузиастов»:

Нам нет преград

Ни в море, ни на суше…

Веревкин натянуто улыбался.

— Ну что ж, — сказал он, останавливая пластинку, — и нам, дорогой Зиновий Петрович, нет преград. Вот сидим в центре Москвы и строим… гм… строим планы… хе-хе… на суше и на море… А там видно будет. Однако мне пора, не опоздать бы на поезд. Вместо того чтобы подбодрить меня, вы меня стращаете, хотите озадачить предстоящими трудностями. Бог не выдаст — свинья не съест. Счастливо оставаться, землячок! Не трудитесь провожать, как-нибудь доберусь. Передам привет от вас нашему милому Ростову!

Мотив «Марша энтузиастов» преследовал Веревкина всю дорогу.

2

Итак, уже дали знать о его приезде Эмилии Карловне Лаубертс — квартирохозяйке Бережнова. Конечно, престарелая особа могла за эти годы преспокойнейшим образом умереть или просто куда-нибудь уехать из Ростова. Андрей Андреевич был доволен, что этого не случилось. Первая удача!

Он искренне обрадовался, когда на гудок клаксона такси, остановившегося у маленького домика на Никольской, распахнулась калитка и высокая плоская старуха, всплеснув руками, крикнула зычным басом:

— Иннокентий Матвеевич! Ну просто глазам своим не верю!

Она схватила Веревкина длинными жилистыми руками и, источая запахи моченых яблок, уксусной эссенции и укропа, нежно клюнула его носом в висок. Потом оттолкнула и, держа на расстоянии вытянутых рук, внимательно оглядела круглыми судачьими глазами:

— А вы помолодели. И глаза не те, совсем не те. Что это с вами заграница сделала?

— У меня был микроинсульт… небольшое кровоизлияние в мозг, — поспешно сообщил Веревкин.

— Ну, тогда вы совсем молодцом. Но где же Шурочка?

Андрей Андреевич сморщился, как будто собираясь заплакать, но не заплакал.

— Горловая чахотка. Сгорела, как свеча. Что я ни делал, чтобы спасти ее!.. Мюнхенские светила оказались бессильны… Ну, а со мной после этого был удар…

— Бедный вы мой! Ах, какое ужасное несчастье!.. (Вы расплатились с такси? Можете ехать, голубчик!) Шурочка-то, Шурочка! Прямо вот вижу ее ангельское личико!

Тут Эмилия Карловна, как китайский фокусник, вытащила из рукава голубой с желтым клетчатый платок невероятной величины, по-видимому, рассчитанный на огромнейший нос, поднесла платок к глазам, потом громко высморкалась, потом снова поднесла к глазам. Веревкин стал часто-часто моргать, сделал усилие, и глаза его тоже, кажется, увлажнились.

«Однако, черт возьми, долго мы будем стоять у калитки?» — подумал Веревкин с досадой.

— Ну, не надо, не надо! — Старуха цепко схватила его за плечо и потрясла.

«Трясет, как грушу!» — подумал Веревкин и вместе с тем со стоном прошептал:

— Боже мой, боже мой!

— Крепитесь, Иннокентии Матвеевич. Ей там лучше.

И Эмилия Карловна показала на небо, причем Веревкин подумал:

«Однако, кажется, судя по солнцу, уже обеденное время. Интересно, покормит она меня наконец?».

Но вот Эмилией Карловной овладела жажда деятельности. Она подхватила оба чемодана и ринулась вперед.

— Правее, правее! — командовала она, как капитан, ведущий судно. — Здесь шиповник, не зацепитесь! Сюда! За мной! Третья ступенька совсем гнилая, ступайте сразу на четвертую, я так всегда делаю. Ага, зацепились головой? Я знаДа, что зацепитесь. Это я повесила здесь велосипед. Темно? Ничего, это вам не заграничные гранд-отели. Теперь направо. Небось, не забыли?

И уже в комнате, пахнущей пылью и чем-то кислым, она добавила:

— В ваших апартаментах никто больше не жил, так и пустовали, представьте, даже при немцах.

И заметив взгляд Веревкина, брошенный на многочисленные стеклянные банки и бутыли:

— Я сохраняла здесь маринады. Помните мои маринады?

— Я думаю!

Еще одна торжественная минута. Эмилия Карловна сдернула марлю, отчего пыль еще резче ударила в нос.

— Она вас ждала, Иннокентий Матвеевич!

То была увеличенная фотография женщины с пронзительным взглядом и несколько выпяченной вперед нижней губой, отчего создавалось впечатление, что женщина на что-то обиделась.

«Супруга», — подумал Веревкин и тут же стал умиляться вслуx:

— Надюша! А я так боялся, что портрет может пропасть!

— Все цело, все цело! Могло еще пятьдесят лет пролежать и никуда бы не делось.

Тут Веревкин нашел уместным упомянуть о младшей дочери. (К сожалению, он о ней очень мало знал!)

— Вам что-нибудь известно о… Софье? — спросил он сдержанно.

— Я сейчас приготовлю для вас кофе, — уклонилась от ответа Лаубертс. — За кофе сообщу кое-что… важное.

И уже в дверях простонала:

— Очень, очень плохо!

Оставшись один, Андрей Андреевич осмотрел квартиру. Ценных вещей не было, только рухлядь: облезлый комод, заношенное белье, щербатые чашки в посудном шкафу и пустые флаконы из-под духов на столике перед трюмо, засиженным мухами. В мастерской Бережнова, куда, по-видимому, вообще не входили уже с давних пор, стоял верстак, валялись и висели по стенам ломаные скрипки. Огромный пузатый контрабас привлек особенное внимание Веревкина. Он его подробно разглядывал, щупал…

— Это хорошо, — пробормотал он, — отличная мысль… Самое подходящее место!

Залезая во все углы, он набрался пыли и так стал чихать, что наконец услышала Эмилия Карловна.

— Ни к чему не притрагивайтесь! — завопила она. — Там пыль! Пыль!

«Кажется, назойливая дама. И поразительно громкий голос. Но каково?! Ни тени подозрения! А ведь он восемь лет жил у нее на квартире! Ах да, чуть не забыл!..».

Поспешно открыл чемодан. Сверху лежал завернутый в лоскут черного бархата портрет Шурочки, написанный за три сеанса одним голодающим мюнхенским художником. Портрет был в очень миленькой рамочке, под слоновую кость. И тут же предусмотрительно положены были гвоздики. Все было заранее продумано еще до отъезда. Вместо молотка сойдет слоник из уральского камня — единственное украшение этажерки. Где же мы поместим нашу реликвию? Только здесь, под фотографией особы с пронзительными глазами. Тук-тук-тук! Хе-хе, домашний пантеон!

— О-о! — растроганно протянула Эмилия Карловна, войдя в этот момент, чтобы пригласить пить кофе. — Ах, какая прелесть! Живая! Живая! Так и кажется, что улыбнется и спросит: «Как ваш ревматизм, дорогая Эми Карловна?» Она всегда говорила «Эми».

Веревкин слез, кряхтя, со стула, положил слоника, и они снова отлично разыграли вдвоем сцену скорби и отчаяния.

— О-о! Как я вас понимаю! — И Лаубертс снова, как китайский фокусник, извлекла из рукава гигантский носовой платок. — Но будьте мужчиной, мой бедный друг. О! — сказала Эмилия Карловна уже другим тоном и на секунду задумалась. — Кажется, я сейчас принесу траурную ленту, настоящий креп. Это еще от покойного мужа.

Креп был действительно отличный и сильно пахнул нафталином. Они прицепили его вокруг рамки, полюбовались вблизи, потом отошли и посмотрели, как получается издали. После этого Эмилия Карловна повела Веревкина пить кофе.

— Ваш любимый — желудевый.

«Черти бы взяли тебя с твоим желудевым! Терпеть его не могу! Другое дело — мокко…».

— Как это мило с вашей стороны, Эмилия Карловна, вы даже помните мои вкусы и привычки.

— Я завтра же пойду и запасу желудевого кофе специально для вас. Пока есть в магазине.

— Как портит нас проклятая заграница! Там пьют натуральный мокко, и я…

— Догадываюсь, что вы хотите сказать: и вы испортили себе сердце! Ну, теперь я беру на себя обязанность следить за вашим здоровьем.

— Собственно, я не то хотел сказать. Я хотел сказать, что пристрастился к черному кофе. Он мне стал даже нравиться…

— Какой ужас!

Тут Веревкин понял, что вдову Лаубертс все равно не переубедишь, и переменил тему разговора:

— Да, что вы хотели сказать о Софье?

— Право, не знаю, как начать, Иннокентий Матвеевич. Столько несчастий сразу!

— Умерла?! — воскликнул Веревкин, едва скрывая ликование.

Но Эмилия Карловна замахала руками:

— Что вы! Что вы! Софочка, слава царю небесному, жива и здорова.

Тут она хотела было опять извлечь клетчатый платок, но ограничилась только тем, что шмыгнула носом.

— Она арестована, мой бедный Иннокентий Матвеевич… Арестована и отправлена в какую-то трудовую колонию.

— Но за что же? — взволнованно спросил Веревкин, мысленно поздравляя себя с удачей. С девчонкой он предпочитал бы никогда не встречаться, и если ее упрятали лет на десять, — это как раз то, что нужно!

— За что? — вдова Лаубертс потупилась. — Вы помните того немецкого офицера? Карл Шведике. Софочка была совсем-совсем неопытная… И другие немецкие офицеры… Вы тогда ударили Софочку скрипкой, и Софа ужасно плакала…

Забыв, что она изображала сочувствие, Эмилия Карловна продолжала почти со злобой:

— Она и с вами-то не поехала только потому, что у нее был уже этот самый кривляка Суходольский… Ну, а потом и вовсе… Устроилась в ресторане… Тут и пошло… Деньги, шампанское, водка…

Спохватилась и снова перешла на елейный тон:

— Господи! Ведь такая хорошенькая! Совсем куколка…

— Куколка-то куколка…

— Ну вот, вы и сами догадались. В романах это называется камелия… а откровенно сказать — настоящая проститутка…

Эмилия Карловна вздохнула, но Веревкин понял, что младшую дочь Бережнова она терпеть не может. Это тоже хорошо. Меньше разговоров.

— Ужасно, ужасно! — простонал он.

«Может быть, проклясть? Нет, подожду. Это всегда успеется. К тому же, тогда надо рвать на себе волосы, отказаться от кофе… а я голоден и устал».

Он ограничился только тем, что мрачно сказал: — У меня нет дочери.

Тут он вплотную занялся завтраком, налегая на домашние булочки и знаменитые маринады. Эмилия Карловна, давая улечься отцовскому горю, пошла наводить порядок в его комнатах. И затем уложила его спать.

3

Проснулся от стука в дверь.

— К вам гость, Иннокентий Матвеевич, — многозначительно сообщила вдова Лаубертс и, прежде чем Веревкин успел спросить, кто именно, исчезла за дверью.

Протирая глаза и одергивая помятую пижаму, Веревкин быстро припоминал всех знакомых Бережнова по Ростову. Директор музыкального училища Скворцов… Скрипач из оркестра Авербах… Юрисконсульт «Рыбтреста» Кондратий Кириллович Утрехин… Старик Ломакин — пенсионер и преферансист… Кажется, все. Нелюдимость Бережнова была на руку.

Опять стук в дверь.

— Прошу, прошу, — голосом Иннокентия Матвеевича сказал Веревкин.

Вошел молодой широкоплечий губастый капитан. Шагнул к Андрею Андреевичу:

— Иннокентий Матвеевич!

Обеими руками схватил руку Веревкина и стал трясти ее, словно пробуя оторвать.

«Танкист, кажется… Но кто же он такой?».

Капитан в списках близких знакомых Бережнова не значился.

— Иннокентий Матвеевич! Как же я рад!

Офицер смеялся, крутил головой и разглядывал Веревкина, как какую-то невидаль. И чего это они все его разглядывают? Ну, приехал и приехал. Что тут смотреть?

— И я рад. Чертовски рад. Чувство такое, словно бы второй раз на свет родился.

«Кто же все-таки этот офицер? Какое отношение он имел к Бережнову? Откуда ему стало известно, что я приехал?».

— А все же вы очень изменились!

«Опять начинается снова-здорово! Просто пытка какая-то!».

Провел пальцем по своим жиденьким монгольским усам и глухо, по-бережновски пробормотал:

— Что же вы хотите, дражайший. И лета немалые, и испытания такие, что не дай бог…

— В том-то и штука, что вы помолодели! Подтянутый такой! Оно и понятно: встряска, свежие впечатления… Встреться где-нибудь на улице — я бы, пожалуй, не сразу узнал!

— У меня было кровоизлияние. Микроинсульт. Потерял память и внешне стал на себя не похож.

— А где же… Шура?

В голосе офицера прозвучала нежность. Вот, значит, в чем дело! Какой-то знакомый Александры Иннокентьевны! Почему же старый идиот ничего о нем не сказал?

Веревкин засуетился:

— Сейчас все расскажу. Одну минуточку… Присаживайтесь, дражайший… Я только распоряжусь…

Эмилия Карловна грохотала посудой.

— Как бы нам чайку сообразить? Конфеты и печенье я в Москве купил… Но вот ведь проклятый инсульт! Вижу — знакомый, а кто — хоть убей, не помню!

Эмилия Карловна даже глаза вытаращила:

— Бог с вами, Иннокентий Матвеевич! Это же Мишенька — Шурочкин вздыхатель! Собирались после войны бракосочетаться, а вон что вышло…

Веревкин хлопнул себя по лбу:

— Ну, конечно, Мишенька! А я смотрю, смотрю… Кто же еще! Михаил… Михаил…

— Михаил Герасимович Черниченко. Войну-то он совсем молоденьким начал, а теперь чины и ордена…

— Мишу не помнить! Но этот мундир… И голос какой-то внушительный… Ах ты, паршивец! Но откуда же од узнал о моем приезде?

— Пока вы отдыхали, я всех обегала. Надо же радостную весть сообщить. Михаилу Герасимовичу первому, он близко живет. О Шурочке, конечно, ни слова. Зачем же сразу человека убивать.

Черниченко он застал перед портретом Шуры, увенчанным траурной лентой.

— Она умерла? Это правда? — очень просто спросил молодой офицер и так посмотрел на Веревкина, что у того на мгновение защемило сердце.

— Сгорела у меня на глазах, Мишенька… В несколько недель…

Андрей Андреевич смахнул одинокую слезу. Он заметил при этом, что легко вызывает слезы по первому желанию. Что значит практика!

— Одну минуточку! — полез в чемодан и вытащил фотографию: Шурочка в гробу.

— Ну вот как будто уснула! Шура, Шура…

— Если хотите, — голос Веревкина дрогнул, — возьмите, Миша, эту фотографию себе. Шура все время вспоминала вас перед смертью.

— Вспоминала! — с болью в голосе воскликнул Черниченко. — Но зачем же тогда она уехала с вами?

— Не судите ее строго. Сами знаете: фашисты. Она не могла бросить отца.

Пить чай Миша не стал. Держал в руке фотографию, курил и требовал, чтобы ему рассказывали о Шурочке все-все. Причем задавал во время скорбного повествования неожиданные и потому опасные вопросы.

«Любящий человек дотошнее всякого сыщика!» — подумал с досадой Веревкин.

— Она веселая была? Ага, сама ходила на рынок. Как вы сказали? В каком платье была? Да, да, помню, у нее было такое — синенькое в клеточку…

Черниченко ушел только вечером. Андрей Андреевич перевел дух. Уф! Замучил проклятый капитан! И Веревкин чуть было не заказал Эмилии Карловне ванну, но вспомнил: Бережнов говорил, что ванны в доме нет.

В эту ночь ему плохо спалось. Кровать казалась неудобной. Он подумал еще:

«Неудобна, как жизнь, которая мне предстоит».

Было очень душно, в открытую форточку не поступало свежести. Веревкин сбросил одеяло и покрылся одной простыней, но и простыня казалась тяжелой и жаркой. Во дворе невнятно, сквозь сон, тявкнула собачонка. За стеной Эмилия Карловна бормотала молитвы.

«Они меня допекут, — мрачно думал Веревкин. — Не надо было приезжать. Чертов капитан сказал, что будет меня часто навещать. Он еще помучит меня, помучит! И все как-то неясно, неопределенно… Сколько времени я должен здесь пробыть? Не навечно же я обречен трепетать и озираться… Между тем о сроке ни слова не было сказано. Как будто я бессрочный каторжник какой! Сюда-то я проник легко. Нахально ехал у всего Чека на глазах в вагончике… А каково будет обратно выбираться! Фу, какая несносная жара! Вот бы лондонцы попотели, если бы их поселить в Ростове! От форточки никакого впечатления. Форточки тут, по-видимому, только для того, чтобы кошки лазили, а притока воздуха никакого…».

Веревкин встал и начал бродить по комнате, чтобы немного остыть и остудить горячую, неприятно влажную постель.

«Конечно, рано еще думать об отъезде. Взялся за гуж — не говори, что не дюж… Рано еще думать об отъезде, если только он вообще понадобится, потому что пропасть здесь можно в два счета. Но ведь сам пошел, зачем же хныкать? На первых порах все складывается отлично. Если действовать осторожно, умно… Самому надо держаться в стороне. Но где искать этих самых неустойчивых, недовольных людей? Сами они не придут, объявление в газетах не напишешь, что приглашаются на работу по подрыву основ социализма лица, разочарованные в Советской власти… Завтра пойду на рынок, посмотрю на этот Ростов… Потом займусь контрабасом… Вот и прохладнее стало, и сердце не так колотится…».

Уснул только на рассвете, когда начали, как в деревне, горланить петухи.

Тикали на стуле, поставленном около кровати, часики. Обиженно смотрела с портрета незнакомая женщина с некрасивой нижней губой. Свет пробивался в комнату. Беспечно, нахально, оптимистично орали под окнами воробьи. Чужой, незнакомый город чужой, незнакомой страны просыпался, жил своей жизнью. Вот прогрохотала грузовая машина по улице, сотрясая стены дома. Вот где-то прозвенел женский смех. Прохожие прошли где-то близко-близко. «А ты спросила его, почему он не пришел?» — «Он говорит, — успеете… Цып-цып-цып… Васька, айда купаться!».

Веревкин забылся тяжелым, беспокойным сном в неуютной комнате, в чужой, бережновской постели.

Встал поздно. Пил опять этот «любимый» желудевый кофе, чтоб ее на том свете вечно поили желудевым кофе, старую ведьму!.. Были, впрочем, и горячие оладьи, и яичница.

— Вы вот что, — сказал Веревкин, вставая из-за стола, — вы в смысле расходов и всего прочего не стесняйтесь. Раньше я копил для дочерей, а теперь мне беречь не приходится. Покупайте, что подороже.

— Я, кажется, всегда угождала вам…

— Я потому и говорю, Эмилия Карловна, что вы у меня последняя моя отрада в жизни, вы как родня и близкий человек… И такая мастерица, я о вас и там, в Мюнхене, постоянно вспоминал: «Эх, говорил, Шурочка, не едать нам здесь таких маринадов, как в Ростове у Эмилии Карловны, таких разносолов, таких шарлоток и пирожков!..».

— Ну, уж вы захвалили, Иннокентий Матвеевич. Даже слишком.

— Ничего не слишком. Денег не экономьте, деньги есть, на наш с вами век хватит. И кофе купите натурального. Мокко — единственное, что немцы умеют делать.

Весь день провозился в мастерской со скрипками, а главное — с контрабасом.

Приходил еще один знакомый Бережнова — скрипач Авербах. Но с этим было проще. Разговоры сразу перешли на музыку. Авербах был очень близорук, все щурился. Иннокентия Матвеевича не разглядывал и не уверял, что у него «глаза не те», о Шурочке не расспрашивал, жаловался на грыжу, и вскоре Веревкин ласково и любезно выпроводил его за дверь, пообещав как-нибудь подарить ему скрипку своего изделия.

Еще были радостные сюрпризы. Оказывается, директор музыкального училища Семен Николаевич Скворцов как уехал, так больше и не возвращался из эвакуации. А старика Ломакина, которого Бережнов специально для преферанса держал, слава богу, разбил паралич. Так что в общем все складывалось благополучно, жаловаться нельзя. Две-три подруги Шурочки приходили, но с ними было совсем уже легко. Постоят перед портретом с траурной лентой, повздыхают, а не то и всплакнут, вспомнят какие-то давние случаи, какие-то Шурочкины слова…

— Думала ли она…

— А помнишь, она и тогда кашляла.

— Ты все путаешь. Кашляла Люда Козлова. А Шурочка никогда не кашляла. Наоборот.

Замелькали дни — скучные, однообразные, сторожкие. Сны были какие-то утомительные. Веревкин просыпался… Но сон не давал никакого отдыха, тело ныло, голова была тяжелая…

У Веревкина появилась какая-то нервозность и неустойчивость. То он проникался ненавистью к чуждому, враждебному ему миру, окружавшему его. То вдруг испытывал некое умиление и ловил себя на такой мысли:

«Как просто было бы, если бы я на самом деле был Бережнов, да, да, обыкновенный ростовчанин Иннокентий Матвеевич Бережнов! И чтобы не волноваться… и чтобы с полным удовольствием истреблять кушанья почтеннейшей Эмилии Карловны… и спокойно, с полным правом ходить по ростовским улицам… Кто, зачем, почему лишил меня этого права?! Я сам себя обманул, оставил себя без отечества!..».

Но тут Веревкин прерывал нить своих размышлений. Какой вздор! России нет! И за то, что ему страшно, что он ходит по краю пропасти, — он еще больше ненавидит все: русских людей, русские улицы, весь Строй, установившийся в России вопреки заклинаниям ее врагов, вопреки желанию Веревкина, отправившего немало большевиков на тот свет.

Овладев собой, выпив брома или валерьяновых капель, Веревкин снова входил в образ Бережнова, покашливал, говорил скрипучим голосом:

— Дражайшая Эмилия Карловна, я сегодня посещу кладбище, дорогую могилку супружницы… так что вы не беспокойтесь, если я задержусь, волки меня не съедят и ничего со мной не случится.

— С богом, с богом, Иннокентий Матвеевич.

— Только так, только так!

И кряхтя, и чуточку шаркая ногами, он отправился на кладбище, бродил там среди печальных холмиков, среди холодных каменных плит и крестов.

К вечеру стало совсем безлюдно. Веревкин успел уже отыскать склеп купца первой гильдии Ерыкина, заброшенный, ничем не примечательный склеп. Вскоре Веревкин увидел некую тень. Человек приблизился и принялся рассуждать о купце Ерыкине, о бренности жизни, вставляя в свою речь необходимые условные словечки. Это и был, как объяснял Глухов, их посредник. Проклиная тех, кто выдумал избрать кладбищенскую обстановку для хранения ультрасовременных тайн, Веревкин получил от пришельца сверток с деньгами и всем необходимым, договорился, в какой день и час можно обратиться за пополнением в эту кладбищенскую сберкассу. Портативный передатчик — наиболее неудобный для переноски предмет, но и он был превосходно уложен в старенький скромный чемоданчик.

Веревкин ласково осмотрел надгробие. Спи спокойно, купец первой гильдии Ерыкин! Как видишь, даже после смерти ты присутствуешь при денежных операциях!

Веревкин вернулся домой не через главный вход, а боковыми тропинками и через пролом кладбищенской ограды, а затем мимо голых полей, мимо свалки и наконец переулочками выбрался в свой район.

— Да что это такое! Да изголодался-то как! Бедненький! Да садитесь скорее за стол! — встретила хлопотливая и громкая Эмилия Карловна.

Воспользовавшись тем, что в прихожей темно, сунул чемоданчик и сверток в угол, затем спровадил не в меру заботливую хозяюшку, заявив, что голоден и просит скорее подогреть кофе, и тогда прошмыгнул к себе в комнату, спрятал все в шкаф.

Только после этого перевел дух и вошел в образ Бережнова: разделся, стал медлительно снимать обувь и. сунул ноги в домашние шлепанцы — подлинные бережновские.

— Иду, иду, дражайшая!

Выложил из карманов все лишнее, разложил в соответствующих местах. Развернул сверток и бегло оглядел все его содержимое. Да, здесь заботливо были приготовлены советские деньги и валюта. Клочок бумаги, в которой были завернуты деньги, выглядел совсем никчемным, между тем на нем были записаны некоторые полезные сведения и адреса. Там, конечно, будет и шифр. А это что? Таблетки? Видимо, те, о которых упомянул Глухов: сверхмощные таблетки замедленного действия, от которых отравленный умирает ровно через сутки.

«Вот когда убеждаешься, что медицина не стоит на месте, а движется вперед по пути прогресса! — хихикнул Веревкин, — М-да! Денег и особенно валюты надо будет в следующий раз взять еще. А таблеточки премиленькие, розовые такие, прелесть…».

И Веревкин с большим аппетитом принялся за вкусный ужин, трогательно рассказывая, как пришел на кладбище, как огорчился, что могила супружницы в полном запустении, как поклонился милому праху и вспоминал светлые дни…

Он пустил даже слезу и снова повторил, не совсем кстати, всю историю заболевания и кончины любимой своей дочери, попутно высказывая горячую благодарность доброй, бескорыстной Эмилии Карловне.

Тут почтеннейшая Эмилия Карловна Лаубертс захлюпала, завздыхала и долго не могла успокоиться. Была она женщина чувствительная и хотя — грешница — недолюбливала покойную супругу Иннокентия Матвеевича, но самое упоминание кладбища, мотиЛ и всех этих аксессуаров, говоривших о неизбежном конце, очень ее растревожило. Она тоже пустилась в воспоминания, из которых Веревкин почерпнул немало полезных сведений.

4

Обычно он проделывал это по утрам. Просыпался и взглядывал на часы, тикавшие около кровати. Десять минут шестого. Надо вставать.

Неохотно расставался Андрей Андреевич со своими часами, купленными в Мюнхене. Но полагал, что в целях конспирации лучше, чтобы все его личные вещи были советского изготовления. Купил «Победу» и очень удивился, что часы идут, не отстают и не уходят вперед, не портятся, работают исправно. Веревкин недоверчиво их разглядывал:

«Может быть, покупают за границей, а потом ставят свое клеймо? Неужели научились сами делать хорошие?».

Со стены смотрит неприятная женщина с пронзительными глазами и выпяченной губой.

— Доброе утро, дорогая. Хорошо ли спали? — говорит ей Веревкин по-английски.

Однако надо торопиться. Они условились о времени: утром, без шестнадцати шесть по московскому времени.

— Прошу прощения, — кивнул портрету Веревкин, — но я спешу…

Веселенькие эти комнаты по утрам! Солнце… Хорошо. Что это за мелодия, которую он мурлычет? Крейслер!

Он накидывает халат и идет в свою мастерскую. Там тоже солнце. Очень удобное расположение: угловая комната, окна в сад… От Эмилии Карловны отделена тремя дверями, не считая длинного коридора. То, что он запирает двери, не может вызвать подозрений: Бережнов всегда запирался. Сколько сейчас? Без двадцати шесть. Поворачивает ключ в двери. На ключ вешает носовой платок, чтобы нельзя было воспользоваться замочной скважиной. Эмилия Карловна еще спит, кроме нее, никого в квартире. Но лучше быть чересчур осторожным, чем слегка неосторожным.

Вот он и около контрабаса. Ловко сняв нижнюю деку, вынул из раскрывшегося нутра плоский черный ящик и водрузил его на стол рядом с восьмиламповым «Телефункеном». Через несколько минут он уже настроил коротковолновый передатчик. Без шестнадцати шесть… Нет, право же, хоть и советские, а очень недурные часики. Он посылает в эфир свои позывные. Работает на морзянке.

— Орион… Здесь Орион… Орион, Орион, Орион, Орион…

Наконец ответила далекая «Комета». Веревкин стал передавать какую-то бессмыслицу, даже не набор слов, а набор английских букв, как рассыпавшуюся верстку в типографии. Потом перешел на прием. На клочке бумаги записал опять-таки дикую окрошку букв. Все. Спрятал передатчик в контрабас. Аккуратность! Прежде всего аккуратность!

Повозился с «Телефункеном», поймал Москву и под бодрую команду инструктора гимнастики принялся расшифровывать криптограмму «Кометы». Писал, зачеркивал, переставлял буквы в должном порядке… Тройная зашифровка! Канительно, зато надежно.

Солнце залило комнату ярким разоблачающим светом. Ух, какой будет день! Симпатичные маршики играют во время уроков гимнастики! Трам-там-там… рита-там-там-там… Что же это за слово? Ах да, ясно, ясно!

Наконец он записал по-английски на чистом листочке блокнота:

«Тетушка Матильда совершенно неудовлетворительно взяла старт. Второй круг кросс-коунтри на Тихом океане. Любители туризма появляются по одному в сентябре».

Веревкин несколько раз перечитал написанное, наморщив лоб и мысленно переводя текст криптограммы. Затем он крепко выругался.

«Напоминаем. Необходимо особое внимание уделить строительству Карчальско-Тихоокеанской магистрали. В сентябре встретитесь с человеком, направляемым нами. Его пароль: «В какой гостинице можно остановиться?»».

Превосходно, дражайшие. Но не сразу все делается. Кстати, надо просмотреть газеты, наверное, что-нибудь есть про Карчальско-Тихоокеанскую магистраль. А этот кусок мяса, желтоглазое чучело, этот Патридж, — он же ни малейшего представления не имеет о Советской России! Легко сказать — займитесь Карчальской магистралью! Что я им — скрипки предложу? Посмотрим, со временем что-нибудь сделаем, не боги горшки обжигают!

Веревкин чиркнул спичку и сжег листок блокнота с расшифровкой. Пепел собрал в горсть, старательно размял, чтобы и из пепла нельзя было извлечь его тайну.

Распахнул окно в сад. Какое утро! Пичужки просто из себя выходят. Как замечательно пахнет зелень! Вот такие же кусты могли бы быть в его собственном домике, который он приобрел бы где-нибудь под Лондоном на свои сбережения, выйдя в отставку… Он там непременно повесил бы гамак. В гамаке хорошо спать после обеда. Залечь с газетой, просмотреть бегло, что на свете творится… Пусть себе весь мир волнуется, сходит с ума. А тут птички, акация… Как несложно быть счастливым! Лег в гамак в собственном садике — вот и счастье. А он. вместо гамака полез в глупую историю…

Разжал кулак, и ветер смахнул с ладони все до одной легкие частицы пепла.

Другой бы на моем месте через сутки влопался. Хорошо, что у меня уравновешенный характер. Я держусь. И если бог мне поможет, я и дальше продержусь. А со временем… Хотя неизвестно, что получится со временем. Главный вопрос — с какого конца приступать. Начать шляться по кабакам? Но ведь и кабаков нет. В Москве даже Сухаревку уничтожили. В Советской России, по-видимому, пьют только кефир и едят болгарскую простоквашу. Вегетарианцы какие-то!

5

В сентябре пришел некий незнакомец. Эмилия Карловна долго расспрашивала его через дверь, кто он, зачем он. Но голос у посетителя был веселый, и он городил всякую ересь:

— Извините за беспокойство… Будьте любезны…

Когда Эмилия Карловна открыла наконец дверь, она увидела щеголя, улыбающегося во всю ширь своей незамысловатой физиономии.

— Мадам, не сочтите за дерзость… Мадам, уже падают листья… Счастливое совпадение обстоятельств… Из уважения к вашему почтенному возрасту… Неповторимая встреча, или, как говорят французы, — пуркуа…

— Ничего не понимаю. Вам кого, молодой человек?

— Собственно говоря… постольку поскольку…

— А вы отвечайте, а то я опять закрою дверь.

— Женское сердце — загадка. Не удивлюсь. Между тем мне крайне важно лицезреть скрипичного мастера. Тем более я сам — почти музыкант.

— Вам Иннокентия Матвеевича? Так бы и говорили.

— Мадам! Я поражен! Вы читаете мои мысли! Именно Иннокентия Матвеевича и никого больше!

— Там вас какой-то психически ненормальный спрашивает, — сообщила Эмилия Карловна Веревкину.

— С кем имею честь? — напыжился Веревкин, шагая навстречу посетителю.

— Жора. Просто Жора. Если хотите, даже Жора Черепанов. Вообще интересуюсь искусством. Главным образом, на гитаре. Впрочем, и художник.

— Очень хорошо. Но я-то тут при чем? Здесь не Академия художеств, надеюсь.

— С одной стороны — да. Но постольку, поскольку вы широко известны в Советском Союзе, как скрипичный мастер…

«Странный тип», — подумал Веревкин озабоченно и даже не предложил гостю садиться.

— Я, собственно, не сам. Но едучи сюда из патриархального Батайска, как, извините, в крупный город всесоюзного значения, то мне надавали всяких поручений: кому купить пуговиц на пальто, кому учебник по автомобильному делу, а Викторинчик Костишев — вы его, конечно, не знаете — играет на скрипке, по слуху, так вот он просил… А моя тетя… кому что… моя тетя — тетя Сима, ее в Батайске все знают… вообще у женщин всегда фантазии… поезжай, говорит, на людей посмотри. К слову пришлось, как местный житель, может быть, вы посоветуете: в какой гостинице здесь остановиться?

— Кхе-кхе, — поперхнулся Веревкин. — А вы не пробовали спросить номер в гостинице около вокзала? Кажется, это лучшая в городе.

И кинув беглый взгляд на дверь, предложил посетителю осмотреть его мастерскую. Ведь разговор о гостинице — был пароль, и следовательно, этот человек — не случайный.

В мастерской он спросил у Жоры, умеет ли он что-нибудь, кроме художеств. Ах, он и слесарь? Вот это будет лучше. Дело в том, что на новостройке, на станции Лазоревая, хорошие заработки. Даже в газетах печатают объявления: нужна рабочая сила. Вот у меня и вырезка имеется. По прибытии на место — с документами у вас как? Более чем благополучно? — будете, ну, просто жить. Ничего особенного. К вам будут приходить. Пароль: «Моя тетя всегда фамилии перевирала». Ваш ответный: «Этой тете, наверное, девяносто лет», — и на это вам отвечают: «Ей всего лишь восемьдесят».

— Опять тетя. Тетя становится любимейшей из моих родственников. Какие вопросы у вас есть ко мне?

— Денег не жалейте. Давайте. Вот вам на первый случай, пришлю еще. Выйдете отсюда со скрипкой, потом ее где-нибудь оставьте, предмет неудобоносимый и запоминающийся. Общие установки есть?

— Имею. Там аэродром? Так, кажется? Я ведь по ремонту самолетов маракую.

— Прекрасная специальность. Много воздуха. Желаю успеха.

Веревкин стал решительно и настойчиво прощаться. Жора посмотрел на него недоуменно:

— Куда вы так спешите, профессор? Я полагал, мы с вами и чайку выпьем, хотя бы просто с сахарком, и побеседуем.

— Неудобно. В другой раз. У меня такая фурия… Я, знаете ли, должен быть очень осторожен.

— Вы шутник. Если уж пошли в такое дело — какая же осторожность? Сюда идут только те, кому терять нечего.

— Ничего, ничего. Пароль запомнили? Девяносто — восемьдесят. Жму вашу руку. Кланяйтесь вашей тете. Вижу — вы большой чудак.

Когда ушел этот нелепый человек, Веревкин стал обдумывать, что за фигура, кого они там вербуют да еще специально извещают о его прибытии. Нет, положительно они выжили из ума! И Веревкин даже вслух произнес, но по вкоренившейся уже привычке скрипучим голосом Бережнова:

— Да-с, дражайшие, это, скажу я вам, многоуважаемые, чистейший бред сумасшедшего.

Но вскоре пришла разгадка этого появления: оказывается, этот Жора был только разведчиком, выяснял, все ли благополучно, не зашился ли старичок и можно ли сюда явиться птице покрупнее.

Раскосов сразу произвел на Веревкина сильное впечатление.

«Вот человек нашего покроя! И чувствуется, что хорошо натренирован», — подумал Веревкин, разглядывая это одновременно красивое и отталкивающее лицо.

— Я бы сюда никогда не явился, если бы у меня не было особенного к вам дельца. Деньги? Денег я взял у Черепанова, впрочем, давайте, могут пригодиться… Так вот. Я, видите ли, хорошо знаю блатной мир. Вы тоже как будто в стародавние времена соприкасались. Разница та, что я был жуликом, а вы — МИЛЬТОНОМ.

— Позвольте….

— Вы не обижайтесь, но по сути-то так? Значит, мы оба немножко разбираемся в этой публике. Так вот, нельзя ли при случае подбросить на Карчальскую стройку наших ребят? Мне они могут отчасти пригодиться. И обращаться с этим народом я умею…

Тут Раскосов перешел на блатной жаргон и стал пересыпать свою речь такими словечками, что Веревкин вскочил и поплотнее закрыл дверь, опасаясь оскорбить слух почтеннейшей вдовы Лаубертс.

Расставаясь, условились, через какие русла в случае надобности будут сноситься.

Веревкин осторожно спросил:

— Это самое, дражайший… насчет, так сказать, уголовного элемента… у вас есть директивы?

— Нет, дорогой друг, — подражая Весеневу, ответил Раскосов, — это чистая импровизация. Уясняете?

Веревкин дал Раскосову первичный инструктаж, откровенно заявил ему, что этот самый Жора Черепанов произвел на него неважное впечатление. И они расстались, к полному разочарованию Эмилии Карловны, мечтавшей угостить смазливого молодого человека, пришедшего в гости к Иннокентию Матвеевичу, домашним вареньем.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. НЕ ВЫЙДЕТ ПО-ВАШЕМУ!

1

В те дни, когда Андрей Андреевич Веревкин, расположившись в квартире Бережнова, пил желудевый кофе и задумывался над дальнейшей своей судьбой, он стал уже предметом забот и размышлений в Москве, в органах государственной безопасности. Веревкин удачно пробрался в самые недра страны, и маска Иннокентия Матвеевича Бережнова его надежно прикрывала. Его появление не вызвало ни тени подозрения ни среди его ближайших ростовских знакомых, ни среди лиц, ведавших репатриацией советских граждан. Но самый факт переброски в Советский Союз некоего шпиона и диверсанта стал известен.

Уже была заведена папка, где должны накопляться сведения о нем по мере их поступления. Уже выехал в Румынию майор Мосальский для выяснения, когда и где был заброшен этот некто. О Веревкине ничего, абсолютно ничего не знали, только догадывались, что он где-то есть, что он, как инородное тело, как отравленная заноза, торчит в здоровом организме государства. И еще знали, что его необходимо найти, необходимо вышвырнуть прочь, очистить от него советскую землю.

Веревкин спокойно разгуливал по Ростову, заходил в магазины на улице Энгельса, бывал в кино. Возвратясь, расхваливал блюда, приготовленные Эмилией Карловной, запирался в мастерской и выводил на скрипке унылые рулады, как бывало в Лондоне, в коттедже по Эрлс-корту, в комнате с голубым ковром.

Веревкин осторожно, исподволь начинал плести паутину, устанавливать связи и знакомства и с затаенной злобой поглядывал на обитателей его родной и вместе с тем чужой, ненавистной ему страны. Он был русский — и совсем недавно даже думал по-английски. Он был когда-то единокровный брат и вот этому проехавшему в машине военному, и шумной молодежи, шагающей по тротуару, и маляру, который висит в люльке на высоте третьего этажа, и всем, кто вокруг: и продавцу в магазине, и билетерше в кино, и старухе, вышедшей из белого дома с садом… И в то же время он — непримиримый их враг, он хочет их погибели… Ведь так?

В годы Отечественной войны Ростов-на-Дону два раза захватывали немцы. Ростов-на-Дону все преодолел. И весь народ выдержал испытания и победил.

Втайне Веревкин и сам понимал, что рассчитывать на успех ему трудно. Не только он, понимали это в глубине своего сознания и Патридж, и Весенев. Они не могли не чувствовать своей обреченности, они действовали по инерции. Так брошенный в пропасть камень не может остановиться на полпути.

2

Поздно вечером генерал-лейтенант Павлов вызвал начальника отдела полковника Лисицына и только что вернувшегося из Румынии майора Мосальского. В ожидании их прихода Леонид Иванович стоял у открытого окна, выходящего на площадь.

Москва отдыхала. На площадях и бульварах, на проспектах и в переулках тянулись цепочки фонарей, светофоров. В тысячах и сотнях тысяч окон мерцал свет — розовые, зеленые, пестрые абажуры давали переливы всех тонов и оттенков. И вот они стали то здесь, то там гаснуть. Вот уснули дети. Вот вся квартира погрузилась в сон. Только в кабинете кто-то сидит за письменным столом. Настольная лампа освещает бумаги. Может быть, срочная работа, которую нужно закончить к утру? Может быть, беспокойное вдохновение гонит сон из головы? Вот еще один этаж погрузился в темноту… В чьей-то спальне под потолком чуть покачивается матовый розовый фонарь… Может быть, это спальня счастливых молодоженов?

Сколько семейного уюта, нежных забот, привязанностей, материнского тепла, юных надежд, дум, страстей, вдохновенного труда, самопожертвования — в бесчисленных этажах города!

Поздний час. Тишина объемлет город. Из подъездов театров и кино торопливо выходят разгримировавшиеся актеры, усталые билетерши, уборщицы. Промчался ночной автобус. Тишина. В темном небе пламенеют рубиновые звезды Кремля. Милые, родные москвичи! Спокойной ночи!

Леонид Иванович много курил и все расхаживал по кабинету. Он не мог преодолеть раздражения. Выдался день неудач. Где-то во Франкфурте-на-Майне полковник Роберт С. Патридж, которого Павлов никогда не видал, но знал, как свои пять пальцев, изобретал способы, как нарушить спокойствие Советской страны, как сорвать наши планы. И сейчас Патридж загадал новую загадку с «неуловимым Вэром», черт бы его побрал! В короткой шифровке было только сказано: «Переброшен некто Вэр из Скотленд-ярда». Почему американец Патридж выбрал для засылки английского уголовного сотрудника? Сыщика? На что он ему понадобился?

На этот вопрос Павлов и пытался сейчас ответить. Он знал, что еще в 1942 году, еще в разгаре Отечественной войны Америка поняла, что Германия войну проигрывает, и тотчас занялась подготовкой новой, третьей мировой войны, направленной против Советского Союза. Павлов подумал с горькой усмешкой:

«Таким образом, она слала нам, как союзник, свиную тушенку и в то же время обдумывала, как бы получше подложить нам свинью».

Павлов стал ходить по кабинету погруженный в свои мысли.

«Вряд ли удовлетворится американская разведка старой, очень потрепанной сетью информаторов. Они будут строить сеть заново. Но где им черпать кадры для бесславного воинства шпионов и диверсантов? На кого же им опереться? На эмиграцию, оторванную от своей родины, забывшую ее язык и заветы, не знающую ни ее уклада, ни вкусов, ни взглядов ее обитателей? Может быть, где-нибудь еще притаились жалкие осколки контрреволюционных групп, выродки, превратившиеся в обыкновенных уголовных преступников? Кто же еще? Бендеровцы, мельниковцы, андерсовцы, «лесные братья»? Послушайте, Патридж, но это же не серьезно! Это не материал для большой подрывной кампании! Теперь понадобился вам сотрудник Скотленд-ярда. Дешево! Я все-таки более высокого мнения о вражеских разведках. Они тем опаснее и хитрее, чем хуже их дела…».

Павлов подошел к письменному столу и в раздумье держал в руках темно-зеленую папку. Затем открыл ее и уже в который раз перечитал случайно перехваченную широковещательными радиостанциями криптограмму с рецептом приготовления яблочного пирога. Ее так и не расшифровали. Но бесспорно одно: кто-то занят нехорошей яблочной стряпней, если уж посылает такие криптограммы:

«…Жирное слоеное тесто с начинкой из яблок того сорта, достать который здесь трудно…».

Экая абракадабра! Кому и что за сорт яблок понадобился? И для какого пирога? Явно что-то у него не ладится. На что-то он жалуется или чего-то просит.

Павлов напряженно и сердито разглядывал листок с этой непонятной записью, когда секретарь бесшумно открыл дверь:

— Полковник Лисицын и майор Мосальский в приемной.

— Пусть войдут. Оба.

И не давая вошедшим официально рапортовать, Павлов сказал:

— Здравствуйте, товарищи. Садитесь. Можете курить — окно открыто.

Пока офицеры рассаживались и закуривали, Леонид Иванович изучающе разглядывал их. Полковник Лисицын — плотный, начинающий полнеть, седой и грузный — курил с видимым наслаждением, пуская дым колечками и следя за их полетом. Мосальский — невысокого роста, худощавый блондин, с бледным лицом и зеленоватыми глазами — сидел неподвижно.

Если самому Павлову никто не давал его пятидесяти лет, то Мосальский, напротив, выглядел старше своих тридцати семи. При всем том в Мосальском чувствовались собранность, волевая тренировка и порывистая нервная сила. Он увлекался теннисом, коньками. Он мог сутками не спать, если того требовала работа, и в любую минуту собраться в дорогу и ехать хоть на край света с каким-нибудь срочным поручением.

Леониду Ивановичу Павлову нравился этот офицер. Он был широко и многосторонне образован. Знал несколько языков. До войны, имея уже специальность инженера-технолога, блестяще окончил филологический факультет Московского университета и был оставлен при кафедре.

Генерал обратил на него внимание весной сорок второго года, когда Мосальский редактировал дивизионную газету. Взял к себе. С тех пор Борис Михайлович изучал новую специальность сначала в штабе армии, затем в штабе фронта и наконец здесь, в министерстве. Острый ум, ненависть к рутине, смелость в решении задач… Генерал-лейтенант вправе был гордиться своим учеником. Обычно он справлялся с самыми сложными и запутанными делами. И если у него застопорило с этим загадочным Вэром, то во всяком случае не по его вине.

Полковник собирался говорить. Он потушил папиросу о бронзовое колено статуэтки на столе и кашлянул.

— Прежде чем выслушать ваше сообщение, полковник, я познакомлю вас с одной… э… кулинарной шифровкой. Широковещательные радиостанции случайно перехватили ее в среду на прошлой неделе на короткой волне из Ростова. К сожалению, это, видимо, только отрывок. Вот она: «Жирное слоеное тесто с начинкой из яблок того сорта, достать который здесь трудно». Первоначально это было нагромождение букв в самых невероятных комбинациях. Решение прочитанного текста оказалось на английском языке.

— На английском? — встрепенулся Мосальский.

Леонид Иванович глянул на него острым довольным глазом и продолжал:

— С английского перевели, а дальше — ни с места. По-видимому, код известен только двоим: передающему и получателю.

— Нет кода, который невозможно прочитать, — проворчал Лисицын.

Генерал-лейтенант ничего не ответил на это. Мосальский щурился и что-то невнятно бормотал.

— На какие мысли наталкивает вас, майор, эта шифровка?

Мосальский взволнованно ответил:

— Во-первых, шифровка на английском языке. Во-вторых, отправлена из Ростова. Это очень важно, товарищ генерал-лейтенант.

— Выводы? Выводы какие намечаются?

— Все это требует изучения… Но может быть, — Мосальский потер лоб. — Товарищ генерал-лейтенант! Может быть, Вэра следует искать не в Москве?

При этих словах полковник стал проявлять явное беспокойство:

— Разрешите, товарищ генерал-лейтенант?

— Ну, ну, слушаю вас, полковник.

— Майор Мосальский продолжает, насколько я понял, искать Вэра и готов приписывать каждую перехваченную шифровку все тому же Вэру. А не может ли он на минуту представить, что шифровка сама по себе, а Вэр сам по себе? И что искать Вэра не надо, хотя бы по той простой причине, что он уже найден?

— Вот как?! — не удержался от возгласа Мосальский.

— У вас есть какой-то новый вариант? — осторожно осведомился Павлов.

— Вариант прежний: Верхоянский — это и есть Вэр.

— Значит, новые данные?

— Никак нет. Тщательный анализ. Наметанный глаз. Железная логика. Все. Это — моя концепция.

— Докладывайте, — сухо приказал генерал, и в голосе его послышалась досада. Он придвинул к себе блокнот и взял большой синий карандаш.

Полковник Лисицын очень твердо и решительно сообщил:

— Никита Владимирович Верхоянский по окончании Московского металлургического института работал на Краматорском заводе в качестве заместителя начальника…

— Это все известно. Дальше.

— Простите, товарищ генерал, я только напоминаю основные, так сказать, штрихи его биографии.

— Я их помню. Он заболел, лежал в больнице в тяжелом состоянии. Больница не успела эвакуироваться, пришли немцы. Находясь у немцев, Верхоянский вел себя отлично, как советский человек. Комиссией по репатриации проверен, возвращен на родину, работает… И что еще? Чего вы от него хотите и в чем его подозреваете? Созвучие в фамилиях? Это слишком упрощенно. «Вэр» — несомненная кличка. Какие у вас имеются данные, чтобы подозревать человека?

— Его приезд по времени совпадает с проникновением к нам Вэра.

— Так. Об этом вы мне тоже сообщали.

— Теперь, — начинал нервничать Лисицын, — Верхоянский шикарно одевается, живет широко, бывает в лучших ресторанах и превосходно владеет английским языком.

— Хорошо одеваться и бывать в ресторанах — это еще не криминал. Наша техническая интеллигенция, кажется, неплохо одевается и ходит в лучшие рестораны. Иностранные языки у нас изучают многие, и это очень похвально.

— Да, но это еще не все, товарищ генерал-лейтенант. Установлено, что у него тесная связь с английским корреспондентом Гарольдом Медсоном и его женой. Вместе посещают театры. Верхоянский бывает у них в гостях.

— Вы считаете, что такое знакомство компрометирует Верхоянского? — сурово спросил Павлов.

— Прямая связь, товарищ генерал-лейтенант.

— Постойте, постойте. Я спрашиваю: вы установили, что это знакомство имеет характер преступной связи? Ведь вы сами понимаете, что нас только это может интересовать.

— Прямых улик, конечно, нет. Но ведь Гарольд-то Медсон — корреспондент консервативной газеты?

— Отсюда во всяком случае не следует, что он глуп. Ну кто же будет так действовать, судите сами: приехал в Москву и сразу же на глазах у почтеннейшей публики занялся закупкой шпионов по не слишком дорогой цене? А завербованный им таким способом советский инженер всячески афиширует свою связь с резидентом, ходит с ним в театр, ходит к нему в гости… Так, что ли, получается?

— Простите, но я вас, товарищ генерал-лейтенант, не понимаю.

Павлов стукнул ребром ладони по столу:

— Нет, это я, простите, не понимаю, как вы, казалось бы, опытный разведчик, можете заниматься такой стряпней, таким упрощенчеством. Я не исключаю возможности, что среди иностранных корреспондентов могут быть разведчики. Отнюдь не берусь судить, каков этот Медсон и что собой представляет его жена. Но я имею некоторое представление об английской разведке. Работают они осторожнее и тоньше, чем вы предполагаете. Это первое. Во-вторых, просто поразительна легкость, с какой вы берете на подозрение наших советских людей. Такой подход заслуживает сурового осуждения. Нет, товарищ полковник, наша интеллигенция значительно, значительно лучше, чем вам представляется. И наконец — третье, самое главное. И мне просто… неловко, что приходится говорить вам о таких элементарных вещах: не достаточно подозревать! Подозревать — это только предварительное условие для начала изучения того или иного явления жизни. Мало подозревать, надо установить наличие преступления. Это так ясно!

— Вы разрешили мне изложить это дело, как я его понимаю, — побледнев, прерывающимся голосом произнес Лисицын.

— А что еще тут излагать? Вы знаете, как высоко ценят человека в нашей стране? — тихо, но уже с трудом сдерживая вспышку гнева, спросил Павлов.

— Наша задача — ловить преступников, как я понимаю.

— Именно потому, что мы несем высокое звание чекистов, товарищ полковник, мы обязаны не совершить ни одной ошибки. Когда-то над креслом судьи вывешивали утверждение, что лучше ошибочно оправдать десять виновных, чем осудить одного невиновного. Но от нас партия требует, и мы должны выполнить это требование во. что бы то ни стало: не осудить ни одного невиновного и найти каждого подлинного преступника.

— Но по моей концепции… — пытался еще что-то возразить Лисицын.

Генерал остановил его гневным взглядом, и Лисицын замолк. Павлов встал из-за стола и начал опять расхаживать взад и вперед по кабинету, видимо, пытаясь подавить раздражение. Мосальский и полковник тоже встали.

— Концепция! — насмешливо воскликнул Павлов. — Это он преподнес мне концепцию! Тут голову ломаешь над каждой буквой криптограммы, ищешь, сличаешь, вдумываешься в каждую деталь, сопоставляешь, анализируешь… И вдруг является некий провидец!

— Я в органах не новичок, — тоном глубоко оскорбленного достоинства произнес Лисицын.

— Настоящим чекистом, учеником Дзержинского, я считаю только того, кто обладает глубоким пониманием человека, кто умеет проникать в душу. Понятно? Это огромная творческая работа. А вы чем занимаетесь? Где анализ? Где факты? Доказательства, доказательства нужны, тщательное изучение. А у вас что? Примитивизм! Преступное, я бы сказал, отношение к делу! Поймите же, что нельзя так работать. Нельзя!

Никогда еще Мосальский не видел генерала в таком возбуждении. Лисицын слушал молча, но по лицу его было видно, что он не чувствует себя виноватым. Он тщательно одернул китель. Пальцы его мелко дрожали.

— Все-таки я остаюсь при своем мнении, — произнес он наконец каким-то неправдоподобно тонким голосом.

Павлов молчал. Видя, что Лисицын все еще стоит руки по швам перед креслом, он нетерпеливо бросил:

— А сейчас вы свободны, товарищ полковник. Лисицын пулей вылетел из кабинета.

3

В кабинете наступила тишина. Только слышны были приглушенные ковром шаги генерала, расхаживающего по кабинету.

Глубоко взволнованный Мосальский думал о словах Павлова. Да, да, именно так представляет Мосальский путь чекиста: сознание большой ответственности, принципиальность, человечность, широта кругозора…

Он стоял у стола, вполоборота к окну. Ночное небо мерцало звездной россыпью и казалось высоким-высоким. Ночная прохлада струилась в комнату и освежала пылающее лицо Бориса Михайловича.

Павлов весь ушел в свои мысли и, казалось, даже не замечал присутствия Мосальского. Но когда Мосальский сделал движение, генерал подошел к нему.

— Концепция! — проворчал Павлов, но уже спокойнее, и снова сел за стол. — Казалось бы, я не должен говорить с вами о вашем начальнике, — сказал он, сурово глядя в глаза Мосальскому и постукивая пальцем по краю стола. — Но здесь случай особого рода. Вы понимаете, Мосальский? что мы, коммунисты, всегда и всюду прежде всего коммунисты. А у Лисицына связь с партией оборвалась. Когда и как — не знаю. Он с головой погряз в ведомственном делячестве и утратил чувство политической действительности. А без этого чувства, Борис, все мы: чекисты, дипломаты, токари — слепые щенки. Вот так-то…

И после минутной паузы совсем другим тоном сказал:

— Ну, а теперь докладывайте, майор. — И раскрыл кожаную темно-зеленую папку.

— Детальное исследование по линии Богомольца, товарищ генерал-лейтенант, показало, что ими никакой Вэр переброшен не был.

Мосальский подробно рассказал о своей служебной поездке и о мерах, которые были им приняты. Но он чувствовал, что на этот раз генерал слушает его рассеянно.

— Я так и полагал. Посылал вас только для очистки совести. Вообще-то они любят пользоваться этими каналами, но в данном случае они должны были искать новых путей.

Павлов протянул майору кожаный портсигар с толстыми папиросами своей набивки.

— Спасибо, товарищ генерал-лейтенант.

Павлов вернулся к прежней, по-видимому, недосказанной мысли:

— Нет, вы-то понимаете, майор, к чему приводят эти, с позволения сказать, методы работы? — И сделав глубокую затяжку, продолжал: — Довольствуясь. скороспелым выводом, что Верхоянский и есть Вэр, Лисицын, предположим, арестовывает его. Ну, и что же дальше? Верхоянский мучительно думает: что бы тут могло быть? Пишет жалобы, заявления… А настоящий Вэр потирает руки. Еще бы! Ему это очень кстати. Он может теперь развертывать свою преступную деятельность, меньше оглядываясь по сторонам. Нет, все это слишком серьезно, чтобы производить такие эксперименты. Здесь участвует жизнь человеческая, человеческая судьба! Такими вещами не шутят. Тем более сейчас, когда там, за рубежом, кое-кто торопится как можно лучше использовать послевоенные годы в своих интересах. Вот, не угодно ли послушать, как из кожи вон лезут некоторые так называемые «теоретики империализма»…

Павлов протянул руку, достал с этажерки книжку в броской безвкусной обложке, полистал, нашел нужное ему место и прочел по-английски:

— «Американский капитализм должен перейти в наступление по всему фронту — с помощью заговоров, подрывной деятельности, подкупов, локализованной войны и наконец, если в этом будет необходимость, — войны вообще…» Как же мы можем быть спокойны? — продолжал он, помолчав и положив книжку на полку. — И вправе ли мы позволить себе роскошь ошибаться в нашей работе?

— Это Джеймс Бернхэм, — брезгливо морщась, пробормотал Мосальский.

— Он самый. А практические выводы из таких установок мы наблюдаем каждый день.

Мосальскому почудился упрек в словах генерала. Да, нельзя затягивать решение задачи, поставленной перед ним.

— Товарищ генерал-лейтенант! — звенящим голосом сказал он. — Должен признать свою неудачу!

— Ты, кажется, хочешь поставить весь ход холодной войны в зависимость от своей частичной Неудачи с Вэром? Эх, Борис, Борис, гордыни у тебя хоть отбавляй. И меня, значит, по боку: «В вашем возрасте, Леонид Иванович…» — и все такое прочее…

— Леонид Иванович!

— Что «Леонид Иванович»? Разве не так?

— Я только подумал…

— Знаю, о чем подумал. Что каждый день промедления может нам дорого обойтись. А им, Борис, он еще дороже встанет, потому что время — наш союзник.

Он внимательно выслушал Мосальского.

— Быть может, вы правы, выдвигая ростовский вариант. И вот еще что: поразмыслите на досуге, почему они все-таки заслали к нам сотрудника Скотленд-ярда. Зачем им понадобился человек с такой… скажем, специфической профессией? У меня есть на этот счет некоторые соображения. Мы с вами, Мосальский, прекрасно знаем, что происходит сейчас в мире. Это — величайший в истории человечества процесс и очень бурно протекающий. Как будто гигантские весы неуклонно, неотвратимо перемещают чаши прогрессивного и реакционного. С одной стороны, с изумительной быстротой растут, крепнут, формируются новые люди, люди завтрашнего дня. С другой стороны, с каждым днем все резче обозначается безыдейность, убожество мысли и неразборчивость в средствах борьбы во враждебном лагере реакции. Они не брезгуют ничем. Отныне у них нет грани между идейным вдохновителем… ну, скажем, хоть это и звучит дико, — их философом, таким, как Бернхэм, и просто бандитом, потерявшим облик человеческий. А в таком случае — почему нет? Почему бы не сотрудник Скотленд-ярда? Почему бы не специалист по уголовным делам? Мысль понятна?

— Понятна, товарищ генерал-лейтенант. Чрезвычайно интересная мысль, Леонид Иванович!

— То-то же. А то заладил: «возраст, возраст…» Рано, брат, сдавать в архив.

— Так это же не я, а вы сами!

— А ты не спорь, слушай старика.

— Это вы-то старик?! — (и Мосальский посмотрел на-коренастого крепкого генерала.

Потом они стояли у окна. Давно уже прошли последние троллейбусы. У станции метро не было видно ни одного человека. Площадь перед окном казалась теперь еще обширней, еще чище. Закрытый автомобиль проскользнул по ней, остановился у одного из подъездов министерства и гукнул приглушенно, словно оберегая тишину.

Дома вокруг спали. Быстрые легкие облака летели на запад, и Мосальскому казалось, что звезды устремляются к востоку, навстречу рождающемуся дню.

Звезды стремительно летели. Ночь была непроглядна, небо казалось черным. Но были какие-то неуловимые признаки, по которым угадывалось, что день рождается, что вот-вот дрогнет иссиня-черный мрак, вот-вот брызнет бодростью, снопами красок и переливов молодое утро. И город, и вся страна наполнятся проснувшейся жизнью, победным грохотом труда, движением…

Соблюдая строгую размеренность, подтверждая неуклонное движение времени, куранты с медлительной важностью выговорили «два».

— А теперь давай пить чай, — предложил Павлов, отходя от окна и сильно потирая виски. — Я скажу, чтобы заварили покрепче.

— Но как отнесется к этому Наталья Владимировна? Доктора запрещают вам крепкий чай, крепкие папиросы.

— И крепкие напитки, хотел ты сказать? — Леонид Иванович нажал кнопку звонка. — Доктора, Борис, ровно ничего не-понимают в жизни. А Наташа… гм… если ты не проболтаешься, она не узнает.

Тут оба с комическим испугом покосились на молчаливые телефоны.

— Принесите чаю, — сказал Павлов вошедшей девушке с сонными глазами, — и заварите, знаете, по моему способу, чтобы чай был действительно чаем.

4

Полковник Лисицын, выскочив из кабинета Павлова, все же не хлопнул дверью и прошел через приемную, где были посторонние, с высоко поднятой головой и непроницаемым выражением. Но уже в коридоре он дал волю душившему его гневу. Стиснув кулаки и все убыстряя шаг, промчался он мимо семи или восьми одинаковых дверей с цифровыми обозначениями из меди, не ответил на приветствие попавшегося навстречу капитана. Ураганом ворвался в свою приемную.

Лейтенант, привыкший угадывать настроение начальника даже по тому, как тот раскрывает дверь, выскочил из-за бюро и вытянулся в струнку.

— Никто не спрашивал?

— Никто, товарищ полковник. Только там, — лейтенант кивнул головой на дверь кабинета, — давно уже дожидается капитан.

— Какой еще, к черту, капитан?

— Капитан Казаринов, товарищ полковник.

— А-а-а…

Лисицын правел ладонью по немного растрепанной прическе и прошел в кабинет. В комнате было полутемно: потушен верхний плафон. Настольная лампа с низко опущенным абажуром бросала на поверхность стола резко ограниченный круг света.

Человек, сидевший на месте Лисицына, встал, молча поздоровался и перебрался на другое место. Пальцы его неторопливо захватили карандаш и вложили между страницами книги, которую он читал.

— Что это ты в темноте сидишь? — недовольно спросил Лисицын.

— Глаза болят от света, товарищ полковник. Вот сидел и читал.

Лисицын пошарил по стене и щелкнул выключателем. Матовый свет озарил весь просторный кабинет.

Теперь можно было разглядеть этого любителя чтения. Казаринов казался стройным в своем темном штатском костюме. С чистым без единой морщинки лицом, прямым носом и высоким лбом, со спадающей прядью волнистых отливающих бронзой волос, он мог бы выглядеть даже красивым. Однако невыразительной лицо его не в-соответствии с возрастом становилось уже обрюзглым, кожа принимала нездоровый желтоватый оттенок. Это, вероятно, от беспрерывного курения, от постоянных бессонных ночей, от вечного пребывания в закрытых помещениях, от отсутствия движения, свежего воздуха, от излишеств в пище.

Всегда, насколько он помнил себя, Казаринов служил, аккуратно являясь к определенному часу в свое учреждение и аккуратно покидая учреждение вместе со всеми, но никак не раньше начальствующих лиц. Казаринов не любил никакого дела. Он понимал, что надо «служить», иначе пропадешь с голоду. Но этим и ограничивалось его отношение к «службе». Здесь ли, там ли. Он мог работать в табачном производстве или на любом заводе. Одно время «устроился» даже в издательстве. Всюду, куда ни попадал, быстро осваивался и приспосабливался, так что вскоре всем начинало казаться, что Казаринов необходим, что без Казаринова никак нельзя, без Казаринова не обойдешься.

Он охотно пускался в рассуждения, всегда отстаивал какие-то пусть не совсем ценные, пусть даже нелепые, но свои предложения, говорил смело, плавно, красиво, длинно. Впрочем, в решительных случаях немедленно соглашался во всем с непосредственным начальством и отнюдь не слыл строптивым.

Вот и с полковником Лисицыным они быстро сработались и даже стали друг другу необходимы. Казаринов никогда не позволял себе держаться запанибрата, но в то же время умел соответственным образом и незаметно влиять на своего патрона, подсовывать ему свои решения, а затем горячо уверять, что это не он, совсем не он, это придумал и решил сам же Лисицын, а Казаринов всего лишь скромный исполнитель. Лисицыну это нравилось, было удобным, потому что избавляло от необходимости мыслить.

Лисицын не блистал и раньше способностями, но был старательным служакой. С неба звезд не хватал, но выполнял свои обязанности сносно.

Тлетворное влияние Казаринова сказалось на нем. Он обленился, стал позволять себе больше, чем следовало, мнить себя вельможей, крупной и пока непонятой величиной. Казаринов то хвалил его, курил ему фимиам, то толкал его на необдуманные, рискованные поступки. Это он привил «Лисицыну порочное искусство ничегонеделанья. Они способны были вдвоем, сидя в креслах и дымя папиросами, просиживать часами, лениво, но со значительным видом толкуя о том, о сем, «блуждая мыслию по древу». Это была какая-то нирвана. Они фантазировали или просто погружались в вялое бездумье, изредка перекидываясь ничем не значащими словами да следя за сизыми струйками табачного дыма. И обоим казалось, что они вершат в это время какие-то важные дела…

— Сиди, сиди, — буркнул Лисицын, входя в кабинет, и, вздохнув, опустился в кресло рядом.

Несколько мгновений Казаринов внимательно смотрел на него своими карими глазами. Настольные часы с отчетливым стальным звоном отбивали секунды.

— Вы чем-то расстроены, товарищ полковник?

— Подсунул мне Верхоянского!

— А мне кажется — выискал.

— Павлов устроил мне встрепку. При Мосальском. И знаешь, до чего он договорился? Будто я отошел от традиций Дзержинского! Как тебе нравится?

— У вас есть папиросы?

Полковник бросил на стол коробку «Казбека».

— Вот спасибо. А то я уж у вашего лейтенанта «Беломорканал» занял.

Казаринов достал папиросу, закурил, подвинул к себе пепельницу.

— Вы достаточно меня знаете, Константин Евгеньевич, — заговорил он, наполняя комнату своим мягким баритоном. — Я всегда с большим уважением относился к вашей проницательности, к вашему авторитету. Все, что во мне есть хорошего, — это выработано вами. Вы всегда меня учили, что американская разведку — грозный противник, что у американцев масштабность и в намечаемых операциях, и в расходовании средств… Это не англичане с их скопидомством. И я вполне согласен с вами, что нужно действовать решительно, быстро, чтобы не дать врагу ускользнуть. Масштабы американцев таковы, что…

— Все это хорошо, Петр Васильевич, — устало прервал его Лисицын, расстегивая крючок на воротнике и поглаживая кадык, — но лях с ними, с этими масштабами. Все это, дружище, высокая политика, а мы — люди действия. Конкретно, каковы твои соображения насчет Верхоянского?

— Конечно, арестовать, и как можно скорее. Чего еще ждать? Меня всегда изумляла ваша прозорливость. Впрочем, и для ребенка ясно, что Вэр и Верхоянский — одно лицо. Вряд ли бывают такие случайные совпадения, и вы это правильно подметили. Его связь с иностранцами, мотовство… Откуда, на какие средства? Его подчеркнутая манера не жить, а наслаждаться жизнью… Материалы есть, думаю, что вы уговорите прокурора дать санкцию. С вашим умом, с вашим умением мыслить!.. Во что бы то ни стало доказать свою правоту и не уронить авторитета!

— Так я и сказал Павлову, что остаюсь при своем мнении, — ворчливо отозвался Лисицын.

— Правильно! Вот это дело, Константин Евгеньевич!

Он взял со стола книжку и черную широкополую шляпу.

— Что за книжица? — спросил уже вполне успокоившийся Лисицын.

— Так, пустячок. Анри де Ренье. Подхватил сегодня у букиниста.

— Интересно?

— Нечто вроде дамских духов, — рассмеялся Казаринов, пряча книжку в карман пиджака. И уже совершенно серьезно добавил: — Не для вас товар, Константин Евгеньевич. Вы человек цельный, с железной хваткой. И я расту под вашим руководством, при всех моих недостатках. Жмите на меня покрепче, товарищ полковник! Может быть, будет толк!

Лисицын напыжился.

— Ну-ну, — снисходительно замычал он, — ты, брат, что-то уж больно меня вознес. Недостатки у всех водятся. Все люди, все человеки. Но глаз, Петр Васильевич, у меня наметанный, и в тебе я не ошибся.

Проводив взглядом выходившего из кабинета Казаринова, Лисицын перебрался на свое кресло и задумался.

Да, Казаринов был не только его советчиком во всех особо сложных делах, но и его детищем. Знакомство их состоялось в годы войны. Казаринов, работавший тогда в Министерстве юстиции, пришел к нему с каким-то случайным делом. Разговорившись, оба они нашли много общего во взглядах. Казаринов, как он сам рассказал, тяготился своей работой в Министерстве юстиции: «Тоскливо! Бумаги, параграфы… И кажется, что и сам ты стал параграфом. А я мечтаю о настоящей, живой работе».

И вот Лисицын предложил Казаринову перейти на работу в органы. Анкета неплохая, характеристики с места работы отличные. Лисицын поднажал тут и там. В конце концов Казаринов поступил в его отдел. И оказалось, что он не работник, а золото! Самые сенсационные дела, прошедшие через отдел полковника Лисицына, были результатом стараний Казаринова. Казаринов обладал, однако, чувством меры — ни на одну минуту не забывал, что он только помощник Лисицына, только помощник! Не совался вперед своего начальника, ни разу не поставил под сомнение авторитетность его суждений…

«Д-да! Это не майор Мосальский! Если бы укомплектовать весь отдел такими орлами, как Казаринов, я, пожалуй, получил бы уже генерала и по крайней мере пост заместителя начальника управления…», — подумал полковник Лисицын, попыхивая папиросой.

А Казаринов, расставшись со своим начальством, сбежал по лестнице вниз, предъявил удостоверение часовому и вышел на улицу.

Ветер ринулся ему навстречу, хороший, освежающий ветер. Казаринов поежился, глянул на темное небо, на вереницы уличньщ фонарей… Он решил немного пройтись и отправился домой не спеша, звонко чеканя шаг по московским тротуарам. Ветер распахивал полы его шинели, Казаринов снова поправлял шинель, тер себе уши и шел дальше. Пусть дует ветер!

Казаринову казалось, что все идет хорошо, что во всем он поступает правильно. Если бы подойти сейчас к нему и спросить, добросовестно ли он выполняет свою работу, он не колеблясь ответил бы утвердительно. Ему и в голову не приходило, что и сам он далеко не на высоте своего положения, да и в отношении непосредственного начальника — полковника Лисицына — играет некрасивую роль! Ему казалось, что аккуратно являться на службу, грубо льстить начальству и заниматься прожектерством вместо серьезного, вдумчивого изучения дела — это и есть успех, карьера, выполнение долга гражданина своего отечества.

Курить дорогие, шикарные папиросы, выклянчивать у начальства наградные, ходить по бесплатным билетам в театры, ездить с комфортом в машине начальника, обзаводиться ценными часами, запонками, портсигаром, и обязательно все необыкновенного и модного фасона, — вот на что расходовал Казаринов все внимание, все время, все свои ограниченные способности и силы.

И стоило бы большого труда разъяснить Казаринову, что он — мелкий карьерист, обыватель, что он в том ответственном учреждении, нуда попал без специальной подготовки, без необходимых знаний и качеств, не может принести никакой пользы, если и дальше будет так работать.

5

Разговор с генералом, как обычно, воодушевил Мосальского, вызвал желание работать еще лучше. Если сам Павлов часто спрашивал себя в затруднительных случаях, а как бы поступил при соответствующих обстоятельствах Дзержинский, то Мосальский во всех своих поступках старался действовать по-павловски. Это не был отказ от самостоятельности, нет. Так же, как Павлов был убежден, что высшие образцы чекистской работы дает Дзержинский, и считал себя его продолжателем, так и Мосальский безоговорочно считал себя учеником Павлова, чей жизненный путь был для него постоянным примером.

О жизни Павлова хорошо умела рассказывать его жена, Наталья Владимировна, научный работник и доцент университета. Это была умная и одаренная женщина. «Мой алмаз», — называл жену Леонид Иванович, и в этом заключалось признание в ней тех качеств, которые Павлов почитал высшими для определения человека. Наталья Владимировна дружила с Борисом и часто и охотно рассказывала ему о муже.

Павлов был «рабочей костью» — сыном, внуком и правнуком тульских оружейников. В одном из переулков Заречья, в домике о трех окнах, ничем не отличавшемся от всех других, полстолетия назад родился мальчик, нареченный Леонидом. Бабка новорожденного метнулась было к соборному протопопу, и тот, полистав святцы, важно сообщил, что младенца положено назвать именем святого Феофана-заступника.

— Ты, Митрофановна, принеси-ко внучонка во храм божий завтра поутру, — прогудел отец Николай, разглаживая боголепную бороду. — Я велю во купель воды подогретой налить, дабы оберечь младенца от нежелательных простудных случайностей.

— Как? Как?! — взорвался хохотом чернобровый, прокаленный жаром бессемеровской печи Иван Ефремович Павлов. — Фе-о-фан?! Значит, Фофочка? Разве можно человека так обидеть? Выдумает, долгогривый! Фофочка! Да еще в подогретую водицу задумали Фофочку макать! — И отрезал: — Нет уж, маменька, хлопоты свои оставьте. Назовем парня Ленькой. А крестить не будем.

В воскресный день пришли к Павловым друзья-приятели, принаряженные в черные пиджаки и праздничные сатиновые косоворотки. Только что поднявшаяся с постбли бледная большеглазая Маша с удивленно счастливой улыбкой на бескровных губах вместе с бабкой хлопотала у стола.

Когда водку разлили по стопкам, Иван Ефремович подошел к люльке, вынул запеленутого дремлющего сынишку и, держа его на широкой сильной ладони, спросил:

— Какое же напутствие в жизнь дадим мы, братцы, новому человеку?

Поднялись со своих мест оружейники, внимательно разглядывали черноглазого мальчонку.

— Кузнецом быть! — решил Андрей Селезнев, хозяин тяжелого молота.

— На токаря пустить надо, — предложил Гаврила Матвеевич, пожилой чахоточный рабочий в круглых железных очках, один из лучших токарей завода.

Кто-то сказал, что профессия слесаря куда сподручней.

Глаза Маши сияли материнской гордостью. Только бабка была недовольна.

Иван Ефремович тряхнул черным непокорным чубом:

— Кузнецом ли, токарем ли, а главное, чтобы за рабочее дело крепко стоял, чтобы правильным вырос.

Был Иван Павлов членом РСДРП, признанным вожаком рабочих оружейного завода, человеком самостоятельным и твердым. Предупреждали его товарищи в 1905 году: «Охотятся за тобой, Ваня, поостерегись!» В глухой ночной час какой-то выкормыш из охранки трижды выстрелил ему в спину, подло, из-за угла…

Настала трудная пора для Марьи Кузьминичны Павловой. Нужно было самой вести дом, самой поднять и воспитать мальчика.

В марте 1918 года молодой слесарь Леонид Павлов был принят в РКП. Товарищи его отца, рабочие-революционеры, подпольщики, с уважением говорили о Леониде на партийном собрании: «Павловской крови. Говорить не мастак, но дойди до дела — ни перед чем не остановится, хоть черту в пасть полезет. Однако рискует со смыслом, действует с умом».

Когда понадобилось послать на работу в Чека самых лучших, самых проверенных рабочих-коммунистов, Павлов оказался в их числе.

— Ты понимаешь, товарищ, что революция вправе потребовать от тебя все, вплоть до жизни? — спросил председатель Тульской губчека, внимательно приглядываясь к широкоплечему парню с круглым румяным лицом и большими, изъязвленными металлом руками.

Павлов смело посмотрел ему в глаза:

— Коли бы у нас по. десять жизней было, и десять отдали бы, лишь бы не зря, а с пользой для революции.

В девятнадцатом году, командуя особым отрядом, Леонид Павлов целые сутки вел бой против мамонтовцев. Бой был тяжелый, и с той, и с другой стороны полегло немало. И мамонтовцы не выдержали. Отошли. В плен были захвачены четыре казака, а потом привели офицера, раненного в плечо. Из документов явствовало, что ротмистр Овсянников — работник оперативного отдела штаба корпуса Мамонтова.

Павлов попробовал было его допросить, но ротмистр, кривя рот и бешено ругаясь, заявил, что не ответит ни на один вопрос. Столько ярости было в нем, что помощник Павлова, латыш Озол, стиснув в ручище наган, приказал бойцам «отправить его благородие на тот свет курьерским, без пересадки». Минуту назад Павлов также думал, что это будет самое лучшее. Но затем решил иначе:

— Отставить в расход курьерским. Сделайте перевязку и накормите, если голоден.

— Пытать надумал, палач? — яростным шепотом произнес офицер и вдруг рванул ворот и крикнул истошно: — Мучайте! Убивайте! Звери! Чекисты! Я — русский офицер! Понимаете ли вы это святое слово — русский?! Меня никакими пытками не возьмешь!

— Уведите, — приказал Павлов.

Овсянникова увели. Озол смотрел на командира с недоумением:

— Чем он тебя прельстил? Есть нам когда с падалью возиться!

— Понимаешь, Озол, — сказал Павлов, напряженно о чем-то думая и с трудом подбирая нужные слова, — задача чекиста не только в том, чтобы беспощадно карать врагов революции…

— Мы — меч, — настойчиво возразил латыш.

— Да! Грозный меч революции. Но не думаешь ли ты, что иногда достаточно его показать? Эх, не умею я высказать! Но чувствую, что есть тут правда, есть! К примеру, в кузницу принесли отходы, железный лом. Сунуть этот лом в горнило, а потом плющить кувалдой. А если попадется среди лома стоящая вещь? Тоже под кувалду? Хороший мастер отложит вещь в сторону, тронет ее раз-другой молотком, пройдется напильником, и пусть себе, служит вещь человеку…

— То железо и кувалда, а тут враг и меч. Меч рубит.

— Меч отсекает негодное. Нужно, Мартын, человека насквозь просветить. Потом положить на весы все хорошее и все плохое и смотреть, что перетянет.

— Ну что хорошего может быть в таком, как этот! Он зубами лязгает…

— Он храбрый. В глаза прямо смотрит. А стержня нет. Дать ему стержень — и пойдет дело.

Озол с сожалением глянул на начальника и вышел из комнаты. А Павлов сидел, и напряженно думал, и старался решить для себя, как поступить правильно, так, как должен поступить коммунист и чекист. Он еще тогда, в те годы, задумывался над важнейшими установками советской разведки, над тем, что мы призваны не только карать, но и перевоспитывать, находя индивидуальный подход.

Опыт над ротмистром-Овсянниковым был смел, тем более что приходилось идти на ощупь, прокладывать новые пути.

Вернувшись в Тулу, Павлов попросил предгубчека разрешить ему заняться мамонтовцем и в первый же вечер велел привести Овсянникова в свой кабинет.

— Когда вы меня расстреляете? — спросил ротмистр, жадно затягиваясь махорочным дымом.

— Сегодня ночью.

— Зачем вызвали? Что вам от меня нужно?

— Правды.

— Я уже сказал, что никаких сведений не дам. Так что, господин чекист, отпустите-ка меня поспать часок-другой перед смертью.

— О планах Мамонтова мы знаем гораздо больше, чем вы. А вот знаете ли вы, сколько человек было в моем отряде, который разгромил ваш эскадрон? В отряде было восемьдесят пять рабочих, да, да, молодых оружейников, которые делают винтовки на заводе, но не умеют из них стрелять. Не обученные, не военные люди. Что вы молчите? Думаете, небось, что я вру, что у нас был целый полк? Кадровики? Нет, Овсянников, было так, как я говорю. Какой смысл мне говорить неправду? Особенно сейчас, особенно вам… Понимаете?

Овсянников молчал.

— Восемьдесят пять молодых тульских рабочих вдребезги разбили эскадрон — двести пятьдесят профессиональных вояк! Как это могло случиться? В открытом, упорном бою — и мы вас побили. Почему? Отвечайте!

Овсянникова передернуло. В глазах его горели ярость и смятение. Он молчал.

— Не знаете? Эх вы! Господин ротмистр! Вижу, не на пользу вам ученье пошло. А между тем совсем просто: в этом бою русские люди, защищая свое кровное, свою землю, побили английских наемников, у которых не было сознания, что позади — родное, близкое. Наняли — дерись. Что им Россия!

— Но, но. Полегче! — выпрямился Овсянников. — Россия! Я говорю — Россия. Я, русский офицер.

— Вы русский офицер? — презрительно воскликнул Павлов. — Вы были когда-то русским офицером. А затем вы продались за консервы английским капиталистам. Они вас купили, наняли, чтобы захватить нашу страну и поработить ее. Вы — английский наймит. Это не я выдумал. Так о вас говорят сами английские лорды.

Павлов выхватил из ящика стола тонкую брошюру и внятно прочел знаменательный разговор одного члена парламента с Черчиллем, когда морской министр Великобритании, тыча пальцем в карту России, показывал место расположения «своих» войск. Какие же у него «свои» войска. Ясно, какие: Деникина и Колчака.

— Дайте сюда, — хрипло произнес Овсянников.

Павлов бросил ему брошюру. Наблюдал, как он то вспыхивает, то бледнеет, как он кусает губы, как ему горька эта истина в его смертный час.

— Ознакомились? Ну, а теперь слушайте. — Павлов встал во весь рост, и голос его зазвенел металлом. — Вы офицер английской службы. Вы продали Россию. Вы изменник, и мне не о чем больше говорить с вами.

— Нет уж позвольте! Если все это так… я требую… вы должны выслушать меня…

— Что вы можете рассказать мне? Вы не обманете ни меня, ни себя. Вы сами знаете, что предали родину. И мы расстреляем вас, английского наймита, пролившего кровь русских людей. Ступайте!

Павлов в упор смотрел в лицо Овсянникова. Это лицо было белее бумаги. И Овсянников не выдержал взгляда Павлова. Опустил глаза.

На следующий день Павлов снова вызвал его и долго говорйл с ним. Бесчестье страшнее смерти. Овсянников метался, искал оправдания себе и не находил. Все разбивалось о безжалостные факты, о прямые, суровые суждения Павлова.

Через неделю ротмистр, не прося о сохранении жизни, заявил, что считает долгом русского патриота сообщить перед смертью вое, что ему известно об оперативных планах Мамонтова. Павлов знал, что это произойдет. Он уговорил председателя губчека отправить Овсянникова в Москву в ВЧК с сообщением о проведенной с ним работе и с предложением использовать недавнего врага на дело революции.

Вскоре после этого Павлов получил неожиданный вызов в ВЧК.

— Вызов этот взволновал Леню, — рассказывала Наталья Владимировна Мосальскому. — Внутренне он был убежден в своей правоте, но его товарищи из губчека относились по-разному к его опыту с Мамонтовским офицером. Некоторые называли его «павловскими фантазиями» и говорили, что «здесь не институт благородных девиц». Естественно, что Леня волновался. Не забывайте, Борис, что Павлову тогда шел всего лишь двадцать второй год…

В кепке и непременной кожаной куртке, с маузером в деревянной кобуре у пояса, подтянутый и озабоченный, Павлов явился Ь Москву на Большую Лубянку. Ему сказали, что с ним будет говорить товарищ Дзержинский. Это еще больше встревожило Павлова. Он сидел в приемной, комкая свою видавшую виды кепку, и. еще и еще продумывал, как и чем объяснит он свой «опыт».

И вот — перед ним Феликс Эдмундович. Он сидит за столом в светлом просторном кабинете, накинув на плечи солдатскую шинель. Внимательный взгляд Дзержинского успокоил Павлова и вернул ему самообладание.

— Я знал вашего отца, товарищ Павлов. У него было львиное сердце, — сказал Феликс Эдмундович, продолжая изучающе и благожелательно разглядывать Леонида.

Затем Дзержинский заставил его сесть и рассказать, каким образом удалось ему сломить упорство пленного ротмистра и воздействовать на него.

— Значит, не побоялись личной ответственности и поверили в свои силы? — негромко сказал Феликс Эдмундович. — Это хорошо. Владимир Ильич говорил, что чекист должен обладать большим чувством реальности. Это чувство у вас есть.

И неожиданно для Павлова добавил:

— Как вы отнесетесь к тому, чтобы остаться работать в ВЧК?

— Боюсь, что молод еще для этого, — смущенно ответил Павлов.

— Нам нужны молодые. Такие, как вы.

И Павлов стал работать в ВЧК. И хотя они редко встречались с Дзержинским, Павлов неизменно руководствовался в работе правилом: а как поступил бы в этом случае Дзержинский? Вырабатывался опыт, создавались определенные установки. Павлов с высокой требовательностью подходил к себе, не боялся, проверяя себя, находить ошибки, исправлял их и двигался вперед. Он учился понимать человека и никогда не разделял той точки зрения, что преступники вообще не. поддаются исправлению. Изучая то или иное дело, Павлов стремился докопаться до его социально-политических корней, до сути. Иногда ему приходилось сталкиваться с таким человеком, что и сам он, кажется, готов был признать, что тут беспросветно черная душа, без малейшего светлого пятнышка. Как художник-реставратор, осторожно и настойчиво снимал он слои заскорузлой поверхности и вдруг докапывался до брызнувшей лучезарной крупинки, до человеческого в нечеловеческом. И как он тогда торжествовал, радовался, гордился! Но бывало иначе: человек гладок, скользок, все округло — и мысли, и действия, и слова; если не приглядеться, все как будто правильно, все благополучно — и клятвы, и прекраснодушие, и биение себя кулаком в грудь… а при тщательном, скрупулезном исследовании под лупой обнаруживалась маленькая, еле заметная, закрашенная трещинка… дальше — больше, и вскрывалась отвратительная клоака, соединение злобы и предательства затаившегося врага. И тогда Павлов был беспощаден.

— Вы, конечно, слышали выражение «инженер дефективных душ»? — говорила Наталья Владимировна. — Это о таких, как мой Леонид Иванович. Дело, которое выполняет он, требует непреклонности и вместе с тем большой человечности. Леонид Иванович редко говорит о себе. Как-то, к случаю, он рассказал, как в двадцатых годах ликвидировал опасную бандитскую шайку на Северном Кавказе. Без оружия он поехал один в стан врагов. На третьи сутки привел их всех за собой. Они грозили, что убьют его немедленно, если их обманут в каких-то выторгованных ими условиях, но все-таки ехали с ним…

Она задумалась, улыбаясь своим мыслям.

А Мосальский размышлял. Чем победил бандитов этот человек? Какой силой убеждения одержал он верх над головорезами? Какие струны человеческого самосознания затронул он в них? Как укротил их звериную ярость?

За эту операцию Павлов получил правительственную награду и личную благодарность Дзержинского. И не менее ценную похвалу жены, мнением которой он очень дорожил.

Как он переживал разочарования и неудачи! Как грустил, когда видел, что ошибся в человеке, которому хотел бы верить! Он любил говорить, что хороший хирург, ежедневно совершая операции, ежедневно видя страдания, смерть, кровь, никогда не привыкнет к этому, не станет профессионально черствым. Во время тысячной операции, как и при первой, ему так же жаль больного, так же хочется спасти его, и так же он не испытывает и секунды колебаний, когда понимает, что надо вырезать злокачественную опухоль, отсечь пораженную гангреной конечность. Тем серьезнее обстоит дело, когда речь идет о социальной злокачественной опухоли, о политической гангрене!

Немало времени прошло с тех пор, как Павлов сломил иступленное упорство белогвардейца-ротмистра Овсянникова. И вот — опять встреча с врагом, в иной обстановке, в год величайшей победы, в год окончания Отечественной войны.

Теперь в кабинет Павлова привели фон Груббе, одного из выдающихся немецких генералов, захваченных в плен при Сталинградской операции. Фон Груббе вошел, неестественно длинный, деревянной военной походкой, выработанной им, вероятно, путем дрлгих усилий, связанной со всей его психикой военного, со всем его культом военного лоска, военных планов завоевания мира. Однако Павлов успел подметить и другое: его бледность, его неестественно расширенные зрачки и легкое дрожание пальцев, когда он взял сигарету. По-видимому, генерал был в крайне возбужденном состоянии. На вопросы он отвечал сначала с напряжением, уточняя и взвешивая каждое слово. А затем потерял равновесие.

— Скажите, генерал, верили вы в последние дни Сталинграда, что мы сохраним вам жизнь?

— Нет, не верил. Но я и не искал для себя спасения, господин генерал.

— Нам известно, что вы храбры. Хорошо это качество не терять никогда. Не правда ли?

Настороженный взгляд, неопределенный жест.

— Сохранив вам жизнь, мы хотим спасти вас для мирной жизни. Вы допускаете это?

Фон Груббе чиркнул спичку — она сломалась. Он чиркнул вторую спичку — отскочила головка. Павлов приподнялся, щелкнул зажигалкой. Генерал прикурил, движением головы поблагодарил, затянулся и тогда только ответил:

— Да. Теперь я это допускаю.

— Ваши полковники просили меня передать вам примет. О вас они говорили с большим уважением. Вы для них — авторитет. Между нами, некоторые из них помнят, как вы, еще до Сталинграда, говорили им, что «этот одержимый ефрейтор приведет Германию к гибели». В тот период, в то время далеко не все генералы осмеливались так говорить о Гитлере!

— Я этого не отрицаю, но я не вижу связи с моей сегодняшней судьбой.

— А между тем связь эта есть. Неразрывная! Ваши полковники сделали практический вывод из ваших слов: они публично выступили против Гитлера. Их заявление помещено в печати, о нем знает весь мир. Они поступили правильно и в какой-То мере руководствовались вашим мнением по этому вопросу. В то же время вы сами пока что ограничились тем, что повлияли своим авторитетом на своих подчиненных. И все. Вы отмолчались! И я вправе сказать, что у немецких полковников оказалось больше мужества, чем у храброго генерала фон Груббе. Не, так ли?

— Конечно, вы вправе так думать.

— Впрочем, может быть, вы все еще верите в возможную победу Германии?

— Вы же знаете, господин генерал, что я сомневался в ней и до Сталинградской битвы. А теперь… Что ясе вы хотите теперь?

По-видимому, генералу вспомнились страшные ночи, проведенные в землянке в сталинградском котле. Железное кольцо советских войск все больше сужалось… Артиллерийский обстрел становился все более жестоким… Морозы… Тьма… Обреченность… Бесславие… Генерал весь как-то осел и утратил военную выправку. По-видимому, он очень переживал поражение.

— Итак, вы все сознаете, во всем отдаете, себе ясный отчет. Почему же вы остаетесь Пассивным, генерал?

И тут фон Груббе мгновенно преображается. Он вскакивает, мечется по кабинету, рычит и бормочет проклятия. Наконец останавливается перед Павловым и выкрикивает исступленно:

— Что вы мне предлагаете? Германию без армии?! Германию без колоний?! Германию без прочных границ?! К черту такую Германию! К черту, к черту! Zum Teufel!

Бледное лицо его искажено судорогой. Он вне себя. Он обезумел.

— Успокойтесь. Выпейте воды. Да… Итак, к черту Германию? Только прусский генерал может сказать так. А мы, Советская Россия, мы шли к победе через Брестский мир, через мир унизительный и страшный. Потому что мы любим свою родину, верим в свои силы, в народ. Вы имели случай убедиться в несокрушимости Советского Союза, в выдержке народа, в его культуре. Вы оценили это? Вы поняли урок Сталинграда?

— Понял.

— Так вот, генерал фон Груббе. Погибает не та страна, которую победили. Безвозвратно погибает страна, которая не сумела сделать правильных выводов из своего поражения. Мне жаль вас. Вы не патриот, вы не любите своей Германии, вы — заурядный прусский генерал, посылающий к черту свою родину, как только она попала в тяжелое положение.

— Но вы меня не совсем верно поняли, господин генерал.

Павлов повелительно поднял руку:

— Оставьте. Мы оба вышли из юнкерского возраста, когда любят жонглировать словами. Вам пятьдесят пять лет, фон Груббе. Тридцать пять лет вы служили Германии, а теперь посылаете ее к черту. Разве и на вас не падает доля вины за ее поражение? Вы знали, что Гитлер ведет страну к гибели, и ничего не предприняли для ее спасения. И сейчас не хотите ничего предпринять. Но вам не отделаться истерическими выкриками, фон Груббе. И для вас пришло время решений.

— В моем положении?

— Да. В вашем положении вы можете и должны бороться за мир, за Германию. Вы это поняли?

Фон Груббе ответил не сразу.

— Да. Но мне надо еще хорошенько подумать.

— Подумайте, фон Груббе, подумайте хорошенько, но помните, что Германия не может ждать слишком долго.

Эта беседа сохранилась в записи Мосальского. Мосальский мечтал написать когда-нибудь книгу о павловских методах работы, и он подбирал материалы. Путь Павлова, члена партии и чекиста, путь ясный и прямой, расстилался перед умственным взором Мосальского. И Борис шел по этому пути так же уверенно и твердо, как сам Павлов всю жизнь следовал примеру Дзержинского. В этой преемственности жила славная чекистская традиция.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ВЕРЕВКИН ИМПРОВИЗИРУЕТ

1

Целыми днями бродил Андрей Андреевич по рынку. Приценялся к яблокам, наедался базарных лакомств: пряников, вафель с начинкой — и приводил в отчаяние бедную Эмилию Карловну полным отсутствием аппетита. Садился в пивной и цедил пиво. Заводил разговор со случайным посетителем… Но что толку?

— Непоседа вы стали, Иннокентий Матвеевич.

— Без дочери скучаю. Опустело гнездо, Эмилия Карловна. Никого не осталось, одни скрипки.

Спускался вниз, к вокзалу, часами смотрел на невообразимую дорожную кутерьму. Один раз как будто мелькнуло что-то подходящее. Встретил подозрительную личность и таинственно сказал, что купил бы хорошие часы. Кажется, тот принял его за представителя угрозыска. Часы пообещал, условился встретиться и был таков, больше Веревкин его не видел.

Отчаявшись найти нужных ему людей, Андрей Андреевич загрустил. Облик Иннокентия Матвеевича Бережнова стал. ему ненавистен. Не тот облик. Не клюет на этот приличный постный вид скрипичного мастера ни один «неустойчивый». Или они чуяли в нем сыщика? Ошибся Весенев, не предусмотрел, что и уголовники здесь теперь не те.

Уже без всякой цели шлялся по Ростову, наезжал в Батайск, а иногда забирался и дальше — в Таганрог, в Армавир… Так старая шаланда, оторвавшись от берега, болтается на волнах и плывет по течению. Не все ли равно куда? Какое значение имеет, прибьет ли ее к этому берегу или к другому?

Не мог привыкнуть Веревкин к этой стране, которая была когда-то его родиной. Все его раздражало, бесило. «У нас в Европе…» — думал он часто. Надоедало бесконечно разыгрывать одну и ту же роль. Дурацкий спектакль в постановке Весенева!

Как-то собрался в Новочеркасск. Побывал там в музыкальном училище, познакомился с директором и обещал починить три скрипки. Директор пригласил известного мастера к домашнему обеду — на сазана.

— Редчайший, знаете, экземпляр. Загадка природы. Вот мы и постараемся эту загадку расшифровать.

До сазана оставалось еще полных три часа, и Андрей Андреевич поплелся на рынок: может, что и наклюнется, какое-нибудь интересное знакомство.

То был обычный для южного города базар, с шумными зазываниями, прибаутками, с обилием фруктов и рыбы, с пестротой толпы и обязательным слепцом, играющим на допотопном музыкальном инструменте.

Андрей Андреевич выпил две кружки ледяного пива, даже зубы заныли, полюбовался на тяжелые гроздья винограда, сочного, налитого. Пошел дальше. Смотрел, как тянется густой золотистый мед, как горят на солнце крупные, с кулак, яркие помидоры.

За овощными рядами расположились продавцы всякой дряни: рамочек из ракушек, открыток с женскими головками, иголок для примусов;, камешков для зажигалок, соусников, старой обуви, бумажных цветов и мозольного пластыря. Тощий старичок в казачьей фуражке и с черной повязкой на одном глазу стоял около клетки с птицей:

— Почтеннейший! Возьмите под контроль собственную судьбу, или, как выражались римляне, — фатум! Всего один рубль! Доверьтесь вещей птице!

Вещая птица — обыкновенный красногрудый снегирь — сидела в клетке и поклевывала конопляное семя.

— На попугая-то пороху не хватило? — спросил Веревкин.

— Был попугай. Самый настоящий, зеленый и глупый, как полагается по штату. Не вынес тягот войны и в бозе почил. А ведь здесь не Африка, другого не поймаешь.

Веревкину вдруг почудилось, что он когда-то слышал этот голос. Барственная манера растягивать слова слишком не соответствовала жалкому облику оборванца. И этот пшютовский шик… и претензии на образованность…

Протянул старику рубль. Старик постучал грязным пальцем ш> клетке и выдвинул ящичек с билетиками. Снегирь скакнул, ткнул свой лакированный клювик в ящик и выдернул оттуда квадратную розовую бумажку.

— Возьмите, — важно, тоном оракула провозгласил старик.

Андрей Андреевич взял бумажку. Снегирь широко раскрыл клюв, так что стал виден зев и маленький язычок птицы. Старик-прорицатель ловко бросил ему червячка. Снегирь затрепыхал крыльями и скрылся в глубине клетки.

«Не смотри внутрь себя, — прочел Веревкин на розовом билетике, — ибо там бездонная пропасть. Закружится голова, и придет погибель. Твой счастливый месяц — сентябрь. Твое число — семь. Бойся коварства женского сердца».

— Сами сочиняли? — спросил Веревкин, разглядывая ровный красивый почерк.

— Сам. По образованию — философ; по стечению обстоятельств — пасынок судьбы.

— Тоже коварство женского сердца?

— Скорее, расхождение во взглядах. Я — кантианец, а сейчас спрос на марксистов.

Старик показал на грудь. На засаленном подобии пиджака поблескивал эмалью университетский значок.

— Приват-доцент?! Ты?! — радостно воскликнул Веревкин, еще не вполне веря своему открытию.

Продавец счастья отпрянул. На лице его мелькнули озлобление, испуг, смятение.

— Был и приват-доцентом… при царе Горохе… Был да сплыл. А вы, товарищ, почему интересуетесь? — И он сверлил Веревкина своим единственным глазом.

— Граф Бутурлин… Фон Штофф… Навзоров… — шепнул Веревкин на ухо старику, как пароль.

Лицо продавца счастья сделалось жестким и непроницаемым:

— Чего вы тут графов да фонов приплетаете? В стране социализма графы изжиты. Приват-доцентом был, не отрицаю. Но это не подсудно, приват-доценты разрешаются, да-с. И патент у меня есть, и вообще я личность легальная, хотя и с одним глазом…

— Эх, Филимонов, Филимонов! Не признаешь? Старого знакомого не узнал, Иван Игнатьевич?

— Филимонов — это я, не отрицаю… Позвольте, позвольте…

И вдруг продавец счастья узнал:

— Батюшки! Никак вы, господин Веревкин?!

Теперь уже Веревкин струхнул:

— Немного потише, Иван Игнатьевич. Дело в том, что я больше не Веревкин. Бережнов. Иннокентий Матвеевич Бережнов. Понимаешь?

Старик затрепыхал полами пиджака и стал похож на своего снегиря, когда тот заглатывал лакомство.

— Все! Могила! Значит «ксиву» новую выправили? Все. Товарищ Бережнов. Запомнил. Веревкин канул в лету забвения. А так — выглядите вполне импозантно. Животик. А я вот с этой глупой птицей таскаюсь, счастье по дешевке распродаю. Это я-то? А?

— Ничего, Иван Игнатьевич. Вы же сами говорили — фатум.

— А взгляд у вас прежний, соколиный. Кажись, места во мне живого не осталось, стал похож на черного пирата из серии «Загадочное убийство на Пятом авеню», а вы мигом распознали. Подточенные на корню миры рухнули, мировые катаклизмы стали повседневным фактором, все человечество пропущено через сепаратор историй, а он глянул — и будьте любезны, за ушко да на солнышко: приват-доцент, граф Бутурлин… Путиловская школка-с!

— Ты, Филимонов, болтливым стал. Раньше этого за тобой не водилось.

— Молчу, товарищ Бережнов. Бережнов! И фамилию-то выбрал многозначительную: береженого бог бережет. А болтливость от возраста. Чем меньше человеку остается говорить, тем больше спешит он высказать.

Тридцать лет назад Андрей Андреевич охотился за крупным железнодорожным вором и аферистом Филимоновым. Работал Филимонов только в курьерских поездах и только с пассажирами первого класса. Элегантно одетый, с отличными манерами и хорошо подвязанным языком, он ловко обрабатывал свою клиентуру. То выдавал себя за графа Бутурлина, то за прибалтийского заводчика фон Штоффа… Дамские сердца и дамские ридикюли особенно легко раскрывались «ротмистру Невзорову», румяному, наглому, с раздушенными усами. Веревкин поймал наконец Филимонова и упрятал в Кресты. Филимонов выкрутился, купил и адвокатов, и судей, был оправдан и уехал за границу…

— Вот встреча! — потирал руки Веревкин. — Нам бы надо где-нибудь в подходящем месте подробнее поговорить.

— Мест подходящих много, только разговор-то получится ли? Вы, надо полагать, в «уголке» работаете?

— В каком уголке?

— Ну, в уголовном розыске.

— Нет, Филимонов, совсем по другой части. Как бы это сказать? Скорее — по музыкальной.

— Так, так. Значит, другая музыка пошла.

Веревкин очень боялся упустить из рук Филимонова. Оглянулся, нет ли нежелательных слушателей поблизости. Но базарная суета была отличной завесой.

«Надо его сразу заинтересовать. Если он «уголка» боится, значит, мне с ним не опасно».

И Веревкин еще тише добавил:

— Я в ваш лагерь перекинулся.

— Да ну-у?!

Филимонов тоже, видимо, прикидывал, нет ли подвоха.

— Silentium! — сказал он, поднимая вверх указательный палец с желтым от табачного дыма ногтем. — Есть одно злачное место. Я пошел. А вы не теряйте меня из виду.

— Не бойся, не потеряю, — бодро ответил Веревкин.

Еще бы потерять! Снегирь действительно вытащил Веревкину счастье. Кстати, какое сегодня число? Седьмое сентября! «Твой счастливый месяц — сентябрь, твое число — семь». Все как написано в билетике! А уж Филимонов-то знает кой-кого из тех, кто не в ладах с законом! Сегодня повезло не только мне, но и чуточку Патриджу!

Место, куда они пришли, действительно было подходящим. Во-первых, домик находился в саду, среди яблонь и слив. Во-вторых, в домике были они двое. Филимонов сам отпер замок, вытащив из-за косяка ржавый ключ на веревочке. Откуда-то появились и белый пышный хлеб, и спелый арбуз, и поллитровка водки, и копченая таранька.

— Я ведь не пью.

— Как можно! Такая встреча!

Приват-доцент наполнил две стопочки, большие и довольно грязные. Он мигом осушил свою.

— Вот так и живем. Мелкокалиберно. Хватает на водку и огурцы.

— Но ведь, конечно, птица твоя — только ширма. Посерьезнее-то работенка есть?

— Как вам сказать… Риск большой, а польза мизерная. Я в мизер не играю. Вы, конечно, может быть, не в курсе. Измельчало наше существование. Все зажато в тиски. Не жизнь, а понедельник. А потом, судите сами, разве это деньги? Какой смысл мне, знаменитому Бутурлину, забрать в вагоне у командированного товарища чемодан с полотенцем и мылом плюс аккредитив? А даже если там кой-какое барахлишко? Например, расчудесные туфли, самый шикарный Костюм? Что еще? Безопасная бритва? Эх! Не мне вам рассказывать и не вам слушать! В тысяча девятьсот двенадцатом, как сейчас помню, я княгиню Гагарину обобрал… Одних бриллиантов у нее было тысяч на двадцать. Так ведь тысяч! Французская булка пять копеек стоила. Сливочное масло парижское из подогретых сливок — сорок копеек фунт, сиречь рубль килограмм, батенька мой… Нет, как хотите, я — пас. Да и года не те, стар стал. Так, изредка балуюсь, больше для воспоминаний, чем для пользы. Обтяпаешь дельце — и опять в кусты. Аферист в отставке, без пенсии и мундира.

— Однако есть же и сейчас настоящие?

— Масштабы не те.

— Я так понимаю, Иван Игнатьевич: ежели рубль, к примеру, стал дешевле в пятьдесят раз, значит, и воровать надо в пятьдесят раз больше? Так на так и получится.

«Кажется, напрасно я радовался. Старик-то, видать, в тираж вышел. Но связи-то у него остались? Нет, нет, он может мне пригодиться…».

— Не в том дело, любезнейший, — .вздохнул Филимонов, нарезая арбуз, — совсем не в том дело.

— А в чем же?

— Круто за нас берутся, вот в чем секрет. То были для нашего брата пустяковые сроки: два-три года, да и тех не отсидишь — зачеты, скидки, то, се, пятое, десятое… А теперь шутки в сторону, хватают — и в сумку, а кому это приятно? Просто, знаете, нет расчета.

И Филимонов стал грустно есть арбуз, выплевывая косточки на пол.

— По-твоему, выходит, все перетрусили, и нарушителей закона в России не осталось?

— Остались. Мало, но есть. И воры, и скокари, и фармазонщики, и с «куклой» работают. Не без того… И все же не тот вор нынче… совсем не тот.

— Видишь ли… Вот бы мне с кем знакомство свести!

— Охотитесь? Вы-то, говорю, ловите да в мешок?

— Что ты, что ты, перекрестись! Наоборот. С ними заодно иду. Переключился.

— Заодно? Это вы как? Шутить изволите? Хотя, конечно… Например, сторублевые изготовлять… При нашем образовании… Работенка не пыльная… Сбывать трудно.

— Без фальшивых обходимся. Хватает настоящих!

Веревкин вынул из внутреннего кармана толстую пачку сотенных и шлепнул ею по столу.

— А ведь никак настоящие?

— Говорю, настоящие. Мое дело опасное, но доход большой.

— Ну что ж. В добрый час! В нашем мире не положено спрашивать больше, чем сам человек хочет сказать. Контрабанда ли у вас, связи ли с торговыми сферами… Предприимчивый человек всегда найдет, где руки приложить. У вас, как ни говори, опыт, да еще юридическое образование… На рожон не полезете! — весело улыбнулся Филимонов.

Веревкин заметил, что, кажется, клюнуло. Филимонов с напускным равнодушием глянул на пачку денег, но с того момента, как разговор принял деловой характер, он и стопку отодвинул, и к водке больше не притрагивался.

— И ты, Филимонов, должен мне помочь.

— Если чем могу…

— Ты меня должен с преступным миром свести. Мне люди нужны. Помощники. За гонораром не постою.

— Много положите? — в вопросе Филимонова прозвучала ирония, но Веревкин ее не уловил.

— Все расходы по поездкам оплачу и пять тысяч за труды.

Филимонов взял пачку сотенных, подкинул ее на ладони и отодвинул от себя:

— За такое дело лучше не браться.

— Мало?

— Посудите сами, господин Веревкин. Допустим, найду я подходящих ребят. «Вот, скажу, желает встретиться с вами один почтенный господин». — «А кто он такой?» — «Да так, знаете ли… бывший сыщик».

Как вы считаете, что мне ответят и будут ли это цензурные выражения или наоборот?

— Значит, тебе гарантии нужны?

— Я должен знать, кто за вами стоит, а что вы им предложите — спекуляцию или культурный грабеж — ваше дело.

И Филимонов переложил пачку денег на одинаковое расстояние от себя и от Веревкина. Веревкин секунду. колебался: насколько можно довериться старому мошеннику? И отступать нельзя, и слишком раскрывать карты не следует.

— Дело большое и денежное предложу.

— Ага, брезец хотите дать — то есть на след навести.

— Слушай, Иван Игнатьевич. Ты один по всей России знаешь, кто я, как меня зовут. Я сам к тебе подошел, сам доверился. Я в твоих руках. Крикни ты сейчас: держите его! — и все, я пропал.

— Ну, это уж не в моих правилах.

— Теперь дальше. Вызываете вы меня в то место, которое сами выберете. Я буду один, а вас много. Что я могу сделать для вас плохого? На худой конец, ухлопаете меня — и концы в воду. Ведь так?

— Ухлопать, конечно, можно, дело простое.

— Ты не глупый человек. Пойми. Вы — уголовники, И вас преследуют. Я — чиновник старого времени. Стало быть, тоже на данном отрезке времени не ко двору. Вот и выходит, что были мы во вражде, вы прятались, я охотился за вами, а теперь нам по пути, одна дорога.

— Это вы правильно рассуждаете. — И Филимонов решительно придвинул пачку денег к себе. — Что вам, что нам — амба.

— Раз я иду на такое дело, — продолжал между тем Веревкин, наблюдая за передвижением пачки и становясь увереннее, — значит, что-то знаю, значит, пахнет жареным. Будете довольны.

— Ладно. Понял. Извините, конечно, что имел опасения. Нельзя так-то, с бухты-барахты. Сами же говорите: береженого бог бережет. А теперь понял, уразумел, даю согласие.

И обсосав арбузную корку и вытерев губы, закончил:

— Значит, деньги мои? А за что взялся — выполню. Из-под земли достану. Когда именно, не скажу. Надо еще помозговать. Адресочек ваш? В Ростове? Вот оно что! Никольскую улицу знаю. Одним словом, можете на меня положиться. Старайтесь только деньков через десять почаще дома сидеть, или чтобы домашние знали, где вы обретаетесь. Хотя кого учу? Вот уж правда, что старость — не радость. Совсем сообразительности не стало.

2

Веревкин ждал. Из дому не выходил, особенно вечерами. Пил кофе (теперь уже не желудевое, хотя Эмилия Карловна ужасно беспокоилась за его сердце) и возился со скрипками. Прошло три недели, и Веревкин начал сомневаться: надул одноглазый циклоп, забрал денежки и улизнул.

Поздним вечером в воскресенье раздался стук в дверь. Вошел Филимонов. Но не тот Филимонов, который продавал счастье в Новочеркасске на базаре. Этот был моложе, живей и одет как человек: в паль то, в светлой шляпе, даже кожаные перчатки в руке.

— Пошли, Иннокентий Матвеевич, — сказал он, не здороваясь, видимо, очень спеша (а может быть, не давая времени предупредить милицию). — Нас ждут.

Веревкин быстро оделся, и они вышли. Осенняя ночь, ветреная и тревожная, заставила Веревкина сразу же поднять воротник. Вот-вот и дождь брызнет. Низкие тучи мчатся по небу, то и дело заглатывают луну. Пробьется лунный свет, на минуту — и опять все помрачнеет, тьма сдвинется, и только и слышно, как где-то хлопает ставня или гремит железо на крыше. Оголенные деревья раскачивают верхушками и бьют ветками в окна нахохленных черных домов.

Долго колесили они по кривым переулкам пригородной Нахичевани. Где-то близко вздыхала и хлюпала река. Веревкин все оглядывался. Ему казалось, что кто-то крадется, что за ними следят. Улицы были пустынны. Тянулись заборы. Потом они пересекли площадь.

— Пришли, — хрипло сказал Филимонов, останавливаясь перед домом с плотно закрытыми ставнями, и постучал в третье окно.

Лязгнул засов. Их впустили. Кажется, женщина. Вошли в дверь. По запаху соленых огурцов и кислого теста Веревкин догадался, что это кухня.

— Сюда, сюда…

А куда сюда? Кругом непроглядная темень. На ощупь нашел дверь. Темный коридор. Споткнулся обо что-то железное. Наверное, истопной лист перед печью. Филимонов толкнул ногой дверь, и они увидели стол, заставленный бутылками, и четырех мужчин, играющих в карты при свете тусклой керосиновой лампы.

— Вот вам и дядя Кеша! — крикнул Филимонов еще с порога.

Четверо встали из-за стола и ждали. Затем поочередно пожали Веревкину руки.

— Старик.

— Борода.

— Проповедник.

— Валька-краб.

Приятно улыбаясь и стараясь держаться запросто, Веревкин отвечал им на рукопожатия:

— Очень, очень рад.

Снял шляпу и пальто и оглянулся, куда бы их повесить. Человек с черной бородой, оттеняющей бледное лицо, крикнул:

— Манька!

Тотчас же вошла молодая красивая бабенка с пышной грудью и лукавыми глазами.

— Возьми у бати пальтецо да принеси закуски.

Женщина метнула на Веревкина любопытный взгляд, подхватила пальто и шляпу и выскользнула за дверь. Все четверо молча и откровенно разглядывали Веревкина. Он тоже смотрел на них, оценивая и изучая:

«Вот они, советские нарушители закона!».

Все четверо сравнительно молоды. Старшему — «Бороде» — тридцать с чем-нибудь. Лицо благообразное, гладкое. Глаза масленые. Борода иссиня-черная, пышная, курчавая. Такие обычно действуют топором. Заберутся в квартиру, порубят хозяина, хозяйку и детей — всех до единого. Подвернется пятнадцатилетняя нянька — и няньку. Унесут деньгами рублей двести да что-нибудь из вещей. А потом каются и идут в баптисты.

«Старик» — приземистый, широкий в груди, а лицо плоское, как будто наступили на него. Глаза угрюмые. У такого и документы проверять не надо. Видно птицу по полету. Вряд ли и сам помнит свое имя, «Проповедник» — человек с желтым тупым лицом, поросшим рыжеватой шерстью — поразил Веревкина своими руками, длинными, жилистыми, цепкими.

«Валька-краб» был всех моложе. Порочное нечистое лицо. Бесстыжий взгляд. Синяки под глазами. И пухлые чувственные губы.

Действительно, отборная компания! Филимонов еще по дороге сюда успел шепнуть, что будут люди солидные, не шантрапа какая-нибудь. Может быть, врал?

Должен был присутствовать пятый — Иван Беспощадный, но незадолго перед тем он засыпался и сидел в предвариловке в Костроме.

Старый сыщик ли в нем заговорил, но на секунду у Веревкина родилось сомнение:

«А что, если сгрести голубчиков и выдать советскому розыску? Наверное, огромная премия будет, и в доверие можно войти… Нет, поздно, Андрей Андреевич! Все пути-дороженьки отрезаны. Уж ни ты коммунистам не нужен, ни тебе с ними не по пути. А вот с этими молодчиками можно натворить такого…».

Смазливая бабенка принесла поднос с закусками и быстро прибрала стол.

— Садись, дядя Кеша, закусывай с нами, — предложил Старик и, быстро переглянувшись с Бородой, приказал женщине: — Цимлянского и коньяку принеси. Батя, должно быть, к нашей водке непривычен.

Закусывая, бандиты явно щеголяли деликатными манерами. Брезгливо ковыряли вилками скумбрию в томате. Отрезали тонкими ломтиками колбасу, а потом брали сразу ломтиков пять-шесть на вилку и отправляли в рот. Пили тоже умеренно и следили за Проповедником: он, по-видимому, частенько перекладывал через край.

Когда с ужином было покончено, Старик вытер толстые губы великолепным шелковым платком явно не из его гардероба и небрежно спросил:

— О чем же разговор-то у нас пойдет, дядя Кеша?

Веревкин поднял стакан цимлянского:

— Прежде всего разрешите сообщить, что Чарли Анаконда, которого я хорошо знаю, просил передать вам свой горячий привет! — сказал он торжественно и веско.

Он считал блестящей своей выдумкой передать приветствие и добрые пожелания от этой знаменитости уголовного мира. Это должно ошеломить, наполнить уважением к нему.

Веревкин сделал паузу и посмотрел победоносно на сидящих за столом. Так опытный актер делает в проверенном выигрышном монологе паузу, чтобы дать отгреметь аплодисментам.

Молчание. Никакого впечатления. Преступники ошалело уставились на него. Борода перегнулся через стол, прищурил свои томные елейные глаза и осторожно спросил:

— А кто он, этот Чарли?

Веревкин в свою очередь оторопело посмотрел на всех пятерых и медленно поставил стакан. Какая отсталость! Эти парни — подумать только! — не знали Анаконду, похождения которого описываются в каждой вечерней газете, глаза которого сверкают со всех экранов мира, будь это Чикаго, или какая-нибудь Барселона, или Гамбург, Ливерпуль… Спросите любого уличного мальчишку самого захудалого городишки Италии, Франции, Америки… Он вам расскажет во всех подробностях об этом знаменитом убийце. Смешно говорить! Чарли Анаконда из Девоншира! Да кто его не знает! Его портрет вы найдете над кроватью любой портовой проститутки. Он общепризнан, он знаменит! Но здесь, как за китайской стеной! Деревенские олухи! Дикари! Выродки!

Веревкин взбеленился. Снова схватил поставленный было стакан вина и осушил его. Черт вас побери, тьмутараканская сволочь! Он и один выпьет за здоровье великих бандитов. Слава Анаконде! Да здравствует Анаконда!

Затем он стал рассказывать. Слава богу, в архивах Скотленд-ярда были достаточно исчерпывающие сведения о знаменитых грабителях. По мере того как он рассказывал, он сам увлекался. Он говорил о грудах золота, о лужах крови, о собственных авто, в которых эти Анаконды открыто разъезжают, о чековых книжках гангстеров, о таксе наемных убийц, об обложении данью владельцев магазинов в пользу лиги бандитов…

Борода перестал щуриться. Проповедник отодвинул водку и впился в рассказчика жадными глазами. Старик сидел, разинув рот. А Валька, слушая, рванул ворот шелковой зеленой рубашки. Ему стало душно. Только Приват-доцент сохранял безразличие и даже чуть насмешливую улыбку: посмотрим, что дальше, а нам в тех авто не ездить.

Веревкин стал восхвалять качества всех, кто так или иначе нарушает законы. Он изображал их смельчаками, удальцами, сверхчеловеками. Право риска! Игра с опасностью! Право сильного! А если еще оказывать друг другу поддержку? Вот вы не знали до сегодня Анаконду. А Анаконда знает о вас!

— Ну, дядя Кеша, это уж ты хватанул!

— А вот слушайте, что он мне сам лично рассказывал…

И Веревкин стал выкладывать все познания об уголовниках Советского Союза, какие только мог почерпнуть из справочников Скотленд-ярда. Тут уж бандиты совсем одурели:

— Точно! Правильно! Скажи пожалуйста!

Голос Веревкина звучал вдохновенно:

— Там, в странах капитала, — в Италии, Великобритании, в веселой Франции, в стране бизнеса — Америке, — там человек должен сам о себе заботиться. Инициатива и дерзость! Да-с! Там не останавливаются ни перед чем, чтобы отвоевать кусочек с маслом. Там грабители живут припеваючи, нанимают своих адвокатов, ставят мэров по своему выбору…

— А ты, дядя Кеша, не сбрехал часом? — вдруг выдохнул Валька-краб. — На своих машинах жулики разъезжают! Разве там полицаев нет! Легашей? Мусора?

— Руки коротки у легашей. Там человек, у которого в кармане миллион долларов, уже по одному тому честный, что у него миллион. А как он раздобыл миллион — убил ли родную тетку или ограбил банк, — это никого не касается. Сумел — значит почет и уважение.

— Здорово! Не касается и касаться не должно.

— Да там самим правителям тоже палец в рот не клади. Они тоже ничем не брезгуют. Надо купить — купят, надо убрать — уберут. Там церемонии в сторону! Смотрю я на вас — обидно делается! Чем вы хуже? Трусы вы? Нет. Не дают вам развернуться — вот в чем беда! И получается, что весь мир знает прославленного Анаконду, а вы о нем не слыхали. И вы не виноваты в этом, я вас не виню. Мне Чарли советовал: в первую очередь свяжись со Стариком, с Бородой. И о Проповеднике говорил, а вот Краба он что-то не упоминал… Говорил еще о Килограмме каком-то, о Лехе Зеленом… Есть у вас такие?

— Есть! Скажи пожалуйста! Знает!?

— Есть, есть Килограмм! И Леха Зеленый… Он в карты играет…

Веревкин помнил много имен и кличек. Он перечислил еще с десяток: и знаменитого Фиксу, и Шурку-Медальон, и Лампадку, и Толика-Интеллигента. Бандиты гоготали, хлопали по столу ладонями. Еще немного — и они полезли бы к Веревкину целоваться. Веревкин упомянул о некоторых крупных кражах и убийствах. Оказывается, он даже знал, что Фиксу убили… Да он совсем свой!

И Веревкин пустил в ход еще один трюк:

— Чарли взял с меня слово, что я выпью за здоровье и успехи ваши, всех, кто уважает воровской закон!

Веревкину мигом пододвинули и стакан, и бутылку цимлянского.

— Нет! — воскликнул Веревкин. — Дайте нашей, русской!

Воры заулыбались. Проповедник завопил:

— Правильно! Это я понимаю! Дядя Кеша — человек!

Налили стакан водки. При одобрительных криках Веревкин выпил весь стакан.

— Ну, и дальше? — дрожа от нетерпения, торопил Старик.

— Говори, дядя Кеша, говори! Ты не опасайся, здесь все свои.

На лбу Проповедника выступили капли пота. Он вытер лоб шелковым платком, потом схватил стакан водки и опрокинул ее в свою разинутую пасть. На этот раз его не останавливали. Дядя Кеша, оказывается, сам не промах!

Веревкин подошел к самому главному пункту:

— Слава богу, повидал белый свет. И горько мне смотреть на вас. Поредели кадры уголовников! Порода воров измельчала! Где сейфы с бриллиантами? Где миллионные состояния, крупные аферы?

— Правильно дядя Кеша говорит!

— И что прикажете нам делать? — продолжал Веревкин. — Уж не пойти ли прославленному во всем блатном мире Бороде работать в колхоз? Уж не поступить ли Проповеднику в артель инвалидов и делать зубные щетки или крем для сапог?

Смех.

— Здорово он честит!

— Валяй, дядя Кеша!

— До чего дошло! — гремел голос Веревкина. — Знаменитый Приват-доцент, граф Бутурлин, гроза пассажирских поездов, стал продавать счастье на базаре! С попугаем!

Опять смех.

Приват-доцент, получив этот щелчок по носу, съежился и перестал строить недоверчивые улыбочки.

— Чего же нам еще ждать? Никогда не отступим! Нет жизни уголовникам, пока в стране большевики!

Воры быстро переглянулись. Борода, по-видимому, выражая общее мнение, пробормотал:

— Вот это загнул! Ей-богу, ты, дядя Кеша, загнул: с Советской властью бороться? С Советской властью не поборешься.

— Конечно, впятером не поборешься. Но ведь никому не хочется попасть под иго коммунизма? Ведь тогда что? Крышка всем, в том числе и Анаконде…

— Ага, значит, они там забеспокоились!

— Анаконда, ограбивший семь крупных банков, убийца сорока шести человек, — и тот встревожен. А если бы мы действовали сплоченно? Помогали друг другу в беде? Короче говоря, прошу вас выбирать центр, потому что двух мнений быть не может.

Веревкин остановился, чтобы перевести дух.

«Вот это импровизация! — мелькнуло у него в голове. — Не то это, конечно, не тот народ… Но надо как-то выкручиваться, раз заварил кашу. Хоть на Карчальскую к этому типу пошлю людей, он ведь просил… Лишь бы не завраться окончательно».

Сообщение Веревкина произвело сильное впечатление на бандитов. Черт возьми, не лыком же они шиты! Неужели их знает этот Чарли? Должно быть, молодчик! Сорок шесть убийств! Оно, конечно, на собственном автомобиле и больше нахлопать можно… Но что верно, то верно — легче действовать сообща. А мы разве не сообща? Воровской закон один.

— Выходит, с мильтонами схлестнемся? Не очень это по мне…

— А что! Я и то двух лягашей в расход списал! — хвастливо вставил Валька.

— Мы с ними давно схлестнулись.

— Эх, Николы Раскосова нет! Вот бы он где пригодился!

— Никола — человек! Подорвал из лагеря — и как в воду канул!

— Ребята, тянуть тут нечего. Выбирать, так выбирать… этот самый центр. Хо-хо! Всем понравится!

В центр вошли все присутствующие. Когда же Андрей Андреевич вытащил пачку хрустящих сторублевок и предложил разделить их между всеми, глаза бандитов разгорелись. Борода щелкнул пальцами и с упоением заорал:

— Вот это да! Валюта!

Веревкин подумал — и выложил еще пачку.

Незадолго до рассвета по ставням забарабанил дождь. Веревкин поднялся из-за стола:

— Мне пора. Сообщаться будем через Приват-доцента.

— Переспи, батя, здесь. Охота тебе мокнуть. А тут… Манька пригреет…

— Нет уж, пойду.

— Он правильно говорит. Человек нездешний. Должен себя в аккурате держать. Валек! Проводи батю!

На улице косой дождь хлестал по лицу, брызгал за ворот. Но это было только приятно. Веревкин глубоко вдыхал влажный холодный воздух. Голова была немного тяжелая. Где-то близко плескалась река. Пахло яблоками и прелыми листьями. Блестели тротуары. На горизонте чуть брезжил рассвет.

3

Придя в условный день и час за денежным пополнением, Веревкин узнал от мрачного субъекта, ожидавшего его на кладбище, некоторые новости. Оказывается, в Москве органами государственной безопасности задержан некий Верхоянский, инженер, репатриированный из Западной Германии в апреле этого года. Он взят как шпион, заброшенный в СССР иностранной секретной службой. Это сообщение могло пригодиться Веревкину.

Веревкин усмехнулся:

«Какая удача! По-видимому, бедняга Верхоянский попал вместо меня. Я теперь полностью реабилитирован!».

Андрей Андреевич смаковал это сообщение, идя домой, а также обдумывая полученные им некоторые указания и инструкции.

«Совершенно очевидно! Пойман Вэр, то есть я! Ха-ха! Все доказательства налицо! Верхоянский! Разумеется, надо его порасспросить. Пусть он теперь доказывает, что он не верблюд!».

Веревкину казалось, что с него сняли тяжелый груз, что солнце стало светить ярче, что сам он стал моложе и что вообще жизнь чего-то да стоит!

Но одновременно с этим возникла и тревога:

«Однако разведка у них хорошо работает. Как они быстро и точно установили что заброшен Вэр, и даже узнали — откуда заброшен!».

Весь день Веревкин думал об этом, размышлял, прикидывал, и настроение его несколько раз менялось из крайности в крайность. В конце концов он пришел в равновесие и даже развеселился окончательно. Ведь кажется теперь-то все как нельзя лучше складывалось? Этот Вэр схвачен! Да-с! Иннокентий Матвеевич Бережнов может только посочувствовать бедняге от всей души. Ха-ха! Здорово все это получилось! Надо надеяться, что в Бережнове нет ничего подозрительного. Заурядный скрипичный мастер. Один из множества возвратившихся на родину. Наконец проверенный, заполнивший анкеты, поселившийся на старом месте…

Андрей Андреевич идет прогуляться. Осень, сырость, пронизывающий ветер, но Андрею Андреевичу кажется, что по улице шествует царица-весна. Фу, как легко дышится! Кружку пива, уважаемый! Подогретое? Вот и отлично. Сдачу можете оставить себе на память. Пока-пока!

Вечером Андрей Андреевич наканифолил смычок и с воодушевлением импровизировал. Эмилия Карловна, слушая бешеные вариации, подумывала, уж не рехнулся ли ненароком достопочтенный Иннокентий Матвеевич от тоски по дочери. Веревкин музицировал и так увлекся, что забыл обо всем на свете. Ведь это он впервые после отъезда из своей лондонской квартиры взялся за смычок!

Стук в дверь заставил его очнуться.

— Иннокентий Матвеевич, к вам опять этот, который старые скрипки носит. Пустить?

Не любит Эмилия Карловна Филимонова, с первого раза не взлюбила.

— Прошу, прошу. Ничего не поделаешь, дорогая: скрипка меня кормит. А каков он, заказчик, — бог с ним, нам с ним не ребят крестить.

Оставшись наедине, сказал резко:

— Зачастил, Филимонов. Неосторожно. Сомневаюсь, что в угрозыске тебя окончательно забыли и сопричислили к лику святых.

— Вы уж не сердитесь, Иннокентий Матвеевич. Дело есть. Пришел по поручению ребят.

— Какие еще там ребята?

— Ну, Борода там… Проповедник… Наши.

— Да разве они здесь? — в недоумении спросил Веревкин. — Когда же они успели приехать?

— Они никуда и не уезжали. Гуляют. Пускают под откос ваши денежки.

— Так, — сказал Веревкин и устало опустился в кресло.

Хорошего настроения как не бывало. Все разлетелось прахом. Первой его криптограммой, полетевшей в эфир еще до встречи с Филимоновым, была печальная повесть о яблочном пироге:

«Изготовление пирога задерживается, так как требуется жирное слоеное тесто с начинкой из яблок того сорта, достать который здесь трудно».

Роберт С. Патридж, единственный, кроме самого Веревкина, человек, знающий значение слов «пирог», «жирное слоеное тесто» и целый словарик других слов-обозначений, мог прочесть следующее:

«Поиски подходящих людей задерживаются, так как требуются особо благоприятные условия для привлечения тех людей, которых я еще не смог здесь найти».

Но в дальнейшем были посланы самоуверенные и многообещающие криптограммы…

«Эти мерзавцы просто взяли и зарезали меня без ножа! — думал в отчаянии Веревкин. — Устроить гульбу на выданные им деньги! Какой, к черту, центр! Компания прощелыг, шайка охламонов! Пропойцы! А я старый дурак и олух царя небесного! Забыть самое простое и ясное, первую заповедь ветхого и нового завета уголовного мира, — что уголовник живет сегодняшним днем!».

Филимонов смущенно молчал. Потом принялся утешать:

— Не расстраивайтесь, Иннокентий Матвеевич. Не так страшно. Ведут себя ребята осторожно, без сучка, без задоринки. Погуляют — и за дело. Прислали спросить, чтобы они знали точно, кому что делать. А то неясно как-то… Действуйте, действуйте, а что действовать? Они умеют только воровать.

Наступило еще более длительное молчание. Веревкин понял, что он сам во всем виноват. Надо было учитывать, что эти люди тупы, ограниченны, что им надо ясно и просто сказать: укради, взорви! А он им развел антимонии… Сам во всем виноват. Да и сейчас точно не знает, что же им в самом деле делать. Весенев, передавая последние инструкции, говорил, что ему, Андрею Андреевичу, предстоит подбирать смену разгромленной сети иностранной разведки.

«Они неплохо орудовали, — говорил Весенев в несколько минорном тоне, — всего охотнее брались за шпионскую информацию, но дальше собирания малоценной информации они обычно не шли. Нужно начинать все сначала».

«Да, легко было рассуждать Весеневу! Сам бы попробовал! Ну какие, к черту, шпионы из этих кретинов?! Нет, всю эту блатную братию я буду по мере сил и возможностей сбагривать на Карчальское строительство. Пусть их, как сумеет, использует Раскосов, а шпионаж… Шпионаж — дело деликатное, требует сноровки и образования… Придется снова искать.

Филимонов подметил, конечно, растерянность Андрея Андреевича:

«Сам, поди, ничего не знает. А с нас требует».

— А водочки, дядя Кеша, не найдется? Горло бы промочить, — нагловато спросил Филимонов и погано хихикнул.

«Не пора ли убрать этого Доцента с дороги? — подумал Веревкин. — Единственный, кто знает обо мне больше, чем следует… (Блэкберри, конечно, не в счет.) С уголовниками он меня свел, так что с этой стороны больше не нужен. А между тем фигура явно неустойчивая. Попадись он по какому-нибудь пустяку — продаст и даже по дешевке. А между тем одна таблеточка, опущенная, например, вот в эту стопку водки, — и через день-другой легкая смерть от паралича сердца…».

— Водочки можно, Филимонов. Отчего нет?

Пошел, наполнил графин. Подумал, стоя со стопочкой, и решил: рановато, еще успеется.

— Итак, что нам делать? — начал Андрей Андреевич медленно, с расстановкой, выбирая слова. — Сейчас в Советском Союзе занимаются восстановлением того, что уничтожила война…

«Опять я ударился в рассуждения. Не по рылу им это, проще надо!».

Филимонов уныло пил водку.

Веревкин, конечно, понимал, что надо портить, вредить, тянуть молодежь к легким сомнительным заработкам, к разврату, Матерщине, ухарству, дебоширству… Но как это сделать? И как этим дуботелам втолковать?

— Вот что, Филимонов, скажи им: пусть едут по городам и новостройкам и гуляют себе на здоровье. Денег найдем. Пусть подбирают таких же, как они, привлекают новых из молодежи. Вот и все пока. Понял меня, Филимонов? Центр несет всем отверженным надежду, а фраерам слезы. Нет равенства. Есть мы, нам все позволено — и есть серая скотина, которой на роду написано горбом добывать черствый хлеб.

— Значит, ничего такого особенного не поручаете — ну, там, списать кого… или там мосты взрывать…

— Э, брат, это не по голове шапка. Мне хватит и того, чтобы они стали смелее. И чтобы всегда держали со мной связь. Приведи-ка разочек ко мне… ну, кто у них там поприличней? Ну, скажем, Вальку-Краба. Я ему отдельно дам поручение и деньжат подброшу. А наше с тобой дело стариковское, здесь будем небо коптить.

— Все?

— Пока все. Можно еще добавить, что каждое крупное дельце, если там нечаянно обчистил сберкассу или ненароком отправил к праотцам крупного начальника — за такие дела немедленное денежное вознаграждение и всесторонняя помощь. А ты ко мне приходи только со скрипкой.

— Чего еще выдумаете. На свадьбу, что ли.

— В починку будто бы будешь приносить. Или для перекупки. Покупаю я скрипки. Экая бестолочь! И хмелеешь быстро. От тебя человека ни на грош не осталось, один утиль.

— Я-то человек. А вот ваши штучки… Не пойдут ребята на это. Нет, не пойдут. Им еще жить хочется.

— Болван!

— Ну, вы все-таки легче на поворотах. Чего шеперитесь? Я во хмелю решительный.

— Ну-ну. Вынь руку из кармана! Старая лохань! «Ре-ши-тельный»! Ведь кроме складного ножа у тебя ничего нет. Дура! Иди-ка спать!

Через несколько дней Веревкин повидался с Крабом. Это был разбитной парнишка. Условился через него держать связь. Точно договорился, кто куда едет и чем займется. Еще раз особенно просил не забывать Карчальское строительство.

Опять появилась пачка денег. Краб обещал, что если и пропивать, то будут не в Ростове, а там, на местах, и что «в общем, центр не подкачает, будьте у Верочки!».

Над последним выражением Веревкин долго думал после ухода Краба. При чем тут Верочка? Наконец догадался, что это на языке Краба означает: будьте уверены.

«Черт побери! Везде криптограммы какие-то!».

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. РОСТОВСКИЙ ВАРИАНТ

1

— Ты не очень занят, Борис Михайлович? — приоткрыв дверь, спросил Лисицын.

— Нет, нет, заходите.

Мосальский отодвинул в сторону чистый лист бумаги и поднялся из-за стола. Полковник вошел, наполнив комнату запахом одеколона и хорошего табака. Новый китель. Орденские ленточки. Сапоги, начищенные до зеркального блеска.

— Вы как на свадьбу, — удивился Мосальский.

— Не на свадьбу, но… — Лисицын взглянул на ручные часы: — Закругляй свои дела и поедем.

— Это куда же?

— Да ты что, с луны свалился? Сегодня суббота? Суббота. Значит, «Динамо» встречается на кубок с торпедовцами.

— Ах черт, а я и билета не заказал!

— Старшие о тебе позаботились. У меня два на северную трибуну. Ты скоро не только билеты забудешь вовремя заказывать, а вообще все нервы истреплешь со стариком. Дружески советую: брось этим Вэром заниматься.

Мосальского резнуло это фамильярное «старик», брошенное по адресу генерал-лейтенанта Павлова. Но одновременно он уловил в голосе Лисицына торжествующие нотки. И вместо того чтобы отделать его за «старика», Мосальский небрежно и в тон Лисицыну спросил:

— А что, разве есть что-нибудь новенькое?

— Скорее, старенькое.

Лисицын с треском раскрыл коробку «Казбека».

— Вижу, ты, брат, все еще ничего не понял. Вэр задержан и чувствует себя спокойненько, как в санях, в тюрьме.

Лисицын затянулся, выпустил изо рта целое звено голубых колечек дыма, наслаждаясь эффектом. Он даже так рассуждал: пусть ему нагорит за самовольство, но когда он. докажет, что был прав, вот тогда придется сказать ему спасибо! У Казаринова есть нюх, они обработают это дельце, как конфетку! Наконец, тут же все совпадает: и время, когда был заброшен к нам Вэр, и возвращение из-за границы именно в этот период Верхоянского… Павлов требует, чтобы были доказательства? Будут доказательства, не все сразу, уважаемый генерал-лейтенант! Потерпите!

Лисицын видел, что Мосальский отнюдь не в восторге от этого сенсационного сообщения. Еще бы! Чувствительный удар по его самолюбию! Все его «варианты» летят к чертям собачьим!

— Так. Значит, задержан Верхоянский! — в раздумье, самому себе сказал Борис Михайлович.

Лисицын брал реванш за тот разнос, который он получил у Павлова.

— Да-с. Именно Верхоянский. Удивляюсь я вам, товарищи теоретики! Летаете где-то там, в стратосферах, философию разводите… «Румынский вариант»!.. «Ростовский вариант»!.. А мы, скромные практики, — цап-царап: ах, попалась, птичка, стой! Надо понимать, что такое Москва. Сердце! Мозг! Куда же, следовательно, будут направлять враги свои удары? Конечно, сюда, а не в какие-то таганроги или ростовы. Теперь, когда операция закончена, я могу себе позволить роскошь посмотреть, как наши динамовцы наколотят «Торпедо». Так-то вот, Борис Михайлович, мой дорогой!

Мосальский промолчал. Досада его рассеялась. Хотелось поскорее за работу, за работу, теперь тем более чем когда-нибудь. Лисицын ждал возражений. Но Мосальский примирительно пробормотал:

— Здорово у вас вышло. Однако мы опоздаем. Погода явно портилась. Уже около здания Совета Министров в стекла автомобиля стал побрызгивать дождь. Улица Горького сверкала, как лакированная. Всюду появились раскрытые зонты, капюшоны. Прохожие ускоряли шаги.

Всю дорогу они молчали.

«Ну, что, брат, выкусил? — злорадствовал Лисицын, косясь на майора. — Павловский любимчик!».

Он и пригласил-то его с собой на стадион, чтобы насладиться его растерянностью, его досадой и своим торжеством.

Около самых северных ворот их обогнал великолепный черный «ЗИС-110» со знакомым номером. Из машины выпрыгнул Леонид Иванович Павлов в длинной генеральской шинели. Протянув руку, он помог выйти тоненькой моложавой женщине в плаще с капюшоном. Подросток лет пятнадцати, необычайно похожий на генерала, такой же коренастый и черноволосый, вышел из автомобиля последним и рассудительно пробасил:

— Видишь, мама, как хорошо, что ты меня послушалась и захватила плащ.

Ответив на приветствие офицеров, Леонид Иванович подозвал Мосальского. Лисицын видел, как Борис Михайлович крепко пожал руку женщине, смеющееся лицо которой выглядывало из капюшона, хлопнул по плечу юношу и сказал что-то вполголоса Павлову.

— Ну, это еще бабушка надвое сказала! — воскликнул генерал и, как показалось Лисицыну, бросил насмешливый взгляд в его сторону.

«Так и есть, майор уже докладывает о. нашем разговоре…».

И когда Мосальский, откозыряв, вернулся к Лисицыну, тот спросил:

— О чем толковал с начальником?

— Подразнил его немного. Говорю: торпедовцы нынче в форме, дадут нашим жару. Ну, генерал, конечно, на дыбы. Он же за «Динамо» всегда болеет.

— А-а! — не то недоверчиво, не то разочарованно протянул Лисицын.

Игра началась под усиливающимся дождем. Бирюзовые фуфайки динамовцев сразу же стали темно-синими, а белые фуфайки «Торпедо» прилипли к телу и порозовели. Ноги игроков скользили по мокрому травяному полю.

Карцев прорвался к воротам «Торпедо», но, доставая отяжелевший мяч, вдруг сделал классические «ножницы». Гомес, бежавший ему наперерез, вынужден был высоко подпрыгнуть, чтобы не ударить упавшего тяжелой бутсой.

Тысячи зонтиков колыхались над скамьями зрителей. Менее запасливые накрывали головы и плечи газетными листами «Вечерней Москвы». А тучи все ползли, и дождь не унимался. На футбольном поле образовались кое-где лужи.

Мосальский, страстный любитель футбола, на этот раз рассеянно наблюдал игру. Синие и белые точки передвигались по полю, то сбивались в кучку, то рассыпались. Звенел мяч и перемещался с одной половины поля на другую… А Мосальский думал о другом:

«Изоляция Верхоянского — несомненно крупная ошибка. И надо хорошенько продумать, как действовать дальше, чтобы исправить ее…».

Стадион приглушенно ахнул. Игрок в белом оказался метрах в двадцати наискось от ворот «Динамо». Вратарь заметался, присел на корточки, выбросил вперед руки в неуклюжих шершавых перчатках… Пушечный удар! Мяч прочертил в воздухе кривую. Вратарь невероятным прыжком метнулся, но, видимо, опоздал, всплеснул руками и рухнул ничком в воротах.

«Гол», — подумал Мосальский.

— Есть! Го-ол! — ликовали болельщики за «Торпедо», вскакивая с мест, аплодируя.

Игрок повернулся на носках и небрежной, какой-то размягченной походкой направился к центру поля.

«Вот как это делается, и мне это ничего не стоит сделать», — говорил весь его вид, все его движения.

Но торжество было преждевременное. Оказывается, получился зрительный обман. Мяч пролетел над самой штангой, слегка коснувшись ее, и соскользнул за сетку ворот. Воспользовавшись этой заминкой, нападающие «Динамо» рванулись вперед, и неотвратимый мяч, пробитый Карцевым с короткой подачи Сальникова, затрепетал в воротах торпедовцев.

Лисицын аплодировал и кричал в самое ухо Мосальского:

— Видал, как этим мазунам достается?!

Борис Михайлович ничего не ответил. Именно в этот момент в его сознании сформировалась мысль, точно ставившая все на свои места:

«Я убежден, что Верхоянский — это не Вэр. Лисицын, как этот торпедовский футболист, смазал, но еще не видит своего промаха. А ведь, пожалуй, в Москве найдутся такие осведомленные господа, которые не преминут сообщить подлинному Вэру о неожиданно благоприятном повороте его дела. Вследствие того, что Верхоянский арестован, настоящий Вэр будет действовать теперь несколько беззастенчивее и наглее. Моя задача — использовать этот психологический момент и поймать негодяя за руку. Итак, все-таки ростовский вариант! Чует мое сердце, что Вэра нужно искать там! Я должен ехать в Ростов незамедлительно, пока не поздно. Я не могу терять ни одной минуты! Павлов не будет возражать. Теперь — тем более. Он и до этого поддерживал ростовский вариант…».

Стадион чутко реагировал на весь ход игры. А дождь, нудный, назойливый, шел, не переставая. Все происходящее на поле видно было через мелкую сетку. Шинель Мосальского потемнела на плечах, обвисла и стала невероятно тяжелой. Лисицын сидел в луже воды, струйками сбегающей с его кожаного пальто. Газеты, которыми некоторые пытались прикрыться от дождя, давно уже превратились в серые мокрые комья и валялись под ногами. Но немногие покинули трибуны. Остальные предпочитали мокнуть, но с неослабевающим интересом следить за ходом игры.

Вдруг простая и в своей простоте особенно страшная мысль поразила Мосальского: он подумал, что этот неизвестный ему инженер Верхоянский тоже, может быть, был большим любителем футбола и еще вчера утром запасся билетом и договорился со знакомой девушкой обязательно встретиться на стадионе… и она сейчас, промокнув насквозь, с досадой и тревогой высматривает его по сторонам. А Лисицын преспокойно наслаждается зрелищем!

И Мосальский понял, что пока он не устранит эту вопиющую несправедливость, он не может спокойно жить, не может ничем другим заниматься, кроме этого вопроса. И он в смятении, с болью, горечью вглядывался в женские лица: может быть, эта, в берете, или вон та, с большими глазами, ждет и любит человека, который имеет все права быть счастливым и который по прихоти Лисицына находится сейчас за решеткой…

Борис Михайлович решительно поднялся со своего места.

— Ты куда? До перерыва еще минут семь игры, — сказал Лисицын и опять воззрился на футболистов. — Ага, повели! Правильно! Молодец Карцев!!

— Я ухожу. У меня есть дело, — сухо произнес Мосальский.

— Постой. Как же ты доберешься? Возьми мою…

Но Борис Михайлович не слышал. Он решительно пробирался к Павлову: немедленно сообщить ему! Дело не терпит!

Дождь усилился. Счет матча был уже три — один в пользу «Динамо».

2

И вот разрешение Павлова на поездку было получено, документы оформлены, и Мосальский уже подъезжал к Ростову-на-Дону. Поезд как будто тоже сгорал от нетерпения, тоже спешил добраться до места, давал свистки, прибавлял ходу, грохотал на стрелках-и стыках рельс.

Мосальский хорошо знал этот город. Он любил его. Здесь пролетела его юность. Высовываясь из окна вагона, он узнавал очертания, запахи, ростовский ветер, дурманящий запахами чебреца и полыни, ростовскую степную ширь… Здесь он окончил среднюю школу. Поехал в Москву продолжать учебу, да так больше и не вернулся в Ростов. Его мать, учительница по специальности, тоже перебралась в Москву, поближе к сыну. Их было двое на свете, и они были очень дружны.

Остались в Ростове еще школьные друзья и товарищи. С Олегом Лебедевым он долго переписывался. Они писали длинные письма, наполненные дружескими излияниями, рассуждениями о прочитанных книгах, о жизни, о планах на будущее. Олег хотел быть писателем. Может быть, он и стал бы писателем. Немецкая пуля помешала осуществиться его мечте. Кто знает? Может быть, эта пуля лишила нас нового Чехова или нового Лермонтова? Его убили, и после этого убийца — белоглазый рыжий фашист, — сидя в разграбленном, разбомбленном доме в Смоленске или Чернигове, писал своей возлюбленной, что он соскучился о культуре, о кофе и посылает ей валенки и шелковый платок, снятые с убитого… Получив известие о смерти Олега, Мосальский только стиснул зубы. Нам часто приходилось стискивать зубы и приказывать самим себе: «Спокойно. Выдержка. Это война».

Еще была в Ростове-на-Дону Галя. Красавица Галя с продолговатыми горячими глазами, оттянутыми к вискам бровями и низким грудным голосом. Для нее, привыкшей к восторженным взглядам, к всеобщему вниманию и поклонению, Борис был лишь смешным застенчивым мальчишкой… Это в порядке вещей! Ее все знали — и по городскому комитету комсомола, где она работала, и по центральному клубу рабочей молодежи, где она часто бывала… «Ой, Галина, ой, дивчина!».

Однажды Борис Михайлович рискнул написать ей из Москвы. Письмо получилось сумбурное и ужасно возвышенное. Он потом досадовал, что послал его. В ответ пришла коротенькая открытка:

«Узнаю тебя, Боренька, ты все такой же искренний и неуклюжий, время не испортило тебя. Спасибо, что вспомнил. О себе рассказывать долго и трудно, да и неинтересно. Многие ростовчане разъехались. Желаю тебе счастья и удачи…».

Вежливая отписка, только и всего. И это прошло. Где-то ты, ой, Галина, ой, дивчина? И как сложилась твоя жизнь?

А годы летели — и какие годы! Борис учился, читал, участвовал в работе комсомольской организации института… И уже казались вычитанными где-то в хорошей книжке душные ростовские ночи, и влажное дыхание большой реки, и девичьи песни на окраине города, и ростовская кондитерская «Чашка чая», и голос Галины, и юность, такая же солнечная, как этот город… Война. Большие события и большие дела заслонили воспоминания. И вот теперь вдруг нахлынуло все с новой силой.

Вместе с воспоминаниями в сердце вселилась тревога: здесь, в родном городе, в красивом советском городе, где живут, работают, мечтают люди, которых он хорошо знает, — здесь притаился Вэр… Какой он? Старый? Молодой? В обличье рабочего? В обличье инженера? И он прокрался сюда, ходит по ростовским улицам, встречает Галю, мать Олега и смотрит на них… Он выбирает место почувствительнее, чтобы вернее нанести удар. И невыносимо знать, что он дышит тем же воздухом, подставляет лицо тому же прилетевшему из степей ветру, что он ходит по нашей священной земле!..

Борис Михайлович шагал по улице Энгельса. Где-то здесь был магазин, в котором Галя помогала ему выбрать галстук, его первый галстук… Они остановили выбор на вязаном, темно-вишневого цвета с синими поперечными полосками. Галя сама завязала, отошла, посмотрела критически и сказала убежденно: «Очень хорошо. Носи».

А где же этот дом — вот здесь был дом, он отлично его помнит — двухэтажный, зеленоватый. Во втором этаже висели кисейные занавески на окнах, пестрели цветы и постоянно доносились оттуда звуки рояля. Ему часто хотелось узнать, кто же играет. Почему-то представлялась женщина, грустная, задумчивая… Дом исчез. Только фундамент виднеется из разросшейся лебеды.

А здесь, на углу, стоял павильон. В нем было чудесное мороженое. Олег всегда заказывал три шарика: один глянцевитый шарик — ванильное, второй кремового цвета — ореховое, третий бледно-розовый — клубничное. Ни мороженого, ни самого павильона… Может быть, его снесло взрывной волной? Или оккупанты во время своего хозяйничанья пустили его на топливо?

Из этого подъезда выходила Галя. Он запомнил ее в ярко-алой шелковой косынке. Долго можно было наблюдать, как мелькает косынка в толпе…

Однако как изуродован город! Что они натворили тут! Как набезобразничали! Ростовчане, кажется, вплотную взялись за восстановление. Здесь и там виднеются леса, строительство в полном разгаре. Как бы ни злобился, как бы ни шипел Вэр, город отстраивается, город молодеет!

В управлении его тотчас принял смуглый горбоносый подполковник.

— Так в чем же мы должны вам помочь, товарищ Мосальский? — осведомился он, выслушав сообщение Бориса Михайловича о цели его приезда.

— Я бы хотел установить, кто приехал в Ростов из-за границы за последние два-три месяца.

— Немудреная задача. Вот если бы вы потребовали список лиц, имеющих передатчики…

Подполковник откинулся на спинку кресла и рассмеялся, показывая свои крупные белые здоровые зубы. Он, по-видимому, вообще был веселый человек.

— Завтра к вечеру список будет подготовлен, — пообещал он, делая пометку у себя в блокноте.

— Я имею в виду не просто перечень фамилий. Нужны некоторые данные, если уж не характеристики. Так что очень спешить не стоит.

— Все ясно, товарищ Мосальский. Завтра вечером получите. — Подполковник щелкнул серебряным портсигаром: — Закуривайте. «Наша марка» по специальному заказу.

— Действительно, превосходные папиросы. Лучше «Казбека».

Борис Михайлович с наслаждением вдыхал ароматный дымок.

— Нашинские, ростовские! — похвалился подполковник и после небольшой паузы спросил: — Меня вот что интересует, товарищ майор. Получите вы от нас эти самые списки, ну, Иванов там, Петров и прочее подобное. А дальше? Какое решение собираетесь принять?

— Дальше? По правде сказать, сам еще не знаю. Ведь пока что Вэр — это иголка в сене.

— Вот то-то и есть, — оживился подполковник. — Задача, поставленная перед вами, чрезвычайно трудна.

— У вас есть какие-нибудь данные о человеке, передававшем шифровку?

— Переворошили весь эфир. Пустой номер. По-видимому, он меняет волну. Или передал и уехал. Тоже не исключена возможность.

Борис Михайлович и сам понимал, сколько трудностей впереди. Ну что ж, не следует падать духом.

После непродолжительной беседы они распрощались. Борис Михайлович ощущал просто органическую потребность глотнуть свежего воздуха. Вышел и снова стал бродить по ростовским улицам.

Решил прежде всего зайти в какой-нибудь ресторан и пообедать. И первой, кого он встретил, выйдя из подъезда, была… Галя! В легком светло-зеленом пальто и кокетливой шапочке, она шла прямо на него. Приблизилась, скользнула по нему безразличным взглядом и хотела идти дальше. Но он произнес тихо:

— Ой, Галина, ой, дивчина!

Она остановилась, в глазах ее отразилось удивление, любопытство… и вдруг что-то насмешливо ласковое:

— Борис! Да это же ты!

Она протянула к нему руки. Он бережно взял их — маленькие, теплые сквозь тонкие замшевые перчатки — и по-мальчишески застенчиво улыбнулся:

— Здравствуй, Галочка.

— А поцеловать не хочешь?

И Галя крепко поцеловала его в губы.

Ее первый поцелуй! Если бы это случилось тогда, в те годы, он принес бы Борису бессонные восторженные ночи, смятение, бурю, покорение целого мира…

— Что ты так на меня смотришь? Совсем старая, да?

Галя пополнела, лицо ее округлилось, под глазами легли легкие коричневатые тени, но так же прекрасны были ее насмешливые глаза, ее летящие брови.

— По-моему, ты стала еще красивее.

Она порозовела от удовольствия.

— Боренька, ты, кажется, научился врать. Я стала толстая и ленивая, как тетя Груша, — помнишь уборщицу в горкоме? Мы называли ее «кормящая мать»…

Только теперь дошло до ее сознания, что это тот самый Боря Мосальский, которого она не видела целую вечность.

— Да откуда ты взялся, Борис? И такой солидный, в шляпе! «Его усталые зеленые глаза…».

— Помнится, ты о них говорила: «глаза болотного оттенка». Из Москвы, Галя. А ты все время тут?

— До немцев и после немцев… Но что же мы стоим и глазеем друг на друга! Пойдем.

Она решительно взяла Бориса под руку.

— Но куда же, Галочка? По правде сказать, я собирался пообедать.

— Туда мы и направляемся.

— В ресторан?

— Фу, какой глупый! Ко мне, а не в ресторан!

— А тебе это удобно?

— Прошу не задавать вопросов согласно правилам этикета. Прошу взять меня покрепче под руку, а не держать, как хрустальную вазу. Так. Теперь рассказывай про себя все по порядку. Подожди, не начинай, сначала мы зайдем в магазин. Ты пьешь?

— Когда есть настроение.

— А у Алеши никогда нет настроения.

— Какой еще Алеша и при чем он здесь?

— При том, что он…

— Ты замужем?

— Даже второй раз. А кто твоя жена, Борис?

— Пока такой самоотверженной женщины не нашлось.

— Принципиальный холостяк?

— Нет, Галя, тут все серьезнее и сложнее…

— О серьезном и сложном после обеда. Ты долге думаешь пробыть у нас?

— Может быть, несколько дней, а может быть, несколько недель.

Только! Во всяком случае, на это время можешь чуть-чуть в меня влюбиться.

У Мосальского дрогнуло сердце. Если бы Галя сказала это тогда!

— Между прочим, помнишь, как ты страшно зевала, когда один раз пошла со мной в театр? Вероятно, я очень скучный влюбленный.

— Ага! Признание, хотя и запоздалое! Но кто же виноват, что тебе было тогда восемнадцать лет и я при своих семнадцати считала тебя мальчишкой!

Так, весело болтая, они зашли в «Гастроном» и взапуски стали делать покупки. Мосальский нажимал на десерт. Купил конфет, винограду, гранат, затем его внимание привлекли «коллекционные» вина. Галя купила пикули, кильки, охотничьи сосиски, сыр. Когда они опомнились, была накуплена груда всякой всячины; Мосальский взял огромный пакет, и бечевка врезалась ему в руку.

— Сколько же человек у тебя сегодня обедает?

— Ты, я и Алеша. Павлик не в счет. Он вчера перехватил медовой коврижки и наказан: я его посадила на один куриный бульон.

Двери открыл сам Алексей Сергеевич Страхов, уже вернувшийся из редакции. Он увидел незнакомого человека с пакетом и очень оживленную жену.

— Что ты еще придумала, Галина?

— Ты видишь, кого я привела? Борис, неужели ты не узнаешь Алешку? Это же Страхов из «Большевистской смены»!

Страхов… Вот кто стал ее мужем… В полном лысеющем человеке Борис Михайлович с трудом узнал того худенького Алешу Страхова, сотрудника сельскохозяйственного отдела комсомольской газеты, которого он знал.

Алексей Сергеевич вовсе не узнал Мосальского, но они обменялись крепким рукопожатием.

— Ну, как ты?

— Да вот, видишь. Стареем, брат. А ты?

Прибежал Павлик, толстый, уравновешенный товарищ шестилетнего возраста. Он задал несколько вдумчивых вопросов по поводу содержимого пакета, который принес дядя. Затем объявил Гале:

— Твой бульон я есть больше не буду, потому что я вылил его в окно.

— Вот и отлично. И ты не будешь есть винограда, который принес дядя Боря, потому что мы и его выбросим в окно.

— В которое?

— Вот в это самое.

— А я пойду на улицу и опять принесу его.

Потом началась веселая суматоха. Обед стряпали и сервировали все: Галя, Борис, Павлик и даже сам Страхов, который подпоясался мохнатым полотенцем, чтобы не запачкать пиджак.

Мосальский принадлежал к той породе людей, ко-: торые не очень любят говорить, но зато хорошо слушают и потому считаются замечательными собеседниками.

Галя и Алексей Сергеевич наперебой рассказывали о себе. Они познакомились еще в ту пору, когда Галя двадцатилетней девчонкой необдуманно «выскочила замуж» за Врублевского — «помнишь, работал главным редактором краевого издательства, такой высокий и рябой?» Вскоре Галя ушла от него. Алеша кончил сельскохозяйственный институт и вновь вернулся в газету. Его статьи по вопросам колхозного строительства обратили на себя внимание руководящих работников горкома. Страхов стал заведовать сельскохозяйственным отделом газеты. Вступил в партию.

— А ты, Галя, конечно, тоже в партии?

Опять она вспыхнула и потупила глаза.

— Она у нас за последние годы несколько оторвалась от общественной жизни. Ну, да мы это наладим, — ответил за нее Страхов.

— А потом родился Павлик.

— Да, потом и я родился. Ты расскажи дяде Боре, как я родился вместе с войной, — потребовал Павлик, подняв от тарелки свою круглую мордашку, перемазанную гранатовым соком.

— Павлик родился двадцать второго июня… На другой день Алеша уехал в армейскую газету, а я вскоре поступила на «Сельмаш»…

И они заговорили о войне. Глаза Мосальского сощурились. Во взгляде Гали промелькнули боль и тоска эвакуации, тревога за жизнь ребенка, за жизнь мужа. Страхов вспомнил походную жизнь, горечь и ярость в период отступления, законную гордость, когда судьба войны была решена в битве под Москвой и после разгрома армии Паулюса. Мосальский подумал о славном, талантливом, милом Олеге Лебедеве и спросил о его семье.

— Мама его умерла в позапрошлом году, — сказала Галя тихо.

И каждый из них рассказал обо всем, что было пережито в те годы. В разговоре первенствовал Алексей Сергеевич Страхов, заместитель ответственного редактора газеты, лектор и докладчик областного комитета партии. Он взволнованно говорил об атомной истерии, все больше охватывающей Соединенные Штаты, об очагах террора и шпионажа, об американских военных базах. Галя сидела грустная. Мосальский слушал молча и изредка согласно кивал головой.

— Кстати, — сказал Страхов, — все забываю тебе, Галина, рассказать. Встретил на днях Черниченко. Помнишь, танкист, капитан? Их танковый корпус был прикреплен к нашей армии, мы еще тогда с ним познакомились. Вижу — лица на нем нет. Спрашиваю, что случилось. Полюбил он еще до войны одну девушку — Шуру Бережнову. Собирались пожениться, а тут война. Он на фронт, а Бережновых немцы угнали в Германию. И вдруг Черниченко узнает: Бережнов вернулся. Бежит к нему и видит, что Шуры нет. «Где же Шура?» Оказывается, умерла. От горловой чахотки умерла, и представь, за каких-нибудь несколько недель до их возвращения! Вот оно как бывает! Похоронили Шуру на Мюнхенском кладбище, в чужой земле… Вот вам история капитана Черниченко. Чем его утешишь?

— Бережнов… — наморщила лоб Галя. — Где-то я слышала эту фамилию.

— Конечно, слышала. Он же известный мастер скрипок. О нем и в газетах писали. Вот оно как бывает, — повторил в раздумье Алексей Сергеевич.

И стали перечислять старых знакомых и друзей. Мало их осталось в Ростове, кто уехал, кто погиб на фронте.

— Сколько горя принесла проклятая война! — нахмурилась Галя.

— И много побед, — добавил Страхов. — Как война изменила положение Советского Союза, как разлетелись вдребезги все расчеты врага!

Затем стали говорить о восстановлении Ростова, о кандидатской диссертации Алексея Сергеевича. Вдруг Галя сообразила, что Мосальский терпеливо и с интересом выслушивает все их повествования, но до сих пор ни словом не обмолвился о себе.

— Мы тебя совсем заговорили. Теперь твой черед. Рассказывай все по порядку.

— О чем же рассказывать, Галя?

— О себе!

— Кто ты есть, человече? — пробасил Страхов и потянулся за виноградом.

— Ну, во-первых, — сказала Галя, желая показать, что она помнит письмо Бориса, — во-первых, ты инженер-технолог.

— Вот и не угадала. Скорее — инженер дефективных душ. Моя работа заключается в том, что я пресекаю преступные поползновения наших врагов и даю вам этим самым возможность спокойно и безопасно жить и работать, растить новое поколение, писать диссертации… Я, Галя, работаю в органах государственной безопасности.

— Вот что-о… — несколько разочарованно протянула Галя.

Ей почему-то хотелось, чтобы Борис склонялся над сложными чертежами, имел дело с механизмами… Таким он остался в ее сознании, когда она прочла его единственное посланное ей письмо, где он упоминал, что сдал зачет по точной механике.

— Ничего не скажешь, серьезная профессия, — тотчас же поправил жену Алексей Сергеевич и с особым любопытством взглянул на Мосальского.

Борис Михайлович подумал о Вэре… Может быть, в эту минуту Вэр спокойно прогуливается по Ростову и посматривает на окна квартиры Страхова. Может быть, тень его, черная тень, ложится на ту песчаную аллею, где в солнечные дни беспечно играет Павлик, где сидит на скамейке Галя, где проходят ростовчане, не подозревая о присутствии коварного соглядатая…

По правде сказать, Борису хотелось бы поведать этим близким, почти родным ему людям о той невидимой, неизвестной широким слоям населения войне, которую ведут Леонид Иванович Павлов, он сам и его товарищи по профессии с бандой заговорщиков, с Патриджем, с натасканной, натравленной на нас стаей бешеных псов. Но…

— Почему ты замолчал, Борис? Расскажи что-нибудь о своей работе! Или это… нельзя?

— Как-нибудь в следующий раз, Галочка. Вот и у Павлика слипаются глаза… И Алеша устал. Я непременно, непременно у вас еще буду!

— Попробовал бы не прийти! А мы вот что сделаем: Страхов-старший уложит Страхова-младшего и потом сам ляжет спать. А мы с тобой пофилософствуем о жизни.

Павлик оказал слабое сопротивление, уверяя, что у него «Совсем выздоровел живот». Алексей Сергеевич унес его на руках.

— У нас так всегда. Я для Павлика — только неавторитетная мама, а Алешка — и лучший друг и высший закон. Что ты хочешь! Мужчины!

Вскоре настала особая — ночная — тишина в квартире. Галочка и Борис Михайлович вполголоса разговаривали, и Борису Михайловичу было и радостно и грустно. Он смотрел на Галю. Как все складывается в жизни! Но она, кажется, счастлива, и это очень хорошо…

— Скажи, ты счастлива. Галя?

— Почти.

— Может быть, это наше «почти» и двигает нас вперед? И без него не было бы жизни?

Было очень поздно, когда Мосальский вышел на улицу. Город спал. Но спал ли Вэр? Или он сейчас вытащил спрятанный передатчик и посылает в эфир сообщения о том, что он разведал и подсмотрел?

Пройдя до угла Почтовой, Мосальский оглянулся. Из двух окон третьего этажа — квартиры Страхова — лился мягкий оранжевый свет.

Пусть там всегда будет светло и ясно! Пусть новые скитания, тревоги и лишения не омрачат их жизнь! Пусть спокойно, сосредоточенно работает Алексей Сергеевич Страхов над своей диссертацией, пусть растет Павлик, пусть мирная жизнь идет своим чередом, не нарушаемая тревогами и опасениями. Всю тяжесть и тревогу Мосальский примет на себя…

Весь путь до гостиницы «Турист» Мосальский шел в глубоком раздумье. Вэр должен быть отыскан… и Мосальский знает, что не отступится, пока не добьется своего… Галя «почти» счастлива… А он вот остался старым холостяком… Почему Страхов? А почему бы и нет? Они живут очень дружно. Страхов — хороший человек. Мосальскому от всего сердца хочется, чтобы Галя и Алексей были счастливы. Но почему ему грустно?

3

— Располагайтесь, товарищ Мосальский. Здесь вам будет удобно.

Подполковник был крайне любезен.

— Лампа, чернила, бумага… Что вам еще потребуется?

— Спасибо, кажется, все. Остановка только за материалами, — отозвался Мосальский.

— И тут задержки не будет. Работаем четко и без перебоев.

Он подошел к своему столу и достал из ящика новенькую картонную папку с синей тесемкой, завязанной бантиком:

— Вот, ознакомьтесь. Полагаю, что собраны исчерпывающие данные.

Мосальский еще раз поблагодарил подполковника, развязал синюю тесемку и принялся за изучение материалов.

Характеристики были, впрочем, крайне лаконичны. Антонов Антон Степанович, токарь завода «Красный аксай»… Арманьянц Ашот Карпович, инструктор облпотребсоюза… Но в таких коротких сообщениях об этих людях, в самых общих чертах их биографий чувствовался горький привкус войны. Насильственный угон в чужую страну… Дети, отнятые у родителей, молодежь, загнанная в «телячьи» вагоны… Слезы, вопли, душераздирающие сцены, короткие очереди автоматов, смерть на затоптанном, липком полу… Какие нечеловеческие испытания выпали вам, родные мои соотечественники — юные украинки из Полтавщины, русоголовые псковитяне, жители Киева, Черниговщины, Белоруссии… и тебе, токарь завода «Красный аксай», тебе, Антон Степанович Антонов, и всем вам, мирным ростовчанам, и всем неисчислимым жертвам фашистского разгула!..

Склоняется над списками Борис Михайлович Мосальский, и из-за скупых строчек жизнеописаний смотрят на него измученные лица, тоскующие глаза. Барулин Дмитрий Владимирович, студент третьего курса Ростовского университета… Бережнов Иннокентий Матвеевич, мастер музыкальных инструментов… Вчера о нем рассказывал Страхов, это он потерял в Германии дочь… Бойченко Петр Иванович — состоит в инвалидной артели «Лазурь», производит синьку, щелок, стиральный порошок… Васильев Федор Никитович, рабочий железнодорожных мастерских…

В списке двадцать два человека. Двадцать два человека, вернувшихся из фашистской Германии. Нет ли среди них Вэра? И если есть, то кто же из них Вэр? Чью маску надел на себя наймит иностранной разведки?

В кабинет заходили вызванные подполковником сотрудники управления. Несколько раз подполковник говорил по телефону. Но Мосальский ничего не слышал, ничего не замечал. А что, если все-таки — один из двадцати двух?.. Есть возможность изучить каждого, приглядеться к их образу жизни, к их знакомствам. Это потребует длительных наблюдений. Нельзя забывать и того, что опытный иностранный разведчик может затаиться и долгое время ничем не проявлять себя…

Во всяком случае Мосальский хотел бы посмотреть на каждого из двадцати двух. Ему посчастливилось. Как раз в эти дни приглашали в исполком вернувшихся из Германии лиц — для выяснения вопроса о трудоустройстве каждого, об их материальном положении, для беседы о возможных требованиях с их стороны. Принимались жалобы и заявления.

Мосальский сидел за столом в этой же комнате. Он задавал вполне естественные в данном случае вопросы… о том, как жилось на чужбине, как ехали обратно, что чувствовали, побывали ли в других горо; дах или сразу приехали сюда. Такие вопросы не могли ни удивить советских людей, ни насторожить враждебное лицо, если таковое среди приехавших окажется.

И вот перед Мосальским прошла целая галерея старых и молодых, с различными характерами и настроениями репатриантов.

Некоторые из них в простых душевных словах сами, без всяких вопросов, рассказывали, как и почему очутились они в годы войны в Германии, что видели, что пережили там, как сложилась их жизнь по возвращении.

Особенно взволновала всех одна печальная история, рассказанная скупо, сдержанно, но так, что сердце сжималось у слушавших ее. Рассказала это ростовская жительница, угнанная в Германию молоденькой девушкой и теперь возвратившаяся почти старухой. Много горя увидела бедняжка там! Хватила нужды, потеряла здоровье на тяжелых непосильных работах и на всю жизнь возненавидела фашистов.

А вот шустрый, с хитрыми глазками, с. ненужной суетливостью «коммерсант», как он назвал себя, некий Суходольский, который до войны занимался покупкой и перепродажей поношенных вещей, а теперь тоже какими-то не совсем ясными и чистыми делами, — он не понравился Мосальскому, и Мосальский взял его на заметку.

В числе других был вызван и Иннокентий Матвеевич Бережнов. Мосальский хотел уточнить, действительно ли умерла его дочь, нет ли тут насильственных мер задержания советского человека? Может быть, Бережнов только опасается мести или не хочет осложнять свое положение? Ах так, все-таки, значит, умерла? Скоропостижно скончалась! Да, тяжело это было переживать!

Бережнов тоже не понравился Мосальскому. Держался он надменно, отвечал с непонятным раздражением, хотя обращались к нему вполне корректно. Мосальский мягко ему объяснял:

— Поймите, Иннокентий Матвеевич, ведь мы к вам никаких претензий не имеем. Но знакомясь с материалами, мы решили проверить, не было ли каких притеснений, незаконных действий по отношению не только к вам лично, но и ко всем репатриантам, когда они выразили желание вернуться на родину. Нам важно в случае надобности незамедлительно помочь, принять меры. Кроме того, мы обязаны позаботиться, чтобы вы по возвращении сумели наладить свою жизнь, подыскать все необходимое.

— Интересно, как вы могли бы это сделать, почтеннейшие? — ворчливо спросил Бережнов. — Пособие дать? Обеспечить жилищем?

— Хотя бы! Ведь вы на частной квартире? Или, например, работу подыскать… Вы как? Обеспечены? Ни в чем не испытываете нужды?

— Меня… как бы это сказать… меня кормят скрипки…

— Да, да, это нам известно. Если не секрет, сколько это вам дает, примерно?

— Существую… много ли одинокому старику надо?

— А все-таки?

— Ежемесячного оклада у меня нет. От случая к случаю.

Слушая скрипучий голос этого старца, Мосальский почему-то испытывал к Иннокентию Матвеевичу не то чтобы неприязнь, но какое-то неудовлетворение, какую-то даже обиду. К нему всей душой, всячески хотят помочь, а он почти огрызается! И смотрит на всех исподлобья. Кто и чем его обозлил? Почему у него такая настороженность? Почему на самый незначительный вопрос он отвечает уклончиво и неопределенно?

Один работник исполкома, слушавший эту беседу, решил вмешаться.

— А мне так все ясно, — сказал он. — Человек искусства! Понимаете? Скрипки он делает. Мастер! Артист! А вам подай вот месячный заработок, да и все тут!

— Да ведь я не из любопытства. Я ведь добра желаю человеку, — возразил Мосальский. — Наша обязанность — помочь. Почему я выспрашиваю? Потому что иной человек стесняется сказать, что мало зарабатывает, что средств не хватает.

— Сказал! Объясните ему, товарищ… простите, как звать вас — не знаю…

— Иннокентий Матвеевич Бережнов, — ответил за Бережнова Мосальский, между тем как сам Бережнов упорно молчал и старался разобраться, действительно ли этот человек вмешался в разговор, сочувствуя ему, Бережнову. — Разве я не понимаю? — продолжал Мосальский, опять обращаясь к Бережнову. — Я очень хорошо понимаю. Знаю, что такое мастер скрипок. Иная может быть в тысячу рублей ценится.

— В тысячу — не в тысячу… — отозвался Бережнов.

— Ну, в пятьсот. А сколько возни с ней? Наверное, и в месяц одну не сделаешь!

— Когда как…

— Вы нас извините, товарищ, — простодушно заговорил работник исполкома, обращаясь к Бережнову. — Я, конечно, в музыке этой не очень разбираюсь. И что мы на самом деле пристали со своим сочувствием! А все же, когда понадобится, обращайтесь к нам без стеснения.

— Вы и не обязаны разбираться, — уже успокоение и примирительно сказал Иннокентий Матвеевич. — И конечно, я тут разворчался зря. Обо мне заботу проявляют, а я что? Прошу покорнейше извинить. Нервы пошаливают, а тут вы еще о дочери напомнили. Одна-единственная, и не уберег! Вот и расстроился. Больше от меня ничего не требуется? Так у меня как будто все в порядке — и прописка, и материальная обеспеченность, и жилье…

— Небось, и там, в Германии, скрипочками перебивались? — спросил Мосальский, изображая на лице почтительное любопытство.

Бережнов уже совсем собрался уходить. Тут он обернулся к Мосальскому, долго собирался с мыслями и наконец ответил:

— Эх, молодой человек, молодой человек! Как вы легко рассуждаете! Благодарите судьбу, что не довелось вам испытать всего пережитого мною. А вы — «скрипочками»! Нехорошо обижать старика!

С этими словами он ушел, не спеша, преувеличенно старческой, расслабленной походкой.

Нет, не понравился Бережнов Мосальскому.

«Удивительное дело, — размышлял Мосальский, подводя итоги этой встрече, — ухитрился ни на один вопрос не ответить! Сколько зарабатывает? Так и не сказал! На какие средства жил в Германии? Уклонился от ответа и отделался общей фразой. Скользкий человек!».

Еще два-три посетителя вызвали у Мосальского некоторые сомнения. О них навели справки, обратились к представителям народа, к простым советским людям, так или иначе соприкасавшимся с прибывшими по репатриации лицами. Например, мнение о Суходольском было единодушно: жулик. О Бережнове же поступили разноречивые сообщения. Выяснилось, между прочим, что по приезде он не продал и не починил никому ни одной скрипки, между тем живет в достатке, покупает иногда довольно дорогие вещи, бывает в кафе, в пивных, ездил недавно в Новочеркасск, на поездку тоже деньги нужны, одет хорошо, а старуха, у которой он квартирует, корзинами носит с рынка провизию, а ведь сама-то тоже неизвестно на какие средства живет. Однако некоторые говорили, что человек он почтенный, отмечали его привязанность к покойной супруге: видели не раз, как он на кладбище ходил, навещал могилу.

Кропотливо, шаг за шагом, изучал Мосальский обстановку. Трудов было положено много, а результаты пока что были незначительные.

Часто Мосальский, сидя в кабинете подполковника, в управлении, читал и перечитывал накопившиеся материалы, размышлял, взвешивал, ломал голову над некоторыми трудно разрешимыми вопросами.

— Духота? — спрашивал подполковник, видя, что Мосальский расстегнул китель и обмахивается платком.

— Вообще-то я здешний, но действительно жарко. Подполковник подавал ему сифон:

— Освежитесь. Нарзан.

Мосальскому казалось иной раз, что подполковник смотрит на него с сочувствием.

— Трудно разобраться, товарищ Мосальский?

Вскоре подполковник перешел с Мосальским на приятельское «ты»:

— Тебе что! У тебя все-таки какое-то задание. Повозишься недельку-другую и накатаешь докладную страниц на пять. А мы тут совсем в буднях погрязли. Звонил начальник уголовного розыска… Понимаешь, какая штука, товарищ Мосальский, — шпаны у нас до черта развелось. Облаву хотим сделать.

— На кого облаву? — не понял Мосальский.

— Да на этих блатных. Повадились к нам в Ростов наезжать. Аферисты, жулики. И главное, никаких эксцессов, все тихо. Но как раз это и вызывает подозрение, не затевают ли что-нибудь… А с другой стороны, что можно сделать такого? Киоск с прохладительными напитками ограбить? У нас не разгуляешься. Но все-таки хотим профильтровать.

— Инте-ресно! — протянул Борис Михайлович и, вытащив папиросу, торопливо закурил. Ему вспомнились слова Павлова, что в приемах разведки империалисты скатываются к простому бандитизму.

Подполковник засмеялся;

— Ну, интересного-то, по-моему, мало. Переловят голубчиков, и все дело. У тебя что-то глаза заблестели. Уж не хочешь ли принять участие в облаве? Немного проветриться и пострелять в ночную темноту?

— Принять участие? Посмотрим, посмотрим… — рассеянно говорил Мосальский, думая о своем.

«Почему они все-таки заслали, к нам сотрудника Скотленд-ярда?» — говорил Леонид Иванович. И затем снова подчеркнул, что к нам заслан сыщик… Какая хватка у этого человека! Или это моя фантазия, и я цепляюсь за малейший намек? Хорошо, пусть я буду фантазер. Во всяком случае, от меня не убудет, если я проведу одну ночь без сна».

— Как бы повидаться с начальником уголовного розыска?

— Да ты и в самом деле заинтересовался? Что за чудеса! Работник центрального аппарата — и вдруг облава на блатных!

— Есть кое-какие соображения. Так как же со встречей?

— Сейчас устроим. Могу хоть весь угрозыск предоставить в твое распоряжение.

Подполковник снял трубку и набрал номер.

— Василий Амосович? Куда? Чего это он болеть надумал? А кто это? Товарищ Костромцов? Вот что, товарищ Костромцов, большая просьба — зайдите ко мне!

И, положив трубку телефона, сообщил:

— Немного не повезло. Начальник заболел и отправлен в поликлинику. Придет его помощник Костромцов. Кстати, он-то и будет проводить операцию.

Старший инспектор уголовного розыска Костромцов понравился Мосальскому с первого взгляда. Молодой, пышущий здоровьем, с хорошей выправкой, уравновешенный, явно не кабинетный работник, он точно и обстоятельно ответил на все вопросы Мосальского.

Дело обстояло так. Месяца полтора назад в уголовный розыск стали поступать сведения о появлении в Ростове известных рецидивистов. Внезапно появился и так же внезапно исчез хорошо известный в Ростове Борода. Более молодой аферист Валька-краб был опознан, когда сидел в ресторане. Вскоре стало известно, что он уехал из Ростова. А теперь, говорят, появился Лампадка. По наведенным справкам, он отбыл срок наказания. Но это еще недостаточное основание, чтобы появляться в Ростове. Пожалуйста! Занимайся делом, а прежде всего перестань быть Лампадкой, превратись в обыкновенного Иванова или Петрова и трудись себе на здоровье! Живи как человек!

— Однако они приезжают в Ростов, но ни грабежей, ни убийств здесь не совершают?

— У нас, товарищ майор, родилось забавное предположение: не собираются ли они на какие-нибудь свои беседы? Мысль сумасбродная, ничего подобного в практике до сих пор не наблюдалось, но, спрашивается, — за каким чертом приезжать в Ростов, если здесь нет никакой, как они говорят, «работенки», то есть не намечено ограбления и тому подобное?

— Постойте… — наморщил лоб Мосальский. — Во-первых, мне ваша мысль о специальных встречах вовсе не кажется абсурдной… И… вы никогда не задумывались, товарищ Костромцов, над тем, что если у уголовников существуют неписаные законы, значит, кто-то эти законы издает? Стало быть, можно предполагать, что у них есть кто-то, кто руководит. Дело не в названии, а в существе…

Костромцов оторопело посмотрел на Мосальского:

— Мне это не приходило в голову… Нет, пожалуй, ничего похожего у них нет — слишком большие индивидуалисты. К тому же мы в повседневной работе почувствовали бы наличие у них организующего начала.

— Вы только что говорили предположительно, что они собираются для беседы. Разве это — не организующее начало?

— Товарищ Мосальский совсем припер нашего бедного Костромцова, — вмешался в разговор подполковник. — Того и гляди, инспектор запутается в умозаключениях и пойдет ко дну…

— Выплыву, товарищ подполковник! А сегодняшняя операция откроет нам кое на что глаза.

— Итак, имейте в виду, что я иду с вами, — решительно сказал Мосальский.

— А для чего вам? — удивился Костромцов. — Операция предстоит тяжелая, наверное, будет стрельба. Кто другой, а Валька-краб живым в руки не дастся, а у нас задача именно живым его взять.

Подполковник стал хлопотливо снаряжать Мосальского.

— В первых строках моего письма, мы оденем вас в мое кожаное пальто и дадим вам кепку. Да… У тебя к инспектору ничего больше нет? Можете идти, товарищ Костромцов. Как с оружием? Маузер второй номер? Хлопушка. Возьми мой «вальтер». Привык к своему? Ну, как угодно.

Подполковник был мил, внимателен, заботлив.

— Пистолет положи в карман пальто. Вид восхитительный! В этой кепке… Но ради всего святого — осторожнее! За тобой зайдут в двадцать ноль-ноль.

4

В этот вечер решилась судьба Приват-доцента. Все произошло чрезвычайно просто и неожиданно.

Пренебрегая строжайшим наказом Веревкина, он явился к нему, когда ранний осенний закат еще пламенел над городом. Пришел, будучи изрядно «на взводе» и все с той же паршивенькой скрипкой в брезентовом чехле.

У Андрея Андреевича как раз сидел приятель Бережнова скрипач Авербах. Когда Эмилия Карловна, кривя губы, сообщила, что опять пришел «этот самый», Веревкин на минуту даже растерялся, но затем вышел в кухню. Приват-доцент стоял там как ни в чем не бывало в своем новом, но уже достаточно засалившемся пиджаке, коричневом, с зелеными искрами, со своим университетским значком на груди, красноносый, лукаво ухмыляющийся.

— Доброго здравьица вам, Иннокентий Матвеевич. Скрипочку вот принес. Отличнейший инструмент, впору хоть самому Кубелику упражняться.

Веревкин с удовольствием вышвырнул бы его вон. Но приходилось сохранять приличие.

— Ты, Иван Игнатьевич, не вовремя, брат, пришел. У меня, дражайший мой, гости.

— А мы подождем, люди не гордые, — возразил Филимонов и подмигнул значительно: есть-де важные новости.

Пришлось провести его в комнату и познакомить с Авербахом. И конечно, Авербах тотчас заинтересовался скрипкой, вытащил ее из чехла и стал пробовать.

— Вы хотите купить эту вещь? — удивленно спросил он, пренебрежительно откладывая скрипку в сторону. — Зачем вам понадобилась такая дрянь?

— Итальянская! — авторитетно сообщил Филимонов.

— Если эта скрипка итальянская, значит я — испанец или китайский богдыхан.

— Значит, вы ничего не смыслите в скрипках, — развязно ответствовал Филимонов и опять подмигнул Веревкину.

Веревкин еле-еле прекратил этот спор, поддержав мнение скрипача и сказав Филимонову, что его, видимо, надули.

Когда Авербах ушел, Веревкин спросил сердито:

— С чем пожаловал?

— Из Киева приехал Лампадка…

— Какая еще лампадка?

— Как какая? Ванек! Лампадка! Вы же о нем говорили тогда, знаете. Желает с вами встретиться, — жарко зашептал Филимонов.

— Да откуда он взялся?

— Краб его привез. Желает присоединиться… примкнуть… и требует ознакомить с программой.

Веревкин поморщился:

— Где собираются?

— Далековато: на Степной — в Нахаловке. Да я уж как-нибудь доведу.

— В котором часу?

— Велели вас к одиннадцати доставить.

— Что значит — доставить? Под конвоем?

Приват-доцент нахально глянул ему в глаза:

— Смотря по обстоятельствам. Сами должны понимать… Андр… Иннокентий Матвеевич: взялся за гуж — не говори, что не дюж… Да! Чуть не забыл!

Деньжат малость прихватите — ребятам на текущие расходы.

— А я тебе говорил, что деньгами теперь будет Жора ведать — на Лазоревой?! — спросил Веревкин, и если бы Филимонов был трезв, он уловил бы в этом вопросе зловещие нотки.

— Вы напрасно, Иннокентий Матвеевич, обижаетесь. Затеяли вы дело такое, что без расходов не обойтись.

«Все ясно, — подумал Веревкин, — если я дальше буду откладывать, он, кажется, начнет меня шантажировать. С этой музыкой надо кончать».

Потирая небольшие пухлые ручки и став с этой минуты добрым, сговорчивым, Веревкин прошелся по комнате, глянул на чуть тлеющий закат в окне и решительно направился к шкафу.

— Ты, Иван Игнатьевич, малость зарядился, а я на дорожку рюмочку горячительной хлопну с твоего разрешения… Э! Да тут коньячок! — воскликнул он, распахнув дверцу шкафа.

— Может, и на мою долю найдется?

— А вот сейчас посмотрим… выясним… Все, что сверх моей рюмки останется в бутылке, — твое, — весело приговаривал Веревкин, и Филимонов не видел за распахнутой дверцей, но слышал, как булькает драгоценная жидкость.

Тем временем Веревкин вынул из жилетного кармана таблетку, похожую на очень крупную розовую чечевицу, и опустил ее в стакан, на две трети наполненный коньяком:

— Ого, тебе повезло, Филимонов! Почти полный стакан! Значит, и жизнь твоя будет полная!

Он подал Филимонову стакан, чокнулся с ним своей граненой рюмкой.

— «Юбилейный»! Авербаха угощал, да разве он толк понимает? Вот ты, Иван Игнатьевич, по старой памяти оценишь! Видел в жизни кое-что.

Филимонов принял стакан своими чуть дрожащими пальцами — свой последний в жизни стакан. Они чокнулись, и Филимонов, откинув назад голову и ритмично двигая острым кадыком, выпил все содержимое.

— Не хуже шустовского. Французскому чуть уступает в мягкости, а в общем — великолепный коньяк!

Веревкин попивал из своей рюмочки маленькими глотками, смакуя и в то же время разглядывая Филимонова:

«Да, износилась машина. Под глазами мешки, кожа серая, даже лиловатая… Руки дрожат… А ведь был красавцем! Не помню, как это было с одним деятелем, там, за пределами этой страны… он проглотил такую же таблетку… Его нашли мертвым в шезлонге… Паралич сердца! Мне сказали, что все зависит от организма… сутки-двое… У Филимонова, кажется, не богатырский организм, и не такая уж беда, если у него не найдется шезлонга!».

— О чем призадумались, Иннокентий Матвеевич?

— О бренности жизни, Иван Игнатьевич.

— «Быстры, как волны, все дни-и нашей жиз-ни…» — пропел, фальшивя, Филимонов.

«Всю жизнь фальшивил — фальшиво и умрет», — жестко подумал Веревкин.

В десять они вышли из дома. Луна, выплывая из-за крыши облсуда, на миг осветила фасады домов, темные деревья и опять скрылась в осенней мути. Шли они молча, погруженные каждый в свои думы. Филимонов впереди, Веревкин — еле поспевая за ним.

— Вечер-то какой! Красота! — восторженно воскликнул Филимонов, обернувшись. — Глубокая осень, а можно подумать, что август на дворе.

Они свернули в один переулок, в другой и пошли колесить, все больше удаляясь от центра.

— Где же, черт побери, Степная?

— Самая крайняя, Иннокентий Матвеевич. Рубикон!

Миновали корпуса фабрики имени Микояна, полностью восстановленной после немецкого нашествия.

— Теперь близко, — сообщил Филимонов.

И вдруг раздался отчаянный свист, грохнул выстрел…

— Кажется, накрыли! — испуганно прошептал Филимонов и дернулся в сторону..

— Тихо! — сквозь зубы процедил Веревкин. — Иди так же медленно. Запомни: поставляешь мне старые скрипки, я плачу комиссионные, водил меня по одному адресу, где продается скрипка, адрес в объявлении оказался неточный, даже дома такого не существует. Понял? Повтори.

Веревкина слегка подташнивало. И когда он говорил, челюсть немного не слушалась, и он с трудом произносил слова.

«Может, обойдется? Откуда Филимонов взял, что облава? Какая облава? Трусливый народ!».

Кто-то стремительно бежал навстречу. За ним гнались. Веревкин взял Филимонова за рукав и оттащил его к крыльцу ближайшего дома.

— Ищешь для меня скрипки, — шептал Филимонову в самое ухо. — И до войны носил. Все! А там выкручивайся как знаешь.

Бегущий поравнялся с ними. Полы пиджака развевались, он хрипло дышал широко разинутым ртом.

«Все ушли, порядок», — успел сообщить он Филимонову, не замедляя бега. Или это почудилось Веревкину?

Филимонов сразу приободрился.

— Наше дело — сторона… По улицам ходить не воспрещается… Шли себе и шли…

— Предъявите документы, граждане.

Сержант милиции. Молодой, запыхался, тяжело дышит. Без всякой надобности осветил их фонариком.

— Пожалуйста.

— А ты что здесь делаешь, Филимонов? — удивленно спросил сержант.

5

Птенчики улетели… В железной печурке были горячие угли. На столе стояла нераскупоренная поллитровка. Вторая, видимо, свалилась со стола при толчке. Осколки валялись на каменном полу, весь подвал был наполнен запахом спирта.

— Ясно, что кто-то предупредил, — с досадой сказал Костромцов вошедшему Мосальскому.

Мосальский сунул свой маузер в карман реглана и с интересом огляделся по сторонам.

— Зал заседаний несколько мрачноватый. Говорят, у них и ковры бывают, и диваны…

Конечно, и Борис Михайлович был не менее огорчен, чем Костромцов. Но что же делать?

«Вэра не нащупал, — подумал Борис Михайлович, — жуликов и тех не поймал…».

И ему представилось, как будет разговаривать с ним Павлов, подбадривать. Фу, как нехорошо!

В проломе окна появилось лицо милиционера:

— Товарищ капитан! Там каких-то двух задержали. Сюда доставить?

Костромцов, лазивший в дыру, через которую, по-видимому, ушли бандиты, а затем исследовавший печурку, быстро спросил:

— Где задержали?

— За углом, товарищ капитан. Сержант Сорокин и я.

— Удача? Пошли, товарищ майор! — И они вылезли из развалин.

Задержанных охранял сержант. Мосальский внимательно разглядывал обоих. В одном он сразу узнал Бережнова: широкополая шляпа, как раз такая же в какой приехал Мосальский в Ростов, круглое невыразительное лицо, реденькие монгольские усы… Другой — высокий, в черной повязке, с одиноким и хитрым глазом.

— Вот документы, товарищ капитан.

— Товарищ капитан! Да уж мы-то с вами знакомы! — радостно завопил Филимонов. — Можно сказать, старые закадычные друзья! Выручайте! Кооптированы и лишены, так сказать, права передвижения…

— Эге! Филимонов влопался! Это кстати. Поможешь мне кое в чем разобраться. А ваша фамилия?

— Бережнов. Иннокентий Бережнов, как явствует из паспорта, дражайший.

— Известнейшая личность не только в Ростове, — повернулся Костромцов к Борису Михайловичу, — конкурирует с лучшими итальянскими мастерами.

— Мы знакомы, — вежливо ответил Мосальский, — помните, в исполкоме?

«Опять Бережнов! Удивительная вещь!» — подумал Мосальский.

Бережнов стоял молча, скучный, даже как будто сонный. Костромцов, внимательно рассмотрев паспорт Бережнова, вернул его с полупоклоном владельцу.

— Все правильно, товарищ Бережнов. Извините, что потревожили. И разрешите вопрос: как попали в этот район? Если, конечно, не секрет.

— Какой же секрет, дражайший; вот он, секрет, рядом стоит — Филимонов. Чуть не с постели поднял. Идем да идем, пока не перехватили…

— Простите, я, не совсем понял — что перехватили?

— Ах да, простите, действительно я несуразно… Скрипку, скрипку не перехватили, по объявлению… И будто бы настоящий старый итальянец… Впрочем, ему все мерещатся страдивариусы, а пойдешь — кусок дерева, ничего не стоящая дрянь.

— Если я правильно понял вас, вы пошли посмотреть, а может быть, и купить скрипку, о продаже которой узнали по объявлению?

— А между тем даже и дома такого не оказалось, — вздохнул Веревкин. — Ходим вот, ходим… И район глухой.

— Да… действительно… Какое объявление, Филимонов?

— Самое что ни на есть натуральное, товарищ капитан. Скрипка итальянской работы. Смотреть можно с семи вечера. Фамилия владельца, если не ошибаюсь, Радонежский. Ход со двора. А вот с домом полная оказия: Степная, 3-а. Нет такого, да и все тут!

— Ты, наверное, перепутал, и водишь человека по пустырям, — проворчал сержант милиции.

— Да и вы, однако, товарищ капитан, тоже не брезгуете и здесь прогуливаетесь, — язвительно ввернул Филимонов.

— Разрешите, товарищ капитан, — вмешался Мосальский, — у меня такой вопрос: где находится это объявление о продаже скрипки? Не морочите ли вы голову товарищу Бережнову?

— То есть как где? — возмутился Филимонов. — Там, где его прибили. Вполне ясно.

— Именно? — строго спросил Костромцов.

— На Буденновском, возле комиссионного. Там много разных. Да вы спросите Иннокентия Матвеевича, как он, конечно, человек образованный… Я и до войны скрипочки для него искал… Разбираюсь! Десять процентов комиссионных, а в случае удачи — премиальные в жидком виде…

— Это заметно. Авансом, видать, получил.

— Подтверждаю, подтверждаю, — поддержал Филимонова Веревкин. — А между прочим… товарищ капитан, кажется? Позвольте спросить, разве ходьба в этом районе запрещается, или как?

Костромцов досадливо дернул плечом:

— Я уже сказал, товарищ Бережнов… Маленькая ошибка, только и всего. Искали мы тут одного… художника.

— Тогда разрешите откланяться. — Бережнов притронулся к своей шляпе. — Пошли, Иван Игнатьевич.

Костромцов покачал головой:

— Филимонова мы задержим. Он мне нужен.

— Товарищ капитан! — плачущим голосом воззвал Филимонов. — Это нечестно, товарищ капитан! Сами знаете, пятнадцать лет не практикую! Как стеклышко!

— Ладно, ладно, — нетерпеливо прервал его Костромцов. — Вот мы и протрем стеклышко для ясности. Сорокин, ты его доставь! А вы можете идти, товарищ Бережнов.

Быть может, Борису Михайловичу показалось, что Бережнов метнул на него быстрый взгляд? Скорее всего — показалось. Старик недоумевающе пожал плечами, повернулся и быстро зашагал прочь.

На другой день, повинуясь какому-то внутреннему побуждению, Мосальский присутствовал при допросе Филимонова. Костромцов кое-что о нем рассказал. Вор, ушедший на покой… Черт знает что! Вроде какого-то почетного пенсионера!

Филимонов держался развязно, попросил папиросу, сел, отвечал резко и раздраженно, да и вид у него был болезненный.

— Что с тобой, Иван Игнатьевич? — участливо спросил Костромцов.

— Сердце сдает, товарищ Костромцов. Поволновался вчера, а мне доктора не велят волноваться.

— Да чего же тут волноваться?

— Надоело. Все тихо, нет ничего, ну, так давай хоть Филимонова в сумку!

— Ерунда! Мы тебе доверяем. Нам только справочки получить по твоей старой специальности.

— Все забыто, на всем крест положил.

— Лампадку знаешь?

— Как не знать. Знаю. Вчера еще был здесь.

— Ага, значит, знаешь. Зачем он сюда приехал?

— Врать не буду, товарищ Костромцов, — не знаю.

— Но ты с ним встречался?

— Нет.

— Ну вот и наврал. Тебя же с ним мои ребята видели.

— Тогда, значит, встречался, и вы все лучше меня знаете. Молчу!

— Ты от меня шуточками не отделаешься. А с Бородой тоже не встречался?

— Я от Бороды не отрекаюсь. И с ним, и с Валькой-крабом живу по-приятельски. Сами понимаете, делить мне с ними нечего.

— Вот ты и объясни, чего это они к нам в Ростов явились? Чего это они Ростов полюбили?

— Хороший город, вот и полюбили.

— А о чем должны были они с Лампадкой договориться? Вчера? На Степной, куда ты опоздал из-за своей жадности: хотел попутно еще скрипку никудышную за хорошие деньги сбагрить старику Бережнову?

— Ну, это вы сопливых ловите, товарищ старший инспектор. Так у нас серьезного разговора не получится. Может, скажете, что я хотел на свадьбе Лампадки на скрипочке сыграть? Ишь, загнул! Куда впутать хочет неповинного человека! Вон и товарищ тоже усмехается. И он понимает, что на пушку хотите меня взять.

— Вот что, Филимонов, — хмуро сказал Костромцов, — ты меня знаешь, я тебя знаю. Я ясно поставил тебе вопросы. Два вопроса: зачем твои дружки в Ростов наезжают, и второй вопрос — о чем они должны были с Лампадкой говорить за дружеской выпивкой. Пока ты не ответишь на эти два вопроса, я тебя не выпущу.

— Красиво сработано! — взвизгнул Филимонов и зашелся кашлем и за бок схватился. — Доказывай, Филимонов, что ты безгрешен! Пятнадцать лет терзаете старика!

— Пойди отдохни и подумай. Истерику не устраивай, все эти штучки тебе, Иван Игнатьевич, придется оставить.

— Буду жаловаться прокурору! — гордо заявил Филимонов, уходя.

Но в камере его охватили сомнения и самые мрачные предчувствия. Он знал настойчивость Костромцова. Что-то им известно! И облава неспроста устроена… Уж не напали ли они на след Веревкина? Крупная птица, не чета нашим! Да и кашу он заварил крутую. И я тоже хорош, на легкие деньги позарился… Я — что? Отставной козы барабанщик! Кому угодно в глаза скажу: кого ощипывал? Ощипывал имущий класс, один раз даже баронессу освободил от всех ее фамильных драгоценностей. Значит, революции на меня нечего обижаться? А теперь — самое разлюбезное мое дело — билетики на базаре продавать… Только из моей теории ничего не получается. Увяз коготок. Если бы не это, если бы денег не брал, можно бы господина Бережнова по дружбе… извиняюсь, заложить…

Вдруг сердце словно бы споткнулось. И стало так тошно, так пусто… как в пропасть заглянул… Филимонов схватился за грудь, рванул рубашку и широко раскрытым ртом попытался хватить воздуха… Но вот сердце выбралось из провала… раз-другой… и опять заработало…

Совсем плохо. Как бы не сдохнуть, шестьдесят третий год… Другие и до восьмидесяти тянут… Да ведь какая жизнь! Водка, водка проклятая тоже решает… Не хочу здесь помирать! Хоть бы в саду фруктовом, какой в Новочеркасске… Или как человеку, в человеческом жилье… Всю жизнь ходил за мной тенью Веревкин, ловил в былые времена, а поймал сейчас!. Сам, небось, кругленький, почти без морщин… Тошнит! И под сердце опять подкатывает… Да что это такое? Никогда еще так плохо не было… Нельзя мне на Веревкина доносить, меня впутает… Значит, надо отсиживаться, отсиживаться… Что они обо мне знают? Ровно ничего. Неделю продержат, две продержат… Врешь, выпустишь, товарищ Костромцов! Скажи пожалуйста, опять сердце падает… Доктора надо требовать… Что же это получается?

Филимонов сидел на наре, вцепившись в нее крепко-накрепко, как будто от этого зависела жизнь, как будто он вцепился в жизнь и вот ни за что не поддастся. Действительно, сердце опять заработало ровнее. Он везде слышал его глухие удары: и в груди, и в мозгу, и в каждой жилке слышал.

Вдруг вспомнил, что не успел повидаться с Килограммом — с Вислогузовым, не сказал ему еще раз, чтобы связался с Жорой на станции Лазоревой. Веревкин говорил, что с, этих пор Жора будет снабжать деньгами. Вот и взять бы у него столько денег, чтобы отцепиться от всех, уехать куда-нибудь подальше и тихонько коротать старость, без всякой суеты… Обязательно надо так сделать! Вислогузов сделает, еще бы — знаменитый Килограмм! Мне тысчонок двадцать бы на обзаведение… А то и так проживу, выдумаю опять какого-нибудь попугая… В соседней камере пацанок сидит, по «воздушной почте» сказывали, из начинающих… Васек? Да, Васек. Вот с кем записку Килограмму пошлю! А сам буду сидеть, пожалуйста, хоть три недели. Выйду — тут и Килограмм подъедет… В Смоленск подамся… или в Курск… соловьев слушать…

С трудом поднялся. Постучал в стену, а потом через окно вызвал:

— Васек?

— Я, дядя Ваня.

— Записку передашь Толику Вислогузову, Килограмму. Сумеешь его найти?

— Да вы не сомневайтесь, сделаю! Меня денька через два выпустят.

— Ладно. Сейчас напишу. Пойду к доктору — тебе закину.

Сел на нары, карандашик из пиджака вытащил, из того места, где в кармане дырка, клочок бумаги тоже нашел. Отвернул одеяло и, разгладив бумагу на черной блестящей доске, накарябал:

«Как только сможешь, Килограмм, обязательно поезжай в Лазоревую и там…».

Сердце опять споткнулось. Ф-фу-у! Страшно, когда пустота… Уронил карандаш и обеими руками вцепился в край нары. Врешь, не сдвинешь!

Так Филимонов сидел, может быть, долго, а может быть, одну секунду. Потом осторожно, медленно пополз вместе с постелью, вместе с одеялом вниз, на пол. Серое с желтой полоской одеяло достигло одним углом пола и остановилось. И настала полная тишина…

* * *

…Борис Михайлович был с Галей в театре музыкальной комедии. Шла «Свадьба в Малиновке». По мнению Мосальского, юмор знаменитого актера Венского поднимал этот спектакль над московским. Галя смеялась и утверждала, что вряд ли в Ростове играют лучше и все дело в настроении. Мосальский соглашался с Галей в одном: настроение у него действительно очень хорошее.

— А что Венский чудесный актер, так же, как и Ярон чудесный актер, — это бесспорно.

Мосальскому приятно было сидеть с Галей в театре. Правда, он сожалел о том, что не может поделиться с ней своими заботами. Если бы можно было рассказать ей о том, что в Советский Союз пробрался некий Вэр и что так или иначе он будет обезврежен, — в этом Галя может не сомневаться!..

И еще думал Мосальский о том, как толково ведет дело Костромцов, и о том, что этот верткий человек, этот Филимонов, безусловно кое-что знает. Кстати, никакого объявления о продаже скрипки около комиссионного магазина не оказалось. Зачем Филимонову понадобилась ложь? Не был ли старый Бережнов жертвой какого-то обмана? С чего бы таскать его поздним вечером по закоулкам? Да, да, много тут неясного… И Костромцов поможет все это распутать…

— Что с тобой, Боря? Я два раза тебя спрашиваю о твоей маме, ты смотришь на меня, улыбаешься даже и ничего не отвечаешь…

— Ах да! Прости, пожалуйста. Мама здорова, много работает. Я стал рассеянный. Что это все смеются? Опять этот Венский! Браво, браво!

Когда после спектакля Мосальский проводил Галю и пришел к себе в гостиницу, ему навстречу поднялся старший инспектор уголовного розыска.

— Товарищ Костромцов? — удивился Мосальский и увидел, что лицо у Костромцова хмурое, усталое.

«Наверное, допрашивал Филимонова без меня. Если так, сделаю ему замечание».

— Простите, товарищ Мосальский, но я разыскиваю вас целый вечер…

— Идемте в номер.

— Идемте-то идемте…

В номере Мосальский быстро щелкнул выключателем. Да, что-то случилось.

— Говорите же, товарищ Костромцов!

— Скоропостижно умер Филимонов.

— Та-ак…

Мосальский как был — в шляпе, пальто — сел в кресло у двери. Потом расстегнул пуговицы пальто, снова застегнул и повторил:

— Та-ак…

— Доктор считает, что паралич сердца. Очень неприятная история, товарищ майор. — И Костромцов, не дожидаясь приглашения, сел рядом с Мосальским. Некоторое время они молчали.

— Вскрытие сделали?

— Завтра утром. А что вскрытие? Ведь не убили его. Но понимаете, товарищ Мосальский, я, конечно, говорил очень твердо со стариком, он поволновался… А фактически я бы его, конечно, завтра-послезавтра выпустил. Ясно, что он ничего не знал.

— Как раз неясно, капитан. Объявления о продаже скрипки не было, я сам и очень тщательно обследовал и доску объявлений, и все стены около комиссионного магазина.

— А может быть, объявление сорвал сам Филимонов, чтобы никто другой не перехватил скрипку?

— При нем ничего не нашли?

— Коробка с папиросами, спички, огрызок химического карандаша и вот эта, к сожалению, только начатая записка.

Костромцов вынул из записной книжки аккуратно сложенный листок бумаги и передал Мосальскому.

«Как только сможешь, Килограмм, обязательно поезжай в Лазоревую и там…».

— Кто такой Килограмм?

— Понятия не имею, товарищ Мосальский. Но, разумеется, из их компании, это можно даже по кличке понять.

— Вот ведь как все усложняется! Смерть Филимонова поставила нас перед многими загадками. Но самое поразительное здесь — это упоминание Лазоревой. Лазоревая — это КТМ, Карчальское строительство. Вы же знаете, что это одна из величайших строек в стране. И вдруг старый вор за минуту до смерти хочет направить туда своего человека! Разве это не наводит на размышления, товарищ Костромцов?

И Мосальский подумал, что, кажется, ростовский вариант обретает твердую почву.

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ГОРНЫЙ ПЕРЕВАЛ

1

Вблизи станции Лазоревой был построен аэродром. Транспортные самолеты и в дальнейшем должны были обслуживать Карчальское строительство. Начальник аэродрома, Капитон Романович, был бесхитростный прилежный работник, дело знал, к неудобствам жизни был привычен, и, как ему казалось, все у него было налажено и шло как надо.

В числе летчиков у него была молоденькая девушка, Ирина Кудрявцева, единственная женщина на аэродроме. Она храбро отстаивала свою самостоятельность, спокойно отвергала все ухаживания летчиков и беззаветно любила летное дело.

С приездом руководства Карчальской стройки на аэродроме ничего не изменилось, разве что прибавилось работы. Капитон Романович, явно неравнодушный к Ирине, тщательно скрывал от нее свои чувства и всегда старался давать ей наиболее легкие и выполнимые задания. Ирина замечала это и очень сердилась на Капитона Романовича.

Работы на стройке ширились и разрастались с каждым днем. Все новые и новые люди прибывали сюда со всех концов. А те, кто приехал раньше, считались уже старожилами. Карчальское строительство было одним из серьезнейших строительств послевоенного времени и, естественно, окружено было особенными заботами и попечением. Сюда направляли и наиболее опытных работников, и лучшее оборудование.

Немудрено, что это строительство привлекало внимание и за рубежом. В Восточном отделе Весенева и в кабинете полковника Патриджа частенько упоминали это название: «Карчальско-Тихоокеанская магистраль» — ис неприязнью следили за ходом работ на этой новостройке.

С большими трудностями через Владивостокский порт удалось им забросить на Дальний Восток Раскосова. Над одной только этой сравнительно мелкой задачей пришлось потрудиться немало. Нужно было через «своих» людей договориться с «некоей» державой, а «некоей» державе дать соответствующие распоряжения и указания… Одним словом, выполнить всю эту «работенку», как выразился Весенев, должен был определенный круг людей из экипажа корабля, которому предстояло посетить Владивосток.

Корабль стоял на рейде. Среди матросов, отпущенных на берег, находился и переодетый, снабженный соответствующими документами и даже подгримированный Раскосов.

Разумеется, они направились в ресторан, затем разбрелись по городу. Разумеется, Раскосов, прежде чем приступить к этой операции, подробно изучил карту Дальнего Востока и Сибири, всевозможные местные говоры и обычаи. Заранее была продумана и новая биография Раскосова, тоже подробная и такая, чтобы при проверке все сходилось. Нашли для него в Чите своевременно умерших «папу» и «маму», причем было известно, что у этих супругов был сын, это многие жители Читы могли подтвердить. Куда девался этот мальчик, никто толком не знал. Помнили только, что звать его Васюткой, Василием значит. Но ведь этот Василий мог бы внезапно обнаружиться? И Это учли. Установили точно, что его нет в живых, и превратили Раскосова в Василия Павловича Зимина, по профессии топографа, по происхождению сибиряка… Конечно, могли и не понадобиться все те сведения, которые Раскосов собрал об этом крае. Но ведь обычно на мелочах и попадаются. Раскосова выручала исключительная память. По мнению Весенева, это качество было решающим в опасной профессии разведчика. Тут не полагалось никаких шпаргалок, никаких записей, особенно записывания фамилий и адресов. Все помнить наизусть! И Раскосов помнил. Зачастую он знал даже то, чего мог бы не знать. Ну, зачем, например, ему помнить, какие реки протекают в Сибири и на Дальнем Востоке, среди равнин, возвышенностей и горных хребтов? О Владивостоке Раскосов знал даже, что этот город, расположенный на южной оконечности полуострова Муравьев-Амурский, на берегу бухты Золотой Рог, был основан в 1860 году, что главная улица Владивостока, идущая вдоль берега, в прежние времена именовалась Светлянской… что рога оленей — панты — полезны для здоровья… Топографом же Раскосов был настоящим.

Таким образом, имея исправные документы, справки, новоявленный топограф Зимин благополучно прибыл в Советский Союз, нашел Черепанова, использовал его для связи с Бережновым, успел и сам побывать в Ростове, а затем явился на Карчальское строительство. Там он был радостно встречен и охотно зачислен в состав геологоразведочной экспедиции.

Во всем этом мероприятии принимало участие немало людей, начиная с капитана корабля, доставившего Раскосова на советскую землю, и некоего жителя Владивостока, после произнесения пароля приютившего «иностранного» матросика и быстро превратившего матросика в топографа Зимина. Все это требовало определенного времени. Нужно было навести справки, согласовать, уточнить. Нужно было незримо наблюдать за продвижением своего ставленника по пути от Владивостока в глубь страны. Нужно было получить бесспорные сведения о том, что все удалось выполнить, что все сошло как нельзя лучше, что топограф Зимин не вызвал ничьих подозрений, что все оказалось вполне приемлемым при проверке на практике: и продуманная довольно правдоподобная биография, и покоящиеся на кладбище в Чите «родственники», пригодные на тот случай, если о топографе Зимине станут наводить справки, и документы. Документы удалось достать на имя Зорина, а не Зимина. Пришлось исправлять. Но Раскосов даже сам, без посторонней помощи, отлично умел обращаться с поддельными печатями, подписями и другими «исправлениями» подлинных документов. Он так артистически это делал, что и сам любовался своей работой.

И вот Николай Раскосов преспокойно принял личину Зимина и поступил на КТМ, примкнув к экспедиции Горицветова, отправившейся на Аргинский перевал для разрешения ряда вопросов, связанных с постройкой железнодорожной магистрали. А вскоре он вполне освоился со своим новым обликом, обжился и вошел в роль. Он только мысленно посмеивался над собой, что, ввиду создавшегося положения, он, охотно взорвавший бы все мосты и тоннели на этой стройке, вынужден был усерднейшим образом выполнять топографические работы, блистать, добиваться похвал, одобрения и делать все это на самом деле хорошо. Другими словами, там, на далеком Аргинском перевале, шпион и диверсант Раскосов не больше не меньше как участвовал в строительстве магистрали, трудился в поте лица. Правда, это только до поры до времени и с той только целью, чтобы войти в доверие и замешаться в толпе многочисленных строителей громадного сооружения.

Еще удалось Весеневу создать явочную квартиру на самой территории строительства, на аэродроме. Большого труда не составило принудить рецидивиста-уголовника Черепанова «помогать», «содействовать», «оказывать маленькие услуги», «давать кой-какие справки» некоей организации. Жора Черепанов, собственно, откололся от воровского мира, он уже несколько лет как забросил свое прежнее ремесло. Но одновременно он впутался в опасную игру и вскоре очутился в таком положении, что уже невозможно было идти на попятный.

Фактически ведал явкой не сам Черепанов, а тихий, незаметный заведующий клубом на аэродроме. Черепанов шумел, мозолил всем глаза, всюду бывал, со всеми встречался, а тихий зав, которого никто и не знал, который вечно был занят составлением месячных планов клубной работы, отчетов и программ, этот зав принимал посетителей наряду с таперами, театральными парикмахерами и участниками самодеятельности. Так они и орудовали вдвоем с Черепановым. Через их руки проходили и деньги, и распоряжения, исходившие из таинственных «центров».

Жора оказался очень на месте. Вся эта конспирация была ему по душе. Угрызений совести он не испытывал, высокими материями — вроде патриотизма или верности своей родине — не занимался. А деньги теперь у него не переводились. Ну и чего же еще надо? Все равно жизнь потеряна. Так и так погибать.

И Жора Черепанов, не задумываясь, пошел еще на одно преступление, которое имеет тесную связь с воздушной катастрофой, происшедшей над таежным бескрайним океаном.

2

Когда самолет ткнулся в землю, ломая кедрач и взрыхляя гравий, наступило огромное молчание, какая-то космическая тишина, необжитая, беспредельная, вероятно, такая же, какая была пятьдесят миллионов лет назад, в бытность здесь каких-нибудь бронтозавров.

Кудрявцева сделала все от нее зависящее. Уже одно то, что она была жива и самолет не разлетелся вдребезги, было чудом. Пойди найди в этой проклятой тайге хотя бы подобие посадочной площадки!

Правый трос жесткого управления лопнул, когда она летела на высоте трех тысяч метров над белесыми тучами. Внизу была гроза. Машина вышла из взятого курса. Осатаневший ветер вырвал из рук пилота управление и сам уселся на его место.

Затем Кудрявцева с заглушенным мотором стремительно летела вниз и все-таки ухитрилась выровнять машину и проползти десяток километров, выискивая какую-нибудь песчаную косу, лощину или на худой конец прогалину среди дремучего леса. Если самолет посадить на самый кончик косы, у кромки воды, то, может быть… Впрочем, выбора не было. Земля ринулась навстречу. Зеленое… и потом темно.

Удара Кудрявцева не слышала. А когда очнулась, на нее близко-близко смотрели желтые злые маленькие глаза мохнатого зверя. Кудрявцева никак не могла припомнить, где она и что с ней случилось. Может быть, это бред?

В ту же секунду раздался выстрел, мохнатая громадина рухнула, придавив Кудрявцевой ноги. Ирина вскрикнула от нестерпимой боли…

Пришла в сознание в брезентовой палатке. Что-то шипело, и запах поджаренного мяса вызывал сладкую слюну.

— Я очень хочу есть, — сказала решительно Кудрявцева.

— Ого! Моя пациентка заговорила! Порядочек! — раздался в ответ веселый молодой голос.

Кудрявцева удивленно разглядывала высокого стройного человека, охотничьим ножом переворачивавшего куски мяса на сковородке. И вдруг она все вспомнила: налетевшую бурю, оборвавшийся трос, стремительное падение…

— Где самолет? — строго произнесла Кудрявцева.

Хотела привычным броском спортсменки вскочить с постели и вместо того только беспомощно мотнула головой: ноги были как свинцовые, и в левой ноге стояла неотступная боль.

— Спокойно! — сказал юноша. — Вы отлично можете позавтракать и в лежачем положении. Например, древние римляне даже предпочитали эту позу.

— Значит, самолет…

— К сожалению, это уже бывший самолет. Я вам еще раз советую лежать спокойно. Могу похвастаться, что оказался недурным хирургом. Закрытый перелом. Сделал лубки. Уверяю вас, что через два-три месяца вы сможете даже совершить пешком путешествие в Мекку.

— А доктор Комаров?

Юноша пожал плечами, и Кудрявцева больше не спрашивала. Она закрыла глаза и молчала некоторое время.

Еще одно видение всплыло в ее памяти. Но она не могла решить, было ли это в действительности или нет: злые маленькие глазки, косматая голова и горячее дыхание…

— Это был медведь? — нерешительным и слабым голосом произнесла она.

— Медведица. Когда я прибежал к месту катастрофы, я увидел поразительное зрелище: встречу новой, лучшей в мире, самой передовой представительницы человечества — советской женщины — с представительницей таежного мира — косолапой кровожадной потомственной самкой. Стрелял я с большой опаской. А бифштекс из этого создания вы получите через пять минут.

Кудрявцева опять долго молчала отдыхая. Тень ласковой благодарной улыбки скользнула по ее смуглому милому лицу.

— Вы кто? — спросила она наконец.

— Игорь! Подробности после того, как вы утолите голод. Вас зовут?

— Ирина.

— Самые распространенные имена. Как Иван да Марья. Соли достаточно?

— Достаточно.

— Хлеб заменяют галеты. Питательно и не отягощает желудок, как говорит наш начальник экспедиции.

— Какие у вас хорошие глаза. Синие.

— Честно говоря, не совсем синие, а так, что-то такое в духе Айвазовского.

О глазах — это уже после того, как был съеден изрядный кусок мяса. А когда совсем насытилась, мысли стали отчетливы, суждения последовательны. И тут ударило в сознание, как электрический ток: сломана нога… Сломана нога! Это значит, что все горделивые мечтания, все светлые планы рушились… Жизнь круто поворачивала на какой-то новый путь…

Но ведь жизнь продолжается? Чудом Кудрявцева спаслась от гибели. Жизнь продолжается, и в двадцать четыре года долго не плачут. И вместе с горечью, болью, почти отчаянием в сердце лучилось теплое чувство благодарности к этому веселому и простому человеку — ее спасителю.

Два противоположных ощущения сливались в одно. Так бывает в летний день — одновременно дождь и солнце.

Ирина Кудрявцева тихо и смирно произнесла:

— Спасибо.

— Спасибо погодите говорить, — гордо ответил гостеприимный хозяин. — Еще будет сладкий кофе. Галеты те же.

— Нет, я не за то. Спасибо вам… за все, что вы для меня сделали.

Ирина внезапно густо покраснела. Даже уши стали красные. Ведь он должен был ее раздеть, когда забинтовывал ногу, привязывал лубки… Глаза его были ясны, смелый взгляд искренен и чист. Он поступил так, как должен был поступить каждый порядочный человек. Разве она сама поступила бы иначе при таких обстоятельствах?

Игорь подсел к ней и, теребя уголок одеяла, подробно рассказал, как все было. Оказывается, он сразу же заметил самолет. И сразу же понял, что случилось неладное. Но самолет упал по ту сторону сопки, и он только к полудню добрался до этого места и, как оказалось, пришел вовремя.

— Вы очень много сил потеряли. Вот, у меня есть гематоген в таблетках. Будете принимать.

Ирина засмеялась. Она терпеть не может таблетки.

— Хороший признак, что вы засмеялись. И вообще все очень романтично. Сидит в тайге изыскатель. И вдруг к нему с неба сваливается девушка…

— А что вы тут разыскиваете, товарищ изыскатель?

— Как что! Вот это вопрос! Мы решаем судьбу таежной трущобы!

— Вот как!

— Вообще в наши дни все — сплошная фантастика. Вот, например, в данном случае. На сотни километров вокруг — ни души. Бурундуки да медведи. А между тем, я могу вам определенно сказать, что недалеко дни, когда здесь, загрохочут поезда, вспыхнут электрические лампочки, тысячи рабочих перевалят через непроходимые сопки, переправятся через горные реки, перелезут через непролазные болота и… одним словом, сами понимаете.

И опять они оба засмеялись. Застенчивым этим смехом Игорь смягчил запальчивость и пышность произнесенной речи.

Игорь не давал Кудрявцевой говорить ни о чем серьезном. Вскоре их беседа стала той милой, беспорядочной и простой; какая возникает между девушкой и двадцатипятилетним молодым человеком, когда они нравятся друг другу.

3

Начальник экспедиции Горицветов был крайне удивлен, увидев в палатке женщину.

— Ничего себе! Стоит отвернуться на минуту — как уже пожалуйте!

Однако, узнав подробности происшествия, он стал серьезным, похвалил Игоря, заботливо спросил Кудрявцеву, не надо ли ей чего, вызвал Котельникова — рабочего, помещавшегося в другой палатке, раскинутой у реки, — и попросил его побыть около девушки.

— Пошли, — сказал он Игорю.

И они отправились за сопку осмотреть обломки самолета, захватив с собой фотоаппарат.

Там, на склоне горы, была свежая могила — доктора Комарова.

— Все-таки отчего же это случилось? — бормотал начальник, стоя около вороха почерневшего металлического лома.

— Странно, Николай Иванович, как вы рассуждаете. Ведь была такая буря.

— Да, но самолет-то наш, отечественный. Наши самолеты не боятся бурь. Были какие-нибудь документы, вещи?

Игорь ответил, что все найденное отнес в палатку. Николай Иванович еще постоял перед обломками самолета, о чем-то размышляя. Гремела по камням речушка, глухо роптали высокие лиственницы. Игорь с нетерпением ждал, когда Николай Иванович решит вернуться: ему очень хотелось снова увидеть Ирину. Между тем Николай Иванович не спеша наводил объектив лейки то на почерневший остов, то на отпечатки шасси на гравии.

— Идем к могиле. Ты сам ее сделал?

— С Котельниковым. Он на выстрел пришел.

— Малость поспешили. Надо было произвести снимки. Жаль беднягу. Доктор? Слыхал я о нем.

И оба стояли некоторое время в горестном раздумье, прежде чем подняться по размытому рекой откосу.

— Куда ты так бежишь? — воскликнул Николай Иванович, запыхавшись и еле поспевая за молодым человеком. — А, понимаю, тебе не терпится поскорее справиться о здоровье этой летчицы… Эх, молодежь, молодежь!

— Все вы выдумываете, Николай Иванович, — с напускным равнодушием произнес Игорь и пошел медленнее, поднимая по дороге камешки и разглядывая их, будто бы изучая.

И вдруг они оба враз остановились, оба взяли по горсти странной сероватой породы… Затем переглянулись многозначительно, и Николай Иванович произнес:

— Молибден.

Игорь покраснел, как школьник, оскандалившийся перед любимым учителем. Как же это он раньше не заметил? Можно сказать, рыл могилу в этой самой сопке, провел здесь целый день и ничего не обнаружил! Это непростительно, это просто никуда не годится! Это провал и позор!

— Однако удачливая особа! — воскликнул Николай Иванович, весь сияя. — Я говорю о твоей летчице. Ведь надо же так угадать, чтобы свалиться на залежи молибдена, прямо на будущую железнодорожную магистраль, наконец прямо в объятия молодого человека!

Игорь ничего не ответил. В нем проснулся геолог. Он уже лазил по всему склону горы, выковыривал камни, щупал, совал что-то в карманы, вскрикивал, охал и ахал, поминутно требовал, чтобы и Николай Иванович посмотрел на какой-нибудь камешек или ком земли.

Когда они вечером рассказывали о своих удачах Кудрявцевой, они так захлебывались от восторга, так перебивали друг друга на каждом слове, что ничего нельзя было понять. Николай Иванович — пожилой, солидный, авторитетный Николай Иванович, начальник комплексной Аргинской экспедиции Желдорпроекта, Николай Иванович с его седыми висками и очень черными бровями — не отставал от Игоря и шумел и кричал, как мальчишка.

— И все это он, один он! — восклицал Игорь, влюбленно глядя на своего начальника. — Я провел на этом косогоре целый день и ничего, к стыду своему, не заметил, а он…

И снова Ирина должна была выслушать в мельчайших подробностях, как они шли, как их ели комары, как они стояли перед металлическими обломками, как стали затем подниматься к вершине сопки, и кто при этом что сказал… Только Игорь ловко пропустил то место, где речь шла об Ирине и его отношении к ней. Николай Иванович лукаво улыбался, заметив эту уловку, но тоже не выдал Игоря, полный великодушия по случаю замечательного открытия.

А Котельников больше всего заинтересовался медведицей, так как был страстный охотник и зверолов. Он заявил, что завтра же засолит мясо, и ушел в свою палатку, за выступ горы, чтобы приготовить все необходимое к утреннему походу.

— Молибден его меньше взволновал, чем медвежатина, — засмеялся Николай Иванович. — Каждому свое.

Затем они отлично поужинали втроем, и Кудрявцева не испытывала никакой неловкости, как будто была у себя дома. Ей все нравилось: и галеты, и Николай Иванович Горицветов с его седыми висками, и чай, пахнущий жестью, не говоря уж об Игоре Иванове.

Ирина очень убедительно доказывала, обращаясь к одному Николаю Ивановичу, а в сущности, стараясь доказать это самой себе, что в нашей стране вое профессии прекрасны, и не в том дело, чтобы быть непременно летчиком, врачом, или дояркой, или учительницей, а в Фом, чтобы быть человеком в высоком смысле этого слова и так, как понимают почетное звание человека в стране социализма. Ирина потребовала, чтобы ей подробнейшим образом было изложено, что это за экспедиция, которую представляют Николай Иванович и Игорь, зачем она, что здесь будет строиться и когда.

Николая Ивановича не пришлось упрашивать. О сооружении железной дороги, которая впервые по-настоящему откроет тайгу, которая совершит полный переворот в экономике Дальнего Востока, — на все эти темы Николай Иванович мог говорить ярко, увлекательно и долго.

— Впрочем, теперь, когда на многоводной изумрудной Тырме окончательно решено построить гидроэлектростанцию, по мощи превосходящую Днепровскую, когда в районе будущей магистрали обнаружен был уголь, а теперь найден еще и молибден, значение строительства еще больше возрастает. С этим не могут не согласиться и почтеннейшие Зимин и Кириченко, — добавил Николай Иванович, увидев, что в палатку лезут участники экспедиции, вернувшиеся с разведывательных работ.

Зимин, плечистый, сильный, красивый, но со странными, слишком близко поставленными глазами, как будто нисколько не удивился появлению женщины в палатке. Он рассеянно поздоровался с ней, пробормотав только: «Зимин», — и сразу же обратился к Николаю Ивановичу. Ему, видимо, не терпелось поскорее изложить соображения, которые он считал важными.

Кириченко, протиснувшийся вслед за Зиминым, напротив, был маленький, круглый, мягкий, и говорил он округло, с украинской певучестью, и Кудрявцевой уделил много внимания, тотчас расспросив, и как ее зовут, и откуда она, и кто она, и как сюда попала.

— Нет, позвольте, — любезничал он, — Ира — это для меня недостаточно. Будьте добреньки, отчество. Ага, вот это другое дело. Ирина Сергеевна! Добре. Так и будем знать. И вы, значит, во что бы то ни стало захотели быть летчицей? Ай-ай-ай! Яка гарна дивчина — и вдруг все время находится в воздухе, вместо того чтобы радовать взоры всех живущих на земле!

И странно: Ирина, такая сдержанная в знакомствах, вдруг тут же, сразу, рассказала этому кругленькому человеку, которого даже еще не знала по имени, о себе, о своем семействе, о том, какие у нее хорошие папочка и мамочка, но «знаете, они люди со старыми понятиями, так что и сердиться на них нельзя». Они были решительно против. Они говорили: «не женское дело» и что «только сумасшедшие могут летать». Но она все равно, конечно, пошла в школу летчиков, а потом они и сами уже привыкли и притерпелись. Но теперь, к сожалению, мечта их сбудется: ведь она не может больше летать…

Тут в ее голосе послышались слезы, и Кириченко стал шумно каяться и ругать себя, что так неделикатно затронул эту тему.

— Вы знаете, я всегда такой: сунусь со своим сочувствием, думаю, как лучше сделать, а получается наоборот!

Затем стал уверять Кудрявцеву, что дел такая пропасть — не переделать и вообще здесь, на твердой почве под ногами, работы по горло.

— А как пассажир — сразу насмерть? — полуобернувшись, спросил Зимин. — Что это был за человек?

— Со мной летел доктор Комаров, — медленно, в раздумье, ответила Ирина. — Должен был лететь начальник строительства Агапов, а потом это отменилось.

— Как ужасно могло получиться! Мне искренне жаль доктора, но если бы это был Агапов… — пробормотал Игорь.

Зимин вздохнул.

— Каждого советского человека жалко. Мы привыкли дорожить каждым. Но Игорь прав: даже в смысле ответственности большая разница — просто доктор или сам генерал! Во всяком случае я от души рад, что Агапов не попал в крушение.

И Зимин подчеркнуто круто перешел опять к деловому разговору.

— Николай Иванович, — загремел он, покрывая все голоса и заполняя собой все пространство палатки, — Николай Иванович! Двух мнений не может быть. Я установил точно и бесповоротно, что никаких тоннелей. Только обходный путь через перевал.

— Напротив! — перекричал его тенорком Кириченко, проталкиваясь к Николаю Ивановичу. — Напротив, надо строить тоннель! Это ясно для каждого и может быть доказано цифрами!

— Цифрами? — подхватил Зимин. — Работа разведывательной экспедиции — не бухгалтерия. Это творчество, если хотите знать!

— И умение смотреть вперед!

— Но не можете же вы отрицать, что обходный путь дает все преимущества и сокращает сроки строительства?

— Старая песня! — закричал Игорь. — Мы спорим уже не один месяц и все остаемся каждый при своем мнении.

— Так ведь это упрямство. Впрочем, Байкалов ясно сказал, что вопрос решать будут высшие инстанции. Но мнение свое иметь — это уж мое право, вернее, моя прямая обязанность. Вы можете логически мыслить? Вот и считайте…

Зимин так смело защищал свою точку зрения не случайно. Ему-то самому было в высшей степени безразлично, где пройдет железнодорожный путь. Но он краешком уха слышал, будто начальник строительства одно время придерживался того мнения, что обходный путь будет выгоднее. Учитывая это обстоятельство, он храбро пускался в спор. Пусть даже ошибочная точка зрения! Когда-нибудь впоследствии он сможет ввернуть в разговоре, что и Агапов, и он, Зимин, придерживались одного и того же мнения. Разве это плохо прозвучит? Если же будет принят другой вариант, Зимин опять-таки использует имя Агапова. Он будет говорить о гибкости, о демократичности… «Даже сам Агапов может уступить, если убедится в правоте своих оппонентов!» «Истина нам всего дороже!» «Мы, советские люди…» и так далее и так далее….

Зимин умел говорить с пафосом. И никогда не боялся переборщить в своих славословиях и выспренных фразах. Пусть-ка попробуют возразить! Иногда он замечал чуть-чуть насмешливые улыбки слушателей. Это его не останавливало. Он говорил об «исторической миссии», призывал «не бояться трудностей», восхвалял руководителей стройки и, пользуясь своей безупречной памятью, иногда говорил прямо лозунгами и выдержками из газетных передовиц.

Очень осторожно, под видом чистейшего простодушия, Зимин-Раскосов опошлял, окарикатуривал самые, казалось бы, возвышенные чувства. Временами нельзя было понять, не пародирует ли он худшие образцы стандартных речей и трафаретных высказываний? Но голос у топографа был звонок, глаза его блестели… Ему снисходительно аплодировали, как аплодируют неопытному начинающему поэту, прощая ему невольные промахи и шероховатости.

«Ну что ж, — успокаивали себя слушатели, отбрасывая бессознательное ощущение какой-то фальши в речах Раскосова, — по сути-то парень верно говорит, если бы только говорил чуточку проще…».

Так Раскосов-Зимин вырабатывал, как он мысленно называл, «средний облик, среднее лицо» заурядного, но добросовестного работника. Когда будет подходящий момент, Раскосов-Зимин надеется, что сумеет говорить увлекательно, горячо, проявить себя «ценным, полезным, нужным» и сделать головокружительную карьеру. А пока — достаточно только убедить всех, с кем соприкасается по работе, что он не лыком шит, кое в чем разбирается и что болеет за каждую советскую копейку.

Приводя доказательства в пользу своего варианта, Зимин машинально взял с тарелки, поставленной перед Ириной, кусок жареного мяса и стал его уничтожать, заедая галетой.

Ирина с блестящими глазами слушала горячие споры, смелые предположения этих людей, пришедших в тайгу хозяевами, отчетливо знающих, что они могут и что хотят.

Зимин говорил о том, что сооружение тоннеля в глухой тайге, вдали от каких бы то ни было дорог, тоннеля длиной в четыре-пять километров, да еще в условиях вечной мерзлоты, — это потребует огромных средств, огромного количества строительных материалов, транспорта, рабочих рук.

— Откуда вы будете брать цемент?! — кричал Зимин. — Нет, вы не увиливайте от вопроса — откуда вы возьмете цемент? А электроэнергия? Ведь надо электростанцию ставить! Между тем как железнодорожное полотно — вы его спокойно потянете километр за километром, сами себя обеспечивая удобнейшим средством доставки строительных материалов: по тем самым рельсам, которые вы укладываете!

— А вы знаете, Зимин, что такое пятьдесят километров пути в гористой местности? — кипятился Кириченко. — Это значит — два лишних разъезда, это значит — огромные выемки, постоянная опасность оползней и размыва…

— Подумаешь — оползни!

— Двадцать поездов в сутки наездят по этому участку тысячу километров. Я имею в виду только эти объездные пути. В сутки! А стало быть — в год?! В десять лет?! Прикиньте износ рельс, осей, расход топлива… Через короткий срок все расходы на сооружение тоннеля окупятся. И тогда пойдет чистая экономия средств. Не забывайте, что тоннель — сооружение долговременное!

— И требующее постоянного ухода и ремонта.

Николай Иванович молча слушал, изредка давая справки о стоимости цемента, о прочности вагонных осей и сроке Их износа.

Игорь был всецело на стороне Кириченко.

А Кудрявцевой поочередно казался прав то тот, то другой.

«Я обязана этим людям жизнью, — думала она, загораясь общим возбуждением и начиная представлять грандиозность предприятия, которое здесь намечается, — и я даю торжественную клятву посвятить этому делу всю свою жизнь, если не смогу больше летать».

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПОГОДА БЫЛА ЛЕТНАЯ

1

Ирина быстро поправлялась. Счастливая молодость! Как быстро зарубцовываются в эти годы всякие раны!

Но время не залечивало смутных сомнений относительно самолета. Погиб человек. Самолет вела Кудрявцева. Виновата она в аварии или не виновата? По ее вине погиб доктор Комаров, или это было неотвратимо?

Часами лежала она одна, перебирая в памяти все подробности происшедшего. Пока она не могла вставать, к ней в качестве сиделки приставили нанайку. Ее разыскали в нанайской деревне Ягдынье. Нанайка — маленькая, низкорослая, с коричневым старым лицом — была очень заботлива и ухаживала за Ириной. А Ирина все думала о своем…

Погода в тот день была летная, но можно было опасаться перемены. Барометр падал. Был небольшой ветерок… Нет, она имела право вылетать.

Накануне поступило распоряжение приготовиться к вылету. Ирина очень любила свою профессию, знала наизусть биографии знаменитых советских летчиков, и сама хотела на них походить. Никогда она не поднималась с аэродрома, лично не проверив машину. Так было и на этот раз. Говорили, что полетит сам начальник строительства. Ну что ж, Ирина не опозорится перед начальником.

Тщательно осмотрела машину. П-4 сверкал свежей краской, чистенький, аккуратный. Механик аэродрома Ярцев шевелил усищами, докладывая, что самолет им осмотрен и готов к вылету.

В это время пришел знаменитый Жора и крикнул:

— Приветствую вас категорически! Пассажир выехал из Лазоревой, с чем вас и поздравляю!

Тут он не совсем кстати запел:

Уж полночь близится,

А Германа все нет!

Ирина заметила ему, что слух у него не блестящий.

— У меня без гитары не получается, — ответил Жора и пошел от самолета.

А вот и пассажир. С чемоданчиком. Его сопровождает начальник аэродрома. Подошли, поздоровались.

— С вами полетит доктор, — сказал Капитон Романович. — Начальника строительства вызвали на трассу. Кудрявцева! Готова?

— Готова, товарищ начальник!

— Через два дня доставите обратно. Летите на Могду. Если увидите, инженеру Олейникову привет. Можете отправляться.

Ирина взбежала по лесенке и заняла свое место в кабине. Она надела горлофон. Мотор сделал несколько выхлопов, пропеллер завертелся для прогрева мотора. Кудрявцева была в несколько приподнятом состоянии духа, как всегда, перед полетом. Доктор уселся на свое место. Он улыбался и, кажется, что-то говорил, но его некому было слушать. Все! Кудрявцева чуть улыбнулась. Хороший самолет! Звук мотора чистейший. Небо голубое. Кудрявцева убрала тормоз, и машина тронулась, набрала соответствующую скорость и плавно отделилась от земли. Кудрявцева сделала круг над аэродромом, а затем взяла курс…

Снова и снова восстанавливала Ирина в памяти все подробности вылета. Мотор отлично работал. Заправка была безукоризненна. В этом отношении Ярцев молодец…

Ирина не могла, конечно, знать, что катастрофа с самолетом была тщательно продумана и тщательно подготовлена. Черепанов был очень расстроен, когда ему дали это опасное поручение. Он даже подумывал, не лучше ли смотаться совсем со строительства и покончить с такой «работой». Но он понимал, что нельзя, что от расправы в таком случае никуда не спрячешься. Вообще-то ему не жалко, пусть хоть все самолеты попадают. Но ведь его-то первого за шкирку схватят — он слесарь. Механик сразу покажет на него…

Что можно сделать? Проткнуть трубку подачи смазочного? Смазочное во время полета вытечет, и мотор откажет… Но механик сам проверяет мотор, усатый черт! Что еще можно сделать, чтобы самолет кувырнулся?

И Жора Черепанов сразу ухватился за мысль: трос жесткого управления! Вот где находка для Черепанова! Вот где решение задачи! А за исправность отвечает механик… Но ведь подпиленный трос будет немедленно обнаружен при осмотре аварийной комиссии. Что тогда? Допросят механика. Ярцев скажет: «Да вот, вместе со мной производил осмотр Жорка Черепанов». И капут…

Идя такими рассуждениями, Черепанов разработал план. Первый пункт — бросить тень на механика Ярцева. Заранее подготовить ему характеристику. Так, чтобы всплыло в памяти, когда все произойдет: а помните, Ярцев еще тогда…

Один раз Черепанов напоил Ярцева до бесчувствия. Пьяный Ярцев шумел. Капитон Романович рассердился, обещал его выгнать.

— Выгоняйте! Не очень дорожу! Подумаешь — превеликое счастье с вами тут комаров кормить!

Все слышали? Все. Жора был доволен.

Подвернулся удобный случай — и Жора вылил бочку бензина. А ключ был у Ярцева. Потом сам же Жора выпустил номер местного «Крокодила»: Ярцев стоит около пустой бочки. Подпись: «Подумаешь, горе какое — бензин вылился! Вот если бы бочка спирта…».

Все очень смеялись над карикатурой:

— Усы-то, усы! В точности.

Все запомнили? Все. Жора был доволен.

Несколько раз как бы мимоходом спрашивал ребят:

— Что такое с Ярцевым? Ходит сам не свой, задумывается.

Очень кстати вышло, что Ярцев просил дать месячный отпуск. Ему отказали, и Ярцев бранил весь свет.

Написал Ярцев письмо жене, в письме была фраза: «С этими чертями кашу не сваришь, но я им еще устрою штуку, они у меня еще попляшут. Одним словом — скоро не жди». Черепанов как раз шел на станцию и предложил Ярцеву опустить это письмо. Ага! «Устрою штуку»! Хорошо. «Скоро не жди», — тоже подходящее место! Конечно, Ярцев имел в виду, что он пожалуется и разоблачит начальника аэродрома, зная некоторые нарушения и непорядки. Но можно эти слова истолковать и по-другому, особенно если Ярцев уже не сможет дать пояснений… И Черепанов задержал письмо у себя.

Накануне вылета самолета вечером известили, что Агапов вылетит утром, посетит постройку моста на Могде, а на обратном пути осмотрит Аргинский перевал.

Ярцев тотчас пошел подготовлять самолет к вылету.

— Пошли, — сказал он Жоре.

Но Жора резко отказался (и это слышали все!), он сказал, что ему надо выпустить стенгазету, а там и одному Ярцеву делать нечего.

— Тоже мне газетчик нашелся!

— А тебе, поди, не нравится «Крокодил»?

— Развели бездельников! — проворчал Ярцев и ушел под хохот ребят.

Жора некоторое время клеил газету, выбегал, советовался, не поместить ли фото Кудрявцевой под ее заметкой. Все видели и запомнили, что Жора делал стенгазету в то время, как Ярцев осматривал самолет.

Затем Жора незаметно вышел, обходным путем, лесом явился к Ярцеву, сунул в карман трехгранку-напильник. Униженно извинялся:

— Ты не сердись, Савельич! Я только дописал статью. Сам знаешь — требуют.

— Не нужон ты мне. Иди, сам справлюсь.

Для примирения Жора принес спирту.

— Иди, иди, не буду я пить.

Еле уломал. Доказал, что все равно вечер, и Капитон Романович ушел к себе, и выпьют они понемногу… Ну, как тут устоять? Выпили на мировую.

— Шалапут ты, Жорка, — уже добродушно распекал слесаря Ярцев. — Ей-богу, шалапут!

Затем пошли к самолету. Ярцев возился с мотором, а Жора проверял хвостовое управление. Было минутным делом подпилить на три четверти правый трое, так, чтобы только-только держался. Потом Жора принялся мыть машину. Ярцев его даже похвалил.

К себе Жора вернулся опять окружным путем, а Ярцев остался ночевать на складе.

— А то опять унюхают, что от меня спиртом пахнет.

Жора проскочил в свою комнату и стал бренчать на гитаре. Все слышали? Все. Что и требовалось доказать! У юристов это называется «алиби». Пусть теперь находят подпиленный трос! Пусть ищут виноватого! Авария обеспечена, и для каждого ясно, что преступление совершил Ярцев. А Ярцева-то и тю-тю…

Утром Жора узнал, что летит не Агапов, а какой-то доктор. Но поправить дело уже нельзя. Самолет вылетел.

«Эх, погибла Ирка Не за понюх табаку! Хоть бы приголубила на прощанье, все равно ведь прахом пойдет… А сунься к ней — отбрила бы!..».

Через двое суток по селектору, сообщили, что самолет на Могду не прибывал. Тотчас вылетели на поиски. А в ночь вылета бесследно исчез Ярцев. Куда он исчез, знали только Жора да тайга.

2

Первым увидел самолет Игорь. Он понял, что ищут Кудрявцеву. Все выбежали из палатки и стали махать платками, полотенцами. Игорь бросил в костер мох, чтобы костер дымил.

Наконец с самолета их заметили. Самолет сделал круг, затем пролетел низко-низко, едва не касаясь деревьев. После этого он скрылся в северном направлении.

— В Ягдынью полетел, — сказала Ирина. — Наверное, кто-нибудь прибыл сюда.

— Уж не начальник ли строительства? — подхватил Зимин. — Вот будет номер!

И все принялись расчищать площадку перед палаткой, мести и наводить порядок для приема начальства. Кириченко даже надел галстук, который обычно висел без употребления над койкой.

Но прибыл не Агапов. На другой день к вечеру пришли четверо, сопровождаемые охотником нанайцем: доктор, толстый, цветущего здоровья блондин; молодой человек с папкой, который отрекомендовался как представитель Министерства юстиции; начальник Лазоревского аэродрома с озабоченным лицом и инженер Львовский.

Молодой человек с папкой сказал:

— Как мы поняли по вашим сигналам, вы знаете о судьбе пропавшего самолета?

— Вы не ошиблись, — ответил Николай Иванович. — Мы не только знаем о его судьбе, но даже оказали помощь уцелевшей при этой катастрофе летчице Кудрявцевой.

Тут выступил вперед доктор.

— Вы не обижайтесь, — сказал он молодому человеку с папкой, — но первое слово принадлежит медицине.

Он попросил провести его в палатку, быстро поздоровался с Ириной, сказал, что она молодцом, измерил ей температуру, пощупал пульс, расспросил Игоря, как и что он делал с ногой Ирины, как накладывал лубки.

— Я окончил фельдшерские курсы перед войной.

— Отлично. Все-таки надо товарища летчицу переправить к нам в больницу.

— Что вы, доктор! Я уже совсем поправилась!

— У нас и сиделка к ней приставлена, — взмолился Игорь, испугавшись, что Ирину увезут.

Доктора удалось уговорить. Он согласился, что ей в основном нужен сейчас покой, питание.

— Остальное сделает молодость. А уход, — он покосился на Игоря умными веселыми глазами, — уход тут, по-видимому, неплохой.

— Да и нести ее по тайге до Ягдыньи, к самолету, — это тоже не очень было бы полезно, — поддержал Николай Иванович.

После этого доктор вышел из палатки, сел в тени на камешке, курил и любовался на сопки. Тут подошли Львовский и Капитон Романович. Они задержались у реки, умылись, облили холодной водой головы, даже разулись и походили босиком по песку. Их очень измучил переход от Ягдыньи, и только теперь они немного освежились.

Капитон Романович выражал свои нежные чувства к Ирине тем, что терял в ее присутствии дар речи. Теперь, когда выяснилось, что Ирина жива, но сломала ногу, Капитон Романович не решался сразу войти в палатку. Он боялся, что или расплачется или бросится к Ирине и поставит ее в неловкое положение: мало ли что могут подумать!

Все же он вошел. Ирина показалась ему такой бледной, такой несчастной.

— Ну что, доктор? — шепотом спросил он, отыскав доктора около сопки.

— Поправится. При крушениях и бомбежках всегда чудеса: одного наповал, а у сидевшего рядом — ни царапинки. Летать ей, конечно, больше не следует, а замуж выйти — пожалуйста, хоть сейчас.

Капитон Романович, к удивлению доктора, густо покраснел и отвернулся.

Настроение приезжих резко изменилось, когда они тщательно осмотрели самолет. Подпиленный трос ощупали поочередно.

— Так, — сказал инженер Львовский, обменявшись взглядом с молодым юристом. — Двух мнений не может быть.

— Все ясно. И надо скорее ехать туда, на аэродром.

Вернувшись в палатку, все были очень молчаливы и нехотя отвечали на расспросы.

— Кто у вас механик на аэродроме? — спросил молодой человек с папкой, обращаясь к Капитону Романовичу.

— Ярцев. Так как будто ничего, только выпить любит.

— М-да, — неопределенно промямлил Львовский и замолчал: от жары и усталости он даже стал, против обыкновения, некрасноречив.

— Что вы установили? — встревоженно спросила Ирина.

— Плохо, — сказал Капитон Романович.

— Установили, что… Что мы установили? — спросил Львовский, не уверенный, можно ли оглашать обнаруженный ими факт.

— Вы извините нас, товарищ Кудрявцева, но пока еще мы не пришли к единому мнению. А вот мы сейчас составим акт, и тогда…

Молодой человек с папкой быстро набросал акт. Львовский, заглядывая через плечо, исправил одно-два каких-то выражения:

— Вот-вот, так будет лучше.

Все четверо подписали акт, наскоро поели и, несмотря на усталость, отказались переночевать и отправились в обратный путь. Сопровождавший их к месту катастрофы Николай Иванович тоже помалкивал. Зимин проворчал:

— Государственная тайна! Тьфу!

Игорь, видимо, был в курсе дела. Только оставшись наедине с Ириной, он сообщил ей односложно:

— Неудавшееся покушение на Агапова.

После чего Ирина тоже прикусила язык.

— Ю-рис-пруденция! — цедил сквозь зубы Зимин.

— А доктор молодец! — улыбался Кириченко. — И бинты, и аптечку оставил. Душа чувствуется!

Игорю не понравился молодой человек с папкой.

— Я слышал, как он говорил доктору: «Вы доктор, а курите. Где же логика?».

— А тот что?

— А тот говорит: «Однако вы тоже попросили у меня папиросу?» — «Я не медицинское лицо, я могу и не знать, что курить вредно. А вы знаете и курите».

— Не верю я, — лениво растягивал слова Зимин, — не верю я, что тут имело место вредительство. Но вашего тютю, товарищ Ирина, упекут наверняка.

— Какого тютю?

— Начальника аэродрома, который смотрел на вас более чем восторженно.

— Всегда вы, Зимин, ерунду говорите. И восторженно он не смотрел, и упекать его не за что.

3

Игорь заметил, что Ирина часто становилась задумчивой. Он старался как мог развлекать ее: или принимался рассказывать ей забавные истории, или читал по памяти стихи, или начинал с жаром доказывать, что нужно смелее шагать по жизни, стремиться как можно больше увидеть, испытать.

— Вот тоже, нашелся мне умудренный житейским опытом! — смеялась Ирина. — А сам, наверное, кроме маменькиной юбки, ничего и не видал! Хорошо еще, что начальник оказался такой надежный человек, как Николай Иванович. Под его ответственность отпустили родители своего Игоречка в экспедицию.

— Я не говорю, что я убеленный сединой профессор черной магии. И вообще о себе не говорю ни слова. Но рассуждать-то мне разрешается? А мысль, высказанная мной, сама по себе правильная. Человек должен дерзать. Да вот вам пример. Это со мной лично было, тоже родители отпустили. Казалось бы, все! Крышка! Однако я вот и до сих пор цел.

— Ну, ну, расскажите. Очень интересно.

И он рассказал, как однажды лазил по немецким тылам и нарвался на одного негодяя, который узнал его и предал.

— Понимаете, какая штука? Вообще-то население нас поддерживало. И прятали, когда надо, и нужные сведения сообщали. А этот был — продажная душа.

— Так где это случилось? — переспросила Ирина.

— В тылу у немцев. Во время войны. Ведь я же сказал. Ну и вот. Схватили меня и повели. Мне, конечно, не требовалось гадать на картах или по линиям руки. Для меня было ясно, что меня расстреляют. И конвоир — рыжая образина, — вероятно, и до места меня не довел бы, по дороге бы ухлопал. Я его немецким языком купил, у меня хорошее произношение. Этак вежливо попросил разрешения закурить. Он молчал и, видимо, обдумывал, ударить меня прикладом или не ударить. Короче говоря, я уговорил его протянуть мне зажигалку. В этот момент я сбил его ударом в челюсть, приколол собственным его штыком и благополучно вернулся к своим. Даже принес винтовку.

— Разве вы были на войне? — недоверчиво спросила Ирина.

— А как вы думаете? — обиделся Игорь. — Где же я был?

— Я думала…

— Слава богу, мне уже двадцать пять лет. Не мальчик.

— Вы не обижайтесь, Игорь. Ведь независимо от вашего возраста я считаю, что вы очень хороший.

— Хороший! И всегда меня почему-то считают ребеночком! Это внешность у меня такая неудачная. А я, если хотите знать, кое-что видел.

И Игорь нарочно — пусть знает! — стал рассказывать об отчаянных вылазках, о смелых налетах…

— Нас сбросили на самолетах в немецкий тыл. Мы орудовали в районе Смоленска. Один раз надо было взорвать мост. Мост вот так… тут станция, здесь немцы… Понимаете, какая история?

И он чертил карандашом, изображая линию железной дороги, мост и расположение вражеских частей.

Он был ранен при этой операции. Но мост был взорван.

Да, он имел право говорить о житейском опыте, несмотря на свои невинные «айвазовские» глаза! И Кудрявцева смиренно слушала его доводы. Из них явствовало, что Ирина чуть ли не должна благодарить судьбу, что сломала ногу. Теперь вследствие этого она окунется в новую среду, приобщается к интересному делу…

— Я не говорю о профессии летчика вообще. Прекрасная профессия. Но кем вы, в сущности, были здесь, на трассе? Воздушным извозчиком. А теперь вы будете строить! Строить — очень интересно!

Ирина чуть не обиделась за «извозчика», но на Игоря было невозможно долго сердиться.

Наступил торжественный день: Ирине разрешили подняться. При этой церемонии присутствовали Игорь, Николай Иванович и нанайка, которая очень привязалась к Ирине за эти дни.

Ирина осторожно села. Осторожно поднялась. Игорь ее поддерживал, но из деликатности еле касался ее талии, так что чуть не уронил.

— Хороши! — хлопала в ладоши нанайка.

Она приписывала выздоровление Ирины себе. Ведь это она давала ей лекарства.

Все поздравляли Ирину, пожимали ей руку. Теперь, когда она стояла, ходила, сидела, обитатели перевала будто заново увидели ее. До сих пор это была просто «больная». Сейчас все познакомились с красивой молодой девушкой.

Кудрявцева стала понемногу бродить около палатки. С нанайкой распрощались очень сердечно. Ее наделили на дорогу продуктами, лучшими, какие у них были. Ирина подарила ей свой шелковый платок.

Ирину на целые дни оставляли одну, а сами спешили закончить изыскательские и топографические работы. Она взяла на себя хозяйство и постоянно изобретала какие-то необыкновенные блюда, которые неизменно получали общее одобрение. Она мыла посуду, жарила, варила. Хворост приносили мужчины, а за водой они ходили вдвоем с Игорем.

Зачерпнув воды из родника, вскипавшего пузырьками в песчаной ямке под камнем, Ирина вдруг задумывалась над чем-то, а затем встряхивала головой и говорила:

— Да. В общем, все идет отлично. Жизнь движется вперед.

Игорь без боли не мог смотреть, когда она опиралась на палочку и прихрамывала. Ему было так жаль ее!

Однажды, когда мужчины вернулись с работы, волоча теодолит, усталые, пыльные, их ждала полная миска малины — сюрприз, приготовленный для них Ириной.

— Но это еще не все. Есть обед и что-то после обеда к чаю.

— Это «что-то» замечательно вкусно пахнет! — воскликнул Игорь.

— И называется это «что-то» малиновым вареньем! — подхватил Зимин.

— И мы ему воздадим должное! — заключил Кириченко.

— А вы знаете, чем вы рисковали? — спросил Николай Иванович, когда уже окончился обед и были пропеты все дифирамбы варенью.

— Знаю, знаю, что вы скажете: «вашу девицу не волк ли заел?».

— Не в том дело. Вы оставили палатку. А вы знаете, в какую беду мы попали этой весной?

— И не весной. Это было в июне, — поправил Зимин.

И они рассказали Ирине, один дополняя другого, как они возвратились однажды с сопок и нашли разорванную в клочья палатку, вдребезги разбитую радиоаппаратуру, растоптанные и переломанные инструменты и начисто съеденные галеты, сахар, вяленое мясо — все, кроме консервов в банках и бутылок с сиропом.

— Медведь?!

— И еще какой озорной! Даже зеркальце у Игоря раздавил.

— Да и не один. По-видимому, целая компания.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ТОПОГРАФ ЗИМИН ИДЕТ ПО ТАЙГЕ

1

А тогда действительно работы экспедиции были в разгаре. Июнь стоял превосходный. Работали весело, дружно. Перед работниками экспедиции была поставлена большая задача: тщательно обследовать Аргинский перевал, изучить почву, рельеф, дополнив имеющиеся уже аэросъемки и. подготовив окончательные материалы для решения вопроса о том, будет ли здесь тоннель или объездные пути.

Неожиданное нашествие медведей угрожало срывом работ. Собрали уцелевшее, палатку починили. Но больше всего были озабочены испорченными записями и чертежами. Только Зимин предусмотрительно запрятал в камнях свою полевую сумку и свой рюкзак. Вторая палатка, расположенная у реки, пострадала меньше. Ее только завалили. Съедена была рыба.

Целый день инженер-Горицветов составлял докладную записку и писал письма Агапову, Байкалову и своей жене. А на следующий день еще до восхода солнца Зимин отправился на станцию Лазоревую, куда уже прибыли управленцы и где находился аэродром. Зимин славился среди участников экспедиции как отличный охотник, местный уроженец, знаток тайги и неутомимый ходок. Что он отлично стреляет, — в этом приходилось неоднократно убедиться. Из его рассказов явствовало, что он к тому же хорошо ездит верхом, понимает толк в лошадях, отлично плавает — словом, универсал.

— Ну, значит, ему и карты в руки, — напутствовал Николай Иванович посланца. — Помните, Зимин, компас и просеки проходчиков — это самые верные указатели в дороге. Только не залезьте в какой-нибудь заброшенный магнитный ход.

…Солнца еще не было видно. Но пламенеющий свет снопами вырывался из-за синих охваченных дремотой сопок. День возникал, и весь мир охватывало безудержное ликование.

Зимин шел быстро, ловко обходя ямы и коряги, перепрыгивая через валежник, взбираясь по кручам, переходя ручьи по свалившимся поперек замшелым стволам, образовавшим естественные мосты.

Тайга молчала. Изредка доносились какие-то странные хрусты, шелесты, посвистывание да громыхали ручьи. Над всем этим перекатывался, как морской прибой, важный и строгий шум вершин, таинственный и мудрый разговор вековых кедров и лиственниц. Здесь время было тягучее, как смола. Тайга вела счет времени не годами, а тысячелетиями.

Зимин щурился на зеленые отсветы и недоверчиво поглядывал на ветви, затянутые ярко-зеленой плесенью и паутиной. Чащоба. Бурелом.

Спал, забравшись на дерево, поеживаясь на рассвете от выпавшей росы. Собственно, даже не спал, а только пережидал ночные часы, чтобы двинуться дальше.

Все лишнее выбросил. Шел и насвистывал. Он любил свистеть. Пожалуй, его даже устраивало одиночество, а вокруг — первобытный, обильный, необитаемый мир. В конце концов без людей вовсе не скучно. И если бы вымер мир при внезапной спазме земного шара, но остались бы леса, поля, вымершие города, склады, универсальные магазины, да где-нибудь уцелели бы от катастрофы две-три человеческие самки, — больше ему ничего бы и не надо, вот так перепрыгивал бы с камня на камень, посвистывал и хищно озирал бы зеленую тишину…

Один раз встретил медведя. Не очень крупного и, по-видимому, с очень уживчивым характером. Он неожиданно показался из-за поворота. Встал на задние лапы и больше с удивлением, чем с неудовольствием разглядывал невиданное двуногое.

— Го-го! — закричал Зимин, нащупывая наган.

Лесной хозяин постоял в нерешительности, потом повернулся и неторопливо ушел.

В другом месте набрел на ягоды: ступить некуда, столько их выросло!

Было беспричинно весело. Зимин даже пробовал петь. Он придерживался тропы, проложенной проходчиками и связистами. Их просеки и отметины встречались там и тут. Но уже тянулись зеленые побеги, переходила в наступление ползучая трава, чтобы затянуть все одной неразрывной сетью.

Трудно было представить, что здесь когда-нибудь окажется паровоз, что тут, где нагромоздились один на другой гигантские стволы, как будто только что происходила бешеная схватка, в которой разили друг друга великаны и полегли все на поле брани, — что здесь, на этом самом месте, в недалеком будущем может оказаться газетный киоск… перрон… телеграфист, например…

Глушь. Ни души. Сопки. Русла рек. Трясины. Каменистые выступы. Такая глухомань! Такое первобытное нагромождение седых камней, диких зарослей и валежника! Тысячелетия, миллионы лет смена за сменой вырастал, старился и падал лес, высоко вскидывая корни. И новые заросли переплетались. И реки не уставали греметь, подмывать берега, наслаивать песчаные отмели.

И Зимин казался себе Тарзаном.

Здесь не надо было компаса. Каждый камень, обросший мхом, каждое дерево красноречиво рассказывало, где находится юг, где север. Зеленые кроны были гуще и пышней с южной стороны, кора на деревьях толще и грубей с севера. А направление рек? Оно рассказывало каждому, кто умел слышать, какой придерживаться дороги.

Зимин быстро двигался к югу. Он был силен, вынослив, мускулы его пружинили, глаза были зорки. Он походил на хищника. Он и был хищник.

На железнодорожную насыпь вышел внезапно. Быстро огляделся. Никого. И здесь никого.

Сел. Поел. Закурил. Осторожно вскрыл все пакеты инженера Горицветова, начальника экспедиции. Мало ли что он там написал! Надо быть в курсе дела, тогда легче ориентироваться. Все прочел, особенно внимательно изучая те места, где упоминалось о нем:

«Зимин — местный старожил, если можно назвать старожилом нестарого человека. Дело знает. Самонадеян. Несколько замкнутого и нелюдимого склада…».

Так! Учтем эту характеристику. И обернем в свою пользу. Дальше?

«…Зимин остался при особом мнении: он против тоннеля. Но вряд ли можно принимать во внимание этого не в меру ретивого топографа…».

Оказывается, старая обезьяна умеет кусаться… Ничего, у меня очень не покусаешься! Теперь посмотрим, что он пишет о других.

«…Игорь Иванов — прелесть. Полюбил его, как сына. Кириченко — честный парень, но с неба звезд не хватает…».

Что верно, то верно, этого «ой, не ходы, Грицю» он правильно оценил. Однако рубит с плеча Горицветов! Надо с ним поосторожнее. Оказывается, с Агаповым на ты… Одна семейка…

Все прочел, запомнил некоторые термины и выражения из докладной записки. Снова запечатал конверты.

Теперь можно на Лазоревую. Зимин хотел пойти. Но вместо того лег и сразу уснул. Усталость и напряжение взяли свое. А теперь было безопасно уснуть: около железнодорожной насыпи начинались владения человека.

Проснулся от ощущения чьего-то присутствия. Над ним стоял рослый человек с охотничьим ружьем за плечами.

— Не простудитесь на траве? — спросил он Зимина густым басом. — Верно, с аэродрома?

— Однако и поспал же я! Как вы думаете, сколько сейчас? Часа два пополудни?

— Около семи.

— Лазоревая — в ту сторону?

— В ту.

— Хороший тетерев. Охотитесь?

— Люблю.

— Вот поспеет брусника, тогда птица будет жирная.

Шагая по шпалам, говорили об утках, медведях, о том, что стоит хорошая погода, но нужны бы дожди.

«На начальника станции не похож, — думал Зимин. — Нет, это не из здешних».

Показались постройки. На станции Лазоревая не было видно ни одного человека. По перрону разгуливали куры. Где-то звенела гитара.

Миновав станционные постройки и приближаясь к новым домам на пригорке, решили знакомиться.

— Зимин, топограф.

— Байкалов.

— Полковник? Вот это встреча! У меня к вам письмо.

2

Лиза и Марья Николаевна готовили ужин на печурке, поставленной прямо во дворе. Они оживленно разговаривали и мимоходом хлопали себя то по шее, то по руке, давя назойливых комаров.

Агапов и Манвел Вагранович подходили к дому с мохнатыми полотенцами на плечах, свежие после купанья.

А в поселке были слышны, где смех, где пение, где трепетный звук мандолины. Рабочий день кончился, и люди хотели отдыхать.

Нет, это совсем не походило на бивуак! А сколько детей было на улицах! На спортивной площадке летал волейбольный мяч. Раздался мелодичный свисток и тотчас — взрыв возгласов, крики одобрения, аплодисменты.

— Андрей Иванович! — крикнул Байкалов. — Посланец с Аргинского перевала!

Зимина окружили, засыпали вопросами. Потом стали кормить.

— Кофе, кофе ему! Оно подкрепляет. Шуточки, человек отмахал по тайге двести пятьдесят километров!

— Нет уж, извините. В данном случае кусок мяса и бутерброд — более надежное средство.

— Эх вы, святоши! Водки сто грамм! А потом уж все остальное.

Андрей Иванович ушел к себе читать докладную записку и письмо Горицветова.

Зимин жадно ел и рассказывал. В его изображении тайга кишела кровожадным зверьем, и вся была испещрена засасывающими человека трясинами, опасными «колодцами» и ядовитыми испарениями. Но если он и врал, то врал занимательно, используя всякую всячину, вычитанную в популярных брошюрах.

— Хорошо, ну, а как там, на перевале?

Зимин попробовал называть Горицветова «старик», заметил, что Байкалову это не понравилось, и тотчас заменил неудачное слово более почтительным «наш начальник».

— Ладно. Деловая часть завтра. Ложитесь спать.

Байкалов отдал распоряжение поместить топографа в «комнате для приезжающих», отведенной в конторе. Зимин быстро разделся. Постель была белоснежная, соблазнительная.

— Давно уже не спал по-человечески!

Звенели комары. За стеной щелкали счеты. Зимин сладко потянулся и закрыл глаза.

3

На другой день Агапов вызвал топографа Зимина и потребовал от него подробного отчета о работе экспедиции. Зимин ловко ввернул в рассказ некоторые сведения о себе, с учетом того, что сообщал в письме Агапову Николай Иванович.

— Я родился в тайге. Так мне мать рассказывала. А потом мотался по всему Дальнему Востоку. Сейчас ни души на свете. Мать умерла, отец погиб на фронте, умер, как говорится, смертью храбрых, защищая родину. Ну, что еще сказать? Работаю. Очень уважаю инженера Горицветова. По-моему, это строитель крупного масштаба, золотой фонд Советского Союза. Я вполне понимаю его желание строить тоннель, тем более что тоннель будет строиться по его же проекту. Но…

— Но вы — иного мнения.

— Да, я думаю, что это непрактично. Конечно, я понимаю, что мое мнение — это всего лишь мое мнение и ничего больше. Но наш начальник экспедиции ввел у нас там широкую демократию…

— Ну и правильно.

— Спорим, горячимся, доказываем. Разумеется, с правом совещательного голоса. Решает только он.

— Сколько времени вам понадобится еще на перевале?

— К холодам управимся.

— Ну, ну, действуйте. Сегодня отдохните с дороги. В клуб сходите, кажется, будет кино. А завтра отправляйтесь на аэродром. Договоритесь, чтобы вам сбросили все необходимое. Продуктов с запасом этак на полгода. Инструменты, бумагу, пленку для фото. А медведей больше не кормите галетами.

— Я их предупреждал, товарищ Агапов. Я-то старый таежник. А они смеялись и не верили. Пришлось убедиться. А я свои вещи уберег — спрятал в камни.

— Медведь — лакомка! Надо остерегаться.

— У меня недостаток, товарищ Агапов, — слишком увлекаюсь, горяч. Иногда это производит на людей неприятное впечатление. Николая Ивановича я полюбил, как отца родного. Он меня иногда по-отцовски журит: ты, говорит, чересчур самонадеянный. Это правильно, я сам сознаю свои недостатки.

— Не страшно. Людей без недостатков нет. Инженер Горицветов ценит вас как знающего работника.

— Неужели?! Это для меня очень важно!

— Работайте, работайте. Участвовать в нашей новостройке — не каждому такое счастье выпадает.

— Я так боялся, что Николай Иванович не возьмет меня с собой в экспедицию! А теперь буду просить вас…

— Дела по горло. Найдется для вас работенка, об этом просить не надо. Вы беспартийный?

— Беспартийный, товарищ Агапов.

— Прежде всего заканчивайте дела на перевале. Я и сам к вам наведаюсь. Прилечу. Посмотрю, как вы там орудуете. Так и Горицветову скажите — скоро нагрянет Агапов.

Зимин уходил от начальника управления вполне удовлетворенный.

«Кажется, понравился ему. И всех козырей у Горицветова выбил. Ишь, скотина! Какой отзыв дал в письме, да еще со мной же и посылает! Ничего, посчитаемся когда-нибудь. Я не забываю».

Зимин решил, что на сегодня деловая часть кончена.

«Теперь будем знакомиться с населением. Может быть, здесь надолго задержаться придется…».

Он заходил повсюду. В магазине познакомился с завом и пообещал привезти ему медвежью шкуру. Заведующему столовой развел турусы-на колесах, похвалил их порядки и угостил папиросой. В клубе быстро нашел общий язык с музыкантами, поговорил о живописи с художником, поспорил с киномехаником о том, кто из девчат красивее.

Вскоре Зимин знал всех сколько-нибудь заметных людей в поселке и называл их по имени-отчеству: у него была изумительная память на имена.

Кинофильм ему не понравился. Но он воздержался от высказываний. Остался на танцы, но почувствовал усталость и отправился спать. Перед глазами у него мелькали танцующие пары. Сколько девушек! Скорее бы закончить все эти топографические съемки — и сюда! Ведь где-то тут есть какие-то Люси и Маруси, которые будут принадлежать ему.

Он, засыпая, улыбался. Черт возьми, приятная штука — быть сильным и молодым! На сегодня — все. А завтрашний день будет посвящен аэродрому… Все идет правильно, как по писаному. И вероятно, Весенев похвалил бы его за примерное поведение.

«Молодчик!» — подумал он сам про себя.

4

До аэродрома было каких-нибудь полчаса ходьбы. Зимин шагал, не спеша, по дороге, проложенной к аэродрому. Дорога шла сплошняком и вся поросла мелкой травой.

Зимин насвистывал. Он был доволен собой. Дела шли как нельзя лучше. Погода стояла отличная. И эта чернобровая Лиза посматривала на него из окна…

«Что нужно в жизни человеку? — думал Зимин. — Много чего нужно! Но всего надо добиваться, счастье само не полезет в рот. Нужно расталкивать всех локтями и лезть, лезть напролом, наперекор всему, назло всем чертям — туда, к пирогу, в первые ряды партера!».

Он насвистывал и постегивал себя по голенищу прутом, выломанным около станции. Вдруг он увидел на дороге змею. Она спала, свернувшись в клубок. По_5видимому, она сразу почувствовала, что кто-то идет. Подняла плоскую лакированную головку и, поблескивал на солнце, медленно развиваясь, поползла. Зимин догнал ее и ударил прутом. Змея стала быстро-быстро извиваться. Зимин еще и еще бил прутом, взбивая пыль. Потом схватил валявшийся на обочине дороги кол от изгороди и стал бить змею по голове, по раскрытой пасти, по маленьким, полным ярости глазам. Змея продолжала судорожно извиваться. Какая-то отвратительная черная жидкость разбрызгалась по траве. Зимин бросил кол и, морщась, пошел прочь.

Вскоре показалась большая площадка аэродрома и несколько построек в тени гигантских лиственниц. Зимин вспомнил, что оставил прут, когда убивал змею. Он перепрыгнул канаву и выломал новую лозину. И снова похлестывая себя по голенищу в такт насвистываемому мотиву, подошел к двери и открыл ее левой, свободной рукой.

Там сидели трое летчиков, в комбинезонах, в легких сандалиях на босу ногу.

— Привет! — сказал Зимин.

— Привет! — равнодушно ответили все трое и продолжали свое занятие: они перелистывали журнал «Огонек» и смотрели картинки.

— Что это за красавица?

— Работница уральского завода «Коммунар» Антонина Зинченко отдыхает в санатории Крыма.

— Здорово!

— А это чего у нее? Зонтик, что ли?

— Какой зонтик? Дурило! Это она цветов нарвала, каких-нибудь субтропических фиалок.

— Эх, хорошо в море купаться!

— Погоди ты с купаньем… Вам, товарищ, кого?

— Начальника.

— Начальника?

— Да, начальника.

Все трое не отрывались от своего интересного занятия и продолжали перелистывать «Огонек».

Зимин, спокойно улыбаясь, ждал.

Наконец один из летчиков крикнул:

— Жора!!

Голосище у него был здоровенный, но результатов не последовало никаких.

— На яхте катаются! — прошептал другой, разглядывая иллюстрацию. — Вот черти!

— Ж-жорра! — снова крикнул здоровяк.

На этот раз из двери выглянула перемазанная в краске физиономия:

— Я стенгазету выпускаю. Не мешайте.

— Объяснись с товарищем.

— Всегда пожалуйста! Действительно, фактически и категорически! Прошу!

— Хо-хо-хо! — дружно загрохотали все три парня. Они любили смеяться, и их нетрудно было рассмешить.» — Ох и клоун этот Жора! Артист!

— Мерси… Силь ву пле… Пардон… Пуркуа! — ломался Жора, — Пройдемте в мой служебный кабинет. Осторожнее — клейстер!

— Клейстер! Хо-хо! — ликовали парни. — Ей-богу, он уморит!

Зимин шагнул в дверь и очутился в просторной комнате, увешанной портретами, диаграммами. На большом длинном столе был разостлан лист картона. Наверху яркой краской выведено название стенгазеты: «Пропеллер». Вокруг лежали вырезки из газет, акварельные краски, ножницы, листочки с заметками и обрезки бумаги.

— Я вас слушаю, — сказал Черепанов, а сам принялся расклеивать заметки и делать заголовки то зеленой, то ярко-красной краской. И тихо добавил: — Поручение?

Зимин не спешил приступать к разговору. Он наблюдал, как Жора старательно выводит название передовицы: «Добьемся безаварийной работы воздушного транспорта!».

— Вы знаете, я много слышал о вас, как о мастере кисти, — говорил Зимин, разглядывая долговязого, нескладного, как будто развинтившегося на составные части молодчика в белых брюках и синей майке и с очень глупым лицом. — Но вы превзошли все мои ожидания, Черепанов!

— Представьте себе, вы не ошиблись… Кое-что я умею…

— Скажите, пожалуйста, вашей творческой продуктивности шум из соседней комнаты не мешает?

Тут Черепанов молча внимательно посмотрел на Зимина.

— Одну минуту! — сказал он совсем другим тоном, глянул в одну дверь, в другую, близко подошел к Зимину и прошептал: — Есть что-нибудь новое?

— Мы успеем поговорить, вы меня проводите, будете показывать дорогу или что-нибудь в этом роде. А пока у меня действительно дело к начальнику аэропорта. Ведь все-таки я немножко топограф, работаю на Карчальской стройке не за страх, а за совесть. Понятно?

— Начальник сейчас, кажется, спит… Вася! — крикнул он громко. — Не знаешь, где Капитоша?

— Кажется, почту просматривает, — послышалось из соседней комнаты. — Или спит, как полагается после обеда.

— Вам срочно, товарищ? — спросил Жора, снова выходя вместе с Зиминым в ту комнату, где летчики перелистывали «Огонек».

— Срочно. По поручению начальника строительства генерал-майора Агапова?

— Вася! Да оторвись ты, байбак! Поищи Капитошу! А вы, товарищ, присаживайтесь. Вот, если желаете, свежие журналы и газеты, только что получены…

Капитон Романович, заспанный, взлохмаченный, появился в дверях в тот момент, когда Зимин просматривал четвертую страницу областной газеты — международные события.

— Кто меня спрашивал? Вы? Чем могу служить? Ага, направил генерал-майор? Тэк-тэк… Я в курсе. Как же это медведи-то вас обидели? Сбросим, сбросим все необходимое. Генерал-майор сам желает посетить перевал? Вот что? Тэк-тэк… Доставим. На Ягдынью доставим, а там придется пешим порядком. Километров сорок, сорок пять… Когда приготовить ему самолет? Дополнительно сообщат? Тэк-тэк… Все будет в порядке. Разрешите вашу заявочку…

Зимин попросил извинить его, что побеспокоил. Отдал письменную заявку на доставку продуктов. Попросил и его доставить до Ягдыньи дней через пять.

— Все сделаем. Все от нас зависящее. Вася! Дай квасу!

Тут Капитон Романович забрал свежие газеты и ушел. Жора опять насмешил летчиков, изобразив «Капитошу»:

— Тэк-тэк… В курсе дела…

— Хо-хо! В точности!

Затем Жора схватил гитару и, безжалостно дергая струны, сыграл вальс «На сопках Маньчжурии» и краковяк. Зимин сказал, что очень соскучился по музыке, тем более что уже столько времени провел в тайге. Тот самый Вася, который ходил за квасом для начальника, стал расспрашивать Зимина об экспедиции и происшествии с медведями. Рассказ Зимина понравился. Смеялись, задавали вопросы. Зимин за словом в карман не лез. Наговорил им с три короба былей и небылиц.

Расстались приятелями. Жора пошел проводить посетителя:

— Тут есть тропинка… Я покажу. По ней до Лазоревой рукой подать!

Некоторое время шли молча. Потом Жора заговорил тихим голосом:

— Пароль бы надо переменить. Довольно этих теток восьмидесяти и девяноста лет. Деньги возьмите.

Зимин тоже тихо:

— Вам задание: чтобы самолет, на котором полетит начальник строительства Агапов, не долетел. Упал чтоб и разбился вдребезги.

— Когда полетит?

— Агапов? В ближайшем будущем. Учтите, что это очень важно.

— Угробить самолет — не простая штука. Имейте в виду, что машина перед вылетом проверяется. И какому летчику хочется грохнуться оземь?

— Мало ли что. Хочется — не хочется, а падать надо, если мы решили. Холодная война не такая холодная, как кажется. Иной раз даже обожжешься.

— Ого! Бывает так жарко, аж вспотеешь.

— Нашу задачу я так понимаю: палки в колеса втыкать, чтобы не так быстро вертелись.

— Втыкаем по мере сил и возможностей. У меня с ними свои счеты. Ну, и как говорится, — долг платежом красен.

— Хороший ты парень, Жора! — перешел на ты Зимин. — А в нашем деле с хорошим человеком даже поговорить нельзя. Кто слаб на язык, тому лучше не совать носа в игру.

— Точно. Ну, я вернусь. Увидимся. Ведь здесь же где-нибудь будете?

Жора ушел. Зимин медленно брел в тени лиственниц. Что это? Около пня краснела трогательная земляника. Спелая. Наклонился. Сорвал. Ягода легко отделилась от бледно-розового венчика.

«Да. Только выжить, только пройти этот опасный перевал. А там — настоящая жизнь! Деньги… Наслаждения… Голова кружится, как подумаешь… А черт, проклятые комары!».

Зимин дошел до того места, где лежала убитая змея. Над ней уже вились мухи. Зимин гадливо поморщился и плюнул.

«О чем я приятном думал? Да — деньги и удовольствия… Человек живет, чтобы получать удовольствия. Их покупают за деньги…».

Зимин любил хрустеть пальцами. Одной рукой сжать другую и слушать, как хрустнет.

«У Агаповых даже посуды приличной нет. Живут, как свиньи. Будь я начальником такой стройки, так я бы… Даже здесь, в этой проклятой стране, и то бы… устроил фейерверк!..».

Однако дальше красивой посуды и фейерверка фантазия его не шла. Он выбрался из леса. На открытом месте солнце нещадно пекло. Он все же не останавливался, поднялся на пригорок.

Вот и домик Агаповых.

— Извиняюсь, — сказал Зимин вышедшей на крыльцо чернобровой Лизе. — Вас не затруднит дать мне глоток воды? Знаете ли, умираю от жажды.

Он молча нагло смотрел на нее. Она покраснела, смутилась, расплескала воду.

«Жаль, что надо отправляться на перевал, а то бы…».

Вдали показался сам Агапов. Зимин быстро удалился, не желая, чтобы начальник посчитал его легкомысленным.

«Как странно складывается судьба у людей! — усмехался Зимин, уже придя в свою «комнату для приезжающих» и ложась на постель. — Вот ходит этот Агапов… бреется, завтракает… всякие там заботы… думает — вот не забыть бы зайти зубной порошок купить… А к чему? Если бы он знал, что в ближайшие дни его ждет госпожа смерть? Что он погибнет при «случайной аварии» самолета? А ведь тогда не стоило бы и бриться? Тогда бы, пожалуй, и так сошло?».

Зимин лежал на постели, застланной новым красивым одеялом, и пачкал его логами, землей, налипшей на подошвы его сапог. Зимин беззвучно смеялся.

«Да, я незаметный человечек, какой-то там топограф — и я вершитель ваших судеб, господа строители, господа большевики…».

Он понимал, что и сам рискует каждую минуту головой. От этого ощущения опасности делалось весело и жутко, как при большой ставке в азартной карточной игре.

Перед тем как отправиться обратно на перевал, Зимин побывал у Байкалова. Байкалов вызвал его, чтобы познакомиться лучше и подробнее расспросить об Аргинском перевале.

Он спрашивал, есть ли разница в климате, в температуре между Аргинским перевалом и Лазоревой — ведь это довольно высоко над уровнем моря? Спрашивал об Арге. Горная река? То пересыхает, то вдруг становится бешеной и многоводной?

— Да, при каждом дожде.

— Говорят, вы отлично знаете тайгу и местные условия. Вы здесь у себя дома. А нам, приезжим, все в диковинку.

Тут Зимин стал рассказывать о медведях, о зимних метелях, о случаях, когда, заплутавшись, люди погибали в тайге, а после находили их скелеты…

Байкалов слушал внимательно, хохотал, когда Зимин говорил о проделках медведей, но в то же время подметил несколько несуразиц и несоответствий в болтовне Зимина. Даже заметил, что об одном из случаев, рассказанных им как очевидцем, Байкалов читал в книжке Михаила Звягинцева «Охота на медведя».

«Так как будто парень ничего, а почему-то не нравится мне, почему — сам не могу объяснить. Глаза нагловатые… Враль… Самовлюблен… Но, по-видимому, добросовестно работает и знает свое дело…».

О начальнике экспедиции инженере Горицветове Зимин говорил слегка подслащенно, называл его «отцом родным», уверял, что «таких начальников поискать», и в то же время ловко ввернул несколько штрихов, которые характеризовали «отца родного» как взбалмошного старикана, как чудака. Ради того, чтобы быть автором проекта тоннеля, Горицветов во что бы то ни стало хочет доказать, что на Аргинском перевале нужен тоннель. Так получалось из рассказов Зимина.

— Мне что! Тоннель так тоннель. Советский Союз богат и может себе позволить роскошь построить одним тоннелем больше, даже если это и непрактично. Но всегда приходится рассуждать, что выгоднее, что быстрее, по-государственному, по-советски.

Байкалов, почти не скрывая насмешки, сказал:

— Я понимаю вас. Вы, конечно, как патриот болеете за каждую гайку, которая будет израсходована нецелесообразно?

— А как же иначе? И каждый советский человек на моем месте думал и поступал бы так же.

И Зимин стал горячо доказывать все преимущества обходных путей. Он кончил свою пространную речь, но Байкалов молчал. Байкалов так задумался, что на момент Зимину показалось: он забыл о нем, о его присутствии, даже о его существовании.

— Так, — сказал Байкалов решительно, стряхнув с себя задумчивость. — Ну, а что представляет собой этот Игорь Иванов?

— Хороший мальчик. Все его увлекает, все радует. Он один раз целый день гонялся за бабочкой. Редкостный, говорит, экземпляр. Ну что ж, ничего тут нет плохого. Ребенок. У нас еще Кириченко есть, тот, конечно, взрослее, но глуп и упрям, как истый хохол… А эти… Рощин Пашка да Котельников — так они вообще первобытные!

— Ну, ничего, — благодушно произнес Байкалов, — вы там работайте, заканчивайте это дело, а что и как будем строить — это решат те, кому надлежит.

Выпроводив Зимина, Байкалов долго набивал трубку. Закурил, подошел к окну и, глядя вслед топографу, бодро шагающему к конторе, засмеялся.

— Хорош гусь! Все дураки, все из ума выживают, только он один болеет за судьбы родины!

Главный инженер, Федор Константинович Ильинский, Зимина не вызывал. Он был занят сейчас другими вопросами.

Через неделю Зимин отправился на Аргинский перевал на самолете, снабженный письмами, инструкциями, добрыми пожеланиями и даже шоколадом.

5

В Ягдынье самолет встретила толпа нанайцев. Они, как всегда, с восторгом и священным трепетом встречали этих серебряных птиц, прилетавших к ним откуда-то с неба.

— Здравствуй. Хороша, — сказал один из них Зимину и протянул руку.

«Черт их знает, большевиков, — подумал Зимин, — и чего они нянчатся с этими дикарями? На кой леший им нужны всякие чукчи и нанайцы? Строят им школы, чуть ли не ясли… Ей-богу, вселенная ничего бы не потеряла, если бы эти орангутанги перестали водиться на земле».

Впрочем, одного такого «орангутанга» он взял себе проводником. Они быстро отмахали с ним сорок пять километров, придерживаясь охотничьих троп и русла болтливой Арги.

Опять палатки на берегу реки… Опять теодолит со своим неуклюжим раскорякой-треножником… И рейки, которые несут рабочие, обитающие в лощине, заросшей черной смородиной… Среди них обстоятельный, степенный зверолов, сибиряк, бирюк — Максим Афанасьевич Котельников и «дите малое», как его называли, — Паша Рощин — существо непомерно высокого роста с лицом ребенка: пухлые губки, румянец во всю щеку и наивные, удивленные голубые глаза. Рощин отличался необыкновенной физической силой и необыкновенной кротостью. Теодолит — это не больше не меньше как девять килограммов веса — Рощин таскал, как игрушку, по горам.

Зимин увидел все это вновь без особенной радости. Его же встретили, как родного. Игорь выбежал из палатки и с радостным криком кинулся к нему. Вышел и Николай Иванович, появился и Кириченко. Обитатели второй палатки, услыхав необычайные возгласы и шум, тоже вышли из-за выступа горы.

Зимина накормили ухой. Котельников взял шефство над пострадавшими от набега медведей. Приносил свежую рыбу, дичь. Собирал грибы и ягоды. Особенно много было в этих местах жимолости.

— Ну, рассказывайте, рассказывайте! — теребил Зимина Игорь. — Как там вас встретили? О нас спрашивали? Страшно одному в тайге? Звери вас не трогали?

— Дай ты человеку поесть! — останавливал Николай Иванович.

Зимин изобразил свое появление на Лазоревой, как сплошной триумф.

— Этот Агапов — очень милый старик. К нам собирается. Просил меня предупредить вас об этом. У них работница живет, черноглазая дикарочка — прелесть! Я и с Байкаловым познакомился. Он охотой увлекается. «Жаль, — говорит, — что вы не с нами живете, ведь вы, наверное, в тайге, как у себя дома». А на дорогу мне столько шоколаду надавали… Вот… Еще плитка осталась. Весь невозможно было съесть.

Послушать Зимина — управление только и занималось, что его персоной. Но обитатели палатки уже привыкли к его «импровизациям». Не спорили и весело улыбались.

— В конце концов это же безобидно, — благодушествовал Николай Иванович. — Ну, прибавил два-три лишних слова. У него фантазия разыгрывается.

— Я тоже так считаю, — соглашался Кириченко. — Нехай брешет. Даже веселее.

Игорь же считал, что даже безобидно врать — все-таки нехорошо. Игорь вырос в семье, где ложь считалась одним Из тягчайших пороков. «Лгут только трусы, — говорил отец Игоря. — Зачем я буду лгать, если я не боюсь сказать правду?» Игорь только однажды соврал, желая выручить школьного товарища. Ложь осталась нераскрытой, но Игорь долго мучился и стыдился своего поступка. Был пионервожатым. Представить себе не мог, чтобы кто-нибудь, сказав: «честное слово» или «честное пионерское», — потом обманул. В студенческие годы было то же самое. Истина считалась возвышающей, а обман — низким. Всяческий обман. Всякая неискренность. Об армии, о фронте и говорить не приходится. Там лгунов ненавидели, фальшь бесцеремонно и резко разоблачали. Нет, Игорь — против!

— Я всю жизнь буду говорить правду! Это я уже решил. Мне так удобнее, — часто говорил он.

— Нельзя человеку прожить без вранья, — возражал Зимин. — Изменишь жене — разве пойдешь ей докладывать? Смолчишь!

— Во-первых, не изменю. А уж если изменю, то, конечно, скажу ей.

— Брось! И на каждом шагу человек кривит душой. Не нравится тебе кто-нибудь, а ты будешь ему: «Потрудитесь… Будьте любезны… Извините, пожалуйста… Очень мило с вашей стороны…».

— Не подумаю даже.

— Ну, а если это твой начальник? Как миленький будешь поддакивать!

— Служебные отношения — одно, а личные — другое.

— Ну, а если ты заметишь, что другой украл или еще что-нибудь согрешил? Ведь не пойдешь доносить на него? Доносить-то тоже некрасиво?

— Донесу. Если что-нибудь серьезное, донесу.

— А-а, — разочарованно протянул Зимин. — Тогда нам не о чем разговаривать. Я с доносчиками не веду компании.

Не любил Зимин этого юнца. И хотя старался жить с ним в мире и дружбе, но иногда срывался и говорил неуместные вещи.

Зимин вернулся из Лазоревой пятнадцатого июня. А второго июля произошло крушение самолета. Когда в палатке появилась Ирина, у Зимина стало еще больше оснований не любить Игоря: Кудрявцева явно отдавала ему предпочтение, а Зимин привык считать, что он неотразим.

У него была на этот счет своя точка зрения:

«Все женщины одинаковы и отличаются только цветом волос. Жена не изменяет мужу лишь в том случае, если не с кем. Девушка сохраняет девственность исключительно потому, что никто еще не покусился на нее. Каждая женщина убеждена, что все должны ее желать. И если хочешь одержать легкую победу, — делай вид, что не замечаешь ее, что, может быть, она тебе совсем не нравится. Сначала она будет удивлена, потом раздосадована, а в конце концов решит победить твое равнодушие».

Однако противная летчица не обращала никакого внимания на то, как к ней относится топограф. Он притворялся, что абсолютно безразличен к ней. Она без всякого притворства платила ему полным равнодушием.

«Ладно, — злился Зимин, — залечи свою ногу, а тогда и сердечком займемся».

И напевал, шагая с нивелиром:

Сердце красавицы

Склонно к измене

И к перемене,

Как ветер мая…

Кончилось лето в тайге. Вот уже и позолота появилась на березах. Сосна пламенеет над обрывом, как деревенская красавица, вышедшая в воскресный день на гулянье. Какой прозрачный воздух! И как пряно пахнут осенние травы! Сыроежки, то ярко-красные, то лиловатые, растут прямо на тропинках, как будто нарочно хотят обратить на себя внимание.

Уже никто больше не спорит о преимуществах тоннеля или о дешевизне обходных путей. Николай Иванович составляет подробное описание залежей молибдена. Ирина усиленно изучает тоннельное дело, топографию. И все хотят закончить скорей работы и расстаться с перевалом.

Утрами холодновато. Участники экспедиции выходят из палатки и считают, сколько пролетело к югу журавлиных стай.

— Пора и нам, — говорит Николай Иванович. — На той неделе снимаемся с места.

Игорь с тревогой смотрит на Ирину: неужели придется расстаться? Он каждый день приносит ей что-нибудь: то живого ужа, то отборную спелую бруснику в берестяной упаковке, то легкое-легкое, брошенное жильцами осиное гнездо.

Вечерами они садятся на камне около Арги и говорят о музыке, о жизни, о своем будущем… Арга грохочет, пенится. Тайга величественно молчит, думая свою осеннюю думу.

— Давайте поклянемся, — предлагает Игорь, — когда будет построена дорога, приехать сюда, на это место, сесть на этот самый камень и вспомнить все былое… И чтобы выполнить нашу клятву, где бы мы ни находились к тому времени.

— Тогда и камня этого не найдете… Какой вы смешной, Игорь!

— И вовсе не смешной. Ну что тут смешного, что мне хотелось бы еще раз с вами встретиться!

— Да мы пока не расстаемся.

— Ну да! Знаю я вас! Как только доберемся до железной дороги, купите билет и поедете учиться танцевать и доказывать всем, что вы и со сломанной ногой можете быть летчицей, как Мересьев в книге!

Ирина нахмурилась и долго молча смотрела на Игоря.

— Ив книге и в жизни это очень романтично. Но мне кажется, что нельзя любить профессию больше, чем позволяет здравый смысл. Вовсе не обязательно подражать Мересьеву.

Игорь с любопытством повернул к ней лицо. То, что она высказала — пусть запальчиво и не. совсем точно, — это выстраданное, это то, о чем она, вероятно, много думала за эти три месяца.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ВЕЧНОЕ ПЕРО

1

В пассажирский зал Сызранского вокзала вошел холеный, элегантный мужчина. За ним, еле поспевая, бородатый носильщик в фартуке с бляхой нес большой красивый чемодан.

— Буфет? — произнес приезжий сквозь зубы, не выпуская папиросы изо рта.

Это означало, что он спрашивает, где здесь находится буфет.

— Буфет будет дальше, гражданин. Направо по коридору. Только сейчас там полно, все столики заняты. Сразу три пассажирских! С ног сбились, сколько этого пассажира привалило!

Буфет был огромный, выкрашенный масляной краской, с пальмами. В глубине зала возвышалась стойка, пышная, торжественная, похожая на языческое капище, посвященное богу чревоугодия. За сверкающими стеклами красовались хрустальные вазы с пирожными, соблазнительные салаты, розовые кремы и еще какие-то сооружения из сбитых сливок, сдобного теста и цукатов. Накрахмаленные скатерти, чистейшие салфетки. Прейскуранты в узких с золотым тиснением папках. Начищенные до ослепительного блеска пепельницы. Огромные картины в массивных золоченых рамах на стенах. И буфетчица — сочная, дородная, в белейшем халате и с серьгами в ушах — сама по себе экспонат красоты и вежливого обращения.

Вошедший в зал расстегнул пальто, обнаружив светло-сиреневый костюм, яркое кашне, отутюженные брюки. Быстро окинул он взглядом зал, прошелся взад и вперед, предоставляя всем желающим полюбоваться на его великолепие. Остановил свой выбор на толстяке, скучавшем за бутылкой пива, попросил разрешения подсесть к его столу:

— Буквально везде занято… Если это вас не стеснит…

— Пожалуйста, ничего не имею против. Садитесь, — ответил толстяк неожиданно звонким тенорком.

Прелесть дорожного знакомства заключается в новизне и недолговременности. Встретились, поговорили, скоротали томительные дорожные часы — и разъехались. Ну, взять хотя бы этого, подсевшего к толстяку. Видать, что часто ездит по железным дорогам, человек со средствами, не отказывает себе ни в чем. Угостил вином, заказал на две персоны котлеты де-воляй. Носильщику заплатил со щедростью. Рассказал несколько забавных историй.

Попросил прощения, показал глазами на чемодан. И ушел — пройтись по перрону, купить в киоске газеты и журналы. Вернулся с покупками и уже как к старому знакомому.

Через полчаса оба знали, кто куда едет, где работает, что ценит в жизни и какой видел последний фильм.

Затем дается разрешение и толстяку пойти по своим делам.

— Присмотрите за моими чемоданами? Главное, вот этот. Везу жене в подарок чернобурку. Знаете ли, двадцать лет женат — и все еще влюблен!

— Идите, идите. А к вашему приходу будет кофе.

— Вот и отлично! («Какой милый человек!») Да вы начинайте, начинайте, не ждите меня. Я вижу, вы сластена. Вот бы с женой вас свести. Ей меньше килограмма шоколада не привози, даже и не думай.

— Она правильно подходит к жизни.

— А блестящие безделушки любит, как сорока. Ужо в вагоне покажу, какую д ей брошь купил. Не знаю, одобрите мой вкус или не одобрите.

Минут через пятнадцать толстый пассажир возвращается. Кофе, действительно, приготовлен. Но симпатичного пассажира нет. Что такое? Вместе с ним куда-то исчезли и чемоданы. Да, но его чемодан стоит, как стоял. Тут какое-то недоразумение…

— Недоразумение? — покачивают головами пассажиры за соседними столиками. — Заявите скоренько в милицию. Уплыли ваши чемоданы, вот и все недоразумение.

— Но позвольте! Вот же стоит его чемодан?!

— Это неважно. Либо пустой, либо кирпичи наложены.

Так работал железнодорожный вор Анатолий Вислогузов, известный под кличкой «Килограмм». Он всегда был в разъездах и всегда разыгрывал этакого барина. Его лицо было среднее лицо. Все в равной мере шло к этому лицу. То он был в полувоенном. То в черной бархатной блузе и причудливой мягкой шляпе, какую носят некоторые художники, чтобы подменить художественным одеянием художественный талант.

Что ему было противопоказано, так это долго задерживаться на одном месте. Он должен быть мимолетным. Анатолий Вислогузов, как иллюзионист, на глазах у почтенной публики превращался то в профессора, то в скрипача, то в главбуха несуществующего предприятия. То он отпускал бороду, то носил усики и бачки, иногда появлялся даже в очках. Сегодня в Вологде, а там — в Кисловодске, потом в Астрахани, в Чите…

На этот раз он двигался к востоку. Он был крайне осторожен. Заметил, что двое военных из соседнего купе что-то пристально приглядываются к нему. Ночью вышел на первой попавшейся станции, дал пятерку проводнику и проехал несколько перегонов на товарнике. Затем снова взял билет на первый попавшийся пассажирский.

Высадился в Лазоревой. Сюда просил его еще давно наведаться Филимонов. Филимонова уважал. Старик учил его хорошему тону, и благодаря его урокам Килограмм не говорил больше «транвай», «паликмахтерская», «булгахтер», уступал место женщинам и не пыхал табачным дымом в лицо собеседнику.

2

Итак, Килограмм явился к Черепанову. С одной стороны, Жора обрадовался приезжему: «свой, кирюха»… В то же время у него возникли опасения.

— Часто ко мне стали наши заглядывать. Меня и то спрашивают, откуда столько знакомых.

— С чего ты взял, что я твой знакомый? — проворчал Вислогузов.

Он был на этот раз в светлых брюках, в рубашке с отложным воротничком, в чрезмерно большой и поэтому, вероятно, модной кепке. Действительно, его внешность никак не гармонировала с обликом Жоры.

— Знать тебя не знаю. Стану я путаться с каким-то слесарем! У меня — вот она — командировка на трассу Карчальского строительства. Я журналист. Вот видишь — вечное перо. Заграничное! Паркер!

Жора вытаращил глаза:

— Да ну-у! Журналист?! Хорошевато. Ну-ка, покажи игрушку.

— Осторожнее, не сломай. Я, брат, желаю ознакомиться с ходом работ и критику навести в текущей прессе… Винти, винти. Ну, как? Само пишет!

Потом ткнул Жору под ребро и тихо добавил:

— Есть разговор.

— Только не здесь.

— А что там за домик — не доезжая до Лазоревой — в окно я видел? Железнодорожная будка какая-то. Окна заколочены досками, все бурьяном заросло.

— А! Знаю. Подходящее место. Завтра в шесть.

И Жора в свою очередь щегольнул дорогими часами:

— Сколько на твоих? Чтобы точно было.

— Смотри не запаздывай.

— Принесу коньяк. Вспомним прошлое.

И новоявленный журналист, успевший уже куда-то пристроить краденые, чемоданы, отправился в Лазоревую, оформил документы, отметил командировочное удостоверение и получил комнату в новой лазоревской гостинице. Он хорошо запомнил все советы и указания Филимонова: что журналисты все записывают в блокнот, что авторский лист составляет сорок тысяч печатных знаков (хотя такое количество знаков удивило и озадачило: один лист, а столько знаков!).

«Ну, да черт его бей, я вообще в лишние разговоры пускаться не буду».

Для пробы Килограмм осмотрел Лазоревскую ЦРМ, похлопал по хоботу экскаватор, чуть не попал под вагонетку, в которой везли какие-то тяжелые поршни. Затем очутился в руках инженера Львовского и слушал его рассуждения, из которых не понял ни слова.

Все сошло хорошо. Он слушал — ему рассказывали. Очень понравилась ему модель путеукладчика. Ему объяснили, как путеукладчик работает. Он изумлялся, выхватывал вечное, перо — ярко-синее, с черным ободочком — и записывал цифры…

Потом его повели в заводской буфет. Здесь он почувствовал себя в своей тарелке!

3

Жора был достопримечательностью аэродрома, да и, пожалуй, всей трассы. Буквально все его знали, и он всех знал. Чтобы оправдать свои непомерные расходы на выпивку, на щегольство, на угощение друзей, Жора немножко спекулировал, немножко крал и постоянно был занят «комбинациями».

Часы, например, у него не держались больше месяца. Он их менял, продавал, приобретал новые. Он знал, кому и когда шепнуть:

— Часы интересуют? Есть «Омега». Могу достать «Зенит».

И не очень задумываясь, откуда взялась эта «Омега», какой-нибудь инженер или шофер делал покупку.

Жора выдумал ставить силки и сдавал дичь продуктовому магазину в Лазоревой. Он выпускал стенгазету, это верно, но одновременно рисовал «ковры», которые бойко шли среди буфетчиц и официанток. На коврах он изображал то белую лошадь, которую обнимала за шею голая красавица, то озеро с лебедями, то замок с рыцарем. Особенным успехом пользовались «Утро в лесу» с медвежатами, «Три богатыря» и «Аленушка». Художника мало смущало, что медвежата походили на свиней, а красавица была страшна как смертный грех. Важно, что за ковры платили, и всем было ясно, почему у Жоры не переводятся деньги.

— Ловкач! Умеет жить!

Вся эта многосторонняя деятельность позволяла Жоре шляться по всей трассе и заводить знакомства. И в этой суете никто не обращал внимания, что у Жоры появлялись какие-то люди, недолго беседовали с ним и уходили. Может быть, это заказывали ему ковер с медвежатами или покупали часы.

Свою договоренность о снабжении деньгами всех, кто придет к нему и правильно скажет пароль, Жора тоже рассматривал как одну из коммерческих сделок.

Ему вручали деньги — он их передавал. Ему совали записки, шифровки — он и их передавал, кому следовало. Вот и все.

Жору любили за неизменно веселое настроение. Он пел, танцевал, играл на гитаре. У него всегда были папиросы, всегда были деньги, и он не был скуп.

— Он все умеет, — говорили ребята на аэродроме. — Жора — человек!

И когда бы им ни вздумалось, у него всегда находился для жаждущих уст стаканчик «спиртяги». Как же его не любить?

Между тем самое его существование, этого Жоры, отравляло воздух. Проходимец, способный на любую пакость, он похабничал, сквернословил. Из подражания ему мальчишки на стройке тоже называли костюм — «лепехой», часы — «бочатами».

Этим мальчикам Жора представлялся образцом удали и молодечества. Кое-кто стал уже носить на руке кольцо только потому, что Жора носил на левом мизинце некрасивый серебряный перстень. Жора завивал волосы, щеголял в шелковых рубашках и хромовых сапожках, благоухал цветочным одеколоном и душил табак. Сначала в шутку, а потом и по привычке некоторые рабочие, прорабы, начальники цехов тоже стали вставлять в свою речь «экзотические» слова.

— Как у нас с шамовкой? — весело спрашивал какой-нибудь чертежник, входя в столовую, вместо того чтобы просто спросить, что сегодня в меню.

Может быть, ему казалось, что он с такими словечками ближе к народу?

— Кантуешься? — спрашивал прораб, встретив прихворнувшего рабочего.

За эти словечки очень попадало от Ильинского. Он вызывал к себе таких любителей «фольклора» и давал им хороший нагоняй.

А Черепанов чувствовал себя преотлично. У него всегда было превосходное настроение.

Придя в Лазоревский клуб на танцы, Жора гоготал где-нибудь в углу, рассказывая грязные анекдоты. Танцевал он с вывертом, ломаясь и жеманничая. А потом тащил, глядишь, взбалмошную девчонку куда-нибудь в укромный уголок, где заводил «любовные разговоры».

Все, что ни делал Жора, сводя знакомство с начальником ли станции, с заводскими ли рабочими, с завмагом или бесшабашной шоферней, — все это носило отпечаток сделок с совестью, нечистых комбинаций и так называемого «блата».

— Вам нужно бензину? Сделаем, — говорил Жора.

И неизвестно откуда взявшийся бидон бензина оказывался в квартире начальника станции. А это был честнейший, неподкупный человек.

«Бензин — мелочь, — оправдывал он свой поступок. — Ведь примус-то надо разжигать? Не я один так достаю».

Как прыщ на здоровом теле, жил и процветал Жора на замечательной, прославленной на всю страну новостройке. Конечно, до поры до времени.

4

Ровно в шесть вечера журналист, приехавший на строительство от газеты «Гудок», как значилось в удостоверении, прогуливался по железнодорожному полотну, по его выражению, — «набираясь пейзажа» для своего очерка.

Вот и заброшенный домик. Здесь предполагался когда-то разъезд. Но затем была передвинута станция Лазоревая, и разъезд — а вместе с ним и домик — не понадобился. Площадка заросла бурьяном, крапивой. А потом пошли и кустарники. Даже через доски крыльца проросла березка. Двери отсырели и отвыкли открываться, в помещении развелась сырость и паутина.

Словом, место было романтичное и как раз подходило для встречи воров. Казалось бы, проще было встретиться где-нибудь на просеке. Да, но это была тайга, к вечеру тучи комаров набрасывались на человека. Только в жилище можно было от них укрыться. А Жоре и Килограмму было о чем поговорить.

В тот момент, когда Килограмм приблизился к заброшенному домику, раздался осторожный свист. Килограмм ответил, и на железнодорожную насыпь спрыгнул с небольшого откоса Жора. Они молча пожали друг другу руки. А когда сбегали вниз с насыпи, направляясь к пустующему домику, в кармане Жоры что-то булькнуло.

«Ага, и коньячок здесь», — удовлетворенно отметил Килограмм и перепрыгнул через канаву, наполненную водой.

Для обоих было необычайно приятным именно так, крадучись, укрыться в безопасном месте и отвести душу: по-свойски, по-воровски побеседовать, вспомнить «старинку», перебрать в памяти друзей…

Впрочем, у Килограмма было и поручение от Филимонова, которое он обязан был выполнить: о том, чтобы содействовать устройству блатных на работу, какая полегче, здесь, на стройке магистрали, — это теперь возлагается на Черепанова и на «того», из клуба, его знали по кличке «Черный», хотя для других это был просто Иван Петрович, по утвердившемуся мнению, «ничего не признававший, кроме патефонных пластинок, эстрадных и прочих».

Они вошли в дом не со стороны насыпи, а кружным путем, чтобы не осталось следа, хотя эта предосторожность вряд ли имела смысл, так как место было безлюдное. Из высокой травы тотчас поднялось множество комаров. Спасаясь от них, взбежали на крыльцо, с усилием распахнули дверь и снова ее закрыли.

Их охватил сырой полумрак нежилого дома. Сквозь щели досок, которыми были забиты окна, лучились голубые полосы. Пахло плесенью.

— М-да, — сказал вполголоса Килограмм, — это явно не первоклассный ресторан.

— Золотые слова и вовремя сказанные! — отозвался Жора, носовым платком разметавший пыль на полу, чтобы сесть.

Анатолий Вислогузов вынул газету и разостлал, как скатерть. Сели по-турецки и затем, глядя друг на друга, стали хохотать.

— Вот видели бы наши ребята!

— Колбаса. Хлеб. Пряники, — называл Жора, вытаскивая из карманов и из-за пазухи угощенье. — Папиросы. Шоколад. А это доктор один дал. Кофеин. Не хуже «марфуши».

— Я опия боюсь. Сумасшедшими делаются, а кофеинчику можно. Бодрит. Бабам хорошо кофеинчик давать.

Тут Килограмм-Вислогузов стал деловито-серьезным и передал распоряжения Филимонова.

— Мы теперь знаменитые! — важничал Килограмм. — Учти.

— Всегда пожалуйста! — легкомысленно отозвался Жора.

Но Килограмм его шутливого тона не поддержал.

— Наши ребята станут заглядывать — ты пошуруй, потолкуй, с кем следует, и кого монтером, кого шофером… или по музыкальной части…

— Насчет этого я уже осведомлен. Имею указания, — тоже важно ответил Жора: знай, мол, наших.

— У меня-то, — вздохнул Килограмм, — деньги — вот они! Сяду, как настоящий пассажир, билет в мягкий вагон куплю, буду смирно лимонад пить в вагоне и в окошко на существующую природу любоваться!

— Не утерпишь, по привычке отхватишь чей-нибудь чемодан.

— Потом, конечно, не утерплю. Но хоть один рейс… Хоть до южного курорта без кражи доеду.

— До южного?! Не выдержишь! Характер не позволит! Столько чемоданов кругом…

— Пожалуй, верно, — рассмеялся Килограмм. Подумал и добавил: — Я вот чего. Я на самолет возьму билет, с самолета с чужим чемоданом не прыгнешь…

Тут уже начал хохотать Черепанов.

— Ловко придумано! Сам себя перехитрил! Еще, знаешь, можно так: ты сам предупреди милицию, чтобы за тобой присматривали!

Опять хохотали. Потом обменялись новостями: Борода и Проповедник были в Ростове, сейчас поехали на «гастроли»; Студент зарезан; Покойник здесь, на трассе; Сибирский паря отстреливался от облавы и убит.

— Эх; кирюха, а помнишь Любку? А помнишь, в Камышлове гуляли, и Николу стошнило в гитару?

— Золотое времечко! Теперь совсем не то…

У Черепанова, что называется, язык чесался — похвастаться, как он ловко подстроил крушение самолета и все подозрения направил на Ярцева. Но рассказывать об этом, он сам понимал, что нельзя. Ведь большая разница: он — и Килограмм. Правда, вор первостатейный и свой в доску, но был блатным и блатным остался, а Жора теперь другого поля ягода. Деньгами снабдить — пожалуйста, на то есть приказ, а болтать лишнее не приходится: Килограмм еще только сбоку ходит около «этого» дела.

Жора вздохнул и только промолвил:

— Тут у нас такая мура получилась. Авария, самолет отказал. Доктор летел. Разбился.

— Доктора жаль. Докторов мы уважаем. А этих всех мильтонов без жалости глуши, хоть бы все поразбивались. Это и Проповедник говорит, и Борода. Нам с ними миру нет.

— Знаю.

— Эх, Жора, трудные времена настали! Потому так ставится вопрос, что вор и бандит не должны существовать. Совсем!

— Как не должны? Какая же страна без воров? Выдумали!

— А вот они так решили.

— Ну уж нет. Так дело не пойдет. Этого не бывает.

Оба помолчали. Несмотря на смелые планы, было не по себе. Раньше было проще. Вольница. Знай воровской закон — и все. Гуляй, пока гуляется. А теперь только и слышишь, что летят лучАие головы. Мельчает вор. Наколку сделает на груди да чечетку выучится отбивать — и уже мнит себя «в законе»!

— Давай коньяк.

— Из горлышка будем.

— Порошок сначала. Он ничего, просто горький.

— Знаю.

Когда был выпит коньяк, Килограмм с размаху разбил бутылку о стену. Хотелось гульбы, веселья. Хотя выпито было не так много, головы начали хмелеть.

— Чего пряники не ешь?

— А шут их знает. Ничего не видно.

Они уже заканчивали пиршество, когда вдруг послышались тяжелые шаги. Да, никакого сомнения: кто-то поднимался по ступенькам крыльца!

Воры вскочили. Прижались к стене около входной двери. Тихо. Но чувствуется, что кто-то стоит на крыльце. У Анатолия Вислогузова мелькнула мысль — не предал ли его Жора? Так они стояли, сдерживая дыхание, прислушиваясь: двое внутри помещения, один на крыльце.

Это был дорожный мастер Муравьев. Чистая случайность, что он проходил по насыпи не в обычное свое время. Чистая случайность, что Килограмм в это время надумал разбить пустую бутылку о стену.

«Что за черт! Кто-то бьет стекла в пустом доме! Не мишка ли косолапый забрался?» — подумал Муравьев и, не колеблясь, спрыгнул вниз и направился к будке.

Теперь ему послышались голоса… смех… Вот это номер! Кто бы это мог туда забраться? Муравьеву и в голову не пришло учесть, что он безоружен. Он — власть, хозяин семнадцатого железнодорожного участка. Пойдет и шугнет бездельников. Хе-хе, может быть, это любовная парочка? Вот будет смеху!

Взойдя на крыльцо, Муравьев прислушался. Тишина. Уж не померещилось ли ему? В чертей он не верил.

— Кто там? Выходи, не бойся.

Молчание. Жора достал свинчатку.

— Ну, долго я буду тут дожидаться?

Молчание.

Дорожный мастер рванул дверь. Она со скрипом открылась. Один шаг — и удар Жориной свинчатки обрушился на голову Муравьева…

— Ты немедля к себе на аэродром. А я — не заходя в гостиницу, уеду на трассу. Понял? Знать ничего не знаем! — крикнул Килограмм, перепрыгивая через труп Муравьева.

Ни раскаяния, ни жалости к случайно подвернувшемуся и убитому человеку, только желание улизнуть и избежать ответственности!

— Добирайся до пятьдесят пятого километра и там торчи на глазах у всех, — посоветовал Черепанов и скрылся в таежной чаще, проклиная и эту встречу с Килограммом, и дикое, нелепое, никому не нужное убийство.

5

Байкалову сообщили о происшествии рано утром, и он тотчас отправился на место, где обнаружили тело Муравьева. С ним были начальник милиции и начальник станции Лазоревая.

— Пьяный, наверное, был, — вздохнул начальник милиции.

— Никогда его пьяным не видел, — возразил начальник станции.

Дорожного мастера унесли. Байкалов решил вернуться, больше тут нечего было делать. Но затем решил взглянуть на пустующий дом. Он сразу заметил обломленную березку, проросшую в щель на крыльце. Разглядывая ее, он увидел одну вещь, которая могла оказаться ключом ко всей загадке: это было красивое новое вечное перо, ярко-синее, с черной каемкой. Байкалов сунул находку в карман. Потом долго осматривал внутреннее помещение. Осколки бутылки еще пахли спиртом. По-видимому, здесь была попойка, а потом пьяная драка.

Вернувшись, Байкалов вызвал Лизу и стал расспрашивать ее о дяде. Но как он ни просил припомнить, не был ли ее дядя пьяницей или просто любителем составить компанию, Лиза упрямо мотала головой:

— Дядя очень-очень хороший… Да что вы! Чтобы он хоть рюмку! Никогда и ни за что!

— А не было ли у него врагов? С кем-нибудь был в ссоре… или завидовал ему кто-нибудь?

Тут Байкалов вынул из кармана найденное им вечное перо:

— Ты у своего дяди вот этой вещицы не видела?

— Ой! — вскрикнула удивленно Лиза. — Так ведь это писателя!

— Какого еще писателя?

— Ну, который из Москвы приехал. Я сама видела, как он этой ручкой на листочке писал.

Вечное перо узнали и в ЦРМ. «Журналист» был задержан в тот момент, когда он садился в грузовую машину, чтобы ехать на каменный карьер. Он возмущался, протестовал, говорил, что будет жаловаться… Как он опешил, увидев свое вечное перо!

Сначала его принимали за крупную птицу. Повезли в Москву. Он, как говорят блатные, «шел в отрицаловку»: я не я, и лошадь не моя; знать ничего не знает; фамилия его в документах настоящая — Крутицкий; он хотел написать сочинение о строительстве — ведь пишут же другие! — и прославиться… Он долго молол всякую чепуху. Да, вечное перо принадлежит ему. Все видели — он прогуливался вечером по полотну железной дороги. Где обронил? Ну, где-нибудь на насыпи, вероятно. А не в домике? Ах, этот, нежилой? Осматривал и его. Ничего интересного. Возможно, что и там обронил. Никакого дорожного мастера не знает…

Но потом Вислогузов сорвался и стал ругаться на отборном блатном языке. Ничего путного от него не добились. Установили только, что это старый рецидивист, несколько лет назад отбывший срок наказания за кражу. В дальнейшем о нем ничего не известно, тут образуется какой-то провал. Зачем ему вздумалось ехать на Карчальское строительство? Что ему было там нужно? И зачем он убил старика?

ГЛАВА ПЯТАЯ. ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В УДАЧЕ

1

Почта пришла! Лазоревая — как муравейник.

— Почта пришла! Письма! Газеты! Журналы!

Экспедитор стоит на верху грузовой машины и пытается призвать к порядку толпу:

— Товарищи! Я хочу… Товарищи! Прошу слова!

— Ты только скажи, есть мне письмо или нет — и я уйду.

— Вон мои «Огоньки», я сразу узнала.

Наконец все улажено. Почта выгружена из машины и унесена в помещение почтового отделения. Письма, газеты разобраны. Розданы. И уже у Марьи Николаевны подозрительно красные глаза: наверное, всплакнула, читая письмо от дочери.

В финотделе разбирают инструкции. Всюду, куда ни войди, читают. В техбюро ЦРМ тишина. Усиленно курят. Шуршат листы газет. Счастливчики, получившие письма, сначала прочитывают все от начала и до конца — и ничего не запоминают. Тогда прочитывают вторично. Иногда смеются: «Здорово! В шестой класс перешел!» Потом хмурятся и спрашивают, ни к кому не обращаясь: «Энфизема легких — это плохо? У бабушки энфизема…». Все разговаривают вслух, но не ожидают ответа, читают выдержки из писем и газет, но не претендуют на то, чтобы их слушали.

— Читали? В Александринке Толубеев играет Несчастливцева. А я Юрьева видал…

— Опять базы строят господа поджигатели. Черт знает что!

— Войны не будет.

Снова тишина и шорох газетных листов и почтовых листиков писем.

— Так-так-так… Шахматный турнир… Посмотрим!

— «Золушка»! Лепешинская и Уланова танцуют… Вот бы попасть на премьеру!

— Базы! А мы что же смотрим?

— Мы не смотрим. Мы учитываем и мотаем на ус. Взять хотя бы нашу магистраль, которую мы с вами строим. Стратегическая магистраль! По ней можно перевозить сливочное масло «Экстра», а можно и воинские эшелоны. Пока вокруг нас строят авиационные базы, мы не можем обтесать ни одной доски без мысли об опасности войны.

— Это он правильно рассуждает. Мы не хотим воевать, но это еще не значит — не умеем.

— Нет, а по-моему, войны не будет.

— Статистика показывает, что большие войны происходят через пятнадцать — двадцать лет. Это — как приступы малярии.

— Война не прекращается, она всегда. Дело только в том, что она принимает различные формы.

В разгар этих споров и мыслей вслух в техбюро врывается инструментальщик Миша. В руках его рупор, свернутый из листа толя. Он кричит в рупор, изображая радио:

— Внимание! Внимание! Передаю последние известия! В Лазоревую прибыла Аргинская экспедиция. И между прочим — хорошенькая девушка по имени Ирина.

— Миша! Когда? Где?

Но Миша убежал, и его голос слышен уже в плановом отделе. Кроме чертежника, водрузившего на нос двое очков и впившегося в международный обзор «Известий», все побросали газеты.

— Значит, и Горицветов!

— А что это за девушка?

— Ну, та, которая упала с самолетом.

— Товарищ Фокин, ну как?

— Что «ну как»?

— Илья Аристархович! Разве мы не обязаны их встретить? Сами подумайте!

— Но рабочее время…

— Ведь из тайги! Полгода пробыли! Полагается торжественная встреча…

Начальник техбюро машет рукой:

— Ну, торжественная так торжественная. Идемте! На мою ответственность.

Участники экспедиции сидят в столовой и едят с аппетитом тушеное мясо с картошкой. Свежая картошка — это сейчас деликатес. Они уже умылись, побрились… Какие загорелые! Как пропитались лесными запахами! Как искусаны комарами!

Их окружают и засыпают вопросами:

— Но где же Горицветов?

— Вы, вероятно, хотели спросить, где же летчица?

И тут выяснилось, что и Кудрявцеву, и Николая Ивановича Горицветова похитил начальник управления. Он встретился с Горицветовым, как со старым другом. Обнялись, расцеловались. А Ириной сразу же завладела Марья Николаевна.

— Как же это так? — хлопотала-она. — Надо было вас на санитарном самолете доставить. Сами отказались? Сорок пять километров тайгой до самолета?! Вы с ума сошли! Завтра же к врачу! Вы у нас и живите, остальных в гостинице разместят. Да сколько же вам лет? Андрей Иванович! Она ровесница нашей Ани!

По двору чернобровая Лиза гоняется за белой курицей. Курица взлетает в воздух и орет благим матом: ей абсолютно не хочется попадать в суп.

— Ну, садитесь, милая, и рассказывайте. Трудно было? Такая молоденькая и столько пережить!

Агапов и Горицветов закрылись в кабинете.

— Теперь ты понимаешь, Николай Иванович? Мы с тобой гнали колчаковские банды, чтобы очистить место и приняться строить КТМ!

— Так получается. И хорошо построим!

Агапов вполголоса пропел:

По долинам и по взгорьям

Шла дивизия вперед…

— А теперь во взгорье тоннель пророем!

— Да мы еще много чего наделаем! Есть еще порох в пороховницах! Вон ты какой молодой и свежий!

— Я расскажу потом, какую я придумал в тоннеле вентиляцию, какие автоматические сигналы.

— Сначала обед. Знаешь что! У нас есть копченая севрюга. Ты любищь севрюгу?

Как приятно вернуться из лесного уединения! И как хорошо здесь встретили! Сколько друзей! Игорь Иванов стоит на деревянном тротуаре перед столовой и восторженно смотрит. Его все радует: грохочущие грузовые машины, двухэтажные дома…

— Поезд! Настоящий пассажирский поезд! Какие, оказывается, красивые вагоны! Я полгода не видел поездов и не слышал паровозных свистков! Кстати: в Лазоревой есть кино?

Зимин держался старожилом. Он-то ведь был здесь всего лишь три месяца назад.

— Вот это баня, — показывал он Игорю и Кириченко. — Направо, видите, весь в плакатах, — это клуб. Там и кино. А рядом с ним — отсюда не видно — магазин. Завмаг — Касимов, татарин. Хороший парень. А душ — только на заводе, на ЦРМ.

— Как в настоящем городе!

— А это что — не настоящий?

Во время возвращения с Арги Игорь очень боялся за Ирину. Даже предлагал сделать носилки из веток и поочередно ее нести. Его высмеяли, а разве это было неправильное предложение? Он-то отлично видел, что она еще нетвердо ступает.

Но сама Ирина держалась молодцом. Уверяла, что прекрасно чувствует себя, что может хоть тысячу километров отмахать.

Они не спешили. И шли налегке. Только продукты, необходимые в дороге, остальное оставили у Котельникова. Переходы. Длительные привалы где-нибудь в живописном месте на берегу реки. Костер, чаепитие, приготовление обеда…

Игорь не обижался, если Зимин его поддразнивал.

— На месте, где мы стоим, — возвещал он, — будет построена большая железнодорожная станция, с вокзалом, буфетом и камерой хранения ручного багажа. Как вы думаете, Игорь, не назвать ли эту станцию Ириновка? А вон ту сопку — Ириновский пик.

— А вот этот овраг, — отзывалась Ирина, — назовем Зиминским.

Так, с шутками, смехом, невинной болтовней они двигались по направлению к Лазоревой. Совсем неожиданно вышли на открытое, расчищенное место. И вдруг увидели рельсы! Так вот откуда доносился звук мотора! Да, рельсы! Самые настоящие рельсы!

— Смотрите! Да ведь это дорога! Это наша магистраль!

Шпалы, груды щебня… Лежневка. Каменный карьер… И множество рабочих. И насыпь. И вдали — паровоз, толкающий задним ходом платформы. Дорога ушла на пятьдесят километров от Лазоревой. А просека простиралась и. дальше.

Как ни устали, долго стояли и смотрели, как работает экскаватор. Экскаваторщик передвигает рычаги. Мотор ревет, и большая металлическая стрела, как хобот слона, умно и осторожно подает многотонный свой ковш с зубатой пастью к разрезу сопки. Ковш разевает пасть, впивается в каменистую стену. Затем хобот несет эту ношу высоко над землей — прямо к железнодорожной насыпи. Сбрасывает груз и тотчас направляется за следующей порцией.

— Как я соскучился без людей! — восклицает Игорь, оглядывая старых и молодых, рослых и коренастых строителей.

— А мы кто же? Не люди? — обижается Зимин. — Мне нужно много людей! Я люблю, когда много. — Я тоже, — соглашается Ирина. — Я бы не могла жить в лесу.

— Ни… — крутит головой Кириченко, — а для мене… була б хата да жинка…

«А мне бы, — думает Зимин, нехорошо усмехаясь, — вообще бы не видеть никогда всех вас, вместе взятых».

Но тут же он принимается шутить, делиться впечатлениями, восхищаться темпами…

Добравшись до пущенного в эксплуатацию участка дороги, ехали на поезде, на открытой платформе. Повсюду им махали платками, фуражками. Молодежь бежала за поездом:

— Как на Аргинском? Что решили? Тоннель?

Ответ не успевали услышать, уносил ветер. Видели только, как размахивали руками, что-то объясняя, и Горицветов, и Зимин, и Кириченко, и Игорь Иванов. Но почему-то всюду разнеслось сообщение, что будет строиться тоннель.

Вечером, в день приезда, участники экспедиции были в кино. Сколько знакомств, сколько расспросов, смеха, воспоминаний! Аргинцы до хрипоты рассказывали о горных потоках, о размерах стройки. А историю с нападением медведей и подробности катастрофы с самолетом повторяли десятки раз.

Игорь, Кириченко и Зимин получили в гостинице вместительный номер. Их опять кормили. Из особого фонда магазина отпустили каждому по килограмму яблок. Выплатили за все полугодие зарплату. Все хотели оказать внимание участникам экспедиции.

Они долго не могли уснуть в эту ночь, хотя постели были удобны, новые простыни пахли городом, магазином и после душа тело испытывало сладкую истому.

Долго лежали молча.

— Вот уж действительно, — блаженно потянулся в постели Игорь, — встретили как родных.

— Это потому, что управление рядом, — хохотнул Зимин. — Окажись мы где-нибудь на периферии — суток двое пришлось бы ночевать на улице. Пока бы не утряслось. Я заметил, что у нас чем ниже по служебной линии, тем больше бюрократизма.

— Яблоками пахнет! — вздохнул Кириченко. — Эх, сейчас у нас на Полтавщине…

С этого и начались задушевные разговоры. Кириченко рассказывал про свой хутор Стасевщину, где проводил только отпускной летний месяц, и то лишь в том случае, если не было путевки на курорт. Рассказ его, в основном, состоял из междометий:

— Ой, як начнуть спиваты дивчата… Эге ж, я побачив бы, що б вы мени казали…

Игорь Иванов, несмотря на свои двадцать пять лет, видел и пережил немало. Он родился в городе Пушкине, под Ленинградом, — в бывшем Царском Селе. Удил рыбу в пруду около Екатерининского дворца, играл в лапту на площади перед Пушкинским лицеем, ходил со школьной экскурсией в Пулковскую обсерваторию и разглядывал в трубу неправдоподобное звездное небо. Его детские годы прошли в благоухающих липовых аллеях и на солнечных полянах огромного Пушкинского парка, раскинувшегося до самой Александровки.

Дальше учиться поехал в Ленинград. Все премьеры в театрах смотрел с высоты галерки. Увлекался лыжным спортом и знал каждую горку в Кавголове. Блуждая по Невскому в белые ночи, пробовал сочинять стихи.

В это время началась война. Игорь в школе парашютистов. Сорок второй и сорок третий — бродит по вражеским тылам со взрывчаткой. А в сорок четвертом — лежит в госпитале, в Москве. Он был без сознания, когда его вывезли на самолете из партизанского края.

В сорок пятом — снова поступил в институт, откуда еще второкурсником ушел в школу парашютистов. Окончил институт и в числе лучших был послан на крупнейшую стройку послевоенной пятилетки.

Пожалуй, в другую эпоху таких событий хватило бы с лихвой на несколько человек. А ведь Игорь только начинал жить!

Обо всем этом рассказал Игорь скромно, хорошо, не хвастая и не выдвигая себя. Его слушали не первый раз. И всегда находил что-нибудь новое, вспоминая больше своих боевых друзей и их подвиги.

Пришла очередь Зимина рассказывать. Только что он приготовился изложить заранее выдуманные черты своей биографии, как услышал ровное дыхание спящих.

2

На другой день Байкалов явился в служебный кабинет Агапова. Сначала он сел возле письменного стола, но тотчас поднялся и начал ходить. Остановился около макета и стал в раздумье барабанить пальцем по стеклянной поверхности Карчальского озера.

— Товарищ Агапов!

— Ну, если с «товарищ Агапов» начинается, стало быть, скажете что-нибудь неприятное.

Байкалов чуть улыбнулся. Да, это подмечено верно.

Если он в хорошем расположении духа, он обратится неофициально, на правах дружеских отношений. Но на этот раз он был явно озабочен.

— Летчица Кудрявцева… Она у вас остановилась…

— Дальше?

— Какое впечатление она на вас произвела?

— Хорошая девушка. Жена от нее в восторге. Да и Горицветов хвалит, а уж он зря не станет хвалить. Чем она вас заинтересовала?

— Мне не дает покоя история с Ярцевым. Под носом у нас жил диверсант! Сделал свое дело — правда, с просчетом — и так ловко скрылся. Очень неприятно.

— Ну что ж, вполне естественно, что к нам засылают наиболее ловких и хитрых людей. Досаднее, что Ярцев — рабочий человек, механик… прожил у нас не один десяток лет… и оказался врагом. У него, что, и семья есть?

— Детей нет. Жена только, кажется.

— Вот и я не знаю. Вообще-то на аэродроме как будто ничего народ? Черепанов мне не нравится.

— Черепанов — проходимец. И художник, и спекулянт… и чтец, и на дуде игрец… В общем, у меня осталось впечатление какой-то неясности, чего-то недоговоренного от всех разговоров с аэродромовскими работниками. Начальник аэродрома — неавторитетный какой-то.

Агапов усмехнулся:

— Капитошей они его зовут. Ничего, по-моему. Простенький, бесхитростный человек. Дело знает. А с Ярцевым там никто как будто не дружил. Держался он обособленно, замкнуто… Следственные органы этим занимаются, они разберутся. А у меня, видимо, здоровый инстинкт или просто под счастливой звездой родился: на самолет с подпиленным тросом жесткого управления не сажусь, мне подавай исправный.

— Плохие шутки, Андрей Иванович. Меня так ярость охватывает при одной мысли о том, что подготавливалось. Какая гадость! Какая подлость! А доктора Комарова уж не вернешь… Какой человек был!..

— Война, Модест Николаевич! Война! Самая подлейшая разновидность войн… А с Ириной Сергеевной вы побеседуйте, самое будет лучшее.

На этом они расстались.

Вечером Ирина сидела в кабинете начальника политотдела и подробно рассказывала о своем полете, о начальнике аэродрома, об аэродроме вообще. Ярцева она как будто хорошо знала и никогда бы не подумала…

— А на кого скорее всего вы могли бы подумать?

— Там есть слесарь Черепанов… Жора… Его все знают. Он, по-моему, из блатных или что-то в этом роде. Во всяком случае несуразный парень. Но для такого дела… Как вы думаете? Надо характер иметь?

Байкалов слушал. Слушал и курил. Он старался припомнить, почему ему так знаком ее голос. Где он слышал этот голос? И эта манера слегка откашливаться… Но не было никаких оснований думать, что он где-нибудь встречал ее.

Когда Байкалов стал расспрашивать ее о семье, о ней самой, Ирина охотно рассказала о своей жизни. Отец — издательский работник в Уфе. У него свои понятия о воспитании. Считает, что детей нечего воспитывать, наоборот, взрослым следует воспитываться у детей. С Ириной они были друзьями. Играли в шахматы, ходили на лыжах, потихоньку от матери удирали в кино.

— Мама говорила, что отец балует меня. А надо сказать, что мама воспитывала нас обоих — и меня, и отца. Но она только притворялась строгой. Сама смеется: «Надо же хоть кому-нибудь в семье быть строгим, а то, что же получится?» И мы слушались ее.

Байкалов задавал ей все новые вопросы.

— Мы, Ирина Сергеевна, не можем успокоиться с этим происшествием на аэродроме. Ведь подумать, что здесь, рядом с нами, жил негодяй, который только ждал случая, чтобы, как змея, ужалить! С Агаповым у него сорвалось, но человек-то погиб… Советский человек! И какой! Между прочим, такие, как доктор Комаров, редко встречаются. Я его знал. Скажу вам откровенно, Ирина Сергеевна, мне не совсем понятно ваше безмятежное спокойствие. Я слушал вас внимательно, чувствую, что вы хороший человек и семья у вас хорошая. Но почему, черт возьми, вы спокойны?! Не вы спросили, а я вам сам стал рассказывать о докторе!

— Я, товарищ Байкалов…

— Нет уж, вы теперь только слушайте. Теперь я буду говорить. Доктор Комаров — один из тех беззаветных тружеников, которых в старые времена объявляли святыми. А святости в них и не заветалось. Просто они любили людей, забывали о себе, делали все, чтобы облегчить людям страдания и спасти им жизнь… Доктора Комарова быстро узнали все. Одно его появление у постели больного вносило успокоение. И Комарова вызывали утром, ночью — когда угодно. И он шел… Да-а… Я к чему это рассказываю? Чтобы вы почувствовали, почувствовали утрату. Вам двадцать четыре года. В вас свежи все восприятия. Вы вся, какая есть, — наша, советская, выращенная нами. Объясните мне, как вы можете не мучиться, не допытываться, как вы можете спокойно разговаривать и спокойно спать, когда на самолете, который вы вели, находился человек и он погиб, а вы вот живы?! Понимаете, как это… сложно вышло?

— Это очень жестокие слова, — взволнованным и дрогнувшим голосом произнесла Ирина. — И не думайте, что я такая овечка, что я бессловесное существо и не буду защищаться! Иц чего вы заключили, что мне безразлична гибель человека на моем самолете? Почему вы думаете, что я не мучилась, не допытывалась, думаете, что я спокойна? Я должна была погибнуть вместе с ним, с доктором Комаровым, мне была отведена та же смерть, что и ему. Я очень много думала обо всем этом, ведь катастрофу произошла три месяца назад. Я думала эти три месяца. Я строго судила себя, и я вынесла решение суда моей совести: в гибели этого человека, как и в гибели самолета, не виновна! И тем не менее я присудила себя к жесточайшему наказанию: я приговорила себя к лишению звания летчицы. Не думайте, товарищ полковник, что мне легко это далось. Быть летчицей — это была заветная мечта моей жизни. Сколько препятствий я преодолела! Мечта осуществилась — и рухнула вместе с самолетом… Тут мог бы еще больше торжествовать заговорщик: убил советского человека и уменьшил число летчиков. Но я дала себе клятву не быть летчицей, но стать нужной и полезной на стройке. И я буду, вот увидите!

Байкалов не ожидал такого ответа.

— Ваше объяснение мне понравилось. Оно доказывает, что вы совсем не бесчувственный человек. И все-таки вы ничего не сказали о самой катастрофе. Что вы сами обо всем этом думаете?

— Я? Меня очень потрясло это событие… А тут еще сломанная нога приковала к постели, значит, еще больше времени оставалось думать… перебирать в памяти… искать причины…

Байкалов смутился: он читает ей нотации и забыл, что она тоже жертва катастрофы! В то же время он как-то сразу успокоился и смягчился. Даже почувствовал в ней жалость и нежность. Теперь он обратил внимание на то, чего раньше совсем не замечал. Он разглядел, пока она говорила, ее лицо. Заметил, что в ней нет никакого кокетства. Брови ее чуть-чуть изгибались, светлые волосы были скромно зачесаны назад, а тяжелая коса собрана в небрежный узел. Может быть, под влиянием ее рассказа он уловил в ее чистых глазах отпечаток неразвеянной грусти и раздумья. Когда она замолкала, губы ее выражали немножко детское огорчение, а поворот головы и шея — все было полно грации и здоровья. Да, это не изнеженная белоручка! И какая, в сущности, если разобраться, нелегкая жизнь! Сама избрала путь в жизни, заставила изменить мнение родителей… Вероятно, и в школе летчиков не сразу поверили, что девчонка справится с трудным делом… А она уже сумела завоевать уважение товарищей по работе…

Между тем Ирина продолжала говорить:

— Ведь я не сразу узнала, что здесь кроется злодеяние. Зная Ярцева, до сих пор не могу понять. Неужели можно так хитрить, маскироваться?! Никогда не возникло у меня ни тени подозрения!

— У меня такое же недоумение бывает, — согласился Байкалов. — Стыдно за человека делается, муторно. Я был примерно в вашем возрасте, когда у нас развернулась борьба с оппозицией. И до сих пор во мне сохранилось это горькое чувство. Никак я не мог понять, как же это так? Люди родились на нашей земле… знали Ильича… и пали так низко!

— Я еще слишком молода, может быть, я чего-нибудь недопонимаю? Кто это — кто именно сбил три месяца назад мой самолет? У меня путается все в сознании… Объясните же мне наконец!

Они долго беседовали. Байкалову понравилась непосредственность Ирины. Он видел, что она действительно хочет знать, понять и ведет эти разговоры не из простой вежливости.

От больших вопросов они перешли к беседе о повседневном, житейском. Ирина рассказывала о летной школе, об аэродроме. Байкалов — о своей жизни, о Ленинграде, даже о том, как потерял во время войны семью.

Послышался заводской гудок. Байкалов спохватился: сколько же сейчас времени?

Они простились. Байкалов долго стоял у окна после ее ухода. Думал о ней, о том, какие, в сущности, хорошие люди у нас… Кого же напоминала ему Ирина? Может быть, жену? Нет, не похоже.

На другой день он пришел к Агаповым. Он часто бывал у них. Там ему обрадовались, оставили обедать. Николай Иванович опять рассказывал о перевале, о нанайцах, о Паше Рощине, о Котельникове. Было весело и шумно. Андрей Иванович шутил, провозглашал тосты.

— Вот откармливаем наших героев, — сказал он, подкладывая на тарелку Горицветова жаркое. — А вы ухаживайте за Ириной Сергеевной, полковник, ухаживайте, полгода люди жили на перевале, одной брусникой питались.

— Ну, кроме брусники, было и еще кое-что, — возразил Горицветов, — и даже весьма витаминозное. Но вот домашних киселей и компотов, конечно, не делали… Вру! Консервированные персики у нас были!

Марья Николаевна женским чутьем угадала то, чего, может быть, и сам Байкалов не угадывал: Байкалову нравится Ирина. Она затеяла на воскресенье пельмени, и полковник был приглашен с утра. Он снял китель, вымыл тщательно руки, как доктор перед серьезной операцией, и стал раскатывать тесто. Ирина была более обычного оживлена. Она смеялась остротам Байкалова, подшучивала над его кулинарным талантом. А Марья Николаевна — та себя превзошла в хлопотливости.

Байкалов пришел и на следующий день.

Все замечали, что он очень изменился. Стал особенно тщательно следить за своей внешностью, чаще бриться. Никогда не видели его теперь хмурым. Он был разговорчив, шутил…

Николай Иванович Горицветов некоторое время смотрел, на это спокойно. Но он тоже понял, понял все. «А как же Игорь?» — подумал он. Игоря Горицветов полюбил, как сына. И теперь Горицветов всполошился. Как на зло, Игорь дни и ночи занят в техбюро. Они там с Ильей Аристарховичем разрабатывают привезенные с Арги материалы. Как быть?

Модест Николаевич выдумал праздновать свой день рождения. Никогда не праздновал, а тут хлопочет, волнуется, советуется. Приглашены все те же Агаповы и Горицветов с Ириной. Но каждый понимает, что приглашена одна Ирина. И торт, и шампанское — все в ее честь, все для нее. Впрочем, будут еще Василий Васильевич Шведов и Манвел Вагранович Агаян. Где будет Агаян, там будет весело. Это правильное решение. (Подсказала его, кажется, опять-таки Марья Николаевна.) Агаян охотно принял приглашение.

— Слушай, Байкалов, я вижу, у тебя мало приглашено женщин. Знаешь, позовем Тоню. Она поет и на гитаре играет. Какие именины без музыки?

— Смотри сам. Стеснять не будет?

— Зачем стеснять? Что мы, на головах будем ходить? Перепьемся? Они вдвоем с подругой придут, вот и все. Оч-чэнь хорошо получится!

— С какой еще подругой?

— Ну, с подругой. Не знаешь, подруга какая бывает? Всегда надо курс держать на молодежь.

— Короче говоря, приходи с кем хочешь. Я не возражаю. Веселье так веселье. Мне надоело бирюком жить.

— Хозяйственную часть поручи Шведову. Все будет!

— В самом деле. А то я обязательно что-нибудь упущу из виду..

И Модест Николаевич, не откладывая в долгий ящик, направился к Василию Васильевичу. Василий Васильевич сразу принял предложение. Лицо его стало озабоченным. Он теребил бороду и выспрашивал, сколько у Байкалова рюмок, сколько стульев. Оказывается, Байкалов ничего не знал.

— Рюмок, наверное, вообще нет. Мы спросим Кузьминичну.

Домом Байкалова заправляла старая Кузьминична, взятая по рекомендации Лизы. Кузьминична кипятила чай, делала яичницы-глазуньи, мела пол березовым веником и все спрашивала, не надо ли связать хозяину теплые шерстяные носки: «Уж больно я мастерица!».

Байкалов жил в Новом домике возле самого леса. Домик был красивый, по заведенной здесь моде — с большой верандой, светлый и приветливый. Он состоял из двух комнат и кухни. Были еще чуланчики, в которых хранились дрова и старые чемоданы.

Василий Васильевич, поглаживая курчавую бороду, расспрашивал Кузьминичну о состоянии хозяйства Байкалова.

— Ми-лай! — говорила Кузьминична нараспев, как говорят няньки, рассказывая сказки. — Ми-лай, ничегошеньки у ево нету! Гол как сокол, даром что большой начальник! Денег дает мне без отчета, так я сама стала прикупать. То кастрюлю куплю, то высмотрю каку скатерку…

— Ладно! — сказал угрожающе Василий Васильевич. — Все понятно!

Байкалов дал ему тысячу рублей и просил не стесняться в расходах:

— Куда мне деньги? Человек я непьющий, в карты не играю. Для охоты все у меня есть, а больше ничего мне не надо.

Василий Васильевич исчез, но ненадолго. Вскоре он появился с двумя «носильщиками». Кузьминична ахнула. В пакетах и узлах оказались и скатерти и занавески, затем был извлечен чайный сервиз, тарелки… даже коврик, на котором изображена кошка.

— Это куда же повесить? — спросила Кузьминична.

— Постелешь хозяину на полу. Задание ясно?

Василий Васильевич опять исчез.

Лазоревский магазин состоял из двух отделов: продуктового и вещевого, который лазоревцы именовали универмагом. Там было все: и посуда, и маркизеты, и белье, и примусы, и ходики — все, на что был спрос.

Во второй заход Василий Васильевич прибыл с продуктами.

Один из чуланчиков срочно был разгружен, причем оттуда с треском летели битая посуда, тряпки, мышеловка, чемоданы… Поднялась невероятная пыль, которая ничуть не смутила Кузьминичну.

— Что это ты, бабушка, пыли-то сколько накопила? — удивлялся Василий Васильевич чихая.

— А где же ей и быть, этой пыли, ежели не в чулане?

— Все — в помойную яму! — командовал Василий Васильевич, сраженный таким доводом. — Что станет жалко — неси во двор, в сарай!

На полках постланы газетные листы (газет у Байкалова оказались большие запасы). Горкой составлены консервы, отдельная полка отведена под бутылки.

— Ага, это что такое? Шкафик? Мы его поместим не на полу, а приколотим к стене. Гвозди есть? Молоток есть? Ничего нет? Понятно. Больше вопросов не имеется.

Василий Васильевич принес из своей квартиры необходимый инструмент. Шкафик был водружен на место. В нем на одну, полку были сложены всевозможные сласти, печенье. На другую полку Василий Васильевич сложил весь ассортимент гастрономических товаров, оказавшихся в наличии в магазине.

— Ну, как, хватило денег? — спросил вечером Байкалов.

— Ваша тысяча израсходована целиком и полностью. Кроме того, сделан перерасход в четыре тысячи сто семнадцать рублей пятьдесят четыре копейки. Вот отчет — перечень расходов.

Байкалов рассмеялся.

— Талант! Мне бы ни за что не выдумать, чего купить на такую сумму, да еще в Лазоревой.

— Может быть, я хватил лишнячка?

— Ничего, ничего, продолжайте в этом же духе, я вам только благодарен. Между прочим, халвы купили? Я заметил, что Ирина Сергеевна любит халву. Да не суйте мне свой перечень! На что он мне нужен?!

— Как на что?! Нет уж, вы посмотрите. Вам сколько исполнится-то?

— Ровно сорок.

— Оказывается, вы мальчишка! Мне, батенька, под пятьдесят. Вдовел два раза и то жениться собираюсь. Женить вас надо, женить! Батюшки! А сухарница? — вдруг спохватился он. Растрепал по ветру бороду и, взмахивая руками, устремился в поселок. — Черт возьми, как это я упустил из виду такой важный предмет? А ведь сейчас магазин закроют!

Модест Николаевич посмотрел ему вслед:

— Он мне казался всегда таким скучным, вечно говорит что-то длинное… А оказывается, душа-человек. Увлекается как! Друзья познаются не только в беде, но и в удаче.

С утра на квартиру Байкалова стали поступать подарки. Тоня принесла и оставила у Кузьминичны охапку цветов. Агаповы прислали огромный торт домашнего приготовления. На торте была выведена кремом надпись: «С днем рождения!» Агаян подарил абажур. Василий Васильевич — круглый столик.

Байкалов был растроган.

3

Торжество началось шумно: Кузьминична уронила поднос и перебила половину чайного сервиза. Как всегда в таких случаях, стали уверять, что бить посуду — хорошая примета, что беда небольшая, можно купить другой, благо Касимов привез в свой магазин целую партию новых товаров. Но расстроенная Кузьминична долго еще ахала и причитала.

Тоня привела с собой Нину Быстрову, ту самую быстроглазую Нину, которая заставила Агапова танцевать вальс. Однако сейчас Нина не выглядела такой храброй, сидела тихо и все пряталась за Тоню. И она, и Тоня были в красивых белых платьях, Ирина тоже выглядела нарядной. Марья Николаевна вложила в это всю душу: платье на ней было розовое, отделка извлечена из чемоданов Марьи Николаевны, а туфли только-только сшиты на заказ у местного сапожника.

Все три нарядные гостьи: Тоня, Нина и Ирина — бросились убирать черепки разбитой посуды, вытерли пол, залитый чаем и вареньем, и побежали утешать Кузьминичну.

Когда все сели за стол, Агаян произнес длинный тост, полный восклицаний, лирических отступлений, уклонений в сторону и предсказаний самого большого счастья.

— Такого счастья, такого счастья! — восклицал Агаян, сверкая глазами в Иринину сторону, — которого ты, кацо, ждешь, как весна соловья!

Василий Васильевич ухватился за слово «соловей» и привел много данных о разведении певчих птиц вообще и соловьев в частности. Отсюда он легко перешел на птицеводство и привел сравнительные цифры развития птицеводства в дореволюционной России и у нас.

— Скажите, пожалуйста, — вдруг громко и внятно спросила Нина, эти цифры на какой период составлены? На нынешний год?

— Ну да, — в некотором замешательстве подтвердил Василий Васильевич.

— В таком случае они не точны! — решительно заявила Нина при общем смехе.

— То есть как так не точны? — взметнулся Василий Васильевич, готовый ринуться в спор.

— Нинка! — останавливала подругу Тоня.

— Цифры не точны, — продолжала Нина, — потому что в них не учтено, что с приездом Ирины Сергеевны у Агаповых ежедневно режут по одной курице к обеду!

У Василия Васильевича было растерянное лицо. Все аплодировали, предлагали чокнуться с Ниной. Наконец и Василий Васильевич рассмеялся и стал с интересом разглядывать свою оппонентку.

Нина раскраснелась. Тоня тихо выговаривала ей, а она оправдывалась:

— А что они все такие серьезные, словно на собрание пришли.

— Правильно! Молодец, Нина! — радовался Агаян. — Я же говорил: надо держать курс на молодежь! Молодежь никогда не подведет! Чэстное слово!

— Мы выпили за счастье, Манвел, — сказал Байкалов, держа в руке бокал, наполовину наполненный вином. — Мне хочется поговорить о том, что такое счастье.

— Это интересно, — отозвался Василий Васильевич, почувствовав, что здесь можно будет поспорить.

— Послушаем, — согласился Агапов.

— Счастье — это всем понятно. Это значит — сияет солнце и радуется душа! — воскликнул Агаян и опять посмотрел на Ирину.

— Космополит представляет историю народов как общий поток с одинаковыми чертами и проявлениями. Ложь! Судьбы народов очень различны!

— Верно! — воскликнул Василий Васильевич, запуская пятерню в свою бороду и выжидая момента, чтобы сказать и свое слово.

— Мы, русские, в вековой борьбе за сохранение самого своего существования выковали крепкую волю. С востока двигались дикие орды. Мы остановили нашествие, о нас сломали копья Чингисханы. Тем самым мы спасли и Европу. Так создавался наш народ…

Ирина внимательно смотрела на Байкалова. Ей нравилась его манера говорить.

Нина откусила яблоко, но затем отложила его в сторону и тоже прислушалась.

— А что такое идеал? — вклинился наконец со своей репликой Василий Васильевич, воспользовавшись моментом, когда Байкалов сделал глоток вина. — По-моему, это потолок желаемого.

— Потолки тоже бывают разные! — воскликнула Ирина.

— Идея счастья, — снова заговорил Байкалов, благодарно улыбнувшись Ирине за ее горячую поддержку, — идея французская, идет она от Руссо. А вот немецкий идеал — выполнение долга. Этот сам по себе высокий идеал не раз использовала реакция. У итальянцев под их лазурным небом стала идеалом красота. А у испанцев — справедливость, хустисия…

Нина, не умеющая оставаться сосредоточенной и неподвижной более одной минуты, крепко стиснула руку Тони.

— Интересно? — шепнула она. — Или не интересно?

Тоня легким движением ресниц ответила: «Да».

— Какой идеал выработала наша родина? Искание правды! — продолжал Байкалов. — Пушкин — это правда. Толстой — это правда. Жизнь — правда. Сюда входит и остальное: и долг, и красота, и справедливость. Вод как я понимаю счастье. Счастье — в большой правде жизни, в борьбе за эту правду. Выпьем за эту правду!

— Какой ты человек, Байкалов, — взволнованно произнес Агаян, — мысли у тебя летят высоко, как птицы. Конечно, мой тост, который я произносил, — маленький тост рядом с твоим. Но я очень люблю шутить. Мне всегда весело. Уж такого я устройства, частное слово! Ты меня извини.

— Я только дополнил тебя, — смутился Байкалов. — Кто же не любит улыбки?

И тут разговор стал общим.

Байкалов хлопотал, ухаживал за гостями и сиял от удовольствия. Его холостяцкий домик был наполнен веселыми нарядными людьми и нарядными вещами: посудой, мебелью, букетами. Байкалов сам его не узнавал.

«Кто знает, — мелькали у него стремительные, разрозненные мысли, — может быть, еще будет жизнь… И как хорошо относятся ко мне все эти люди! Может быть, еще будет все отлично…».

Слово «Ирина» он пока не смел сказать даже себе. Он только смотрел на Ирину издали, смотрел, и она казалась ему все удивительней, все прекрасней. Каждая ее улыбка, каждое движение изумляли его, как новое открытие.

Агаповы сидели рядом, а по другую сторону от себя Агапов усадил, конечно, Горицветова. Они оба все эти дни непрестанно вспоминали различные происшествия, случаи из «того времени» — из годов гражданской войны.

— Помнишь, Николай, была метель, мы сбились с дороги и заехали прямо в село, где расположились каппелевцы?

— Конечно, помню. Ты с первого же выстрела ухлопал часового. Ну и поднялась кутерьма!

— Они в одном белье выскакивали, на подводы бросались…

— Ну зато потом мы еле ноги унесли.

— Каппелевцы дрались храбро. Насмерть дрались.

И старые соратники выпили за победы, прежние, настоящие и будущие.

Нина Быстрова как пришла с Тоней, так от нее и не отходила. Она чувствовала себя стесненной в обществе солидных пожилых людей. А главное, все начальство!

Агапов сразу ее узнал:

— Здравствуйте. В клубе бываете?

— Марья Николаевна, — подошел Агаян, — вот она, та самая, которая вытащила нашего генерала танцевать.

— Большое спасибо, Ниночка, что немножечко расшевелили Андрея Ивановича!

— Он очень хорошо танцует! — крикнула Нина и спряталась за Тоню.

В белом платье она казалась еще тоньше, еще моложе. Ирине с первого взгляда понравилась эта девочка с озорными глазами. Ирина тотчас подсела к ней, расспросила, кто она, откуда, где работает, и о себе все рассказала.

— Вы летчицей были? И не боялись летать? Я бы, наверное, тоже не боялась. Сначала бы боялась, а потом бы не боялась. — И добавила: — Вы придете завтра в клуб? Приходите! Пожалуйста, приходите!

— Я приду, — ответила Ирина. — Мне кажется, что мы с вами будем дружить.

За столом было два распорядителя: Агаян и Василий Васильевич. Все было складно, вкусно, и все были довольны.

А потом Тоня Соловьева взяла гитару и очень мило спела «Грустные ивы» и «Самару-городок».

Байкалову только мельком удалось поговорить с Ириной. Они вышли на веранду.

— Вам скучно у меня? — спросил он ее со страхом и надеждой.

— Напротив! — сказала Ирина. — Здесь мне очень хорошо! И даже, знаете, как-то не похоже, что находишься на новостройке, а не дома.

— Я тоже, когда сюда ехал, думал — тайга, край света… А кругом столько близких интересных людей, да и работа — такая увлекательная, масштабная…

Байкалову хотелось бы сказать многое, очень много хотелось бы ей сказать! Но тут его позвали…

А потом Агаян смешил всех, рассказывая анекдоты. Потом решили, что в комнатах душно, и все пошли на веранду.

Было свежо. Полная луна круглилась в вечернем небе. Тайга казалась черной-черной. А поляны были ярко освещены.

Василий Васильевич только было начал рассказывать о небесных светилах, показал созвездие Орион, показал Кассиопею и уже сообщил, какое расстояние отделяет Землю от Марса, но в это время Нина Быстрова, пошептавшись с Тоней и довольно громко назвав ее дурой, вдруг объявила звонким отчаянным голосом:

— Просим внимания! Антонина Соловьева будет читать стихи! — а затем обернулась к Тоне: — Тоня! Ну же! Не ломайся!

Тогда все стали просить. Тоня встала у колонны. Секунду подумала. Потом подбежала к Нине:

— Нина, я прочту про луну?

— Читай. Это хорошее.

И Тоня прочла глухим голосом, тихо и взволнованно:

Луна бессмысленно прекрасна,

И ночь бессмысленно светла.

Молчит — бездумна и бесстрастна —

Вдали от радостей и зла.

Там не смеются, не мечтают,

Не ждут чудес, не жгут костров.

Над вечной мерзлотой витают

Отсветы вымерших миров…

Тоня остановилась, не докончив читать, смутилась, покраснела.

— Написано умело, — сказал Байкалов после небольшого молчания. — Только почему так мрачно? Почему так безнадежно? Вы же молодая, хорошая девушка…

— И потом я не согласен, что луна «бессмысленно прекрасна», — забормотал Василий Васильевич. — Почему бессмысленно? Очень даже большой смысл!

— Это чьи стихи? — спросила Ирина.

— Как чьи? Это она сама сочинила! — крикнула Нина. — Неужели это сразу вам не понятно?

— Вот как! Значит, она ко всему еще и поэтесса!

— У нее много написано!

— Вот вы какая, Тоня! — подошла к Тоне Марья Николаевна. — А я думала — хохотушка и все…

Агапов попросил Тоню еще раз прочесть стихотворение.

— Мне нравится, — сказал он в раздумье. — С настроением. Вы бы о нашей стройке написали. А? Вот я на днях поеду на «калужанке» по трассе и вас захвачу с собой. Посмотрите и напишете. Хорошо?

Сюрпризом, который приготовил Василий Васильевич, было мороженое. Нина Быстрова съела три полных блюдечка и совершенно окоченела. Чтобы согреться, ее заставили выпить рюмку вишневки, и она уверяла всех, что она пьяная.

— Нина, не глупи! — останавливала ее Тоня.

Расходились поздно. И долго еще слышались из голубой полумглы переборы гитары. Кузьминична хлопотала, убирая со стола тарелки и подметая свежим березовым веником пол.

4

А на другой день Агапов, Ильинский, Байкалов и все управление в целом, а также Фокин и другие инженеры из техбюро слушали доклад Горицветова о работе комплексной Аргинской экспедиции. Игорь Иванов закончил подготовку материалов. К докладу прилагались схемы, карты, планы и чертежи. Игорь очень гордился выполненной работой. Особенно он дорожил мнением Ирины.

— Ну как, Ирина, ничего?

Ирина разглядывала карту Аргинского перевала, искренне восторгалась, и Игорь влюбленно смотрел на нее, и она ласково улыбалась.

Горицветов заметил, как Байкалов пристально смотрит на Игоря Иванова, потом переводит взгляд на Ирину и опять на Игоря. Николай Иванович счел момент подходящим.

— Вы видите, какая у нас молодежь? Игорь буквально вырвал из лап смерти эту девушку. И что же? Он похвастал когда-нибудь этим? Или кто-нибудь его похвалил? Наградил? Нет, это у нас считается вполне естественным, в порядке вещей. Как бы это вам сказать проще, без сахарина… С того дня Игорь получил хорошую премию за свой поступок — он получил ее…

— Вот как! — бледнея, прошептал Байкалов.

— Что вы говорите?

— Говорю, что действительно они — прелестная пара, — пробормотал Байкалов.

Вот и все! Кончились, не начавшись, надежды на счастье… И чего это он выдумал? Ему сорок лет, ей двадцать с чем-то… Но дело даже не в возрасте. Он не имеет права разрушать чужое счастье…

Теперь Байкалов не боялся произнести слово «Ирина». Он безжалостно разоблачал себя. Да, увлекся. Да, разглядывал себя в зеркало, когда брился в парикмахерской, и спрашивал Васю, бессменного своего брадобрея: «Посмотри, Вася, седых волос у меня нет?».

«Седых волос не оказалось, а глупости оказалось много! — ворчал Байкалов про себя. — Влюбился, как мальчишка! Голову потерял!».

Вдруг мелькала надежда:

«Но он слишком молод… Кажется, даже моложе ее…».

Горицветов начал доклад. Байкалов старался сосредоточиться, но слышал только отдельные фразы: «над уровнем моря», «граниты молодые», «проходят два горных кряжа», «Арга протекает восточнее»… Связать воедино эти отрывочные фразы он не мог.

Ночью, наедине с самим собой, Байкалов продумывал все, что с ним случилось за последние дни. Он не осуждал себя. И не раскаивался. Больше того, он имел мужество сказать самому себе, что любит Ирину, продолжает ее любить.

«К сожалению, это факт, — размышлял он, разглядывая коврик, разостланный на полу возле его кровати: цветочки, цветочки и посредине кошка. (При чем тут кошка? Глупо…) — Но какое-то внутреннее чувство подсказывает мне, что надо отступиться. Так все безупречно в этой зарождающейся любви молодых, красивых, душевно красивых молодых людей… И какая романтическая встреча! — Байкалов встал на коврик босой ногой, чтобы достать из кармана брюк папиросы и спички. — А верно, с ковриком-то удобней. Ай да Василий Васильевич! Все предусмотрел! И цветов сколько натащил…».

Закурил, лег и погасил свет настольной лампочки. И тотчас на полу протянулись полосы голубого лунного света.

«Итак, какое же вынесем решение, товарищ Байкалов? Отойти в сторону и постараться не очень страдать? Интересно, каким хитрым делается влюбленный! Ведь я делал вид, что не смею даже имени ее произнести. А на самом деле даже обдумывал, какую сделаю перестановку, когда она поселится здесь… — Байкалов тихо засмеялся. — «И заплутавшаяся птица летает долго над тайгой…» Откуда это? Ах да, Тоня. А вот ведь запомнилось. Ладно. Без мерихлюндий, как говаривал мой отец».

5

И вот Байкалов доказывал начальнику управления Агапову, что медлить нечего, надо приступать к работам по постройке тоннеля и посылать туда людей: и Горицветова, и Игоря, и Зимина, и Ирину.

— Так ведь и Березовский еще не приехал.

— Приедет. Там до черта подготовительных работ. Начать хотя бы с того, что шоссейную дорогу надо туда прокладывать. Готовить помещения для рабочих, начинать строить электростанцию, бетонный завод… Пускай едут! Вопрос о тоннеле решен, а доклад Горицветова только укрепляет нашу точку зрения. Так за чем же дело стало? Пусть едут.

Началась подготовка к отъезду. Одновременно большие силы были брошены на прокладку дороги к Аргинскому перевалу. Торопились сделать, что можно, до дождей и до первых заморозков.

Байкалов перестал бывать у Агаповых. То он ссылался на занятость, то на охоту. И странное дело — Ирине чего-то не хватало, она привыкла видеть этого сильного плечистого человека с густым басистым голосом, зоркими глазами, такого застенчивого и вместе с тем бесстрашного. Почему он вдруг — как отрезал? Что произошло? И спросить было некого, Марья Николаевна сама была озадачена.

Но затем они объяснились с Ириной. Это случилось за несколько дней до отъезда Ирины. Ночью Марья Николаевна скорее даже не услышала, а угадала женским сердцем, что Ирина плачет. Марья Николаевна облачилась в свой светло-зеленый халат и зашаркала ночными туфлями к комнате Ирины. Молча села на край Ирининой кровати. Ирина сначала притворилась, что спит. Но Марью Николаевну трудно обмануть, и все время путалось у нее в сознании, кто лежит тут — Ирочка или дочка Аня.

— Не спишь ведь, чего хитришь, — заговорила она почти шепотом. — Мне тоже чего-то не спится… А ночи-то стали дли-инные да те-емные!

— Ко… конечно, длинные, — ответила, помедлив, Ирина. В голосе ее были слезы.

— И плакать тут нечего. Не приходит — и не больно надо. А уж я его все равно допеку. Я ему задам вопросик.

— И совсем не надо, Марья Николаевна… Я вас очень прошу…

— Главное, что я ничего не понимаю! У вас-то не было никаких объяснений?

— Какие же у нас могут быть объяснения?

— Как какие? Ты понравилась ему, он понравился тебе… Ну и что ж? Пожалуйста, нравьтесь на здоровье.

— Это все наша фантазия.

— Нет, не фантазия. И очень несолидно с его стороны, я никак не ожидала от такого человека. Вообще-то он редкий человек, и я его очень, высоко ставлю.

Тут Ирина снова залилась слезами и, уже не стесняясь Марьи Николаевны, уткнулась ей в колени и наплакалась вдосталь, в полное удовольствие. Марья Николаевна молча гладила ее по голове. Она считала, что плакать — такая. же потребность человека, как смеяться. Хочется плакать — плачь. И станет легче на сердце.

Наконец Ирина затихла, вытерла полой светло-зеленого халата слезы и стала говорить:

— Мне очень обидно, Марья Николаевна. Он, конечно, вправе поступать, как находит нужным. Но я считаю, что он обидел меня и поступил нехорошо. Впрочем, он ничего не сделал… Перестал встречаться, только и всего…

— Нет, не только и всего. Есть какая-то причина, и я-то уж ее узнаю. Он обязан был объясниться.

— Сам того не зная, он совершил со мной… я не знаю, как выразиться… Но я вам все-все расскажу.

— Ага, значит, у вас что-то было? Не разговор, так намек?

— Нет, нет, ничего не было, я не о том. Я вам рассказывала об Игоре, о том, как он спас меня, когда упал самолет, как я жила в палатке… Игорь очень хороший. И очень ко мне привязался. Мы ведь много с ним говорили, и мне было ясно, что наши отношения… что это любовь…

— Он мне тоже нравится. Но ведь…

— И до приезда сюда, — продолжала Ирина свое, даже не заметив, что перебила Марью Николаевну, — до встречи с…

— С Модестом Николаевичем?

— Да, до встречи с ним мне казалось, что я любила Игоря и знала, что Игорь любит меня… А в тот день, когда меня вызвали в политотдел и я увидела Байкалова, я поняла, что вот впервые в жизни встретила я «его». Понимаете? То, что я Искала, хотела встретить и, по правде сказать, думала, что это пустые бредни, что такое бывает только в мечтах…

— Да, я также с первого взгляда полюбила моего Андрея Ивановича.

— У Модеста Николаевича такая любовь к жизни, к людям! А ведь, знаете, далеко не все любят людей.

— Любить людей — это дар, талант. Но этому надо и учиться, и приучать себя. Дурной человек и думает о других плохо, и говорит о других плохо. Вполне понятно, ведь он не может допустить, чтобы были лучше его, а о себе он отлично знает, что он плохой. Ну вот и меряет на свой аршин.

— Да-а, — задумчиво произнесла Ирина, — вот так оно и получилось… — И она грустно замолкла, не досказав того, что начала было рассказывать.

— Что же ты остановилась? Ну, вот встретились вы, и тогда ты поняла, что он тебя люб…

— Я поняла, что он может мне объяснить, как надо жить, что надо делать и что происходит в жизни… Я верила каждому его слову… Я знаю хороших людей, вот и Николай Иванович умный и честный… Но это — совсем другое!

— Все понимаю, голубушка, все. Но ты не думай, что здесь и точка. Никакой точки нет. Погрустить тебе, конечно, придется. Главная беда, что ты уехать должна. Ну, ничего. Ты уедешь, а Марья-то Николаевна останется. Уж я его допеку!

Ирина улыбнулась и даже опять чуть не заплакала — от умиления, от трогательного участия к ней Марьи Николаевны и от жалости к себе.

— Я, Марья Николаевна, теперь уже не могу Игоря любить, как прежде. Это нехорошо? И он, бедненький, ни о чем не догадывается, да и я виду не подам… А может, и замуж за него выйду… Вот на зло всем выйду!

— Что ты, что ты! Ты, Ирина, не глупи у меня, этим не шутят. Ишь какая! Самой обидно, что с ней некрасиво поступают, а если она, не любя, замуж выйдет — это ничего!

— Ну и что ж такого? — упрямо твердила Ирина только для того, чтобы ее разубеждали. — Игорь будет счастлив, и я буду очень заботиться о нем…

— Не бойся, найдется кому о нем позаботиться! А ты не имеешь права обманывать. Ты можешь не сразу ему отрезать, но постепенно приучить к мысли, что вы просто друзья.

— Он меня оскорбил, если хотите знать! — опять возвратилась Ирина к Байкалову. — Ия постараюсь его забыть. Конечно, он редкостный человек, и, может быть, мне даже глупо было о чем-то думать…

— Ничего! Редкостные тоже женятся. Да ладно. Я за это дело возьмусь. А ты дай мне слово, что ничего без меня не предпримешь. Поняла?

— А что бы я могла предпринять?

— Я говорю о том, чтобы ты так, с бухты-барахты, не выскочила замуж.

— Почему я вообще непременно должна выходить замуж? — возразила обиженно Ирина, хотя сама только что об этом толковала.

Они шептались еще долго, и когда наконец обнялись и поцеловались, начинало светать.

Игорь стал частенько заходить, особенно днем, когда не было Агапова. Ирина испытывала к нему нежность и непонятную ей самой щемящую жалость. А почему жалость? Игорь был безмятежно счастлив. Он деятельно собирался на стройку тоннеля, на Аргу. Как все замечательно складывалось! Ирина тоже ехала с ними! Игорь уже два раза побывал на дорожных работах по прокладке шоссе. Времянка — только еще подобие дороги — уходила далеко.

— Едем! Едем! — ликовал Игорь. — Вы не бойтесь, Ирина, там будет очень хорошо. И туда уже переброшены на самолетах строители. Ставят дома.

Ирина увозила с собой Нину Быстрову: упросила Агапова, предварительно заручившись помощью Марьи Николаевны. Сначала Агапов был против, хотя и сам не знал, почему. А потом махнул рукой:

— Да мне-то, собственно говоря, что? Пускай себе едет. Селектористкой? Скажите в отделе кадров — не возражаю.

Зимину страшно не хотелось уезжать… Опять забирайся в медвежью берлогу! Мысленно он проклинал всех этих Агаповых и Байкаловых, а вслух расхваливал их деловитость. (Впрочем, так расхваливал, что слушавшие эти похвалы начинали возмущаться: деловитость деловитостью, но надо же людям дух перевести, лошадей — и тех жалеют.)

В первых числах октября 1948 года тоннельщики уехали. К этому времени магистраль достигла семидесятого километра. Сконструированный в техбюро путеукладчик работал полным ходом под наблюдением Федора Константиновича Ильинского.

Агапов и Байкалов тоже собрались в путь. Агапов поехал на самый отдаленный — пятый участок стройки. Байкалов поехал в Москву. Ему надавали поручений, писем, записочек. Одни завидовали, другие высказывали предположение, что это замаскированное бегство со стройки и что Байкалов едет хлопотать о переводе на другую работу и назад не вернется.

Между тем Байкалов ехал по очень важному и секретному делу, о котором, кроме него, знали только два человека.

6

Дело в том, что в первый же день по приезде с Аргинского перевала Горицветов, оставшись наедине с Агаповым, вынул из портфеля объемистую тетрадь и вручил ее начальнику управления с большой торжественностью.

— Это наш подарок, — сказал Горицветов взволнованным и счастливым тоном, — подарок и, если можно так выразиться… в некотором роде сюрприз. Да, сюрприз. От всех нас — от меня, от Ирины, от Игоря… Одним словом, читай.

Агапов с недоумением посмотрел на Николая Ивановича и с опаской взял тетрадь. Ему хотелось поговорить со старым другом о разных приятных вещах, вспомнить молодые годы… а тут — какая-то тетрадь!

«Что там может быть за подарок? Дневник экспедиции? Тоже мне — «Фрегат «Паллада»»!..».

Но когда Агапов заглянул в тетрадь и прочел одно только слово, выведенное крупными буквами, — «молибден», он изменился в лице. Теперь настало время изумляться и недоумевать Горицветову. Вместо того чтобы обрадоваться, обнять, броситься пожимать руку, благодарить, начальник управления мрачно, хмуро читал заголовок тетради: «Молибден. Докладная записка о залежах молибдена, обнаруженных на Аргинском перевале вблизи реки Арги». Лицо Агапова стало неприятным, серым, и он произнес странные слова:

— Это что же такое делается? Значит, действительно?

— Я полагал, что привез радостную весть. Это — богатство! Удача! Большая удача! Один факт, что на трассе найден молибден, еще увеличивает значение этой стройки.

— Да, да, — рассеянно ответил Агапов.

— Да что с тобой, Андрей? Можно подумать, что ты нисколько не рад этому открытию. Ведь ты только подумай… — И Горицветов собирался рассказать, как произошла эта находка, как упал самолет, как они с Игорем пошли на место катастрофы и вдруг…

— Я не рад другому открытию, — мрачно сказал Агапов, — и поверь, что это очень серьезное открытие. Садись, Николай. И слушай. Разговор будет долгий. Или вот что, подожди, я пошлю за Байкаловым.

— За Байкаловым? — переспросил Горицветов. — Однако тут происходят странные вещи. Ладно, подождем Байкалова.

— Большие залежи? Впрочем, подожди. Молчи, молчи.

— Видишь ли…

— Нет, ты ничего не говори. И тетрадь я закрою. Ты знаешь, что, кроме тебя, я ни с кем не виделся из экспедиции… Словом, будем молчать.

И они молчали. Горицветов удивленно и грустно смотрел на Агапова, молча расхаживавшего по кабинету.

— Ну вот, идет и Байкалов. Прошу тебя — ни слова. Садитесь, товарищ Байкалов.

— Есть садиться.

— Вы знакомы? Это — начальник Аргинской экспедиции, горный инженер Горицветов.

— Мы знакомы. Сегодня виделись.

— Отлично. Но вы еще не успели узнать одну новость. Сию минуту инженер Горицветов доложил мне, что на Аргинском перевале найден молибден.

— Молибден?! — вскричал Байкалов и вскочил как ужаленный. — Эт-то что же такое? Как вы это объясняете?

«Кажется, они оба спятили или я окончательно выжил из ума, — в ужасе подумал Горицветов. — Да что же тут такое творится? Чем им наш молибден не угодил?..».

— Николай Иванович! Теперь слушай. Ты видел, что я твоей тетрадки не читал. Но я могу тебе сам сообщить, на какой площади обнаружен молибден, какие примерно залежи вами исчислены…

— Игорь рассказал?

— Никто не рассказывал. Об этом мы узнали в августе из заграничной прессы.

— Я не совсем понял… Вы это в иносказательном смысле говорите — «из заграничной прессы»? В том смысле, что узнали не от меня? Я просил бы вас объяснить точнее.

— Я точно и говорю. О молибдене вашем имеется сообщение в иностранной прессе.

— Но он найден-то только второго июля… Никто еще не знает…

— Позвольте, а почему о нем не доложил нам этот… топограф Зимин, когда был здесь?

— Зимин был здесь в июне. Он вернулся на перевал, а в день крушения самолета на самом месте катастрофы мы обнаружили мощные залежи молибдена.

— Понятно. Значит, он еще не знал.

— Никто еще не знал.

— Но вот вы обнаруживаете второго июля залежи ценнейшего молибдена. И вы не докладываете нам об этом открытии…

— Не докладываю, имея в виду скорое возвращение экспедиции. Кроме того, одного факта наличия молибдена мало. Мы провели все работы по установлению мощности залежей. В результате этих работ мною составлена вот эта докладная записка.

— А кто знал об этом открытии, кроме вас?

— Все участники экспедиции.

— И те, что остались там сейчас?

— Там остались Котельников и Рощин. Еще двое рабочих — нанайцы, они вернулись к себе в Ягдынью, я произвел с ними полный расчет.

— Они знают русский язык?

— Очень слабо.

— Может быть, они лучше знают английский язык? — зло произнес Байкалов.

— Ты понимаешь, Николай Иванович, нас запросили из Москвы, совершенно секретно, какие залежи молибдена обнаружены на КТМ, когда, в каком количестве, где именно. И если залежи обнаружены, почему об этом до сих пор нет никаких сведений в министерстве, в то время как в заграничной прессе об этом трубят во все трубы. Мы ответили… Когда мы ответили, товарищ полковник?

— Пятнадцатого сентября.

— Пятнадцатого сентября. А сегодня у нас двадцать шестое… Мы ответили, что никакого молибдена у нас не обнаружено и что, по-видимому, это очередной иностранный блеф… А теперь мы вдруг выясняем, что газеты вроде каких-нибудь там «Нейе» или «Нувей» более осведомлены, нежели наше управление… нежели министерство! Вот я и спрашиваю вас: что же это такое у нас творится? На что это похоже?

— Это похоже, как две капли воды на шпионаж, товарищ Агапов! — отчеканил Горицветов.

— Одну минуту, — остановил Байкалов. — Когда у вас были Биндюрин и Озеров — наш врач? Сразу же после аварии самолета? И еще эти — инженер Львовский и начальник аэродрома?

— Они были… они были числа пятого-шестого, сразу же после аварии самолета…

— Тогда уже было известно о молибдене?

— Конечно. Но я не припомню, чтобы мы говорили… Хотя, знаете, ведь их водили на место крушения…

— То есть — и на место залежей молибдена?

— В общем, прескверная история.

— И довольно запутанная. Но не такая, какой нельзя распутать. А пока — учтем только то обстоятельство, что кто-то тут обнюхивает наши дела… Да, вот еще! С Биндюриным и Озеровым вы не нашли нужным прислать нам сообщение о молибдене?

— Мне и в голову не пришло. Люди мне незнакомые… А срочности я не видел никакой. Может быть, это моя ошибка, но я не посылал с ними никаких отчетов и сообщений.

— Вот что, друзья, — заключил этот неприятный разговор Агапов, — все останется строго между нами. Решительно никто не должен об этом знать. Никаких расспросов, никакой взволнованности. Все идет своим чередом. Этим делом займется тот, кому следует. А вам, товарищ Байкалов, надо умно собрать характеристики всех, кто мог знать о молибдене. Через недельку вам придется, думаю, поехать в Москву самому. Так будет вернее.

В эту же ночь в дверь к Байкалову сильно постучали. Байкалов сразу же проснулся. Ему подумалось, что, наверное, произошло что-нибудь исключительно важное, случилось что-нибудь неожиданное. Он быстро поднялся и сам открыл дверь.

Перед ним стоял Горицветов — какой-то странный, взъерошенный.

— А! — только и произнес Байкалов. — Проходите.

— Спали? — пробормотал Горицветов. — Но понимаете…

— Конечно, понимаю. Зря не пришли бы.

Байкалов усадил Горицветова, сообщил, что можно говорить спокойно, они одни. Горицветов, однако, оставался в том же возбужденном состоянии.

— Я не мог откладывать… — говорил он, торопясь все высказать. — Наше открытие… ну, вы сами понимаете, о чем я говорю — о молибдене, о том, что в заграничной прессе появилось сообщение раньше, чем у нас узнало руководство. Но я вспомнил… я совершенно упустил из виду, что о молибдене знает уже Москва. Так что мы, откровенно говоря, чуточку переборщили.

— Именно? Почему же знает Москва?

— Федор Константинович говорил о молибдене по прямому проводу.

— Ильинский?

— Да. Подготавливая докладную записку со всеми расчетами, данными, я решил проконсультироваться у Федора Константиновича.

— Понятно. И что же он?

— Пришел в неописуемый восторг, ответил на все интересующие меня вопросы и тут же, при мне, стал прикидывать, что понадобится, чтобы немедленно приступить к разработке залежей.

— Это на него похоже. Вы правильно поступили, что беседовали с ним. Но когда это было-то?

— Сегодня утром.

— Вот видите, сегодня утром! Ильинский говорил с Москвой сегодня утром, Агапову вы передали докладную записку сегодня днем. Это все сегодня, а статья… Она же была недели две назад!

— Да… Как же это я-то не сообразил? Сегодня утром… конечно, сегодня утром… А статья давно… Простите, я так расстроен, так ошеломлен…

Горицветов никак не мог успокоиться:

— Нет, но что же это такое! Как же это? Кто же?! И мы-то хороши: радовались, кричали, восторгались во всеуслышание!

— Кто же знал? Да и тайны тут вообще-то нет никакой. Важно только понять, по каким каналам идут сообщения о наших делах за пределы нашей страны?

…А Патридж действительно несколько поторопился. Он не учел того обстоятельства, что о молибдене доложили в управление не сразу и что долгое время о молибдене знал только Горицветов и его помощники. Когда Весенев положил перед ним на стол расшифрованное, аккуратно переписанное сообщение о молибдене, шеф хлопнул по листку ладонью и самодовольно захохотал:

— А ведь мы не ошиблись в выборе? Юный гангстер оправдал наши надежды, мистер Весенев? Чего бы я не сказал о старом осле из Скотленд-ярда.

— У меня есть опасения, что в сообщениях Вэра много пустословия и общих мест. Конкретной работы не видно.

— Но каков ваш крестник?! Я с первого взгляда сказал, что из него будет толк. А что, в советской прессе еще ни слова об этом молибдене? Ясно, что они так и будут молчать. Зато мы молчать не станем! Многие уши слышали там, что найден молибден, наверное, и в прессе, и в министерстве их знают, хоть и молчат, так что мы не наведем тени на нашего мальчика… Закажите-ка, мистер Весенев, что-нибудь похлеще для печати. Что-нибудь вроде того, что «коммунисты пойманы с поличным, Советский Союз готовится к войне»… Или тоже неплохо: «Мы спрашиваем, зачем так называемому миролюбивому Советскому Союзу понадобилась стратегическая магистраль?» Или еще лучше: «А разве молибден применяется при изготовлении кастрюль?».

— У вас литературный талант, сэр! Но даже простое сообщение о молибдене прозвучит, как взорвавшаяся бомба. В этом СССР беспрестанно что-нибудь находят: то нефть, то уголь, то молибден…

— Что. делать? Приходится пока ограничиваться одними словесными бомбами… Хотя — тысяча чертей! — одна честная водородная бомба, сброшенная на Карчальское озеро, была бы куда выразительнее всей газетной возни и всех разговоров!

ГЛАВА ШЕСТАЯ. МОЛИБДЕН

1

Байкалов выехал в Москву задумчивый и грустный. Он рассеянно смотрел на мелькавшие мимо осенние леса. Много курил.

Вагон тихо покачивался. Колеса приглушенно выговаривали одно и тоже; настойчиво, торопливо твердили: «Та-та-та-та… та-та-та-та…».

Быстро прошел по коридору вагона проводник. Открылась дверь соседнего купе, выглянула молодая женщина. Она спросила о чем-то проводника и снова закрыла дверь.

«Чем-то она напоминает Ирину…», — подумал Байкалов.

Поезд, не замедляя хода, пролетел мимо станции. Промелькнул перрон, дежурный по станции. И опять замелькали телеграфные столбы, золотые березы, яркие рябины, оранжевое и багряное пламя осин… Дальше, дальше! Байкалов любил движение. Оно действовало на него благотворно. Он любил ездить, ходить. В движении всегда ощущалась жизнь.

«Хорошая скорость! Хорошо идет! Ничего не скажешь — четкая работа!» — радовался и гордился Байкалов.

Он не отделял себя от окружающего. Он не говорил: «Идут поезда». Он говорил: «У нас идут поезда». Его поезда, его урожай, его постройки, виадуки, гавани, каналы, леса и заводы — его хозяйство. Его земля! Его мир! И если бы не какие-то неясности, какое-то недовольство собой, в котором он не успел еще как следует разобраться, то как бы ликовало сейчас все его существо! Сильный красивый поезд мчит его в Москву. Он повидает друзей, повидает Москву, а к Москве у него совсем особое чувство. Это не просто великолепный город, не просто столица. Он мог бы сравнить свое ощущение с тем, когда он из госпиталя возвращался в годы войны туда, к себе, в танковый корпус… Только в данном случае его чувство было шире, несравненно значительней.

Как ни отвлекал себя Байкалов от того, что мучило, он должен был все-таки продумать, разобраться, решить, а прежде всего оценить и точно сформулировать: что же именно мучит его, выводит из равновесия? Во-первых, сразу же надо разграничить две различные, не соприкасающиеся между собой линии.

Первое — Ирина. Ну да, огорчает его все происшедшее в эти дни с Ириной. Он недоволен собой. Он не прощал себе ни одеколона, которым стал пользоваться больше, чем надо, ни всех других необдуманных поступков влюбленного. Не таким он хотел бы себя видеть в те дни, когда в нем зародилось настоящее, большое чувство к Ирине. Не надо было устраивать этот дурацкий день рождения, просто подойти к Ирине и сказать… Что сказать? А то и сказать, что думал и чувствовал, и ничего больше. Сказать, что любит, что она ему нужна, необходима, что ему кажется, что им вместе было бы хорошо… А как же иначе? Любовь — это большой праздник, любовь — это большая дружба. Да что там! Само слово говорит за себя — любовь!

«Пельмени! Чайные сервизы! Нехорошо получилось… И я должен буду исправить это. Назвать Ирине все своими именами. Пусть судит строго, по заслугам. Пусть выбирает. И я вовсе не хочу отказаться от нее. Я ее люблю».

Большая станция. Паровоз остановился, запыхтел. Набирает пары. Суета на перроне. Растерянное лицо мальчика с эмалированным чайником… Эх, крикнуть бы ему: вон он, кипятильник, с правой стороны станции! Ага, увидел. Молодец! А вот и соседка по купе доехала до своего дома. Ее встречает мужчина. Тоже не молодой. Какое у него счастливое лицо! Забрал ее вещи, и они быстро идут к выходу. Вероятно, она послала ему телеграмму: «Еду, встречай». Вот они и встретились. Как хорошо! Как приятно на них смотреть! Вот так и он мог бы встречать Ирину… А это что за шествие? Сколько волнения! Впереди носильщик. Крепкий дядя. Он, как мощный ледокол, пробивает дорогу в толпе, направляясь к вагону. Вагон номер шесть. Плацкартный. За носильщиком — папа, мама, множество детей и бабушка. Ну, бабуся, придется тебе в вагоне повозиться с бутербродами да поворчать на внучат, когда они будут высовываться из окна!

Поезд снова трогается. Байкалов смотрит, как уплыли последние постройки. Водонапорная башня… Пакгауз… Блокпост…

Итак, надо разобраться во втором вопросе. Во всем том, что можно определить одним словом: молибден. Найден молибден. В управление сообщено об этом открытии только через три месяца, а за границу, невидимому, сразу же, как только уточнились данные о мощности залежей. Другими словами, вражья рука орудует. Байкалов бился с полчищами врагов там, на рубеже. Байкалов, стиснув зубы, отступал вместе с советскими вооруженными силами в глубь страны. Байкалов преследовал убегающего врага. Враг огрызался, но исход войны был предрешен. Врага гнали, выметали, как сор из жилища. Байкалов въезжал на танке в Берлин? А теперь он встречается с вражьей разведкой здесь, у себя, в глубине страны, в дебрях и пустошах, куда, казалось бы, не доехать и не доскакать… а вот доскакали! Битва продолжается! И чем большую силу сопротивления проявляют народы в борьбе за мир, тем неистовее становится воинствующая верхушка американских монополий. Вот они начинили атомными бомбами Британские острова, превратили Англию в какую-то плавучую авиаматку. И не придет ли им завтра в голову превратить в мертвую пустыню строптивую Европу, не желающую терять свое национальное лицо, и затем приняться заново выводить породу безликих и послушных взамен исчезнувших и испепеленных? Ведь некоторым оголтелым трудно сообразить, что расстояние для полета бомбы одинаково — что от них до нас, то и от нас до них. Испепелить весь мир? Для нас это было бы тяжелым испытанием, для них это исчезновение, смерть.

— Любуетесь? — подошел прикурить сосед Байкалова, седоусый моряк, капитан, с широкой грудью и обвеянным океанскими, ветрами лицом.

— Леса, — неопределенно ответил Байкалов.

Молча постояли, покурили. Постепенно разговорились. Седоусый моряк рассказал, что едет из Владивостока, капитан танкера.

— Три года дома не был.

— Семья?

— Жена, сын. Послал телеграмму. Это я второй раз женился. Вдовел.

И он показал фотокарточки. Хорошее молодое женское лицо. Глаза доверчивые и грустные. А мальчишка, видимо, озорной. Губы капризные, смотрит букой, исподлобья.

— Сколько лет вашей жене?

— Исполнилось тридцать в июле.

«Старше Ирины на шесть лет…» — подумал Байкалов, а вслух сказал, ласково глядя на капитана:

— Скоро встретимся с вами. Прокладываем дорогу к Тихому океану.

— А! Знаменитый Карчстрой!

Байкалову понравился седоусый капитан. Они вместе провели всю дорогу. Байкалов узнал, что старший сын капитана от первой жены убит под Сталинградом, что сам капитан участвовал в боях на Дальнем Востоке, что жена его работает в горкоме партии, что он очень любит жену, что недавно вернулся из дальнего плавания. Рассказывал о заграничных впечатлениях. Рассказал и о погибшем сыне, пулеметчике. Голос капитана был ровный, а рука, державшая коротенькую носогрейку-трубку, слегка дрожала.

— Мы с женой очень переживаем нашу утрату. Сережа был хороший мальчик, и жена его любила, как родного… Но он выполнил свою жизненную задачу…

Ночью Байкалов долго не мог уснуть. Он думал о капитане, о его старшем сыне, убитом на войне. Вагон покачивался. В купе мягко струился синий задумчивый свет ночной лампочки. Капитан спал, лежали синие тени на его лице.

Байкалову представлялось, как капитан стоит на мостике своего танкера и вглядывается в смутную даль Тихого океана. Пока он — тихий. И чуть плещется, ударяясь в обшивку, зеленоватая волна…

Нет тебя, пулеметчик Сережа. Но ты дал свою длинную очередь по врагу. Ты внес свою долю для осуществления победы. Ты не прожил даром, бесплодно на земле! И как хочется, как нестерпимо хочется, чтобы не было грустных глаз у молодых женщин, у матерей, у жен, у сестер, оплакивающих своих близких и любимых! Для этого стоит жить и бороться!

2

Москва встретила Байкалова приветливым рокотом, потоками пешеходов, движущихся как на демонстрации, жужжанием троллейбусов, блеском асфальта, мерцанием древнего золота старинных куполов.

В гостинице «Москва» все по-старому, как будто он был здесь вчера. Так же непрерывно порхают стеклянные двери, так же чинно расхаживают в нижнем зале горьковчане, киевляне, ленинградцы, уфимцы, сибиряки, съехавшиеся со всех концов страны директора заводов, обкомовцы, режиссеры, генералы, инструкторы, журналисты, хозяйственники. За столиками почты шелестят голубыми бланками, составляют тексты телеграмм. Газетный киоск пестрит обложками книг, журналов, справочников и газет. Лифт важное солидно жужжит, то уходя вверх, то спускаясь.

Байкалов получил номер в четвертом этаже. И даже дежурная по этажу оказалась знакомая: бывая в командировках, он часто останавливался в этой гостинице. В номере пышная кровать, зеркальный шкаф, стол, телефон, настольная лампа.

Принял ванну, позавтракал и без промедления отправился к Павлову, которого давно знал и любил.

Павлов сам вышел в приемную, как только ему доложили о приходе Байкалова.

— Откуда ты взялся? — спросил он, уводя Байкалова к себе в кабинет. — Не видал тебя сто лет. Как? Сегодня только с Карчальского строительства? Утром! Скандал! Да он голоден, кормить его надо, кормить! Успел позавтракать? Ну, тогда мы будем пить чай, а обедаешь у меня. И Наташа обрадуется.

Байкалов обстоятельно и исчерпывающе рассказал о Лазоревой, как идет работа, как они живут. И затем приступил к изложению' главного, ради чего приехал. Он начал с описания аварии самолета.

— Ярцев до сих пор не найден, — мрачно говорил Байкалов, — и вообще вся эта история повисла в воздухе, осталась пока что неразработанной, а между тем — явное преступление, диверсия, и чистая случайность, что Агапов уцелел. А теперь эта история с молибденом… Нет ли здесь связи?

Павлов стал ходить по кабинету. Байкалов знал эту его привычку и понял, что происшествия на Карчальской стройке его затрагивают, и даже больше, чем он ожидал. Павлов изредка задавал вопросы, требовал точных дат, некоторых подробностей.

— Кто мог знать о молибдене в промежуток от второго июля до сентября, то есть со дня открытия Молибдена и до дня опубликования сообщения о нем в иностранной прессе?

— Вот эти люди, — и Байкалов передал толстую тетрадь с характеристиками всех участников экспедиции и всех участников комиссии, осматривавшей место катастрофы, а также всего служебного состава аэродрома.

— Обстоятельно! По-байкаловски сделано! Я давно говорю, что тебе следовало работать у нас в органах., — В том-то и штука, что есть пробел: два нанайца, работавшие в экспедиций, не найдены — ушли в тайгу на охоту. Относительно нанайки, которая ухаживала за летчицей Кудрявцевой, почти никаких сведений. Это объясняется тем, что, с одной стороны, я не хотел поднимать шума, спугивать, вызывать, делать опросы и тому подобное, а с другой стороны — торопился выехать сюда.

— А что ты скажешь об Анатолии Вислогузове?

— А кто это? У нас Вислогузова нет.

— Вот тебе на! Сам же его поймал. Паркеровское вечное перо помнишь? Нет, кроме шуток, у тебя есть чекистская хватка!

Затем Павлов заставил Байкалова пить чай, а сам занялся чтением каких-то бумаг.

— Ты Бориса Мосальского знаешь? — спросил он, отрываясь от чтения.

— Бориса Михайловича?

— Мы его сейчас вызовем. А потом будем разглядывать твоего Килограмма в натуральную величину. Против такой повестки дня не возражаешь?

Отдав распоряжения секретарю, Павлов снова стал расхаживать по кабинету.

— Да-а. Точат и точат… Как жуки-точильщики, которые буравят мебель в жилом помещении. Как моль, которая забирается в платяные шкафы. А против этого единственное средство — дезинфекция.

Пришел Мосальский и тоже был введен в курс событий. Павлов наблюдал, как Мосальский воспримет сообщение о молибдене. Мосальский ловил каждое слово. На лице его не было удивления. Известие о молибдене заполняло одно из недостающих звеньев в его изучении «дела Вэра», как мысленно называл он разрозненные явления, обнаруженные за последнее время.

Было получено согласие следователя, который вел дело Вислогузова, на присутствие Байкалова и Мосальского при допросе. Павлов тоже обещал быть.

И вот привели из камеры Килограмма. У него был далеко не тот независимый, бравый вид, с каким он появился на стройке. Лицо его осунулось, глаза стали тревожно-настороженные. Одет он был неряшливо, умышленно неряшливо.

Дело в том, что он был напуган ходом следствия. Его явно подозревали в причастности к каким-то политическим делам. Не было печали! Ему хватит и своих преступлений! Килограмм даже подумывал, не взять, ли на себя какое-нибудь дельце с кражей чемоданов или что-нибудь в этом роде…

Исподтишка, исподлобья посмотрел он на следователя, на Павлова, перевел взгляд на Байкалова и сделал вид, что не узнал его. Почувствовал спиной, что к нему приглядывается еще кто-то.

— Ну, Вислогузов, — громко и внятно сказал следователь, — пришло время тебе выкладывать все начистоту.

— Нечего мне выкладывать.

Килограмм состроил физиономию кретина, а тем временем мысль его напряженно работала. Он старался сообразить, чем вызван приезд полковника, того самого, который нашел тогда на крыльце проклятое вечное перо и по милости которого он, Килограмм, засыпался. Зря приезжать не будет, видно что-то узнал! Шутка сказать, простым аферистом сам генерал интересуется! Для железнодорожного вора — слишком много почета…

Еще сидя в камере, Килограмм обдумывал свое положение и прикидывал со всех сторон. И теперь у него окрепло убеждение: запоролся Жорка Черепанов. А чего от него ждать? Давно у него ничего не осталось от настоящего вора. Пошли у него темные дела, запутался он в паутине и теперь — ясное дело — продал Килограмма и хочет потянуть за собой, чтобы сбросить с себя кое-что лишнее, скорее всего — убийство железнодорожного мастера хочет на шею Килограмма намотать. Ну, нет! Не на такого напал! Мало им покажется одного случая кражи, я им всю картину разверну, тогда и увидят, какой я политический! Все могу рассказать: где, в каком месяце, на каком вокзале и какого пассажира подстриг под бобрик! Мой путь честный! Отобьюсь!

— Садись, Вислогузов. И давай времени не будем тратить понапрасну. Сколько же можно сидеть без всякого толка? Давай приходить к чему-нибудь определенному. Видишь ли, хорошо, когда твои приятели были бы такие же неразговорчивые, как ты. Ну, тогда отмолчались бы, перевели все дело на кражи, по бытовой. Но ведь не получается! Даже такой опытный человек, как Приват-доцент, и тот все рассказывает!

Килограмм только глазом повел. Но трудно было ничем не выдать волнения. Хорошее дело! И Приват-доцента раскопали! Теперь уже сомневаться не приходится: на политику хотят перевести! А на кой лях сдалась ему политика?! Ну, нет, Жора, тут у тебя ничего не получится! Валька-краб о каком-то Анаконде толковал… А кто этот Анаконда? Шпион какой-нибудь! Смотри, куда ребята полезли, не в свои ворота…

И Килограмм быстро решил выдать с головой Черепанова, по возможности отрицать всякую связь с Приват-доцентом, а на себя брать уголовные преступления.

— Так вот я и говорю… Закури, а то ты чего-то волнуешься. Если даже Приват-доцент решил выкладывать все начистоту, то можешь догадываться, что наговорили другие…

— Кто же другие? Никого я знать не знаю… — И Килограмм для пробы пустил несколько похабных ругательств, но следователь так посмотрел, что у Килограмма язык отнялся.

— Значит, ни с кем ты коньяку не пил в железнодорожном домике около насыпи? Просто пошел туда, бросил свое вечное перо, и на этом все кончилось?

— Пить пил, не отрицаю.

Байкалов посмотрел на следователя. Каким образом он добился этого признания? Слова обыкновенные, и все спокойно, а между тем начинает выясняться что-то новое…

— А как пил? Пил, как честный вор. И пока что других дел за собой не знаю.

— И прибыл на Лазоревую с поддельными документами просто ради скуки? И не посылал никто, а вот приехал…

«Знает, что Приват-доцент посылал… — испугался Килограмм. — Плохо дело…».

— И чего ради полез по всей стройке ездить? Что, например, понадобилось «честному вору», как ты говоришь, на каменном карьере?

— Опять же это он, Жорка, научил!

Тут Байкалов и Павлов еле удержались, чтобы не переглянуться, но следователь ни на одну секунду не приостановился, ничем не выдал ни удивления, ни удовольствия, что названо новое лицо и, значит, в новом освещении встает диверсия с самолетом.

— Это мы знаем, что Жорка научил, — в тон Вислогузову повторил следователь. — Он мог научить многому… И убивать мог научить…

— Будем прямо говорить, начальник: свинчатка у кого была?

— Свинчатка! Что ты мне толкуешь про свинчатку?

— Я в мокрых делах не участник. Я могу доказать, ч§м я занимался, вы мне политики не вкручивайте, с фашистами делов не имею! Вы лучше спросите Жору: кто убитого доктора жалел? Кто говорил, что докторов мы уважаем? Я жалел! Я говорил!

Позднее, когда уже увели Килограмма, Мосальский и Байкалов оживленно обсуждали, какой тут секрет, что так легко, без каких-нибудь усилий следователь получил от Вислогузова все, что требовалось, и даже больше, чем можно было ожидать.

— Позвольте, друзья, — вмешался Павлов, — но это так ясно!

— Ясно-то ясно, товарищ генерал-лейтенант, — возразил Мосальский, — однако почему Вислогузов вдруг взял да и все выложил?

— Вполне понятно. Во-первых, его напугало упоминание о Приват-доценте, то есть Филимонове. Я склонен думать, что если бы Филимонов не умер скоропостижно и дописал бы записку до конца, то в ней упоминался бы тот самый Жора, убийственную характеристику которого мы получили от полковника Байкалова. Вислогузов — профессиональный аферист. Его впутали в политическое дело. Он теперь согласен всех утопить, только бы самому выбраться незамаранным из этого болота. Он расскажет о Черепанове все, что знает, и, вероятно, даже приврет, если знает мало. На себя же он наговорит и былей и небылиц по уголовной части. Понимаете? Ему теперь важно поскорее быть осужденным по бытовой статье. Вы видели, что он узнал полковника? Так глазом и метнул. В эту секунду он и принял окончательное решение топить Черепанова…

Павлов затянулся папиросным дымом, выдохнул его и медленно, в глубоком раздумье добавил:

— Словом, скверная история. И пока мы имеем только небольшие зацепки, за которые можно ухватиться.

— Мне кажется, — сказал Байкалов, — что он умышленно разыгрывает роль блатного. И надо отдать справедливость, он неплохой актер.

— Профессиональное! — воскликнул Мосальский. — Ведь он даже взялся изобразить журналиста! Между тем трудно представить себе более низкий уровень развития и морали.

Павлов распахнул окно. У него было ощущение какой-то нечистоплотности, и бессознательно хотелось прежде всего вымыть руки.

— Вы думаете, я впервые встречаюсь с таким выродком? Если бы вы знали, каков моральный облик всех этих забрасываемых к нам субъектов из остатков антисоветских группировок! Это в подавляющем большинстве — антиобщественные, античеловеческие элементы.

Из открытого окна пахнуло крепкой осенней свежестью. А Павлов, затяжка за затяжкой, глотал табачный дым и говорил строго, словно произнося смертный приговор:

— Из этой среды гестапо черпало себе полицаев. С капитализмом их роднит погоня за личной выгодой, страх перед сильными, презрение к слабым… Даже хваленое товарищество уголовной среды прошлого уступило место волчьей грызне.

— Характеристика в основном правильная, — сказал Байкалов, внимательно слушавший генерала. — И что же дальше? Уничтожать? От этого мы пока не можем полностью отказаться. Но уничтожение, надеюсь, не лучшее средство воздействия на человека? Наша задача — по мере роста наших сил переходить от репрессий к перевоспитанию… — И наклоняясь к Павлову, Модест Николаевич тихо добавил: — Помнишь своего ротмистра? Овсянников, что ли, его фамилия?

— Овсянников — другое дело. А у этих ведь ничего за душой!

— Зато мы выросли. Мы не прежние самоучки. И за нами — большой жизненный путь.

— Да-а… Но разговоры разговорами, а пора домой. Пошли? — И Павлов решительно встал. Уже надевая шинель, он весело спросил Мосальского: — Ну как, товарищ майор? Придется, кажется, ехать вам на станцию Лазоревую?

— Я хотел просить у вас разрешения, товарищ генерал-лейтенант, снова отправиться в Ростов, — ответил Мосальский.

— Что-о? В Ростов? В Ростов! — повторил он снова, быстро сдернул уже надетый рукав шинели и повесил шинель опять на вешалку. — Ишь ты, что удумал молодец!

Он вернулся к столу, прочно уселся за него. Байкалов, который тоже одевался, с любопытством смотрел на них: на старого, опытного Павлова и на сметливого, умного его ученика.

— Садись, — скомандовал Павлов, — и рассказывай! Ты уж извини, — обратился он к Байкалову, — сейчас уточним все и поедем. Потерпи еще минутку, Модест Николаевич! Или вот давай вместе распушим все построения этого молодого человека. Итак, в Ростов? Почему в Ростов, когда мы с Байкаловым вытянули тебе Жору?

— Да ведь к Жоре-то Килограмма послал кто? Филимонов? — с жаром произнес Мосальский.

— Ну, Филимонов.

— А что такое Филимонов? Фигура?

— Нет, не фигура.

— Значит, за ним кто-то стоит, кто поручил ему послать Килограмма. Мы не можем сейчас трогать Жору. Если у Жоры явка, значит, вскоре какой-то новый Килограмм, кем-то посланный, но уже не Филимоновым, ввиду его смерти, но повторяю — кем-то посланный из Ростова, убедится, что Жора взят. Что он будет делать?

— Он немедленно вернется в Ростов, — закончил мысль Павлов, — и предупредит, что Жора арестован.

Павлов сиял от удовольствия, глаза его блестели, он улыбался и взглядом показывал Байкалову на Мосальского: дескать, каков? Затем он снова повернулся к Мосальскому:

— Никто и не говорит, что Жору надо немедленно брать. Жора нам даст много. Но ты прав, ростовский вариант становится опять значительным. Жорой мы займемся, конечно, вплотную, а ты поезжай в Ростов, и не откладывая. Действуй, Борис! Кажется, наши с тобой дела поправляются. А? Как ты думаешь?

3

В этом доме знали обо всех новинках и достижениях науки и техники, любили музыку, литературу, увлекались спортом.

Здесь было много английских и испанских книг: Наталья Владимировна считалась знатоком Испании и Латинской Америки, отец и сын хорошо владели английским языком. И все семейство было замечательно дружным.

— Папа! Хорошо, что ты приехал! Понимаешь ли…

— Поздоровайся, Валерик, с Модестом Николаевичем, — перебил сына Павлов.

— Ах да! Простите… Здравствуйте!

— Абсолютная копия отца! — сказал Байкалов, разглядывая задорное лицо Валерика и пожимая ему руку.

— Вот теперь рассказывай, что тебя взволновало.

— Вот — «Советский спорт»… Посмотри, какую чепуху они пишут! Все знают, что тбилисцы всегда выдыхаются на втором круге! Армейцы им воткнули, это факт!

— Покажи-ка, — заинтересованно сказал Павлов и взял из рук сына газету. — Все правильно, — заявил он через минуту. — Обе команды играли плохо.

— Интересно! На каком основании ты это утверждаешь?

— На основании собственных убеждений.

— Во-первых, Пайчадзе страшно грубил, и штрафик им вкатили правильно!

— Гм…

— Что значит твое «гм»?

— То, что решающий гол Федотов забил с офсайта.

— Папа! Что ты сказал?!

— С офсайта. Латышев проморгал.

— Латышев проморгал?! Слышали вы что-нибудь подобное? Модест Николаевич, скажите же вы ему, что тбилисское «Динамо» всегда срывается на финише. Это их органический недостаток!

— Не горячись. Теперь ты понимаешь, Байкалов, к чему приводят личные симпатии? Валерий в диком восторге от Федотова и Боброва и поэтому потерял способность объективного подхода.

— Это для тебя выше «Динамо» ничего нет. А Костя Рогозин и вообще все наши считают, что единственная команда экстра-класса — армейцы!

— Товарищи! Товарищи! — взывал Байкалов. — Выслушайте беспристрастное мнение: обе команды играли превосходно.

— Вы были на матче? — спросил Валерик Байкалова.

— Не был. И вообще ничего не понимаю в футболе.

— Как?! Вы не любите футбола?!

Неизвестно еще, как бы расплатился Байкалов за такое позорное признание, но его выручил звонок.

— Мама! — вскричал Валерик. — И, как всегда, забыла собственный ключ! — И побежал в прихожую.

Наталья Владимировна, уже знавшая о приезде Байкалова, вошла до отказа нагруженная пакетами. Вскоре все сели обедать.

Обеденный час в этом семействе был часом споров, обсуждений. А тут еще появился Байкалов, и было о чем поговорить.

Павлов-младший терпеливо выжидал, не зайдет ли разговор о науке и технике, где и он может вставить свое слово.

Но они все ругали Америку, хотя всем и без того давно известно, что там живут поджигатели и, значит, нечего ждать от них хорошего.

— Вы знаете, стыдно становится за людей. В то время как наука нашла столько способов повышения урожайности, в то время как мы обрабатываем всего лишь одну десятую часть всех пригодных земель… одну десятую! — и говорить о необходимости уничтожить часть человечества, так как их кормить нечем! Людоедство какое-то! Свои кризисы сваливают на природу! — говорила Наталья Владимировна.

— Неизбежный результат их жадности до прибылей, — подхватил Байкалов.

— Вот видишь, Валерик, — шепнул Павлов сыну, — Модест Николаевич любит суп, и поэтому у него рождаются в голове богатые мысли. Суп — это великое дело!

— Да, да, попрошу еще тарелку. У вас порции столичные, а я провинциал, — отозвался на шутку Байкалов.

— Ик тому же охотник. Сколько медведей у вас на счету?

— Как! — воскликнул Валерик. — Вы на медведей охотились? — И он тут же простил Байкалову равнодушное отношение к футболу.

— А что ж, разве плохие мысли? Между прочцм, я как раз прорабатывал этот вопрос для доклада. Надо понять в конце концов, что слепые социальные силы разрушительнее самых яростных слепых сил природы…

Валерик уже отчаялся, что ему удастся принять участие в разговоре взрослых, но как-то удачно от атомной бомбы перешли к обсуждению возможностей использования ядерной энергии в мирных целях.

— Мне известны лабораторные исследования наших ученых, — сказал Павлов. — В ближайшем будущем мы услышим о таких чудесах, что даже и представить не можем!

— Папа! Расскажи о турбокомпрессорном реактивном двигателе! — попросил Валерик, бросив на Наталью Владимировну быстрый торжествующий взгляд.

— Ио лечении раковых опухолей внутренних органов с применением радиоактивных атомов золота, серебра, йода, кобальта, брома, — добавила Наталья Владимировна. — Помнишь, нам Филиппов рассказывал?

Модест Николаевич смотрел на их оживленные лица, на их дружное согласие и думал со щемящей остротой и четкостью, что и Ирина могла бы сидеть здесь, рядом…

После обеда Павлов предложил Модесту Николаевичу подремать на диване, но Модест Николаевич заявил, что никогда не отдыхает днем.

— Может быть, партию в шахматы?

— С удовольствием. Только предупреждаю, что я недурно играю.

— Вот и хорошо, — отозвался Павлов, расставляя фигуры на шахматной доске. — Плохих игроков неинтересно обыгрывать.

Разыграли, кому играть белыми.

— Ваш ход, — сказал Павлов, за шахматами переходя почему-то на вы.

Валерик критически наблюдал за игрой. И когда Байкалов одержал победу, он предложил:

— Может быть, со мной попробуете?

— Мне все равно, кого обыгрывать, — похвастался Модест Николаевич, — хоть старых Павловых, хоть молодых.

Однако по мере хода игры он становился все серьезнее, а отдав ферзя и увидев, что у Валерика проходящая пешка, сдал партию.

— Он воспользовался тем, что ты еще не знаешь его излюбленных приемов. Сейчас я отомщу за тебя! — сказал Павлов.

Сел и тоже быстро проиграл сыну.

Поздно вечером, когда уже все в доме спали и когда Павлов, Байкалов и Наталья Владимировна досыта наговорились и вдосталь поспорили, Байкалов лежал в кабинете Леонида Ивановича на широкой тахте, где ему была постлана постель. За окном было слышно дыхание Москвы. Байкалов перебирал в памяти интересные новости, которые он узнал от Павловых. Пробыв с этими людьми целый день, Байкалов окунулся в самую гущу событий, услышал новые оценки, узнал новые факты. Все это будоражило, воодушевляло, звало к деятельности, к борьбе.

— Хорошо! — сказал он вслух и засмеялся. Потом протянул руку и погасил настольную лампу, которую ему заботливо пододвинула Наталья Владимировна вместе с кипой газет.

Сначала в кабинете стало темно, но вскоре глаза освоились, и Байкалов в мягком отсвете огней Москвы различал все до мельчайших подробностей в кабинете Павлова: поблескивающие золотом корешки книг на полках до самого потолка, кресло, картину, отшлифованный снаряд на столе, преподнесенный Павлову тульскими рабочими.

— Вы спите? — шепотом спросила Наталья Владимировна за дверью.

— Даже не думаю, — отозвался Байкалов и снова зажег лампу.

— Я видела, что у вас горит свет. А подошла — темно. Я только хотела сказать вам, что Леонид Иванович слишком придирается к нам, работающим над философскими вопросами. Это такой придира! Ну, ладно, спите, спите, не буду вам мешать. Раз в жизни хотела поплакаться, да и то не вышло.

И Наталья Владимировна намеревалась уже уйти. Байкалов остановил ее.

— Вы меня извините, — сказал он, — но я тоже придирчив.

— Это хорошо. Критики я не боюсь. Но Леонид Иванович буквально камня на камне не оставляет. Я уж решила не показывать ему больше своих научных работ, просто для сохранения безоблачных супружеских отношений.

Байкалов засмеялся. Наталья Владимировна помедлила в дверях, но затем вошла, села в кресло, кутаясь в пушистый халат:

— Все равно у вас сна ни в одном глазу.

Байкалов сел на тахте, завернувшись в одеяло, спросил у Натальи Владимировны разрешения и закурил.

Вскоре к ним примкнул и Павлов. Он тоже был в халате. И снова разгорелся спор на животрепещущие темы.

— Изменилось лицо мира, — говорил Байкалов, главным образом обращаясь к Наталье Владимировне и продолжая их разговор. — Мы смотрим сейчас далеко вперед. Люди ждут помощи. Научные работники обязаны ее оказать. А вы зачастую боитесь самостоятельно мыслить, боитесь оторваться от буквального текста книг.

— Черт возьми! — воскликнул Павлов, поудобнее усаживаясь. — Да у вас тут, оказывается, интересно! Давай, давай, Байкалов! Что, Наташа, это, пожалуй, пожестче, чем я говорю? Надо, надо об этом говорить! Это у нас назрело!

— Как всегда, нам и на этот раз поможет партия, — сказала Наталья Владимировна.

— Поможет. А прежде всего подвергнет суровой критике ваши ошибки. Но и вы в свою очередь должны помочь партии двигать вперед нашу науку.

Некоторое время все трое молчали, думая каждый о своем. Наталье Владимировне очень хотелось поговорить о своей работе со свежим человеком, мнение которого она высоко ценила. А Павлов только что перед сном читал в последнем номере журнала главы нового романа, и его тянуло поговорить о литературе. Байкалов же стремился войти в курс жизни, набраться впечатлений.

— Я читал сейчас один роман… — сказал Павлов, Щуря глаза ва синюю струю табачного дыма. — Мыслишки кой-какие у меня есть… — Он встал, прошелся по комнате, потом опять сел. — Мы много требуем от нашей литературы не потому, что она плохая, а потому, что она заняла большое место в нашей жизни. Эх, было бы время, выступил бы я в роли литературного критика!..

— Модест Николаевич! — с притворным ужасом вскричала Наталья. Владимировна. — Скорее, скорее отговаривайте Леонида Ивановича от этого намерения! Пожалейте наших писателей!

Павлов только что собирался им ответить, но в эту минуту раздался ворчливый голос:

— Товарищи взрослые! — И перед собеседниками появился заспанный, смешной, взлохмаченный Валерик. — Не понимаю, о чем вы думаете! Ведь уже половина пятого! Сами же говорите: витамины… здоровый образ жизни… А вот нате вам пожалуйста! А потом мама будет жаловаться на головную боль и принимать цитрамон.

— Все? — спросил Леонид Иванович, выслушав эту длинную тираду. — А теперь покопайся в своих спящих мозгах и восстанови в памяти, какой у нас завтра день?

— Воскресенье?! — обрадовался Валерик. — Правда, воскресенье? — И добродушно добавил: — В таком случае, беру свои слова обратно. Папа, вы не рассердитесь, если я буду продолжать спать?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ЧЕЛОВЕК БЕЗ РОДИНЫ

1

Чем ближе подъезжал к Ростову Мосальский, тем больше волновался. Очень убедительно доказывал он Павлову, что необходима новая поездка в Ростов. Но какой будет провал, если все его логические рассуждения не оправдаются?! Он снова и снова проверял все «против» и все «за».

Килограмм признался, что знает Филимонова и получил от него задание поехать на Лазоревую. За несколько минут до смерти Филимонов пытался еще раз напомнить Килограмму о своем поручении: писал записку, видимо, надеясь, что кто-то передаст ее по назначению. Кто-то. А кто именно? И сам ли, по собственной ли инициативе Филимонов мог посылать людей за тысячи километров, и куда — на большую стройку, на аэродром?! Не правильнее ли предположить, что за Филимоновым кто-то стоял? Что Филимонов был только исполнитель. И ведь кто-то его отравил, как показало вскрытие. А если так, нужно внимательно изучить, с кем Филимонов соприкасался. Он сам назвал воров: Борода, Валька-краб… И не следует ли присмотреться к скрипичному мастеру Бережнову, с которым Филимонов совершал ночью странную прогулку по несуществующему адресу и как раз именно там, где была назначена непонятная встреча? Бережнов… Постоянно попадается ему это имя. Бережнов в списке лиц, вернувшихся из-за границы. О Бережнове рассказывает Страхов. Наконец, именно с Бережновым сталкивается он во время облавы, и это последний человек, с которым виделся Филимонов перед смертью. А ведь объявления-то о продаже скрипки все-таки не было. Не было такого объявления! Филимонов заявил, кто давно знает Бережнова, покупает для него скрипки. Значит, не случайные знакомые? Вот и надо заняться этим Бережновым. Иннокентий Матвеевич? Так, кажется, его зовут. С него и надо начинать, а для этого Галин муж должен познакомить его с капитаном Черниченко. Если Черниченко собирался жениться на дочери Бережнова, значит, он знает эту семью. Кроме того, Черниченко может устроить встречу частным порядком непосредственно с Бережновым…

И Мосальскому казалось, что, идя таким путем, он доберется до истины, узнает, кто отдавал распоряжения Килограмму через Филимонова.

Но тут же Мосальский пробовал критически подойти к своим умозаключениям, и тогда его снова охватывали сомнения. Кто такой Бережнов? Старый ростовчанин. Многие в городе его знают. Прежде чем получить разрешение вернуться на родину, он, конечно, прошел серьезную проверку. И если бы он вернулся со злодейскими целями, вряд ли ему имело бы смысл возвращаться именно к себе в Ростов. Он одинокий старик. Там, на чужбине, потерял свою дочь. Какая может быть связь между старым скрипичным мастером, вывезенным-немцами в Германию, и диверсантом Вэром? Знакомство с Филимоновым? Но что оно дает? Этот мошенник давно бросил свое ремесло и промышлял на жизнь всяческими способами. Вот придумал отыскивать для скрипичного мастера скрипки. При удаче за хорошую скрипку получал, вероятно, приличные комиссионные… А отсутствие объявления около комиссионного магазина капитан Костромцов объяснил очень просто: сам же Филимонов и сорвал объявление со стены, чтобы скрипку не перехватил другой покупатель… Если так, рушились все надежды на удачное решение «ростовского варианта»…

А поезд все прибавлял ходу, громыхал по железнодорожному мосту, перестукивался на стыках рельс и забрасывал круглыми клубами дыма унылые осенние степи.

И Мосальский строго проверял себя.

Не потому ли ему рисуются все эти фантастические «ростовские варианты», что, сам того не сознавая, он стремится в Ростов, чтобы еще и еще раз взглянуть на Галю? Слишком уж большое место заняла эта женщина — мужняя жена — в его жизни. Казалось, вместе с юностью уйдет и она сама, первая его любовь. И тогда все встанет на свои места. Не тут-то было! Мосальский оказался из породы однолюбов. У него никак не получалось, чтобы «с глаз долой — из сердца вон». И хотя бы было что-нибудь определенное! Ведь Галя не подавала ни малейшего повода на что-то надеяться! Это было мальчишеское увлечение, смешное, трогательное, может быть… Как выяснилось теперь, Галя и не подозревала, насколько серьезно его чувство к ней, и кажется — или это только кажется Мосальскому? — Галя с первых же слов поняла, что за девятнадцать лет это чувство в Борисе Михайловиче все еще не остыло… За девятнадцать лет! Но жизнь сложилась иначе, и ничего уже нельзя исправить… И теперь, когда он все знает, — зачем он так страстно мечтает о новой встрече с Галей? Дружба? Нет. Притворяться он не способен. Разыгрывать рассудительного друга и умиляться на чужое счастье — это не в его характере. К черту такую дружбу! К черту фальшь! Не разрушать же чужую семью, их счастье, их покой. Самое разумное — вообще больше не встречаться с Галей…

И все-таки первое, что он сделал по приезде в Ростов, — это позвонил по телефону Гале.

— Борис?! — удивленно и обрадованно воскликнула она.

Мосальский зачарованно слушал ее голос, несколько измененный в телефонной трубке.

— Борис?! Это опять ты? Вот хорошо! Надолго? Во всяком случае ждем тебя к обеду.

Он подумал, что следовало бы отказаться, отговориться занятостью, и тут же ответил ей, что непременно будет. Затем стал с жаром доказывать себе, что ему же необходимо повидать Страхова, чтобы через него установить знакомство с Черниченко.

Страхов отнесся к делу серьезно.

— Так тебе нужен Черниченко? Так-так… Кажется, у меня есть его телефон… — Достал записную книжку и долго искал. — Вот он! Звонить от шести до восьми… Может быть, позвать его сейчас к нам?

Страхов вопросительно посмотрел на Галю и Мосальского.

— Конечно, позвать, — ответила Галя.

— Позови его, папка, — решил Страхов-младший и стал, шлепая ладонями по столу, петь:

Позови, позови,

Папка, папка, позови!

Борис Михайлович замялся:

— Нет, тут, понимаешь, какое дело… Разговор длинный…

— Понятно!

— Если бы ты, Алеша, сказал ему, что с ним хочет повидаться твой приятель и тоже сталинградец… А? Ну, ты сам понимаешь… И если бы я мог поехать к нему…

— Понятно, понятно! — ответил Страхов, и лицо у него стало еще серьезнее.

Он пошел в кабинет и для чего-то закрылся там. Дескать, мы понимаем, что такое государственная тайна. Через несколько минут он вернулся в столовую, довольно потирая руки:

— Абсолютный порядок. Капитан весьма заинтересован и ждет тебя. Причем именно в том разрезе, что его хочет видеть однополчанин и все такое… Буденновский, семнадцать, квартира восемь. Воспользуешься моей машиной?

— Был бы очень признателен.

— И я! И я воспользуюсь машиной! — заявил Павлик, который принимал деятельное участие во всей жизни взрослых.

Черниченко сам открыл входную дверь и провел Бориса Михайловича в скромную пустоватую комнату.

— Майор Мосальский, — представился Борис Михайлович, пожимая руку хозяину.

— Что-то я вас, товарищ майор, не припомню. Кажется, сталинградец?

— Я работал в штабе фронта.

— О! У генерал-майора Павлова?

— Он теперь генерал-лейтенант.

— Вы и сейчас у него работаете? — спросил Черниченко, понимающе посмотрев на штатский синий костюм гостя, назвавшегося майором.

— Да, — улыбнувшись, подтвердил Мосальский и показал Черниченко свое служебное удостоверение.

Танкист подтянулся:

— К вашим услугам, товарищ Мосальский. А я, понимаете ли, сразу-то не сообразил…

Мосальский заметил над кроватью Черниченко небольшую фотографию, с нее улыбалось миловидное девичье лицо.

«Вот она, Шура Бережнова, — отметил мысленно Борис Михайлович. — С нее и начнем».

Но капитан перехватил его взгляд и заговорил первый:

— Моя невеста. Умерла в Германии… — Голос его стал глухим, глаза померкли. — Никак не могу опомниться. Ждал… и вот — дождался…

— Как это случилось?

— Это я знаю во всех подробностях. Ее отец, Иннокентий Матвеевич Бережнов рассказал. Перед самым возвращением на родину! Такая девушка! Такой человек! — Черниченко встал из-за стола и, подойдя к кровати, бережно снял фотографию. — Вот она, моя Шура…

Борис Михайлович сочувственно рассматривал ничем не примечательное женское лицо. Узенький лоб, лукавые глаза, капризные губы. Если бы она не была Бережновой, он никогда бы не обратил внимания на такое обычное, неодухотворенное, заурядное лицо. А вот для Черниченко она была самой красивой, самой умной, самой лучшей…

— Она умерла в Мюнхене? В прошлом году?

— Откуда вы знаете? Да, двадцать четвертого апреля сорок седьмого года. На рассвете. У Шуры, оказывается, был туберкулез горла.

— Страшная болезнь. Изнуряющая, мучительная. В Мюнхене ее и похоронили?

— Ну, конечно. Двадцать седьмого апреля. Иннокентий Матвеевич отдал мне последнюю ее фотографию… в гробу… И просто удивительно, как сама смерть отступилась перед красотой, как она ее пощадила… Вот я вам специально покажу… — Черниченко отправился к письменному столу, достал из ящика плотный желтый конверт. — Как будто только что заснула! — горько пробормотал он, первым посмотрев на фотокарточку.

— Действительно! — удивленно протянул Борис Михайлович, бережно принимая от капитана его реликвию.

На фотокарточке молодая девушка, по грудь закрытая кружевной или кисейной тканью, покоилась в гробу. В изголовье стоял горько плачущий неутешный отец и какие-то личности в униформах с постными физиономиями. Кроме того, было очень много хризантем — пышных, кудрявых. И точно, смерть не наложила резкого отпечатка на лицо покойницы. Правда, были глубокие тени и некоторая худоба. Правда, производили впечатление закрытые глаза. Но при всем том — такие округлые щечки, такой капризный изгиб губ, как будто вот-вот Шурочка приоткроет лукавые глаза и рассмеется…

— Да, да, — пробормотал Мосальский. — Вот вы и толкуйте о медицине! Горловая чахотка! Ведь это мучительная смерть почти от голода… человека кормят одними сливками… по ложечке…

— Словно спящая красавица! — тоскливо прошептал Черниченко.

«Вот именно спящая, — отметил Мосальский и еще подумал, жадно разглядывая фотокарточку: — И хризантемы слишком велики… Но зачем, черт возьми, могла бы понадобиться Бережнову эта фотография и вся эта недостойная отцовских чувств инсценировка? Быть может, невеста Черниченко и по сей день живехонька, но Бережнову почему-либо неудобно было везти ее на родину? Ведь мы уже спрашивали его об этом!».

Черниченко протянул руку за карточкой, но Борис Михайлович не отдал ее, а положил возле себя на стол:

— Минуточку, Михаил Герасимович… Мне бы хотелось задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста… Я только хотел положить карточку в конверт. Я вас слушаю, товарищ Мосальский.

— Дело в том, что я приехал к вам именно по вопросу о Бережновых. Вы хорошо знаете Иннокентия Матвеевича Бережнова? Нет, подождите отвечать. Поясняю: настолько ли хорошо, чтобы заметить в нем что-то новое, наносное, ну, чуждое, что ли? Вот что, собственно, меня интересует.

Несколько мгновений Черниченко смотрел на Бориса Михайловича изумленными, широко раскрытыми глазами. Затем взъерошил свои густые непокорные волосы и воскликнул:

— Ну и ну, товарищ майор!

— Выразительно, но недостаточно точно.

— Да ведь вы словно прочитали мои мысли! Я как увидел Иннокентия Матвеевича по его возвращении из Германии, так и решил про себя: со стариком что-то случилось.

— Вот как? — не скрывая удовольствия, сказал Мосальский. — Но что натолкнуло вас на такие мысли?

Черниченко задумчиво пощипал свою румяную, гладко выбритую щеку:

— Как вам сказать, товарищ майор… Может быть, это все плод моего ушибленного воображения… Очень уж больно ударила меня ее смерть… А тут вдруг он — помолодевший, розовый… А ему шестьдесят, и ведь только что перенес такое огромное горе…

— Вам показалось, что Бережнов вернулся из Германии помолодевшим? — с любопытством осведомился Мосальский.

— Помолодевший или как-то изменившийся…

Трудно объяснить… Ведь после смерти Шуры у него был микроинсульт… Тоже тяжелая штука!

— Никогда не слышал, чтобы люди, перенесшие удар, молодели. Интересно бы уточнить, когда у него был удар: до того, как он фотографировался у гроба дочери, или позднее, так сказать — задним числом…

— Наверное, я неправильно передал вам свое зрительное восприятие… Лицо у Иннокентия Матвеевича стало как-то глаже, круглее… Не такие резкие морщины… Может быть, паралич некоторых лицевых нервов?

— Да, да… Заметили в нем еще какие-нибудь перемены?

— Еще? Постойте… Иногда он забывает вещи, которые, казалось бы, невозможно забыть. Я имею в виду самые, так сказать, обыкновенные житейские вещи. Вот это уж, действительно, говорит в пользу его заболевания…

— Попробуйте, Михаил Герасимович, вспомнить какой-нибудь пример его забывчивости.

— Да вот — совсем недавно. Увидел он в музыкальной школе пионеров и очень удивился, что они не носят широкополые шляпы.

— Так-так…

— Я ему напомнил, что наши пионеры никогда не носили этих самых шляп. Он сказал, что часто видел в Мюнхене бойскаутов и все перепутал.

— Несомненно. Маленькая неточность. В вашем присутствии был этот разговор?

— Конечно. Постойте! — вдруг оживился Черниченко. — Вам это покажется нелепым, совсем нелепым, но главная суть в том, что у него чужие глаза!

— Это, действительно, нелепо. Но мне хотелось бы, чтобы вы это уточнили.

— Цвет глаз, конечно, не изменился. Но они… Вот именно стали чужие! То есть глаза прежние, но взгляд их какой-то… в общем совсем иной… Не умею объяснить!

— Все, что вы рассказываете, Михаил Герасимович, важно и интересно.

— В чем вы подозреваете Бережнова? — в упор спросил Черниченко.

— Не хочу морочить вам голову, капитан. У меня есть ряд подозрений, связанных с возвращением Бережнова. Они очень серьезны, но нуждаются в тщательной проверке, и они укрепились после разговора с вами. Больше я пока ничего сказать вам не могу.

— Ясно. Может быть, потребуется моя помощь?

— Во-первых, прошу вас одолжить мне на один-два дня эту фотографию…

Танкист нахмурился, вздохнул и затем молча кивнул головой.

— Спасибо. Вы получите ее в полной сохранности. А теперь вот еще что, Михаил Герасимович… Не можете ли вы мне назвать хороших знакомых Бережнова?

— Он бирюк и всегда избегал людей. Разве что Авербах?

— А кто он?

— Скрипач. Играет в оркестре театра музыкальной комедии.

— Скрипач? Это же очень кстати! — поднявшись из-за стола, Мосальский возбужденно прошелся по комнате, что-то обдумывая. — Вот что, дорогой Михаил Герасимович, пришло мне сейчас в голову: вам надо научиться играть на скрипке.

— На скрипке?! Я в жизни ни на одном инструменте не играл, даже на балалайке. И зачем это?

— Вы сами предложили мне свою помощь.

— И не собираюсь отказываться.

— Тогда слушайте и постарайтесь сделать именно так, как я скажу.

Черниченко переставил зачем-то предметы на столе и нахмурил свои широкие брови.

— Вы скажете Иннокентию Матвеевичу, что решили заняться музыкой. И вы попросите, чтобы он подарил вам или хотя бы дал во временное пользование лучшую, какая у него есть, скрипку, и непременно его работы. Я уверен, что он не откажет. Как только вы это сделаете, дадите мне знать.

— Значит, вам нужна скрипка, сделанная Бережновым? Думаю, что я легко ее получу. И это все? — несколько разочарованно спросил Черниченко.

— Нет. Еще мне нужно познакомиться с Авербахом. В этом вы тоже можете помочь. Встреча должна быть как бы случайная. Сделайте, скажем, так: когда скрипка будет у вас, пригласите к себе Авербаха и меня.

— И это нетрудно, товарищ майор.

— Вот и отлично. А теперь мне надо отправляться. И то я у вас отнял целый вечер.

Они простились, с симпатией глядя друг на друга. Оба находили вполне естественным, что Мосальский дает Черниченко деловые поручения и Черниченко беспрекословно берется их выполнять и выполнит со всем старанием, в чем Мосальский ни на минуту не сомневался.

Когда Борис Михайлович уже совсем оделся и хотел выйти, капитан задержал его.

— Товарищ Мосальский, — несколько неуверенно заговорил он, теребя край скатерти и умоляюще поглядывая на Бориса Михайловича, — я все же очень прошу вас… Эта фотография Шуры… Кажется, она вызвала у вас какие-то сомнения? Неужели здесь возможен… я бы сказал — бесчеловечный обман?!

Мосальскому стало жаль этого сильного, прямого и простого человека. И он понял, что обязан сказать ему то, что думает, какую бы боль ни причинили эти слова.

— Вот что, Михаил Герасимович…. Не хочу я разыгрывать перед вами Шерлока Холмса и окружать всю эту историю тайной. Обещаю, что очень скоро расскажу вам все. Пока же подготовьтесь к тому, чтобы забыть навсегда эту девушку, мертвую или живую. Во всех случаях она для вас не должна существовать.

Это были жестокие, очень жестокие слова. Борис Михайлович видел, как побледнел капитан, как страдальчески искривились его губы. Давать совет, который сам он, Мосальский, вряд ли мог бы выполнить! Легко сказать — забыть! Но если у сердца не такая короткая память? Как тогда?

После продолжительного молчания Черниченко деловито осведомился:

— Где я смогу найти вас, товарищ майор?

— Звоните на квартиру Страховых, — неожиданно для себя ответил Борис Михайлович.

И подумал при этом, оправдываясь, что в самом деле удобнее всего держать связь через Страховых, и это вовсе не потому, чтобы иметь основание чаще видеть Галю.

Он отправился в управление. Узнав, что требуется майору, подполковник отдал соответствующие распоряжения. Нужно было сделать две вещи: передать карточку с изображением Шурочки Бережновой в гробу в фотолабораторию и направить в Москву на имя генерал-лейтенанта Павлова просьбу — в срочном порядке установить, была ли похоронена на одном из мюнхенских кладбищ 27 апреля 1947 года Александра Иннокентьевна Бережнова, двадцати четырех лет, умершая от горловой чахотки.

2

Скрипач Авербах, получив приглашение капитана Черниченко, был несколько озадачен. Правда, он встречал Черниченко у Бережновых и даже называл его запросто Мишей, но этим их знакомство и ограничивалось. О чем они могли разговаривать, когда этот Миша вряд ли отличит ноктюрн от сонаты и Шуберта от Чайковского?! Авербах догадывался, что Черниченко, очевидно, хочет поговорить с ним о Шуре — вполне объяснимое желание молодого человека, перенесшего такое несчастье.

Авербах пришел прямо из театра, и первые его слова были, когда он вошел, что он просит положить скрипку в надежное место, чтобы ее не разбили. Авербах был несколько удивлен, застав у Черниченко незнакомого человека — блондина с очень светлыми зеленоватыми глазами.

— Костин, Борис Михайлович, — представился незнакомец.

— Очень приятно, — ответил Авербах.

Задушевный трогательный разговор о Шуре и о том, какая она была милая и, помните, как она один раз сказала, что с удовольствием ходила бы в театр каждый день, — этот разговор откладывался. Да и Черниченко был настроен довольно весело, хозяйничал, расставлял тарелки и расхваливал качества огромной душистой дыни, кажется, и в самом деле недурной.

За столом разговорился и Костин. Оказывается, кое-что понимает в музыке. В прошлом году в Москве слышал игру американского скрипача-виртуоза. Дал интересную оценку.

— Это фейерверк! говорил Костин. — Ярко, эффектно, но вспыхнет и погаснет, и нет ничего, вы не взволнованы, никакие струны вашей души не задеты. Наши скрипачи умеют затронуть, пробудить чувства…

— Да, но техника! — возразил Авербах, закатывая глаза.

— Разве нет техники у Давида Ойстраха?

Тут заговорили о Паганини, о технике без души, о душе без техники… Вдруг Костин попросил:

— Сыграйте нам что-нибудь!

— Чайковского! — подхватил Черниченко. — Нет, нет, только не на вашей скрипке! Я получил подарок, и мне хочется, чтобы вы его оценили.

И Черниченко поспешно принес инструмент.

— А зачем вам скрипка?

— Хочу учиться. Это моя давнишняя мечта.

— Учиться! Учиться надо было начинать по крайней мере лет двадцать тому назад! Он хочет учиться!

Тут Авербах повертел в руках скрипку, потрогал пальцами струны, подстроил, приложил смычок и, начав где-то на нижних нотах, перешел на струну «ре», на струну «ля» и замер где-то высоко-высоко, на верхнем «си»… и опустил скрипку.

— Очень неважный инструмент, — пожал он плечами. — Такой скрипкой только гвозди забивать. Звучание поверхностное… Будете только слух себе портить…

— Не может быть! — возразил Черниченко. — Скрипку дал мне Иннокентий Матвеевич.

— Скажу вам по секрету, Миша, Иннокентий Матвеевич покупает всякую дрянь.

— Помилуйте, это же его работа! Он мне в память о Шуре подарил л сказал, что давно из его рук не выходило такой удачной!

— Что такое?! Вы хотите уверить меня, что эта пищалка — творение рук Бережнова?!

— А разве Бережнов действительно большой мастер? — спросил Костин.

— Ого! Я не могу, конечно, поставить его в один ряд с Вильомом, но во всяком случае это кое-что! Сам великий Кубелик играл на инструменте его работы и дал высокую оценку бережновскому мастерству. Пожалуйста, вот скрипка его работы, я над ней буквально дрожу. Вы послушайте ее голос! А вы мне говорите!

— Но разве стал бы Бережнов обманывать Михаила Герасимовича, тем более сейчас, при известных вам обстоятельствах?

— Вы правы, но…

Авербах растерянно смотрел на всех близорукими темными глазами. Затем торопливо схватил скрипку и сыграл какую-то бравурную пьеску.

— Нет, это не его скрипка, как хотите!

— Но, позвольте, дорогой, не далее, как вчера Иннокентий Матвеевич вручил мне очень торжественно эту скрипку: «Дарю, говорит, вам, Мишенька, мою любимицу. Делал ее с мыслью о дочке… о Шурочке… Вам ею по праву и владеть». Зачем же старику обманывать меня?

— В самом деле, это странно, — вмешался Костин.

— Странно? Что значит странно? Не странно, а непонятно. Я, конечно, не Эрденко. Но как-нибудь за сорок лет научился отличать дешевку от настоящей вещи. Может быть скрипка более удачной, менее удачной… Но если он говорит «любимица»… Где же тут индивидуальность? Где же тут звук?

Так рассуждая, Авербах продолжал вертеть в руках злосчастную скрипку, подвергшуюся столь жестокой критике. Он ее поглаживал, трогал струны, разглядывал изящный эсик. Вдруг на лице его мелькнула хитрая улыбка, он даже подмигнул, потом поднял указательный палец и сказал:

— Все!

— Что все?

— Если бы у вас, Миша, нашлось увеличительное стекло, мы быстро бы прекратили споры. Одно из двух: или я прав, или я ровно ничего не понимаю.

— Да, но где же взять увеличительное стекло?

— Вот вам увеличительное стекло, — сказал Костин, доставая из кармана маленький футляр с лупой.

— Великолепно! Видите ли, друзья мои, как и у каждого уважающего свой труд мастера, у Иннокентия Матвеевича есть свой знак, своя марка, свое клеймо. Этот знак он ставит внутри инструмента, вот здесь. С 1927 года, то есть со дня встречи с маэстро Кубеликом, Иннокентий Матвеевич метит свои скрипки, вырезая свою фамилию и сверху буквы «Я.» и «К.» — то есть Ян Кубелик — в рамке лавровых веточек. Все скрипки, сделанные Бережновым, должны иметь эту визитную карточку.

Авербах встал прямо под электрическую лампочку и, держа перед глазом увеличительное стекло, заглянул в нутро скрипки.

— Здесь Бережновым даже не пахнет… Нет, извиняюсь, есть! Но что такое? Он отказался от своего значка?!

Черниченко и Костин поочередно заглянули в скрипку.

— Тут же отчетливо вырезано: «И. М. Бережнов», — заметил Костин, рассматривая сквозь лупу миниатюрные буквы.

— Вот именно! А где же «Я.» и «К.»?

Костин пожал плечами:

— Капитан рассказывал, что у Бережнова был удар… микроинсульт… Быть может, память начала сдавать? А для упражнений Михаила Герасимовича и такая скрипка хороша.

Но Авербах все еще не мог успокоиться.

— Пожалуйста, теперь взгляните на мою скрипку. Только, пожалуйста, я предупреждаю, осторожнее! Я берегу ее больше, чем себя. Например, я допускаю, чтобы я мог простудиться, но простудить скрипку! Нет, этого я никогда не допущу!

Авербах сам достал скрипку из футляра, сам развернул шелковый платок, первым заглянул в свою скрипку и после этого стал пуще прежнего охать и причитать, в то время как на значок любовались Черниченко и Костин.

— Можно что угодно забыть… Как жену зовут, забыть… Номер своей квартиры забыть… Я согласен. Пожалуйста! Забывай себе на здоровье свой значок! Но делать вместо чудесных инструментов с душой и голосом человека такой… пфе… рыночный стандарт! Я вас спрашивай): При чем тут маленькая встряска мозгов?!

— Не вздумайте только говорить об этом с Иннокентием Матвеевичем, — попросил Черниченко, и Костин бросил на него быстрый благодарный взгляд. — Я заметил, что он стыдится последствий своей болезни.

— Я еще не сумасшедший! — замахал руками Авербах. — Нанести старому мастеру такую рану! Да никогда в жизни! Будем считать, что старого мастера нет, старый мастер умер… Остался одинокий старик со столярным клеем…

Разговор сам собой перекинулся на болезни и недомогания, и Авербах стал жаловаться на свой ревматизм, а Черниченко, который вообще никогда и ничем не болел, сочувственно советовал ему применять народное средство: растворить в бутылке уксуса двадцать пять стальных иголок и растирать этим снадобьем суставы, после того как попаришься сухим веником на банном полке.

Едва Авербах. скрылся за дверьми, как уже Мосальский стремительно вскочил и бросился к вешалке. Торопливо надевая пальто, он говорил Черниченко:

— Прошу вас, Михаил Герасимович, устроить так, чтобы завтра около семи часов вечера я мог встретить у вас Бережнова! Придумайте какой угодно предлог! Что он плохо выглядит, что ему необходимо немножко рассеяться или что вы хотите угостить его ужином… Словом, я на вас рассчитываю.

— Все будет сделано, товарищ майор, — твердо ответил Черниченко и, хотя его так и разбирало любопытство, не задал Мосальскому ни одного вопроса.

А Борис Михайлович быстро шагал по уже безлюдному в эти часы Буденновскому проспекту и старался привести в систему собранные им за последние дни наблюдения и факты. Он почти не сомневался теперь, что человек, называющий себя Бережновым, не имеет ничего общего с мастером скрипок, вывезенным немцами из Ростова, ничего общего, кроме, конечно, поразительного внешнего сходства, может быть отчасти достигнутого косметическим путем.

Мосальскому уже сообщили, что фотография, на которой изображена дочь Бережнова в гробу, подлинная, но есть основания предполагать, что женщина, снятая на ней, живая, несмотря на все тени на висках и около глаз. Зачем могла понадобиться такая фотография человеку, скрывающемуся под личиной Бережнова? Для того, чтобы убедить знакомых Бережнова в смерти его дочери и оградить себя от нежелательных расспросов, почему он вернулся один?

Вероятно, они немало потрудились, чтобы научить двойника делать скрипки. Но как могло получиться, что ему не сообщили точный знак скрипичного мастера Бережнова? Может быть, настоящий Бережнов слишком дорожил своей маркой и из профессионального самолюбия не захотел, чтобы его мастерски сделанные скрипки можно было смешать со стряпней дилетанта?

У новоявленного Бережнова, по образному выражению Черниченко, «чужие глаза». Но еще более показательна странная забывчивость этого человека. Собственно, достаточно одних бойскаутских шляп, чтобы его понять! Ведь из этого факта следует, что во всяком случае с 1922 года этот человек не жил в Советском Союзе и не потрудился, хотя бы по описаниям, ознакомиться с обликом советского пионера. А вот бойскаутов он видал!

А если припомнить еще три обстоятельства: приезд Бережнова совпадает по числам со временем, когда в СССР был заброшен Вэр; перехваченная шифровка с рецептом яблочного пирога передавалась из Ростова; и наконец Бережнов имел постоянную связь с Филимоновым…

Из всего этого можно было сделать только один вывод: человек, так ловко перевоплотившийся в Иннокентия Матвеевича Бережнова, и был тем самым Вэром, которого забросили в Советский Союз. Кажется, все встало на места, и можно было кончать с этим делом.

Чувство огромного удовлетворения испытывал Мосальский. Не позже чем через двадцать четыре часа вра1, так ловко пробравшийся в нашу страну, будет схвачен и обезврежен.

— А для вас, товарищ майор, есть новости, — предупредительна сообщил подполковник, вручая Мосальскому радиограмму из министерства.

— Я так и предполагал! — воскликнул Мосальский.

Из Москвы сообщали, что на одном из мюнхенских кладбищ могила Александры Бережновой найдена, но не обнаружено ни одного врача, который бы лечил, ставил диагноз и констатировал смертельный исход пациентки с такой фамилией.

— Вот, товарищ подполковник, разительный пример того, как из-за одного промаха может рухнуть довольно обстоятельно продуманное построение. А ведь как они старались!

— А в чем, собственно, дело? — с интересом спросил подполковник.

— Господа, заславшие к нам Вэра, разыскали или изготовили человека, изумительно похожего на Бережнова. Научили Вэра делать скрипки. Добились тождественности походки, жестов, интонации, почерка… Заставили подлинного Бережнова хлопотать о возвращении в Советский Союз, а затем или убили его, или сплавили куда-нибудь к черту на рога вместе с дочкой. Мы здесь столкнулись с классическим случаем двойников.

Подполковник все больше заинтересовывался. Он перестал разбирать и перелистывать свои бумаги.

— И все-таки нашлась лазейка? — спросил он.

— Чтобы сделать приезд Вэра-Бережнова еще более эффектным, инсценировали трогательную картину: дочь Бережнова в гробу, неутешный отец рыдает, могильщики готовы приступить к своим обязанностям, траур, хризантемы… У меня мелькнула мысль, что фотография смонтирована. Но, по-видимому, этого не потребовалось. Девушку, думаю, не пришлось долго упрашивать. За известную мзду она согласилась полежать несколько минут с закрытыми глазами в гробу. Разумеется, был применен некоторый грим. Фотография великолепна. Жених Бережновой, капитан Черниченко, не спускает глаз с печальной фотокарточки. Это не только укрепляет положение мистификатора, но и вызывает к нему сочувствие, расположение! И вот, придумав такой эффект, они тут же делают недопустимую оплошность. Ведь если дочь> Бережнова умерла, ее следует похоронить? Это они оформили. Они не поленились закопать пустой гроб и оформить документы. А вот проинструктировать какого-нибудь доктора, чтобы у него в записях было имя этой пациентки, не догадались… Ведь туберкулез горла — это не разрыв сердца, его лечат, и лечат долго. А вот следов всего этого не найдено. Ни в одной больнице Александра Бережнова не лежала, ни один врач не видел в глаза такой пациентки! Почему же не предусмотрели этого, инсценируя болезнь и смерть этой особы? Почему? Трудно, конечно, сказать. Вероятно, вследствие апломба, излишней самоуверенности, недооценки противника. Путем простой перепроверки мы установили факт, который губит всю их затею, тем более в сочетании со всеми другими уликами.

— Почему вы оттягиваете заключительную операцию еще на сутки?

— Видите ли., он никуда не денется. Меры, как вы сами знаете, приняты.

— Знаю! Но почему-то всегда хотят посмотреть на человека в его обычной обстановке, прежде чем увидеть его в камере. Я лично этого не понимаю. Зачем подвергать себя риску?

«Он прав», — подумал Борис Михайлович, но перерешать было поздно.

На следующий день вечером Мосальский шел по направлению к квартире Черниченко и очень волновался.

«А что, если подполковник накаркал, и Вэр будет упущен?.. Что тогда?».

И тут же усмехнулся:

«Ну, я не из таких простачков! Никуда он уже не денется! Недалек тот час, когда он будет арестован. Но я должен получить непосредственные впечатления, поговорить с ним именно сейчас, когда он воображает еще, что не разгадан. Я хочу посмотреть, как он держится, как играет взятую на себя роль. Конечно, он все расскажет на следствии, но приглядеться к нему, когда он вот так разгуливает по городу, мистифицирует, — значит, многое в нем понять и объяснить».

Черниченко стоило больших трудов уговорить Иннокентия Матвеевича пойти в гости. Черниченко, как условились заранее, сразу же сообщил, что с Бережновым очень хочет познакомиться его друг Костин, что этот Костин — тоже страстный любитель музыки.

— Да ведь вы же с ним встречались? — спросил с невинным видом Черниченко. — Он говорит, что видел вас в исполкоме.

— А-а, помню! Но чего ему от меня понадобилось, не понимаю.

— Вы недооцениваете себя, Иннокентий Матвеевич. Вы артист, виртуоз, каждому лестно познакомиться с вами. Мы с Костиным в одном подразделении воевали, боевые друзья. А когда он узнал, что мы с вами хорошо знакомы и даже чуть было не породнились, пристал ко мне: познакомь да познакомь!

— Не хожу я никуда. Кому-кому, а вам это хорошо известно, любезнейший.

Однако, подумав, Бережнов решил идти. Кто знает, такое знакомство может даже пригодиться. У страха глаза велики! Ни при каких обстоятельствах не следует прятаться за угол!

Так рассудив, Бережнов чуточку прихорошился, припарадился, и они пошли.

Встреча с Костиным сначала успокоила Веревкина. Никаких скользких тем он не затрагивал, выказал полное уважение и даже обожание.

«Все они такие, если их раскусить! — думал Веревкин. — По службе строги, а в частной жизни только и думают, как бы рассеяться и развлечься. У каждого из них зацепочка есть: кого на коньячок тянет, кого на музыку, на уют…».

Одновременно с этими соображениями, Веревкина сверлила какая-то боль, мучила зависть к этим людям: они могут себе позволить, служа в армии и где бы то ни было, в то же время увлекаться музыкой, писать стихи, плясать под оркестр, кататься на лыжах, играть в шахматы… Им что! Они у себя дома, они спокойны, уверенны, им не приходится, как вот ему, озираться, денно и нощно играть роль какого-то, прости господи, чудака… Попробовали бы, каково это!

И Веревкин завидовал их здоровью, их громкому смеху, их успехам и преуспеянию их родины, которая ведь и его родина, в конце концов…

Вот с такими раздвоенными чувствами и беседовал Веревкин с молодыми людьми. Он ни на минуту не забывал, впрочем, добросовестно «играть в Бережнова». Но что ему в голову не приходило — это то, что в данный момент не он один, а все трое играли роль, каждый свою.

— Понимаете, какая история, — удачно изображая смущение, признавался Костин, — я, как вы знаете, не служитель искусства, совсем нет. Но служба службой, а душа требует чего-то возвышенного… Я немного занимаюсь музыкой, даже кончил два курса консерватории по классу скрипки. Инструмент у меня посредственный, а деньги есть. Ищу хорошую скрипку, и недавно такая удача: предлагают купить скрипку вашей работы! Бережновскую! Я попробовал — звучит чудесно. Не стал торговаться, тотчас же забрал. А проверить все же интересно, я взял да и захватил ее с собой.

— Так вы скрипач? — из-под мохнатых бровей блеснул острый взгляд.

— Ну, какой там скрипач! Играю для себя. И лестно, знаете ли, иметь скрипку работы самого Бережнова. Думал к вам обратиться, заказать, да неудобно. А тут такой случай…

— И сомневаетесь в подлинности? Там же должна быть марка, так сказать, моей фирмы. Вам ее не показали?

— Не-ет. Сказали только — скрипка работы Бережнова.

— Этак, дражайший мой, вас и околпачить могли. Внутри скрипки, на нижней деке справа, должна быть надпись в овале: «И. М. Бережнов».

— Вот если бы вы согласились взглянуть на скрипку…

— Можно. Показывайте. Видели, какую красавицу я Мише подарил?

И вдруг еще раз спросил:

— Так вы, значит, скрипач? Хотелось бы послушать.

— Да нет же, Иннокентий Матвеевич! Жалкий любитель! Хоть, убейте, в вашем присутствии не рискну даже притронуться смычком к струнам!

Бережнов пожевал губами, подыскивая слова.

— Хе-хе! Не вяжется с профессией! А? Как вы считаете?

— А почему бы и нет? Даже знаменитый Шерлок Холмс…

— Вы правы, вы правы! — как-то поспешно пробормотал Бережнов и даже вдруг растрогался и прослезился (может быть, вспомнив свою лондонскую квартиру?): — Искусство, дражайший, великая вещь! Иной человек грешит, безумствует и бог знает на какой путь становится и в какие заблуждения впадает. Но коснется его души волнующая мелодия — и все случайное отлетит. Как чудо какое! Раскрывается перед всем миром в этот миг настоящий, подлинный, в самом своем лучшем виде человек!

В данном случае Веревкин не играл роли Бережнова и говорил вполне искренне. И Мосальский, и Черниченко слушали с любопытством, с удивлением.

Мосальский подхватил:

— Вы, Иннокентий Матвеевич, высказали, на мой взгляд, глубоко верную мысль. Не кажется ли вам, что такое острое восприятие вообще искусства особенно свойственно русскому человеку? Понимаете? У нас душа поет. И как же ей не петь, когда впереди счастье, когда гордишься своим народом, своей родиной!

Как ни владел собой Веревкин, Мосальский видел, как потемнело лицо предателя, как он на мгновение потерял самообладание, но снова быстро овладел собой. А Мосальский продолжал:

— Вот вы, Иннокентий Матвеевич. Я просто восхищаюсь вами. Вы, по-моему, очень любите родину. Ведь вы сделали все, чтобы вернуться в родные края!

Веревкин уже полностью вошел в облик Бережнова:

— Да-а… Как же иначе, дражайший! И вы бы, наверное, поступили так же, как я. Да и каждый…

Тут Мосальский-Костин показал Бережнову скрипку, которую после долгих уговоров выпросил на один вечер у Авербаха. Хотелось точно установить насчет знака «Я. К.». В комнате сейчас находились две скрипки, обе считались принадлежащими мастеру Бережнову, но. знаки у них были разные.

Костин простодушно протянул авербаховскую скрипку Иннокентию Матвеевичу. Тот с первого взгляда оценил инструмент: скрипка была изящна, красива. Попробовал звук, рассмотрел.

— Ну что ж. Моя скрипка. Тут не может быть двух мнений.

— Слышите, товарищ Черниченко? Значит, мне повезло! Раз вы говорите, Иннокентий Матвеевич, мне никакие знаки не требуется смотреть.

— Нет, дражайший! Отчего же? Я вам продемонстрирую!

— Не надо, Иннокентий Матвеевич, не утруждайте себя! Решено бесповоротно, что эту скрипку я покупаю. А то, было, я оставил за собой право возврата.

— Вот если бы была лупа… — хлопотал Бережнов.

— Лупа у меня есть! — вытаскивая из ящика письменного стола лупу, принадлежащую Мосальскому, воскликнул Черниченко.

Затем Черниченко и Мосальский молча наблюдали, как Бережнов прилаживался к свету, наводил лупу… и вдруг замер — увидел незнакомый ему знак… Мосальский мысленно сравнил старика в этот, момент с Германом из «Пиковой дамы», когда он выбрасывает третью карту и с ужасом видит; что проиграл все….

Бережнов явно уже успел разглядеть знак «Я. К.» над подписью «И. М. Бережнов». Мосальский видел по его лицу, что он, делая вид, будто все еще разглядывает надпись, сам решал вопрос, как выгоднее поступить: объявить ли, что, как выяснилось, это скрипка другого мастера, или найти другое какое-нибудь правдоподобное объяснение…

— Ну как? — не вытерпел Черниченко. — Что-нибудь видно?

— Гм… да… — промямлил весьма неуверенно Бережнов, — я же говорил вам, дражайшие… что скрипку определяют, если она сделана действительно мастерам, по определенному знаку, или подписи мастера, или по его инициалам. Гм… да… Эта скрипка… моя, как я вам и говорил. Видите? «И. М. Бережнов». Но Что мы видим? К моей подписи кто-то изволил присоединить свой инициалы. Очевидно, владелец скрипки, опасавшийся, чтобы ему не подменили драгоценный для него предмет, сделал еще свою метку. Итак, дражайший, смело приобретайте сию скрипку, а если вам заблагорассудится, я могу стереть проставленные здесь «Я. К.»… и — виноват, — ваше имя и фамилия?

— Костин. Борис Михайлович.

— Отлично! Стало быть, буква «К» так и остается, а буквочку «Я» мы заменим, если вы пожелаете, столь же миниатюрным «Б». Вот и вся недолга.

— Спасибо, Иннокентий Матвеевич! — поблагодарил Мосальский. — Теперь для меня все стало понятно! Главное, я теперь успокоился, что все правильно, что скрипка вашей работы — вот что важнее всего.

Мосальский шумно благодарил Бережнова, и они занялись чаепитием.

3

Веревкин возвратился домой в очень скверном настроении. Он страшно ругал себя.

«Зачем было соглашаться на эту встречу? Чтобы в сотый раз выслушать излияния Черниченко? Очень неприятно! А этот… и льстит, и комплименты говорит… а вот поди ты — не нравится мне все-таки этот Костин! Не то… Чувствую, что тут что-то не то. Черниченко, конечно, простачок и не способен умышленно подстроить это знакомство… Но что я знаю о советских людях? Уже больше года смотрю я на них и все не разберусь. Чекисты они! Все поголовно чекисты! Не верю я никому. Трудно мне и страшно. Всю жизнь я выслеживал и ловил, а теперь ловят меня. Мне больше нравилось ловить самому… Но тогда зачем было соваться? Люди после пятидесяти лет становятся невыносимо упрямыми, навязывают всем свои мнения, хотят управлять, командовать, интригуют, враждуют, лезут в начальники, в ректоры, в государственные деятели… Вот и меня втолкнул в это дело мой шеф!».

Веревкин бросил пальто на спинку кресла. Туда же швырнул шляпу. Стал разглядывать себя в зеркало.

«Отвратительный вид! Постарел, осунулся… Молодеть-то не с чего».

Потянул себя за щеку. Щека дряблая, кожа растягивается, как подвязка.

«Плохо, Андрей Андреевич, совсем плохо! И на душе беспокойно-беспокойно. Тоска! У этого приятеля Черниченко светлые спокойные глаза. Смотрел с интересом, но без всякого такого любопытства. Может быть, и ничего?.. А как он о родине-то загнул! Впрочем, ничего особенного. Нервы, нервы пошаливают, мистер Вэр!».

Попросил Эмилию Карловну заварить крепкого кофе.

— Только смотрите, не желудевого. Я не свинья. Желудей в пищу не употребляю.

Но и кофе не захотел пить, к огорчению Эмилии Карловны. Ушел к себе. Кряхтел, думал, перебирал все в памяти.

Взял скрипку. Прижал ее к плечу колючим небритым подбородком. Подержал смычок, но к струнам не притронулся. Спрятал скрипку в бархат футляра.

Вдруг стало ужасно жаль свою изящную темно-палевую скрипку, подаренную Черниченко. Такая красивенькая скрипка! Ну да бог с ней!

«Создать центр! Из кого? Из этого Проповедника? Дай ты ему волю, он пропьет и центр, и всю вселенную! Гиблое это дело, и я знал с самого начала, что гиблое. Что такое Борода и Проповедник? Сброд, не выметенный еще сор, а вовсе не яблоки для начинки! Начинять-то нечего… Дайте мне террористов, диверсантов, и я еще, может быть, натворю дел. Старик! Он не Старик, а бывший эстонский националист. Ну, он зол, он ненавидит. А можно ли от него добиться целеустремленных действий?..

А что, если взять маленькую розовую таблетку, бросить ее на дно стакана, наполовину налитого вином… и выпить? А? Хорошая мысль! Показать кукиш с того света всем: и Патриджу, и Старику, и этому любителю-скрипачу со светлыми глазами. Нате, ловите».

Но вместо того он опять пошел в ту половину, усадил с собой Эмилию, Карловну и угощал ее печеньем. С ней не так страшно. А то все кажется, что кто-то стоит тут, за окном, подстерегает, подглядывает…

Нет, надо уезжать! Бежать, бежать отсюда! Запрятаться куда-нибудь в глушь, в скит, в безлюдное место — и черт с ним, с Патриджем! Провались они все! Уйти в лес, поселиться в келье и удить рыбу в озере…

— Еще чашечку, Иннокентий Матвеевич? Нездоровое у вас лицо. Нет ли температуры?

А что если Авербах, и Черниченко, и Эмилия Карловна — все они наняты органами Чека для наблюдения за ним, за Андреем Андреевичем Веревкиным? Веревкин с ненавистью следит, как Эмилия Карловна, жеманничая, как в гостях, отламывает маленькими кусочками печенье. Тоже — дряхлая-дряхлая старуха. Вот-вот свалится и вытянет ноги. Нет, надо уезжать!

Перед сном принял две таблетки люминала, медленно разделся и долго не мог согреться под одеялом. А потом неожиданно уснул.

Проснулся от назойливого тявканья дворовой собачонки. И ведь как хорошо спал! Тяжело хлопнула входная дверь. Что-то ответила старуха Лаубертс. Посмотрел на часы — три часа ночи. И вдруг все понял… Засуетился. Полез под кровать, отыскивая туфли. Необходимо их найти… Ползал на четвереньках…

Эмилия Карловна вошла не постучавшись. Он стоял на четвереньках и бессмысленно смотрел на нее.

— Это к вам… к вам пришли… — сказала она беззвучно.

— Что вы сказали? — спросил Веревкин, все еще не поднимаясь.

И тут он увидел двух офицеров и человека с очень светлыми спокойными глазами. Они стояли позади Эмилии Карловны, она еще не видела их и старалась всем выражением лица предупредить Веревкина, объяснить ему.

— Встаньте, — предложил один из офицеров.

— Собственно, в чем дело? — спросил Веревкин, стараясь говорить голосом Бережнова.

— Попрошу вас предъявить паспорт.

Доставая паспорт из внутреннего кармана пиджака, Веревкин нащупал там плоскую коробку, где лежало несколько тех самых розовых таблеток. Опять мелькнула мысль о спасительной смерти.

— Иннокентий Матвеевич Бережнов, — громко и внятно сказал офицер, просматривая паспорт, и затем добавил: — Вот ордер на проведение у вас обыска.

Отчужденно, как будто это его совсем не касалось, наблюдал Веревкин за деловитыми действиями этих военных. Вот и коробка с таблетками лежит на столе… А где же у него спрятан револьвер? Револьвер, пожалуй, не найдут…

Когда пошли в мастерскую, Веревкин понял, что все кончено: контрабас… Офицер стал осматривать стол и верстак, а Костин прямо направился к стене, где стоял контрабас.

— Зачем вы набили его камнями? — спросил он, с трудом сдвигая его с места.

Вот и передатчик стоит на столе. «Орион»!.. «Орион» закончил существование…

— Так и не удалось найти яблок для начинки, мистер Вэр? — спросил Костин, и они встретились взглядами.

— Вижу, по линии ГПУ вы сильней, чем в игре на скрипке.

— Не скажите, Я с большой пользой беседовал с вами о фирменном знаке на скрипке. Подвел, подвел вас Бережнов.

Глаза у него были светлые, но вовсе не спокойные. В них были гнев, с трудом сдерживаемое негодование, в них было победное торжество.

Когда на другой день после ареста Вэра Борис Михайлович зашел к Страховым попрощаться, Галя была просто поражена: такого Мосальского она еще не знала! Движения его стали порывистыми и широкими, обычно глуховатый голос звенел.

— Что с тобой, Боря? Ты весь какой-то праздничный, — говорила она, немного смущенно.

Мосальский не отвечал. Его успех, его победа делали его уверенным, сильным, прямым. И Борис Михайлович мысленно дарил Гале свой успех, результат напряженной творческой работы.

— Влюблен? — спросила Галя и тут же пожалела о неуместной шутке.

Мосальский шутки не принял. Все так же непрерывно глядя на Галю и все еще не выпуская ее пальцев из своих горячих ладоней, он серьезно сказал:

— Да, Галя. Влюблен. Как все эти двадцать лет.

И она, быть может впервые, опустила глаза под его проникновенным взглядом. И вся вспыхнула, как семнадцатилетняя девушка, выслушивающая первое объяснение в любви.

Борис Михайлович выпустил ее руки:

— Тебя это ни к чему не обязывает. Сказал только потому, что сегодня уезжаю, и кто знает, когда увидимся и увидимся ли вообще.

— Уезжаешь? Так внезапно?

Появился Страхов. Прибежал очень оживленный и деловитый Павлик, только что закончивший испытание «ракетной подводной лодочки» в ванне.

Коротко Мосальский сказал, что ему удалось захватить крупного диверсанта и сегодня же он повезет его в Москву.

Времени у него оставалось в обрез. Наскоро поужинали и пожелали друг другу свершения всех замыслов, счастья и новой хорошей встречи. Борис Михайлович обнялся со Страховым, расцеловал Павлика и поцеловал дрогнувшую Галину руку. Он был уверен, что на этот раз они расстаются навсегда.

Что, собственно, произошло? Маленькая, не видная постороннему глазу, но настоящая жаркая битва, один из эпизодов большой холодной войны. И он одержал победу. Но еще будет жизнь и еще будет борьба.

Мосальский так никогда и не узнал, что Галя, проводив его чуть затуманившимся взглядом, подумала, что вот безвозвратно уходит из ее жизни, не свершившись, как благостная гроза, прошедшая стороной, большая настоящая любовь, такая, о какой только мечтают или читают в хороших книгах.

4

Почерк был убористый и ровный. Павлов легко разбирал его.

«Господин генерал!

Вы, несомненно, осведомлены о состоянии моего здоровья. Оно весьма тяжелое. Отнялась правая сторона, так что я вынужден диктовать это письмо, но и язык слушается плохо. Смерть склоняется над моим изголовьем, я чувствую хладное ее дыхание и ее костлявую руку, трогающую мое сердце. Но я не имею права умереть, пока не скажу моего последнего слова. Оно нужно не только мне, нош некоторым моим современникам. Оно нужно потомству. А может быть, и никому не нужно.

Я бы не стал затруднять вас своим обращением, если бы не фраза, брошенная вами во время нашего последнего разговора. Я запомнил ее слово в слово. Вы сказали: «Вы, Веревкин, всю жизнь ловили воров, то есть по существу занимались полезным делом. Что же привело вас на склоне лет в лагерь самых больших преступников?» Тогда я ничего вам не ответил, потому что не мог бы ответить на это и самому себе. Приближение смерти заставило меня просмотреть все течение дней моих, все изгибы, все треволнения долгой жизни и сделало меня прозорливее. Я постараюсь ответить вам теперь.

Я — человек без отечества, без семьи, без близких. Была у меня одна мечта, одна любовь — это скрипка. Но и тут, к прискорбию, я не достиг многого. Отсюда выношу себе жестокий приговор без обжалования, что я был и остаюсь пустоцвет.

Вам, господин генерал, известна вся моя жизнь, как и преступления, совершенные мною против новой России. Повторяться нет надобности, тем более что причины, поведшие меня на преступную стезю, сделавшие меня диверсантом и шпионом, явились позже, в самый последний период моей жизни.

Горе тому, кто потерял родину! Это куда страшнее, чем потерять самую жизнь. А ведь я русский, господин генерал, неискоренимо русский, этого-то я не уступлю. Я окончил классическую гимназию в Петербурге, учился далее и посвятил себя изучению криминалистики. Когда в силу исторических событий я выброшен был из колыбели своей, никакими средствами не могли сделать из меня англичанина, как я ни носил котелок, как я ни думал по-английски. И это, учтите, при моей-чиновной душе и искони вкоренившейся привычке уважать начальство и подчиняться. В конце концов двадцать лет усилий привели, пожалуй, к тому, что, перестав быть русским, я не стал и англичанином. Я спрятался в скорлупу инспектора Скотленд-ярда Эндрю Вэра. Я служил. И два обстоятельства привели меня в Россию. Оба настолько неправдоподобны, что могут быть изложены только в предсмертном письме.

Первое обстоятельство — я принял назначение меня в шпионы из чувства послушания, привыкнув беспрекословно и даже благоговейно, не рассуждая, выполнять приказания начальства.

Второе обстоятельство — подсознательно, без всякой логики, но двигала меня и любовь к родине. Мысль, что я стечением обстоятельств вынужден очутиться на русской земле, ослепила меня, лишила рассудка. Оговариваюсь: не спасать Россию от коммунистов-захватчиков ехал я, не мстить за свое изгнание, не бороться, потому что у меня нет отчетливых политических позиций и убеждений. Политика меня никогда не интересовала, я не монархист, не коммунист, не эсер — никто. Я говорю сейчас о внутренней, душевной стороне дела. Умом я, конечно, отрицал, ненавидел, пользуясь готовыми формулами иностранной прессы.

Когда я увидел Россию собственными глазами, собственным сердцем, сердцем бывшего русского, я уже был поставлен на колени, я уже потерпел крушение, даже если и не сознался в этом себе. Новая Россия оказалась даже великолепнее того, что можно было представить. Ведь я же человек образованный. Как бы я ни отворачивал лицо свое, я не мог не лицезреть небывалого роста, неслыханного доселе расцвета и могущества России. Ни при Петре, ни при Екатерине Второй, ни при Николае Первом не достигала она такого величия, я уж не говорю о печальном царствовании Николая Второго, когда несчастная Россия была уже разбазарена и распродана по кускам англичанам, немцам, американцам при посредстве концессий и других актов купли и продажи. Что я увидел теперь? Гордо поднятые головы народов, из которых сложился Советский Союз, и дружественное доверие ряда стран соседствующих, коим Россия помогает строить новую жизнь. Вы думаете, я не видел? Видел. И личность моя расщепилась на три противоречивые внутренние сознания, и это противоречие раздирало меня: я одновременно вредил и подрывал, вместе с тем гордился и преклонялся и наконец острым глазом криминалиста оценивал всю низость моего преступления.

Вот и все. О полковнике Роберте С. Патридже, о Дональде Камероне, об эмигранте Весеневе я рассказал очень подробно. Бесславные мои, с позволения сказать, соратники: бандиты Борода, Проповедник, Валька-краб, Старик — должны больше интересовать уголовный розыск. Такого же сорта был и отравленный мною Филимонов. Остальное, насколько хватит моих сил, изложу в дальнейших моих показаниях.

Казнь свершилась! Суровый перст судьбы указует на меня. Я должен исчезнуть. Глядя в глаза смерти, горжусь и славословлю мою Россию, которая ныне стала непобедимой державой, о чем могли только мечтать русские люди в прежние времена».

…Внимательно прочитав письмо Веревкина, Леонид Иванович, по своему обыкновению, подчеркнул цветным карандашом фразы, выражающие основные положения автора письма: «Я — человек без отечества…», «Перестав быть русским, я не стал и англичанином…», «Я не мог не лицезреть небывалого роста, неслыханного доселе расцвета и могущества России». Да, это так. Горе потерявшему родину! Этот жалкий человек, научившийся носить котелок на английский манер, но так и не ставший англичанином, высказал в своем письме большую человеческую правду.

Павлов еще раз внимательно перечитал письмо. Человеческий документ, исповедь души, опустошенной до самого дна! Но как с ним сейчас, с этим Веревкиным? Павлов положил письмо в темно-зеленую папку и нажал кнопку звонка:

— Вызовите ко мне капитана Казаринова.

Поджидая Казаринова, Леонид Иванович продолжал размышлять об Этом кающемся шпионе, об этом потерявшем себя старике, который все же ухитрился пронести через всю свою нескладную жизнь какую-то привязанность к родине. Все-таки теплились в нем какие-то искры, какие-то проблески, хватило мужества сказать о своем крушении. Вот как сложна душа человека!

Веревкин не представлял исключения среди представителей так называемой белой эмиграции, с которыми Павлов сталкивался за многие годы своей работы. Все они в конечном счете оказывались такими. Все они без корней. От прошлого они сохранили обрывки каких-то нелепых взглядов, старомодных повадок, подменяющих им убеждения. Они растеряли все в поспешном бегстве от революции, в мытарствах по прихожим чужестранных учреждений и квартир. И когда жизнь приводила их к неизбежному, непредотвратимому крушению, они били себя в грудь, произносили пышные трескучие фразы, а затем довольно скоро каялись, топтали в грязь свои святыни, но славословили Россию, которую только что предавали.

Веревкин интересен в другом. Он пытался использовать даже бандитов, даже уголовный элемент. Видели мы этого Килограмма! С гордостью называет себя вором и открещивается от политики. Он сам по себе — антиобщественное явление, это особая статья. Но даже Килограмм, чемоданщик, железнодорожный вор Килограмм, не желает служить господам Патриджам! Даже у этого вора-рецидивиста есть своя амбиция! И сейчас уже не это интересно. Веревкин должен рассказать, через кого он был связан с Франкфуртом-на-Майне…

— Как дела с Веревкиным, капитан?

— Он в безнадежном состоянии, товарищ генерал-лейтенант. Я уже докладывал полковнику Лисицыну.

— Это мне известно… Он вот тут пишет мне всякие жалкие слова… Но когда вы все-таки рассчитываете возобновить с ним работу?

Казаринов с некоторым удивлением посмотрел на генерал-лейтенанта:

— Простите, товарищ генерал-лейтенант, но я докладывал полковнику в том смысле, что не только дни, но и часы Веревкина сочтены. У него… агония.

— Без сознания?

— Со вчерашнего утра, товарищ генерал-лейтенант.

— Значит, московские связи Веревкина остались невыясненными?

Казаринов развел руками:

— Последний наш протокол — пятый. Мы приближались к этому вопросу, но…

— Приближались!

— С пятым протоколом вы ознакомились. Вчера рано утром подследственный потребовал бумагу и карандаш и написал письмо, товарищ генерал-лейтенант, на ваше имя.

— Не написал, а продиктовал.

— Письмо мне передал врач Михайловский. Примерно полчаса спустя Веревкин потерял сознание. А ночью было кровоизлияние…

— Так, — сказал Леонид Иванович и крепко потер виски. — Хорошая же получилась история, товарищ Казаринов!

— Да уж… — Казаринов опять развел руками.

— Когда вы в последний раз видели подследственного? — сухо спросил Леонид Иванович.

— Позавчера вечером. Очень недолго. Веревкин жаловался на головную боль, но в общем чувствовал себя сносно.

— Та-ак, — задумчиво повторил Павлов. Он сожалел, что в такой ответственный момент не было Мосальского;

— Разрешите высказать некоторые предположения? — после неловкой паузы осторожно спросил Казаринов.

— Давайте.

— Они, товарищ генерал-лейтенант, сводятся к тому, что связующим звеном мог быть Верхоянский, которого мы освободили…

— Ах вот как! — с явной насмешкой воскликнул Леонид Иванович. — Старая «кон-цепция»! Нет, капитан, в истории, с Верхоянским все от начала до конца — ваша фантазия.

И он махнул рукой, отпуская Казаринова. А когда Казаринов вышел, Леонид Иванович снял телефонную трубку, вызвал больницу и долго расспрашивал доктора о ходе болезни подследственного Андрея Андреевича Веревкина.

— Скажите, доктор, у вас никаких подозрений нет? Я хочу сказать, не было тут отравления? Нет? Нервное потрясение? Ну, это-то конечно! Благодарю вас, вопросов больше нет.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. АЛЛО, ГОВОРИТ ТОННЕЛЬ!

1

Еще не успел зарасти травой пепел на том месте, где разводил костер Игорь Иванов около изыскательской палатки. Еще можно было найти следы от кольев, которые были воткнуты изыскателями. А вот уже стали прибывать в эти места новые и новые люди. С этого и началась, собственно, история сооружения тоннеля.

Приезжие застали там Максима Афанасьевича Котельникова, кряжистого человека с обветренным коричневым лицом. Он работал в экспедиции, да так и обжился здесь. Построил первое человеческое жилище на берегу Арги, сделал снасти и ловил рыбу. Расставил силки и петли и промышлял дичь. Можно было подумать, что с этой целью он сюда и приехал.

— Тут рябчики сами в руки лезут, — приговаривал он.

Но вот привалило еще народу. Раскинули палатки, вынули пилы и топоры. А дай русскому человеку в руки топор и пилу — и пойдет он стругать да постукивать — и вскоре вы увидите чудеса: дома с узорчатыми крылечками, с петушками на крышах, резные заборчики и ворота, небывалые сараюшки…

Свалилась первая спиленная высокая лиственница, и срез ее покрылся янтарной смолой. Первая в этих местах молодуха подошла к реке, подоткнула подол и стала полоскать белье. А новая прибывшая партия привезла баяниста.

Штыковые лопаты резали изумрудный кудрявый мох, произраставший здесь, может быть, многие тысячелетия. Сначала прошла широкая просека, потом легла шоссейка от перевала до самой Лазоревой.

— Руки человеческие — дорогостоящая вещь! — рассуждал Котельников и пдел сеть.

— У обезьяны четыре руки, а что толку? — возражал обычный собеседник Котельникова Паша Рощин, дите малое и богатырь.

И завязывался у них спор.

На перевале уже появился склад, бревенчатый, крытый тесом. Паша Рощин играючи снимал с грузовиков ящики, рогожные кули. Прибыли в. разобранном виде машины. Прибыл толь. Прибыл бензин.

По обе стороны реки построены вместительные рабочие бараки. На реке поставили мост. Его снесло водой. Тогда поставили новый, лучше и больше. Появился ларек. В нем торговала папиросами «Беломорканал», копченой колбасой и конфетами «Подушечки» румяная и смешливая Вера. Приехали инженеры, маркшейдеры, бурильщики, взрывники. Проходку тоннеля начали с двух сторон сразу. Самостоятельная группа рабочих сооружала второй, дополнительный тоннель, поменьше; он шел через второй горный кряж. В это время была уже построена электростанция, а в поселке появились столовая, баня, парикмахерская, а затем и клуб.

Максим Афанасьевич стал заведующим складом. Но охоту не забросил, каждое воскресенье бывал в лесу.

Прибыл со своей автомашиной, со всей домашней обстановкой, с женой и дочуркой главный инженер тоннельной конторы Михаил Александрович Березовский, Черноволосый, длинный и худой, он шагал до новостройке гигантскими шагами, слушал, усмехаясь, рассказы кладовщика о том, как много водилось в речушке рыбы, а теперь ушла, и как вот тут, около склада, встретил он однажды медведя: «Посмотрели мы друг на друга с удивлением и пошли каждый своей дорогой».

— Я строю тоннели, — сказал Березовский, — и всю жизнь доводится мне спугивать медведей. Куда ни явлюсь — все глухие места. А я приезжаю специально для того, чтобы сделать их не глухими. Медведям ничего другого не остается, как убираться подобру-поздорову. Я привожу с собой шум и запах бензина. Бамеча-а-тельно!

Березовский в любую погоду ходит без головного убора, и его длинные густые волосы развеваются по ветру и трепещут, как флаг.

— Я антимедведин дядя Максим! — говорит он кладовщику. — Замечательно!

Быстро разрастается тоннельное хозяйство Михаила Александровича. В управлении ему нет отказа ни в чем. Да и попробуйте отказать! Он моментально — телеграмму, а не то и сам поедет, будет шуметь и кипятиться, пока не добьется своего. Да оно и понятно: мост через могучую многоводную Могду и Аргинский тоннель — это самые большие стройки на всей магистрали.

— Замечательно! — радуется Березовский. — Договорился, чтобы кинопередвижку прислали. Будем развлекаться. Духовой оркестр организуем, танцевать будем, почему бы нам не танцевать?

Молодой производитель тоннельных работ Игорь Иванов приветствует это начинание:

— Это очень нужно, Михаил Александрович, очень нужно.

— Особенно некоторым, — подмигивает Березовский, и Игорь краснеет, хотя и доволен: он ничуть не скрывает, что ему нравится техник ОТК Ирина, Кудрявцева, и любит, когда ему об этом говорят. Но для приличия протестует:

— И вы, Михаил Александрович! И без того меня все донимают!

— Ну что ж. Девушка, действительно, стоящая. Не будь я женат и будь лет на двадцать моложе…

— Бесполезно! — возражают инженеры. — Ведь Игорь-то у нас тоже не дурен!

Они стоят у входа в тоннель, и мимо них вереницей проходят вагонетки с породой. Маленький хлопотливый электровоз стучит, бренчит, дает свистки. Из домика поминутно выбегает дед с блокнотом и ставит палочки карандашом. Он ведет учет вывезенной породы. А вокруг высятся сопки, громоздясь одна на другую. Внизу шумит Арга, а вдали переливается нежнейшими красками — розовыми, голубыми, зеленовато-голубыми — вершина далекого Хангара, где никогда не растаивает снег.

— А вот и сама Ирина Сергеевна! Добро пожаловать!

Кудрявцева почти не хромает. Но Игорь отлично видит, как она осторожно ступает на больную ногу. И ему становится так жаль бедняжку! Что бы он ни отдал, чтобы только была она здорова и счастлива!

Она делает еще несколько шагов и оказывается около беседующих.

— Михаил Александрович! — начинает Ирина с места в карьер. — Опять этот Ружейников не ставит крепления! Безобразие! Пока идет скальный грунт, опасности большой нет, но надо все предусмотреть, а не работать на авось да небось!

— Огонь! — смеется Михаил Александрович. — И все воюет с Ружейниковым!

— Она правильно говорит, — вступается Игорь. — Я ему скажу, Ирина Сергеевна, я дам распоряжение.

— Да что говорить, — спокойно и с улыбкой отзывается Ирина. — Уже ставит. Я его так пропесочила!

— Замечательно! — с удовольствием разглядывает Ирину Березовский. — Наш техник ОТК спуску не даст! Молодчина!

Кудрявцева, действительно, сразу освоилась с новой работой, вообще, что называется, пришлась ко двору. Поселилась Ирина вместе с Ниной. Нина работает на селекторе. Живут они дружно. В домике у них такой порядок, что к ним заходят полюбоваться. Чистые постели всегда идеально заправлены, на окнах цветы, на стенах — коврики и картины;

— Гнездышко! Прямо гнездышко! — восторгается продавщица Вера. — Кстати, учтите, что на той неделе поступит пастила. Двенадцать восемьдесят и очень вкусная.

— В этом гнездышке предпочитают клубничное варенье, — гордо ответила Быстрова, и Вера прикусила язык: варенья у нее было мало, и она берегла его для начальства. А Нинка все пронюхает!

Нина, работая на селекторе, первая узнавала все новости. Ее звонкий голосок звучал по всей трассе:

— Алло! Говорит тоннель!

У нее же узнавали точное время, когда что-нибудь случалось с карманными и стенными часами или когда вообще отсутствовали, часы. В ночное время, если было ее дежурство, с ней затевали болтовню, по селектору или дежурный фельдшер, или ребята с электростанции, или диспетчер.

А когда обе девушки оказывались дома, тушили свет и желали друг другу спокойной ночи, непременно Нина заводила разговор, и они беседовали до рассвета. Нина перебиралась на койку Ирины и, сидя в одной рубашке у Ирины в ногах, пускалась в рассуждения о человеческом счастье и о смысле жизни.

— Тебе чего больше всего хочется?

— Не знаю. Многого.

— Вот и мне многого. А вот так вот разбольше всего? Ты считаешь, что если я всего лишь какая-то там девчонка, какая-то селектористка, значит мне должно и хотеться мало? Ничего подобного! Мне все-все хочется! И веселиться, и чтобы было всем хорошо… Всем! И ответственным, и безответственным, каждой даже уборщице! И учиться хочется, ведь мне всего еще двадцать лет. И чтобы… ну, конечно, и чтобы влюбиться по уши, как ты считаешь, Ира? И вообще хочется и красивых платьев, и интересных книг, таких, чтобы дух захватывало, и… интересных ребят… Правда ведь? Или это нехорошо? Это мещанство, Ирина? Ты меня осуждаешь?

— Какое же мещанство — хотеть быть счастливой? Только счастье по-разному понимают.

— Я это понимаю. Я ведь участвую во всей жизни. Я сознательная. Вот предложили мне ехать на новостройку — и я поехала. Работаю, никаких замечаний, и вообще разбираюсь в вопросах. Только я не согласна, что все для будущего да для будущего. Сколько же можно для будущего? Ведь и сейчас хочется жить!

— Ну и живи, кто же тебе мешает?

— Нет, я вижу, Ирина, что ты никак не хочешь меня понять! Мне надо, чтобы все были счастливы, чтобы все хорошо зарабатывали, чтобы все у всех было… Не знаю, как тебе объяснить. Ведь это же по-советски, если я хочу, чтобы все были счастливы?

— По-советски.

— А почему тогда нет сгущенки в нашем магазине? Разве нельзя выпускать ее больше? Почему, например, в Лазоревой не выпекают белого хлеба, или выпекают, да мало? Вообще разве можно терпеть, чтобы у нас чего-нибудь не хватало? У нас! Чтобы люди были чем-то стеснены?

— Видишь ли, Нина…

— Не говори, не говори! Я наперед знаю, что ты скажешь: напряженная обстановка, трудности… и надо сначала выпустить много железа.

— Так чего же ты канючишь? Сгущенки захотелось?

— Да, сгущенки! И я уверена, что наше правительство рано или поздно задумается над этим. Соберутся на совещание, и кто-нибудь скажет: «Вот что, товарищи, пора нам и о Нине Быстровой подумать, выпуск сгущенного молока увеличить, она его очень любит, и потом — надо пшеницы больше сеять, больше производить тридцатки, крупчатки, чтобы селектористки на любых отдаленных новостройках могли покупать сдобные булочки. Селектористки их любят так же, как москвичи».

Через два дня после этого разговора Ирина принесла банку сгущенного молока и поставила перед Ниной.

— На, получай свою сгущенку.

— Где ты достала? — несколько сконфуженно спросила Нина, вертя банку в руках.

— Где бы ни достала. Ешь и молчи. А булочки с завтрашнего дня будут продавать в нашем буфете.

Это была удивительная черта в характере Ирины: как только она приходила к убеждению, что что-нибудь нужно, так она немедленно принималась это осуществлять.

— А как же иначе? — говорила она. — Ведь мы вчера решили.

Ни одно явление жизни не считала она мелким. Счетовод оказался без квартиры. Ирина несколько дней не дает никому покоя. Она находит неизменную поддержку у Клавдии Ивановны Широковой, в партбюро. Клавдия Ивановна, женщина лет тридцати пяти, секретарь партбюро тоннельной конторы, любит Ирину, и уж если они вдвоем возьмутся, трудно им противостоять. У Клавдии Ивановны спокойное лицо. И говорит она всегда тихо, спокойно. И не, заметишь, как она даст указание или предостережет. Так и со счетоводом. Вроде как само собой получилось. «Нашлась комната, и счетовода туда водворили.

Выяснилось, что на тоннеле много детей, а все еще не открыта школа. И Кудрявцева вместе с комсомольцами с увлечением занимается оборудованием школы.

Возит дрова, рисует, клеит учебные пособия, красит парты.

— Позвольте, — ворчит начальник снабжения Пикуличев, — какое, собственно, отношение вы имеете к школе и вообще к народному просвещению? Ваше святое дело — тоннель. А вы тянете с меня краски, гвозди, олифу, буквально не даете мне проходу…

— Слыхали? — удивляется Ирина, унося банку олифы. — Какое я отношение имею к школе! Вот это новость! А кто же не имеет отношения к школе?

— Замечательно! — встряхивает буйными волосами Березовский. — Действуйте, Ирина! А комсомол поддерживает? Действуйте! — И он подписывает все требования, которые приносит Ирина.

— Разве можно строить тоннель, не имея школы для ребятишек?

— Нельзя, нельзя строить! — решительно заявляет Широкова. — Вот тоже выдумали! Погодите, я сегодня сама буду осматривать школьное здание. Нам нужна не просто школа, нам нужна хорошая школа. Как ты думаешь, Березовский?

Но Ирина все еще не может успокоиться:

— Он говорит, что я не имею отношения к народному просвещению!

— Брешет Никуличев! Имеете! — шумно заявляет Березовский. — И вообще вы имеете отношение ко всем делам и событиям, решениям и порядкам. Во-первых, вы коммунистка. Во-вторых, вы гражданка Советского Союза. И вы, и я, и весь наш народ — хозяин страны, и мы должны по-хозяйски относиться к делу.

— Хорошо сказано, — одобряет Широкова. — Не знаю, чего это Пикуличев ершится. Вот ведь стараешься отрешиться от предубеждения, что раз снабженец, значит плох, а на практике что получается?

Одним из первых исполнителей всех затей Ирины был, разумеется, Игорь Иванов. Ирина бесцеремонно взваливала на него самые неожиданные поручения.

— Игорь, вы умеете делать глобусы?

— Нет, не умею. Можно глобусы выписать. Пришлют.

— Сами сделаем. Пойдите человека, который умеет делать глобусы. Здесь столько народа, даже скульптор нашелся и агроном… Подождите, а кто вытачивал биллиардные шары для нашего клуба? Ведь что такое глобус? Это прежде всего — шар.

— Шар-то шар, но он не должен быть тяжелый.

— Я и не говорю, что нам нужен тяжелый. Игорь, я вас очень прошу: ну, пожалуйста, найдите такого человека!

И вот Игорь мчится разыскивать нужного специалиста.

Почти каждую почту Ирина получала письма от родителей. Обычно писала мать, а отец делал какую-нибудь забавную приписку:

«Доченька! Вся нагрузка маминой воспитательной работы, которая при тебе распределялась равномерно на наши плечи, теперь целиком обрушивается на меня. И я стал невероятно воспитанный! А в общем целую тебя и стараюсь бодриться, хотя мне тебя очень недостает».

Или в другом роде:

«Ириночка, мы с матерью почему-то всегда представляем тебя в воздухе. Когда у нас здесь непогода, мы думаем и говорим друг другу: «Погода нелетная, как ты думаешь? Надо надеяться, что наша своевольная дочь не ринется в такой ветрище за облака»».

О катастрофе и сломанной ноге Ирина вовсе не сообщила родителям. Зачем волновать их понапрасну? Написала она только, что медицинская комиссия признала ее непригодной для профессии летчицы и что она подозревает, не имелось ли в виду использование ее на более важной работе, так как она совершенно здорова, чего желает и своим дорогим папочке и мамочке… После этого из дому посыпались письма, в которых была сдержанная радость, что Ирина больше не летает, и скрытые страхи и опасения: уж не подорвала ли их дочка здоровье с этими полетами, зря медицинская комиссия браковать не будет. Уж не туберкулез ли? Они просят Ирину отнестись к-своему здоровью серьезно. Отец написал отдельное письмо потихоньку от матери. Он сообщал ей, что выслал ей телеграфом пятьсот рублей и просит ее приналечь на питание, а также написать ему, адресуя до востребования, честно и откровенно, что с ней, какие причины, что она больше не летчица. Наконец он спрашивал, удобно ли будет, если он приедет ее навестить.

Нине Быстровой неоткуда было получать письма. У нее не было никого на свете, кроме какой-то тетки, но та, кажется, не мастерица была писать. Письма Ирине были праздником для обеих подруг. Ирина честно не распечатывала конвертов и мчалась домой. Они садились рядышком на кровати, чтобы Нина могла заглядывать в листок, когда Ирина будет читать вслух. Нина любила собственными глазами видеть написанное и одновременно слушать. Дальше начиналось обсуждение, составлялся план ответного письма, попутно Ирина рассказывала о том, как она дружна с отцом, какая у нее замечательная мамуля и как они с Ниной получат отпуск и непременно поедут вместе навестить их…

— И тебя они полюбят, как родную. А уж веселого будет! Ни на каком курорте так время не проведем. Ты в Уфе никогда не бывала? Кажется, нигде нет столько черемухи и сирени, как в Уфе!

— А кумыс будем пить? Ведь там кумыс?

— Есть и кумыс. А уж какие пироги печет мама! Пальчики оближешь! С калиной! Ты никогда не пробовала, потому и говоришь, что дрянь. А это такая вкусность… Понимаешь, пареную калину надо пропустить через мясорубку, потом… У-уу, почище твоего сгущенного Молока будет!

— Не дразнись, пожалуйста! Не думай, что я стыжусь, что сказала про сгущенку! Сказала и сто раз повторять буду, что надо побольше сгущенки, масла, мяса, материй — всего как можно больше, чтобы хватало с избытком на каждую семью! А то, скажите пожалуйста, какие нежные — не намекни им даже, что у нас еще далеко не все в блестящем состоянии!

— Не ворчи, не ворчи, как старуха. Надо не требовать, а делать. Требовать — проще всего.

Однажды Ирина принесла с почты письма, но одно не показала Нине. Обнаружив, что почерк незнакомый, она распечатала его еще на почте. Письмо оказалось от Марьи Николаевны. Из Лазоревой. Ирина прочитала его несколько раз:

«Милая Ирочка!

Пищу тебе, родная, под впечатлением разговора с Б. Он только что был у нас. Я видела, что он расстроен, но и виду не подала. Зато, когда он первый заговорил о тебе, я ему дала жару! И можешь себе представить, чем больше я его ругаю, тем шире его улыбка, тем счастливее его лицо. «Еще, еще распекайте меня!» — просит он. А я ему отвечаю: «Пожалуйста, мне не жалко, могу и еще ругать, потому что заслужили». А он говорит: «Верно, заслужил, но я сам себя еще больше ругаю и еще строже сужу, чем вы». И стал он про себя и про тебя рассказывать… Ирина! Вот почему и пишу немедленно тебе: как я и предполагала, он любит тебя. Любит серьезно, сильно, как может любить такой, как он. Ты счастливица, Ирина! И я прошу тебя оставить твои кислые настроения, набраться терпения и ждать. У нас все по-старому. От Ани получила письмо, у нее хорошо идет учеба, а бабушка у нас все хворает, и то сказать — года! Извини, Иринка, милая, на этом кончаю, надо сразу же отправить письмо, а у меня еще свои домашние дела. Да! Разумеется, я ему ничего о тебе не сказала, сказала только что если он будет так медлителен, может тебя прозевать. Он, видите ли, подумал, что не имеет права разъединить такую молодую пару, как ты и Игорь. Никогда не женятся ровесниками, женщина обязательно должна быть моложе, когда выходит замуж. А ему-то уж, такому богатырю, рано записываться в старики. Ну, все. Искренне тебя поздравляю, твой выбор — надо бы лучше, да некуда.

М. Агапова, твоя посаженая мать.

P.S. Не беспокойся, я тут присмотрю! Хоть он в Москву уезжает, но ненадолго.

Да! И еще: не вздумай ему написать! Пусть немножко помучается».

Письма Марьи Николаевны никто не видел. Ирина запрятала его на самое дно чемодана, и только когда Нина дежурила, доставала его, чтобы еще раз прочесть. За каждым словом, за каждой строчкой этого письма Ирина вычитывала многое, чего не было в письме. Ей стало понятно главное: что Модест Николаевич любит ее. Зачем бы он стал говорить неправду Марье Николаевне? Он любит. Остальное не имело никакого значения. Он любит. И вовсе не был он бесчувственным, он именно такой, каким она хотела, чтобы он был. Марья Николаевна правильно советует не писать ему, ждать, ждать и ждать. Но есть ли большее мучение на свете, чем ждать? И потом — как же в самом деле Игорь?!

Вот тогда, вероятно, и зародилась мысль… нет, не мысль, потому что Ирина никогда не думала об Игоре и Нине, о том, что они очень друг к другу подходят… Возможно, что было какое-то предчувствие? Бывают предчувствия? Или она подумала, но не созналась даже себе?

2

Топограф Зимин поселился в окраинном домике на опушке леса. Домик был крохотный, и никто не претендовал на него: никаких удобств и далеко.

— Зато грибы близко собирать, — шутил Зимин.

Грибы действительно росли возле самой двери.

Чтобы никого к нему не вселили, Зимин устроил у себя нечто вроде конторы. Развесил чертежи, диаграммы. На стол положил папки, толстые тетради с записями. Уходя, двери запирал на замок. Мало с кем дружил. Очень много работал. Лазил по сопкам, измерял, вычислял, ставил вешки, бывал на всех собраниях и дельно выступал.

Однажды, когда он обозревал тоннель, погас свет. Зимин тотчас позвонил на станцию, чтобы прислали монтера:

— Вы знаете, что такое простой? Нельзя этого допускать, товарищи дорогие!

Не прошло и пяти минут, как появился монтер и стал быстро и ловко лазить по самым невероятным местам, повисая в воздухе, цепляясь за выступы.

— Замыкание. Но где замыкание?

— Это ты, Гоша? — спросил Зимин.

— Нет, я новый. Кайданов моя фамилия.

— Зачем же, Кайданов, вас прислали? Вы же не знаете, как идет линия.

— Знаю. Я уж тут все облазил. Хоть по часам засекайте — через десять минут дадим свет.

Действительно, свет вспыхнул скоро. Зимин одобрительно похохатывал. Монтер, перемазанный в глине, сполз с каменного выступа, поднял лицо и вдруг замолк, и уставился на Зимина:

— Никола! Ты?! Кирюха!

Зимин резко дернулся, метнул взглядом вокруг… Никого. И только тогда пригляделся к чумазому парню. Узнал сразу. Перед, войной они вместе произвели наглое ограбление. Это была квартира одного инженера в Таганроге. Узнали, что инженер с семьей выехал на дачу, домработница ушла в пригород. Подъехали к дому среди бела дня на грузовике. Распахнули настежь парадные двери. Покрикивали на прохожих, а любопытным объясняли, что инженер переезжает и сам принимает вещи на новой квартире. Обобрали квартиру и укатили. Шофером на грузовике был этот самый монтер, встретившийся сейчас в тоннеле.

У Зимина блестящая память. Он помнил и его имя, и все подробности, и обстоятельства их знакомства. Но все-таки очень спокойно и весело ответил:

— Никола? Вот это новость! До сих пор меня звали Василием, а по отчеству Павловичем.

Зимин выжидательно замолчал. Но у монтера тоже была блестящая память.

— Согласен. Василий так Василий. По мне хоть Никанор. От души рад видеть тебя в полном здравии. Я с тех пор ни разу не заезжал в Таганрог.

Зимин понял, что не отвертеться.

— Товарищ монтер! — громко произнес он. — Не почтите за труд заодно проверить проводку в моей квартире. Искрит, черт бы ее побрал!

В домике у Зимина говорили начистоту. Зимин согласился, что он не Зимин, а Николай Раскосов, но потребовал, чтобы монтер Кайданов (который тоже, в сущности; был и не Кайданов и не монтер) никогда не сбивался и твердо запомнил, что есть на свете один Зимин. Зимин и никаких Раскосовых! Разговаривали они на воровском жаргоне. Но Зимин предупредил и насчет этого: при других только «Сидор Поликарпович» и «Фан Фаныч», на вы и за ручку — время такое.

— Разве я не понимаю.

— Видишь ли, — говорил Зимин-Раскосов, усевшись у окна так, что ему было видно все пространство перед входом в его жилье, — видишь ли, друже, нашего брата — жуликов и воров — преследуют. А мы что? Рыжие?

— Точно! — воскликнул Кайданов, восхищенный «кирюхой», то есть приятелем; и тем, что он хорошо одет, и тем, что он ловко устроился на тоннеле, и тем, что он разговаривает с ним, как с равным.

Они выкурили целую пачку папирос. А когда Кайданов ушел, Раскосов мысленно проверил все с самого начала и нашел, что эта встреча как раз кстати. Через Кайданова можно действовать, оставаясь в стороне, от времени до времени подкрепляя дружбу денежными знаками…

Больше Кайданов ни разу не бывал на квартире у Раскосова. Встречались они где-нибудь в лесу, на сопке. Раскосов был достаточно осторожен. В конце концов он прошел немалую жизненную школу, начиная с того момента, когда одиннадцатилетним мальчиком ограбил собственную семью, и кончая теми днями, когда ел цесарку в Гейдельбергском ресторане вместе с Весеневым и когда нанес удар в солнечное сплетение своему наставнику Стилу из «Сольвейга».

Он не отличался сентиментальностью, этот хорошо натренированный убийца. Но все-таки его часто тревожили воспоминания о коварной Нине с ее дурацким «Коломбо», о беспечной жизни в пансионе фрау Гюнтер… А иногда ему мерещились мрачные блоки лагеря репатриантов № 7… война… переход через фронт… тревожные годы воровской жизни…

Переброшенный на Дальний Восток, Раскосов отлично вжился в образ топографа Зимина. Все складывалось удачно для Раскосова. Конечно, приходилось мириться со многим. Но самая мистификация доставляла немалое удовольствие. Приятно было видеть, как все эти ненавистные ему Горицветовы, Игори Ивановы, Березовские принимали за чистую монету все его «импровизации». А если медленно развертывались события и реальных дел, о которых мечталось полковнику Патриджу, пока что было маловато, — это ничуть не беспокоило Раскосова. Куда торопиться? Он вовсе не намерен совать голову в петлю. Самое его пребывание здесь, на большой стройке, было уже достаточной удачей. Какого им лешего еще надо? Разве он не приспособил передатчик в укромном месте — в недрах тайги, замаскировав так, что сам иногда не сразу определял его местонахождение? Разве он не сообщал о Карчальском строительстве нее, что только мог сообщить: и о сроках, и о размерах стройки, и относительно тоннеля, и относительно моста через Могду, и о залежах угля и залежах молибдена? А крушение самолета? Это тоже кое-что, и он в конце концов не виноват, что Агапов отказался лететь в самую последнюю минуту! Оттуда требуют, запрашивают, напоминают… Плевать он хотел на эти напоминания! Он не фанатик, готовый погибнуть в служении идее. Сам же «мистер Весенев» учил его, что единственное стоящее явление во всей безграничной и, кстати сказать, довольно дурацкой вселенной, с этими ее солнцами, туманностями и безвоздушными пространствами, — это ты сам, твои руки, ноги, живот, голова — ты, такой, как ты есть, реальный ты, драгоценный, любимый… Не слишком ли и без того Раскосов рискует этим своим «я»? Уж не думают ли они, что рискует он ради их карьеры? Он хочет денег. И он любит риск. Он игрок.

Темпы стройки Карчальской магистрали нарастали. Отовсюду ехали и ехали на КТМ строители — прекрасная молодежь, энтузиасты, народ задорный и неукротимый в работе. И как мусор, захватываемый широким потоком, иногда проскальзывали на стройку Кайдановы и подобные Кайданову личности.

Раскосов чувствовал, что, соответственно его просьбе, ему пытаются помочь. Очевидно, это Жора Черепанов тащил сюда, на Аргинский перевал, бывших своих приятелей. А к Жоре они приезжали по указанию того, из Ростова. Рабочие руки всегда требовались на строительстве. Работы все ширились, разрастались. Может быть, потому и проскакивали через отдел кадров эти субъекты?

Их было немного в общей массе, но уже начинало чувствоваться их присутствие. Они пристраивались на более или менее легкие работы. Они приносили с собой свой излюбленный образ жизни. Молодежь иногда поддавалась влиянию новоявленных «героев». Приехавший сюда Горкуша хвастался, что может выпить литр водки, не выходя из-за стола. Кайданов хорошо играл в карты. В рабочих общежитиях повелись новые игры.

Научились играть в «буру», в «стос» — любимые игры воров.

Раскосов полагал, что теперь можно рискнуть на какое-нибудь крупное дельце. Действовал он осторожно, через других.

По его настоянию Кайданов втянул в картежную игру Горкушу. Горкуша зарвался и в азарте поставил карту на голову начальника строительства Агапова. И проиграл.

Горкуше выразили сочувствие: как бы не попасть в «заигранные». А ведь каждый из уголовников знает, что такое «заигранный»: не выплатил карточный долг — будешь казнен своими же сотоварищами по приговору своих же старших.

Горкуше дали срок. Он должен выполнить свое обязательство в течение ста дней. Где и как — это его дело. Ему, конечно, помогут, посодействуют. Даже постараются спрятать его в надежное место после того, как все свершится.

Горкуша храбрился, клялся, что ему «кокнуть Агапова — раз плюнуть», что «ребята могут не сомневаться». Однако дни шли, а никаких шагов еще не было предпринято. Условились дожидаться, когда Агапов сам приедет на Аргинский перевал.

3

Подружился Раскосов с Иваном Михайловичем Пикуличевым, работавшим по снабжению. Подружился умно, предварительно собрал справки и пригляделся. Подвернулся удобный случай — и Раскосов-Зимин оказал Никуличеву маленькую услугу: дал взаймы (и даже без отдачи) энную сумму денег. Не то чтобы Никуличев нуждался, нет! Но, во-первых, в те дни задержался инкассатор в Лазоревой и в финчасти не было ни гроша. Во-вторых, деньги — вообще деньги, и лишними они никогда не бывают, — так по крайней мере уверял Зимин. Вскоре после этого Зимин вздумал ремонтировать свой домик на опушке леса и с удовольствием убедился, что ему отпущено со склада все необходимое, даже такой дефицит, как масляная краска и обои.

— Как у вас с ремонтом? — спросил при встрече Пикуличев. — Надеюсь, все в порядочке? Если чего надо, обращайтесь без церемоний. Для хороших людей у меня все есть. Я, знаете ли, старый жук и всегда приберегаю чего-нибудь такого — трохи для сэбэ… хи-хи-хи!

Закончив ремонт, Зимин отпраздновал «новоселье», пригласив одного Пикуличева. Специально для этого случая Зимин ездил на Лазоревую. Было даже шампанское. Но опять-таки все это без шума, без лишней огласки. Иван Михайлович все оценил: и изысканность ужина, и любезность хозяина, и его умение держать язык за зубами.

— Иван Михайлович, как икорка? (А икорка была действительно отменная — зернистая, в большой круглой жестяной банке с изображенной на крышке синей рыбой и надписью «Главрыба».)

— Достойная изумления, — блаженно закатил глаза Иван Михайлович. — У вас, дорогой мой, европейский вкус. Шарман, как говорят французы. Хи-хи-хи.

— Ох, Иван Михайлович, совестно даже за такой стол перед человеком, который понимает толк. Конечно, будь кто другой, я бы не волновался… Тут вы, пожалуй, единственный человек настоящих понятий, остальным — лишь бы брюхо напихать.

— Хи-хи-хи.

— Слов нет, и мои родители были иного покроя.

— Вижу, вижу, дорогой. Чувствую!

— Но я одичал, совершенно одичал, Иван Михайлович, и тем сильнее дорожу общением с вами.

Так они долго расхваливали друг друга. Оба отменные пройдохи, они тем временем ощупывали один другого и старались оценить. Затем подробно говорили о кушаньях, о том, как и что готовить, об умении жить, о выборе галстуков. Затем стали перебирать обитателей тоннеля, слегка злословить и наклеивать им ярлыки.

— Между нами говоря, этот Березовский не глубоко плавает… Биллиардом он больше интересуется, чем тоннелем. А весь воз тащит ваш Игорь… хи-хи-хи!

— Иван Михайлович! А другие? Послушать — боже мой! — инженеры, метростроевцы — а такое убожество!

Когда шампанское было выпито, собеседники стали снисходительней. Признали даже, что, в общем и целом, народ здесь на тоннеле ничего, можно жить.

Иван Михайлович был небольшого роста, с мелкими и невыразительными чертами лица, с беспокойными бегающими глазками. Вероятно, от сознания своей непредставительности, он все топорщился, выпячивал грудь, вставал на цыпочки. Одевался крикливо, любил носить под пиджаком палевые, розовые, голубые косоворотки. Всегда говорил только о себе и был убежден, что и для других эта тема захватывающе интересна. В лице Раскосова он встретил терпеливого слушателя. Кроме того, Раскосов понимал все с полунамека. И какое единство вкусов!

К концу этого милого журфикса они были на ты.

— Я шпроты не люблю, — несколько посоловев, толковал Пикуличев на рассвете. — Я люблю экзотику. Мне п-подавай крабов или там майонез… Могу я себе позволить? М-могу. Я и жене говорю: «Надя! (Она у меня Надежда Фроловна.) Надя! — говорю. — Если ты желаешь, то можешь питаться ис-сключительно деликатесами. У меня хватит средств». А? Хи-хи-хи.

Пикуличев был заботливо препровожден к себе на квартиру. Раскосов вел его под руку. Поселок спал, они не встретили на всем пути ни одного прохожего.

Пикуличев громче, чем того требовали обстоятельства, рассуждал о том, что всегда нужно поддерживать друг друга:

— Ты сделаешь мне, я сделаю тебе. Я никогда добра не забываю.

Сопки спали. Внизу шумела Арга. Луна безучастно смотрела на пьяного Ивана Михайловича и совершенно трезвого Раскосова. Приятели облобызались, и Иван Михайлович крепко постучал в окно. Тявкнула собака, в окне мелькнуло что-то белое, и Раскосов повернул обратно.

«Очень милый человек и полезный, — размышлял Раскосов, поглядывая на дикую красоту горного перевала, — Видать, прожженная бестия! И чем он, собственно, отличается от обыкновенных воров? Только тем, что вместо отмычек пользуется обыкновенными ключами? Нет, положительно хороший экземпляр! Поощрять такого Пикуличева — это тоже, если хотите, стоящее дело!».

Вскоре Никуличев позвонил по селектору на тоннель и вызвал Зимина.

— Кацо, что ты там совершаешь в тоннеле?

— Тружусь, дорогой. Родина, сам понимаешь, ждет трудов и подвигов.

— Вот и отлично. А у меня сегодня пирог. Приходи, милый, я и коньяку привез из командировки, выпьем по рюмке для аппетита.

— Я непьющий. Но когда прикажешь быть у тебя?

— Через пятнадцать минут по местному времени.

— Есть быть у тебя через пятнадцать минут по местному времени!

Пирог действительно был потрясающий. Кроме пирога, на столе было все, за исключением птичьего молока. Это и высказал, не откладывая, Раскосов, к полному удовольствию хозяев. А также заявил, что Надежда Фроловна изумительная хозяйка, а две девочки — дочери Ивана Михайловича — просто прелесть и, вероятно, когда вырастут, погубят немало мужских сердец. На самом деле девочки были белобрысые и веснушчатые и обе с одинаковыми хвостиками косичек, украшенных пышными бантами. Они забрались к Раскосову на колени, и папа их стал рассказывать длинную историю, из которой явствовало, что он незаменимый работник и большой ловкач.

— Вызывают меня в контору. Это было лет пять назад, я тогда работал на одной стройке на Северном Урале… Смотрю — собралось все начальство: и начальник строительства, и главбух, и инженеры — словом, вся верхушка. Спрашивают: «Что вы скажете, Иван Михайлович, о портланд-цементе?» — «Хорошая, говорю, штука, когда она есть…».

Прешло минут пятнадцать, а Пикуличев все рассказывает. История длинная, изображается все в лицах, неторопливо. Зимин слушает, смотрит круглыми своими глазами на собеседника, гладит шелковистые головки девочек, притихших у него на коленях, и не понять, насмешливое или просто веселое выражение у него на лице. Он курит и слушает. А рассказчик все больше увлекается:

— Ну-с, снабжают меня деньгами, документами, умоляют достать хотя бы один вагон на первое время. Еду в Москву…

И патефон поблескивает металлическими застежками и металлическими уголками, и заграничной фирмы пишущая машинка, и какая-то особенная, с инкрустациями, гитара — все вещи и все домочадцы внимательно, благоговейно слушают длинное повествование главы дома. Из рассказа Никуличева явствует, что он ловок, хитер, знает правило «не подмажешь — не поедешь» и может достать портланд-цемент, птичье молоко — все, что угодно, и при всем том недурно заработать.

— Вот как мы умеем! — хвастливо закончил он свой рассказ. — Свет-то не без добрых людей, а? Как вы думаете?

— Ты чародей, Иван Михайлович!

Семейство Никуличева благоговейно молчало, только Надежда Фроловна погромыхивала тарелками.

«Этот наш! — думал Раскосов, сохраняя на лице улыбку. — Наш по всему складу… Хо! Жулик! Проходимец! Азиатский бизнесмен!..».

— Однако мне надо идти. Служебное время! — спохватился он, прислушиваясь к глухим взрывам в тоннеле. — Большое спасибо за гостеприимство, чисто наше, русское, широкое и от души! Нам, холостякам, особенно дорого погреться около чужого уюта.

— Ты по-свойски, Вася, заходи в любое время. А сейчас — не задерживаю. Сейчас надо быть у начальства на виду, Иди, трудись, милый, в поте лица добывай свой хлеб насущный!

— Милости просим! — подхватила востроносая Надежда Фроловна.

4

Все дальше в недра горы вгрызаются бурильщики. Скалистый грунт кончился, появились плывуны. Но темпы не сбавляются. Восточная сторона соревнуется с западной, бригада с бригадой, работают круглосуточно, в три смены. Народ отборный, здоровяки. Странно смотреть на пласты, лежавшие в недрах, — то желтые, даже почти карминные, то серые-серые, никогда не видавшие солнечного света. Породу вывозят по плану. Она образует насыпь, которая приведет прямо к мосту через Аргу.

Когда на отдыхе электровоз, являются тоннельные лошади. Как отлично понимают они все! Раздается гудок на обед — и все, как по команде, останавливаются: нет, нет, о работе не может быть и речи! Их выпрягают, и они мчатся на конюшню, где ждет еда.

Особенно смышлен общий любимец — гнедой Васька. Он знаменит на весь тоннель.

— Васька — заслуженный старый тоннельщик, — рассказывают о нем коногоны приезжим. — Имейте в виду, у него норма. Он считает, что ему положено возить враз не больше четырех вагонеток. В этих пределах вы можете нагружать без стеснения, свезет. Ваську не надо погонять. «Готово!» — и Васька дергает. Он по звяканью определяет, сколько вагонеток выпало на его долю. Если четыре — бодро пошел вперед, добрался до места, где надо сваливать, и сам отскочил в сторону, чтобы вагонетка не ударила по ногам. Но если прицеплена пятая вагонетка — стоп! Васька терпеть не может несправедливости. Тут вы можете его бить, понукать, уговаривать — шагу не сделает! Пять вагонеток! Еще что выдумают! Это не его норма. Отцепили одну — и Васька бодро отправляется в путь. Поехали!

Сыро в тоннеле. Влага накапливается на сводах и капает, капает… Журчит и хлюпает вода. Света много только возле бурильщиков. Остальное пространство — полумрак. Планомерно, четко работают люди, машины, яростно фырчат буры. А когда закладывается аммонит в шурфы, тоннель пустеет. Все прислушиваются. Раз… два… Семнадцать взрывов. Значит, один отказал, и взрывники скрываются в черном зеве. Наконец все улажено, и бригада откатчиков бросается к месту работы. Одновременно идет бетонирование. Бетонный завод, светло-серый, пропитавшийся пылью, стоит возле самого портала.

И тут же пышными кистями рдеет брусника, и покрытые нежными волосками розовые побеги малины лепятся по всей сопке. Километрах в восьми — настоящий ягодный сад — огромный сплошной малинник. Когда жены тоннельных служащих приходят туда с корзинами, бурый, облепленный слепнями медведь не уходит, но еще торопливей обсасывает спелые ягоды, обиженно урчит и швыряется палками.

Одной только Нине Быстровой Ирина сознается, что ее очень огорчает нога. Кость срослась, но нога часто ноет и не дает покоя. Свои жалобы Ирина заканчивает неизменной шуткой:

— Ерунда. Чувствую себя отлично, и все мне здесь нравится. Теперь всегда буду строить тоннели. Понимаешь, Нина, как это гордо: не идти окольными путями, а пробивать путь напрямик. Хорошо!

— Но что тебе сказала медицинская комиссия?

— Сказала, что мне полезно строить тоннели.

Нина еще о чем-то хотела спросить, но промолчала. Кажется, Ирина поняла, о чем, и тоже быстро переменила разговор.

«После, после, когда-нибудь после об этом. А сейчас — уйти с головой в работу», — решила Ирина.

И она работала с упоением, с жадностью.

Один раз Ирина натолкнулась на безобразную сцену: коногон бил лошадь дрекольем, безжалостно и озлобленно. А лошадь была даже не виновата, он сам опрокинул вагонетку и вымещал свою неудачу на ней.

Ирина бросилась к коногону и отняла у него кол.

— Чего лезешь? — огрызнулся он. — Сам знаю, чего делаю.

— Нет, не знаешь! Не знаешь! — задыхалась Ирина от возмущения. — Ты дикарь, ты зверь!

— Людей надо жалеть! — кричал коногон.

— Надо. И животных тоже.

Коногон был снят с работы. По настоянию Ирины не только было запрещено бить лошадей, но и вообще были изъяты кнуты из конюшни. Сначала возчики, коногоны и конюхи обижались. Но вскоре убедились, что лошади стали как дрессированные цирковые лошадки или как кавалерийские скакуны: сами шли, сами останавливались, сами сворачивали, куда надо.

— Бить вообще нельзя, — рассуждал на эту тему завскладом Котельников и с этих пор с особенным уважением относился к Ирине Сергеевне и всякий раз хвалил ее за лошадей.

5

Больше всего Ирина сдружилась с семейством Березовских.

— Мы кочевники, — часто говаривал Михаил Александрович. — Я даже в анкете хотел написать, что мся национальность — скиф.

Березовский всю жизнь строил тоннели. Семейство переезжало с одного строительства на другое. Но это не отражалось на их быте, на их семейной обстановке.

— Иначе мы всю жизнь так бы и прожили на юру, — объясняла, тихо улыбаясь, уютная Надежда Петровна.

— Мы должны так устроить народное хозяйство, — подхватывал Михаил Александрович, — чтобы везде была Москва, чтобы на Новой Земле и в Кара-Кумах, на нашей КТМ, — везде люди жили с удобствами, чтобы в каждом доме были газ, водопровод и теплые уборные. Бытовые условия — великое дело!

У Березовских всегда было уютно. Надежда Петровна каким-то образом ухитрялась сделать так, что их квартира моментально принимала обжитой вид, точно в ней жили годами, а не только что поселились. Куда бы ни забрасывала их судьба, тотчас в квартире появлялись занавески, радио, у большеглазой Вики оказывались куклы, библиотечка располагалась на красивой полочке, а хорошая посуда — в буфете. Как будто и не проделан путь в несколько тысяч километров. Просто переехали с квартиры на Моховой на новую — угол Бородинской и Фонтанки. Стало немножко дальше от булочной, зато ближе к автобусной остановке. Даже рыжая кошка Маркиза переезжала вместе со всем семейством.

Михаил Александрович любил играть в биллиард. Куда бы ни приехал, тотчас же отыскивал токаря и вытачивал из дуба, из бархат-дерева, из наплыва березы биллиардные шары. А иногда их лепили из мастики. Затем начинались хлопоты и заботы о клубе, о кино, о лыжном спорте, о волейболе. Арга так круто скатывалась с гор, что позволила соорудить плавательный бассейн и фонтаны. Михаил Александрович безумно радовался этой затее. Нашли и скульптора, который вылепил для фонтанов рыб и лебедей.

Вот уже и шахматисты расположились с сосредоточенными лицами за маленькими столиками, и духовой оркестр разучивает «Осенний сон». Местные художники пишут картины. Картины будут и в клубе, и в квартирах, и в служебных кабинетах, и в столовых.

— Когда тоннель закончим, — мечтает Михаил Александрович, — на портале поместим огромных размеров мозаику: бурильщики крушат породу, вагонетки наполнены доверху, и конь Васька берет свою норму.

— Коня не надо, — протестует горный инженер Колосов. — Отжили лошадки свой век.

Ирина может часами беседовать с Викой. Вика садится на стул и, подражая взрослым, серьезно, обстоятельно рассказывает, какая у нее была хорошая кукла Катя, когда они жили на Кавказе.

— Она даже сама глаза закрывала! — хвастливо сообщает Вика.

— Неужели закрывала?! — удивляется Ирина.

— Ну да. Мама, ведь закрывала?

И мама, как высшая инстанция в этом вопросе, подтверждает сообщение. Надежда Петровна — машинистка. Днем работает в конторе, вечером берет работу на дом. Поэтому все разговоры происходят под стрекот машинки: фр-р… — с красной строки, щелк! — переведен регистр, трак-трак-трак-трак — пошли выпрыгивать слова буква за буквой. Кошка Маркиза с неослабевающим вниманием следит за копиркой. Из кухни плывет запах кофе и чего-то поджаренного на масле. Хорошо у Березовских!

Надежда Петровна, закончив отчет за первый квартал текущего года, поправляет рукава розового капота и рассказывает о детях, о новостройках, о молодости. За окном беснуется ветер, тайга гудит, вершины сопок исчезли в метели, а здесь деловой мир, домашний покой…

Ирина берет с полки книгу. Пушкин.

Сквозь волнистые туманы

Пробирается луна…

— читает Ирина вслух, прислушиваясь к порывам ветра.

Глядь, на огонек собрались тоннельщики. Приходил инженер Колосов, высокий, седой, представительный, бас в клубном хоре и запевала в своей тесной компании. Игорь Иванов приводил Нину Быстрову, прямо с дежурства, со смены. Следом тащился Зимин. Он брал гитару и довольно приятным тенором пел «Гвоздику», перестроив гитару на минорный лад:

Гвоздика красная, гвоздика алая, В моем саду она росла…

Позже являлись с совещания Березовский, Широкова, Кириченко, Николай Иванович Горицветов, строивший меньший, могдинский тоннель.

— Если пришел Кириченко, придется петь «Повий, витре, на Вкраину», — провозглашал Зимин.

У них вошло в привычку дружески поддевать друг друга. Но Кириченко добродушно соглашался петь «Повий, витре», и они в два голоса красиво выводили эту протяжную песню. И когда Кириченко старательно вытягивал: «Де покинув я дивчину», — Нина и Ирина переглядывались. Они знали, что у Кириченко действительно есть «дивчина» где-то на Полтавщине.

Колосов вскоре завладевал Ириной и беседовал с ней о литературе, о театре, страшно увлекаясь и горячась.

— Московский Художественный театр, — басил он, — стал музеем. Невозможно тысячу раз тосковать сестрам Чехова по Москве и сообщать, что горьковский повесившийся актер испортил песню, дурак. Сделано великолепно, но хочется и еще чего-то.

— А все-таки я сейчас бы вот пошла в МХАТ… на любую постановку…

— И я пошел бы. Побежал бы даже. МХАТ — наша гордость, наша слава. Разве я не люблю МХАТ? Это лучший театр в мире! Но театр должен искать, двигаться. Сам Станиславский был всегда врагом окостеневших традиций…

— Станиславский создал школу, вырастил целые поколения актеров, — ораторствовал Михаил Александрович, — и это замечательно. Но идемте дальше! — и Михаил Александрович делал ловкий поворот темы, связывая вопрос о поисках нового непосредственно со строительством. — Профессор читает курс в каком-нибудь учебном заведении. У него готовые лекции, он читает их из года в год. А если он перестанет следить за жизнью? за новинками? — все равно, кто он — мостовик или эксплуатационник, — он вскоре отстанет, сделается помехой в подготовке специалистов. Скажем, в тоннельном деле — да здесь что ни год, то новое…

Начинались горячие споры относительно техники вообще и Аргинского тоннеля в частности. Затем Нина Быстрова переводила разговор на литературу.

— Вы любите Маяковского? — спрашивала она Колосова.

— Сейчас нам нужнее всего очерк, — заявлял Зимин. — Романы будем писать потом.

— Когда потом? Когда потом?! — возмущалась Нина и даже вскакивала.

— Затронули больное место, — поясняла с улыбкой Ирина. — Она хочет, чтобы все было сегодня, не откладывая, и чтобы сгущенное молоко продавали в каждой сельской лавочке, а не в одном гастрономе.

Нина, сверкнув глазами на подругу, шептала ей:

— Мало ли о чем мы говорим вдвоем…

— Она права! — как всегда с жаром подхватывал Березовский. — Она пришла в жизнь, и она требовательна! Молодец, Нина! Замечательно! Она правильно рассуждает!

— Тогда приостановить постройку тоннелей? — с пафосом произносил Зимин и даже откладывал порывистым движением гитару. — Что ж, давайте тогда коров разводить. Построение коммунизма может обождать!

— Коров нужно разводить! Это никак не мешает постройке тоннелей! А уж тем более — построению коммунизма! — спокойно отвечала Клавдия Ивановна Широкова, и Зимин замолкал: он не любил ее внимательного взгляда.

— Мы, старики, сопоставляем все с прошлым, — в раздумье произносил Горицветов, — с временами гражданской войны, с карточной системой и воблой. А молодежь сопоставляет то, что есть, с тем, чего ей хочется. А хочется ей безгранично много. И-она в этом отношении права.

— Молодежь чувствует ярче, — подытоживал басом Колосов, подходя к столу.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЗИМНИЕ ДНИ

1

Когда Байкалов вернулся из своей поездки в Москву, в Лазоревой уже установилась зима, ясная, спокойная, с небольшими снегопадами, с лиловыми полосами на горизонте, с черными елями, торчащими из снежного покрова, с голубыми струйками дыма из всех печных труб.

С Байкаловым прибыл подвижной человек, одетый в полушубок, перехваченный ремнем, в ушанку, в валенки. Человек этот с интересом разглядывал и тайгу, и станционные постройки, и поселок. Светлые зеленоватые глаза его были внимательны, морозец вызвал только чуть розовую окраску на его лице.

— Хорошо у вас здесь, товарищ Байкало-в! — сказал он, шагая рядом с начальником политотдела по свежепроложенной дороге и прислушиваясь к похрустыванию снега под ногами.

— На охоту сходим. Вот будет красота! — пообещал Байкалов.

Но охоту пришлось отложить на неопределенное время. У приезжего — Бориса Михайловича Мосальского, прибывшего для расследования аварии с самолетом, — сразу же появились неотложные дела. Его устроили в гостинице, освободили небольшую комнату в здании управления. Степановна, заслуженный деятель чистоты и порядка управленческих коридоров и кабинетов, торжественно вручила ему ключ:

— Располагайтесь, товарищ… как величать-то вас, не знаю. Борис Михайлович? Это, значит, как и нашего кассира, товарища Родионова… Может, и не по-московски кабинетик убран, но за чистоту и тепло ручаюсь.

Мосальский поблагодарил приветливую старушку, раскрыл портфель и стал рыться в бумагах.

А про Байкалова и говорить нечего. За месяц отсутствия накопилось столько дел — голова кругом. Нахлынули посетители. Требовались решения, указания, советы по тысяче вопросов. А с трассы, которая становилась все длиннее, сыпались требования, жалобы, заявления… Приезжали инструкторы, секретари парторганизаций, начальники участков… И завертелась опять напряженная, интересная, содержательная жизнь.

Не ладилось с вечерним университетом марксизма-ленинизма. Открытый незадолго до отъезда Байкалова, он требовал много внимания, поправок и забот. Плохо было с лекторами. Кроме Ильинского, они оказались недостаточно квалифицированными и вели занятия, что называется, как бог на душу положит. Особенно Василий Васильевич Шведов. Говорили, что он часто уклоняется от предмета, пускается в рассуждения на самые многообразные темы, между тем предмет у него ответственный — он взялся преподавать историю философии.

Пришлось срочно пригласить Василия Васильевича к себе и провести с ним «душеспасительную» беседу.

— Как проходят ваши лекции, Василий Васильевич? — осторожно осведомился Байкалов, похлопывая по столу стенограммой последней лекции Шведова, которую ему доставила Тоня Соловьева.

— Как нельзя лучше, дорогой Модест Николаевич, — посмотрел на него ясными голубыми глазами Шведов, отличавшийся неизменно бодрым настроением. — Мой метод — не ограничиваться изложением предмета как такового, но всякий раз давать максимум разнообразных сведений познавательного характера. Это оживляет предмет. Например, в последний раз, говоря о Фейербахе, я упомянул и о квантовой механике…

— Но почему? В какой связи?

— Как говорится, к слову пришлось. А в конечном итоге — Все на пользу. Расширяю кругозор слушателей.

Байкалов отчитал его за это «расширение кругозора». Но видел по лицу Шведова, что они так друг друга и не поняли. Байкалов с досадой подумал, что ведь и грамотный и вообще хороший человек этот Шведов, но разбрасывается и плавает по поверхности.

«Вот бы сюда Наталью Владимировну!» — подумал Байкалов и тут же вспомнил, что Широкова пишет с Аргинского перевала: на тоннеле слабо с подготовкой кандидатского состава. Перечисляя актив, она упоминает топографа Зимина, но добавляет, что по некоторым соображениям не склонна с ним торопиться, хотя он, кажемся, готов бы подать заявление. Байкалов вспомнил Зимина. Да, да, у него близко поставлены глаза, и он считает всех дураками. Это он, придя с места экспедиции, рассказывал книжные истории про медведей…

И тут сразу вспомнилась Байкалову Ирина, и защемило сердце. Модест Николаевич ощутил беспокойство, горечь, волнение…

Ушел Шведов, пришел с докладом о состоянии политучебы инструктор политотдела, а Байкалов опять и опять вспоминал о письме Широковой, об Ирине и тут же решил, что на тоннельный участок не поедет, чтобы не видеться с ней, а пошлет своего заместителя или вот инструктора — хороший, толковый парень.

Странное дело: он, не признаваясь самому себе, все откладывал встречу с Ириной. Видеть ее хотел страстно, осуждал себя, считал, что уклоняться — значит попросту трусить, и все-таки под разными предлогами оттягивал со дня на день эту поездку.

— Поедешь к тоннельщикам, — объявил инструктору. — Я завтра подготовлю материалы.

Отпустив инструктора, Модест Николаевич закурил и подошел к окну, разрисованному серебряными зимними узорами. Тайга спала. Ветви пихт сгибались под толстыми пластами снега. Небо было бледное, как кусок льда. Искрились на солнце снежные просторы. Байкалов стал мысленно разрабатывать маршрут, по которому он поведет на охоту Бориса Михайловича. Интересно, как он ходит на лыжах. Да уж, наверное, неплохо. Он хоть и бледный, но крепыш.

Приятные мысли об охоте прерваны были приходом редактора многотиражки Белова. Евгений Леонтьевич спросил, «как Москва» и «как съездили», а затем положил на стол свежий номер «Магистрали».

— Чем сегодня похвастаешься, товарищ редактор? — весело спросил Модест Николаевич и взял газету, еще слегка влажную и пачкающую пальцы типографской краской.

— Прошу обратить внимание на вторую полосу, — загадочно сказал Белов. Как всегда, от него попахивало водкой, и поэтому он старался говорить в сторону.

Байкалов развернул газетный лист.

— А-а! — протянул он заинтересованно.

Четвертую и пятую колонку сверху до самого подвала занимало новое стихотворение Тони Соловьевой. Модест Николаевич прочел раз, прочел вторично, задумался и, глядя куда-то вдаль, мимо улыбающегося редактора, вполголоса прочел понравившиеся ему строки:

Хотим и будем жить удобно и просторно, красиво, плодотворно будем жить!

— Неплохо у нее получилось, — сказал самодовольно Белов.

— Я бы сказал, что талантливо написано, — поправил его Модест Николаевич. — Вырастим писательницу из нее. Вот увидите!

Несколькими часами позже Степановна занесла приезжему товарищу москвичу свежий номер «Магистрали». Вскоре Мосальский влетел в кабинет Байкалова, размахивая газетой.

— Мне нравится! — воскликнул он, не здороваясь. — Где вы откопали?

— Наша! Здешняя!

— Но где она? Покажите мне ее!

— Это мы еще подумаем. Еще влюбитесь, чего доброго! Она девушка молодая, красивая.

2

Впрочем, Мосальскому было сейчас не до поэзии. Он целиком был занят Черепановым, пресловутым Жорой, приятелем Вислогузова и ставленником «мистера Вэра». Борис Михайлович знал о нем уже многое. Он как бы разглядывал его в микроскоп. В светлом кругу шевелился, извивался микроб, делающий несостоятельные попытки уползти за грань видимости.

Очевидно чутье опытного преступника подсказывало Черепанову, что пришло время, когда надо исчезнуть. Он был явно встревожен. Подал начальнику аэродрома заявление с просьбой освободить его от работы, так как он-де намерен учиться живописи. Ответ получил неопределенный и тогда попытался действовать через медицину. Предложил доктору Лосеву крупную взятку за подтверждение его болезненного состояния. Доктор выгнал его. Тогда Черепанов атаковал общественные организации: партбюро и местком. Он требовал, просил, страстно доказывал. Называя начальника аэродрома бездушным бюрократом, говорил, что «в нашей стране должны выдвигать таланты». Показывал оформленные им стенгазеты и даже принес ковер, на котором было изображено невыносимо синее море, лиловые камни, похожие на сложенные штабелем тюки, и несоразмерно большой орел, усевшийся на вершине шоколадного утеса.

— Знаете, сколько времени рисовал? Часа три, не больше! Ведь это же прямо стахановская работа!

Но ему только посоветовали записаться в кружок рисования при Доме культуры.

Черепанов не собирался скрываться в подполье, он только намерен был переменить на всякий случай место жительства, надеясь таким способом замести следы.

Сам по себе Жора был ясен для Мосальского. Нужно было только установить его связи, знакомства, присмотреться вообще к обстановке и людям стройки, да нельзя было упустить случай и не познакомиться подробнее со знаменитой Карчальско-Тихоокеанской магистралью. Мосальский побывал всюду. На тех участках, где железнодорожное полотно было уже готово, шла работа по постройке станционных зданий, депо, пакгаузов, вагоноремонтных мастерских.

Особенно понравилось Мосальскому на сто сорок шестом километре. Здесь строилась большая станция, и это было не случайно: отсюда должна была пойти ветка к обнаруженному в тайге угольному бассейну. Скульпторы и художники трудились над оформлением. Фасад вокзала, построенного из розового камня, легкого и изящного, был украшен барельефными изображениями строителей, побеждающих тайгу. Словно в оправдание замысла скульптора, тайга здесь отступала к самым сопкам и красиво обрамляла рождающийся поселок — лагерь победителей, новый завоеванный участок, облюбованный новыми людьми.

Перед вокзалом стояла и рассматривала барельефы незнакомая Мосальскому девушка в беличьей шапке-ушанке, такой же шубке и в черных поярковых пимах.

— Красиво получилось, правда? — спросила она, обернувшись к подошедшему Мосальскому.

— Очень хорошо! Даже очень-очень. Это уже наш наступающий завтрашний день!

— Вот-вот! Завтра, вмонтированное в сегодня. Мы живем, обгоняя время.

Девушка сняла с правой руки красненькую в белых узорах рукавичку, зажала ее зубами, вынула блокнот, карандаш и что-то записала. Она была необыкновенно красива, эта так просто заговорившая с ним незнакомая девушка в красных рукавичках. Серые лучистые глаза ее смотрели на мир доброжелательно и радостно. Мосальский оказался частью этого мира и поэтому тоже был награжден радостью, которая струилась из-под густых, темных ресниц девушки. Борис Михайлович подождал, пока карандаш не остановился в озябших пальцах. Девушка подышала на них и запрятала руку в смешную маленькую рукавичку.

— На вас и мороз не действует. В такой холодище — и размышлять о столь возвышенных вещах!

— О каких вещах? — удивилась девушка и непонимающе посмотрела на Мосальского.

— Ну, что-то очевидно для дневника…

— Ой, что вы! Я не веду дневника. Это для заметки в «Магистраль».

— Так вы журналистка?

Девушка вспыхнула.

— Только пробую… Меня в редакцию совсем недавно перевели. Раньше я у Манвела Ваграновича работала, в финансовом, машинисткой. А вы, конечно, из Москвы?

— Неужели это у меня на лбу написано? Сознаюсь, действительно так. Из Москвы. Фамилия моя — Мосальский.

— А моя — Соловьева.

— Тоня?

— А вы откуда знаете, как меня зовут?

— Я читал ваше стихотворение, товарищ Соловьева. Оно мне понравилось.

Тоня не смутилась. Не стала говорить обычных в таких случаях фраз. Она заглянула Мосальскому в глаза и, словно прочитав в них, что он сказал правду, чуть покачала головой.

— Наверное, «Лазоревый город»? Сначала мне самой нравилось, а когда напечатали, вижу, что недоработано. Вы тоже пишете?

— Только бумаги казенного образца. Но литературу изучал.

— Вот это замечательно! Уж вы меня извините, но я теперь от вас не отстану. У меня тысячи сомнений, а посоветоваться почти не с кем.

Тоня потащила Мосальского к заканчивающейся постройке депо.

— Вы только посмотрите, что сделано здесь нашими строителями! Совсем-совсем недавно здесь была настоящая таежная глушь. Вот тут как раз росло дерево, мы вчетвером не могли обхватить его. А вон там, где сейчас дом связи, убили рысь… А здесь мы бруснику собирали… Мне очень нравится этот розовый камень. У нас ведь все новое: и то, из чего строят, и то, как строят. Новая техника, новая архитектура…

Выпалив все это, Тоня закончила без всякого перехода несколько неожиданным и простосердечным признанием:

— Вы знаете… когда я стану совсем-совсем настоящей писательницей… тогда я напишу книгу о будущем. Ведь это можно? О будущем, куда обращены все взоры людей… Только это, наверное, очень трудно.

— Ну и что ж, что трудно. Дерзайте.

Они разгуливали по строительной площадке будущей железнодорожной станции будущей великой магистрали и так увлеклись разговором, что не заметили, как к ним приблизился какой-то человек:

— Эгей! Соловьева!

Оба вздрогнули и обернулись. Подошел рослый молодцеватый человек в кожаном пальто на цигейке.

— Мне сказали, что вы тут обретаетесь. А у меня для вас материалец… — И незнакомец вопросительно поглядел на Мосальского неприятными, странно близко поставленными глазами.

— Здравствуйте, — отозвалась Тоня, как показалось Мосальскому, без особенной радости. — Вот познакомьтесь: Зимин — наш знаменитый таежный скороход. А товарищ Мосальский из Москвы. Мы тут литературный диспут затеяли.

Зимин сильно сжал руку Мосальскому.

— Литература, конечно, хорошее дело, — сказал он равнодушно.

И тут же перестал интересоваться Мосальским, подхватил под руку Тоню и повлек ее в сторону:

— Сногсшибательные разоблачения! Бюрократизм и недопонимание великих задач социализма в аппарате тоннельной конторы! Я даю вам в руки целый клад!

— Извините! — крикнула Тоня Мосальскому. — В Лазоревой обязательно увидимся!

Соловьева помахала рукой в красной рукавичке, и они ушли, оживленно беседуя.

Борис Михайлович смотрел им вслед и был полон раздумья.

«Так вот он каков, топограф Зимин! Красив, самоуверен, кажется, знающий, смелый… Активно участвует в общественной жизни… Байкалов говорил, что Зимин не прочь вступить в партию, только Широкова имеет против него какое-то предубеждение. Да и Байкалову в нем кое-что не нравится… Надо обязательно повидаться с Широковой…».

3

Личностью топографа Зимина Борис Михайлович заинтересовался не случайно. Не прошло и недели со дня приезда. Мосальского на Лазоревую, а Черепанов успел уже побывать на тоннеле. Поехал с субботы на воскресенье, захватил с собой два «ковра» собственного изготовления. Как стало известно, один «ковер» приобрел экскаваторщик Бурангулов, а другой, поменьше, с похожими на гусей лебедями на ультрамариновом озере, достался жене начальника снабжения Надежде Фроловне Никуличевой. Но ковры коврами, а зачем Черепанов ходил в маленький домик на окраине поселка и провел в нем более часу? В этом домике, неизменно, в полном одиночестве, проживал топограф Зимин. Рассказал об этом Бурангулов, который искал «художника Жору» повсюду и отыскал его у топографа.

Мосальскому удалось установить, что «Жора с аэродрома» с Зиминым не встречается и, более того, утверждает, что с ним не знаком. И это тем более странно, что Черепанов был чрезвычайно общителен и был знаком буквально со всеми. Может быть, есть какие-нибудь пока не известные причины, но каким Черепанов, а может быть, и Зимин находят неудобным афишировать свое знакомство? Теперь же, когда Черепанов мечется и ищет выхода, Зимин для чего-то ему срочно понадобился, и он помчался на тоннель, для отвода глаз прихватив «ковры». Он и продал-то их за бесценок, первому попавшемуся покупателю.

По наведенным справкам, Зимин отрицал встречу с Черепановым.

— Какой Черепанов? А! Этот художник? Но мне же картины не понадобятся…

— Но он же у вас был?

— Он зашел по ошибке, ему нужна была квартира Никуличева. Я ему рассказал, как найти Ивана Михайловича. Он им, кажется, продал одно свое художественное произведение…

Этот разговор зашел мимоходом, к слову, и не с Мосальским, конечно, а в столовой, в общей беседе.

Зачем Зимин соврал? Ведь Черепанов зашел к нему после того, как ковер Пикуличевой был продан… Впрочем, возможно, что там не были закончены какие-нибудь расчеты, и Черепанов действительно мог искать квартиру Пикуличева?.. Но не на окраине же поселка!

Мосальский умело заводил разговоры о Зимине. Служебные характеристики Зимина были положительными. Инженер Горицветов отзывался о нем хорошо. Березовский тоже его хвалил. Однако в отзывах можно было заметить некоторый холодок. Признавали его заслуги и, видимо, не любили его. Говорили: «Конечно, Зимин хороший работник, но…». Это «но» не произносилось, а только угадывалось в самом тоне, каким высказывались эти похвалы. Один только Никуличев превозносил его до небес. Зато Широкова прямо сказала, что Зимин ей лично не нравится, «да и дружба его с Никуличевым тоже ему не в плюс. Ведь Пикуличев живет явно не по средствам. Им еще надо заняться, вот уж этот вопрос надо обязательно вынести на партбюро… Нет, нет, неважная компания! И выпивки у них с Зиминым постоянно. Как хотите, а этот красавчик-топограф мне не по душе». Неприязненно говорил о Зимине и Игорь Иванов. Они были вместе в экспедиции. Игорь считал Зимина бездушным, самонадеянным. Взгляды его — обывательскими. Поведение его — поведением карьериста.

Случайная встреча с Зиминым на сто сорок шестом километре ничего нового не дала. Загорелый, широкоплечий человек в кожаном пальто и в ушанке серого меха показался Борису Михайловичу почти красивым. У него были широкие, уверенные жесты, приятная улыбка и неприятные глаза.

С такими неопределенными впечатлениями вернулся Мосальский на Лазоревую. Но там ждал его сюрприз: выяснили, что Зимин был летом на аэродроме и разговаривал с Черепановым, и Черепанов проводил его до самого поворота дороги. Значит, это уже вторая встреча? Почему же Зимин утверждает, что не знаком с Черепановым?

Мосальский сам решил побывать на аэродроме.

Отправился он туда на лыжах. Лыжи легко скользили по насту. Пушистые снежные пласты, окаймлявшие ветки, с тихим шорохом падали, когда Мосальский задевал ствол дерева. Какая-то черная птица нехотя взмахнула крыльями. Тайга спала, зачарованная.

Но вот из-за мохнатых елей показались строения. А через несколько минут Борис Михайлович снял уже лыжи и беседовал с начальником аэродрома. Начальник встретил его радушно, рассказал о жизни на аэродроме, о работе. Рассказал и о катастрофе самолета, хвалил Кудрявцеву и несколько законфузился при упоминании о ней. О Ярцеве сказал:

— Не ожидал я, что вражина. Как будто ничего такого за ним не замечалось… А что закладывал малость… это было…

— Черепанов другое говорит, — осторожно заметил Мосальский, наблюдая за выражением лица собеседника. — Черепанов считает Ярцева закоренелым преступником.

— Если подстроил гибель самолета, так кто же он есть? Самый подлый преступник. Только сначала доказать надо, а потом судить. А Черепанову чего не рассуждать? У кривой Натальи все люди канальи…

— Вот вы говорит «если». Значит, допускаете, что это не Ярцева рук дело? А тогда куда он делся? Почему он исчез?

— И картуз даже свой оставил… — в раздумье произнес Капитон Романович. — В комбинезоне был, так и не переоделся даже… Темная история, товарищ, непонятная…

— Ну, в этом мы еще разберемся, — и Мосальский переменил тему разговора.

Повидал Борис Михайлович и Черепанова. Юркий, скользкий… Видать, что долго такой отмалчиваться не станет, все выложит, потому что неустойчив, блудлив, ничего у него святого нет, и действует он в зависимости от обстоятельств.

И тут же Мосальский принял решение: хватит, довольно ему нашу землю грязнить. Вернувшись на Лазоревую, по договоренности с областным управлением МГБ и прокуратурой организовал арест Черепанова по подозрению в его причастности к аварии самолета. Из заявления одного работника аэродрома явствовало, что Черепанов был близок с Ярцевым и пьянствовал с ним.

Черепанова препроводили в Лазоревую и держали там до прибытия московского поезда. А Мосальский разыскал Модеста Николаевича и сказал, что уезжает ночью, но что, по-видимому, скоро приедет опять.

— Вы всегда у нас желанный гость… но значит арестом Черепанова не исчерпывается вся работа?

— От вас, Модест Николаевич, скрывать мне нечего. Я теперь почти не сомневаюсь, что организаторы холодной войны избрали вашу стройку объектом своей подлой работы. Оно и понятно: Карчальско-Тихоокеанская магистраль — одна из важнейших наших строек. К ней приковано внимание партии, правительства, всего нашего народа.

— Это верно.

— Ну вот, они и задумали — наши враги — очернить, помешать, елико возможно… поднять муть с самого дна и запачкать, если удастся. Слов нет, зря хлопочут, не удастся им, народ не позволит. Но приглядеться надо. А управимся с делами — охоту на медведя устроим. Обязательно!

Байкалов даже не улыбнулся шутке. Он был озабочен. Не обманывало его чутье, пошаливают здесь, надо быть еще зорче, еще внимательнее. Такие стройки, как Карчальско-Тихоокеанская магистраль, приковывают к себе внимание не только всего Советского Союза, но и всего мира. Поэтому здесь имеет первостепенное значение каждая деталь.

Крепко пожал руку Мосальскому:

— Приезжайте, Борис Михайлович. Мы вам поможем. Никуда они не денутся. Так и передайте генералу.

На несколько минут забежал Мосальский и в редакцию многотиражки. Хотелось повидать Тоню Соловьеву, сказать ей на прощание что-нибудь теплое.

— Уезжаете, Борис Михайлович? И так внезапно?

— Скоро приеду, Тоня. И уж тогда непременно поговорим о поэзии. Мне еще на тоннеле обязательно побывать надо.

— На Аргинском перевале? Вот и хорошо! Там мы, наверное, и встретимся, я тоже скоро туда поеду, меня в длительную командировку пошлют — писать о тоннельщиках.

Постояли в подъезде редакционного домика. Тоня не надела шубки, только платок накинула. Мерзла, но все не уходила.

— Ну, до скорого, Тоня! Мы еще встретимся, обязательно встретимся!

— Счастливого пути!

И Борис Михайлович пошел по тропинке, с улыбкой размышляя о том, что и заядлые холостяки и однолюбы иногда начинают неожиданно для самих себя проявлять необычайный интерес к встреченной где-нибудь на новостройке молодой особе…

Нужно было зайти в гостиницу, взять вещи и торопиться к поезду.

Снег был синий-синий. Быстро надвигались сумерки. На небе серебрилась по-зимнему блескучая луна.

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВЕСНА В ТАЙГЕ

1

На тоннеле были горячие дни. Перед тоннельщиками поставлена задача — во что бы то ни стало к Первому мая соединиться двум отрядам, идущим друг другу навстречу. Да! Закончить проходку и торжественно отпраздновать эту победу в первомайские дни.

Должен приехать на открытие начальник строительства Агапов. Тоннельщики готовились обставить праздник со всей пышностью, какую они только смогут создать в условиях отдаленности от центра, в глуши тайги.

Впрочем, сама тайга тоже готовилась к празднику весны. Склоны сопок, весеннее небо, говорливая Арга переливались нежнейшими оттенками всех цветов, ежедневно появляясь в новых нарядах. Вот стала угадываться, хотя еще не появилась, светлая-светлая зелень на березах — легкие облачка, зеленая дымка. Вот вдруг расцвели какие-то невиданные горные цветы. А ведь еще и почки на деревьях не распустились! Даже Арга стала по-новому греметь на каменных перекатах, а небо нашло новые зеленоватые, сиреневые и светло-бирюзовые тона.

В только что отстроенном клубе готовили концерт. Художники заканчивали праздничное оформление поселка: панно, транспаранты, лозунги.

Клубом гордятся все тоннельщики. Клуб — по всем правилам! Даже откидные кресла, на чем особенно настаивала Кудрявцева. Пол покатый, сцена большая.

Уделено внимание и комнатам для актеров, и месту для оркестрантов, и занавесу, который механически открывается и закрывается — все как в настоящем городском театре! А какие световые эффекты, цветные стекла, какие прожектора!

Березовский даже похудел, пока строился клуб, так он переживал за каждую мелочь. Но не только Березовский — ревниво, любовно следили за сооружением клуба и Широкова, и Кудрявцева, и Колосов, и бригадиры, и откатчики, и бурильщики, и селекторщики, и бухгалтерия. Один заметил, что скрипят ступеньки, по которым актеры будут подниматься на сцену:

— Куда это годится! Скажем, к примеру, идет пьеса… и настроение… и публика переживает… И вдруг такой скрип!

Другие расспрашивали, какие картины будут висеть в зрительном зале…

В честь Первого мая шло социалистическое соревнование бригад, ставились рекорды по проходке, по вывозке породы, по укладке бетона. Но наряду с этим всем хотелось, чтобы было красиво, нарядно, «так, как ни у кого на трассе» или «не хуже, чем в Москве».

Теперь после ужина Игорь Иванов, Нина Быстрова, Зимин и Ирина ходят на репетиции.

— Погода мерзопакостная! — ворчит Зимин, перепрыгивая через лужи, подернутые тонким ледком.

— Игорь! Где же вы? Я, кажется, зачерпнула воду!

— Кажется или на самом деле, Нина?

— Сейчас мы это уточним, — уже увереннее говорит Нина, смеется, держится за пальто Игоря, стоя на одной ноге, сдергивает с другой туфельку и калошу. — Вот! — и выливает из туфельки воду.

— Надо сделать тротуары! — решительно заявляет Ирина. — Занавес механически открывается, а к очагу культуры даже подойти нельзя, не промочив ноги!

— Все! — хохочет Зимин. — Завтра не будет жизни ни Березовскому, ни завхозу, ни всем, проживающим здесь в радиусе пяти километров! Ирина Сергеевна не успокоится, пока не будет вымощено все Карчальское строительство до самых берегов океана!

— И не успокоюсь!

Где-то в сумерках по весенней распутице пробирается к клубу струнный оркестр. Тренькают на ходу балалайки, гитарист наигрывает вальс «В прифронтовом лесу».

— «Онегин, я скрывать не стану!..» — пробует свой густой бас инженер Колосов.

Он тоже идет на репетицию и, невзирая на седину в волосах, чувствует себя молодым, озорным, веселым.

— «Безумно я люблю Татьяну!..» — подражая Колосову, отвечает Нина Быстрова и первая раскатывается смехом.

Колосов, разговаривая сам с собой, отвечает:

— Не звучит голос. Сырость! — и затем кричит в темноту: — Ирина Сергеевна! Где вы?

— Тута, тута! — отвечает Зимин.

— Догоняйте, Вадим Павлович! Мы уже на крыльце!

— «На земле весь род людской!».

— Не пойте на воздухе!

В клубе творится что-то невообразимое. Духовой оркестр разучивает на сцене «Привет музыкантам». Когда он берет фортиссимо, стены дрожат.

В задней комнате тенор Паша Морозов пробует верхнее «до».

Аккордеонист Сережа Стрягин тут же с увлечением, склонив голову набок, шпарит во всю силу мехов рапсодию Листа. Белобрысый, небольшого роста, субтильный Сережа считал, что он довольно недурен, и очень следил за своей наружностью. Так как у него не росли еще борода и усы, ему приходилось сосредоточить все внимание на прическе. Но. волосы у него имели печальное. свойство торчать кверху, особенно один вихор, который Сережа приглаживал, и на ночь завязывал платком, и чем только не смазывал… И все-таки этот вихор торчит и сейчас, придавая Сереже очень задорный вид.

Среди столиков для шахматной игры Бессонов откалывает «Яблочко». Это ничуть не смущает заядлых шахматистов. Они невозмутимо разыгрывают итальянскую партию, и уже инженер Зенитов объявил маркшейдеру Прошину шах, и Прошин на этом деле теряет королеву.

В костюмерной — примерка костюмов. Ружейников напяливает на голову цилиндр и корчит страшные рожи. А в фойе руководитель художественной самодеятельности Иконников репетирует «Медведя» Чехова. Ирина, направив на Зимина деревянный пистолет, кричит: «К барьеру!».

Вадим Павлович Колосов играет на пианино что-то в высшей степени бравурное, с порхающим арпеджио и рокотом хроматических гамм. Нина Быстрова и Игорь разучивают под эту музыку ритмический танец. Хорошо у них получается! Ирина танцует с упоением. Остановится, выругает Игоря, что напутал, и начинает опять с самого начала.

2

Разумеется, арест Черепанова встревожил Раскосова. Раскосов прислушивался к разговорам по этому поводу. Все главным образом ругали Жору и говорили, что давно следовало его убрать, что, может быть, он и не участвовал в организации аварии самолета, это выяснят, конечно, но что вообще он не к месту на такой стройке, как КТМ.

Ни разу никто не связал имени Черепанова ни с кем из тоннельщиков. Раскосов-Зимин прощупал Пикуличева.

— Дернула нелегкая вас купить «ковер» этот у мазилки Черепанова! — ворчал Зимин. — Да и я тогда радовался, что Надежде Фроловне забава. Знать бы, так лучше бы никаких дел с ним не иметь.

— Что особенного? — успокаивал Пикуличев. — Кто у нас не знал этого Жору? Мы с вами, дорогой мой, самолетов не портим, спекуляцией не занимаемся, живем тихо, смирно, никого не трогаем…

— Так-то так…

— А что его посадили, это тоже ничего не доказывает.

Зимин видел, что но крайней мере здесь, на стройке, никто никаких подозрений не питает по отношению к нему. Но как поведет себя Жора? Только ли аварией самолета заинтересовались чекисты? Не станет ли Жора болтать? Позвольте, но где доказательства? Мало ли что он наплетет! Это же неустойчивый тип. А в крайнем случае — в тайгу. Пока же — быть у всех на виду и не тушеваться!

И Зимин после ареста Черепанова особенно старался. Он буквально не жалел ни сил, ни времени. Успевал побывать на репетиции, не пропускал производственных совещаний, выступал на собраниях.

Но находил время и для других встреч.

При всяком удобном случае ссужал деньгами Пикуличева, у которого вечно были какие-то затеи, сложные комбинации и идеи. Тысчонка-другая всегда оказывалась весьма кстати.

Пикуличев полагал, что Зимин прирабатывает, оказывая услуги бригадирам, а может быть, и берет взятки с рабочих.

«Парень оборотистый, — размышлял Пикуличев. — Может быть, действует совместно с бухгалтерией. В общем это его дело. Молодчина, умеет жить!».

И Никуличева отнюдь не удивляло, что у Зимина водились деньжата.

«Кто не церемонится и не разборчив в средствах добывания, у того всегда есть деньги», — решил Пикуличев.

А уж он, Иван Михайлович, не оставался в долгу! То привезет из командировки часы отличной марки, то материал на костюм.

От времени до времени они устраивали попойки, но тоже крайне осторожно и в очень тесной компании. Пригласят, например, инженера Колосова на преферанс. Колосов умен, воспитан, умеет красиво выпить и поговорить…

Крупный инженер, с большим опытом и именем, Колосов простодушно принимал гостеприимство Пикуличева — его изысканные закуски и дорогие вина — за вполне естественное желание сослуживца почествовать его. А так как преферанс и хороший ужин отнюдь не исключали один другого, то такие «пульки» стали даже обыкновением. А топограф Зимин — такой хитрюга! Он умел вовремя долить вина в бокал инженера и ловко, неприметно сам пропустить очередь и не выпить. Частенько стало случаться, что Вадим Петрович «перекладывал». Но ведь это бывало по субботам, можно было отоспаться без ущерба для работы…

Четвертым партнером бывал бухгалтер Топорков, тихий, застенчивый человек, оживляющийся только за картами и кричавший «не с чего, так с пик», «трусы в карты не играют» (это когда он назначал семерную игру, рассчитывая на выгодную для себя раскладку у вистующих).

Если Топорков почему-нибудь не мог явиться; вызывали завхоза Завгородного. Завгородный носил усы и з. а выпивкой всегда говорил одно и то же: «водки я не боюсь — водка боится меня», «выпьем за того, кто любит кого». Больше он за весь вечер не произносил ни слова. Играл плохо и всегда проигрывал.

Иван Михайлович утверждал, что новые знакомства всегда кстати, «умей только подойти с фасада».

— Везде полезно иметь своего человека. Нужно уметь жить.

С Зиминым Иван Михайлович был вполне откровенен. Такая у них дружба пошла, что водой не разольешь. Он делился с топографом своими соображениями, что надо копить на черный день, рассказывал, где что удалось ему «отхватить».

Зимин прикидывался таким же стяжателем.

— Ваня! — спрашивал он в один из вечеров, когда «благоверная» Ивана Михайловича уже спала, а вино еще было не допито. — Ваня! Друг! Как ты посоветуешь, ты опытнее меня: в чем лучше держать деньги? В золоте рискованно, на сберкнижке опасно, в кубышке — неинтересно.

Вот когда Никуличев «открыл душу»! Он пристально посмотрел на приятеля, отодвинул рюмку, встал, заглянул в спальню — спит ли жена — и затем зашептал пьяным горячим шепотом, облизывая мокрые губы:

— Как-никак, а копить надо. Мы с тобой не дураки. Понимаем же! Газеты читаешь? Международное положение какое? На пороховой бочке сидим!

У Раскосова глаза заблестели:

— Ваня! Наконец-то слышу настоящие слова! Хвалю, что ты осторожен! Казалось бы, зачем собственной-то жены опасаться? Ан приходится? Кто ее знает, какое у нее будет настроение завтра?

— Дети — родня. А жена… Это еще вопрос, родня она или не родня! А мне хочется дожить до хорошей жизни.

«Ага-а! — подумал Раскосов. — Сдобненького захотелось!».

Никуличев с мерзким хихиканьем стал нашептывать, обучая дружка, какие ценности надо приобретать:

— Недвижимая собственность — дом, сад, угодья… На родню какую-нибудь престарелую… Меха тоже хорошо. Чернобурка, каракульча — то же золото… Впрочем, если золотишко есть где достать… можно и золотишко…

— Предлагал тут один… чуть не даром…

— Бери, Вася! Бери.

Через неделю Раскосов принес для пробы несколько золотых монет. Они были зашиты у него в полевой сумке и изрядно надоели. Тяжелые! Там, во Франкфурте-на-Майне, ничего не понимают. На кой черт здесь золото?! Между тем оно входит у них в «ассортимент».

Иван Михайлович схватил золото:

— Хочешь, чтобы у меня хранить?

— Это тебе. Для себя я оставил столько же.

С этого дня Никуличев, стал относиться к Раскосову с каким-то подобострастием. Стал почему-то звать Зимина не Вася, а Базиль.

3

Проходка тоннеля приближалась к концу, а малый Могдинский тоннель был уже прорыт и его бетонировали. Смены приходили, смены уходили… Непрерывные ленты вагонеток двигались по узкоколейке.

Не менее напряженная работа шла и на трассе, хотелось к Первому мая подвести рельсы к самому перевалу. Но по мере приближения к этому горному кряжу работать становилось все трудней.

Весна стояла капризная: то снег, то солнце. Была непролазная грязь и распутица, началось самое гриппозное время. По настоянию Ирины Кудрявцевой по всей тоннельной стройке прокладывались деревянные мостки.

Первомайский концерт был, в сущности, готов, но, репетиции продолжались. Так же ухал духовой оркестр, так же безумствовал у пианино Вадим Павлович Колосов, рокоча гаммы, и так же Ирина угрожающе держала бутафорский пистолет и кричала: «К барьеру!».

После репетиции шумно расходились из клуба. На улице пахло лесом, сыростью, запахи эти тревожили, от них наступало радостное опьянение, когда хочется петь, смеяться, громко говорить.

— Не забудьте завтра принести арию Руслана!

— Слушайте, товарищи, а грим у нас будет или не будет?

— «К барьеру!».

— «Когда бы жизнь домашним кругом я ограничить захотел…».

— А у меня опять «ля» лопнуло!

— Завтра в восемь. Спокойной ночи, товарищи!

Ирину Игорь считает совершенством и безоговорочно обожает. Она командует, он слушается.

Нина — другое дело. Это друг и товарищ. Они легко и просто перешли на ты. Нина хорошо танцует. Игорь — ее постоянный партнер. Нина — веселая болтушка. И Игорь любит поговорить. И как-то так получается, что они часто бывают вместе.

Ирина покровительствует им. Она великодушно разрешает Игорю пойти за Ниной в селекторскую и напомнить ей о репетиции. Часто они с Ниной говорят об Игоре и обе расхваливают его до небес. Он такой-то и он растакой-то! Ирина говорит:

— Твой лучший друг.

— Это верно, — соглашается Нина и мечтательно развивает эту тему: — В самом деле, Ирина, на такого во веем можно положиться. Не обманет, не подведет, в беде выручит, в горе утешит…

— Ого, да ты не влюбилась ли, девочка?

— Я вообще никогда не влюблюсь. Я даже не понимаю, как это можно вздыхать, закатывать глаза. Это только в романах выдумывают, и то в старых-старых, в которых и страниц много потеряно, и обложки уже нет…

И Нина будто накликала на свою голову. Игорь и сам не понимает, как это случилось. У него даже в мыслях не было!

Однажды они возвращались с репетиции. Был вечер, и было темно. Нина боялась упасть, он взял ее под руку. А потом выбрались на тропинку, и там было легче идти, но тропинка была такая узкая, чего они то и дело подталкивали друг дружку.

— Никак не могу запомнить роли, — жаловалась Нина. — И не потому, что я беспамятная, а петому что надо говорить одно, а хочется совсем другое, а между тем нельзя другое, обязательно говори то, что в роли написано. Ты понимаешь, как это трудно? Ничего ты не понимаешь! — Она остановилась и смотрела на него с сожалением. — Ну вот ничегошеньки не понимаешь!

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь! — И Нина наклонилась близко к нему, чтобы разглядеть выражение его лица.

И вдруг как-то само собой вышло, что губы их сблизились, и Игорь почувствовал, какие они у Нины прохладные, сладкие… Нет, ничего не почувствовал, это он уже потом только вспомнил. Факт тот, что они поцеловались. И Нина вскрикнула:

— Ой!

Но так как уже. все равно дело было сделано, то они поцеловались вторично.

Угрызения совести у Игоря начались незамедлительно, как только он пришел к себе и улегся в постель.

«Что же это такое получилось? Выходит, что я ветреный человек! Ведь я люблю Ирину. И вдруг — я целуюсь с Ниной… Но как же я отношусь к Нине?».

И Игорь вынужден был признаться, что любит и Нину и без нее тоже не мыслит жизни. Но тогда что же выходит? Ведь этого вообще не бывает! По-видимому, у него испорченная натура. Разве он падишах или Синяя Борода?

И он уснул в ту ночь в полном смятении.

На другой день он встал с постели со смутным сознанием, что в его жизни произошло что-то скверное и непоправимое.

«Ах да, — вспомнил он, — Нина и Ирина, но, может быть, все это разъяснится и станет понятным? Все это пройдет?».

Он прислушался к себе, к своим ощущениям, как больной прислушивается к своей боли. Но это не проходило. Он продолжал любить двух! И этот поцелуй горел на губах, и даже казалось, что сохранился до сих пор какой-то привкус или аромат Нины — такая чепуха!

Игорь умылся, старательно намылив лицо, уши, шею, но привкус и аромат не проходили. Он решил не встречаться сегодня с обеими. Днем ловко маневрировал и обходил опасные места, а вечером, вместо того чтобы идти в клуб, отправился к Михаилу Александровичу Березовскому. Он всегда обращался в затруднительных случаях к Березовскому.

В квартире Березовских было тихо. Вика уже спала, а Надежда Петровна читала книжку, стоя около окна, потому что начинало темнеть.

— А, Игорь! Заходите, заходите. Нечаянно открыла страницу и не могу никак оторваться. Михаил Александрович еще не приходил. Садитесь. Хотите чаю?

Игорь был не прочь выпить чаю, тем более что у Березовских все так вкусно. Но он считал неподходящим к случаю такое мирное занятие, как пить чай. Если он терзается сомнениями и противоречиями, а сам сидит и пьет сладкий чай с ванильными сухариками, то получается явное несоответствие.

Игорь вздохнул и сказал:

— Нет уж, Надежда Петровна, я пойду.

— Отчего же?

— Да так уж. Надо идти.

Он вышел и постоял в нерешительности. Потом стал медленно прогуливаться с таким расчетом, чтобы перехватить Березовского, когда тот будет возвращаться домой. Но Березовский все не появлялся. Игорь посмотрел на часы:

«Вот если через десять минут Михаил Александрович не выйдет из конторы, значит, я его не жду и…».

Но в эту Минуту Березовский появился на дороге.

— Михаил Александрович! Я к вам.

— Замечательно! Вот и пойдем вместе поужинаем.

— А вы не можете уделить мне несколько минут?

— Могу. А что такое?

— Я хочу поговорить с вами по секрету. Даже чтобы и Надежде Петровне вы ничего не говорили.

— Понимаю. Чисто мужской разговор.

— Если хотите, именно мужской. Потому что дело касается…

— Что, не жениться ли задумал?

— Хуже.

— Что же может быть такое?

— Михаил Александрович, я должен вам сразу сказать, а не крутить: я оказался неустойчивым человеком.

— За-ме-чательно!

— Скажите: разве мыслимо любить двух женщин сразу? А я вот люблю.

— Об одной я догадываюсь. А вторая?

— Вторая — ее подруга.

— Нина? Как же это вышло?

— Я и сам не понимаю.

— И далеко это дело зашло?

— Да уж куда дальше. И я проверял себя — ни без той, ни без другой я не могу жить.

— Вы с ума сошли! Такой тихий мальчик… И вы, что же, близки с обеими, гм… Ну, вы понимаете…

Игорь долго смотрел на Михаила Александровича, не понимая, потом совершенно серьезно возмутился:

— Ну, что вы, Михаил Александрович!

Михаил Александрович расхохотался, но сразу прекратил смех, заметив, что Игорь обижается.

— Молодец! Замечательно!

— Я не вижу тут ничего замечательного.

— Но они, значит, просто нравятся вам? Идемте пить чай.

— В том-то и дело, что не просто. Я забыл сказать вам… Мы с Ниной вчера поцеловались…

— Но ведь это прекрасно! Весна — и вы целовались. Это очень хорошо.

— А как же Ирина?

— А с Ириной у вас как? Тоже целовались?

— Никогда.

— Все. Значит, вы любите Нину. Все правильно. Можете продолжать целоваться.

— Михаил Александрович! Вы как-то несерьезно относитесь. Тут драма. Какое-то раздвоение личности.

— Никакого раздвоения тут нет. Чепуху вы городите! Какая драма?!

Михаил Александрович заставил вее-таки Игоря пойти с ним ужинать. Игорь ел с аппетитом, но когда он хотел подсыпать перцу в молочный кисель, Березовский понял, что его мысли блуждают где-то далеко.

— Вы начинаете слишком задумываться, молодой человек!

— Да, Игорь сегодня сам не свой, — согласилась и Надежда Петровна. — Прямо как влюбленный!

Игорь вспыхнул, а Михаил Александрович опять стал смеяться и смеялся до слез. Игорь молчал. Надежда Петровна улыбалась, глядя на такое веселье мужа, но не могла понять, почему ему смешно.

— Ты говоришь… ты говоришь — как влюбленный! — в промежутках между приступами смеха восклицал Березовский. — А по-моему… ох… не могу… по-моему, перец сыплют в кисель только… только дуплекс-влюбленные!..

— Михаил Александрович! Вы же обещали! — воскликнул Игорь.

— Молчу! Молчу! Ох!.. Я же ведь любя и любуясь… Замечательно! Честное слово, замечательно!

— Тише, ты разбудишь Вику, — останавливала Надежда Петровна, а сама тоже радостно, светло смеялась, начиная догадываться, в чем тут дело.

И вдруг Игорь вскочил из-за стола, опрокинул стул и выскочил в дверь, не прощаясь, обиженный и смущенный.

— Ну вот, что ты наделал! — озабоченно сказала Надежда Петровна. — Иди, догони его. Зачем же смеяться? Это с твоей стороны некрасиво.

— Честное слово, я не хотел. Да ведь и ты смеялась… Я от него в восторге, он мне нравится. Понимаешь, двадцать пять лет, инженер…

— Иди, иди же! Нехорошо.

Березовский нагнал Игоря уже на верхней дороге:

— Игорь!

Игорь шел не оглядываясь.

— Игорь! Неужели вы обиделись на меня?

— Михаил Александрович! Если вам непонятно…

— Дорогой мой! Милый мой Игорь! Я действительно как-то нелепо… Это Надя виновата, она, не думая, сказала — «как влюбленный»… Но чего же тут обидного? Влюбляйтесь себе на здоровье! И потом — я привык вас считать членом семьи, своим, ну и шутил по-свойски…

— Да, а Надежда Петровна Невесть что могла подумать.

— Ничего она не могла подумать!

— Идите же, Михаил Александрович, вы даже не поужинали из-за меня… с моими фокусами…

— Нет, брат, теперь я вас так легко не выпущу! Прогуляемся. Погода отличная. И если не возражаете, поговорим о любви.

И они ходили взад и вперед, тихо разговаривая. Под ногами была мягкая летучая пыль, которая делала их шаги неслышными. И вокруг была такая тишина! Никак нельзя было подумать, что здесь в котловине и по пологому склону горы живет и работает, двигается, разговаривает или отдыхает после работы столько людей.

— Любовь — это прекрасное, самое прекрасное в нашей жизни, — тихо, задумчиво, серьезно говорил Михаил Александрович, шагая рядом с Игорем и поглядывая на небо, на тайгу, на сопки. — И то, что вы переживаете сейчас, озарит всю вашу жизнь на многие годы. Даже воспоминания, о давнем, пережитом когда-то чувстве и то всегда наполнены взволнованностью, теплотой. Поэтому и любить надо чисто, красиво, по-настоящему, не омрачая этого чувства ничем наносным, бережно охраняя его от ошибок, недомолвок, от нечуткости…

Михаил Александрович увлекся. Он все быстрее и быстрее шагал, волосы его развевались, он говорил все громче и размахивал руками. Игорь тоже прибавлял шаг. Они доходили до конца поселка, где начинались кустарники, поворачивали обратно и шли до самых конюшен, откуда начинался подъем, дорога огибала каменную кучу и уходила туда, на запад, в сторону Лазоревой.

Говорил больше Березовский. Игорь молча слушал. Несколько недоверчиво. Для него было, пожалуй, неожиданным, что Михаил Александрович мог говорить о любви. Не то чтобы он считал Михаила Александровича бездушным. Совсем нет! Но Игорю все люди старше его на пять — десять лет представлялись стариками. Как это мог такой старый, давно уже женатый человек рассуждать о переживаниях, на которые имеет право только молодость? В силах ли он это понять?

— В отношении к труду, к долгу, к товарищу, в отношении к женщине — вот где познается человек, — говорил Березовский, на ходу закуривая папиросу и швыряя погашенную спичку в канаву. — Да и в каждом поступке, даже когда он моет руки перед едой. Вы, Игорь, чрезвычайно интересное, своеобразное явление. Продукт времени!

— Я, Михаил Александрович?! Какой же я продукт!

— Да, да, именно вы! Вы не успели побыть юношей, Игорь. Понимаете, совсем юношей, подростком, пожить по-ребячьему, в детской доверчивости к миру. Чтобы папа и мама, школа и товарищи, каникулы и волейбол… А с вами как получилось? Студент — и снайпер. Юноша и ветеран войны. И вот как мне представляется дело. Природа бережлива. «Ах так? — сказала она. — Юность не состоялась? Хорошо. В таком случае сдадим ее на консервацию, отложим юность до более благоприятного времени». И вот после фронта, войны мы видим двадцатипятилетнего геолога и вместе с тем мальчика, которому до сих пор некогда было быть мальчиком, участвовать в струнном оркестре, мечтать, некогда было даже поцеловаться…

— Ну уж, Михаил Александрович, вы меня изображаете каким-то ангелом!

— У меня, например, сложилось несколько иначе. Я родился в годы реакции, в девятьсот одиннадцатом году. Помнить себя начал с того года, когда на улицах появились красные флаги и один раз меня матрос нес на плече во время демонстрации. Когда сражался Чапай, я только-только поступил в школу. В годы коллективизации был принят в комсомол. В тридцать шестом окончил путейский. Перед Отечественной войной женился. Вика родилась у нас в год Сталинградской битвы… Понимаете, я как-то все успел. Вам посчастливилось, Игорь: вы встретили такую девушку, как Ирина. Притом учтите: из ряда вон выходящая встреча — разбитый самолет, изыскательская палатка, жаркое из медвежьего мяса… Романтика! Естественно, что вы вообразили: вот она — судьба, вот она — любовь! Ирине Сергеевне вы не могли не понравиться. Вас все любят. Уж на что наша толстуха Зинаида Романовна — наш директор столовой — и та вечно твердит: «Игоречек… Наш Игоречек…».

— Михаил Александрович! Никогда она так не говорит!

— Понятно, что и Ирина Сергеевна относится к вам, как любящая сестра к младшему братишке.

— Вот еще новости! Я старше ее на целый год!

— Это неважно. Вы не можете отрицать, что побаиваетесь ее, слушаетесь? И не оправдывайтесь, потому что это правильно. Так вот я и говорю. Очень может быть, что по неопытности вы оба вот уже год воображаете, что между вами влюбленность…

— Воображаем?!

— Дорогой мой, но ведь это так. Я давно приглядываюсь к вам. Но знаете, не считал удобным вмешиваться. Такая деликатная область… Да и, собственно, во что было вмешиваться?! Но я знал, что дружба дружбой, а настанет день и — как в песне поется — «любовь нагрянет», и все получится не так, как предполагалось. И вы встретите свою избранницу, и Ирина Сергеевна может встретить человека, которого полюбит.

Михаил Александрович замолчал. Он шел и задумчиво улыбался. Может быть, ему вспомнилось, как к нему самому «нагрянула» любовь?

А Игорь был ошеломлен, обескуражен. Так изумляется человек, когда подходит к нему старая цыганка, перебирая колоду карт, гадает — и вдруг человек чувствует, что она называет ему одному известные вещи, и восторг и ужас охватывает его… Оказывается, Михаил Александрович знал о нем больше, чем он сам! Оказывается, он все понимает! Хороший Михаил Александрович! И почему они раньше так вот не разговорились?

Теперь они снова шли медленно, оба переполненные мыслями и чувствами.

— Самый несчастный тот, кто не умеет любить, — снова заговорил Михаил Александрович после длительного молчания, — кто думает, что любовью является просто физическая близость. Жестоко ошибается и бессовестно грабит сам себя! Разве только это! Близость между мужчиной и женщиной дает неисчерпаемые радости. Узнавать друг в друге новое, неизведанное — в мыслях, в характере — во всем… Растущая привязанность, желание беречь, скрашивать друг другу жизнь… В любви нужно много чуткости… Вы понимаете, Игорь, какие это слова: на всю жизнь?! На первый взгляд кажется, чего проще: ах. как я ее люблю! ах, какой он симпатичный! Поселились вместе, а на другой день оказывается, что вкусы разные, запросы разные — кто в лес, кто по дрова! На всю жизнь — это легко сказать. Нужно, чтобы обоим было удобно, чтобы не обуза была, а опора. Особенно часто бывает, что мужчина, со свойственной ему иногда неделикатностью, разваливается бесцеремонно во всю ширь супружеской жизни. Вообразит, что он турецкий паша! Милостиво разрешает женщине обожать его, ютиться где-то с краешку и обожать. Изучать его вкусы, отгадывать его желания… Нет, черт тебя подери, ты не забывайся и не разыгрывай фон-барона! Заботливость должна быть обоюдной!

Игорь счастливо рассмеялся. Он был полностью побежден и ловил теперь каждое слово Михаила Александровича.

— В любви обнаруживаются все качества человека, выявляется он весь. Все, что в нем есть лучшего, всплывает наружу, все сокровища, все тайники души. И если уж и тут, в любви, ничего не обнаруживается, значит грош цена такому пустоцвету! Любовь — это экзамен на право именоваться человеком. Я в этом глубоко убежден.

— Но как вы считаете, Михаил Александрович, по-вашему, значит, я никого-никого не люблю? Ни ту, ни эту?

— Как же я могу решить? Вы сами увидите.

Игорь хотел бы еще о многом спросить, но стеснялся. Они долго шли молча. Между тем вокруг них в безмолвии ночи совершались какие-то таинства, происходили волшебные перемены, сдвиги. Ночь струилась, жила. В небе быстро мчались облака. Потом исчезли. Раскрылась синяя бездна, и высыпало много звезд. Оттого ли что рассеялись облака или глаза привыкли, но стало значительно светлей. Игорь различал на мягкой теплой ныли дороги каждое углубление, следы их ног, каждый камешек, узорные отпечатки автопокрышек проехавшей машины. Какая белая-белая дорога! И вот этот дом, где живет диспетчер, раньше его совсем не было видно, а теперь он выступил из темноты, видны даже ставни, даже резные наоконники, даже спящая на крыльце собака, свернувшаяся клубком.

— По-моему, вы меня понимаете лучше, чем я себя, Михаил Александрович, — заговорил наконец Игорь. — Я плыл по течению, не вдумывался. А вы подошли и все рассказали. Я так вас понял, что есть много близких к любви чувств: дружба, влюбленность, восхищение…

— Гм… Этого всего я не говорил.

— Говорили!

— Кажется, начинает светать, — озабоченно пробормотал Березовский. — Смотрите, как обрисовываются сопки. Вот это называется поговорили! Теперь уж вы, как хотите, а идемте вместе, и я предъявлю вас Надежде Петровне как вещественное доказательство.

— Вам попадет? — сочувственно, по-товарищески спросил Игорь.

— Взгляните-ка налево, где куст. Не кажется ли вам, что кто-то идет в нашу сторону?

— По-моему, Надежда Петровна!

— Игорь и Михаил Александрович! — раздался озабоченный голос внизу. — Идите пить горячий кофе! Ведь вы, наверное, оба замерзли!

Михаил Александрович смиренно спросил:

— Надюша, ты не сердишься! Мы, знаешь ли, заговорились.

— Может быть, и вы бы с нами прогулялись? — льстиво ввернул свое слово Игорь, довольный, что все обошлось мирно.

— Ох, как он сладко поет! Противный мальчишка! Не выспитесь теперь оба да еще насморк схватите вдобавок. Никаких прогулок! Я кофе приготовила. Идемте скорей, я боюсь, что Вика проснется — и дома никого.

Рассвет наступал не постепенно, а какими-то толчками. Только что было все смутно, расплывчато. Вдруг обозначились ели на горизонте. А когда подходили к дому Березовских, Игорь заметил розовое облачко, не розовое еще, но уже готовое сделаться розовым.

А потом они пили кофе.

4

Нина Быстрова страдала. Думала, проверяла себя… Мечтала (чего никогда не случалось с ней прежде), грустила (это уж совсем невероятно для Нины!).

Она не умела долго удерживать в себе чувств, мыслей, желаний. Никаких страхов не знала. Могла любому человеку сказать в глаза все, что она о нем думает. Острая на язычок, озорная, она отлично чувствовала себя, где бы ни очутилась. Вот и в селекторской. Она командовала, держала в строгости всех: и сменных селектористок, и начальника связи, и молодых людей, которые пытались проведать ее во время дежурства. А как она сумела на равную ногу поставить себя с Ириной, хотя Ирина была старше напять лет! Где Нина — там шумно, весело. Нина Быстрова — самый жизнерадостный человек на земле.

Бедняжка! Теперь от ее веселости и от ее независимого характера и следа не осталось. Ходит как в воду опущенная.

Не в том дело, что они поцеловались. Это случалось и прежде. Она, конечно, негодовала в таких случаях и протестовала, но, между нами говоря, находила довольно приятным целоваться: кружится голова и кажется, что вселенная перевернулась вверх тормашками, сорвалась с места, предназначенного ей в мироздании, и летит куда-то в преисподнюю…

То, что произошло с ней и Игорем, — совсем особое дело! Во-первых, он — «Иринин». Значит, она совершила преступление против дружбы. Уж кому-кому, а ей-то не следовало «отбивать» у Ирины!

Но и это еще не все. Самое ужасное, что повергло Нину в полное отчаяние, — это то, что она, кажется, влюбилась. Вот этого она никак не ожидала! Чем больше она присматривалась к тому, что с ней творится, тем тверже убеждалась, что это не что иное, как та самая пылкая любовь, о которой пишут стихи, поют песни, которая сушит сердце, из-за которой стреляются, топятся, вешаются… или — просто выходят замуж.

Короче говоря, Нина думала обо всем этом почти целое дежурство. Никогда она еще не думала так долго и упорно об одном и том же! В результате этих размышлений было вынесено определенное решение, а затем решение было приведено в исполнение: Нина призналась во всем Ирине, причем страшно рыдала и промочила слезами насквозь Иринино платье.

К ее изумлению, Ирина не только не потребовала немедленного разрыва их дружбы, но еще и утешала Нину и выражала полное одобрение.

Тогда Нина разрыдалась еще горше, так, что пришли от соседей узнать, что случилось, но их немедленно вытолкали, а Нина продолжала рыдать.

— Нет! — кричала исступленно Нина. — Ни за что!

— Дурочка! — гладила черную, с блестящими волосами Нинину головку грустная, задумчивая Ирина. — Ведь ты же сама говоришь, что он тоже тебя любит?

И Ирина рассказала Нине о том, о чем до сих пор не упоминала, хотя они часто беседовали по душам. Это был длинный рассказ, и Нина слушала его, притихнув. Ирина рассказала о том, как произошла их встреча с Игорем, как они жили в палатке вот здесь, где сейчас находится портал тоннеля.

— Игорь спас мне жизнь, и я думала, что в какой-то степени меня это обязывает. Он мне нравился, ему я тоже казалась, вероятно, посланной самой судьбой. Ну, и естественно, что мы полюбили друг друга…

— Вот видишь!

— Погоди, Нина, это только начало. Сиди и слушай внимательно.

— Вот какая ты!

— Ладно. Полюбили… Глаз друг с друга не сводили… Особенно он. Говорил, что мы не должны разлучаться и тому подобное… И с этим мы отправились на Лазоревую по окончании изыскательных работ. А там я встретила Байкалова…

— Байкалова? Ну, и что же?

— Да, Модеста Николаевича. Чем больше я узнавала его, тем больше восхищалась. И тогда я поняла, что такое любовь… Это совсем не походит^1 на отношения между мною и Игорем… Это что-то огромное… неотвратимое…

— Да, да, верно… И я так чувствую!

— Ну, а потом… — Ирина замялась, сомневаясь, следует ли подробно рассказывать о том, как Байкалов вдруг отстранился, как она плакала ночью и разговаривала с Марьей Николаевной, как уехала и как получила от Марьи Николаевны письмо.

— Говори, говори, Ирина, раз уж начала! Вот ведь какая ты скрытная!

И тогда Ирина решилась и стала рассказывать о всех переживаниях, сомнениях… и расплакалась, как тогда ночью у Агаповых… и Нина охотно составила ей компанию…

А после всех этих откровенных излияний и слез подруги стали еще дружней. И письмо Марьи Николаевны вместе прочитали, и теперь уж у них не было секретов.

Нина задумчиво говорила, хмуря свой лоб, хотя на нем никак не складывались морщинки:

— Модест Николаевич… Ой, а я его немножечко, не очень, но боюсь! Он серьезный, большой какой-то. И он тебя полюбил?! Вот ведь ты какая! Зря такой человек не полюбит, значит, ты в самом деле выдающаяся.

— Ну, какая же я выдающаяся!

— Нет, ты не спорь. Я и раньше думала иногда, что ты выдающаяся. Ты и простая, и что-то такое в тебе есть… Ты такая… убедительная. Ты… ну, идейная, что ли. Правда, Ирина?

После этого разговора решено было вызвать Игоря.

— А то, я знаю, он переживает, — убежденно говорила Нина. — Один раз я видела, как он заметил меня и повернул в сторону, чтобы не встречаться. Думаешь, ему легко?

— Ясно, нелегко. Но он любит тебя, и мы все решим полюбовно. И как еще будем дружить!

И тогда Нина бросилась обнимать Ирину и говорить, что Ирина — просто прелесть.

Нина сама отыскала Игоря. Он пытался спастись бегством, потому что еще не решил окончательно, что он будет говорить.

— Ты что же, думаешь вечно прятаться? — сразу напала на него Нина. — Нет чтобы, прийти и смело все сказать!

— Хорошо тебе рассуждать… У меня в душе такая путаница!

— Ну, рассказывай про свою путаницу, а я тебе расскажу про свою. Вообще вы, мужчины, какие-то неуклюжие!

— Я тебе честно скажу, Нина, что я тебя люблю. Что я могу поделать, если люблю? А Ирину я тоже люблю, но по-другому.

— Правильно. Вот и мы так решили.

— Кто мы?

— Кто! Конечно, мы с Ириной! Мы с тобой поженимся, а Ирина будет нашим другом.

— А ты разве согласна?

— Странный человек! Раз полюбила, что я могу поделать?

— А Ирина что?

— Говорит, что лучшего выбора я сделать не могла. Только ты не зазнавайся. И вообще, хотя я тебя люблю безумно, как героиня романа… ну, как его… никогда не могу запомнить название! Но заранее предупреждаю, что командовать буду я.

— Командуй, пожалуйста.

— Нет, это будет несправедливо. Мы будем командовать по очереди. Или даже совеем не будем командовать, а просто жить — и все! Ага?

В этот же день Нина по селектору сообщила всем желающим слушать, что у нее есть жених.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПЕРВОЕ МАЯ

1

Еще накануне была противная погода, более похожая на осень, чем на весну. Дул холодный ветер, иногда даже принимался сыпать снежок. Потом все растаяло. Грязь хлюпала под ногами. Грязное унылое небо тускло освещало сопки, груды камней, насыпь и потемневшие от сырости дома. Ночью несколько раз припускал дождь.

Но затем ветер разогнал тучи, и сразу стало тепло, и туман поднялся лад землей. Когда туман рассеялся, как будто произошла перемена декораций. Вместо хмурой осени ликовала весна.

Когда Ирина проснулась, она сразу же увидела в окно до невозмутимости синее небо и массу солнца, столько солнца, что его было уже некуда девать.

— Нина! Вставай! Смотри, какой денек намечается! С Первым мая!

— Ой… С Первым мая, только дай поспать еще две-три минуты, я еще недовидела интересный сон.

Но спать больше не пришлось. Было столько дела! Еще хорошо, что платья были уже с вечера выглажены, туфли начищены, а новые чулки, у обеих одинаковые, лежали перед каждой на тумбочке, только оторви один чулок от другого, сорви фабричную ярко-пунцовую наклейку — и надевай на ноги!

Когда они вышли на улицу, их поразил праздничный вид стройки. Поработали художники! Все было нарядно, необычно. Яркие пятна плакатов и лозунгов, густые зеленые гирлянды. Особенно красиво был украшен портал. На зданиях штаба, на клубе, на столовой полыхали кумачовые флаги.

Встретили Котельникова и не сразу узнали его: он побрился, надушился, надел новую косоворотку и новый костюм.

— С праздником, Ирина Сергеевна!

— Какой вы нарядный, Максим Афанасьевич!

— А как же. Праздник. А вы у нас — самая наипервейшая красавица.

— А я, дядя Максим?

— И вы не уступите.

Завтрак в столовой был необычный, тоже первомайский. Но Нина к нему почти не притронулась, потому что с утра наелась сладостей и теперь хотела только пить.

Прибежал озабоченный, вспотевший Березовский. На ходу крикнул Ирине:

— Проверьте, все ли в порядке в клубе. Приедут в девять часов. Портал видели? Замечательно!

Из клуба уже доносилось гуканье духового оркестра. Монтеры тянули по улице какие-то провода. От склада прогромыхала полуторка, в кузове машины позвякивали бутылки.

— Паша! — кричали рабочие Рощину, сидевшему наверху. — Сбрось поллитровочку «Столичной!».

— Это фруктовая! — отзывался Рощин.

Он еще что-то кричал, но уже не было слышно, машина была уже далеко.

— Батюшки! — всплеснула руками Нина. — Смотри, как наша инженерия вырядилась!

Действительно, вдали шли Зенитов, Колосов, еще несколько инженеров — в накрахмаленных рубашках, у кого белых, у кого в голубенькую полоску, в новых костюмах, синих, светло-серых, коричневых. Все были чисто выбриты, а ботинки у всех сверкали ослепительным блеском. У Колосова была витая трость из можжевельника с белым костяным набалдашником, и из кармашка пиджака выглядывал кончик красивого платочка.

— Пятьдесят миллионов лет назад, — говорил Колосов, сбивая тростью небольшой камешек с дороги, — в этих краях были заросли гигантских папоротников. В них жили две породы огромнейших ящуров. Одни ящуры были травоядными и питались листьями папоротников. Другие ящуры были плотоядными и питались травоядными ящурами. И те и другие ящуры были, по-видимому, довольны своим существованием.

— М-да, — в раздумье произнес кто-то из инженеров. — Какая, в сущности, скучища была на земле без человека!

2

Раскосов-Зимин утром проснулся рано, но еще нежился в постели. Пришла жена Пикуличева и принесла сверток в новой салфетке:

— Ваня прислал. От нас — угощение. Вы же холостяк, вам некогда приготовить. Не осудите. Чем богаты, тем и рады.

Надежда Фроловна все говорила, говорила. Сказала, что торопится, а все не уходила. От свертка пахло ванилином.

Раскосов лениво подумал:

«Сама навязывается, а мне что смотреть?»

Он вскочил в одних трусах и запер на щеколду дверь…

Позднее Раскосов завтракал. Все было очень жирное или приторное.

Затем он побрился, умылся, побрызгал себя одеколоном и пошел к тоннелю.

В одном месте переставил по-другому портрет, в другом поправил гирлянду. Накричал на сторожа и заставил его подмести еще раз площадку перед конторой, хотя она сверкала чистотой. Наговорил комплиментов толстухе Зинаиде Романовне, директору столовой, и купил в буфете «Казбек».

Заметил, что волнуется. Да и как тут не волноваться! Убийство начальника строительства — дело нешуточное. Убить должен Горкуша, ослушаться он не может: таков приказ старших. У Горкуши рука не дрогнет, а на следствии он будет говорить, что обиделся, потому что его притесняли на работе. Горкуша для такой задачи подходит, лишь бы не хватил лишнего «для храбрости» и не испортил все дело. Но Раскосов и это предусмотрел: за Горкушей будут следить до самой последней минуты. Конечно, убийство вызовет переполох. Начнут шерстить. А главное, возьмутся за «блатных». Ну и шут с ними! Пусть поразгонят. Раскосов во всем этом предприятии стоит в стороне. Кайданов — человек надежный, а, кроме того, о Раскосове никто ничего не знает.

Увидел, что Кайданов тянет провод к клубу, и пришел в ярость:

«Чего он возится с ерундой, когда ему поручено следить за Горкушей! Ясно же сказано!..».

Однако прошел мимо, даже не взглянув на монтера. Знать он их не знает!

С утра к Раскосову привязался мотив песни, которую вчера напевал Кайданов. И это тоже раздражало. Несколько раз ловил себя на том, что вполголоса мурлычет:

Перестаньте рыдать

Надо мной журавли!..

И если молчал, то все равно мысленно повторял эти две строчки или просто тянул мелодию песни:

Перестаньте рыдать…

Вот привязалась!

Пошел в клуб. Там командовала Ирина, а Нина одним пальцем подбирала на пианино чардаш, присев на краешек табурета.

И вдруг Раскосов почувствовал, как на него нахлынула такая ярость, такая злоба! Казалось бы, вот взял да перестрелял всех их, всех до единого!.. Это было неожиданно для него самого. Он стиснул зубы, подошел к окну и встал спиной к суетившимся художникам, уборщицам, протиравшим откидные стулья, к завклубом. Надо успокоиться. Вон даже руки дрожат! Раскосов ненавидел. Раскосов завидовал. Почему им хорошо? Развесили свои красные тряпки… «Вперед к победе коммунизма!» Мы им покажем коммунизм! Что они думают, он приехал сюда кичкаться? Салака несчастная! Толпа мужиков! Что они знают о настоящей красивой жизни? Даже скатертей нет, в столовой столы накрыты простынями, выданными со склада!

Нина наконец подобрала чардаш и барабанила его со всем усердием.

— Сильнее, сильнее натягивайте — командовала Ирина, стоя на скамейке.

Вдоль всего клуба они развешивали гирлянды, душистые, свежие, пахнущие весной. Ирина перепачкала в смоле руки. Пальцы слипались, и она боялась вымазать белое платье, но кричала по-прежнему с азартом:

— Тяните еще! Игорь! Поставьте, пожалуйста, горшки с бальзаминами на тумбочки перед сценой! Почему это столовой дали бальзамины лучше, чем нам? Я это припомню Леониду Аркадьевичу! Протащим в частушках на концерте, так будет знать!

Как ненавидел Раскосов всех их до одного! Из-за них исковеркана вся его жизнь. Из-за них ему пришлось бежать в чужие страны, из-за них он валяется сейчас на деревянном топчане, на матрасе, набитом сеном. Из-за них он должен скрывать свое имя, хитрить, рисковать…

Никто не звал Раскосова сюда, он сам приехал с гнусным поручением Патриджа. Но он сердился на людей, которых приехал обманывать. Ему казалось несправедливым, что они довольны, что они спокойно занимаются своими делами и их нисколько не интересует Раскосов — плохо ему или хорошо. И он ненавидел Березовского, Агапова… И сегодня Агапов не ускользнет, как в прошлый раз!

От сознания отчужденности, одиночества среди множества окружающих его людей Раскосов испытывал черную, обжигающую сердце ярость. Ведь даже Пикуличева приходится морочить, даже с Кайдановым нельзя говорить начистоту. Душно оттого, что всегда на лице маска. Чем больше вокруг людей, тем более одинок Раскосов. Конечно, это пройдет, просто минутная слабость. И Раскосов скрипел зубами и стоял, отвернувшись к окну. Это было возмездие за ложное понимание счастья, за посягательство на спокойствие, на благополучие других. Нет! Он не каялся. Он только ненавидел.

«Оставить молибден да каменный уголь — другими словами, оставить только недра, — угрюмо думал он, стояку окна. — Остальное смести взрывом водородной бомбы, как зачумленную дрянь!..».

Представление об очистительном взрыве развеселило его. Он улыбнулся. Нина все еще барабанила чардаш — слава богу, теперь хоть отвяжется преследовавший с утра мотив!

— Разрешите помочь! — весело крикнул Раскосов, взобрался на лестницу и стал приколачивать зеленую гирлянду.

3

В одиннадцатом часу дня из-за сопки показались четыре легковые машины. Они сверкали на солнце стеклами и лаком, обогнули каменный выступ, миновали бензосклад, конюшни и повернули вправо, одна за другой.

Из передней, голубой, вышли Агапов и Байкалов, оба крупные, представительные, один под стать другому. Из второй показались, продолжая затеянный в дороге разговор, Василий Васильевич Шведов и главный инженер Ильинский. Приехали еще несколько человек из управления. Тут были и красноречивый инженер Львовский, и представитель медицины — веселый доктор, прошлым летом осматривавший ногу Ирины, и еще кто-то, все нарядные, праздничные, при знаках отличия, — словом, настоящие гости, пожаловавшие на Аргинский перевал. Они направились к помещению штаба.

Навстречу вышли Березовский, секретарь партбюро Широкова, инженер Колосов, Кудрявцева, Горицветов, Игорь Иванов и другие.

Машины, доставив пассажиров, обдали всех бензиновым чадом и, развернувшись, покатили в гараж.

Агапов уже беседовал с Горицветовым.

— Напрасно я отпустил тебя строить тоннель, — говорил Андрей Иванович, внимательно и любовно разглядывая Горицветова. — Нашлась бы работа, и на Лазоревой, все бы иногда посидели вместе, поговорили. Дружба — драгоценная вещь.

— Дружба — незыблемое чувство, — соглашался Горицветов. — Шутка сказать — тридцать лет! А что напрасно отпустил — не согласен. Посмотри-ка, какую махину мы тут отгрохали!

— Как живешь-то? Рассказывай.

— Хорошо живем. Работа ладится. Народ хороший. Я люблю ковырять камни, строить. Да вот посмотришь: даром не сидели. Березовский мне нравится, хозяйственный человек…

Байкалов очень волновался, направляясь на Аргинский перевал. Прошло полгода с того времени, как он отпраздновал свой день рождения, свои сорок лет. Прошло полгода, как он не видел Ирину. И хотелось взглянуть на нее, заговорить с ней, и в то же время было страшно. Байкалов вынужден был признаться, что в сердечных делах он трус. Правильно ругала его Марья Николаевна!

«Человек вы. большой, авторитетный, — выговаривала она ему, — а вот себя, извините, и столечко не понимаете!».

И пошла, и пошла…

А Байкалов слушает, соглашается, и чем больше она его ругает, тем светлее становится у него на душе.

Светлее-то светлее, а написать. Ирине он так и не решился и с поездкой к ней тянул. Мысленно он решительно протестовал: кем, когда доказано, что Игорь Иванов и Ирина навеки соединены клятвами и привязанностью? Когда Байкалов ездил в Москву по вопросу о молибдене, тогда он старался не думать об Ирине. Он настроился на строго деловой лад. И все-таки постоянно думал о ней. И когда вдали засверкала Москва, думал, где бы Ирина предпочла жить — в Москве или в Ленинграде. И когда встречал супругов, неизменно прикидывал, сколько лет мужу и на сколько лет этот муж старше жены…

Теперь, подъезжая к перевалу, Байкалов непрерывно заглядывал вперед, не видать ли тоннельной стройки. Когда показались здания, машины, люди, Байкалов почувствовал, как у него колотится сердце.

— Крутой подъем, — ворчал Агапов. — Самый трудный участок на всем протяжении.

— Много крутых подъемов одолели, одолеем и этот.

— Одолеем! Мне пятьдесят три года. Как вы думаете — не так уж много?

— Самый зрелый возраст. Возмужание. Вот я к себе присматриваюсь. Еще не устоялся, не отбродил.

— Смотрите, какие кручи!

— А я вижу уже тоннель.

— Это малый, Могдинский. Большой впереди.

Вскоре перед ними внизу, в котловине, раскинулась вся панорама строительства. И начался спуск.

Байкалов вглядывался. И вдруг он увидел там, около деревянного здания, обсаженного по фасаду березками, белое платье.

«Она! Ирина!..».

Агапов что-то говорил, куда-то показывал, но Байкалов не слышал. Ближе, ближе… И вот уже Байкалов удостоверился, что в белом платье стоит незнакомая женщина. Она заслонила ладонью глаза от солнца и с любопытством смотрит на проезжающие мимо нее машины…

И несмотря на такое напряженное ожидание, встреча с Ириной произошла неожиданно для Байкалова и застала его врасплох. Когда он вышел из машины вслед за Агаповым, он прямо очутился перед Ириной.

— Здравствуйте! — сказала Ирина первая, протягивая руку и тоже выдавая свое волнение.

Он часто представлял мысленно Ирину и рисовал себе картину, как они встретятся и что он скажет. И все случилось совсем иначе — проще и вместе с тем необыкновенней. Собственно, внешне не было ничего особенного. Поздоровались, произнесли несколько незначительных слов… Нет, вот этого нельзя сказать! Слова были значительные, полные смысла и чувства.

— Как я хотел вас видеть! — сказал Байкалов. — Я писал вам письма несколько раз, но ни одного не отправил.

— Напрасно. Следовало отправить.

— Я знаю. Я после все объясню.

Но тут подошла Широкова:

— Хотите посмотреть наш парткабинет?

— Ну уж нет! — вмешался в разговор Березовский. — Сначала завтракать! Где же это видано, чтобы прямо с дороги да за экскурсию приниматься!

— Пожалуй, это будет правильно! — рассмеялся Байкалов. — Как вы думаете, Клавдия Ивановна?

В это время Агапов спрашивал Николая Ивановича:

— Кстати, почему ты не выпишешь сюда жену? Теперь у нас достаточно благоустроенно.

— Куда она потащится в такую даль? К тому же, у нее сад. Меня и сад она любит в равной степени. Вернее, так любит меня, что любит даже и сад, выращенный мною.

— Когда ты успел вырастить сад? Воевал… строил…

— Детей у нас нет, а у человека потребность растить. Собственно, это еще отцовское, он хозяиновал.

— Сад? Хозяиновал? — подошел к ним Василий Васильевич, заинтересовываясь.

И тут он сел на своего конька. Садоводство. Огородничество. Плодово-ягодные культуры. Выведение новых сортов. Морозоустойчивость…

— Поехал наш Василий Васильевич! — добродушно улыбнулся Ильинский. — Теперь не остановишь! Он мне всю дорогу лекции читал.

— В земной коре много железа, калия и других прелестей, — говорил Василий Васильевич, обращаясь главным образом к Горицветову.

— Совершенно верно, — соглашался вежливо Николай Иванович. — Это макроэлементы земной коры.

— Но, кроме того, как известно, в почве имеютсй микроэлементы: марганец, цинк, кобальт…

— Меня очень интересует в настоящий момент микроэлемент колбаса, — вздохнул доктор, с отчаянием прислушиваясь к неожиданной лекции Шведова.

— Вы простите, доктор. Я сейчас закончу мысль… Это очень интересно!

— Интересно, но общеизвестно.

— Видите ли, вот у Николая Ивановича есть сад и огород…

— Между прочим, этот сад находится в Рязани.

— Неважно! Но я хочу сказать, применяет ли он, например, марганцовый стимулятор урожайности? Борная кислота — чего проще! — она повышает урожайность моркови на сорок четыре процента, томатов на…

— У меня есть конкретное предложение! — подошел к Василию Васильевичу очень решительно Березовский. — Вы высказываете чрезвычайно интересные мысли, но почему бы не продолжить этот разговор за завтраком?

— Хорошее предложение! — поддержал Агапов.

— Ну, раз все «за» — я не возражаю, — вздохнул Василий Васильевич.

Инженер Колосов, мрачно слушавший рассуждения Шведова, шепнул Ирине:

— Я опасаюсь, что товарищ Шведов перепутал. Он думает, что приехал в совхоз, а не на строительство тоннеля.

— Не злословьте, — тоже шепотом ответила Ирина. — Нет ничего плохого в том, что человек всем интересуется. Он очень хороший, только всегда увлекается и про все забывает. Погодите, он еще будет знакомиться и с выполнением графика, и с планом работ, и с процентами выработки!

Завтрак удался на славу. Повара во всем блеске показали свое искусство, а Пикуличев не скупился, отпуская продукты. Но самым красивым на столе были свежие огурцы и свежая редиска.

— Позвольте! Но как же это так? — расспрашивал Березовского начальник управления. — Ничего не было слышно — и вдруг извольте радоваться! Как это вы ухитрились? Этой роскоши у нас нет, на Лазоревой!

— А между тем, сделать тепличку — сущие пустяки.

— Хорошее дело — пустяки! Вот Василий Васильевич — видали? А вы толкуете про микроэлементы!

— Тепличка у нас пока крохотная, а парники всего на сорок рам, стекло нас лимитирует. Тут нам просто повезло: агроном хороший нашелся.

— А вы его нам не уступите?

— Заведите своего!

Гости поздравляли друг друга с Первым мая, с окончанием проходки тоннеля. Свежие огурцы снова разбудили в Василии Васильевиче страсть лектора и оратора. Он засыпал Березовского вопросами. Какой применяется у них способ посадки картофеля? Выращивают ли они парниковую рассаду в перегнойных горшочках? Березовский с большим трудом уговорил его отложить все эти разговоры до осмотра парникового хозяйства.

— Там наш агроном все объяснит. У него приготовлены для высадки на клумбы и цветы: львиный зев, китайская гвоздика и еще какие-то… цинии, кажется, я тут не очень разбираюсь.

В другом конце стола разговор шел о тоннеле.

— У нас сейчас на повестке вопрос о вентиляции, — рассказывал Колосов. — И потом, вода донимает, подземная вода. И сроки — сроки поджимают. Вот-вот догонит дорога! А у нас еще и мост через Аргу не готов.

Хотя Широкова не выпускала из рук Байкалова и ухитрилась-таки показать ему еще до завтрака парткабинет и стенгазету, все-таки Байкалов успел поговорить с Ириной. Он опять сказал:

— Подождите немного. Все объясню. Все! Вернее, задам один вопрос.

Кайданов издали наблюдал, как подкатили к конторе легковые машины, как приезжие здоровались с руководством тоннеля и как пошли потом в помещение завтракать.

— Ишь ты! Прямо министры! И наши перед ними юлят.

— А как ты думаешь? — отозвался стоявший рядом с Кайдановым бурильщик, рослый, жилистый человек. — Начальство. Это хоть кого возьми.

— Какой же тогда социализм?

— Начальство всегда будет. Даже гуси, когда перелет делают, и те начальство выбирают.

Вот все ушли. Опустела площадка перед конторой. И Кайданов отправился посмотреть на Горкушу, все ли у него в порядке. Дружок, но такой, что за ним надо приглядывать.

Горкуша сидел на койке и сам с собой разговаривал. Кайданов с тревогой огляделся. Бутылки нигде не видать, но пахнет водкой.

— Ты не беспокойся, — поднял голову Горкуша. — Все сделаем в самом наилучшем виде. Горкуша свое дело знает!

4

После завтрака гости и хозяева всей процессией отправились осматривать владения Березовского. Это была слабость Березовского: любил он товар лицом показать.

— Во сколько обошлась? — осторожно спросил Агапов про тепличку.

— Из местных ресурсов исходили. Делали в свободное время. Комсомольцы воскресник провели.

Правда, это было не совсем так. И бревна, и доски отпустил на постройку Березовский, и плотники, конечно, были заняты. Но дело нужное. И Агапов тут же решает по всей трассе устроить такие хозяйства — парники и теплицы, чтобы строители всегда были со свежими овощами.

— Смотрите, сколько у них рассады! — кричал Василий Васильевич и лазил повсюду, считал парниковые рамы, щупал шершавые огуречные листья.

После осмотра парникового хозяйства зашли в рабочие общежития. Это были просторные бараки, с большими окнами и тамбуром. В каждом бараке посредине стоял стол, накрытый скатертью, как подумал Байкалов, только по случаю их приезда, потому что скатерти были безукоризненно чисты и наглажены. На столе лежали газеты, журналы; лампочка была с абажуром, а между постелями помещались тумбочки. В умывальной комнате был умывальник местной конструкции. Он состоял из длинной металлической трубы с вделанными в нее сосками, а сбоку на возвышении помещался бочонок, в него вручную наливалась вода. Березовский очень гордился умывальником и старался привлечь к нему общее внимание.

Хотя всюду была чистота, хотя на каждой постели были и простыни, и новые теплые одеяла, Байкалову бараки показались не очень уютными.

— Порядок у вас полный, — сказал он Березовскому, — но поскорей бы нам расстаться с подобными человеческими жилищами! В таком бараке хорошо пробыть неделю, от силы месяц. Но жить здесь год и два… — благодарю покорно! Нет, я полагаю, что надо переходить на систему хотя бы небольших комнат на двоих, на четверых человек. Ведь иногда хочется побыть в тишине, подумать, почитать книжку… А тут вечно на юру, вечный гул голосов… Вообще о жилище нужно много и много подумать. Больной вопрос!

Гости осмотрели тоннель, бетонный завод, электростанцию, побывали и за сопкой, где молибден. Там уже строились здания, шли полным ходом работы.

По дороге Байкалов рассказал Горицветову о результатах своей поездки в Москву. Не очень подробно. Сказал только, что выслушали с интересов и примут меры.

После обеда отдыхали и разбрелись кто куда. Доктор знакомился с постановкой медико-санитарного обслуживания, Василий Васильевич — с отчетностью.

В клубе будет доклад и концерт. Вот тогда-то Байкалов просто и ясно скажет Ирине: люблю. Ирина как ушла утром, так и не показывалась.

Байкалов шел с Широковой после осмотра школы. В школе Широкова показала и учебные пособия, и знаменитые глобусы, которые по настоянию Ирины все-таки были смастерены. Когда они вышли из здания школы, солнце было уже не такое жаркое, и Байкалов подумал о том, как было бы сейчас хорошо, если бы с ними была Ирина!

И вдруг навстречу вышли две девушки, обе в одинаковых платьях. Одна повыше, постарше. Другая вовсе молоденькая и тоненькая, как тростинка.

— Две моих симпатии, — сказала Широкова, показывая на них.

— Одну я знаю… А вторая? — спросил Байкалов.

— Вторая — Нина Быстрова. Бой-девица! И не смотрите, что маленькая да востроглазая. Уже невеста! И какого жениха подцепила! Игоря Иванова! Знаете?

Возможно, что Широкова еще что-то говорила. Но Байкалов больше не слышал ни одного ее слова. Сказанного для него было предостаточно! Он теперь еле удерживался, чтобы не подбежать к Ирине и не сказать вот тут, прямо при всех, что он любит ее. Нина — невеста Игоря! Ну какая же прелесть эта Нина! Какая умница! Да ведь он же давно ее знает!

Вот они приблизились. И Байкалов почти требовательно сказал:

— Почему же вы спрятались? Целый день вас не видно?

— У нас репетиция была, — стала оправдываться Ирина, не найдя ничего странного в его вопросе.

— Простите, я даже не поздоровался, — протянул Нине руку Байкалов.

— Здравствуйте, — ответила Нина. — Как ваш чайный сервиз? Наверное, бабушка весь перебила?

И они все трое рассмеялись, стали вспоминать подробности дня рождения Байкалова. Теперь оказалось возможным вспоминать, теперь все стало иным, даже сопки вокруг стали более веселыми, более живописными.

Широкова натянуто улыбалась: она ведь не знала всех этих событий. Тогда ей все трое стали очень путано объяснять, что чайный сервиз был куплен специально для дня рождения («очень миленькие чашки с веточками и листьями!») и Кузьминична («ведь ее зовут Кузьминична? Ну да, Кузьминична!») налила чаю и вдруг… А что вдруг — так и не могли сказать, потому что до слез смеялись и не могли вымолвить ни слова.

— Что вдруг? — спрашивала, тоже смеясь, Широкова.

— В общем, — сумела выкрикнуть сквозь смех Нина, — в общем Кузьминична подкузьмила!

Ах, было совершенно неважно, о чем говорили, над чем смеялись, по поводу чего шутили! Потому что одновременно шел другой разговор: Иринины глаза все еще с опасением спрашивали: «Значит, вы тот же, прежний?» — и его глаза отвечали: «Я люблю тебя». Ирине было страшно отгадать его ответ. «Может быть, я ошиблась?».

Солнце еще больше приблизилось к вершинам. Лиловые тени стали длинней. А Байкалову казалось, что все небо сверкает. Она ничего еще не сказала, но оца должна его полюбить! И вовсе не такая уж большая разница у них в годах. Как странно бывает в жизни! Вон еще там, около школы, какие-нибудь десять шагов и десять минут назад, он шел полный сомнений, полный смятения, ожидания. А сейчас…

«Сегодня же ей сказать! Сегодня!».

— Вы, конечно, будете на концерте? — спросила Ирина. Рассмеялась и ответила: — Фу, какой глупый вопрос! Конечно, будете.

— Конечно, буду.

— Ирина! — вскрикнула Нина и смешно всплеснула руками. — Ведь мы же шли-то куда? За костюмами?!

— Ах да, верно…

Ирине не хотелось уходить. И как это Нина не понимает! Бестолковая!

И опять они расстались, и опять осталось что-то недосказанное. То, что они говорили молча и что нужно было произнести вслух.

Байкалова уже искали. Агапов устроил маленькую летучку. Он подвел итоги, сделал несколько замечаний, дал несколько советов, но в целом выразил удовлетворение и пожал руку Березовскому.

— Я заметил, — сказал он в заключение, — что товарищ Березовский любит некоторую помпезность, любит шикнуть. Пожалуй, это неплохо. Нам всем хочется сделать жизнь понаряднее. А уж тем более новостройки. Это как невесты. Обязательно нужно их принаряжать.

Речь Агапова очень понравилась Байкалову. Выступал Березовский и тоже очень дельно.

«Какие они все умные и хорошие люди! — подумал Байкалов. — И какой сегодня чудесный день!».

Тут Колосов и Горицветов принесли эскизы, проекты: тоннель по завершении всех работ, станция Тоннельная… Проектов оформления портала было несколько. Спорили, какой лучше.

Заседание фактически кончилось, и Березовский, выбрав удобный момент, шепнул Байкалову:

— Хотите познакомиться с охотником? Местный, старожил, ему уже больше шестидесяти лет.

— Конечно, хочу! Где он?

— Близко. Его Горицветов выискал, и мы ему построили домик. Тайгу знает лучше, чем я тоннель! Она у него как собственная кладовая. Он не бродит, как мы, с ружьем, не кружит по оврагам. Отправляется в определенный час в определенное место и знает, что там будет находиться такой-то зверь или такая-то птица. Но вот беда — упрям. Как мы ни просили, не берет с собой никого. Не показывает.

— Ладно, познакомимся…

Домик стоял на отшибе. Он не был огорожен, хотя две-три гряды возле него доказывали, что охотник любит приправу к дичинке.

Он был дома (сегодня Байкалову во всем везло). С любопытством разглядывал Байкалов таежного властителя. Маленький, бойкий старичок был полон собственного достоинства. Сдержанно радушен, милостиво приветлив. Одет просто, но складно, все удобное, аккуратное: и карманы, и покрой. И трубка у него была заслуженная, обкуренная, уютная. Он посматривал на всех сощуренными хитрыми глазами. Не смотрел, а прицеливался.

— Добро пожаловать, гостюшки. Как поживать изволите, Михайло Александрович? Все строите? А вы, товарищ военный, охотой интересуетесь? Сами откуда будете?

В жилище было чисто. Пахло мехом. На стенах висели шкурки. Некоторые на распялках. В углу стояло чучело крупного глухаря. Прочный простой стол был накрыт домотканой скатертью. На самом почетном месте висела двустволка.

Сели, закурили. Байкалов предложил охотнику папиросу, тот отказался и в свою очередь предложил, доставая кожаный кисет:

— Может, моего забористого спробуете?

Начались «охотничьи» рассказы. Байкалов рассказал, как он охотился на кабана на Северном Кавказе.

— А вы, Иван Семеныч, про лосей расскажите, — попросил Березовский.

— Про лосей чего рассказывать, — бойко начал Иван Семенович, потягивая трубку. — Известно, лось — он и есть лось. Беда в тайге зверю от мошки, ст гнуса да от овода и комара. До чего доходит: лось — животное нежное, шерсть у него опять же короткая, так в летнюю пору, в жаркую погоду, залегает лось в воду — одна голова торчит. Только тем и спасается.

— Соображает!

— А как же? Лесной зверь сметлив да смышлен. Я, бывало, на лося в лодке ездил. Как на рыбную ловлю!

— Вон что!

— Сажусь этак за весла и плыву вверх по течению, а сам с воды глаз не спускаю. Глядь — травинка плывет. Свежая. Откуда быть травинке? Значит — лось. Хватил клок и жует, забравшись в воду по самое горло. Ну, тут уже надо умеючи подойти. Он тут близко. Если бы не травинка, его сразу не различить. Торчат рога на поверхности, можно подумать, что коряга.

Очень хорошо рассказывал старик охотник. Байкалов пригласил его как-нибудь побывать на Лазоревой. Поговорили они об охотничьих ружьях, об охотничьем снаряжении. Байкалов пообещал дроби прислать. Но в компанию к нему не напрашивался, тот сам предложил:

— Я оповещу, когда лося можно брать. У меня и лодка есть. Покатаемся. Ты, вроде, настоящий охотник, по всему видать. А наши все — кто они? Просились они, да чего их брать, с ними ворон пугать только.

До крыльца проводил гостей Иван Семенович. Но Березовский так легко не выпустил из рук Байкалова. Он затащил его к себе домой, познакомил с Надеждой Петровной, показал Вику. А там уже пора было и в клуб.

5

Михаил Александрович злился, что долго не темнеет. У него устроен был над клубом транспарант, светящаяся надпись: «Да здравствует Первое мая!» Из-за того, что было еще светло, пропадал весь эффект.

Зато внутреннее убранстве клуба было видно во всем великолепии. На стенах только что написанные художниками картины. Над сценой лозунг: «Производительно работать, культурно отдыхать!» Живые цветы… Гирлянды… И всем почетным гостям. преподнесены художественно оформленные программы.

Михаил Александрович раз десять бегал за сцену, давал указания, спрашивал, все ли готово. Особенно его беспокоил оркестр. Он любил музыку и даже переманил двух музыкантов из оркестра мостовиков.

Официальную часть предполагали построить таким образом: Агапов поздравит с праздником и предоставит краткое слово Байкалову. Решили это дело не затягивать: после концерта предстоял еще торжественный ужин.

Зрительный зал был набит битком. Концерт еще не начинался, а уже духота. Кто-то курит, пряча папиросу от завклубом и строя невинное задумчивое лицо.

Ружейников беседует с Василием Васильевичем, и Василий Васильевич кратко излагает ему историю тоннелей, начиная от сохранившегося до наших дней тоннеля египетского фараона и кончая современным, протяжением в двадцать — двадцать два километра. Но тут Василий Васильевич явно плавает, и подоспевший Колосов поправляет его.

Ирина и Нина участвуют во втором отделении, поэтому сидят сейчас в зале. К ним поминутно подбегает Игорь.

Занавес колышется. На сцене что-то приколачивают, что-то волокут. Слышно, как настраивают скрипку и как дирижер оркестра ругает опоздавшего аккордеониста.

Затем чей-то голос авторитетно говорит:

— Можно начинать!

И сейчас же дребезжит и заливается звонкой трелью электрический звонок. Публика поспешно рассаживается. Занавес открыт. Задняя декорация изображает озеро, парк, аллею.

На сцену поднимается из публики Агапов. Его встречают аплодисментами. Он улыбается. Он краток. Он только поздравляет с Первым мая, выражает удовольствие, что работы на тоннеле идут успешно, благодарит весь дружный коллектив тоннельщиков.

Снова аплодисменты. Зимин-Раскосов кричит из. публики, встав со своего места:

— Честь и слава руководителю строительства Агапову и его верным помощникам! Привет!

Зал аплодирует. Но экспромт Раскосова не очень понравился. Березовский морщится: ни к чему это. А в общем — ничего страшного. Ну, выскочил, ну, сморозил…

Раскосов садится на свое место и посматривает с независимым видом. Довольны или недовольны, скажут ли, что подхалимаж, или ничего не скажут, — а лесть никогда еще не приносила вреда льстецу. Во всяком случае запомнится, что выкрикнул именно он, Раскосов. И Раскосов достаточно громко говорит кому-то сидящему рядом — первому попавшемуся:

— Понимаешь — само вырвалось. Он нас приветствует… Надо же и нам ответить, массам… не по-казенному…

Байкалов, сидевший впереди, во втором ряду, оценил и старания тоннельщиков по украшению клуба, и живые цветы, расцветшие здесь, в тайге. Ему нравились смуглые молодые лица рабочих. Крепкий народ.

Нина с Ириной сидели совсем близко от него. Ему слышно было, как они пересмеивались, как Нина ответила Игорю: «Успеем еще загримироваться в антракте!».

«Я должен, — думал Байкалов, — я должен ей немедленно сказать. Я больше не могу таить это в себе!».

Нина наклонилась вперед и. насколько могла тихо сказала:

— Товарищ Байкалов! Вы нам аплодируйте! Во втором отделении, после «Не искушай меня без нужды»…

Байкалов достал блокнот. Подумал и написал:

«Дорогая Ирина Сергеевна!».

Ему не понравилось такое обращение. Он перелистнул блокнот и написал на чистом листке:

«Милая Ирина Сергеевна!».

Затем решил, что напишет: «Ирина».

«Ирина! Я не могу больше удерживать это в себе. Ни одной минуты! Я люблю вас!».

Он вырвал листок блокнота, свернул вчетверо. Страх охватил его: так внезапно… при огромном стечении людей…

— Вот, Ирина Сергеевна, я написал.

Он протянул записку. На миг почувствовал прикосновение ее руки. Он смотрел. Вот она нерешительно развернула листок. Она поняла, что тут написано что-то очень важное. Байкалов видел, как румянец разлился по ее шее. Нина пыталась заглянуть. Ирина свернула листок вдвое.

— Нина! — крикнул Игорь от двери. — Срочно!

Нина вскочила с места:

— Я сейчас приду, пусть никто не занимает… — и стала протискиваться к выходу.

Ирина открыла сумочку. Носовой платок. Коробка грима. Роль. Она достала гримировальный карандаш и на обороте роли написала густо-вишневым тоном грима: «Мне кажется, я тоже».

И передала роль Байкалову.

Но вот и открыт занавес, и Агапов сказал приветствие. Гремит оркестр. Туш. Березовский поглядывает на гостей: каков оркестр?

— Нам уже пожаловались на вас, — шепчет Василий Васильевич, — что вы украли у мостовиков тромбониста…

Аплодисменты. Когда аплодируют бурильщики, это что-нибудь да значит! Звук получается убедительный. Аплодируют на совесть.

— Товарищи! — сказал Байкалов, выходя на сцену и приближаясь к рампе. — До чего же хорошо жить!

Все заулыбались этим неожиданным, неофициальным словам.

— Нет, серьезно! Как подумаешь только: до чего чисты наши побуждения, до чего отрадны наши цели, к которым мы идем! Ведь мы действительно без дипломатии, без всяких там ходов, бесхитростно — хотим строить, хотим дружно жить. Мы по складу своего характера, по убеждениям — мирные люди. Понимаете? Мирные люди!

Байкалов спокойно переждал аплодисменты;

— Мы воевали, и неплохо, кажется? И все-таки мы мирные люди. Чего мы хотим? Хотим устраивать себе жилища, дороги, красивые курорты и цветники… Конечно, одновременно с цветочками мы вынуждены приготовлять еще кое-что, как говорится — на всякий пожарный случай. А мы рады были бы, от всей души были бы довольны, если бы и другие народы занялись клумбами. Мы воюем, только когда нас вынуждают…

Зал внимательно слушал.

— Вот клуб вы сделали хороший. Кто глянет, тот скажет: клуб хоть куда. А капиталистам кажется, что это наши происки, наша пропаганда. И они боятся нас как огня…

Нина Быстрова, оглянувшись на Ирину, чтобы молча выразить восхищение (так просто, доступно говорит!), была поражена счастливым лицом подруги. Тогда она перевела взгляд на Байкалова. Потом опять на Ирину. И все поняла. Так вот оно что!

Между тем Байкалов рассказывал о том, что происходит сейчас в различных странах: как преследуют прогрессивную мысль в Америке, какая борьба идет во Франции, в Японии…

— Ведь это нам только примелькалось, — говорил он, — а задуматься: какой дикий бред! Будто человечеству нечего больше и делать, как изготовлять все больше и больше танков, бомбардировщиков, атомных бомб! А если бы все эти средства бросить на устроение жизни? Разве плохо создавать искусственные моря, орошать пустыни? Новая жизнь несет новые скорости. Наш турбокомпрессорный реактивный двигатель может работать практически неограниченное время. Ведь это уже не мечты, товарищи! Это наш сегодняшний день! А что же будет завтра?

В зале опять захлопали. Сбоку, около самого выхода, сидел Раскосов. Он тоже хлопал, но горбился и прятал лицо. Он стискивал зубы и рад был, что все внимание зала обращено на сцену. Вероятно, на его лице не было, черт возьми, написано энтузиазма.

А Байкалов продолжал:

— А сколько нам предстоит еще сделать? Разве мы можем, например, терпеть такое положение, что жизнь человека так коротка? Недопустимо это! Мы должны добиться, чтобы человек жил двести лет, не испытывая ни усталости, ни дряхлости! Доказано, что это можно сделать. И сделаем! А заразные болезни? Сколько же можно терпеть существование заразных болезней? И болезней вообще? Мы должны заставить служить человеку верной службой и солнечное тепло, и ветер, и подземную и атомную энергию. Мы должны обезвредить наводнения, ураганы, землетрясения… Надо же наконец почувствовать себя полными хозяевами на собственной нашей планете — Земле! Думаете, это все? Вон и наш начальник производственно-планового отдела что-то записывает, наверное, у него тоже есть на примете какие-то задачи и дела. Но я еще не все перечислил, Василий Васильевич. Да и не перечислишь всего. Мы хотим жить просторно, широко. Надо отвоевать, приспособить для жизни болота, горы, пустыни, тайгу, тундру, даже морское дно! Надо научиться управлять погодой, передвигать облака, распоряжаться в соответствии с пользой дождями и ясной погодой, снегом и жарой! Вот чем заняты наши лучшие умы, а не выдумыванием средств массового истребления! Чувствуете, сколько работы предстоит? Одна интереснее другой. Это вам не пушки отливать! Это радостная, упоительная работа! А для первого случая давайте построим очень хорошую Карчальско-Тихоокеанскую магистраль, дорогие друзья и товарищи!

Надо было слышать аплодисменты и одобрительные крики, которые долго сотрясали стены клуба, когда Байкалов кончил говорить и спрыгнул в зрительный зал. Но всех звонче раздавались голоса Нины и Ирины, они даже раскраснелись, до того усердно хлопали и кричали «браво».

Но тут грянул духовой оркестр, затем вышел конферансье и объявил начало концерта.

6

Хор исполнил «Песню охотников» из «Волшебного стрелка» Вебера, «Дороги», «Калинку». Игорь и Нина станцевали ритмический танец. Вадим Павлович Колосов спел арию Руслана и «Песенку Бурша».

Широкова села рядом с Байкаловым и поминутно спрашивала:

— Ну как? Правда ведь, молодцы?

Во время чеховского «Медведя» в зал вошел человек. Он кого-то внимательно высматривал и бормотал: «Вот черт! Где же он?» Причем явно был очень взволнован.

Вдруг он воззрился на сцену. «А-а!» — воскликнул он. Он узнал загримированного Раскосова, выскочил из зрительного зала и, обойдя здание клуба, ворвался за кулисы, расталкивая хористов, музыкантов, рукой отстраняя режиссера, пытавшегося его остановить.

— Безобразие! Уведите его! — шепотом возмущались участники концерта.

Но пьеса шла, занавес был открыт, и никто не решался объясниться с посторонним лицом, опасаясь, что это вызовет шум.

Наконец пьеса кончилась. Занавес закрылся. Аплодисменты. Снова занавес уползает вправо и влево. Ирина и Раскосов кланяются и улыбаются публике. Все.

Как только Раскосов оказался за кулисами, его схватил этот загадочный человек и потащил к выходу, что-то нашептывая.

— Да что такое? Говори толком!

— Кайданов прислал. Там Горкуша пьяный разбушевался. Бегает с револьвером, кричит: «Подайте мне Агапова!» Совсем обезумел.

— Идиот! — прошипел Раскосов. — Что же его не связали?

— «Не связали»! Он с пьяных глаз очень просто пристрелить может. Народ шарахается от него. Разговоры пошли… Кайданов: «Беги, говорит, разыщи, где хочешь».

— А я-то тут при чем?

— «Предупреди, говорит, как участника концерта, а то этот дурак может и в клуб ворваться».

— Да, действительно… Безобразная история!

Посланец исчез в темноте.

А Раскосов стоял на крыльце и раздумывал, припоминая весь разработанный план, проверяя его и взвешивая.

Нет, все было сделано правильно! И ведь как хитро разыграно, как по нотам! А главное — сам он все время оставался в стороне и руководил «операцией» через других. Не напрасно он наказывал, чтобы на Карчальскую стройку присылали «блатных». Раскосов сам вышел из этой среды, знал все их замашки, привычки, умел с ними разговаривать. Кайданов был посредником. Раскосов осторожно, не открывая карт, направлял действия Кайданова. Конечно, тому и в голову не приходило, какая крупная птица этот Раскосов. Просто он считал, что Раскосов — авантюрист, что он ловко сумел под личиной топографа устроиться на хорошее место.

Раскосову удалось организовать карточную игру, удалось усадить за игру Горкушу. Горкуша разгорячился и мало того, что проигрался в пух и прах, но даже хватил лишнего и поставил карту, не имея ничего за душой. Так вот и вышло, что стал Горкуша «заигранным» — преступление, за которое по воровскому закону полагается смерть. И тогда Горкуше предложили «искупить свой грех», а именно — поставить карту еще раз — на голову начальника строительства. Горкуша поставил и проиграл.

Прошло немало времени с тех пор, но вот настал день расплаты. Приезд Агапова на тоннельный участок решил дело. Горкуша и не отнекивался, напротив, хвастал, щеголял перед своей «бражкой». И вот через какой-нибудь час все должно было свершиться.

Задумано было так.

Днем, как бы случайно, Горкуша, находясь в толпе, внимательно разглядит Агапова и изучит всю обстановку, в которой предстоит ему действовать. А стрелять в Агапова он будет вечером, когда Агапов будет выходить из клуба. Тут Кайданов и несколько его друзей нарочно сделают пробку в дверях и затем постараются пропустить Агапова без всех его сопровождающих. И тогда Горкуша при свете лампочки у входа в клуб подойдет к Агапову вплотную, выстрелит в него и поспешит замешаться в толпе. Кайданов же под предлогом, что гонится за ним, будет мешать его поимке.

Ведь как хорошо все было придумано! И Раскосов рассчитал, что сам он будет в этот момент находиться на сцене, так что на него не упадет никакой тени подозрения.

Горкуше разработанный план тоже нравился. Он надеялся, что сумеет скрыться.

Казалось, все было учтено, все продумано. Оставался последний шаг… И вот — Кайданов недосмотрел, Горкуша для храбрости выпил больше, чем следовало, — и что получилось в результате!

«Ах, падла! Напился-таки! Ведь велел следить… Эх! Второй раз сорвалось! Дешевый народ! С таким наживешь беды! С пьяных глаз-то и меня запутают… Надо что-то немедленно предпринять…».

Мысли были стремительны и тревожны. Раздумье продолжалось всего несколько минут. Решение возникло молниеносно:

«Пусть сам на себя пеняет! Надо сделать так, чтобы обернулось в мою пользу… Давно ищу случая… Вот он — случай! Разведчик долго не продержится, если не вступит в связь с теми, кто его ловит. Это лучшее место, где можно уйти в тень. Я должен пойти и заявить на него».

Раскосов, приняв решение, тотчас приступил к осуществлению задуманного. Если этот Горкуша готов погубить всех, то пусть лучше погибнет сам. Раскосов вернулся в клуб, быстро накинул пальто, нахлобучил шапку и стал пробираться в зрительный зал.

Аккордеонист Сережа Стрягин исполнял Брамса. Он пытался улыбнуться «сценической улыбкой», которой требовал от исполнителей руководитель самодеятельности, но лицо его, некрасивое, но смышленое, симпатичное, выражало усердие и напряженное внимание, и на макушке торчал, как всегда, злополучный вихор.

Раскосов вошел в зрительный зал. В публике сразу стали благожелательно и добродушно хихикать, поглядывая на его неразгримированное лицо. Раскосов, не обращая ни на кого внимания, пробирался вперед. Он подошел к Клавдии Ивановне.

— Товарищ Широкова! — шепнул Раскосов.

Она не ответила, она слушала музыку.

— Товарищ Широкова! — настойчиво твердил Раскосов. — По очень срочному делу…

— Что такое? — неохотно отозвалась она.

— Очень важно и неотложно… Прошу вас выйти со мной.

Байкалов подумал:

«Вероятно, за сценой неполадки…».

Раскосов и Широкова вышли. Сразу же охватила их тьма и тишина. Затем глаза стали различать звезды, горизонт, очертания сопок и деревьев.

— Ну, рассказывайте, — нетерпеливо произнесла Широкова. — Что у вас там случилось?

— Идемте в ваш кабинет. Дело серьезнее, чем вы думаете. Счел своим гражданским долгом… как советский человек…

— Да вы говорите яснее, товарищ Зимин.

Она открыла ключом дверь в партком, включила свет и увидела лицо Раскосова, перемазанное гримом. Грим расплылся красными, синими полосами. Губы у Раскосова были подведены ярко-красной краской, а теперь краска размазалась и кривила рот. Раскосов понял по ее взгляду, что вид у него нелепый, выхватил носовой платок и стер грим.

— Ну вот… — перевел он дух, — а теперь докладываю: на западном портале в дымину пьяный переплетчик — знаете? — Горкуша — размахивает револьвером и кричит… кричит черт знает какой вздор! Такой праздник… и гости… Нужно во всяком случае обезвредить… Еще действительно убьет кого… Вам, нашему партийному руководителю, я докладываю в первую очередь.

Клавдия Ивановна приняла сообщение очень серьезно.

— Западный портал… — пробормотала она. — Спасибо, дорогой! Вы поступили правильно. Идемте быстрее, надо Березовского вызвать из зала. Как по-вашему?. Я думаю, гостям пока ничего не говорить.

Когда прибежали к месту, Горкуша уже стих. Он сидел на куче щебня и то принимался петь «Ой, не ходы, Грицю», то отвратительно ругался. Действительно, в кармане у него нашли револьвер, а десятки людей подтвердили правильность сообщения Раскосова.

Горкушу заперли в пустой кладовке и приставили охрану. Все это заняло каких-нибудь двадцать минут. У всех было ощущение, что надо еще что-то сделать.

— По-видимому, историю преувеличили, — сказал Березовский.

— Напился парень и одурел, — поддержал комендант.

Никому не хотелось раздувать историю.

— А оружие? — спросила тихо Широкова.

— Молодец Зимин! Сигнализировал! — выкрикнул Кайданов, который тоже вертелся поблизости и сразу понял маневр Раскосова.

— Правильно поступил, — сказала Широкова и пожала еще раз руку Раскосову: — Спасибо, товарищ Зимин!

Агапову и Байкалову доложили кратко, стараясь изобразить все как недоразумение, которое, впрочем, будет выяснено. И Раскосов как бы мимоходом ввернул, что о Горкуше болтают, будто бы у него темное прошлое… Но, конечно, это еще надо проверить.

— Все-таки интересно было бы поговорить с ним, с этим человеком. Горкуша — его фамилия? — поинтересовался Байкалов.

— Сейчас это совершенно невозможно. Он пьян до бесчувствия.

— Револьвер хороший, — вертел в руках Байкалов отобранный у Горкуши браунинг. — Откуда он его взял?

— Все выясним, товарищ Байкалов.

Послали узнать, что делает Горкуша. Сообщили, что он спит мертвым сном.

— Доставьте его к нам, на Лазоревую, — распорядился Байкалов.

После концерта состоялся ужин. Пригласили к столу всех участников концерта. Было шумно, оживленно. Стрягин опять играл на аккордеоне, Вадим Павлович исполнял арию Гремина. Говорили речи, провозглашали тосты, пели, танцевали…

Модест Николаевич и Ирина вышли на улицу. Сначала они шли молча. Байкалов думал о том, какой большой шаг совершается в его жизни. Он сознавал, что берет на себя большую ответственность. И сможет ли он еще раз в жизни пережить заново то большое, что называется любовью, семьей, что у него было и что он, казалось, безвозвратно потерял?

И вот он стал говорить, говорить просто, душевно. Рассказал, как он полюбил Ирину, как понял это сразу и как с того времени не представлял, как бы он мог обойтись без нее в жизни.

— Уж если нужно было испытание временем, то мы добросовестно прошли это испытание. И знаете, Ирина Сергеевна, с того дня, как я полюбил вас, я всегда был с вами, всегда думал о вас, что бы ни делал.

— А я очень страдала это время, — сказала серьезно и грустно Ирина. — Встретив вас, я поняла, что никого другого я не могла бы любить.

— Я вам рассказывал, что у меня была семья, что я любил и был очень счастлив… Я строго проверил себя: могу ли я и теперь любить, не обману ли вас. И я скажу честно, что чувство к вам особое, ни на что не похожее. Я со дня нашей встречи знал, что мы будем любить друг друга. Не умом знал, напротив, я очень боялся, что вдруг вы выйдете замуж… А в то же время чувствовал… словом, и знал и не знал… — Байкалов тихо засмеялся и добавил: — Но теперь-то уж мы не будем разлучаться. Да, Ирина? Теперь-то уж — навсегда.

— Да, — ответила Ирина. — Или не любить, или навсегда.

— Главное, знаете, какое у нас преимущество? Часто бывает так, что любят друг друга, а мыслят по-разному. Мне кажется, что это невыносимо. Как же это? Что-то не вяжется. Не то что быть одинаковыми… одинаковых людей нет даже двух на свете, даже рисунки на пальцах, на коже — и то не повторяются, а душа-то ведь посложней! Но быть одних взглядов, убеждений — это необходимо. Ведь правда? Иначе для чего быть вместе?

Они не заметили, как дошли до самой опушки леса. Тайга была молчалива, замкнута. Но уже бродили в стволах весенние соки. Горьковатые пряные запахи и только еле уловимое движение, настойчивая, не останавливающаяся ни на минуту деятельность — набухание почек, рост, расцвет — угадывались в этом массиве, в лесах, в горах, в ущельях и оврагах, в руслах рек и непролазных кустарниках.

— Когда я ехал в Москву, — сказал Байкалов после длительного молчания, — то с каждым километром все больше любил вас. Чем дальше уезжал, тем ближе становились вы…

Ирина чуть насмешливо, но вместе с тем с горечью ответила:

— Вам надо было не останавливаться, объехать вокруг Земли, и тогда вы прямиком приехали бы ко мне, и не беда, что с обратной стороны.

— Вы правы, — добродушно сказал Байкалов, — конечно, было проще взять и приехать тогда к вам…

— Посмотрите, какая черная туча! — показала Ирина. — Или это кажется, но такой густой черный цвет!

— И все-таки она не черная. Синяя — может быть.

— Пожалуй, синяя. Если вглядеться. А если было бы плохое настроение, она казалась бы черной. У меня были дни, когда все казалось печальным. Это как раз в то время, когда вы ехали в поезде и думали, что я все ближе для вас…

— Больше я никогда не заставлю вас страдать! Никогда!

— Когда любишь, не страшно и помучиться. Видимо, это тоже должно входить в программу любви…

— Мы будем хорошо жить, я почему-то уверен в этом. Постараюсь стать для вас таким же необходимым, как необходимы вы мне.

На секунду Ирине показалось, что Байкалов чем-то походит на ее отца. Не за это ли она полюбила Модеста Николаевича? Она присмотрелась внимательнее. В темноте фигура Байкалова казалась еще крупнее и массивней. Нет, не походит. Неужели с этим незнакомым мужчиной, который идет с ней рядом, отныне она будет ближе, чем с кем бы то ни было из людей? Ближе, чем с Ниной? Ближе, чем с родителями? Как странно! А между тем она знает, что это будет, в этом ее счастье, и Модест уже сейчас — очень-очень близкий, знакомый, дорогой… И она почувствовала, что хочется иногда быть слабой, опереться на любящую руку, хочется заботы, ласки…

Когда их руки встретились, Байкалов растроганно отметил, какие у Ирины маленькие пальцы, какие горячие ладони. Взяв эту руку, он ее больше не отпускал и держал в своих сильных больших руках. И они шли теперь совсем рядом, и вместе с ними пробуждалось к любви, к жизни все окружающее: сопки, леса, птицы, травы, — в эту весеннюю, пропитанную тревожными запахами, наполненную таинственными шорохами ночь.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. МЫ МИРНЫЕ ЛЮДИ

1

Модест Николаевич не согласился ни на день промедления и увез Ирину Сергеевну с собой. Она стала работать инструктором политотдела в Лазоревой.

Не прошло и недели, как Ирина почувствовала себя привычно, удобно в новом положении замужней женщины, хозяйки веселого домика на опушке леса. Модест Николаевич считался со вкусами, привычками Ирины, наперебой с Кузьминичной ухаживал за ней, угадывал каждое ее желание. Ирина, однако, вошла в контакт с Кузьминичной, и женский фронт восторжествовал. Вскоре не он, Байкалов, баловал, а две любящие женщины окружали его заботами.

Свадьбу они отпраздновали шумно. На свадьбе был даже Ильинский, а его вообще трудно вытащить куда-нибудь. Этот вечер впоследствии всегда вспоминали с удовольствием. Он, что называется, удался.

И дальше пошла-хорошая жизнь Ирины и Байкалова.

— Любуюсь я на вас, — приговаривала Кузьминична. — И мне-то, старухе, около вас весело. Хорошо-то как все у нас! Сердце радуется!

Байкалов с изумлением убеждался, что он только сейчас испытывает настоящее, подлинное счастье. Ирина все понимала с полуслова. С ней можно было спорить, ей первой он читал черновики своих докладов. С ней он мог говорить обо всем. Вот это единодушие, эта духовная близ. ость родного любимого существа были источником необыкновенной радости. Они и работали вместе, в одной области. Вместе работали, вместе боролись за советский стиль работы, за принципиальность во всем, за партийное отношение к делу.

Например, у Агапова была одна странность: он любил, чтобы люди пересиживали на работе, чтобы никто не уходил в законный, установленный графиками, расписанием час, а торчал независимо от того, есть ли в этом надобность, у себя за столом, оставался в канцеляриях, бухгалтериях, технических бюро, складах, селекторских — всюду, оставался допоздна, до ночи, а то ищочью составлял какие-нибудь там отчеты. Андрей Иванович часто сам делал обход и оставался очень Доволен, если заставал в позднее время голодного и небритого работника, тоскующего за столом около чернильницы.

Байкалов и Ирина повели с этим стилем работы упорную, непримиримую борьбу. Агапову казалось, что работать в точно установленное время — значит работать с холодком. Он и сам совершенно не нормировал свой рабочий день. Все ему вспоминались лихие атаки времен гражданской войны, нечеловеческое напряжение людей, стоявших перед необъятными задачами… А Байкалов твердил ему о великом единении всего советского народа, о рыцарском отношении к труду и вместе с тем о ценности каждого советского человека.

— Мы должны добиться, — говорил, он однажды, придя к Агаповым и разговорившись опять на эту тему, — чтобы люди умели интенсивно и плодотворно работать, чтобы умели укладываться в назначенное время, и чтобы, помимо работы, умели красиво, культурно отдыхать, радоваться жизни, чтобы работали с наслаждением, с увлечением, но в то же время находили часы для чтения, для размышления, для музыки, для кино и театра, для общения с семьей. А ты радуешься, когда они сутками не выходят из кабинетов!

Густой бас Байкалова звучал широко, заполняя собой все помещение. Он говорил негромко, но и в соседней комнате Марья Николаевна слышала каждое слово.

Агапов, задумавшись, смотрел в окно. А потом не постеснялся согласиться с Байкаловым и признать, что был неправ.

Байкалов тоже подошел к окну. И они вместе смотрели на новый красивый город, выросший за какой-нибудь год.

Байкалов думал о том, какой нарядной, благоустроенной становится жизнь.

По улице шли школьники — первые лазоревские школьники. Байкалов загляделся на них, и улыбка блуждала на его лице.

«Россия, в которой все население пройдет через гимназию!» — вспомнились знакомые слова. «Если бы это мог видеть Ильич!..».

— Уважать надо людей! — сказал он вслух, продолжая начатый разговор. — Это в первую очередь!

— Ты опять? — рассмеялся Агапов. — Ведь я же сказал, что сдаюсь. Убедил.

2

Ирина с увлечением взялась за обязанности инструктора политотдела. В первую же свою поездку на трассу она привезла богатые материалы, потом занималась разбором их, и некоторые вопросы пришлось поставить на обсуждение, привлечь и Ильинского, и Агапова.

Ирина раскапывала какие-то ошибки, неправильные установки, выявляла следы бюрократизма, горячо отстаивала интересы рабочих и очень любила «открывать» новаторов, передовиков производства, не унималась до тех пор, пока этим людям не оказывалась полная поддержка.

Ведь это она первая заговорила об Иване Петровиче Кочеткове, она потребовала поместить его портрет в многотиражке, она написала о нем статью в газету.

Сам Кочетков никак не мог понять, почему это ему «выпала такая фортуна». Был он самой заурядной внешности. Моложавый на вид, с выдающимися скулами, курносый. Волосы у него были редкие, светлые. Скрашивали это лицо только хорошая искренняя улыбка да мечтательный мягкий взгляд. По выполнению плана, по качеству работы, по рационализаторству многие его опередили. Он не обладал никакими талантами, он только умел с исключительной зоркостью найти слабое место в работе каждого. Подойдя к рабочему как-то по-особенному, со стороны, как рассматривают картину, он присматривался к его движениям, приемам и задумчиво говорил:

— Что-то ты, Петруша, вроде бы неудобно стоишь… И движения у тебя какие-то связанные… Вот смотри, если ты будешь стоять так, тебе же легче будет достать деталь, легче включить мотор… Ты только попробуй.

И Кочетков показывал, как лучше приноровиться.

Постепенно привыкли к постоянному вмешательству Кочеткова и уже не сердились на его благожелательные и бескорыстные указания. Он учил людей пластике, ритму, слаженности и целеустремленности в работе. Он стал фактически инструктором физкультуры труда, и ц, нему стали обращаться по многим производственным вопросам. Не было человека на заводе, которому он чем-нибудь да не помог.

Но никто об этом как-то не задумывался, все принимали помощь Кочеткова как должное, как что-то обычное. А Ирина увидела в нем это хорошее, оценила его заслуги, и после ее статьи на Кочеткова стали смотреть совсем по-другому.

Но сам Кочетков был иного мнения о себе, о своей жизни. Он чувствовал: в кем еще остаются скрытыми, неиспользованными большие силы, и они несравненно больше того, что он ухитрялся извлечь и применить на пользу другим. Это сознание мучило его, а он даже не сумел бы складно рассказать о своих переживаниях, хотя пытался это сделать, когда Ирина заговорила с ним.

Его вызвал секретарь парткома. Как бы продолжая прерванный когда-то разговор, секретарь без всяких предисловий сказал:

— Иван Петрович! Почему ты не в партии? Ведь ты же коммунист!

Ивану Петровичу нужно было многое сказать, но и слов не находилось, и не было привычки, да и казалось нескромным говорить о себе, о каких-то своих переживаниях — не велика персона! Кроме того, было чего-то стыдно. Как это так, чтобы им специально занимались и спрашивали по такому вопросу!

Кочетков вслух произнес:

— Я никогда не думал об этом.

— Как так не думал? Вот это сказал! Да ведь тебя коллектив уважает и любит, ты знатный человек. И вдруг — не думал! Ирина Сергеевна тебе рекомендацию собирается дать.

Кочетков удивленно вскинул глаза:

— Неужели рекомендацию? Ирина Сергеевна?! Да ведь я еще не подготовлен… и политически, и вообще…

И вдруг Кочеткова прорвало. Сбивчиво и разбросанно стал он говорить, говорить… И слова нашлись. А секретарь сидел тихо, и слушал, и смотрел, как на лице Кочеткова выступили красные пятна, на лбу появилась испарина.

— Уважают! Меня уважают! Кочетков — знатный человек! Например, обращается к товарищу товарищ и говорит: «Выручи! Помоги!» А у меня, значит, тысячи в кармане. Ты-ся-чи! А я достаю этак осторожненько новенькую десятку: вот, говорю, пока обернешься, а там еще что-нибудь придумаем…». Ведь это нехорошо, а? Как вы считаете? Это душевное скопидомство, вот это что! Я не хочу обмана, не хочу делать вид, что у меня все в порядке. Нет, товарищи, я далеко еще не в ладу с самим собой, я еще себя не нашел. Ищу, ищу, шарю по всем углам, а никак не найду. Я и Ирине Сергеевне об этом говорил.

Кочетков перевел дух и продолжал:

— Не-ет, так не делается. Заслужить надо. Это всего проще — схватить партбилет. А потом что? А потом ни мыслей у тебя настоящих, ни слов. Но и это все бы не беда, а душа, душа не раскрыта до конца — вот в чем преткновение! Иной раз так стыдно, так стыдно, в глаза даже людям смотреть не могу. Ведь в какую эпоху живу? Сыном какого народа являюсь? А что дал? Что мог бы дать и что дал?!

Кочетков долго молчал и наконец добавил:

— Вот он — отчет моей совести.

Так Иван Петрович Кочетков готовился вступить в ряды Коммунистической партии. И был Кочетков Ирининой находкой.

Впрочем, Ирина не ограничивалась прямой своей работой инструктора политотдела. Она не пропускала мимо ушей ни одной жалобы, у нее был неистощимый запас энергии. Она очень часто ездила по строительству, забегала в рабочие бараки, побывала в каждом уголке, и вскоре ее уже везде знали. Старики звали ее Иринушкой, молодежь как-то подтягивалась, завидев ее. С ней делились, ей верили. Хорошее прокладывает торную дорогу к сердцам людей.

3

С первых же дней у Ирины завязалась дружба с Тоней Соловьевой. Вместе читали стихи, вместе составляли заметки.

Тоня как-то мельком сказала о неблагополучном положении с редактором многотиражки Беловым: дня не бывает трезвым!

— Он, кажется, москвич? — спросила Ирина.

Белов был, действительно, из Москвы, где работал в редакции газеты. Евгения Леонтьевича и его жену Тамару Васильевну очень там любили. Им даже завидовали, их ставили в пример. Нигде не было так уютно и весело, как у Беловых.

Ни на работе, ни в партийной организации никто не знал, что после умных разговоров и дружного веселья, после ухода гостей Белов напивался пьяным, терял человеческий облик, устраивал дебоши и даже лез в драку со всеми уважаемой Тамарой Васильевной.

С годами жизнь Беловых окончательно развалилась. Все реже становились просветы, все чаще безобразные попойки. Раньше он хоть клялся в минуты просветления, что это больше не повторится. А потом и клясться перестал.

Тамара Васильевна долго терпела. Потом настояла на его отъезде.

На стройке Белов вначале сдерживался. Написал несколько дельных статей. Его доклады о международном положении произвели хорошее впечатление своей обоснованностью, эрудицией.

Но ненадолго его хватило. Все чаще работники многотиражки отвечали посетителям:

— Редактора нет, он сегодня болен.

Скоро уже все знали, что это за болезнь. Начались серьезные недоразумения. Однажды в пьяном виде Белов гонялся за уборщицей редакции, а та перепугалась и подняла крик. Затем он пытался избить свою квартирную хозяйку, а та пожаловалась Ирине. Не успела Ирина разобраться в этом деле, как разразился новый скандал: пьяный Белов бросился в речку и стал тонуть, еле его и вытащили; один рабочий бросился ему на помощь, так Белов и его чуть не утопил — сопротивлялся, кричал, ругался и несколько раз ударил рабочего.

— Я помещу о нем большую статью в многотиражке, — как-то сказала Ирина Байкалову: — Приведу факты и его же заставлю печатать эту статью. Надо объявить пьянство совершенно недопустимым и начать с ним беспощадную борьбу. Слишком мы терпимы и милостивы, честное слово! А уж партийцем пьяница никак быть не может. Нет, правда, почему мы так мало этим вопросом занимаемся? Ответственность за таких Беловых несем мы сами, вот в чем дело. Некоторым пьянство представляется даже каким-то молодечеством. Другие думают, что это больные люди. Вот и нянчимся без конца с такими пьянчужками! А мне так их нисколько не жалко! Мне гораздо больше жаль того парня, который вытащил Белова из воды и за спасенье им же был избит!

— Правильно, правильно, Ирина. Пора за это взяться, давно пора!

— Кого чаще всего используют враги? Пьяниц! Иностранные разведки прекрасно знают, что пьянство — это первая ступень, по которой можно подобраться к человеку и заарканить его. А сколько страданий жене, детям, всем родственникам! Пьяница разрушает семью, позорит всех нас. Предлагают лечить! Да неужели воздействие нашего замечательного советского общества слабее влияния врача?

— Ух ты и оратор у меня стала!

— А это я для статьи готовлю. Хорошо получится? Нет, серьезно, непременно пропечатаю Белова, а заодно и всем пьяницам достанется. Давно уж это меня волнует.

— А что ж. Я — за. Это может подействовать на Белова и в буквальном, и в переносном значении отрезвляюще.

Статья действительно появилась. И имела полный успех. Но Белов затаил злую обиду на инструктора политотдела.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ВТОРОЙ ТУР ПОЛКОВНИКА ПАТРИДЖА

1

С утра начались неудачи.

Сначала сообщили, что заброшенный на советскую территорию разведчик был немедленно арестован, тогда как все, казалось бы, так хитро было продумано! Но его перебросили через границу — и прямиком в руки пограничников. А все было обставлено соответствующим образом, умно, талантливо, чертовски талантливо и тонко! И все это чекисты разнюхали. В результате все сложилось совсем не так, как это предполагалось по плану, разработанному мистером Весеневым. Такая досада! Только и летят на ветер доллары. А в советской прессе еще и издеваются! И теперь они обязательно изобразят всю эту историю в своем «Крокодиле»… Есть у них художник со странной фамилией Кукрыниксы, — он, конечно, нарисует бедного Дика, который не успел опомниться, как был арестован на самой границе… Что Весенев обескуражен — не жалко, так ему и надо. Главное, какой-нибудь заядлый писака (они все там, кажется, партийные!) в стихах высмеет провалившуюся затею…

Но это было только началом дня.

Не успел Патридж выместить свое раздражение на служащих офиса, как ему доложили, что его просят к телефону. Звонил Камерон и выразил желание видеть его по срочному делу. По сладкому, исключительно вежливому голосу Патридж уже сразу понял, что эта старая лиса, эта великосветская каналья преподнесет какую-нибудь гадость.

Так оно и оказалось.

— Вы, конечно, в курсе дела… — начал Камерон после всех обязательных, по его мнению, справок о здоровье и утверждений, что погода стоит хорошая. — Вам, конечно, известно все, касающееся мистера Вэра…

Патриджу ничего не было известно о мистере Вэре, кроме того, что мистер Вэр ни черта не делает и неизменно жалуется на трудности. Не мог же Патридж признаться, что ему что-нибудь неизвестно из того, что известно Камерону. Поэтому Патридж сказал только:

— Гм…

— Вэр провалился, — сделав приличную паузу, сообщил Камерон. — Вэр провалился, арестован, но, слава создателю, умер от кровоизлияния в мозг, не успев выдать самые важные свои связи.

— Блэкберри?

— Я имею в виду именно этого джентльмена.

«Он и сообщил Камерону, — яростно подумал Патридж. — Впрочем, я давно знал, что он за птица. Но почему сначала ему? Почему я должен получать сведения у этого поджарого англичанина, когда держу целый штат своих людей?!».

— У меня сведения несколько иного рода, — загадочно ответил Патридж, чтобы поддержать авторитет своей фирмы. — Но арест Вэра меня не очень огорчает. Как вы помните, я всегда скептически относился к этому вашему мероприятию. Самое талантливое, что сделал этот толстый сыщик, — это то, что он своевременно умер. Еще было бы лучше, если бы он скончался значительно раньше, не покидая гостеприимной Великобритании… которая подбирает всякий хлам.

Камерон, видя, что Патридж ничего не знал и что он взбешен, услышав сообщение своего английского коллеги, вполне удовлетворенный, рассыпался в любезностях, выразил восхищение проницательностью, тонким умом и остроумием полковника, затем многократно извинился, что не имеет времени еще насладиться беседой с талантливым… тонким… и так далее и тому подобное…

И Камерон исчез, предоставив Патриджу полную возможность шуметь, бесноваться, стучать кулаком и грозить всеми карами небесными и земными.

Был вызван Весенев.

С раздражением разглядывал полковник своего консультанта, придумывая, как побольнее его уколоть, этого всегда аккуратного, корректного, расхаживающего с независимым видом холуя.

— Какие новости? — ехидно спросил Патридж своего консультанта, чтобы точно установить его неосведомленность.

Весенев сдержанно, с выработанной у него позой собственного достоинства, стал пространно докладывать о каких-то пустяках. Патридж слушал с нарастающей злобой. Шея его краснела, надувалась, как хобот индюка.

— Отлично! — загремел он. — А что слышно относительно Вэра?

— Пока ничего нового, — грустно ответил Весенев.

Но он уже почувствовал, что к Патриджу поступили какие-то дурные вести и что должна разразиться гроза.

— Совсем ничего?

— Я вообще невысокого мнения о его работе. Было бы полезно послать к нему подкрепление… и сделать все зависящее…

Весенев замолк, увидев посиневшую шею патрона и заметив, что у него кровью налились его бычьи глаза.

— Да, да, все зависящее?

— Вы имеете полное основание быть недовольным глупейшей историей с этим Диком…

— С этим Диком? Плевать я хочу на Дика! К неудаче с вашим Диком можете добавить еще и Вэра! А сами — убираться ко всем чертям с такой работой!

— Как прикажете вас понять?

— А как вы прикажете вас понять? Что говорить о русском отделе, если мне приходится получать информацию о непосредственно касающихся меня делах из чужих рук?

— Да, но этот Дик…

— Какого черта вы привязались к этому Дику? Я говорю о Вэре, о Вэре — поняли вы наконец?! Ваш милейший соотечественник, эта старая подошва, этот сыщик, играющий на скрипке, арестован, допрошен, разоблачен! Почему я узнаю об этом от Камерона? Почему я должен получать такие пощечины?

— Если Вэр арестован, значит и Блэкберри… Естественно, что произошел временный разрыв… Факт печальный, но не очень неожиданный. Вэр не мог слишком долго продержаться. Я всегда был в этом убежден…

— Вы все путаете! Если арестован Блэкберри, от кого же получил сведения Камерон? Блэкберри целехонек, а Вэр, к счастью для нас, скоропостижно скончался. Единственно умная вещь, какую од сделал в жизни. За это ему многое прощается. А вас я просил бы объяснить, почему вы ничего не знаете? Может быть, мне вам нужно докладывать? Я вас должен держать в курсе всех событий, а не вы меня?

— Конечно, это непростительный мой промах, и вы будете правы, если выгоните меня в три шеи…

— Я это всегда успею сделать, но пока что я не хочу кормить кого бы то ни было крохами с моего стола. Вы так дешево не отделаетесь, вы должны исправить грубые свои ошибки и доложить мне, что вы собираетесь делать дальше. В конце концов в чем тут дело? Почему у нас неудачи?! Надо проанализировать, понять, исправить. Поймите, что мы не можем позволить себе такой роскоши — терпеть неудачи! Нам полагается преуспевать! Даже когда у нас что-нибудь плохо, мы должны кричать на весь свет, что у нас дела лучше всех!

2

«Как бы не так! — думал Патридж после ухода Весенева. — Выгнать его! И подарить англичанам! Нет, голубчик, вы слишком много знаете, чтобы переходить из одной фирмы в другую, как какой-нибудь клерк! Вы будете или служить у меня или вообще пойдете к дьяволу. Вы связаны с офисом навсегда. Только смерть позволит вам выйти в отставку».

Патридж устал наконец бесноваться. Положение было слишком серьезно. Одними вспышками гнева тут не обойтись. Слишком много неудач и слишком мало успехов! Это может наконец отразиться и на его собственной карьере!

Ведь кажется — денег не жалеем? Работаем не покладая рук! Поставили дело разведки на коммерческую ногу! В чем же тут дело? Разве не расходуется ежегодно кругленькая сумма на подготовку диверсантов? Разве мы не расплачиваемся великолепными долларами за каждую грязную услугу?

Патридж был умен, хитер, безжалостен, отлично знал свое дело и по самому своему положению был осведомлен об очень многих вещах. Он знал все, что делается в мире. Почти все. А когда чего-нибудь не знал, не мог докопаться, он приходил в бешенство.

— Мы должны все знать! — кричал он в таких случаях на своих подчиненных.

Да, он многое знал. И вот в чем он никогда бы не сознался ни одному человеку, пожалуй, даже самому себе, — это в том, что ведь простые цифры говорили о том, что они — весь этот коммунистический, ненавистный Патриджу мир — движутся быстрее, создают больше, чем другая сторона, запутавшаяся в противоречиях, отживающая свой век. Патридж это знал. Но он всегда утверждал противоположное.

Патридж больше не бушевал. Он сидел за столом и думал. Время от времени он делал глоток адской смеси, которая у него была приготовлена, и опять погружался в горькое раздумье.

Позвольте! Может быть, доллар больше не доллар? И за доллары больше ничего не продается и не покупается? Весенев говорит: «Немцы вас не любят». Что значит — не любят? Нас никто не любит, но мы платим долларами — и потрудитесь нас любить на всю указанную сумму!

Патридж тяжело пыхтит. Патридж делает глоток из фужера.

Последние месяцы были одни неприятности. Взять хотя бы Китай с его астрономическими цифрами размеров территории и численности населения… Прохлопали Китай! Вот вам и плацдарм для будущего прыжка, для завоевания Азии! Легко сказать — шестьсот миллионов населения! Например, если каждому китайцу продать по одной банке американской консервированной колбасы, то это будет шестьсот миллионов банок!

С Германией положение блестяще и вместе с тем безнадежно. Блестяще потому, что куплено огромное количество немцев. Безнадежно потому, что все-таки неясно, кому они служат? О чем они думают? Что значит — думают! Уплачено — и думай так, как велят!

Самая большая неудача в текущем году — Чехословакия. Там-то уж, кажется, все было предусмотрено. Нет, без всякого хвастовства и зазнайства — там все было разработано до мельчайших подробностей, проделана была чертовски сложная работа! С каждой партией в отдельности, с каждым министром особо — все было обусловлено, уточнено. Министры, как по команде, подали в отставку. Их как ветром сдуло! Один момент — ив стране не стало правительства. Оставался один только выход: образовать новое правительство без коммунистов. И все. Логично, умно. Ключ к юго-востоку Европы должен был оказаться в наших руках. А это означало бы новое положение во всей Европе. Второй Мюнхен, если хотите знать! Наш дипломатический представитель, этот патентованный осел, вылетел в Вашингтон с сенсационным сообщением: «Решительно все готово!» Готово! Хорошо начали, да плохо кончили! (Патридж снова делает глоток из фужера.) Коммунисты каким-то образом разгадали наш стратегический план. Это само по себе невыносимо!

Если наши планы будут разгадываться, станет немыслимой работа! Изволь тут налаживать холодную войну! Но это еще не все. Они с непостижимой быстротой ухитрились созвать целых два конгресса! Вот это не было предусмотрено нашим стратегическим планом. Два конгресса! Один — рабочих и один — крестьян. Вот и все. Наш план рухнул, наши люди выловлены, наши доллары… Одним словом — полный провал.

Патридж допивает свой фужер и с такой силой ставит его на стол, что ножка фужера откалывается. Это его в какой-то степени успокаивает, приводит в равновесие. Он звонит и приказывает убрать осколки.

3

На другой день в офисе полковника Патриджа было тихо, неприятно тихо. Все служащие старались мягко ступать и говорили вполголоса. Было такое настроение, как будто в доме покойник.

А в кабинете Роберта С. Патриджа происходил деловой разговор полковника с русским консультантом Весеневым. Чисто деловой, без всякой нервозности.

Весенев не напрасно провел эту ночь. Он уже получил исчерпывающие данные о происшедшем разгроме Веревкина. Кроме того, он подготовил соответствующие мотивировки, доводы, разъяснения, выработал позицию, которой будет придерживаться в беседе с патроном, и осторожно наметил ряд предложении, но таких, что легко можно было представить, будто бы уже давно делал эти предложения сам полковник Патридж, осененный внезапным вдохновением: Патридж не любил, чтобы его подчиненные были умнее своего шефа.

Итак, к концу делового разговора выяснилось, что вся беда была в том, что в Советский Союз засылались слишком мелкие люди. Разумеется, это была мысль самого Патриджа, хотя еще накануне Патридж кричал, что все было разработано и задумано безукоризненно и что провалить такую блестящую операцию мог только бездарный Весенев. Сегодня же Патридж веско доказывал, что он всегда был против «этой авантюры», что «всю эту чепуху подсунул ему Камерон», что он, Патридж, нисколько не удивлен, узнав о провале Веревкина, этого скрипача, этого английского сыщика. Патридж даже доволен результатами работы Веревкина, потому что она блестяще доказала всю бездарность Камерона.

— Что же может предложить мой русский отдел?

— Пустить в ход что-нибудь посолиднее, полковник. Это ваша давнишняя мысль, полковник.

— Моя мысль? Гм… да…

— Вы правильно говорили, что развернуть холодную войну в Советском Союзе, не ограничиваясь странами демократии, — дело нелегкое.

— Я это говорил?

— Вы настаивали на включении в игру соответствующих сил…

— Пу вас, разумеется, есть такие силы?

— Да, сэр. В первую очередь сам Блэкберри-Стрэнди. И затем — Питер Штундель. Это не наш заветный фонд, который мы бережем на случай войны, но все-таки — фигура.

— Питер Штундель, которого мы берегли…

— Вы правы, которого мы берегли на черный день. А черный день настал.

— О’кэй, мистер Весенев, заготовьте соответствующее указание Блэкберри. Надо рисковать. Кстати, пора этого Блэкберри заставить служить нам, а не всем богам. Намекните ему, что данное поручение является своего рода экзаменом… экзаменом для него… испытанием! А этого Штунделя полезно чуточку пощекотать, он заигрывает с англичанами. Да, да, кандидатура хорошая.

— Я могу идти?

— Одну минуту. Учтите при этом, что удар должен быть сосредоточенный, как артиллерийский массированный налет, как хорошая бомбежка ковровым настилом, когда живого места не остается… Объектом лучше всего избрать опять-таки их разрекламированную на весь свет Карчальско-Тихоокеанскую магистраль. Сорвать эту затею! Оскандалить! Опозорить! Вот что мы должны сделать! Чтобы эта самая коммунистическая стройка стала всеобщим посмешищем, притчей во языцех! Поняли, мистер Весенев? И на этот раз мы действуем без помощников, без советников. Идея моя, исполнение ваше. Никаких Камеронов.

Полковник Патридж был почти величествен. А Весенев со скромным достоинством кивал головой. Изобразив, будто высказываемое шефом увлекает, поражает его тонкостью и проницательностью, Весенев снова возвращается к столу и начинает подробно разрабатывать эту операцию. Он уверяет, что эти мысли только что осенили его, что Патридж натолкнул его на такое решение задачи. Ца самом деле, у него уже лежит готовая, подробно разработанная инструкция для Блэкберри.

На этот раз Весенев не жалеет елея для умасливания своего патрона. Слишком болезненно воспринял последние неудачи его тучный полковник! А Весенев хотел жить, любить свою Эвелину, кокетничать своим разочарованием, смаковать некоторые удовольствия. Польстить патрону — это же давний, многими испытанный прием.

Итак, они разработали подробнейший план. Полковник был отходчив, и положение русского консультанта как будто бы снова упрочилось.

— Как там наш подававший надежды молодой гангстер? — уже добродушно спросил Патридж.

— Раскосов, по моим данным, работает хорошо.

— Он должен работать еще лучше. Дайте ему это понять. Пусть расширяет поле работы, глубже влезает в общество. Он должен уподобиться инфузории, палочке Коха. Лезть прямо через глотку в самое нутро и грызть легкие, все, что попадется. Штундель должен с ним повстречаться и внушить ему все это.

Весенев выразил на лице восхищение остроумным сравнением.

— Сигары в ящике, — сказал Патридж в ознаменование полного мира между ними.

И хотя Весенев терпеть не мог эти сигары и всегда отказывался от них, но на этот раз он почтительно выбрал сигару, закурил ее и старался не морщиться, хотя во рту было очень противно.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПОСЛЕДНИЙ КОЗЫРЬ

1

Двое сидели на скамейке. Шел мокрый снег. Мальчишки катались на коньках по замерзшему пруду. А эти двое мужчин, подняв воротники, скучно и монотонно говорили о московской зиме, о преимуществах ресторана «Гранд-отель» и о какой-то бронзовой статуэтке.

Розовощекая девушка, присевшая на краешке той же скамейки, чтобы перевести дух, так как она только что хорошо прокатилась на санках, поневоле выслушала эти длинные рассуждения.

«До чего скучны пожилые люди! — размышляла она с осуждением. — Прожить пятьдесят лет на свете — и поговорить им даже не о чем! Далась им эта статуэтка! И неужели в комиссионном магазине за какую-то статуэтку берут пятьсот рублей?».

Снег падал все гуще. Еще немного — и из этих унылых собеседников образуется сугроб! Девушка встрепенулась, встала и, взглянув на скучных соседей с сожалением, сбежала вниз по склону.

Вечерело. Дул февральский влажный ветер. Блестел лед Патриарших прудов. Москва была нарядна.

— Ушла наконец! — тихо сказал Стрэнди, поеживаясь и похлопывая себя по коленям. — Пальцы совсем замерзли, кровь перестает греть.

— А вы не носите зимой замшевых перчаток. Купите толстые шерстяные варежки, вот и будет тепло, — лениво посоветовал Штундель и полез в карман за папиросами. — Курить хотите? Нет? А я закурю.

У него тоже замерзли пальцы, и он довольно долго возился со спичками. Наконец закурил и, глубоко затянувшись, угрюмо спросил:

— Зачем же я вам, Альфред Джонович, понадобился? И так экстренно? Чем порадуете?

— Долгий разговор, Штундель, и я не буду скрывать — не особенно приятный.

— Для кого? Для меня?

— Для нас обоих. Для вас, пожалуй, более неприятный… хотя один черт, как говорит русская пословица, одним мы лыком связаны.

— В чем же все-таки дело? Что случилось? — И Штундель бросил в снег только что закуренную папиросу.

— Все то же и оно же. Хозяин напоминает о себе.

— Только и всего?

— Пора бы им понять, что Вся эта затея с Веревкиным — чистый бред. Хорошо еще, что Веревкин вовремя переправился в лучший из миров, а то бы и я не удержался.

Стрэнди-Блэкберри хмуро посмотрел на Штунделя. Ему почудилось в его усмешке скрытое злорадство.

— Не удержись я — и вы бы загремели. Да, вовремя он умер, покойничек, царство ему небесное. Так вот, дорогой друг. Есть прямое указание двинуть в дело козырей — сиречь нас с вами. Прежде всего, разумеется, вас.

— Меня?! С ума они там сошли?

— Возможно.

Стрэнди повернул к Штунделю лицо и на мгновение показал ему свои желтые длинные зубы. Это означало у него улыбку.

— Я понадоблюсь, когда начнется война. Нет войны — нет меня. Это и вы, Альфред Джонович, отлично знаете.

— Я много чего знаю, потому что сижу в этой загадочной стране всю жизнь. Но учтите, что они там ни с чем не считаются. Вам приказано проникнуть на Карчальско-Тихоокеанское строительство, которое нам всем поперек горла встало. Компрене ву?

Не встав, не изменив даже позы человека, наслаждающегося природой, Штундель злобно бросил:

— Чепуха. Я никогда на это не соглашусь. Ищите другого… дурака, Альфред Джонович.

— У меня нет ни причин, ни оснований искать кого-то другого. У меня есть указание. Я передал его тому, кому следовало. И на самом деле — перестаньте… как вы… это самое… артачиться, Питер!

И про себя подумал:

«На самом-то деле, что он воображает, Питер Штундель? Кто он такой? Всего-навсего немчик из Поволжья! Вызубрил «Основы XIX столетия» Хаустона-Стюарта Чемберлена и возомнил себя исключительной личностью! Слов нет, ловок и нахален. Пролаза. Но слушаться хозяев все равно должен».

И Стрэнди, сунув руки в рукава своей шубы, спокойно ждал, когда в Штунделе восторжествует здравый смысл.

— А моя работа в некоторых учреждениях? В научном институте? Очевидно, она больше ни во что не ставится?

— Не говорите вздора. Вас ценят. Вы же, Питер, ну просто богатый человек, даже без вашей коллекции статуэток и древностей.

— Ну, и дальше?

— А дальше — они попали в затруднительное положение. Вероятно, семь раз прикинули, а потом решились. Когда-то это должно было произойти, ведь так? Не коллекции же собирать вы предназначены?

— Что же именно надо делать? Я люблю конкретность.

— Откровенно сказать, давать вам какие» бы тони было советы в этой области не берусь. Я ведь только скромный переводчик.

Они посидели несколько минут молча. Быстро темнело. Сквозь голые мокрые ветви желтели пятна уличных фонарей. Пустые скамейки. Пустынное пространство запорошенного снегом льда. И конькобежцы куда-то скрылись. А мокрый снег падал и падал.

Штундель озяб. Черное драповое пальто его отсырело и коробилось. Он опять закурил и, пыхая папиросой, сердито посматривал на англичанина. Наконец он встал со скамейки, отряхнул снег, подвигался, чтобы согреться и вернуть чувствительность ногам, и небрежно бросил:

— В общем я согласен. Но заранее хочу обусловить полную свободу действий.

— Разумеется. Ваша задача — появиться под личиной ревизора, которого туда как раз направляют, задать там жару, скомпрометировать руководство, устроить какую-нибудь диверсию, а то там одни только разговоры и никакого дела, и быстро исчезнуть, так как сразу полетят на вас жалобы и запросы.

— Это все понятно. Подготовительную технику берете на себя?

— Все, вплоть до экипировки. Подробные инструкции получите.

Стрэнди был очень доволен, что все обошлось без истерики. Теперь дело пойдет. Вступил в силу немецкий автоматизм и немецкая педантичность. Можно быть спокойным.

— Прощайте, Альфред Джонович.

— Да, да, идите. Я посижу еще несколько минут.

Штундель вышел на Малую Бронную. Он широко шагал, засунув руки в карманы пальто. В первом попавшемся на пути буфете выпил водки. Алкоголь согрел, но внес еще большую сумятицу в мысли. Штундель решил немножко пройтись пешком, чтобы обдумать и взвесить весь разговор с резидентом.

«Резидент! Старая кляча, а не резидент! Сколько уже лет он подвизается в этой роли… И что от него осталось теперь? Пшик».

Вспомнились слова Вернера Зомбарта: «Смерть торгаша, а не героя».

«Вот она — судьба всей Британской империи! А когда-то и я служил этой мамоне! Делал ставку на «мудрость», заложенную в веках Дрейком и Питтом, Пальмерстоном и Биконсфильдом… Ничего у них не осталось: ни воли к жизни, ни силы сопротивления!».

И Уинстон Черчилль — в юные годы идеал Штунделя, розовый, как младенец, и хитрый, как сатана, — вспомнился ему внезапно.

«Как его называют? «Империалист № 1»? Вздор. Просто старый опытный приказчик, рассчитывающий, что когда-нибудь он все же надует своего хозяина. И это сам Черчилль! Какое падение! И главное, кто бьет эту великую, чванливую старую рухлядь? Их же выкормыш — страна без традиций, без прошлого, без национального лица, без сколько-нибудь серьезной культуры — США… США! — у них даже имени нет, трехбуквенное обозначение! Вот этой стране без прошлого и служит человек с темным прошлым — англичанин Стрэнди — и, пожалуй, служит усерднее, чем я… Что говорить, я тоже им служу… Но вместе с тем я знаю им цену. И я отлично понимаю, что сейчас эти американцы натворили в Европе, что они сделали с капитализмом европейских стран. Они его довели до полного абсурда. Жадность ослепляет их глаза, они хапают, хватают и, сами того не понимая, наносят капитализму Европы смертельные удары. И думают, что они поддерживают и укрепляют его! Совершенно дикая история!».

И на мгновение во всем своем обличье, как рожки улитки, выглянул Питер Штундель, стопроцентный немец, немец, несмотря ни на что, независимо от того, где он родился, кому служил и какую личину носил. В этот короткий миг по Пушкинскому бульвару шествовал, маршировал оберст фон Штундель, в мышиного цвета шинели с бобровым воротником, чистокровный ариец фон Штундель, в конечном счете всегда помышляющий о могущественной, повелевающей миром, беспощадной Германской империи. Да, только она, только Германия, возродившись из пепла, вновь могла бы стать фактором силы в нынешней слабовольной, мелочной и разрозненной Европе. Только одна она! А кто же еще? Уж не Франция ли с ее яблочным сидром и бергсоновщиной, с ее худосочием и шумливостью? Или Италия — страна мандолинистов, существующая только для того, чтобы терпеть поражения в каждой войне, устраивать забастовки и есть макароны? Штундель не видит даже малейшей возможности, даже намека на соперничество. Только Германия. Но для полного торжества рано или поздно придется ей схватиться с Соединенными Штатами. Это будет битва не на жизнь, а на смерть. Тут все пойдет в ход, все будет годиться: всепожирающее пламя напалма, водородные бомбы, сверхтанки, война в воздухе, на воде и под водой, — потому что только одному из них можно остаться и властвовать на земле. Такой Германии, готовой на все: на обман, на новую столетнюю войну, на любое применение и доказательство силы — такой Германии Питер Штундель готов бы послужить, хотя и родился в России и был американским агентом.

На Пушкинской площади вихрился снег. В Центральном кинотеатре кончился сеанс, и из его дверей хлынула оживленная, громкая, веселая толпа москвичей. И Питер Штундель растворился в сумраке.

2

Полковник Лисицын был далеко не уверен, что генерал-лейтенант Павлов согласится с его доводами. Конечно, Казаринов оплошал с Верхоянским, но вообще-то Казаринов как следователь будет посильнее хваленого майора Мосальского, да только ему все случая нет развернуться. Это глубокое убеждение Лисицына.

Казаринов талантлив, оперативен, смел! Разве это не послужит дальнейшему продвижению Лисицына? Тут пахнет большими удачами. Уж если, Казаринов что-нибудь говорит, значит у него есть основания! И Лисицын задумался, что бы такое сделать, чтобы выдвинуть на первый план Казаринова, а через это выдвинуться и самому…

Хорошо бы убедить генерал-лейтенанта Павлова и передать Черепанова Казаринову… Но это — нелегкая задача. Почти никакой надежды! Ведь Черепанова раскопал и арестовал Мосальский. Ему же Павлов поручил вести и следствие. Оно, конечно, логично, да и решает в данном случае генерал. Но что-то такое придумать надо…

А что если послать Казаринова туда, на Карчальское строительство, с большими полномочиями? Может, Казаринов там проявит себя? А то опять вся слава достанется этому Мосальскому? Недурна, черт побери, мысль!

Черепанова допрашивал майор Мосальский. Этот худощавый светлоглазый и спокойный человек внушал «Жоре с аэродрома» почти панический ужас. Черепанову казалось, что арестовавший его офицер знает не только его, Жору, со всеми его грязными и подлыми делишками, но и всех его близких и далеких родственников и даже случайных собутыльников. Соврать майору было просто невозможно. Выслушав какую-нибудь версию, плод напряженной работы черепановской фантазии, майор, не повышая голоса и все так же прямо глядя в глаза Черепанову, говорил:

— Опять сказки рассказываете, Черепанов. Ведь на самом деле все было совершенно по-другому…

И Черепанов неожиданно для самого себя рассказывал подробно, что не только делал и говорил, но даже думал.

«Гипнотизер какой-то! — с изумлением и ужасом думал Жора, вернувшись после допроса в свою камеру. — Мысли на ходу хватает и как-то так повернет все дело, что начинаешь рассказывать».

Мосальский не был гипнотизером! Но он был сильнее Черепанова всем своим существом, всем интеллектом. Он побеждал железной логикой своих суждений, он умел сопоставлять отдельные известные ему факты и далее добиваться, чтобы были заполнены недостающие звенья. Он помогал Черепанову преодолеть его собственную нерешительность, въевшуюся привычку хитрить и лгать.

И Черепанов ясно видел, что самое бы выгодное для него — это говорить все так, как было. Пожалуй, придется начистоту выложить и обо всем, что касается Ярцева: ведь Ярцева-то он сам в далекое путешествие снарядил… к праотцам… Или постараться кое о чем умолчать? Преуменьшить свою роль, смягчить вину, оставить лазейки для себя?

Все меньше становилось лазеек. Все отчетливее развертывалась общая картина преступной деятельности Черепанова и всех, кто с ним связан, всей цепи злодеяний, подлости, шпионажа, диверсионных актов, убийств. Жора еще не называл всех участников заговора. Он боялся мести. Он хотел взять на себя как можно меньше. Например, он ни разу не упомянул о топографе Зимине. Пытался выгородить также завклубом на аэродроме. Зато охотно перечислял свои уголовные дела, подчеркивал свою связь с ворами, жуликами, бандитами, ища в этом спасения.

— А вот Веревкин, то есть Бережнов из Ростова, — разве он уголовник? — настойчиво направлял Мосальский нить рассуждений. — Кто вас послал к Бережнову и с какой целью?

Черепанов молчал. Мосальский повторял вопрос. И Черепанов врал, что узнал о Бережнове от уголовника Килограмма и хотел получить от Бережнова деньги:

— Он всем деньги давал, всей нашей бражке.

— Кому, например?

В смятении Черепанов называл наобум нескольких воров. А сам думал, думал, напрягая все свои силы: «О чем мог знать Килограмм? Кого мог выдать?..».

Был еще один человек, который неотступно думал об аресте Черепанова, о покаянном письме Веревкина, о сложном клубке событий на Карчальской стройке. Этим человеком был Казаринов.

Правда, вопросы, связанные с Карчальским строительством и обнаруженной здесь тайной вражеской ячейкой, вовсе не входили в сферу работы Казаринова. Этим занимался Мосальский под непосредственным руководством Павлова. Но Казаринов понимал, насколько серьезны все мероприятия по раскрытию преступлений на этой стройке, насколько выгодно было бы заняться этим и ему. Главное, пока что Мосальский действовал удачно, звено за звеном разоблачал действия врага. Казаринов понимал, что раскрытие всего этого гнойника — большая удача, и она плывет мимо него. Мысль его работала в том же направлении, как и у его непосредственного начальства — полковника Лисицына. Ему хотелось бы тоже каким-то образом включиться в эту работу, и руководило им не патриотическое стремление, не какой-то порыв, а самое простое тщеславие.

«Вот где можно было бы показать себя во всем блеске!» — думал Казаринов.

Совершив вместе с Лисицыным непростительный промах с этим мнимым Вэром, понимая, конечно, что такие ошибки не прощают и что они просто немыслимы в деятельности органов госбезопасности, Казаринов хотел бы чем-то загладить неблагоприятное впечатление.

Лисицын посоветовал ему параллельно с Мосальским повести расследование и изучение связей Черепанова, всей обстановки на новостройке. А для этого необходимо было под каким-то предлогом попасть на Карчальскую стройку, получить направление, получить какое-то задание, внешне не связанное с черепановским делом. Лисицын был рад, что Казаринов сам заговорил об этом, не пришлось его наталкивать, уговаривать, убеждать. Казаринов же радовался, что начальство его одобряет и поддерживает. Словом, они оба были довольны друг другом.

«Там видно будет, — размышлял Казаринов. — Присмотрюсь, покопаюсь, нападу на какой-то след… Тогда все увидят, на что способен капитан Казаринов!»

— Попросите, товарищ полковник, чтобы меня направили в командировку на Карчальское строительство!

— Надеешься на успех?

— Абсолютно уверен! Мы с вами, Константин Евгеньевич, такое дельце поднимем, что небу жарко станет! Не чета Мосальскому!

Лисицын задумался. Он видел, что Казаринов радостно возбужден. Очевидно, на самом деле загорелся. Авось и посчастливится урвать долю успеха…

— Как же достать командировку? — произнес он без особой уверенности. — Как убедить Павлова, чтобы он послал тебя?

Так они мечтали, так проектировали, полагая, что все у них идет как по маслу, что все им сходит с рук, все промахи, все ошибки.

И вдруг — как гром среди ясного неба: Лисицына сняли с работы, Казаринова сняли с работы. Мало того, их привлекли к ответственности за самовольное задержание Верхоянского.

И сразу полиняла вся самоуверенность, исчез весь апломб у этих бездушных чиновников. Они походили на лопнувшие пузыри. Лисицын валил все на Казаринова, — Казаринов, дескать, его подстрекал. Казаринов уверял, что он лицо подчиненное, делал, что прикажет полковник.

Павлов только морщился, когда ему докладывали об их недостойном поведении.

3

Еще раз подробно ознакомившись с делом Черепанова и делом Килограмма, генерал-лейтенант Павлов вызвал Мосальского.

Павлов считал необходимым тщательно вникать во все обстоятельства не только самого расследуемого преступления, но и всей обстановки, всех звеньев, образующих общую картину. Но проанализировав все полученные следствием материалы и придя к определенным выводам, Павлов не медлил уже ни минуты.

Когда Мосальский явился по вызову Павлова, он сразу заметил, что генерал-лейтенант чем-то взволнован.

«Предстоит какое-то серьезное мероприятие», — подумал Мосальский.

Павлов не любил предисловий и сразу приступил к делу.

— Ну, вот что, майор, — сказал он как-то особенно значительно, — все-таки на Карчальском строительстве мы не закончили операции, а там, как мне кажется, не все благополучно. Оно и понятно: всякий наш успех кое-кому покоя не дает. Мы сняли Килограмма. Затем выискали Черепанова. Что нам удалось бесспорно установить? Мы поняли, что были попытки руководить вражескими действиями на КТМ из Ростова. Так, невидимому, было задумано. Но мы до сих пор не выяснили, был ли кто-нибудь заслан на КТМ помимо Черепанова и Килограмма. А вряд ли они ограничились бы этими жалкими субъектами, разве что не успели.

— Жаль, что так называемый Вэр мало об этом рассказал! — заметил Мосальский.

— Вот именно. А Черепанов хитрит, виляет и явно говорит не все. И мы не можем оставлять здесь какой-нибудь неясности. На Карчальской стройке люди заняты серьезной работой. Впереди у нас еще тысячи больших строек, а что касается Сибири… нам предстоит совершить еще одно чудо: заново создать замечательный, может быть даже невиданный по размаху, обильный, счастливый край — Советскую Сибирь. Вы, конечно, поняли уже задачу?

— Установка ясна, товарищ генерал-лейтенант!

— Карчальская стройка должна быть чистой, как стеклышко. Убрать все помехи, дать полный простор строителям. Там Агапов, там Байкалов, отличное руководство. Мы обязаны помочь им. Сделать это нужно безотлагательно. Что за безобразие! На Агапова было уже два покушения! Черт знает что такое! Есть уже жертвы: тот же доктор Комаров. Я хотел бы, майор, чтобы вы приехали и доложили: «Ручаюсь головой, что на КТМ не произойдет больше ни одного эксцесса». Не только диверсантам, заговорщикам, у которых мы вообще отобьем охоту к нам пробираться, но даже просто неполноценным людям вроде нераскаявшихся жуликов или непробудных пьяниц и то там нечего делать. Работать на стройках коммунизма — почетно, это не только обязанность, это гордая привилегия, это — награда. Вот как надо это понимать.

— Понятно, товарищ генерал-лейтенант.

— Ну, действуй. Выезжай сегодня же. Вот командировочное удостоверение, я его подписал. Желаю успеха!

4

Когда Горкуша протрезвился и понял, за что арестован, он стал размышлять, как же выпутаться теперь из беды. Прежде всего он будет, конечно, каяться, проливать слезы и сообщит, что выпил лишнего, в этом сознается. А что он там кричал, кому грозился — этого он не помнит.

— Да что вы, гражданин следователь! Да кого же я убил? Я человек смирный, я, можно сказать, птахи не обижу, а начальство — разве можно? Начальство мы уважаем!

Он так плакал, так божился, так выспрашивал, кого же это он убил… Потом шумно радовался, узнав, что никого не убил, а только грозился убить.

— Кто тебе дал револьвер? — спрашивал следователь.

— Ну уж это вы на меня не наговаривайте, сроду таких штучек у меня не было. В чем сознаюсь, в том сознаюсь: воровал. Но бросил, крест положил, закаялся, живу честной трудовой жизнью. Ведь живу? Живу!

По наведенным справкам, за Горкушей никаких крупных проступков не замечалось. Пьяным напивается и тогда буйствует, это верно. Характеристика, полученная с места работы, не давала никаких нитей, ничего не поясняла, хотя и похвал особенных в ней тоже не расточалось.

Беседовал следователь с Широковой, вызывал и топографа Зимина — первого, кто сигнализировал о буйстве пьяного.

Широкова отмечала отрицательное влияние на молодежь этих людей, вроде Горкуши, людей с нехорошим прошлым. Но фактов все не было, были только общие рассуждения, разговоры о том, что необходимо усилить воспитательную работу, что нет неисправимых, что водка губит человека.

Топограф Зимин, возмущаясь поступком Горкуши, говорил:

— Нам особенно стыдно, товарищ следователь, что произошло это в такой торжественный день, что этот пьянчуга испортил нам праздник, наложил грязное пятно на наш дружный коллектив тоннельщиков…

Из всех слов многоречивого Зимина выходило, что Горкуша — обыкновенный рабочий и что все они, как напьются, на стену лезут.

— Как вы думаете, где он достал револьвер?

Зимин пожал плечами:

— Не сцапал ли у какого-нибудь ротозея? А тот помалкивает теперь, боясь ответственности.

И Зимин рассказал, как однажды сам нашел личное оружие, забытое его владельцем, и вручил ему, пристыдив.

— Кто же это?

— Дело давнишнее, и было это не на нашей стройке, — уклончиво ответил Зимин, давая понять, что он не доносчик. — Я хочу только высказать предположение, что револьвер попал в руки пьяного парня случайно, и это, конечно, прискорбный случай.

Одним словом, Горкушу осудили условно, и он вернулся обратно, на стройку тоннеля. И вот теперь Раскосов решил использовать его, получив предписание ликвидировать некоего гражданина, какого-то там контролера или ревизора, который такого-то числа выедет из Москвы на стройку поездом номер такой-то, вагон шесть, мягкий, четвертое купе, место номер пятнадцать, блондин, пожилой, «снять» на станции такой-то.

Раскосову понравилось, что к нему обращаются с конкретным заданием. Через посланца указывалось, с кем и где связаться по этому делу. Исполнителя должен был обеспечить Раскосов.

Возни было немало с подготовкой. Раскосов, как всегда, действовал через Кайданова и изображал эту затею, как ограбление, уверяя, что ревизор везет большие деньги. Однако Горкуша получит свою долю позднее, когда все будет сделано.

Кайданов клялся, что на этот раз не получится такого конфуза, как было с покушением на Агапова.

— Снимем аккуратненько! — заверял он. — Горкуша стрелять не может, а если другим способом — то у него рука не дрогнет. А как он доволен, что теперь отквитает свой долг, свой карточный проигрыш! Надоело ему в заигранных ходить. И что жертву ему заменили — тоже хорошо, с этим легче управиться.

В четвертом купе, кроме ревизора, ехала какая-то блондинка. Ехал бородатый пассажир, Ухитрявшийся сутками спать. Четвертым в купе был Горкуша.

Ревизор, направлявшийся на стройку с большими полномочиями, был человек немолодой, поездка предстояла не из легких, но что поделаешь: служба. Он был из старых кадров железнодорожников-строителей. Ему предстояло познакомиться с ходом работ КГМ перед приемкой магистрали в эксплуатацию. Дело свое он знал, вез с собой инструкции, формы, бланки, а также все необходимые командировочные документы.

На вокзал ревизор явился за десять минут до отхода поезда и тотчас расположился в купе со всеми возможными удобствами: и постель заказал, и чаю выпил.

Определил на глаз, что в купе народ все непритязательный, за блондинкой попробовал даже слегка поухаживать, галантно выходил курить в коридор. Настроен был прекрасно и мысленно перебирал в памяти, что ему нужно сделать и с чего начать, приступив к ревизии. Стройка отличная, по-видимому, работать ему будет легко.

Ревизор курил, поглядывая в окно, или просто стоял и смотрел и что-то такое насвистывал в такт мягкому постукиванию поезда.

«Да! Не забыть бы сразу по приезде послать домой телеграмму, жена будет беспокоиться».

Поезд мчался мимо лесов, полей, широких просторов, громыхал через пролеты мостов, пролетал мимо маленьких разъездов, полустанков…

Каждый вечер, попросив блондинку присмотреть за вещами, ревизор уходил в вагон-ресторан, там плотно ужинал, выпивал бутылку пива и, возвращаясь, ложился спать. Одним словом, вел весьма размеренный образ жизни. В последний вечер (утром поезд прибывал в Лазоревую) он, как всегда, отправился ужинать… и больше не вернулся в свой вагон. В полночь, когда ревизор направлялся из вагона-ресторана к себе, он задержался в тамбуре, чтобы покурить перед сном; вышел покурить и Горкуша. Здесь Горкуша и выполнил поручение Кайданова.

Ревизор не успел даже вскрикнуть. Горкуша распахнул дверь вагона, в тамбур ворвался ветер. Не потребовалось много времени, чтобы столкнуть туда, в темноту, убитого.

Затем Горкуша вернулся в свое купе. Там все спали. Поезд мчался дальше, прорезая тьму. В вагоне было тихо. Горкуша хозяйственно и деловито забрал все вещи ревизора, переложив их в свои чемоданы, преспокойно вышел на станции Лазоревая и пересел на местный поезд, на Тоннельную. Он очень гордился выполненным поручением, радовался, что наконец-то перестал быть заигранным, не представляя себе, в каком деле участвовал и что совершил.

Наутро, когда проводница пришла собирать постели, ей сообщили, что два пассажира вышли ночью. Ни у кого это не вызвало никаких подозрений.

Блондинка, которой предстояло ехать еще целые сутки, развернула домашнюю снедь и принялась за завтрак. Бородач спал.

Раскосов был верен своему слову: Кайданов и Горкуша получили свои доли за работу.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ГЕНЕРАЛЬНОЕ СРАЖЕНИЕ

1

В шесть часов утра на Лазоревой раздается заливчатый гудок. Машинист электростанции Володя Мартынов с удовольствием нажимает на рычаг и прислушивается. Призыв к труду разносится далеко. Он слышен не только в поселке, не только на аэродроме, но и на трассе и на ближайшей железнодорожной станции. Он гулко разносится по зеленому простору, летит над сопками и тайгой.

Андрей Иванович Агапов открывает глаза и несколько секунд слушает. Да, гудок! Кажется, только что заснул, а вот уже и ночь пролетела. Андрей Иванович берет с ночного столика часы. Без двух минут шесть. Незаконно. Надо гудеть ровно в шесть. Не забыть сказать Мартынову.

Андрей Иванович две минуты демонстративно лежит. Затем поднимается с постели, поглядывая на мирно похрапывающую супругу.

По дороге Андрей Иванович стучит в окошко зеленого домика; В окошке незамедлительно появляется усатая сияющая физиономия Агаяна:

— Идите! Безусловно догоню. Частное слово!

«Однако прохладно, — думает Агапов, шагая по сверкающей в утреннем солнце тропинке. — В этой Сибири, пожалуй, жди настоящего тепла!».

Ильинский тоже просыпается в этот утренний час. Но он допоздна сидел ночью и раньше восьми решил не подниматься. У него опущены шторы. Почти не открывая глаз, он добирается до окна, открывает форточку, бормочет, выглянув: «Ух и денек!» — и снова ныряет под одеяло. Он успевает еще подумать, что надо сегодня же отправить докладную записку в Москву… и крепко засыпает.

Спит безмятежно, сладко, не слышит ни гудков, ни голосов за окнами Тоня Соловьева. Она вчера вернулась из поездки по трассе и сдала в газету большой материал о мостовиках.

Тоня — сибирячка. Совсем особое чувство привязанности испытывает она к своей Сибири, к своему Дальневосточному краю, где родилась. Как она любила сибирские восходы солнца, сибирские закаты, когда игра красок и форм на небе была до того смела, до того причудлива, что Тоня думала:

«Вот нарисовать так — и никто не поверит, что так бывает…».

А сибирские лунные ночи? А это великое молчание тайги? На родине Тони все было громадное. Необъятная тайга. Огромное Байкальское озеро. Многоводные реки. Бескрайние поля пшеницы. И сами сибиряки — народ просторный, крепкий, коренастый. И Тоня любит повторять, что нигде нет таких могучих рек, таких снежных сугробов и такого румянца во всю щеку, как в Сибири. Об этом она рассказывает и во всех своих стихах, тоже свежих и бодрых, как сибирский морозный день.

Тоня была самостоятельна и энергична. Пытливо всматривалась она в окружающее, и в глазах ее стоял вечный вопрос, вечное любопытство. Что знала она о людях, о жизни? Воспитывалась у тетки. Стала машинисткой. Хотелось еще. учиться, но надо было зарабатывать. Хотелось чего-то значительного, но — чего?

Теперь она стала сотрудницей газеты, это звучало солидно, и многие называли ее уже не Тоней, а Антониной Андреевной. Она писала большие очерки, серьезные статьи. Но ее по-прежнему тянуло к поэзии, хотя сама она считала это «увлечением молодости», «возрастной болезнью». Однако жить без стихов не могла.

Вот и сейчас, работая над корреспонденцией о тоннельщиках, Тоня вдохновилась картиной тайги и величественного шествия строителей и, описала это в стихах, взволнованных, прочувствованных и ярких. Стихи понравились всем в редакции, их взяли в печать. Тоня уснула счастливая, гордая и теперь спала крепким сном, несмотря на все старания Володи Мартынова, который давал продолжительный гудок, возвещающий, что день начинается, новый весенний день — десятое марта.

Василий Васильевич делает гимнастику. Он приседает, вскидывает руки кверху… Выдох — и переходит к следующему упражнению, поглядывая на электрический чайник, в котором начинает закипать вода.

Модест Николаевич проснулся рано в это морозное утро и долго смотрел, как Ирина, вооружившись веником, тряпкой, горячей водой, прибирает комнаты. Молодая, красивая, сильная, она, работая, как будто танцевала. Вот она привела в порядок полку с книгами. Отошла и издали полюбовалась своей работой. Поправила рамочку с портретом отца. Так. Одна книга слишком глубоко запала. Выдвинула книжку. Напевая, заглянула на кухню… Байкалов притворился спящим и нежился в постели. Размышлял, щурил глаза и улыбался от полноты чувств. Ему хотелось продлить это удовольствие, повспоминать, полюбоваться на Ирину, на каждое ее движение, и он прислушивался, как она шепчется на кухне с Кузьминичной, ждал, когда она снова войдет. Мысли Байкалова прервались, потому что он услышал, что Ирина берет ведра и собирается идти за водой. Ну, нет! Он не позволит перехватывать его работу! Байкалов вскакивает с постели, быстро одевается, вихрем проносится мимо Кузьминичны и отнимает у Ирины ведра, в то же время успев поцеловать ее и шепнуть: «Любимая!..».

Заводской гудок переходит на более низкие тона и замолкает. По поселку идет утренняя смена. Магазин открыт. Многие заходят купить пачку папирос или спички. Сам заведующий магазином еще спит, отпускает покупателям его жена, бойкая, разбитная женщина.

— Доброе утро, Валя!

— Доброе утро!

— «Гвоздики» есть?

— «Бокс» или «Ракету»?

Морозное утро сияет. Прогромыхала пятитонка. Прошел утренний пассажирский. Все больше народу на улицах. Женщины идут за булками, за молоком. Вот появилась на крыльце седая грива начальника техбюро ЦРМ — Ильи Аристарховича Фокина. Он направляется в столовую получить свой стакан чаю и неизменный бутерброд с сыром.

Если бы кто-нибудь заглянул теперь в ЦРМ, то есть в Центральные ремонтные мастерские — детище Федора Константиновича Ильинского, — он был бы изумлен, озадачен, увидев напряженную работу, увидев странные на первый взгляд, возбужденные и, можно бы так назвать, озаренные лица литейщиков, начальников цехов, инженеров. В техбюро дым коромыслом! Чертежи, странные, невиданные модели… И сам Ильинский, вбегающий то в один цех, то в другой, размахивающий калькой, окруженный рабочими…

В ЦРМ творили, и это давно был не ЦРМ, а большая лаборатория, опытный завод. Меньше всего здесь занимались ремонтом. Нет, они-создавали новые или вносили усовершенствования в старые, существующие агрегаты.

Ильинский носился с идеей сооружения мощного «железнодорожного» экскаватора с учетом всех новейших достижений. Одной из интересных выдумок Ильинского был и взрыв в горной местности, рассчитанный так, что взлетевшая в воздух скала, рассыпавшись на мельчайшие части, покрыла большой участок непроходимых топей и образовала как бы мост, каменистое плато, по которому строители двинулись дальше. Здесь важно было точно рассчитать, куда и как полетит взорванная порода.

Федор Константинович, всегда горевший воодушевлением, всегда что-то выдумывавший, что-то страстно доказывавший, очень полюбился Байкалову. Главный инженер замечал, что Байкалов иногда вдруг посреди разговора записывал что-то в свой блокнот.

— Я не скрою, Федор Константинович, — сказал он однажды Ильинскому, — я изучаю ваши методы работы и ваше отношение к труду с большим принципиальным интересом. Мне хочется написать книгу… Я еще не знаю, что у меня получится, но обязательно попробую написать. Меня семейство Павловых растревожило в недавнюю мою поездку в Москву. Удивительное семейство! Удивительные люди! Наталья Владимировна смеется надо мной и подзадоривает. Павлов уверяет, что мне надо в органы идти работать, а Наталья Владимировна говорит, что я когда-нибудь сяду и напишу философский труд. Она не догадывается, как близка к истине! Ведь я хочу написать книгу — о чем бы вы думали? О коммунистическом обществе! Мне кажется, что об этом надо много и достаточно веско говорить. Я не претендую на создание какого-то капитального труда, но мне не дают покоя мысли… И отчасти вы, Федор Константинович, виноваты со своим творческим энтузиазмом.

— Вот те на! И я вам попался на зубок!

— А как же! Отношение к труду — это альфа и омега, отсюда все исходит!

— Вообще-то я тоже об этом думал, — признался Ильинский и по-детски простодушно рассмеялся. — Это, конечно, главное.

— Понимаете, труд с незапамятных времен считался проклятием, наказанием за грехи. В поте лица добывать хлеб свой… «Труд», «трудно», «затруднение»… Труд при коммунизме утратит свой первоначальный смысл. Труд — это не трудно! Труд — это приятно! В самом деле, для чего и жить, как не для того, чтобы сказать все, что думается, сделать все, что умеешь? Труд — это смысл жизни, труд, — это наслаждение!

— Да, труд — это смысл жизни, труд — это наслаждение, — повторил Ильинский. — Я на себе познал это. Отнимите у меня право трудиться, возможность строить, изобретать — и я буду несчастнейшим из людей.

— Да, да! Ведь стирается грань между игрой и трудом. Труд — это самое увлекательное занятие, потому что в нем нет элемента принуждения. Писали гимны труду, а теперь труд стал гимном.

— А вы знаете, у вас есть литературная жилка! Честное слово, Наталья Владимировна права, я на вашем месте писал бы роман.

— Я же и говорю, что мечтаю написать книгу. Не роман, конечно, роман я хочу заставить написать Соловьеву. Вы как думаете? Мне, кажется, у нее ярко выраженные способности. Нужно только помочь ей. Кстати, мне кажется, Федор Константинович, что и искусство будущего очень будет отличаться от искусства наших дней. А? Как по-вашему? Музыка, музыка займет огромное место в жизни! Останется ли драма? Уцелеет ли опера? Интересно! А вот смеяться будут много и тогда. Правда? Значит, сохранится и шарж, и комедия…

— Да-а, — вздохнул Ильинский, задумчиво устремив взор перед собой, — коммунизм!.. А я вот недавно послушал разговор ночного сторожа у нас на заводе, дотошный такой старик. Он выспрашивал молодого чертежника, вышедшего из техбюро подышать свежим воздухом. Глядя на звезды, старик просил сказать, правда ли, что при коммунизме каждому можно будет брать все, чего душа хочет. Чертежник подтвердил, что действительно при коммунизме ни в чем не будут испытывать нужды. «И хоть шоколаду бери сколько хошь?!» — недоверчиво спросил сторож и пытливо поглядел на чертежника. По-видимому, в вопросе о шоколаде чертежник почувствовал себя не вполне подготовленным. Но он храбро ответил: «И хоть шоколаду», — мысленно прикидывая, сколько произрастает на земле какаового дерева. Сторож долго молчал и пыхал махоркой. «Навряд ли!» — сердито выкрикнул он и ушел в темноту к охраняемым им складским помещениям.

Байкалов ничего не сказал по поводу сомнений сторожа. Или он, поглощенный своими мыслями, не слышал рассказа Ильинского? А Ильинский продолжал:

— Мы с вами виноваты, Модест Николаевич, если есть еще такой ночной сторож, который сводит идею построения коммунистического общества к выдаче шоколада. Не так, конечно, упрощенно, но все-таки многие еще весьма туманно представляют себе, что такое коммунизм. Взять хотя бы замечательную формулу: от каждого по способностям — каждому по потребностям. Какой глубокий смысл! И уж, конечно, речь здесь идет не о потребительской кооперации! Отдать всего себя, все богатства души, все порывы, все вдохновение — вот что такое «от каждого по способностям»! Это не членский взнос, это служение людям. А «каждому по потребностям?» Какие слова! По-треб-но-сти! Сколько потребуется, сколько нужно!

Оба они помолчали. И вдруг Байкалов сказал, показывая этим, что он слушает внимательно, а вовсе не поглощен своими мыслями:

— Да-а… Много еще нужно работать с людьми.

Он думал о том, что надо будет зайти на завод, потолковать с народом, и не зайти, а заходить почаще, вообще больше говорить с людьми, объяснять, и не на собраниях, а повседневно, запросто, на жизненных примерах и случаях.

Ильинский опять тихо заговорил:

— Не знаю, испытываете ли вы мучительный стыд… и досаду… и сердце сжимается… и закричал бы на него, и заплакал бы… когда вы видите человека темного, дремучего… глыбу какую-то, а в то же время ведь человека! Ну вот взять хотя бы этого, который спрашивает, будут ли давать при коммунизме шоколад… (Я вспомнил — Ерасичев его фамилия. Иван Ерасичев! И на черта ему шоколад? Он только водку любит!) Но как же так мы его проморгали? Почему же он ходит — такой первобытный — в наши дни конгрессов мира, атомной энергии? Мне это очень больно, и не знаю, что бы сделал, только бы вызволить его из беды, вытащить из ямы и сказать ему ласково-ласково: «Товарищ ночной сторож, ведь ты же человек, давай, брат, вместе разберемся во всем и наведем и в сердце, и в голове порядок!» Что греха таить: таких, как этот Ерасичев, у нас, к сожалению, предостаточно. И надо им помочь.

— Я знаю одно, — твердо сказал Байкалов, — что человечество, которое умело быть таким несчастным, сумеет стать и счастливым. Я уверен в этом! И теперь это не мечты, не фантастика, не дело столетий, это буквально завтрашний день.

Так часто беседовали они. Но в этот день, десятого марта, оба были заняты своими делами и не встречались. Это был деловой, будничный день на стройке. Недавно закончена была линия железной дороги до самого Аргинского перевала. Шла отделка станционных построек, двигались строительные материалы туда, дальше, за горный перевал… Заканчивались работы на тоннеле.

Десятое марта был самый обыкновенный день. Он ничем другим не был бы достопримечателен, кроме разве того, что в этот день стояла изумительная погода. По трассе шли один за другим балластные поезда. Белый дымок над паровозной трубой таял в глубоком пространстве. Где-то звучала песня. Где-то бригадир протяжно выкрикивал: «Раз — два — дружно!».

Словом, это был обычный трудовой день. И можно было бы не останавливаться так подробно на его описании, если бы именно с этого дня не начались события, которые так взволновали многих строителей Карчальской магистрали.

2

Итак, это было десятого марта. Скорый Москва — Владивосток подходил к Лазоревой. Еще не сдерживая скорости, мчался он, вздрагивая на стыках рельсов, еще не видно было семафора.

Единственный пассажир купе мягкого вагона уже застегнул чехол своего чемодана и надел шинель поверх кителя с красными кантами железнодорожника. Штундель стоял в купе лицом к окну, стараясь разглядеть в вихре движения станцию Лазоревую — место, где он, по поручению своих хозяев, должен был дать генеральное сражение.

Блэкберри предоставил в его распоряжение довольно подробные сведения о некоторых руководителях Карчальской стройки. Кроме того, в портфеле убитого ревизора оказалось немало всевозможных заметок, указаний, выдержек из различных документов и докладов. Недаром он потрудился над всеми этими бумагами!

А произошло все это на маленькой захолустной станции Трубное, в трех часах езды от Лазоревой.

Возле этой станции располагался небольшой поселок в одну улицу, с домиками, один от другого на порядочном расстоянии, так как тут же размещались обширные сады и огороды, и лишь плетни сохраняли в какой-то мере вид обыкновенной улицы.

Некоторое время тому назад сюда приехали трое, сняли пустующую окраинную избушку и объявили, что они топографы и будут уточнять, где должна пройти высоковольтная линия.

Никого это особенно не заинтересовало. Пускай себе уточняют, теперь всюду строят, уточняют, намечают. Такое уж время.

Приезжие жили тихо, покупали молоко, яйца, иногда и курочку.

Это был Штундель с двумя своими помощниками.

В назначенное время они бродили вдоль насыпи и ждали прибытия поезда. И вот поезд прогрохотал мимо.

— Видал? — спросил один из них. — Посылочка нам выброшена. Идем заберем.

Труп был доставлен в избушку. Окна тщательно завесили, кроме того, поочередно дежурили на улице. Мертвеца раздели, оставили только в белье, да джемпер у Штунделя оказался почти такой же, поэтому не сняли и джемпера, а в форму железнодорожного служащего облекся Штундель.

— Тут у него пачка папирос в кармане джемпера. Достать? — спросил Мартын, обшаривавший карманы.

— Оставь, пусть там лежат. Не хватает еще нам счастья курить табачок покойника! — поморщился Штундель.

Труп спрятали в голбце, на льду. Долго и подробно изучали документы покойного, перетряхивая содержимое его чемоданчика и портфеля.

Паспорт. Командировочное удостоверение. Штундель взял с собой и профсоюзный билет Ипатьева, и аккредитив — все, что было при нем, вплоть до незначительных бумажек с упоминанием его фамилии, с указанием его должности и домашнего адреса.

— Я завтра еду, — распорядился Штундель, — но сяду в поезд не здесь, а на следующей станции. Теперь слушайте внимательно: на Лазоревую я прибуду десятого марта утром. Обратных поездов из Лазоревой, наиболее для нас удобных, два — в одиннадцать вечера и в два часа ночи. Двенадцатого марта — запомните, чтобы не спутать! — двенадцатого с одним из этих поездов я приеду сюда, на станцию Трубное. Значит, когда я буду здесь, Мартын?

Мартын, рослый человек с волосатыми черными руками, сказал, выговаривая слова с чуточку нерусским акцентом:

— Вы будете здесь или в два часа ночи или, если выедете с двухчасовым, будете под утро, в пять.

— Совершенно верно. И в том и в другом случав здесь у вас должно быть все готово к моему приезду, а именно: как стемнеет, вы отнесете мертвеца в кустарник с левой стороны от полотна железной дороги, если встать лицом к востоку, вы поняли? — к востоку, то есть лицом к Лазоревой, откуда я приеду. Вы запомнили там мостик? Вот около мостика и спрячьте покойника, и тогда уезжайте оба, сообщив о своем отъезде в поселке и уплатив за предоставленное жилище. Уезжайте совсем, здесь вам нечего больше делать. Понятно? Учтите, что будут повсюду искать убийц. Труп нужно сделать неузнаваемым, ну, это вы как раз сумеете сделать.

— Понятно. Будем сделать! — угрюмо пообещал Мартын.

— Что сделаю я? Выйду на этой станции и возле мостика разбросаю в беспорядке все вещи ревизора Ипатьева: портфель, бумаги, открытый чемодан, а покойника снова облачу в его одежду. Сначала обнаружат вещи, затем станут искать убитого и тотчас установят, кто он такой. А мы, друзья, будем уже на почтительном расстоянии. Мой добрый совет: постарайтесь все-таки не попадаться кому не следует на глаза еще долгое время. Будет розыск, будет судебная экспертиза. Сразу же приобретайте другие шапки, новые, но непременно ношеные, из комиссионок, пальто. Если у вас прически — стригитесь наголо. У тебя, Мартын, усы, сбрей усы. Вы народ опытный, не вас учить, но часто наш брат попадается из-за собственной небрежности. Ни одного неверного шага! Ни одного! Мы работаем, как саперы, и ошибаемся только один раз. С какой же стати? Не будем ошибаться!

Повторив все инструкции еще раз и путем вопросов установив, что его помощники все поняли, все запомнили и ничего не перепутают, Штундель больше с ними не говорил. Он заучивал имена, названия, подготовленные заранее характеристики некоторых работников Карчальского строительства, обдумывая, к кому какой нужен подход.

Это был испытанный и часто применяемый врагами метод: клевета на честных, активных коммунистов, дискредитация крупных специалистов и ученых, приносящих безусловную пользу государству.

Штундель обстоятельно готовился к предстоящему перевоплощению. Конечно, он постарается не совать нос туда, где совсем ничего не знает. Мелочи, непредвиденные мелочи могут подвести. Штундель закрывал ладонью паспорт Ипатьева и говорил:

— Разрешите представиться: Ипатьев Петр Тимофеевич, ревизор. У меня есть жена — Анна Ивановна Ипатьева, очень хозяйственная женщина. У меня трое детей: Инна и Люся — две дочурки — и мой наследник Владимир — Вовка, ему исполнилось шесть лет. Я живу по адресу…

Штундель злился. Из-за трех дней (а больше ему никак нельзя было оставаться!) приходилось запоминать множество самых разнообразных вещей: и бухгалтерскую отчетность со всеми этими дебетами, кредитами, авизо и пробным балансом, и тоннельное дело со всеми его «профилями», «сечениями», «грунтом», «подошвенной штольней», «штроссой», «калоттой», черт бы их побрал! Штундель даже запомнил на всякий случай, чтобы ввернуть мимоходом в разговоре, что первый тоннель построил царь Навуходоносор от царского двора к храму Ваала и что в России первый тоннель соорудил инженер Перрот.

Но Перрот Перротом, а Штундель отлично понимал, что вступает в смертный бой со всеми этими Байкаловыми и Кудрявцевы? Ничего! Как-нибудь обойдется! Что ж, познакомимся, товарищ Байкалов! Будем еще любезничать с вами и говорить вам пылкие речи…

Размышляя обо всех этих вещах, Штундель застегивал пуговицы железнодорожного кителя с несколько брезгливым чувством, так как вещи-то были, как ни говорите, с мертвеца.

Тупые физиономии его помощников беспокоили Штунделя: как бы чего не перепутали! И он не пожалел ни времени, ни сил, повел этих двух детин к линии железной дороги, к мостику, выбрал и указал густой кустарник, куда следовало спрятать труп.

— Конечно, через три дня наш ревизор будет не первой свежести, но нам на это наплевать. Пусть в этом разбирается судебная экспертиза! Если даже и докопаются потом, как что было, — наше дело сторона, мы в это время будем уже далеко, и нас это будет мало интересовать. Главное — эти три дня продержаться, чтобы без сучка, без задоринки!

Штундель страшно любил русские поговорки, словечки, присказки и часто щеголял ими: «Лиха беда — начало», «Тише едешь — дальше будешь», «Не заманишь калачом»… Штунделю казалось, что он до тонкости изучил русский язык и владеет им даже лучше, чем сами русские.

Вот и сейчас Штундель не утерпел, чтобы не вставить:

— Да, братцы! Был полковник — стал покойник.

— Да ведь он, кажется, из штатских? — спросил Мартын.

— Хоть и железнодорожник, но важная персона: ревизор!

И Штундель добавил уже без всякого пафоса:

— Вот тут в болотце его и сунете. И сразу уезжайте. Смотрите, не вместе, каждый сам по себе. Подальше уезжайте! Поняли меня?

Кивнув головой в знак прощания, Штундель зашагал вдоль насыпи к следующей станции. Его помощники постояли, посмотрели ему вслед и тоже пошли, гуськом, по проложенной здесь тропинке.

И вот новоявленный ревизор уже продолжал свой путь к Лазоревой. Поезд шел, постукивал колесами, подрагивал на стыках рельсов. Пассажиров было мало.

Штундель стоял у окна и размышлял. Этот Ипатьев, по наведенным справкам, на Карчальском строительстве не был ни разу, ни с кем там не был лично знаком, так что не требовалось даже особенной перелицовки. На фотокарточке в личных документах покойного был запечатлен довольно обычный облик человека лет под пятьдесят.

«Сойдет. Буду я им еще давать себя разглядывать!» Поезд приближался к станции Лазоревая.

«Посмотрим, посмотрим!» — потирал руки Штундель и даже стал насвистывать, в точности как насвистывал совсем недавно подлинный ревизор, стоя у окна вагона.

Нет, он не волновался! Мысленно он вновь и вновь рассматривал карту этого будущего сражения, на которую уже были нанесены темно-синие остроконечные стрелки, обозначавшие объекты нападения. Да, все продумано, взвешено, подготовлено, но он все повторял про себя:

«Уж я им устрою тарарабумбию! Запомнят они меня! Я потребую поднять всю отчетность, заставлю всех работать день и ночь — управление, техотдел, бухгалтерию, отдел кадров. Я не должен задерживаться, так как на меня посыплются жалобы. Но в три дня я переверну у них все вверх дном, а уверять буду всех, что ревизия займет не меньше двух недель. Кроме того, я их перессорю, пошлю в центр донесения, разоблачения, требования снять такого-то, имя рек, вызвать сякого-то для дачи объяснений… Они запомнят на всю жизнь ревизора Ипатьева Петра Тимофеевича! Кстати, какое совпадение: и тот был Петр, и я — Питер. Тезки!».

Штундель с нетерпением поглядывал в окно вагона. Пейзаж оставался все тот же: сосны, ели, лиственницы, изредка веселая семейка берез, затем камни со смешными шапками снега, затем опять лиственницы, кедры, сосны…

Штундель не любил эту страну, хотя и прожил в ней всю свою жизнь. Он всегда испытывал зависть и отчуждение. Ему казалось просто оскорблением, личной обидой, что все эти необъятные просторы находятся в полном распоряжении не кого-то другого, а советских людей. Советских! Этого только не хватало! Будь его, Штунделя, воля, он бы загнал их в хлевы, в клетки, всех этих энтузиастов, сделал бы из них буйволов, каторжан…

Итак, план действий разработан до мельчайших подробностей. Изучил, насколько смог, железнодорожное дело, запомнил терминологию и все необходимое, чтобы в течение трех дней поддерживать общую уверенность, что все имеют дело с подлинным ревизором.

У Штунделя есть опора. Даже тот же Иван Михайлович Пикуличев — это человек, на которого можно вполне положиться. Надо признать, Икс-55 поработал с ним на славу. Икс-55 — топограф Зимин. Стрэнди утверждает, что это весьма дельный малый. Дельный, а где дела? Занимается всякой ерундой! Значит, надо его нацелить на конкретное задание. И это продумано: они взорвут вместе с Зиминым тоннель. Каково? Неплохо придумано? В иностранной прессе поднимут галдеж! Как полагается газетчикам, они преувеличат все вчетверо… Словом, работенкой Штунделя будут довольны! Но самое эффектное — это финал всей этой истории: через три дня ревизор отбудет из КТМ и — каков трюк? — ревизор Ипатьев в целях ограбления будет убит и выкинут из вагона! Где? Да на той самой станции! Труп уже приготовлен, соответственно обезображен до неузнаваемости, причем подлинный труп Ипатьева! Штунделю остается только выйти из вагона на той же станции, где четыре дня назад Горкуша выкинул из тамбура пассажира, бросить около трупа, спрятанного в кустах, портфель, обрядить труп в железнодорожную форму… Вот и разбирайтесь тогда, как хотите! Приезжал ревизор Ипатьев на строительство? Да, приезжал. Убит на обратном пути? Убит. Штундель выйдет из игры чистенький, вернется преспокойно в Москву, назначит свидание на скамейке в Чистых прудах и похлопает по колену старика Стрэнди-Блэкберри: «Вот как надо обделывать дела! Комар носа не подточит!».

Но вот поезд заметно сбавил скорость. В окне замелькали постройки небольшой железнодорожной станции. А за ними поднимался целый городок белых сверкающих широкими окнами зданий.

3

На перроне Штунделя-Ипатьева никто не встретил. Он вышел из вагона, огляделся. Пробормотал:

— Глухое местечко!

Усмехнулся и добавил:

— Надеюсь, что я внесу некоторое оживление в эту тихую заводь!

Чуть приподнимая плечи и откинув голову назад, шагал он по перрону, легко неся чемоданчик в сером чехле и пухлый от бумаг портфель. На него поглядывали с любопытством: незнакомое лицо, сразу видать, что приезжий.

До трехэтажного здания управления стройки метров триста.

Зашел в приемную начальника строительства, поставил чемоданчик на стул и спросил секретаря, может ли его принять товарищ Агапов. Начинать., так начинать сразу, с места в карьер!

Секретарь, немолодая женщина в очках, тотчас же прошла в дверь, обитую коричневой клеенкой, и, выйдя, приветливо сказала:

— Андрей Иванович вас просит.

Штундель сбросил шинель, поправил прическу и вошел в кабинет.

Агапов поднялся навстречу. Он был не один. Высокий смуглый человек в серой аккуратной гимнастерке стоял возле стола.

— Ипатьев. Вот мое командировочное удостоверение, — представился Штундель. — К вам на две недели. Агапов жестом показал на смуглолицего человека: — Отлично. Начальник нашего политотдела — Модест Николаевич Байкалов. Знакомьтесь, товарищи.

Пожимая руку Байкалову, Штундель на миг встретился с ним взглядом.

«Что ты Модест Николаевич — и так знаем. Поглядим, поглядим. Вот ты, значит, какой…».

И сказал подчеркнуто официально:

— С товарищем Байкаловым у меня, конечно, будет еще большой разговор. А пока…

Байкалов оказался человеком понятливым.

— Я к вам, Андрей Иванович, попозже зайду. А вас, товарищ, жду в любое время.

И тут же вышел, слегка кивнув приезжему головой.

— Прежде всего, товарищ Агапов, — начал Штундель, — вам привет от Соломина. Видел его перед отъездом. Он несколько обеспокоен положением на строительстве.

— За привет спасибо. А вот оснований для беспокойства не вижу. Да вы садитесь, товарищ Ипатьев. В ногах-то, говорят, правды нет.

Штундель сел на стул, натянуто улыбнулся:

— Разрешите курить? Благодарю вас. К сожалению, товарищ Агапов, вашего оптимизма разделить не могу. Факты — вещь упрямая, а их, к сожалению, больше, чем нужно.

— Больше, чем нужно — для чего? — спросил Агапов, мысленно взвешивая, чего стоит этот лощеный субъект.

— Чтобы заняться ревизией, что мне и поручено.

Штундель положил папиросу в пепельницу и, перегнувшись через стол, заговорил вполголоса, доверительно и веско:

— Дело в том, товарищ Агапов, что к нам стали поступать жалобы. Вы ведь знаете нашу публику? Сейчас буквально все сидят и пишут жалобы, письма в редакции газет, разоблачения… В частности, о вас — тоже нагрохали… Я приехал по другой части, буду поднимать документацию, знакомиться с ходом работ, ведь скоро будем принимать стройку. Но частным порядком я счел своим долгом предупредить вас.

Андрей Иванович сделался очень серьезным:

— Ну, вам, конечно, виднее. Говорите, Соломин встревожен?

— Он вызвал меня перед самым отъездом. Карчальское строительство — это не фунт изюму. Естественно, что наши враги стараются нанести удар по этой стройке. И не считаю нужным скрывать — стрелы и на вас направлены, товарищ Агапов.

— Убить меня, что ли, собираются? — спросил Агапов, усмехаясь.

— Разумеется, не физически, а морально. Подорвать ваш авторитет. Окружить опасными проходимцами, навязать неправильные решения и потом кричать на всю страну, что Агапов устарел, что Агапов ни для чего больше не годен… Нам известно, как некоторые люди пытаются подменять вас собственными персонами…

— Кто же это?! Чистейший вздор, батенька!

— А не было ли у вас, к примеру, такого случая, когда кто-нибудь протестовал против ваших методов работы? Припомните-ка.

— А! Это вы говорите о моем пристрастии к тому, чтобы люди пересиживали на работе сверх положенных часов? Так это правильно меня ругали! Я с этим вполне согласен. И кто это вам наплел такую чепуху? «Подрывают авторитет»! Да больше бы таких «подрывателей»!

— Но это не все. Тут и пострашнее будет.

— Не пугайте, товарищ Ипатьев, я не из пугливых.

— Знаю, что не из пугливых. Я тут пробуду долгонько, недельки две, еще поговорим. Соломин так и сказал: «В обиду Агапова не дадим, авторитет начальника строительства Агапова — нешуточное дело!».

Агапов поднялся из-за стола, большой, внушительный, с хмурым лицом и седой головою.

— Авторитет Агапова — не самое главное, товарищ Ипатьев. У партии найдутся десятки тысяч Агаповых. Да и никто мой авторитет не подрывает. А вот строительство наше должно быть чистым, как родник И я… я никому не позволю… — Он с неожиданной силой грохнул кулаком по столу. — Слушайте, вы! Не позволю запачкать нашу стройку!

«Ишь ты, как разобрало старика!» — с удовлетворением отметил Штундель и сказал мягко, успокаивающе:

— А вы не волнуйтесь, товарищ Агапов. Сам Соломин сказал, что мы вас в обиду не дадим. Не кто-нибудь! Соломин! Спите спокойно!

— Да при чем тут я?! — досадливо поморщился Агапов. — Стройку, стройку уберечь надо! А в этом отношении — поверьте, я сделаю все, что от меня зависит.

— От вас, товарищ Агапов, требуется только доверие и содействие.

— Оно будет оказано, — отрубил Агапов, и Штундель тотчас же поднялся со стула, вполне удовлетворенный разговором.

4

Манвел Вагранович шагал по улице, напевая песенку «О трех танкистах». Пел, не вдумываясь в содержание того, что поет. Скорее всего, пел о том, как превосходна жизнь, как безотказно работает сердце, какой задорный носик у новой машинистки, заменившей Тоню Соловьеву…

Вдруг сзади послышались быстрые, четкие шаги, и чей-то незнакомый голос окликнул:

— Манвел Вагранович!

Агаян оглянулся.

«Кажется, тот самый, что приехал к нам из Москвы», — подумал он, останавливаясь.

— Если не ошибаюсь — товарищ Агаян? — спросил приезжий и, широким жестом протянув руку, представился: — Ипатьев Петр Тимофеевич, ревизор.

Они пошли рядом.

— Не спалось мне что-то сегодня, — говорил Штундель. — Нервы, нервы пошаливают. Да и в вагоне такая духота!

— Мы с Байкаловым решили делать обтирания мокрым полотенцем. Очень полезно.

— А где он?

— Кто? Байкалов? Всю ночь сегодня работал. Писал. Ирина Сергеевна рассказывала, что он на трассу собирался. Вы знаете, товарищ, какая это замэчательная женщина! Чэстное слово!

— Да, я слышал, что вы знаток по этой части.

Агаян покраснел. Очень неприятно, когда совсем незнакомый человек затрагивает самое слабое место.

— Я всегда считал, что женщина украшает нашу жизнь, — сказал он, стараясь за этой фразой скрыть свое смущение.

— Вот вы, Манвел Вагранович, давно уже работаете вместе с Агаповым… Правда, опытный работник? — спросил Штундель.

— Агапов? Андрей Иванович? Чэстное слово, другого такого начальника строительства не найти!

— Ну, а Байкалов? О нем вы какого мнения?

— Замэчательный коммунист, сильнейший организатор!

Штундель прошел еще несколько шагов молча и затем так же неторопливо сказал:

— Однако кто же все-таки сильней как работник? Агапов или Байкалов?

— Оба! — не задумываясь, воскликнул Агаян.

Когда они дошли до финотдела, Ипатьев-Штундель, взглянув на часы, предложил Агаяну еще немного пройтись. Он начал разговор издалека. Сообщил, что приехал делать ревизию, но вовсе не намерен кого-то подлавливать, искать недостачи, нет, он же человек, наконец!

— Так что, если вам, дорогой Манвел Вагранович, понадобится в чем-то моя помощь, мое содействие, — пожалуйста, можете на меня рассчитывать. Вы меня понимаете? Я во всем пойду вам навстречу.

Штундель выжидательно молчал. Как отнесется к его предложению этот финансист? Ухватится за такую помощь? Или откажется?

Дгаян не сразу понял, о чем толкует приезжий ревизор. Агаян молча слушал, даже остановился и вглядывался в улыбающуюся, масленую физиономию псевдоревизора. Наконец он снова обрел дар слова.

— Вы… — произнес он. — Я… То есть как содействие? В чем содействие? В чем навстречу?

Штундель понял, что Агаян может вспылить. Уж эти южане! Тогда он поспешно стал поправляться:

— Позвольте! Вы напрасно сердитесь, вы не так меня поняли.

— Именно? — спросил Агаян, наступая.

«Вот проклятый армяшка! Сразу в бутылку полез! — опешил Штундель. — А что я такое сказал? Буквально ничего!».

— Я хотел вам охарактеризовать мой метод, мой подход, — бормотал он, в то же время прикидывая, как в случае чего ему спасаться. — А вы как поняли? Ха-ха! Вот чудак! И какой вспыльчивый! Я только объяснял, что моя ревизия — предупредительная, так сказать, профилактическая. Вот и все.

— Это совсем другое дело, — остывая, вымолвил Агаян. — Мне бэспокоиться нечего. В финансовом отделе — полный порядок. Но вы уж выражайтесь точнее во избэжание недоразумения. А то у меня был случай: одна ничтожная личность предложила мне вроде как взятку.

— Вот как? — повеселел Штундель. — Ну и что же?

— Он бежал от меня, как заяц, четыре квартала и спрятался в киоске прохладительных напитков.

Штундель убедился, что лучше эту тему не затрагивать. Но у него была в запасе еще одна вещица, припасенная специально для Агаяна.

— Да, кстати, — с напускным равнодушием спросил Штундель, — вам знакома Мария Владимировна из Таганрога?

— Муся Кондратьева?! — вскричал Агаян, пока еще ничего не подозревая.

— Кланяется вам еще… Радам Ломидзе…

— Радам Ломидзе? Разве вы были в Рустави?

— Нет, дорогой, не был. Но в Москве о вас не очень-то хорошего мнения. Одни письма ваших красоток чего стоят! Вы, наверное, и не ожидали, что кое-кто из них уже успел пожаловаться. Быть отъявленным донжуаном и вести финансовые дела всей стройки как-то несовместимо. В письмах есть очень пикантные подробности о том, например, как вы пытались скрыться от обманутых вами женщин сюда, на стройку. Впрочем, и здесь…

— Что здесь?

— Нет, я отказываюсь все это повторять.

Манвел Агаян и не думал ни от кого скрываться, и добытые Штунделем сплетни давно никого не интересовали. И все же Агаян был расстроен, огорчен. Имена нескольких очень красивых и очень хороших женщин напомнили ему некоторые давние страницы его жизни. Но кто же это пачкает, грязнит его светлые воспоминания? О! Как он знает повадки клеветников, склочниц, озлобленных гадин, способных выдумать какую-нибудь небылицу и разносить ее на грязном подоле по всему городу, наслаждаясь горем, обидой, негодованием жертвы!

Выведя человека из душевного равновесия, Штундель подошел к главному.

— Послушайте, Манвел Вагранович… Сказать правду, мне и самому неприятно ворошить ваше грязное белье. Вы показались мне порядочным человеком. Но вообще-то чего я не наслышался о вас, сверх того сигналы к нам в министерство… Ужас! Как вы можете?! Но это, собственно, не мое дело, я просто по-дружески хотел вас предупредить. А есть у меня и просьба к вам: товарищ Агаян, помогите мне угомонить тех, кто покушается на авторитет человека, облеченного доверием партии и правительства! Я имею в виду Агапова.

— На Андрея Ивановича?! Давайте сюда этого мерзавца! — пылко воскликнул Агаян.

С души его точно сняли тяжелый камень. Значит все эти неприятные напоминания — только мимоходом? Странный все же человек этот ревизор! Сказал бы прямо: «Агаян, помоги нам выявить негодяя, который покушается на авторитет Андрея Ивановича». И все. Разве бы Агаян отказался? Разве бы Агаян промолчал?

— Склочники и карьеристы, товарищ Агаян, умеют неплохо маскироваться. А есть еще ротозеи, которые играют им на руку. Например, Байкалов. Говорят, ваш Байкалов довольно часто подменяет Агапова…

Агаян замахал руками:

— Байкалов?! Простите, но вас неверно информировали. Байкалов — замечательный человек!

— Замечательный? Тогда зачем же он, не понимаю, прикрывает своим авторитетом эту неудачливую летчицу?

— Какую летчицу? Вы, дэйствительно, набрали откуда-то сплетен и клеветы. «Летчицу»! Ведь это его жена!

— Помогите сплетни отсеять. Я, дорогой друг, обязанности ревизора понимаю широко. Наконец я, как коммунист, должен защитить честь начальника стройки Агапова. Вы, как я вижу, живете в облаках, не замечаете, что вокруг вас творится. Этот — замечательный, тот — безупречный. А я, например, не согласен, что Агапов устарел, что Агапов — «шляпа», как называет его эта ваша, тоже, по-видимому, замечательная…

— Кто же? Кто?

— Ирина Сергеевна, так, кажется, ее зовут? Словом, два медведя в одной берлоге не уживутся. Или Байкалова снять или Агапова перевести. Так, по-видимому, обстоит дело?

— Просто бред сумасшедшего! Вы, наверное, шутите! — захохотал Агаян. Вытаращил свои огромные, выпуклые, подернувшиеся слезой глаза и, ударяя себя толстой волосатой рукой по коленям, выкрикивал: — Хо-хо! «Два медведя»! «Не уживутся»! Да они — друзья, они душа в душу живут. Вы сами это увидите, если приглядитесь!

— Лучше вы, голубчик, приглядитесь. А мне что приглядываться. Я просто составил для себя беглое впечатление. Приеду из командировки — доложу, хотя вообще-то меня это не касается.

Манвел Вагранович перестал смеяться. Он полез в карман, достал огромный платок с фиолетовою каймою и стал вытирать им лицо. Так он что, не шутит, этот ревизор?!

— А вы, — продолжал Штундель, — если вы действительно советский человек, приглядитесь, вдумайтесь. Может быть, все сильно преувеличено, допускаю. Дай бог, как говорится. А если нет?

Агаян больше не находил слов, чтобы возражать. Выслушав еще несколько подобных «сообщений» о работниках стройки, Агаян, еле простившись, удалился, взволнованный и удрученный.

«Все идет отлично, — усмехнулся Штундель, глядя ему вслед. — Каша заваривается! Теперь он побежит, будет с возмущением рассказывать одному, другому, и поползут слухи по всей стройке, — что и требовалось доказать!».

5

Как будто ничего не изменилось на Лазоревой с того часа, как приехал Штундель. По-прежнему носился по трассе «голубой экспресс» Агапова. Работники политотдела почти не вылезали с участков. В отделе технического снабжения толкался народ с тоннеля, со 147-го, с 217-го километров, нахрапистые снабженцы, способные вырвать все, что им нужно. Они кричали, наваливаясь на стол, из-за которого торчала лысая блестящая голова начальника отдела, и совали ему требования и наряды. В управлении говорили об успехах тоннельщиков, о новом экскаваторе, направленном на 431-й километр, о предстоящем грандиозном взрыве скалистого массива, преградившего путь трассе, о шпалоукладчике новой конструкции, предложенной инженером Фокиным…

И все же в самой атмосфере жизни что-то изменилось. Рассказывали, что начальник строительства Агапов стал непривычно молчаливым и хмурым, что Агаян внезапно постарел на десяток лет. Говорили также, что наиболее коротко сошелся с приезжим ревизором редактор многотиражки Белов — их видели вместе в столовой управленческих работников, в ресторане на станции. И уже с полной убежденностью говорили о каких-то вредителях, пробравшихся на стройку, о каких-то неполадках между Агаповым и Байкаловым и так далее и так далее…

Удивлялись, что все так беспечно относились к пресловутому «Жоре с аэродрома» с его шуточками и ухватками:

— Как же так, товарищи? Проглядели, значит? Ведь прямо по нашим дорожкам ползал, гад!

— Думали — шпана. А вон что оказалось!

А Штундель действовал. Он нашептывал, сеял сомнения. Белов, допившийся чуть не до белой горячки, был легкой добычей, с ним-то он сразу столковался. А покопаться, так найдется и еще кое-кто со щербинкой. Жаль только, копаться некогда. Всего три дня в его распоряжении! А день уже прошел. Надо спешить, спешить!

«Серьезный разговор» с Байкаловым так и не состоялся. Заходил ревизор Ипатьев к нему в служебный кабинет два раза и пытался прощупать его:

— Вот, товарищ Байкалов, слышал я, что начальник строительства у вас чуть-чуть консервативен? За старинку цепляется? Трудная это штука — переделка сознания людей!

— Святых людей, товарищ Ипатьев, я не встречал. Может быть, и у Андрея Ивановича есть свои недостатки. Но коммунист он честнейший, а как начальник строительства человек большого опыта. А вы скажите лучше, как подвигается у вас ревизия?

— Да я еще только осматриваюсь. Командировка у меня длительная, время терпит.

В другой раз в кабинете Байкалова находилась какая-то женщина. Высокая, с выгоревшими от солнца волосами, разделенными прямым пробором. Она ясными строгими глазами посмотрела на вошедшего ревизора.

— Ипатьев. Моя жена Ирина Сергеевна, — представил их Байкалов.

Штундель считал себя большим специалистом по общению с женщинами. Через несколько минут он уже уселся рядом с Ириной на маленьком диванчике, стоявшем в кабинете, и тут же рассказал ей уйму московских новостей. Потом стал участливо расспрашивать о местной жизни, о трудностях, о скуке в этой глуши.

— Одного не могу понять, Ирина Сергеевна, — говорил он, ласково поглядывая на четкий профиль женщины, — как это вы, интересная молодая женщина, можете мириться с этой обстановкой! Вам бы блистать! Ну как, например, можно жить без театра? Без филармонии? Без людных улиц? Без такси? В моем сознании это не укладывается! Мужчины — другое дело. Но женщины, да еще такие красивые, как вы…

Ирина Сергеевна не замедлила с ответом. Полушутя, полусерьезно она сказала, что у товарища Ипатьева очень отсталые взгляды. А может быть, он не в курсе дела? Не знает, что такое большая стройка? Что такое работа на стройке? Вот он говорит, что приятно ездить в такси, — так будет и здесь такси, можете быть уверены! И все будет!

Тут она перечислила только вкратце свои дела и обязанности. А потом стала восторженно рассказывать о КТМ, о тайге, о людях на стройке. Ипатьев еле от нее отделался!

Побывал Штундель и на тоннеле. Очень любезный по отношению к Березовскому и почтительный к Широковой, он накричал на завмага в присутствии массы покупателей, заявил, что «надо уважать рабочих», что «советская торговля — это вам не старая лавочка, пора бы уж понять»… Такой же нагоняй получила и буфетчица.

Доверительно поговорил с Игорем Ивановым. Намекнул, что Ирина Сергеевна, должно быть, ветреная особа: то с ним, то с другим…

Но говорил это Штундель задушевно, совсем-совсем дружески. И все-таки Игорь рассердился. Такой принципиальный молодой человек! Казалось бы, должна же мучить его ревность. У Штунделя был расчет именно на такие настроения мальчика. Но получилось совсем другое. Игорь Иванов возмутился до глубины души. Он так и взвился.

Странная психология! Штундель даже с удивлением слушал его. Ведь Штунделю было известно, что этот Игорь Иванов был влюблен в Ирину Кудрявцеву, она, кажется, тоже отвечала на его чувства. Что же произошло дальше? Ирина Кудрявцева вдруг вышла замуж за Байкалова. Да возьмите любое произведение мировой литературы. Как должен был поступить Игорь Иванов? Застрелить соперника, застрелить изменницу, а потом пустить и себе пулю в лоб — вот как порядочные люди поступают, по глубокому убеждению Штунделя. Он, исходя из этого расчета, и завел осторожный разговор с Игорем Ивановым. И что же он услышал? Игорь Иванов не только не хватается за пистолет, он первый встает на ее защиту и начинает петь ей дифирамбы!

— Откуда только вы такие сплетни собираете?! — возмущался Игорь. — Приезжий человек, а толкуете невесть о чем! Ирина Сергеевна! В народе, если хотите знать, Ирину Сергеевну, как никого, любят и уважают! Поменьше прислушивайтесь к сплетням, вот что!

— Благодарю за совет. Очень рад был с вами познакомиться.

Улыбка Ипатьева чем-то не понравилась Игорю. И вообще, если этот человек приехал ревизовать стройку, то почему он как-то недоброжелательно говорит об Ирине? Или это ему просто показалось?

А Штундель уже отошел от Игоря Иванова и направился к группе рабочих неподалеку.

Как ненавидел Штундель этого самоуверенного мальчишку, полного достоинства и сознания своей значимости! Как ненавидел Штундель Игоря именно в тот момент, когда мило улыбался ему и горячо пожимал его руку!

Штундель думал о своем состоянии, анализировал свои чувства:

«Есть враги социализма там, далеко, за рубежом. Они ненавидят лагерь социализма, слово «коммунизм» приводит их в ярость. Они придумывают страшные названия: «наступление коммунизма», «экспансия коммунизма», придумывают, чтобы напугать народы своих государств. А народы не пугаются. Народы хотят разглядеть истинное положение вещей сквозь дымовую завесу, выбрасываемую машинами клеветы и пропаганды. Да, — размышлял Штундель, шагая по тоннельному участку, — но те находятся вдали, им удобно и сподручно ненавидеть, а каково нашему брату, нам, заброшенным в самую гущу советской жизни, нам, парашютистам, сброшенным в глубокий тыл социалистической страны? Ведь иногда захлебываешься от ненависти, а приходится улыбаться, говорить любезности…».

И Штундель со злорадством поглядывал на отделку тоннеля, представляя себе, как все это взлетит в воздух, все вдохновение, все труды.

Штундель дорожил каждым часом. Вот он среди рабочих разводил турусы на колесах, незаметно вставляя в будто бы очень советскую патриотическую речь мелкие шпильки, замечания под соусом критики местного руководства. Разговаривая с инженерами, Штундель намекнул, что после его ревизии кое-кто полетит с места, произойдут кое-какие перемены, будут вскрыты кое-какие факты, о которых никто и не подозревает.

— Давайте все критические замечания, все полезные указания, не бойтесь все называть своими словами. Если угодно, — письменно или устно сообщайте мне, я позабочусь в Москве, чтобы ваши голоса были услышаны. Есть у вас бюрократизм? Будем изживать! Есть пренебрежительное отношение к нашей интеллигенции? Комчванство? Исправим и эти ненормальности!

В тот же вечер Штунделя навестил инженер Колосов. Он тщательно притворил за собой дверь, подозрительно посмотрел на темное окно, не вполне прикрытое занавеской, и наконец заявил, что он как советский гражданин считает своим долгом сообщить важное, как ему кажется, открытие, о котором следует рассказать в Москве.

— Садитесь, Вадим Павлович, — предупредительно пододвинул ему стул Штундель. Посмотрел на него загадочным взглядом и сказал: — Я вас слушаю.

— Дело в том, что я… — начал нескладно, торопясь и волнуясь, Колосов. — Мы играем по субботам в преферанс, большею частью у Пикуличева…. И вот недавно… Пикуличев показал мне под большим секретом золотые монеты… иностранные… Сказал, что купил, чтобы зубы сделать…

— Много?

— Зубов? Простите, я не понял.

— Много золотых монет?

— Три штуки.

Штундель попросил подробно изложить все это на бумаге и терпеливо ждал, пока инженер скрипел пером, писал и зачеркивал, стараясь быть точным.

— Спасибо, — пожал ему руку Штундель, провожая до двери. — Надеюсь, что ни с кем, кроме меня, вы не делились своим открытием? Да? Прошу вас молчать и впредь. Может быть, это пустяк. А может оказаться и очень ценным… Значит, вы утверждаете, что Пикуличев получил монеты от Зимина? Я думаю, что ваши материалы я передам органам госбезопасности.

На другой день Штундель сообщил Агапову о бытовом разложении инженера Колосова, о его картежничестве и о том, что Широкова, как секретарь партийной организации, не только не борется с «колосовщиной», но, напротив, поощряет ее. Про себя же подумал, что Пикуличева надо использовать шире и смелее, раз у него все равно уже «коготок завяз», и что вообще у тех, кто халатно относится к делу, кто плохо разбирается, где свое, где чужое, кто пьянствует или распутничает, — у тех уже сделано «полшажка в нашу сторону».

Наконец произошла встреча Штунделя и с Раскосовым. Ему понадобились какие-то совершенно точные данные о топографической съемке местности, и он потащил Зимина и его помощников с собой на сопку. Там, услав рабочих с инструментами на порядочное расстояние и задав топографу несколько ненужных вопросов, он внезапно, глядя на Раскосова в упор, сказал:

— Спирт вспыхивает, если…

Раскосов от удивления чуть не свалился с вершины сопки. На несколько секунд у него просто отнялся язык. О предстоящей встрече его, конечно, предупредили и дали пароль. И все-таки это было неожиданно!

Быстро оглянулся по сторонам: по склону кудрявился кустарник, люди с нивелиром ушли вперед на целый километр. Ни души. Они были один на один.

Штундель повторил:

— Спирт вспыхивает, если…

— Если к нему поднести зажженную спичку, — быстро ответил Раскосов.

— Разве вы не были предупреждены, Икс пятьдесят пять? — резко спросил Штундель.

«Знает даже мой номер… Значит, из крупных…» — облегченно подумал Раскосов.

— Меня предупредили, но я никак не ожидал, что именно вы… Но теперь-то мне все стало ясно: ведь я как раз и убивал вас. Не я, но мой человек. Поэтому весьма рад видеть вас воскресшим.

— Пора бы привыкнуть к любым неожиданностям! Вот что, Раскосов, вам необходимо собрать как можно больше компрометирующих данных против Байкалова, Ильинского, Широковой. Ясно? Это задание первостепенной важности. Теперь дальше. Последнее время вы тут ни черта не делаете и ведете себя с глупой беспечностью. Как вам могло, например, прийти в голову продать золотые иностранные монеты Никуличеву?

— Ах, черт! Откуда же вы… — и сам перебив себя, сказал: — Пикуличев — свой. Он у меня вот где! — и показал кулак.

— Идиотизм!

Раскосов смущенно молчал.

— Ну, ладно. Это я поправлю. А вы, дорогой, лезьте во все щели. Женщин, женщин ищите! Влюбляйте, чаруйте, проникайте через них к нужным вам работникам, расширяйте знакомства, разоблачайте все антисоветское, будьте непримиримы, ежедневно клянитесь в верности партии, и никакой критики советских порядков, никаких анекдотов — нигде и ни с кем! Поняли? Вот ваша программа, здесь ли вы будете, на КТМ, или где-нибудь в другом месте! Вы подали заявление о приеме вас в кандидаты партии?

— Два раза подавал. Широкова против.

— Ну, это я, вероятно, улажу. Теперь последнее: обдумайте — завтра, в крайнем случае послезавтра, будем взрывать тоннель. Что вы побледнели? Неужели вас направили сюда только для грязных делишек с этим Никуличевым? В общем двух мнений тут не может быть. Выполняйте мои задания. Срок — день-два. Уточним позже.

Промерка кончилась. Штундель вернулся с сопки усталый, но довольный. Повидавшись с Березовским и Широковой, сдержанно похвалил топографа Зимина.

А ночью Штундель отправил в центр письменные «разоблачения» Байкалова и Ирины, Широковой и Колосова… Он хотел вызвать ненужную переписку, зародить сомнения, подозрения. Он писал, что «считает своим, долгом», что он «не может молчать».

Это был поток грязи и вымысла, это было черт знает что такое. Но ведь посылались-то эти бумажки в партийные и советские органы, посылались не кем-нибудь, а солидным человеком, ревизором, с его мнением должны были в какой-то мере считаться. Правда, все это никак не совпадало с задачами ревизора, но если представить себе, что вот приезжает на большую стройку советский работник и обнаруживает там беззакония, склоку, путаницу, грубые ошибки, кумовство и множество других подобных фактов и нарушений, то что должен сделать подлинно советский работник? Конечно, сигнализировать, конечно, забить тревогу!

Это и делал «ревизор Ипатьев», и в центре, как он полагал, не могли не откликнуться на эти «сигналы».

Штундель все бумажки с заявлениями рассылал перепечатанными на машинке. Подписи под бумагами Штундель подделывал артистически. Разумеется, он в этих посланиях старался не переборщить, приводил факты, но в своем освещении, ссылался на подлинных свидетелей, по чьей просьбе он якобы и писал.

А что Штундель творил в бухгалтерии, во всех отделах, конторах, бюро! Он потребовал поднять всю документацию, рылся в отчетах, в сводках, приостановил всю текущую работу и этим задержал выплату зарплаты, — словом, создал нервозную обстановку. При этом он приговаривал, что просит не обижаться, что все идет на пользу общему делу, что его как ревизора интересует состояние отчетности, правильность оплаты труда, конечно, и качество сооружений, но вместе с тем и условия, созданные для рабочих, — их жилища, их питание, их заработки… В общем его интересует все. Весь комплекс.

Одни смотрели с некоторым недоумением на всю эту канитель, другие пытались найти оправдание.: «Ну, что вы, товарищи, хотите? Ревизия всегда есть ревизия». Один счетовод рассказывал, что приехавший ревизор призывал рабочих «не церемониться с руководителями»: «нужно требовать, нужно шуметь».

— А чего, спрашивается, требовать? — удивлялся счетовод. — Наши рабочие, слава богу, всем обеспечены.

За два дня Штундель много «преуспел». А ему хотелось еще и еще. Будь у него возможность, он бы самые рельсы все повыворачивал, он вернул бы тайге ее первобытную дикую неустроенность, ее былое многовековое молчание!

Но Штундель постоянно напоминал себе с отчаянием азартного игрока, все увеличивающего ставки:

«Вовремя остановиться и вовремя выйти из игры! Это самое главное. Иначе будет плохо, даже очень плохо, господин Штундель, придется тогда расплачиваться за все. Об этом ни на минуту не следует забывать!»

6

Мосальский приехал на Карчальское строительство почти вслед за Штунделем, всего двумя днями позже. Сразу же явился к Байкалову, и сразу же на него посыпались рассказы о приезжем ревизоре.

— Из Москвы пришла телеграмма, — рассказала Ирина Сергеевна, — позднее был звонок по телефону. Это жена Ипатьева запрашивает, приехал ли ее муж на строительство, почему не позвонил сразу же домой, как обещал, что случилось, не заболел ли. Умоляет — ради бога, ничего не скрывайте…

— Ну, и что же он?

— «Успеется, говорит, я сюда приехал работать, а не с женой любезничать».

— Странно, — отозвался Мосальский. — А вы не замечали, может быть, он, ну, что ли, больной, психически неуравновешенный?

В это время зазвонил телефон: Ипатьева опять вызывала Москва.

— Дайте-ка трубку мне, — вдруг сказал Мосальский и добавил, уже обращаясь к телефонистке: — Ипатьева сейчас здесь нет, а соедините-ка меня с Москвой, я поговорю вместо него.

И Мосальский расспросил жену ревизора — почему она так за него беспокоится? Записал имя-отчество Ипатьевой, имена двух дочек ее, день выезда Ипатьева, даже номер поезда, каким Ипатьев выехал.

— Так, так. Поездом шестьдесят четыре? Благодарю вас, Анна Ивановна! Не волнуйтесь, ваш муж просто, видимо, заработался. Может быть, даже сегодня он вам позвонит. Или я позвоню, если он будет занят. Хорошо? Какой ваш телефон? Хорошо, хорошо, передам!

— Когда приходит на Лазоревую поезд шестьдесят четыре? — спросил Мосальский, повесив трубку.

— Ночью.

— А он что — этим поездом выехал? — заинтересовался один из инженеров, присутствовавший при этом разговоре. — Но позвольте, ведь на Лазоревую он приехал утренним поездом, шестым, я отлично помню. Я как раз дочку встречал и сам видел, как он выходил из вагона. Я еще все гадал, кто бы это мог быть.

Это была первая, правда не уточненная, недостаточно проверенная, но все же какая-то неувязка: выехал ревизор поездом шестьдесят четыре — приехал шестым, поезд идет четыре дня — ревизор приехал на шестой день после выезда. В тот момент Мосальский еще был далек от прямых подозрений, но по профессиональной привычке зафиксировал это в памяти и даже принял кое-какие меры.

Мосальский не успел с дороги даже умыться, еще не получил комнаты в гостинице, еще с ним был дорожный чемодан. Его уговорили пойти и занять свой номер, но и тут вместе с ним пошел Байкалов, вскоре к ним. присоединился Агаян, появились один за другим еще многие руководители стройки. Все новые подробности о ревизоре узнавал Мосальский.

— Где же этот Ипатьев в настоящее время? — спросил он. — Ах, вот оно что? В техотделе у Ильинского? Очень хорошо, ведь это совсем рядом. Надо с ним познакомиться, интересный тип.

— Да уж, интересный! — проворчал Байкалов. — Я бы таких интересных типов близко к дому не подпускал!

— Нет-нет, он меня очень интересует, очень! — усмехнулся Мосальский.

Не желая терять драгоценного времени, Мосальский вместе с Байкаловым тут же отправился в техбюро.

— Я приехал продезинфицировать стройку, — рассказывал Мосальский Байкалову, шагая по хрустящему яркому снегу, среди сосен, опушенных инеем, жмурясь от ослепительного блеска и необыкновенной синевы неба. — Но я никак не предполагал, что мне придется с ходу заниматься каким-то ревизором. Вы министерство-то запрашивали? — спросил он Байкалова.

— Запрашивал. Подтвердили широкие полномочия Ипатьева. Недоверчиво отнеслись к моим сообщениям о поведении их посланца.

— Жена его по-настоящему встревожена, — в задумчивости произнес Мосальский. — А как смешно у них в семейном кругу зовут малыша Вовку: Пусик! Анна Ивановна пояснила мне, что он сам себя так наименовал, этот юный гражданин!

Так беседуя, они довольно быстро добрались до центральных ремонтных мастерских, уже переросших в размеры завода. Здесь стоял характерный металлический звон, пахло маслом, гарью, каленым железом, жженой резиной, гудели моторы, что-то ухало, лязгало, вздрагивало, что-то ярко вспыхивало в окнах корпусов.

Ревизора они нашли сразу. Он копался в чертежах нового путеукладчика и переговаривался с инженерами, окружившими его со всех сторон.

— От Пусика горячий привет! — сказал, здороваясь, Мосальский.

Нет, он вовсе не ловил ревизора. Он только хотел сразу установить с ним простые, человеческие отношения, затронув живую струнку любящего отца.

— Какого еще там пупсика? — недовольно пробурчал ревизор. — Вот что, не заслоняйте нам свет, товарищ.

Байкалов и Мосальский переглянулись.

— Не пупсика, а Пусика. Да что с вами наконец, Петр Тимофеевич? — с настойчивостью произнес Мосальский.

Штундель почувствовал какую-то ловушку. Уж не личный ли знакомый Ипатьева этот неизвестно откуда взявшийся человек в сером пальто? Если это так, может получиться большая неприятность. Штундель, конечно, запомнил, как зовут жену Ипатьева, как зовут его детей. Все это можно было прочесть даже в паспорте покойного. Но зачем было вникать в подробности семейной жизни Ипатьева, когда и фамилия-то его нужна была Штунделю не на год, не на месяц, а всего на три каких-то дня?

Штундель быстро соображал: что надо от него этому блондину с острыми глазами? И что он пристал с каким-то Пусиком? Какое-то собачье имя! Нет ли у Ипатьевых собачки Пусика? Или это какая-то острота? Или здесь, на стройке, у кого-то всем известная кличка «Пусик»?

Штундель, помедлив, ответил:

— Извините нас, товарищ, но мы заняты крайне серьезным делом. У меня большая к вам просьба: не мешайте нам посторонними разговорами! Вы уж не обижайтесь на меня, товарищ Байкалов…

— Хорошо, — смиренно ответил Мосальский, — не будем мешать, хотя дело у нас тоже неотложное. Видите ли, я только что говорил по телефону с Анной Ивановной…

— С Анютой? — Штундель метнул быстрый взгляд на Мосальского. И затем, обращаясь уже исключительно к инженерам, сказал: — Ох уж эти женщины! У меня работа, напряженнейшая, ответственная работа, однако жена считает правом врываться ко мне с телефонными разговорами, лезть ко мне с поцелуями, нежными советами, Пусиками… и наверняка даст мне в конечном счете тысячу дурацких поручений — этим у женщин всегда кончается: или привезти десять килограммов мороженой сибирской клюквы, или достать свежий медвежий окорок, или — еще того хуже — на обратном пути заехать к какой-нибудь тете Кате и захватить от нее две банки сливового варенья!

Инженеры засмеялись. А Штундель опять взглянул на Мосальского, стараясь определить, как тот отнесся к его рассуждению о женщинах. Мосальский сидел с неподвижным лицом, как будто бы ничего и не слышал. А Байкалова увел куда-то Ильинский.

Мосальский продумывал и сопоставлял первые свои впечатления от ревизора и все его высказывания.

«Притворялся он, что не знает, кого зовут Пусиком, или на самом деле не знал? Не знать он не мог. Но может быть, он хотел показать, что на работе отстраняется от всего домашнего, целиком отдается делу и никаких Пусиков для него в эту пору не существует?»

Мосальский прислушивался к разговору. Ревизор просил приготовить ему сегодня же все чертежи и пояснения к ним о принципах нового путеукладчика.

— Все уже было послано в Москву, — ответил изобретатель.

— Неважно, я буду действовать по своим каналам. Я хочу ускорить, привлечь к этому изобретению внимание. Мы не должны зажимать новаторов, надо поощрять! Ясно? Приложите также докладную записку и о вашем втором, новом изобретении, о котором вы мне рассказывали, — небрежно добавил ревизор.

— Видите ли, оно секретное…

— Да? Надпишите сверху: «Совершенно секретно». Нельзя? Пожалуй, вы правы…

И Штундель подумал, что недурно бы уговорить хоть мельком показать эти секретные чертежи и ухитриться сфотографировать их.

Но где тут было успеть! Штундель спешил: ведь это последний день, ночью ему придется уехать, хотя он настойчиво всем повторяет, что пробудет здесь две недели.

Среди всех этих разговоров и размышлений Штундель все время думал:

«Все-таки что же означает слово «Пусик»? Пока что я удачно выпутался из неловкого положения. Но придется, очевидно, вернуться к этому разговору. Надо заставить их самих объяснить, в чем тут дело. Или просто удрать незаметно?».

И Штундель под предлогом, что хочет дать указания чертежнику, выскочил в соседнюю комнату, увлекая с собой одного из инженеров.

— Любят некоторые совать нос, куда их не просят!.. Ну, так где же этот чертежник? Давайте его сюда.

А сам раздумывал:

«Пусик! Черт бы тебя побрал с твоим Пусиком! Спрашивается, кто его просил разговаривать с мадам по телефону?».

И снова заводил беседу с инженером:

— Терпеть не могу мужей, которые советуются с женами, болтунов, которые беседуют с женами о своих делах! Жена хороша, когда поджаривает омлет на завтрак. Вот ее прямое назначение. Остальное мы как-нибудь сообразим сами.

Штундель выбрался с завода другими дверьми, так и не повидавшись с Мосальским. И тотчас уехал на тоннельный участок. Нужно было торопить Раскосова. Безотлагательно произвести взрыв! Тоннель летит в воздух, паника, вопли, а когда хватятся, Штундель уже будет далеко, его и след простыл!..

А Мосальский, выйдя из мастерских, лицом к лицу столкнулся с Тоней Соловьевой. Встретились по-приятельски.

— Борис Михайлович! Как я рада! Вот уж когда мы поговорим о литературе!

— Очень досадно, но, увы, мне опять некогда. Придется отложить. Ну что нового?

Вместо ответа Тоня протянула ему газету.

— Что это? — спросил Мосальский. — А-а, опять ваши стихи? Хотите воспеть тоннельные работы?

— Пытаюсь. Только трудно. Умения не хватает.

— Это приобретается. А стихи вы хорошо пишете.

— Представьте, меня все время тянет писать стихи! Есть новые, хотите послушать?

— Ну, ну. Читайте. С удовольствием послушаю.

И тут же, у завода, под металлический звон, гул моторов и лязганье железа Тоня прочла свое стихотворение. Мосальский слушал. Тоня волновалась, и голос ее прерывался. Мосальскому представлялась картина пробуждающейся весенней тайги и героической стройки.

В это время его окликнул Байкалов. Мосальский распрощался с Тоней.

— Еще увидимся!

— Непременно!

«Не нравится мне этот ревизор, — подумал Мосальский. — Определенно не нравится!».

С Раскосовым Штундель встретился на этот раз без особых предосторожностей: в качестве ревизора он мог, кажется, смело встречаться с кем угодно. А ведь задача-то в чем заключалась? Основная цель — взорвать тоннель. Но распуская слухи, слушки, сплетни, Штундель хотел, чтобы после взрыва на стройке заговорили: «Вот к чему это привело! Вот они, слухи-то! Значит, что-то было! Нет дыму без огня!» — и чтобы смутные подозрения падали не на вражеских заговорщиков, а на своих. Со взрывом тоннеля заканчивается Карчальская эпопея. Раскосов появится где-нибудь в другом месте под новой личиной. У Штунделя другое: вернется обратно, затеряется в толпе на московских переулках и снова будет числиться у мистера Патриджа «в запасе». Ведь грянет же рано или поздно новая война, без войны никогда еще не жило человечество, война так же свойственна человеческому роду, как туберкулез, черная оспа и крушение поездов. Грянет война — и тогда Штундель снова появится на арене, как черный демон, черт побери!

Отправляясь на тоннель для переговоров о совершении кровавого дела, Штундель всю дорогу любовался сибирским пейзажем.

Стоял март, в природе было предчувствие весны. Расползались какие-то особенные зеленоватые полосы на зимнем небе, ложились какие-то очень уж теплые, живые лиловатые тени на оседающем, покрывшемся настом рассыпчатом снегу.

Штундель щурился, разглядывал лесные просеки в кулак, как разглядывают картины на выставке. У Штунделя было очень чувствительное сердце!

«Взрыв тоннеля, — обдумывал он, — должен произойти в момент смены рабочих, когда одна смена еще не ушла, а другая смена уже явилась. Вот тут-то и похоронить их в недрах горы, вместе с их энтузиазмом, вместе с перевыполнением нормы, с их любовью к родине и социализму! Как это говорится у них в песне? «Спите, орлы боевые!» Хе-хе!».

Раскосов был недоволен приходом Штунделя и не скрывал этого.

— Очень уж вы запросто, — сказал он. — Это уж, знаете, смахивает на провокацию.

— Вы с кем говорите, Икс пятьдесят пять? Вы мой подчиненный, и я не боюсь, знаю, что я делаю. Доложите лучше, как подготовка со взрывом?

— Не так просто это сделать, проще распоряжаться.

— Откладывать наше мероприятие нельзя ни в коем случае. Взрывчатка заложена? Заложена. Взрыв должен быть сегодня в полночь, и ни на час позже!

Весь этот разговор происходил на открытом месте, на дороге к домику, где жил Раскосов. Что говорить, место безопасное, вагонетки грохочут, цементный завод гудит, ухает, вокруг сколько глаз хватает — ни души, стен нет, чтобы приложить ухо и подслушать, а все-таки очень опрометчиво встречаться чуть не в час взрыва.

Раскосов нехотя полуобещал, что сделает все от него зависящее, хотя в петлю голову совать не будет. Сказав это и даже не прощаясь, Раскосов крупными шагами направился к своему домику, даже не оглянулся ни разу.

«Что вы хотите? — подумал Штундель с досадой. — Хотя он и с нами, а все-таки русский, «широкая натура», что называется. Нет чтобы доложить по форме, сказать «слушаюсь». А как поглядел на меня! Волк, волчище! И челюсти какие здоровенные!».

Фактически Штундель так и не выяснил определенно: будет взрыв или не будет? Назначен он сегодня на полночь, а поезд, на который Штундель со всеми предосторожностями приобрел билет, отходит в два часа ночи.

«Хорошо бы уехать, полюбовавшись на этот фейерверк! — мечтал Штундель. — Больше я ничем не могу порадовать вас, дорогие строители! Моя миссия окончена!».

И Штундель доставил себе удовольствие пойти в тоннель, посмотреть на бурильщиков, возчиков, взрывников, на всех этих здоровенных, мускулистых, крепких богатырей, которые через какие-то шесть-семь часов будут всего лишь грудой мертвецов, как после хорошего артиллерийского обстрела на полях сражений.

У него все было очень складно придумано: происходит взрыв, ревизор негодует, ревизор кричит, что недаром он отмечал трещины и неполадки, вот оно к чему привело. И тут ревизор гордо заявляет: «При таких обстоятельствах ревизию прекращаю, здесь мне нечего делать, здесь уже работа следствия, а я немедленно выезжаю в Москву, чтобы доложить обо всей нездоровой обстановке на стройке!».

Вот как предполагал обставить свой внезапный отъезд Штундель. Взрыв в двенадцать ночи, на «благородное негодование» остается до отхода поезда два часа, этого более чем достаточно. Только бы был этот взрыв! Уж так-то он нужен! Мало того, без этого взрыва хоть на глаза не показывайся старику Стрэнди-Блэкберри! Пресвятая дева Мария! Ох, как необходим этот взрыв!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ШТУНДЕЛЬ ВЫХОДИТ ИЗ ИГРЫ

1

Чего, по-видимому, никак не мог представить Штундель — это тягостного впечатления, которое произвели его действия на всех строителей. Он подыгрывался под вкус рабочих и старательно распространял слух о том, что его ревизорские придирки направлены в защиту рабочих, а рабочие требовали расследовать деятельность новоявленного ревизора. Какое-то чутье было у этих людей.

Особенно же все были возмущены, когда он затронул Ирину Сергеевну. А он и всего-то сказал, что надо еще разобраться, не слишком ли легко Кудрявцева смотрит на вопросы морали, и при этом намекнул, что всего безопаснее укрыться за спиной Байкалова и что, по слухам, у нее ведь и до того была интрижка с Ивановым, с этим смазливым мальчиком, геологом.

Что тут поднялось! Штундель спохватился, старался смягчить, доказывал, что это вообще не его дело и не его мнение, он просто слышал…

— А вы бы не слушали всякий вздор! Еще пожилой человек! Стыдно!

Это произошло в первый же день по приезде Штунделя на новостройку. Самые, казалось бы, тихие и безответные люди вдруг оказались очень деятельными и настойчивыми.

Иван Петрович Кочетков написал в тот же день и в тот же день сам и доставил длинное письмо в партийную организацию, где охарактеризовал Ирину Сергеевну как «светлую личность», как «сердечного, искреннего товарища».

Из этого письма Байкалов узнал многие факты, о которых Ирина никогда ему не рассказывала. Особенно поразил его рассказ Кочеткова о том, как Ирина Сергеевна отыскала на заводе ночного сторожа Ивана Ксенофонтовича Ерасичева. Это был тот самый сторож, который спрашивал, будут ли давать при коммунизме шоколад. Ирина познакомилась со стариком и не раз сиживала рядом с ним на скамейке около складских помещений. О чем они там беседовали — Кочетков не знает, но вскоре заметили, что Иван Ксенофонтович очень изменился.

«Когда она все это успела? — удивлялся Байкалов. — И главное — мне ни слова! Это она не хотела упрекнуть. Я ведь ей пересказал то, что узнал от Ильинского, и тогда же говорил, что надо бы этого Ерасичева повидать и побеседовать с ним, а сам сделать не собрался… А она вот собралась!».

Какие тут могут быть разговоры о моральном облике Ирины Сергеевны? Какие упреки?

Байкалов чувствовал, что тут есть что-то совсем другое, какая-то иная подоплека, какие-то умышленные происки и наговоры. Что личность ревизора Ипатьева крайне несимпатична, в этом Байкалов ни минуты не сомневался. Но куда этот ревизор клонит? Чего добивается?

В доме Агаповых разговоры о придирках, о поведении приезжего ревизора вызвали возмущение. Марья Николаевна шумела. Андрей, Иванович хмурился, ворчал что-то под нос, потом отправился к Байкалову и долго с ним говорил. Затем потребовал объяснений у Ипатьева, но ничего толком у него не добился. Ипатьев говорил общими фразами, лебезил, утверждал, что он «для пользы дела», что он «не о себе хлопочет», но в конце концов ни на чем не настаивает и хочет только «торжества истины».

Агапов наконец вспылил и наговорил ему резкостей. После этого Марья Николаевна видела, как он закрылся у себя в кабинете и что-то писал. А вечером объявил, что не оставит это так, что обязательно проучит этого субъекта.

Штундель орудовал, но ему и в голову не приходило, что с первого же дня вокруг него сдвигаются тучи. Особенно стало ему тесно с момента появления Мосальского. Причем оказалось никак не учтено Штунделем то обстоятельство, что повсюду к нему приглядывались, что каждый считал своей святой обязанностью критически подходить к каждому слову и каждому поступку приезжего.

Один подметил, что ревизор неточно знает некоторые тонкости бухгалтерской отчетности. Другой заявил, что какой же это ревизор-железнодорожник, когда он даже не знает, как шпалы укладываются. Из этих мелочей складывалось общее неблагоприятное впечатление от приехавшего ревизора. Как он ни старался действовать мягко, осторожно, исподтишка, подготавливая общее настроение к кульминационному пункту своей программы — ко взрыву в тоннеле, — все-таки то и дело упоминалось его имя: «Кто тебе сказал?» — «Да этот, приезжий!» — «Откуда эти слухи?» — «Приезжий ревизор сказал, что слышал в вагоне».

А тут всплыло еще одно обстоятельство — с золотыми монетами Пикуличева. Дело в том, что инженер Колосов, сообщив Ипатьеву о злополучных монетах, наутро стал испытывать угрызения совести и. сомневаться, правильно ли он поступил. Когда же он услышал неблагоприятные отзывы о ревизоре, он страшно разволновался и бросился к Широковой, просить у нее совета.

— Что же вы сразу-то мне не рассказали?

— Я все колебался: важно это или не важно, значительно или не значительно. А тут, знаете ли, приезжий, думаю, человек, из Москвы… вот я и решился. А вы считаете, что не следовало?

Широкова немедленно известила Мосальского о сообщении инженера Колосова. Можно было, конечно, пригласить ревизора в парторганизацию и попросить у него объяснений, на каком основании он превышает свои полномочия, лезет не в свою сферу деятельности, да еще скрывает некоторые факты. Пожалуй, так и пришлось бы поступить, если бы не стремительно развернувшиеся новые события.

Мосальский узнал, что сегодня ночью ревизор уезжает и что он уже приобрел билет, да к тому же покупал не сам лично, а через посыльного. «Пожалуй, мои догадки становятся утверждениями, — думал Мосальский. — Ведь фактически ревизия-то еще даже не начиналась, только подготовили все для проверки. Ипатьев твердил всем, что пробудет на КТМ две недели. Чем же вызван его внезапный отъезд, да еще тайком? Не похоже ли это на бегство? Не стремление ли — это замести следы?»

Одна за другой новости! Наконец-то разгадана еще одна загадка! Сотрудники областного управления МГБ по своей инициативе произвели розыски в тайге вокруг аэродрома и нашли останки Ярцева, запрятанные в дупле. Итак, миф о диверсанте Ярцеве целиком и полностью отпадает, и Черепанову придется все же рассказать, как и кем было совершено это преступление.

Но что же все-таки ревизор? Что он такое?

2

Настал вечер. Штундель деловито собрал вещи, поглядывал на часы и с нетерпением ждал поезда. Вместе с тем он еще не терял надежды, что Раскосов поторопится, постарается и выполнит в срок возложенное на него поручение.

Быстро стемнело. И странно — кругом лежали глубокие снега, ветки деревьев гнулись к земле под тяжелыми снежными пластами, была зима, самая настоящая прочная зима, — но откуда это веяло чем-то ласковым, теплым? Правда, вслед за этим налетал холодный шквал и закручивал такую свистопляску, что мысли о весне быстро испарялись. Но вот наступала тишина. Тайга стояла, как завороженная, вся в блестках, вся разнаряженная, богатая. И опять наплывала истома, еле уловимые запахи, еле уловимые шорохи. Это пробуждались от сна дремавшие долгую зиму древесные соки. Это ветер рассказывал, что на юге уже зацвела мимоза, что пройдут еще какие-нибудь месяц-два, и грянут по тайге весенние оркестры, и запоет, зацветет весь зеленокудрый край, богатая земля займется тучными урожаями, и каждое дерево, каждый куст торопливо ударятся в цвет, птицы примутся сооружать гнезда, и раскинет свои неистощимые богатства прекрасная и все еще ждущая своего открытия на радость человеку, благодатная, улыбчивая красавица Сибирь.

Собравшиеся изо всех краев, республик, сел и городов талантливые, вдохновенные строители успели за время стройки понять и полюбить эту могучую природу, эти живописные места. Им по душе были и крепкие сибирские морозы, когда потрескивали рослые кедры и молчание казалось кристальным, как глыба льда. Еще краше им казались первые приметы весенней ростепели. И нетерпение охватывало — украшать и благоустраивать свой край, натворить таких чудес, о каких еще и не помышляло до нашего века человечество. Вот таким воодушевлением наполнены были строители. Еще километр, еще два выхватить из хаоса, из первобытной дикости! Там, где залегали одни берлоги, пусть теперь красуются здания! Там, где промчался паровоз, уже высматривают, как бы тут приспособить мачты для электровозов! До звезд дотянуться, заставить верой и правдой служить человеку и ветер, и солнце, и речные быстрины, и морской прибой!

Вечерние сумерки быстро окутали Карчальскую стройку. Гасли огни в домах, затихали шумы, голоса, фырканье грузовиков, уханье самосвалов. И в этом синем покое метался и не находил места один человек — чужой, злой, пришлый, ненавидящий и бессильный в своей неистощимой злобе.

Чем ближе было до его отъезда, тем больше он беспокоился, все ли благополучно там, на станции Трубное, сделали ли все так, как он объяснял, эти его кретины помощники? Все ли приготовлено к его прибытию туда?

А на станции Трубное в этот час мерно постукивал аппарат на телеграфе, начальник станции пошел вздремнуть, чтобы потом встречать два ночных пассажирских поезда.

В этот час возвращался из леса знаменитый охотник Каретников, хаживавший и на волков, и на дикого кабана. Даже в «Огоньке» был помещен портрет Каретникова: он и около него медведица, сраженная его пулей.

Каретников любил рассказывать об охоте на медведя. Восемь медведей было на его счету, а сегодня для него высмотрели берлогу, и он ходил, чтобы самому убедиться, что дело стоящее и что девятый медведь не уйдет.

Итак, Каретников возвращался из лесу, и рядом с ним трусила его неизменная спутница — лайка. Каретников считал ее красивой, хотя на морде у нее был черный клок, словно посажена заплатка. Из-за этого черного пятна лайка получила и кличку Заплатка. Заплатка была не менее знаменита, чем сам охотник Каретников. Она, по-видимому, знала это и держалась всегда с большим достоинством.

Синие сумерки спустились быстро, и тайга стала плотной, черной, неприступной. Однако, когда Каретников выбрался из низины и пошел по железнодорожной насыпи, стало светлее, стали различимы и каждое дерево, и каждый бугорок.

Вдали уже поблескивали огоньки станции, угадывались и очертания поселка. Каретников шагал крупными шагами, и хрустел у него под ногами галечник и песок. Вдруг лайка бросилась в кусты и залилась звонким, настойчивым лаем.

— Ты чего это? — проворчал Каретников. — Чего там нашла?

А у самого мелькнула мысль — не волк ли?

— Заплатка! Назад!

Куда там! Беснуется. Пришлось спуститься вниз, поглядеть.

Так был обнаружен убитый. Через полчаса уже прилетела дрезина, железнодорожная милиция подняла на ноги всю округу, уже составлялся протокол, уже обшарили все болотце возле мостика и разослали распоряжение по линии — задерживать подозрительных.

При осмотре трупа в кармане джемпера была найдена пачка папирос, а под ней пригласительный билет на вечер 8 марта, адресованный П. Т. Ипатьеву: «Уважаемый Петр Тимофеевич! — гласил этот билет. — Просим вас пожаловать с супругой…», — и так далее, все как полагается — и золотой ободок, и виньетка, и сообщение, что начало вечера ровно в восемь часов.

Эта случайная бумажка и помогла установить личность убитого.

Мосальский читал номер местной газеты, который дала ему Тоня, когда в дверь постучали. Мосальский тотчас отозвался:

— Войдите!

Не вошел, а ворвался милиционер со станции Лазоревая. Мосальский сразу понял, что еще какие-то новости, и выжидающе смотрел на вошедшего.

— Ну и ну! — промолвил тот наконец.

Видно, он бежал от станции до гостиницы и ни разу не сделал остановки.

— Рассказывайте! — торопил его Мосальский.

— Ипатьев убит! — брякнул милиционер, не учитывая, как будут поняты его слова Мосальским.

— Кем убит? Где? Да вы выпейте вот воды, переведите дух, сядьте и рассказывайте все по порядку.

— Ипатьев! Только не. этот, который у нас, какой-то другой! На Трубной! Только что поступило сообщение, переданное по линии!

Это сообщение не очень удивило Мосальского. Он все сопоставил: и странную для ревизора неосведомленность в некоторых вопросах, и его нежелание разговаривать по телефону с супругой, и всю историю с Пусиком…

«Самозванец! И убийца! — подумал Мосальский. — Я ожидал, что здесь кроется преступление. Но тут еще много нерешенных загадок…».

Милиционер уже успокоился и подробно рассказал все, что было ему известно.

— На вокзале охрану! Вызвать сотрудников МГБ из областного управления! — распоряжался Мосальский. — Идемте. Надо его без промедления взять. Он сам расскажет, кто он и с какой целью занимался маскарадом.

И опять, как в дни розыска Веревкина, Борис Михайлович почти физически ощутил тяжесть ответственности, выпавшей на его долю.

Конечно, всю эту ночь не спали. В квартире Агапова собрались все: и супруги Байкаловы, и Агаян, и Ильинский…

— А народ-то, народ у нас какой! — взволнованно говорил Байкалов. — Его не обманешь, не перехитришь, не собьешь с избранного пути!

Агапов сосредоточенно молчал. Слушал. Опять немало рассказывали о маневрах фальшивого ревизора.

— Не долго погулял! — произнес в раздумье Ильинский. — А чертежи-то, чертежи! Недаром он прицепился к нам и все упрашивал! Всюду нос совал, я его даже одергивал неоднократно.

У всех было чувство удовлетворения, что враг пойман. Но у всех возникало множество вопросов:

— Подождите, но как же? А настоящий Ипатьев?

— Он действительно был послан из Москвы? Или это все инсценировка?

— Ну, и что ж этот… мерзавец? — спросил угрюмо Агапов.

— Я опасался, что он сделает попытку покончить самоубийством, — ответил Мосальский. — Но он, кажется, очень любит жизнь. Спокойно дал себя разоружить и изящной походкой, выработанной путем долгих упражнений, пошел под конвоем на вокзал.

— Значит, еще не установлено, кто он?

Мосальский улыбнулся вполне понятному общему нетерпению.

— Тут еще во многом придется разбираться. Но это уже наша обязанность. А вы, друзья мои, постарайтесь забыть пережитое, что на время отвлекло вас от прекрасной созидательной вашей работы.

— За работу мы примемся, — медленно проговорил Байкалов, — наверстаем упущенное, еще как наверстаем! Но хочется думать, что нам удастся в конце концов доказать организаторам этой «холодной войны», что занятие это — недостойное, да и не приносящее ни малейшего выигрыша тем, кто тратит на это сотни миллионов долларов. Враги явно недооценивают наших сил!

Долго еще не расходились, и лица у всех были полны раздумья, недоумения, горечи. В самом деле, они — строители, они строят, и разве они мешают всем, кто умеет и может, тоже строить и сооружать там, на своих землях, там, у себя?..

Когда вышли от Агаповых и каждый направился к себе, тепло распрощавшись, наступало студеное прозрачное утро и уже занималась заря.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ПО ЗВЕРИНОЙ ТРОПЕ

1

Настал час идти ему по звериной тропе — озираясь, прячась в кусты, лязгая зубами… Настал час страшного одиночества в огромной стране, населенной двумястами Миллионов советских людей. Потому что он был чужак и ненавистен всем. Настал роковой час этого бешеного волка, вскормленного в питомнике Патриджа.

Раскосов узнал об аресте Штунделя от Пикуличева, а тот от шофера, ездившего на Лазоревую за продуктами. Никуличев рассказывал шепотом и все время облизывал трясущиеся губы и вытирал потные ладони.

Раскосов выслушал молча. И быстро выпроводил Пикуличева. Надо было подумать о себе.

На тоннеле все идет своим ходом. Так же покрикивает электровоз, так же работают, строят, живут… Им что! У них все ясно впереди.

Нужно на прощанье хлопнуть дверью, да так, чтобы эхо полетело по сопкам: порадовать Патриджа — перед уходом взорвать к чертовой матери тоннель… А что уходить надо — в этом Раскосов не сомневался. Не то чтобы он опасался, что Штундель его выдаст… просто чувствовалось по всему, что пора.

Как мог рухнуть Штундель? Вот это было непостижимо! Штундель был для Раскосова образцом. Именно таким представлял он настоящего разведчика. И завидовал, что его самого держали столько времени на задворках, в глуши. Раскосов хотел бы блистать, как Штундель, достигнуть прочного положения, завести связи… С появлением Штунделя Раскосов только и начал находить вкус в своей подлой работе. Казалось, теперь все должно было пойти иначе. Раскосов подумывал переехать в Москву, пробраться в партию, жениться на какой-нибудь смазливой дочке высокопоставленного лица… Жил же Штундель столько времени в центре, у всех на виду! Быстро, быстро сыграл он игру!.. Ну что ж. Нечего делать, теперь надо уходить…

Раскосов лег, как был в сапогах, в одежде, на постель. Кто знает, когда теперь придется снова лежать на постели. Впереди тайга.

Раскосов лежал и думал. Издали доносился грохот разгружаемых вагонеток. И не сливаясь с этим гомоном труда, глухо, наплывами, таинственно и важно шумела тайга. Предчувствие весны! Предвесенние шумы!

Раскосов прислушивался к этим двум хорам, равнодушно смотрел на потолок, на стены, увешанные выцветшими, пожелтевшими диаграммами, и уносился мыслями туда — в далекий заманчивый мир.

С чем он явится к хозяевам? С вестью о поражении? Вот если он взорвет тоннель — будет другое дело!

И Раскосов уже видел мысленно, как летят в воздух камни, бетон, железные скрепы, клочья вагонеток и люди… Начались бы раскопки… Извлекали бы изуродованные трупы… И среди жертв числился бы и Зимин… А тем временем он пробрался бы за границу… Его встретили бы с триумфом… Новые опасные поручения… Бешеная карьера… О Раскосове ходят легенды: «Неуловимый»! «Человек, который все может»!..

Раскосов прислушался. Тайга шумела.

«Она меня зовет, — подумал Раскосов. — Иду, иду! Дай только провернуть это дельце… Ведь все уже готово, на мази!».

Когда в первый раз Раскосов, повстречавшись с Кайдановым, кратко изложил ему задачу, Кайданову не понравилась затея.

— А мы куда?

— Мы уйдем. Ты еще увидишь такую житуху, что голова закружится! Мы пойдем с тобой… туда! Далеко! — и Раскосов сделал широкий жест, подразумевая, что они пойдут в полный соблазнов мир Патриджа.

— Куда туда? — спросил угрюмо Кайданов. — В преисподнюю?

Тогда Раскосов стал рассказывать о «Сольвейге», о богатстве. Кайданов размяк. Раскосов нарисовал Кайданову в самых ярких красках, на какие только был способен, великолепие заграничной жизни. Это описание походило на рекламное объявление о каком-нибудь джеме или средстве для ращения волос: пестро и зазывно.

Кайданов, кажется, поверил. Не вполне, но хотя бы наполовину. Раскосов клялся, что они вместе проберутся за границу, что есть явочная квартира, что им помогут, но что надо прийти не с пустыми руками.

— Да ладно, сделаем, — сказал Кайданов. — Все равно так и так жизнь пропащая…

Но сделать не удалось.

В тот день, когда взрыв должен был произойти, к Березовскому пришли рабочие. Они сообщили о странной находке: в нише тоннеля, хорошо замаскированная, найдена взрывчатка, в достаточном количестве, чтобы тоннель если не взлетел в воздух, то во всяком случае понес бы серьезные повреждения.

— Может быть, взрывники забыли? — со слабой надеждой спросил Березовский.

— Что вы! — ответили ему. — А зачем же замаскировано?

Тщательно осмотрели все закоулки в тоннеле и обнаружили все, что с такими трудностями успели натаскать Раскосов и Кайданов. Установили наблюдение и стали выжидать.

2

Завершив дело с «Ипатьевым», Мосальский решил, что теперь нужно заняться и топографом Зиминым, и пресловутыми этими монетами. Сразу от Агапова, не ложась спать, Мосальский выехал на тоннель. И как раз вовремя. Оказывается, ему уже звонили по телефону.

Дело, действительно, было срочное: пойман Кайданов с поличным — нес спрятанную под мотками провода взрывчатку.

Он говорил чушь, уверял, что это «для охоты». Но когда на первом же допросе Мосальский заявил Кайданову, что Кайданов совершил диверсию и, видимо, связан с иностранной разведкой, старый рецидивист кровно обиделся:

— Ну уж нет. Чего нет, того нет!

И тут он выложил все начистоту о Зимине, и что Зимин вовсе не Зимин, и что он, Кайданов, — «честный вор», а на все «такие» дела подбивал его Никола.

После признания Кайданова оставалось только арестовать Зимина. Нужно было быстро действовать. Мосальский встретил Березовского. Березовский начал было свой рассказ и стал строить догадки, но Мосальский не дослушал этих объяснений.

— Товарищ Березовский, тут все ясно: Зимин! — сказал он. — Идемте скорее. Мы должны его задержать.

— Зимина?!

— Да, да. Только будьте осторожны! Имейте в виду, это опасный тип. Однако пошли, нельзя откладывать ни минуты.

Березовский, не раздумывая, пошел с ним. Мосальский уже дорогой спросил:

— Знает ли Зимин, что Кайданов арестован?

— Мог, конечно, узнать.

Они вышли на опушку и приблизились к дому, где жил топограф, со стороны леса. Мосальский попросил Михаила Александровича остаться здесь и быть наготове, а сам направился к двери. Дверь была не заперта. Внутри никого не оказалось.

Не было Зимина и на тоннеле, не было его и в клубе…

— Мы должны найти его во что бы то ни стало!

— Трудно будет. Сами понимаете — тайга.

Мосальский посмотрел на бескрайние просторы, на горные ущелья.

— Найдем, — сказал он решительно.

В этот момент раздался оглушительный взрыв, с западной стороны тоннеля взметнулся столб пламени и дыма.

Оказывается, какая-то часть взрывчатки была замурована в стену и снабжена часовым механизмом. Механизм сработал, произошел врыв, были убиты возчик и лошадь, тащившая вагонетку. Обвалился большой кусок только что законченного отделкой свода, в тоннеле получился завал.

Немедленно принялись за расчистку и исправление повреждения сразу три бригады. Негодование, ярость охватили рабочих.

— Гады! Попались бы нам в руки!

Мосальский одним из первых очутился на месте взрыва. Он подошел к Березовскому, осматривавшему пробоину, засыпанную пылью, осколками грунта, цементом:

— Теперь-то уж тем более мы должны найти его! Никакая тайга ему не поможет!

3

Тайга была бескрайна. Гигантские лиственницы раскидывали ветви над буреломом. В некоторых местах так все сплеталось, что тайга становилась непроходимой. Как будто здесь бешеный вихрь пролетел, одни на другие громоздились вывороченные с корнем деревья. А внизу, на земле, во мху и бурно разросшемся кустарнике, гнили колоды, трухлявые, изъеденные муравьями коричневые груды, готовые слиться с землей…

Над тайгой кружил самолет. Ведь рано или поздно Зимин разведет костер? В тайгу ушли несколько комсомольцев — с оружием, с продовольствием — искать диверсанта. Розыски шли.

А Раскосов пробирался через заросли, прыгал с кочки на кочку, карабкался по кручам. Лыжи пришлось бросить, в горах то и дело нужно было идти по голым камням. Он захватил компас, карту, запас провизии. С первого же дня установил норму. Не упускал случая наспех съесть клюкву или подобрать кедровую шишку. Под верхней одеждой у него был надет неприметный, но чистенький костюм. В нем он останется, когда выберется на железную дорогу. Документы новую фамилию им тоже были заранее заготовлены, а револьвер должен был решить судьбу в случае неожиданного провала.

Он шел. Места были глухие, нехоженые. Иногда бщла такая чащоба, что свет еле пробивался, и он шел в полумгле. То плотный наст снега, то ядовито-зеленый мох на каменных глыбах. Рухнувшие деревья на каждом шагу преграждали путь.

Разостлал карту… Вот это пространство, окрашенное на карте алым цветом, — это то враждебное, что надо суметь миновать. Вот это — тайга. Где-то здесь находится и он в настоящий момент, и надо двигаться на запад… затем на юго-запад… выбраться вот к этой полоске, означающей железную дорогу… самому перед зеркальцем подравнять бородку, которая, наверное, отрастет за это время перехода… и дальше с новым фальшивым документом двигаться к месту конспиративной квартиры…

Итак, с тоннельным миром покончено — с опасной и безрадостной жизнью. Начинается что-то новое. Черт возьми, он хочет жить, и он будет жить! Он пробьет себе дорогу во что бы то ни стало, если бы ему даже, пришлось для этого предать и запродать все человечество!

Такие мысли подбадривали Раскосова. И он двигался дальше и дальше по звериной тропе.

Третьи сутки блужданий… Он успел уже за это время поистрепать одежду, поисхудать и зарасти рыжеватой щетиной. Тайга переделывала беглеца на свой лад.

Он выбрал тропу и двигался по ней, поглядывая на гигантские стволы деревьев, на гранитные выступы и мглу ущелий.

Впереди показался просвет. Видимо, это была лощина или река. Все реже и реже деревья — и вдруг Раскосов остановился и выругался длинной виртуозной похабной руганью: он отчетливо увидел строения, крыши, изгороди… Этого только не хватало! В необитаемой тайге — и поселок! Вот до него донесся плач ребенка… женские возгласы… мычание…

И плохо, и хорошо. Плохо — потому что опасно. Хорошо — потому что можно подкрепиться: купить, отнять или украсть провизии. Раскосов слышал, что в тайге есть затерянные скиты, селения сектантов, ушедших в леса с незапамятных времен. Однако, пристальнее вглядевшись, он увидел близ домов на открытой поляне что-то блестящее.

«Самолет!..» — догадался он, и в нем возникло смутное подозрение — не плутал ли он трое суток по тайге и не очутился ли теперь вблизи нанайской деревни, которая находится всего в пятидесяти километрах от тоннеля? Не забрался ли он слишком на север?

Раскосов быстро зашагал прочь от селения. Он дождется вечерних сумерек и обследует деревню. Однажды он был в ней, его доставил туда самолет из Лазоревой. Если это та самая деревня, он ее, конечно, узнает.

Так вот какой самолет кружил и жужжал все эти дни над таежным безмолвием! Они ищут! Они идут по следам, шарят в оврагах и зарослях… Он мог бы за трое суток уйти по меньшей мере за двести километров!

Но он использует свою неудачу! Пусть они мчатся за ним по тайге, захватывая все более отдаленные районы. Он выждет здесь, около них, там, где его меньше всего будут искать. Тревога уляжется — и тогда он спокойно отправится в путь, пройдет через тайгу и поездом доберется до города Томска.

Ночью Раскосов обследовал деревню. Это была та самая нанайская деревня. К сожалению, самолет улетел. Захватить бы его — и лететь… на всю порцию горючего!..

Раскосов не решился забраться в чей-нибудь погреб. Всюду лаяли собаки. Голодный и злой, переночевал в овраге. Ночь была холодная. Раскосов с ненавистью смотрел на жилища; там спали в тепле и безопасности люди.

4

А Раскосова искали. Явилась делегация от нанайцев, предлагавших немедленную помощь в поисках преступника. Местный охотник Иван Семенович отыскал Мосальского и заявил ему, что они пойдут вместе.

— Тебе, паря, сподручнее будет. Я говорю — сподручнее вместе-то. Я лес-то хорошо ровно знаю. Бывал я тут.

И они пошли.

В одном месте Иван Семенович нагнулся, поднял что-то с земли и подал Борису Михайловичу.

— Он курил.

— Он?

— А кто же? Медведи некурящие. «Беломорканал». У нас в ларьке продавали.

Через некоторое время Иван Семенович сообщил:

— Тут он стоял и думал — куда же теперь идти. И тут-то он сбился. Нет, не лесовик он! Неопытный человек.

Они повернули почти в обратную сторону. Мосальский возражал, но охотник показывал на какие-то ему одному видимые вещи:

— А вот сучок сломан. А вот мох притоптан. Да ты смотри, паря, смотри, тут все записано. А вот и на снегу след!

Так они пришли к нанайской деревне и обнаружили корку хлеба и кожуру колбасы. Хлеб не успел даже зачерстветь.

— Он ел. Нанайцы колбасу не едят. А колбасу завхоз привозил. Значит и ему дал — приятели. Вот что, ты достань пистолет-то. Теперь пойдем с опаской.

И все-таки встреча произошла неожиданно. Они увидели его. Раскосов сидел на корне лиственницы и сидя спал. Хотя они шли очень тихо, он почуял опасность. Вскочил. Увидел за деревьями Мосальского и охотника. Выстрелил наугад в их строну. Мосальский только впоследствии обнаружил, что ранен в плечо, и только впоследствии почувствовал боль, уже на тоннеле, когда ему делали перевязку.

Еще раз воспользоваться оружием Раскосову не удалось: Иван Семенович, почти не целясь, выстрелил и выбил у него из рук револьвер.

Раскосов сказал:

— Ну что ж. Ваша взяла.

— А вы как думали? — ответил Мосальский.

Так неожиданно быстро закончились розыски, и Мосальский смотрел в затылок Раскосова, которому велел идти вперед, и думал о том, какими кривыми путями мог прийти к цепи преступлений против родины этот сравнительно молодой еще человек. В чем же он не поладил со своей родной стороной, со своим народом?

Раскосов шел твердо и даже сам удивлялся своему спокойствию. Он с удивлением обнаружил, что давно уже знал все, во всех подробностях: и то, что его поймают, и то, что он так пойдет по своему последнему пути, и то, что у него не хватит мужества застрелиться… Он знал это давно, уже тогда, когда вступил на свою смертную дорожку. Он только обманывал себя, выдумывал головокружительные удачи, богатство, роскошную жизнь… Какие могут быть удачи у человека, пошедшего на тяжкие преступления? Все это до поры до времени! Он так же обманывал себя, как Патридж, как Весенев, как все, кто обречен самой историей на гибель.

Мосальский сдал под охрану арестованного и сразу почувствовал боль в плече, понял, что ранен и что очень устал за эти дни напряжения и борьбы.

5

Более бледный, чем обычно, осунувшийся, с коричневыми кругами под глазами, вошел в кабинет генерал-лейтенанта Павлова Борис Михайлович Мосальский.

Несмотря на категорическое приказание Павлова, он так и не лег в госпиталь. Делал перевязки в поликлинике, отшучивался, когда хирург настаивал на более радикальном лечении, и старался не попадаться на глаза Леониду Ивановичу.

Но Павлов и сам очень соскучился о своем верном соратнике и любимом ученике. В конце концов он пошел на уступки и, посоветовавшись с врачом, сам пригласил Мосальского.

У Павлова в кабинете присутствовали оба его заместителя. Это были люди, с которыми пройден большой трудный путь, которых Павлов знал чуть ли не со времен гражданской войны.

Сейчас они обсуждали некоторые выяснившиеся по ходу следствия подробности всей преступной деятельности Штунделя. Суровый и немного опечаленный взгляд Павлова был устремлен на большое окно, где как из рамы выступала бескрайняя, необъятная Москва.

Павлов думал о том, как позорно, недостойно для больших, солидных государств, населенных в основном-то ведь хорошим и умным народом, заниматься пакостями, на какие способны только отъявленные хулиганы: мазать обои в чужой квартире, бить бутылки об гранитный парапет, ломать деревья в парках, бросать окурки на тротуары. Конечно, выходки диверсантов куда зловреднее, но для великой могущественной державы, для гиганта — Советского Союза это все равно не более, как блошиные укусы. С каким стыдом и недоумением узнает будущее человечество о всех изуверствах «холодной войны»!

Лицо генерала оживилось, когда вошел Мосальский. Павлов очень любил Мосальского, любил, как сына.

— Ну, герой, я теперь все знаю, мне все рассказали о тебе доктора! Самовольничаешь?

И, оборачиваясь к обоим заместителям, пояснил:

— В госпиталь не ложится, докторов не слушается, правда, вообще редко кто слушается докторов, я сам тоже грешен. Но тут совсем другое дело! Человек ранен, шутка сказать!

И снова обращаясь к Мосальскому:

— Ну, погоди, голубчик, мы за тебя возьмемся! Уж мы найдем на тебя управу!

Покончив с отеческими внушениями, Павлов улыбнулся ласково и приветливо и залюбовался статной спортивной фигурой Мосальского, который стоял в позе провинившегося ученика и смущенно улыбался, но явно не испытывал раскаяния.

Потом Павлов усадил Мосальского, справился, не болит ли у него рука, и потребовал, чтобы Мосальский во всех подробностях рассказал, «начиная с Адама и Евы», как все было: как Мосальский приехал на Лазоревую, как впервые услышал о ревизоре, как узнал о Пусике…

— Словом, мы слушаем. Имей в виду, что мы знаем все подробности, так что ты не вздумай что-нибудь пропустить, заметим.

— И желательно с описанием обстановки! — попросил один из заместителей.

— Да, да, с пейзажем! — подхватил Павлов. — Товарищ Кушелев охотник и обожает природу.

Мосальский начал свой рассказ. Он не поскупился на описание внешности Штунделя, подробно рассказал обо всем, вплоть до ареста диверсанта.

— Ну, а дальше? — потребовали слушатели. — А как ловили Раскосова в дебрях тайги?

Мосальский рассказал и о поимке Раскосова, и о Горкуше, и о Пикуличеве — обо всем.

Наконец любопытство требовательных слушателей было полностью удовлетворено. И тогда Павлов сказал:

— Ты, Борис Михайлович, не опозорил звания чекиста, сражался честно, смело и победил. Я проанализировал все и пришел к выводу, что у Штунделя был рассчитан каждый поворот. Например, он с первых же слов заявил, что ревизия продлится две недели, хотя сам-то решил скрыться через три дня. А как у него подготовлен был момент внезапного отъезда! Происходит взрыв тоннеля, который им же организован, он разыгрывает сцену негодования: «Что у вас тут творится! Безответственность! Развал! Ревизию прекращаю, немедленно еду в Москву и докладываю обо всем происшедшем!..» Понимаете, как эффектно бы получилось? Боюсь, что если бы не приезд Мосальского, Штунделю все могло сойти с рук, так и улизнул бы! Конечно, все равно бы мы его нашли, но сколько было бы тогда возни с его розысками! Да-а, удачно получилось, что ты как раз в это время поехал на Карчстрой, Борис Михайлович!

Павлов был в возбуждении, он так и видел всю эту картину тайги, погони, хмурых сопок, всей подлой игры Штунделя:

— А каков Раскосов?! Большая, должно быть, каналья. Пойман, схвачен, окружен — и все еще отстреливается! Да-а, молодец, молодец, Борис Михайлович!

Павлов обернулся к своим заместителям:

— Вот, смотрите на него — наша смена! Можем надеяться? А? Молодчина, молодчина, прямо скажу.

Павлов то хмурился, представляя, как прицеливался Раскосов, то смеялся, гордясь за Мосальского и представляя общее торжество;

— А нанайцы, говоришь, выразили желание участвовать в поимке вражины? Вы слышите, товарищи? И нанайцы! Хороший народ — нанайцы! А как звать этого охотника?

— Иван Семенович.

— Иван Семенович, да, да, Иван Семенович, вот тебе с кем вместе поохотиться, товарищ Кушелев! Как он выбил из руки Раскосова оружие! А? Наверное, этот Иван Семенович целит белке в глаз! Каковы все-таки наши люди! Всюду поддержка, всюду сочувствие. А? Как ты считаешь, Борис, это очень помогает в работе? Ведь если вдуматься, настоящие битвы разыгрываются, когда мы нападаем на след врага. У меня так и стоит перед глазами тайга, снег, и эта каналья стреляет… Кстати, охотника-то надо наградить, это я возьму на заметку. Вы думаете, и у других, как у нас? Нет. Обычно органы разведки и контрразведки — узкая группка чиновников да агентурная сеть профессионалов. Возьмем тот же Интеллидженс сервис, которым англичане гордятся не меньше, чем Вестминстерским аббатством. Что он собой представляет? Тайное тайных, какой-то орден иезуитов!

— Точно! — подхватил полковник Кушелев. — Для рядового англичанина Интеллидженс сервис — ничто. Он и знать его не знает.

— Вот то-то и есть! — торжествуя, заключил Павлов.

При этом он достал из кармана портсигар, но, так и не раскрыв его, положил на край стола:

— Да, товарищи, две битвы! И оба раза они терпят поражение. Патридж попробовал, не клюнет ли на старого царского чиновника, который при царе Горохе работал в угрозыске. Ну и что? Пресловутый Вэр никого. не купил на свои доллары, кроме нескольких жалких бродяг. Уж на что железнодорожный вор Килограмм не блещет высокой моралью, но и он наотрез отказался лезть в политику.

— А Кайданов? — напомнил Мосальский. — Ведь я его этим только и взял. У них тоже есть своя этика. «Что?! — завопил он. — Это я-то, честный вор, помогал шпионам и диверсантам?!»

— А со Штунделем, — продолжал с молодым увлечением Павлов, — со Штунделем-то как нам повезло! Ведь попутно мы выловили Альфреда Стрэнди — старого матерого шпиона. Характерная фигура этот Штундель! Из немцев Поволжья, на наших хлебах вырос, собака. Отцы и деды его, разведчики глубокого тыла, служили верой и правдой полковнику Николаи. А он переметнулся сначала к Локкарту, Локкарт мало платил, тогда к Патриджу. Вы смотрите, как он разыгрывал аристократа, а ведь всего-то навсего продажная бездушная тварь! Ничего святого, плюет на честь, на совесть, на бога, черта и на все человечество. На допросах вьется ужом: ах, в холодную войну он не верит, ах, своих хозяев ни в грош не ставит… Так чего же, спрашивается, шпионил? Убивал? Взрывы устраивал? Таков, говорит, удел азартного игрока.

— Все выложил! — сообщил второй заместитель Павлова, до сих пор не проронивший ни слова. — Даже что и не просили. От «презрения к жизни» следа не осталось, как угодно, на все согласен, только бы еще пожить. Мразь, одним словом.

— Да, товарищи, — заключил Павлов, — пока один только Пентагон тратит на подлейшую из подлых холодную войну три миллиарда долларов в год и содержит в штатах разведки не много не мало до ста тысяч человек, мы должны быть зорки, осторожны. Но ничего, справимся. Пусть хоть двести тысяч. Освоим?

Тут Павлов снова оглядел Мосальского с ног до головы, оглядел заботливо, отечески и не без гордости повторил:

— Рад, рад видеть тебя, герой. Похудел все-таки. Питаться надо. А вообще — хорош!

За всю работу совместно с генералом Павловым, под его руководством, Мосальский не слышал столько комплиментов по своему адресу.

«Это он, вероятно, жалеет меня из-за руки, а ведь и рана-то пустяшная, не стоит о ней даже говорить», — подумал Мосальский, еще больше смущаясь.

Во всяком случае, все это было приятно. Павлов и оба его заместителя дружелюбно улыбались, и день был солнечный, и на душе светло.

Павлов пригласил Мосальского, чтобы поздравить его с высокой правительственной наградой. Он и речь произнес, потому что хотелось придать некоторую торжественность моменту. После всех поздравлений и похвал Павлов осторожно пожал руку Мосальского и по возможности суровым тоном произнес:

— Ну, а теперь, подполковник Мосальский, марш в госпиталь! И чтобы через две недели поправиться! Задание понятно? Учтите: вам предстоит принять отдел! Вместо Лисицына! — и добавил негромко: — Теплый привет тебе от Байкалова, От Ирины Сергеевны и от многих-многих друзей, которые у тебя теперь есть на КТМ!

Когда Мосальский услышал эти слова, ему даже показалось, что рука его перестала болеть. Ведь если привет от многих-многих, то, может быть, и от Тони?

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. РОЖДАЕТСЯ НОВЫЙ ДЕНЬ

1

Бывают в тайге знойные полдни, когда смола плавится на деревьях, удушливая, горячая тишина стоит в зеленых лагунах, и небо замерло, и лист не шелохнет, и рыба в заводи не плеснет.

В такое время рельсы на железной дороге нагреваются — не притронуться, а песок железнодорожной насыпи кажется тяжелым, золотым.

В такое время тайга замирает. Ни звука. Ни шороха. Как в заколдованном царстве молчания. Гигантские лиственницы, размашистые кедры, ольха и осина — все погрузилось в горячую дрему, в блаженное опьянение солнечным теплом.

Рельсы начинают гудеть задолго до появления экспресса. На ближайшей станции семафор уже открыт, переведены стрелки. Экспресс промчится, не убавляя хода, мимо маленькой станции. Но бравый начальник и молодой безусый телеграфист непременно выйдут на перрон полюбоваться на красивое зрелище.

Точно в установленное время вдали появится голубой дымок. Потом из-за поворота дороги выплывет маленькая точка. Она увеличивается, растет… На изгибе пути она превращается в цветную полоску — и вот уже глаз различает и сильный паровоз, черный, с красными колесами, и за ним коричневый багажный вагон, похожий на сундук с металлическими застежками, и дальше вагон-ресторан, белый с голубым, шикарный, комфортабельный, и затем вереницу пассажирских вагонов.

И вот уже здесь, совсем близко… Вы видите, как работают могучие поршни… Круглый комок пара… А затем богатый сочный гудок, многократно повторенный по оврагам и взгорьям. Это поезд миновал семафор и одобрительно сообщил, что все в порядке!

Легкая желтая пыль вспорхнула вдоль насыпи… И уже слышно дыхание. Какая силища! Какая махина! Ослепительный, мощный, стремительный экспресс прогремел мимо перрона, пролетел, как блистательная планета, населенная живыми существами, как чудесное видение, — и вот уже он далеко, и видна лишь площадка заднего вагона… И трудно представить, что мимо промчалась не одна сотня людей! Запомнилась только спокойная фигура проводника в разрезе открытой двери, да мелькнуло лицо пассажира, мечтательно поглядывающего в окно…

Не гоголевская тройка летит с бесшабашным гиканьем, сама не зная, куда и зачем. Не гоголевская тройка — с немудрым своим снарядом, наскоро собранная ярославским мужиком, с шалыми бубенцами, купеческой удалью и обязательной песней ямщика!

Дальше, дальше мчится сверкающий экспресс, минуя мосты и тоннели, разъезды и полустанки, охватывая огромные пространства и оглашая мощными звучными призывами заколдованную тайгу.

И смотрит со страхом, растерянностью на возникающее у нас одно за другим чудо дряхлеющий, готовый грозить костылем и посылать проклятия, изъеденный морщинами времени, скованный параличом и болезнями, трясущийся, с отвисшей челюстью и воспаленными полуслепыми глазами, но все еще злобствующий, опасный в своей неутолимой жадности и лютой ненависти — старый, отживший мир.

2

Счастливые супруги — Нина и Игорь Ивановы — уехали туда, к конечному пункту магистрали, новому возникшему на берегу Тихого океана городу, окна которого смотрят на восток.

Говорят, Агапов по окончании работ остался на Карчальско-Тихоокеанской магистрали начальником дороги, а инженер Ильинский примет участие не то в сооружении гигантской электростанции на базе атомной энергии, не то будет работать над подготовкой межпланетного полета, осуществление которого становится реальностью в наши дни.

Модест Николаевич и Ирина Сергеевна Байкаловы в Ленинграде, с его волшебными фасадами, туманными набережными, с его сверкающим Невским проспектом, с его Смольным, с его Путиловским, с его музеями и научными институтами.

А Тоня Соловьева написала первую книжку стихов. Первая книжка! Это первая любовь! Один экземпляр книжки с соответствующей надписью получил подполковник Мосальский.

Семейство Павловых живет все той же полнокровной интересной жизнью. И так же непреклонно стоит генерал-лейтенант Павлов на страже безопасности нашего государства.

Березовский где-то на Кавказе строит тоннель. Маленькая Вика выросла и уже кончает школу. Березовскому это кажется удивительным. Родителям всегда, странно, что дети их необычайно быстро растут.

Прекрасен мир, когда знаешь, зачем, для чего живешь. И когда, следуя по новой магистрали, видишь пробуждающуюся тайгу, огромную, необъятную, полную неразведанных сокровищ, сердце наполняется таким волнением, таким счастьем, таким желанием созидать, преодолевать, жить!

Смотришь вперед, вглядываешься в очертания того, что там — дальше. И видишь, как рождается этот новый, лучезарный, возникающий день.

Примечания

1

Сэнди — так иронически называют в США шотландцев.

2

Скотленд-ярд — Центральное управление лондонской полиции, политической полиции и сыскного отделения.

3

Нансеновская книжка — удостоверение, которое в Англии выдают временно проживающим лицам.

Content

Владимир Дмитревский, Борис Четвериков
Мы мирные люди

КНИГА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. БОЛЬШОЙ МАРШРУТ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПОЧЕМУ БЫ ИМ НЕ РАДОВАТЬСЯ

1

2

3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. СВИДАНИЕ В МОНТРЕ

1

2

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. МИСТЕР ВЕРЕВКИН ИЗ СКОТЛЕНД-ЯРДА

1

2

ГЛАВА ПЯТАЯ. ЗА ДЕЛО БЕРЕТСЯ ПАТРИДЖ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ФИЛОСОФИЯ ОТЧАЯНИЯ

1

2

3

4

5

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ ИННОКЕНТИЯ МАТВЕЕВИЧА

1

2

3

4

5

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. НЕ ВЫЙДЕТ ПО-ВАШЕМУ!

1

2

3

4

5

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ВЕРЕВКИН ИМПРОВИЗИРУЕТ

1

2

3

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. РОСТОВСКИЙ ВАРИАНТ

1

2

3

4

5

КНИГА ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ГОРНЫЙ ПЕРЕВАЛ

1

2

3

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПОГОДА БЫЛА ЛЕТНАЯ

1

2

3

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ТОПОГРАФ ЗИМИН ИДЕТ ПО ТАЙГЕ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ВЕЧНОЕ ПЕРО

1

2

3

4

5

ГЛАВА ПЯТАЯ. ДРУЗЬЯ ПОЗНАЮТСЯ В УДАЧЕ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ШЕСТАЯ. МОЛИБДЕН

1

2

3

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ЧЕЛОВЕК БЕЗ РОДИНЫ

1

2

3

4

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. АЛЛО, ГОВОРИТ ТОННЕЛЬ!

1

2

3

4

5

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ЗИМНИЕ ДНИ

1

2

3

КНИГА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ВЕСНА В ТАЙГЕ

1

2

3

4

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПЕРВОЕ МАЯ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. МЫ МИРНЫЕ ЛЮДИ

1

2

3

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ВТОРОЙ ТУР ПОЛКОВНИКА ПАТРИДЖА

1

2

3

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПОСЛЕДНИЙ КОЗЫРЬ

1

2

3

4

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ГЕНЕРАЛЬНОЕ СРАЖЕНИЕ

1

2

3

4

5

6

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ШТУНДЕЛЬ ВЫХОДИТ ИЗ ИГРЫ

1

2

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ПО ЗВЕРИНОЙ ТРОПЕ

1

2

3

4

5

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. РОЖДАЕТСЯ НОВЫЙ ДЕНЬ

1

2

Примечания