Карина Володина

Сколько волка ни корми

© Володина К., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Вран из Сухолесья

– Земля-матушка, Небо-батюшка, – хрипло шепчет Вран. – Волк-братец, волчица-сестрица. Здесь стою я, сын ваш названый, брат ваш не по телу, но по духу. Здесь стою я, и вас заклинаю я: услышьте меня. Тело своё отдаю вам, духом своим взываю к вам: услышьте меня. Дар мой – плоть моя, дар мой – сердце моё, дар мой – живот мой; услышьте меня. К вам пришёл я, сын ваш, брат ваш Вран из Сухолесья, к вам пришёл я, чтобы одного лишь просить: жизни волчьей, жизни свободной, жизни братской. Лес принимаю я, ночь принимаю я, хозяев принимаю я; об одном лишь прошу…

Врану вдруг чудится: кто-то тихо смеётся там, глубоко-глубоко в чёрном подлеске. Вран резко поворачивается на звук – никого.

Зима уже, все лесавки спать должны. Или это Чомор его испугать решил? Но Вран же не охотиться в лес пришёл – значит, Чомору до него дела нет. Да и зачем Чомору самому пробуждаться ради какого-то парня без лука, без копья?

– Чомор, Чомор, не трону твой угор, – на всякий случай говорит Вран.

Смех повторяется: кажется, становится ещё веселее.

Вран ёжится. Ему не страшно, вовсе нет: просто Вран стоит на заснеженной лесной прогалине в чём мать родила, и ему нужно дочитать заговор как можно скорее, пока тело не окоченело совсем, а разведённая в глиняном горшке тирлич-трава не превратилась в лёд. Вран и так опасается, что деревенская зелейница не слишком ответственно отнеслась к своей работе, за которую он отдал ей последний схороненный с лета мёд. Вран слышал, что для обряда нужно натирать тело соком из тирлич-травы, а не накрошенным в кипящую воду порошком. «Ну где же я тебе свежую траву в просинец-то возьму? – фыркнула зелейница. – Может, хотя бы до весны обождёшь?»

Нет, ждать ещё три месяца Вран не мог. Вран перепробовал уже всё, Вран расспросил уже всех, Вран даже ходил в соседнюю деревню, и у Врана осталась последняя надежда. Если не получится сейчас…

Нет, Вран даже думать об этом не хочет.

– Земля-матушка, Небо-батюшка… – начинает он вновь.

И вновь смех повторяется на словах о хозяевах. Тихий, переливистый, как будто девичий. Врана пробирает озноб. Неужели ночница? Нет, скорее всего, просто девки из деревни, которым захотелось над ним позабавиться. Тем более что ночницы чаще всего своими жертвами детей выбирают. А Вран уже давно не ребёнок.

– …об одном лишь прошу… – упрямо продолжает он.

– И просишь и просишь, – вздыхает вдруг насмешливый голос. – И принимаешь и принимаешь. А что за хозяева-то, Вран из Сухолесья?

И на полянку выходит она.

Тёмные, почти чёрные глаза, не убранные в косу тёмные волосы до пояса – да и пояс-то странный, кожаный и широкий, а вместо тёплого зимнего платья – чудные, тоже кожаные и высокие штаны. Сапоги на меху, но больше нигде меха нет – нет даже шерстяной накидки, только короткая рубаха, заправленная в штаны. Врану становится холодно от одного взгляда на неё.

Хотя куда холоднее? Вран стоит перед ней и вовсе без одежды.

Девушка рассматривает его без всякого смущения, даже с любопытством. Молодая, ровесница. Тонкая и стройная – и всячески эту стройность своим странным нарядом подчёркивающая. На ночницу вроде бы не похожа. Вран ночниц не встречал, но знает, как они должны выглядеть – точно не так.

Тогда кто?..

– Ну что ты, онемел? – спрашивает девушка сочувственно.

Вран косится себе под ноги. Лежит на снегу его бережно сложенная шерстяная рубаха, две пары штанов, потрёпанный овчинный тулуп, шапка, онучи да мягкие сапоги. Стынет отвар из тирлич-травы. Если Вран сейчас замешкается, да ещё и заболеет, в деревне его по головке не погладят: начинается подъём зимнего плотничества, вече решило срочно утеплять дома, пока напавший на общину холод не освирепел окончательно, и на счету каждые руки. На Врана с его постоянными отлучками и так смотрели косо всё лето и осень: молодой, здоровый парень, а всё своими волколаками грезит и остальным покоя не даёт. Ну не дано тебе в волка обращаться, прими это уже и делом займись.

Вран и занимался. Своим собственным, куда более важным, чем у других, делом.

– Погоди немного, красавица, – говорит он, подхватывая со снега горшочек с отваром.

– Красавица?.. – озадаченно переспрашивает девушка.

Вран не знает, лесной ли это дух, пришедший заворожить его и утащить в чащу, или просто диковинная гостья из соседней общины (хотя какие гостьи гуляют по лесу в полночь?), но Вран знает кое-что другое: даже самой озлобленной русалке, желающей тебе только плохого, будет приятно доброе слово. У Врана таких русалок – полдеревни; не настоящих, конечно, Вран их так про себя называет, но обращаться он с ними умеет. Даже привередливая зелейница в конце концов помогла ему почти задаром, хотя поначалу лишь посмеивалась и от его мёда отмахивалась.

– Земля-матушка, Небо-батюшка… – начинает Вран в третий раз.

И на этот раз девушка ему не мешает: терпеливо молчит, слушает. Вран поглядывает на неё изредка, к концу долгого заговора – всё чаще и чаще: странное всё-таки создание. Говорят, если пройти всю реку вдоль на север, встретишь племя беров, умеющих в медведей оборачиваться и зимой рубахи носящих – может, она из них? Но Вран всю жизнь представлял себе беров совсем другими: мощными и коренастыми, с небольшое дерево высотой, что мужчин, что женщин. Эта же – невысокая, ладная, да и лицо совсем на медвежье не похоже: нос – прямой, скулы – острые, глаза – лукавые, чуть раскосые. Наверное, не следует Врану думать о ней прямо во время обряда, но как-то не получается.

– Закончил? – спрашивает девушка, когда заговор наконец завершён, а уже похрустывающий ледяной коркой отвар кое-как втёрт в кожу. На всё тело отвара, как и следовало ожидать, не хватило: Вран только дошёл до низа живота – и всё, нет его. Да, похоже, опять получается какая-то чепуха. Но Вран не сдастся до конца.

– Нет ещё, красавица, – мягко говорит он, улыбаясь. Девушка в ответ не улыбается, только едва слышно хмыкает. – Подожди ещё немного.

Вран шагает к одежде – и снег тут же вонзается в его заледеневшие ступни сотней мелких острых клыков: пока стоишь на месте, ещё терпимо, но стоит начать двигаться… Ничего. Ничего, Вран всё ещё надеется, что теперь-то его услышали, всё ещё верит, что совсем скоро ему будет наплевать и на снег, и на холод, и на то, что будет, если какой-нибудь деревенский старейшина поймает его, тайком перелезающим глубоко за полночь через ограду. Вран вбежит в родную деревню благородным серым волком, и сторожащие вход ахнут, преклонив колени перед священным зверем, а Вран лишь усмехнётся – если волки вообще могут усмехаться – и перекинется в человека. И тогда никто уже не скажет ему: Вран, ну что за чушь ты опять затеял?

Вран выгребает из поясной сумки своё главное, но временное сокровище: шесть пар грубых охотничьих, разделочных и ремесленных ножей, которые он собирал целый день по всей деревне. Вран должен незаметно вернуть их до рассвета, иначе дело может закончиться поркой.

– Ого, – говорит девушка, явно снова с трудом сдерживая смех. – А ты хорошо подготовился. А почему двенадцать?

– Волком буду в просинец, волком буду в сечень, волком буду в сухий, в берёзозол, травный, изок, червен, зарев, ревун, листопад, волком буду в груден, а потом – снова в просинец, волком буду целый год, – бормочет Вран больше для себя, чем для неё: это тоже часть заговора, хорошо, что напомнила.

Вран втыкает все ножи в землю плотной линией остриями вверх. На самом деле Вран втыкает их не в землю, а в снег, но Вран считает, что сойдёт и так. Землю сейчас всё равно не пробить.

– А ты умеешь? – вновь заговаривает девушка.

– Что умею?

– Кувыркаться.

– Нужно кувыркаться?..

– А ты как думаешь?

– Мне сказали, что нужно просто перепрыгнуть.

– Кто сказал?

Вран с шумом выдыхает через нос. Он очень сомневается, что Земля-матушка и Небо-батюшка, а также волк-братец и волчица-сестрица будут внимать ему так же благосклонно, как в самом начале, если он будет продолжать прерывать обряд разговорами с этой девицей.

– Красавица, обещаю тебе, я расскажу всё потом – а пока не мешай мне, – просит он.

Девушка прикусывает уголок губы.

– Хорошо, красавец, – легко говорит она. – Смотри, разбегись хорошенько – а то…

Она делает неопределённое движение глазами: мол, сам знаешь, на чём может оказаться твоё задубевшее тело, если силёнок не хватит. Вран бегло закатывает глаза. Может, он и не крепок внешне, но жилист и ловок – уж это-то девушка могла и разглядеть, столько на него пялилась.

И продолжает пялиться.

Будет, конечно, история, если она всё-таки окажется загулявшей в лесу ночницей или русалкой, страдающей зимней бессонницей. Конечно, поди, в обмёрзшей реке куковать скучновато – вот и решила прогуляться. Только откуда одежду взяла?

Что ж, в таком случае Вран поймёт точно: сами тёмные леса, сами быстрые реки против того, чтобы он вступал в их мир. Уже вестников ему посылают: остановись, Вран, не для тебя это, не твоей судьбы эта дорога. Надоел ты нам, в общем, Вран. Всё ходишь и ходишь, всё просишь и просишь. А волком надо родиться, вот и всё.

Вран прикрывает глаза, отгоняя навязчивые мысли. Делает несколько глубоких вдохов. Шепчет последнюю, завершающую, отчаянную присказку – и сигает через ножи.

И ничего не происходит.

Ступни снова пронизывает холодом снега, одна нога проваливается в неожиданный сугроб почти по колено, Вран шипит от колючей боли, распахивая глаза. Быстро смотрит вниз – на своё тело, на свои руки, – но, разумеется, никаких изменений не видит. Да и, превратись он в волка, он бы это почувствовал. Так сказала зелейница.

Зелейница, намешавшая ему какой-то бурды вместо желанного сока тирлич-травы.

– Ну и срань, – цедит он, с чувством сплёвывая на снег.

И тут же осекается: ой-ёй. Вот это Чомору точно не понравится. После такого хамства и из зимней спячки вылезти не лень.

– Чомор, Чомор, прости мой наговор, – торопливо говорит он, подскакивая к невысокому орешнику: отлично, ещё и поклон извиняющийся получится. Губы касаются снега на одном из листьев, шепчут извинение и в него – а девушка начинает хохотать.

Нет, это точно что-то потустороннее. Слишком дивный и звонкий этот смех – девки из соседних деревень так не смеются, русалка, Вран готов поклясться: русалка.

– Какая ты… – тянет он, поднимая на неё взгляд.

– Какая?

– …смешливая.

Улыбка девушки становится задумчивой. Словно размышляет: понравилось ли, не понравилось.

– Ну, допустим, – говорит она. – Не хочешь одеться, юный волк?

Вран вздрагивает.

– Осторожнее, красавица, – говорит он, подходя к своим вещам. – Не кликай лютого понапрасну.

– Это ты мне говоришь? – поднимает брови девушка. – «Волк-братец, волчица-сестрица, волком буду в просинец, волком буду целый год»? Да к тебе бы уже все лютые сбежались.

Совсем не понимает, что несёт. Но точно не местная: таких дурочек среди местных нет, впустую волка звать даже ради всего смеха на свете не станут. Либо егозит, либо и вправду не знает, что в этом такого – а значит, ничего страшного в волке не видит. Вран тоже на самом деле не видит. Но и тревожить его лишний раз не хочет – только по делу.

– Я по делу его кликал, – так и поясняет он, натягивая на ноги онучи едва шевелящимися пальцами: хорошо хоть не свои взял, из меха. – А ты – просто так.

– А откуда ты знаешь? Может, тоже волчицей стать хочу?

Онучи промёрзли, оледенели и холщовые штаны, и шерстяные, и даже тулуп. Вран, впрочем, не особо на них и надеялся. Вран уже ни на что не надеется.

– Стань, стань, – бормочет он, влезая в сапоги. – Вот и ножи тебе, можешь перекувыркнуться, или как там по-твоему правильно. Как раз проверим.

Вран честно пытался её остановить – если она собирается играться с волками дальше, у него рыльце не в пушку. Может, если и заявится волк с ней разбираться, Вран как раз его и спросит: что же ты по её зову приходишь, а по моему – нет? А ведь сколько я звал тебя, волче. Уже шестой год пошёл, как зову.

– Грубишь мне? – вдруг прищуривается девушка.

Но злобы в её глазах нет – нет и в голосе. Притворный этот прищур, испытующий, даже игривый. Похоже, Вран продолжает её забавлять.

– Ни в коем случае, красавица, – отвечает Вран, подхватывая со снега сумку и наконец выпрямляясь. – Как можно такой волоокой грубить? Просто предлагаю, чтобы тебе не скучно было.

– Ах, значит, развлекать меня хочешь? – Девушка делает к Врану первый шаг. – Значит, волков ты не кликаешь, а нечисткам лесным веселье предлагаешь? Ты смотри, Вран из Сухолесья. Какой-то ты необразованный. Нечистки веселиться любят – могут и навсегда тебя забрать, если сам предлагаешь.

– А ты нечистка? – только и спрашивает Вран.

Девушка продолжает идти к нему, неторопливо, изящно, каждый шаг как кусочек танца, плавного и завораживающего. Девки из деревни бы удавились, такой шаг увидев. Они-то только для прыжков в хороводах годятся.

– А ты как думаешь? – спрашивает девушка в ответ.

И, не успевает Вран и слова сказать, разворачивается к нему спиной – и Вран вдруг понимает, что приближалась она не к нему, а к ножам.

Лёгкая, как пёрышко, и стремительная, как стрела; девушка отталкивается от земли, одним ловким, отточенным движением переворачивается в воздухе – и приземляется на ноги по другую сторону ножей.

А потом поворачивается к Врану.

– Как-то не работает, красавец, – заключает она.

«Красавец». Она говорит это уже второй раз – и говорит без всякой насмешки, спокойно, словно так и есть. Врана так ещё не называли. Кто бы додумался? Вран не уродлив, но и не настолько хорош собой, чтобы девушки ему такие приятные слова дарили. У них в общине вообще девушек немного – и все на других заглядываются, а не на него. Крепко сбитый Деян, чернявый, но высокий Войко, заливающийся утренним соловьём Ратко, чьи истории собирается слушать вся деревня, – девкам есть из кого выбирать, да и все парни уже давно обряд посвящения прошли.

А Вран…

– Ножи же не ты втыкала, – находится Вран. – И заговор не ты читала. Конечно, никто из хозяев ничего не понял.

Звонкий смех девушки вновь полянку наполняет.

– Ну нет, красавец, не буду я всё это повторять, – говорит девушка, отсмеявшись. – Да и отвар свой ты весь на себя потратил… А скажи мне – что это всё-таки за хозяева такие?

И снова не поймёшь – то ли притворяется, то ли правда не знает. Вран обхватывает себя руками за плечи: холодно, всё ещё холодно, но идти в деревню как-то не хочется. Да и пустит ли?

– Хозяева леса, красавица, – коротко объясняет он, наблюдая за её лицом.

Но на лице девушки – одно непроницаемое любопытство.

– Так какие хозяева-то?

Вран вздыхает.

– Серый-братец, серая-сестрица, – говорит он. – Чомор, например. Да мало ли здесь хозяев? Всех не перечислишь.

– Чомор уже десятый сон видит, – улыбается девушка. – А волки просто так своими не сделают. Неужели думаешь, что им твоего заговора достаточно да прыжков через ножики? Так волками не становятся.

– А как – становятся?

Девушка ведёт плечом.

– А зачем тебе?

Ох…

Вран даже не знает, с чего начать.

С рождения своего, что ли?

Или ещё раньше?

Мать Врана, когда его носила, волка увидела в лесу – добрый знак, считай, благословение: точно ребёночек волком будет. Родился Вран зимой, тоже в просинец – волчий месяц, да ещё и ногами вперёд. Тяжёлые были роды, но мать выжила – ещё одно подтверждение того, что за своего приняли, мать сберегли. Волки всегда семьи берегут, за это их и любят.

Волков в деревне уже давно не рождалось, ни при ком из ныне живущих – но бабки-шептуньи рассказывают, что ещё во времена их бабок сразу три волка было, а уж ещё раньше и вовсе каждый год кто-то перевёртыша приносил. Сильная раньше была деревня, процветающая, все её стороной обходили, а если и приходили, то шкуры не на мёд меняли, а просто дарили – чтобы задобрить. А потом что-то не так пошло, и до сих пор идёт.

Вран новой надеждой должен был стать, новой силой. Укрепить общину, может, даже за собой повести, чтобы к соседям прийти и сказать: присоединяйтесь к нам, а то силой возьмём. Пока Вран маленьким был, даже говорить не умел, старейшины всегда у него совета спрашивали, с помощью него к хозяевам обращались – и как будто даже ответ получали. Холили и лелеяли Врана. Пылинки с него сдували. Ждали, когда он вырастет поскорее, чтобы первый раз в волка обратиться.

По праву рождения Врана сразу в охотники записали, не в какие-то собиратели или земледельцы. С детства на охоту брали, оружие в руки давали, с хозяевами общаться учили. И всё смотрели, с надеждой смотрели: не откликнется ли кто из хозяев? Не бросится ли сам Вран вдруг по зову неведомому в чащу деревьев непроглядную, не выйдет ли оттуда серым волком?

Вран не бросался. Не выходил.

Когда Врану исполнилось двенадцать лет, община засомневалась. Волосы Врана так и не посеребрились, остались тёмно-русыми; глаза тоже в два янтаря не превратились, по-прежнему смотрели на всех морозной синевой ночного просинецкого неба. Невысоким Вран был, худоватым, бегал быстро, но за зайцем не поспевал, куропатку на лету не сбивал, только стрелы зря тратил. По-другому начали на Врана поглядывать: с жалостью. «Эх, – говорили эти взгляды, – не сдюжил мальчик».

И Вран понял: надо брать дело в свои руки.

Уже и забыли все свои надежды на него, уже из охотников его в мёдники перевели, потому что всё-таки ловким был и по деревьям без труда лазил, – а Вран всё помнил. Уже и мать на других сыновьях сосредоточилась, уже они надеждой общины стали, уже другой мальчик в просинец родился, – а Вран всё помнил. Уже и отец его, один из старейшин, перестал его на волчьи праздники подзывать, чтобы он хозяевам через себя просьбы деревни передал, – а Вран всё помнил. Вран твёрдо знал: это просто большая ошибка. Ему суждено волком стать, и он им станет. И всем ещё покажет.

– …а как зовут-то тебя, красавица? – спрашивает Вран, слегка встряхнув головой: неприятные эти воспоминания, плохие, тяжёлые. – Моё имя ты уже знаешь.

– Да, занятное имя, – кивает девушка – и по странной внимательности в глазах её Врану вдруг кажется: поняла что-то, почуяла, что задумался он не просто так. – Вран – это как врун?

– Нет, красавица, это как ворон, – отвечает Вран.

И, конечно, врёт. Никаким Вороном его бы в жизни не назвали: кому это надо волчьего наследника чужим именем нарекать? Так и неприятности себе нажить можно. Но не нравится Врану его имя, не врун он вовсе, так – только если совсем приспичит. Дурацкие эти обереговые имена, никакого смысла в них, по мнению Врана, нет: какой толк нечисток путать, сына Грязным или Некрасом зовя? Нечистка-то придёт и увидит, что сын очень даже чист и красив. А Вран правда на ворона похоже. У воронов много с волками общего: хищные, хитрые, умные, в стаи собираются, землю свою защищают, а главное – и Чомор их любит, и Земля-мать, и Небо-отец.

– Ворон хочет волком стать, – произносит девушка задумчиво. – На враньё похоже, Вран из Сухолесья. А Сухолесье-то почему? Неужто лес наш сухим считаешь? Не нравится он тебе? Мало еды приносит?

«Наш» лес. Что же ей нужно всё-таки, не то русалке, не то ночнице? Что же она с ним так долго разговаривает, не особо-то и чаруя? Думает, что до рассвета ещё времени много?

– Не я это придумал, – улыбается Вран. – Предки мои сюда пришли в месяц сухий, у леса поселились, отсюда и название. А сама назваться не хочешь?

– Нет, мне «красавица» по нраву, – пожимает плечами девушка. – Значит, к лесу у тебя жалоб нет – это хорошо. А что же, к сути твоей человеческой есть? Зимой голым мимо лесавок спящих скакать – так и пятки отхватить могут.

– Я лесавок не беспокою, и им меня беспокоить незачем, – пожимает плечами Вран в ответ. – И лес я уважаю, а он…

– …уважает тебя в ответ? – фыркает девушка. – Какой ты самонадеянный.

– Не уважает, а бережёт, – поправляет её Вран. – И тебе меня трогать тоже незачем: не к тебе я пришёл, не с тобой я уйду. Хорошая ты, хорошей и оставайся. А мне домой пора.

Девушка быстро-быстро моргает несколько раз: похоже, Вран её озадачил. Вран быстро нагибается, подбирает с земли ножи, суёт их в сумку, бросает на девушку последний беглый взгляд – и направляется прочь с полянки, в сторону своей деревни. Хорошо хоть все тропы в лесу он наизусть знает – с закрытыми глазами бы дошёл.

«Не к тебе я пришёл, не с тобой я уйду» – хорошая присказка, рабочая, Деян рассказывал, что так трижды от себя нечисток отгонял, которые ему на хвост во время охоты садились.

Но на девушку она почему-то не действует.

– Уже? – удивлённо спрашивает она. – Эй, погоди!

Вран знает, что нечисткам отвечать нельзя… но сколько раз он уже этой ответил? Да и идти так быстро, как хотел, не получается: окаменели от холода ноги, еле переставляются.

И такой растерянный этот звонкий голос…

– Не могу, красавица, – говорит он всё-таки через плечо, не оборачиваясь – хотя, судя по хрусту снега, ничуть не замёрзшая девушка уже почти его догнала. – К жене мне надо, к детям.

– К кому?

Девушка выскакивает перед ним, идёт спиной вперёд, словно чувствуя деревья и чутко их огибая. Даже щёки от холода не раскраснелись – смуглые щёки, нездешние, но и как будто не мертвецкие. Деян говорил, что у русалок кожа тонкая, зеленоватая, и глаза такие же – болотные, как зацветшая трясина. Что голые они всегда, что сразу тебя забалтывают, если их на место не поставишь: не твой я, лютый меня бережёт, с ним и разбирайся.

– К жене и к детям, – повторяет Вран, пытаясь её обогнуть – но девушка тут же смещается туда же, куда и он. – Ждут они меня с вечера, красавица. Глаз не смыкают, у окна сидят, на лес смотрят. Обещал я им до рассвета вернуться, а тебе ничего не обещал. Вот и иди своей дорогой, а я пойду своей.

– Тебе сколько лет, верный муж? – лукаво спрашивает девушка. – Когда детей заделать успел?

– Уже двадцать четыре года прошло, как лютый меня призвал, – отвечает Вран. – Молодо выгляжу, потому что Чомор меня любит, не хочет, чтобы я раньше срока его покидал. Ты спроси у него, как увидишь: Вран из Сухолесья, любимец его. А если сейчас меня заберёшь, гнев его на себя накликаешь.

Таких советов Деян точно не давал: настолько бессовестно нечисткам врать – затея очень опасная, сегодня нечистка тебе поверит, послушает, а завтра поймёт, что обманул ты её, и тогда уже никакой жизни тебе не будет.

– Двадцать четыре года? – переспрашивает девушка почти с восхищением. – Любимец Чомора? Ну и затейник ты, Вран из Сухолесья! Не зря тебя так назвали, удивительную силу тебе имя подарило.

– А тебе какую силу имя подарило? – спрашивает Вран, с трудом переступая через вылезшую из-под снега корягу. Ноги никак не отогреются – да и с чего бы им отогреваться? Даже шапку хочется с головы стащить – всё равно не греет, только снег тает. – Обо мне мы много говорим, а о тебе я ещё ни слова не слышал. Всё как на духу тебе выкладываю, а ты только смеёшься да не веришь мне. Может, я тоже посмеяться хочу?

– А я о других говорить люблю, а не о себе, – отвечает девушка. – О себе-то я всё знаю, а о других – нет. Значит, двадцать пятый год по земле ходишь, женат и с детьми уже, а всё в лес к жизни серой тянет? Не первый раз уже приходишь, Вран. Но сегодня ты что-то разошёлся. Ножей натаскал, горшочек с варевом каким-то притащил… забыл ты его, кстати. Подарок мне оставил.

Вран останавливается, как вкопанный, чуть снова не выругавшись в сердцах. Не слова девушки о том, что видит она его не впервые, его останавливают – горшочек. Клятый горшочек, который он взял у зелейницы, заверив её, что непременно вернёт, – а теперь стоит этот горшочек Чомор знает где… точнее, знает и Вран: на полянке, к которой нужно разворачиваться и возвращаться.

Но если Вран будет ходить так туда-сюда, до деревни он не доберётся. Окоченеет прежде.

Вран знает и ещё одно правило: никогда не проси у нечисток никаких услуг, услужат так, что до конца жизни бед не оберёшься. Но он уже почти не чувствует пальцев ног, даже губами шевелить больновато – нет, Вран всё-таки попросит, просто так, чтобы нечистке придраться не к чему было.

И Вран говорит:

– Сходи за горшочком, красавица. А я тебе взамен расскажу, зачем мне лютым становиться, если тебе так любопытно.

Девушка снова прикусывает губу. Довольная – конечно, подловила, нашла, чем на крючок поймать.

– Нет, давай-ка по-другому, – качает она головой. – Ты мне сначала расскажи, а я тебе завтра горшочек принесу. Прямо к деревне твоей – до неё тебя доведу, у неё тебя оставлю. А то знаю я вас – бросишь одного, а ты дёру дашь, заблудишься ещё… Меня не обхитришь, Вран из Сухолесья.

Да и не собирался Вран с ней хитрить – ему правда горшочек нужен. Желательно прямо сейчас.

– Не могу я горшочка до завтра ждать, – стуча зубами, отвечает он. – Жене обещал, что принесу сегодня. Жена моя…

– …всё поймёт и меня поблагодарит за то, что я так легко тебя к ней отпустила, а не у себя оставила. Или непонятливая у тебя жена, Вран?

И кажется Врану, что на мгновение глаза её двумя недовольными огоньками поблескивают. И пробегается у него холодок по позвоночнику – необычный холодок, потусторонний такой.

– Как пожелаешь, красавица, – говорит он поспешно. – Только горшочек принеси обязательно.

– Обязательно, – эхом повторяет девушка. – А теперь рассказывай. И иди скорее, а то совсем к месту примёрзнешь.

Заботливая какая. Видно, ещё с ним не наигралась.

– Ну хорошо, – говорит он, трогаясь с места. – Зачем я хочу лютым стать… Ну а почему бы и нет? Кем мне ещё хотеть становиться – вороной, что ли? У нас в деревне так считают: если воля есть, то вол… лютый на тебя внимание обратит, главное – правильно попросить.

– И что, – спрашивает девушка, вновь идущая спиной вперёд. – Что же ты просишь всё неправильно?

– А никто не знает, как правильно просить, красавица, – отвечает Вран. Деревья начинают медленно расступаться – но это только половина пути. – А кто знает, тот уже не скажет. О лютах слышала, наверное? Может, и видела?

– О ком о ком

Сама ведь врёт и не краснеет – если вообще краснеть умеет.

– О племени лютов, что в глубине этого леса живёт, – поясняет Вран, решивший играть по её правилам. – Людей, которые серому понравились, и он их своими сделал. Теперь они где-то там, в своём мире обитают, а к нам не выходят. Из нашей деревни несколько поколений назад так люди уходили, да там и оставались. Не хотелось им к нам возвращаться. Там-то лучше.

– Не хотелось? – хмыкает девушка. – А может, не моглось? Может, они, наоборот, твоему серому не понравились? Когда люди в одиночку в лес уходят, всякое может случиться. И люты тут совершенно ни при чём.

– У серого нет причин за обычные просьбы наказывать, – возражает Вран. – Серый в основном либо в стороне стоит, либо помогает, это не медведь тебе какой-нибудь.

– Ну, допустим, – говорит девушка. – Но что-то… тухленький у тебя рассказ, Вран из Сухолесья. Мы ещё до деревни твоей не дошли, а он уже закончился. Расскажи мне о чём-нибудь другом. Как ещё ты к волку обращался?

– Говорила же, что видела.

– Может, не всё видела, – прищуривается девушка. – Может, не всё расслышала. Ты расскажи мне, расскажи. Путь долгий, а рассказывать ты умеешь – когда не выдумываешь.

Хрустит снег под ногами, чернеет небо над головой, путеводной наземной звездой вырисовывается перед Враном лицо девушки: он уже и не очень-то соображает, куда идёт, холод последние крохи разума разбрасывает, может, уже начала она его дурить, своими тропами от дома уводить да в глаза ему преданно смотреть.

– Хорошо, – говорит Вран.

Врану на самом деле есть что ей рассказать. Эти-то истории её наверняка увлекут – позабавят, во всяком случае.

Когда Вран понял, что дело дрянь и самостоятельно он в волка не превратится, сколько лютого не моли, сколько не представляй на охоте, что на четыре лапы встаёшь и шерстью обрастаешь, он взял дело в свои руки. Ни мать, ни отца расспрашивать не стал, хотя по возрасту они очень даже подходили – старыми были, мудрыми, все заговоры и способы знали. Начал сведения сам собирать, по крупицам.

Жила в деревне древняя бабка-ведунья, рассыпающаяся, зайдёшь к ней, выйдешь – а она уже и забудет, что ты у неё был. Идеально, как раз то, что нужно. К ней Вран и зачастил – только вот сам забыл, что у ведуньи ученица была, та самая зелейница.

Ведунья Врану много чего советовала, один совет невыполнимее другого. Сначала сказала уверенно: надо просто из водоёма попить, из которого до этого волки пили, и сразу всё получится – тем более, что от рождения тебе это дано, нужно только волка своего внутреннего подтолкнуть. «Ого, – подумал Вран тогда. – Так просто».

Водоём было найти несложно: не так уж и много их в лесу, этих водоёмов, а волки частенько мимо пробегают – наверняка хотя бы раз пили. Вран отпил из одного. Из другого. Из третьего. Ничего не получалось – он вернулся к ведунье. Ведунья задумалась, хлопнула себя по лбу и сказала: «А ты что же, милый мой, не в серой одёжке это делал?»

«В серой одёжке». И правда – как Вран сам до этого не догадался?

Что ж, серая одёжка у них в деревне была, даже в нескольких штуках – обрядовая, для старейшин. Повезло, что отец Врана был одним из них. Вран у него перебитую в меховую накидку волчью шкуру и стащил; никто ради этой шкуры волка, конечно, не убивал, нашли мёртвым в лесу, поняли, что сам пришёл – им помочь. И заново началось: одна речушка, второе озерце, третье болотце. И опять – никаких плодов.

«А ты что, о речках подумал? – удивилась ведунья. – Нет, мой милый, надо из следа лютого испить, какие тебе речки?»

Замечательно. Вран уже начал сомневаться, что ведунья вообще хоть в чём-то сведуща, но на помощь вдруг пришла юная зелейница.

«Ты на неё не сердись, – сказала. – Она уж целый век прожила, слишком много знает, вот и путается всё в голове. Пойдём лучше вместе в лес – я знаю, где там тропы серые».

До этого Вран с зелейницей и двумя словами не перебрасывался – странная девка была, не дурная, но уж больно хитролицая. И имя такое нелепое – Латута. Действительно Латута с ним в лес пошла, действительно след волчий нашла. Чудной след был – один-единственный, до краёв водой наполненный, хотя никакого дождя уж неделю не было. Но Вран подумал – ладно. Может, специально для него волк послал, чтобы подсобить.

Что специально для него – это Вран угадал.

Стоило Врану на четвереньки опуститься да к следу наклониться, грянул хохот. Выскочили из-за деревьев и Войко, и Ратко, и даже Деян, которого Вран когда-то другом своим считал. Двенадцать лет тогда Врану было – много уже времени прошло, уже шесть раз по двенадцать волк луну съедал, теперь он друзьями никого не называет.

А след волчий чем-то скисшим, перебродившим отдавал – хорошо, что Вран его так и не попробовал.

Тогда Вран понял: нужно действовать хитрее. Скрытнее.

Ни с какими ведуньями ни при каких Латутах он больше не разговаривал, деревенским больше о своих надеждах не рассказывал – только они всё равно откуда-то всё прознавали, деревенские. Вран с гостями из других деревень общался, с менялами в месяцы обмена, из обрывков чужих разговоров что-то новое узнавал, из пьяных россказней во время провожаний тех, чьи души в Ирий улетели. Много было этих россказней – одни причудливее других. Через что только Вран не прыгал, во что только не пролезал, через что только не перешагивал. Что только не ел – даже мясо волчье вяленое доставал, даже мозги волчьи сушёные… последние вещи свои отдавал, ни с кем не делился – хотя и не был уверен, правда ли это волчье всё, не проверишь ведь. В полдень и полночь по опушке леса бегал, как в междумирье, и семь раз вокруг семи деревьев, даже ведьмин пояс достал – так он и лежит где-то под кроватью, глупый, бесполезный пояс. Год, другой, третий проходил – Вран то забывал об этом почти, то снова вспоминал, отчаянно и ярко: нет, нет уж, не дождётесь, он получит то, что хочет, и хоть кол на голове тешите.

Девушке он, конечно, сокращённую версию рассказывает – без таких чувств, поспокойнее.

Но та всё равно опять хохотать начинает.

– Мозги сушёные? – переспрашивает она, и сияют весельем глаза её, и расплываются в улыбке губы. Красивая всё-таки нечистка. Хоть и смеётся над ним постоянно – обычно Вран этого терпеть не может, но ей прощает. – Пояс ведьмин? Я о таком и не слышала даже! Вот же придумаете!

– Не я это придумывал, красавица, – отвечает Вран. – Знал бы, как правильно, сделал бы сразу и народ бы не смешил. И тебя.

– Ну меня-то можно посмешить, – замечает девушка. – Меня посмешить – это дело хорошее, Вран из Сухолесья. Пока меня смешишь – и время быстро идёт, верно же? Вот, смотри: пришли уже.

Вран моргает. Отводит взгляд с её лица – и понимает, что она права. Вот конец леса, вот поле заснеженное, а вот и частокол их деревни – невысокий частокол, прохудившийся, какую зиму уже его уплотнить хотят, да всё руки не доходят. Кажется Врану, что он кого-то и в возвышающейся над оградой хлипкой сторожке видит; может, не одного даже, а двоих.

– Стой, стой, – шипит он, тревожно девушку за руку перехватывая: навострилась уже прямиком ко входу. – Ты что, с ума сошла? Надо в обход…

Вран осекается. Слишком уж тёплая у девушки рубаха, словно только с печки сняла. Промёрзнуть уж давно должна была, если только…

…кожа не греет…

И снова странность: разве у нечисток кожа тёплой бывает? Неживые они, неоткуда теплу взяться, нечему тело согревать – душа-то в нём есть, да только неправильная уже, искажённая, совсем по другим правилам живущая.

– …идти? – заканчивает за него девушка невозмутимо, и не думая руку выдёргивать. – Что же ты, жену предупредил, а сторожей не предупредил, Вран двадцати четырёх лет от роду? Странная у вас деревня – нос в чужие дела ночные совать… Мало ли за чем ты в лес пошёл?

– Примета это плохая, красавица, – заявляет Вран. – За чем пошёл, то мог не получить, а нечисток за собой привёл. Вот как тебя, например. Что ты думаешь, по головке меня за это погладят?

– Да не нужна мне твоя деревня, – пожимает плечами девушка. – Но если хочешь ещё погулять…

Конечно, Вран не хочет – но выбора у него нет. Он тянет девушку за собой, вдоль границы между лесом и полем, затем спохватывается, разжимает пальцы. Девушка смешливо фыркает, но ничего не говорит.

Так и идут они в непривычной тишине, пока не скрывается впереди сторожка, а круглая изгородь деревни не делает поворот: вот здесь уже можно из леса выйти, здесь Врана уже точно не заметят. Если вообще заметили бы. Ночевать сегодня поставили Деяна – и он, скорее всего, правда там ночует, а не покой соплеменников охраняет. Не помогло Деяну его имя, не отличается он деятельностью. Только всё мечтает, как воином станет великим без всякой волчьей силы и однажды деревню защитит, а девки его, развесив уши, слушают.

– Что-то ты притихла, красавица, – замечает Вран, когда они сворачивают в поле, и его сапоги проваливаются в снег по самые голенища. – Не нравится дух деревни нашей? У нас здесь много оберегов, на любой вкус. Может, лучше в лесу своём останешься?

– От меня у вас оберегов нет, – хмыкает девушка, быстро и ловко ступая по снегу – словно не по сугробам идёт, а по хорошо протоптанной летней тропинке.

Она уже не перед Враном пятится – рядом шагает, уверенно так. Вран всё пытается в её глазах хоть какой-то отблеск страха уловить, отвращения – но тщетно.

– Это вряд ли, красавица, – говорит он. – Мы же знаем, кто к нам прийти может, ко всему готовы. Ты, наверное, просто ещё далеко.

– Да? – улыбается девушка. До частокола остаётся немного совсем, с дюжину хвостов волчьих – Вран и сам понимает, как глупо звучат его слова. – И кто к вам пришёл, Вран из Сухолесья? Кто я такая, как ты думаешь?

Вран облизывает губы.

– А если я отвечу правильно, то что?

– Да ничего. Просто любопытно.

– Нет, красавица, так не…

– Ты условий мне не ставь, Вран из Сухолесья, – сужает глаза девушка. – Я тут загадки загадываю, я на них ответы и получаю. Так что – кто я, по-твоему?

– Русалка, – говорит Вран.

– Русалка?.. – переспрашивает девушка. – Серьёзно? На утопленницу я похожа, что ли?

– Не похожа, – признаёт Вран.

– И что, это твой единственный ответ?

Вран неопределённо передёргивает плечами.

– Ночница ещё, – предлагает он. – Ночницы чаще возле домов ошив… ходят, но у нас всё от ваших защищено, вот и застряла ты в лесу, пройти не можешь. Угадал?

Губы девушки начинают дрожать. Вран уже это считывает: снова рассмеяться хочет.

– Нет, не угадал, – качает она головой. – Чушь какую-то несёшь, а до самого очевидного не догадался.

– И что же это – «самое очевидное»?

Они останавливаются у частокола. Прямо у щели небольшой: здоровый мужик не протиснется, а Вран, если боком повернётся, – легко.

– Сейчас покажу, – говорит девушка внезапно.

И так же внезапно начинает раздеваться.

Вран ошеломлённо моргает. Нет, голых девок он видел, и немало – особенно на солнцеворот летний, когда к ночи у реки такое твориться начинало, что даже гостей из других общин в краску вгоняло. Но слишком уж неожиданно девушка обнажиться решила – всю дорогу терпела, чтобы теперь его своими прелестями обратно из деревни в лес увести? Хитра.

– Жена у меня, – врёт Вран в который раз, глядя девушке не на грудь, не ниже – на ключицы. Тонкие ключицы, хрупкие, словно резные. И кожа такая же – чуть смугловатая, шёлковая, не бледная, как у девок из деревни, не конопатая, как у Латуты, тёплая какая-то, для глаз приятная.

– Рассказывай, рассказывай, – говорит девушка, в несколько движений сапоги скидывая. – Значит так, Вран из Сухолесья: принесу я тебе твой горшочек, не забуду про него, а ты про мою одежду не забудь.

– Зачем мне твоя одежда?

– Потому что не могу я в одежде бегать, глупенький.

За поясом, рубахой и сапогами летят на снежную землю кожаные штаны – только сначала девушка из них что-то достаёт.

Нож, понимает Вран. Большой, искусный охотничий нож – весь вязью узоров покрытый, белыми камнями отделанный. Может, не охотничий даже, а обрядовый.

– За кем бегать собралась, красавица? – негромко спрашивает он, делая шаг назад.

– Не за кем, – отвечает девушка, – а куда. Домой я побежала, Вран. Брат меня там с сестрой ждут, обещала я им до рассвета вернуться. А ты одежду-то мою с земли подбери, не получишь ты горшочка, если завтра её мне не отдашь.

Вран открывает рот. Даже не знает, что хочет сказать, спросить, ответить – вылетают из его головы со свистом все приговорки от нечисток, не вспоминает он, что может на помощь позвать, крикнуть – да и хорошо, наверное, что не кричит.

Потому что девушка смотрит на него лукаво в последний раз, бросает нож в землю, метко в почву втыкая, отходит на пару шагов, спиной поворачиваясь – и кувыркается назад, чёрной волчицей на четыре лапы приземляясь.

Подхватывает нож в зубы, вырывая из земли, – и в лес убегает, не успевает Вран и выдохнуть.

А лапы-то задние в коленях согнуты, как у человека.

Глава 2

Побег

– Выменял, – говорит Войко. – Как пить дать – выменял.

– И на что выменял? – раздражённо спрашивает Вран.

– Да Чомор тебя знает, на что, – хмурится Войко. – Вот в этом-то и беда.

– Какая беда?

– А на горшочек и выменял, – соображает Деян. – Горшочек-то не простой, от Латуты, а она – зелейница, под ведуньей ходит, значит, ведунья ей горшочек и дала. Мало ли что там на горшочек наговорено – бабка и сама уж забыла, а может, сила в нём была какая.

– Обережная, – подхватывает Войко. – Бабка не дура, в незаговоренных горшочках зелья свои варить не будет. А ты взял и отдал его непонятно кому. Упырице какой, русалке сбрендившей. Она горшочек в своё болото утащит, гадостей в него нашепчет, а потом тебе вернёт.

– Да потерял он мой горшочек, – фыркает Латута. – Или разбил, а признаться боязно. А вещи эти… Наверняка выменял на что-то давным-давно, ему много всякой дряни торговцы сбагривают, говорят – точно серым станешь, а он ведётся. Знаешь, сколько у него барахла под кроватью валяется? Уже самому торговать можно выходить.

– Девичью одежду мне сбагрили? – поднимает брови Вран. – Сказали, по-твоему: «Девичью рубаху на себя натянешь – сразу в лютого обратишься»? Может, ты бы на это и купилась, но я не такой дурак.

– Да где тут девичье-то? – спрашивает Войко недоумевающе. – Штаны эти, что ли, девичьи? Ты давно девок в штанах видел?

– Обычных девок – не видел, – признаёт Вран. – А вот лютицу как раз этой ночью и видел. Не нужны им эти платья, видимо. Неудобно в них по лесу бегать.

Все переглядываются – не то с сочувствием, не то обречённо. На другое Вран и не надеялся…

…хотя нет, что душой кривить – надеялся.

Вран всю ночь не спал, еле в постель себя уложил, как ножи все незаметно по домам владельцев рассовал, так взволнован был. Мысли в голове роились, глаз сомкнуть не давали. Услышал его всё-таки волк, обратил на него внимание, решил к себе направить – только не напрямую, через проводника. Проводницу. Девушку чудную, которую Вран про себя то ночницей называл, то русалкой – а она лютицей оказалась.

Вран знает: как есть на другом конце реки племя беров, так и здесь, неподалёку совсем, есть племя лютов. Лютов, серов, людей-волков, волколаков – называй как хочешь, а суть одна. Волком их предки при рождении или зачатии были поцелованы, волк их предков своими сделал, волк их к себе в лес позвал – а они и пошли, и до сих пор там живут. Смеялась вчера над ним девушка, вид делала, что знать о них не знает, что теряются просто люди в лесу, а не к лютам уходят – а сама, наверное, слушала внимательно да запоминала, что деревенским об их жизни известно.

А известно на самом деле немного. Говорят, иногда волки детей беспризорных из чащи к деревне выводили, иногда – незадачливым охотникам путь преграждали, когда те прямиком к берлоге медвежьей шли. Деян, например, сам клялся, что однажды ему волк помог, оленя прямо к луку подогнал – а теперь лицо виновато кривит, другим поддакивает.

У половины девок с юношами в деревне какие-то истории есть, с волками связанные, – поэтому Вран после долгих раздумий им всё рассказать и решил. Похвастаться, может быть: смотрите, вы лютов только в волчьем обличье видели, а ко мне одна так пришла, человеком. Осведомиться мимоходом, равнодушно – ну что, как думаете, понравился я ей?

Но никто его рассказ почему-то не оценил. Вран собрал в избе ведуньи всех четверых, в ком на тот момент уверен был, – Латуту, Войко, Деяна, Ратко. Сомнительный набор, но остальные ещё хуже. Место тоже не случайное: ведунья чаще ночью бодрствует, а днём спит, и вся изба в Латутином распоряжении – хоть хороводы води, бабка не проснётся, а если и проснётся, то не выгонит. Хорошая, в сущности, бабка – жаль только, что сама уже ничего не соображает, выдумки с правдой у неё в голове перемешаны, ей про лютов одно слово скажешь – она тебе десять, а истины-то там как раз всего на одно слово и наберётся.

Собрал их всех Вран, одежду девушки из избы своей прихватил, с Латутой договорился, чтобы остальных от утепления сторожки отпросила, якобы ведунье в разборе трав от зимних хворей помогать – знал, что старейшины согласятся, уж больно они этих хворей боятся и ведунье доверяют. Надо четверых юношей – отпустят, даже вопросов задавать не станут.

Собрал их всех Вран, рассказ свой начал – и сразу понял, что опять ошибся. Латута как про оставленный в лесу горшочек услышала, тут же скорчилась, будто Вран весь дом её вынес; Деян явно в ужас пришёл, как это Вран умудрился мимо его орлиного взора в сторожке из деревни выскользнуть; заиграла насмешка на лице Войко, когда Вран об обряде рассказывать принялся, а на появлении девушки он и явно едва смех сдерживал; только Ратко бесстрастно слушал, но и в его глазах Вран неодобрение читал.

А потом началось.

И горшочек Вран просто потерял, и девушка к нему не выходила, а если и выходила – то кто угодно, только не лютица. И одежда эта не её, а для предыдущих обрядов обменянная, а если и дала её Врану ночная гостья – так сжечь её надо как можно скорее и волка молить, чтобы не пришло за Враном недовольное лесное чудище. А то, что девушка прямо на глазах у Врана в волчицу обратилась, через нож перекинувшись… так он это выдумал просто, или морок она на него какой наслала – ночницы это умеют, главный это промысел их. Дурак, в общем, Вран. В нечистую историю какую-то вляпался и других за собой потянуть хочет.

– Ну и как она через чуров-то прошла? – спрашивает Вран, потому что молчание затягивается. – Зря мы их, что ли, по всему полю расставляем да вокруг частокола? Хотите сказать, не работают они?

Чуры – маленькие деревянные образы предков и волков, защищающие деревню от нечисти, – где только не понатыканы, что в поле, что у ограды, что в самой деревне – как будто чем их больше, тем лучше. Вран, честно говоря, сам в их силу не очень-то верит, так же, как и в обереговые имена: ну воткнёшь ты этих дедков с бабками куда попало, ну добавишь к ним волков деревянных покрупнее – и что дальше-то? Не волки эти обереги оставили, не предки это дерево своей кровью окропили. Посмеются только над этой глупостью нечистки и дальше пойдут. Вот шкура волчья – это уже повнушительнее, да только никто не хочет шкуры эти по изгороди развешивать, все в домах старейшин пылятся, пока очередной праздник не наступит.

Но в деревне в чуров верят – вот пусть Врану на вопрос и ответят.

– Если прошла – значит, враньё всё это, – первой находится Латута: парни озадаченно молчат. – Нечистка через чуров скачет да перед деревней нашей колдует? Либо ты сюда совсем уж лихо притащил какое, либо врёшь и не краснеешь, лишь бы не признаваться, что опять тебя лютый куда подальше послал.

– Либо это лютица, – говорит Вран непробиваемо. – Что вас всех так на этих нечистках переклинило? В русалок верите, в ночниц верите, в Чомора верите, в лихо верите – а в лютов, что, не верите? Вот бы серый обрадовался, если бы узнал. Бережёшь деревню тугодумов, а они в тебя верить отказываются. Зато истуканы твои – сплошь и рядом.

– Ты кого тугодумом… – хмурится Деян.

– В его словах правда есть, – говорит вдруг молчавший всё это время Ратко. – Ты же сам, Деян, нам рассказывал, как тебе серые дичь в руки приводили да нечисток от тебя отваживали. А теперь Врана слушать отказываешься.

Вот этого Вран совсем не ожидал.

Не ожидал и, похоже, Деян.

– Да я… – бормочет он. – Да ко мне… да ко мне серые зверем подходили, а не человеком! И не говорил я никогда, что они из лютов, что могут в человека оборачиваться! Если бы честно Вран признался, что, например, серую увидел, я бы и слова ему не сказал, а он…

– Я тебе так и сказал, – пожимает плечами Вран. – Я её и увидел. Лютица на моих глазах в серую перекинулась – не в серую даже, в чёрную. А лапы задние согнуты, как у человека.

– Ну а у моих серых ничего согнуто не было, – огрызается Деян. – Ты если сказки рассказывать вздумал, то хоть покумекал бы немного: не выходят люты к людям, не сдалось им это! Если серый выходит – так это серый и есть, а не перевёртыш. Может, и Чомор к тебе выходил? От сна очнулся, как великий Вран в лес ступил, и сразу проведать пошёл: как он там, не замёрз ли?

– Может, сам проведать и не пошёл, – отвечает Вран спокойно. – Но лютицу послал.

Деян стонет.

– Вран, хороший ты парень, но…

– Говорят, колен пять назад муж с женою из моего рода к лютам ушли, – прерывает его Ратко. – Тоже лютицу в лесу встретили, тоже человеком она им показалась, понравились они ей, присоединиться предложила. Они и присоединились. Много таких историй раньше было, и никто в них не сомневался. Вран, конечно, сглупил, один в лес отправился, никого не предупредил, хвалить его не за что, но и во лжи обвинять не стоит. Если придёт к нему ночью лютица, так посмотрим на неё, убедимся сами. Если нечистка придёт – тем более всем вместе надо быть, иначе ничем хорошим это не закончится. А если никто не придёт…

Ратко ведёт плечами: мол, ну тогда ясно всё.

Не делал на него ставок Вран – а вон как вышло.

Ратко вообще сильно с детства изменился, и не только внешне. Раньше таким же, как Вран был: тощим, нескладным, только всё в высоту тянулся, отца своего в двенадцать лет перерос и дюже этим гордился. Гордость вообще его главным изъяном была. Отец его в старейшинах ходил, и уж очень Ратко этим чванился, с ранних лет каждым своим поступком показывая: тоже я не пальцем деланный, большая ответственность на мне лежит, отца я ни в коем случае не посрамлю. Завидовал Врану с его преимуществом от рождения. Радовался очень, когда понял, что не будет в деревне нового владельца силы серой. Отсюда и та история с кислым нечто в волчьем следе, и насмешки вечные над Враном, и взгляды осуждающие по делу и нет. Когда-то Врану при одном только виде его тошно становилось.

Но со временем переменилось в нём что-то. Как под крышу своей избы вымахал, как окреп немного и сообразил, что Вран ему больше не соперник, что не по Врану все девки деревенские вздыхают, так подуспокоился. На себе сосредоточился, а не на Вране, даже больше – на общине. Старикам помогать начал, к Латуте зачастил, всё ещё порой поглядывал на Врана осуждающе – но только когда Вран что-то такое, как вчера выкидывал, например. Уже вроде действительно посмотришь – старейшина растёт, его люди точно в жрецы выберут, к старости сам будет шкуру волчью носить.

– Я так-то вас не приглашал, – замечает Вран. – Лютица одежду вернуть меня попросила, а не полдеревни. На кой вы мне сдались? Отдам я тебе твой горшок, не волнуйся. А тебя больше разговорами о серых не побеспокою – всё равно врёшь обо всём, а в чужую правду не веришь. А ты… – Вран смотрит на Войко. – Ну твою сказочку я тоже помню – как серый тебя в ягодник сопроводил, только забыл ты, наверное, что этот ягодник я тебе давным-давно и показал. Спасибо, не нужно мне вашего общества.

– Нужно, – качает головой Ратко – единственный, по кому Вран не прошёлся. – Ты пойми нас, Вран, меня пойми хотя бы: не от злорадства я с тобой быть хочу, а ради твоей же безопасности. Латутка, у ведуньи, поди, что-нибудь особое против нечисток есть, сможешь к ночи достать?

– Обереги ради Врана у бабки красть? – вздёргивает брови Латута. – А может, лучше отцу его рассказать, чем его сыночек по ночам занимается? Не одни тогда против нечистки встанем, а сразу всей деревней – чем не затея?

– Если к отцу моему пойдёшь, Латутка, никаких нечисток ты уже ночью не увидишь, – сквозь зубы говорит Вран.

– Это почему это? Угрожаешь мне?

– Не больше, чем ты мне. Кто мне этот горшочек в руки дал и в лес спокойно отпустил? Что же ты тогда меня не остановила, только сейчас спохватилась? Туговато для будущей ведуньи соображаешь, поздно тревогу забила.

– Ну и уж ты, Вран, – цедит Латута. Ловит укоризненный взгляд Ратко. – Что? Не пойду я с ним! Не самоубийца я ночью за оградой болтаться, даже не проси! Эй, куда ты?

Вран закатывает глаза – и широким шагом прочь из избы направляется, подхватывая скинутые на стол тулуп с шапкой и охотничью сумку, в которую одежда девушки сложена. Не может он больше рядом с этими дубинами находиться, ничем их не пробить.

Вран хлопает дверью – и ветер тут же щёки ледяным дыханием обжигает, слепит глаза на миг зимнее солнце; Вран щурится, промаргиваясь и привыкая к яркости природы после полумрака избушки ведуньи.

Шумят совсем рядом руководящие молодыми старейшины, стучат топоры, пахнет свежим навозом – ведунья прямо у коровьего и овечьего хлевов живёт, кормовое место ей отвели, чтобы одна из первых молоко получать могла, пока не закончилось. Визжат возящиеся в снегу у стройки дети, покрикивают на них матери, чтобы мужчинам не мешали… Вран тяжело вздыхает, натягивая на голову шапку и поудобнее перекидывая сумку через плечо. Нет уж, не пойдёт он к сторожке, у которой сейчас все суетятся. Он ведь для них сейчас у Латуты, травки разгребает? Вот пусть так и думают.

– Вран! – окликает его голос Ратко вдруг, когда он уже за овечий хлев поворачивает, чтобы к своей любимой расщелине в заборе пойти. – Эй, Вран, погоди!

– Да тише ты, – шипит Вран, быстро разворачиваясь. – Что ты на всю деревню орёшь?

Ратко за ним даже без верхней одежды выскочил, и тулупа не накинул. Да уж, до лютицы ночной ему далеко: Вран видит, что уже начинает зубами от холода стучать.

– А ты куда? – спрашивает Ратко, зябко ёжась. – В лес?..

И снова читается в его глазах это осуждающее: эх, Вран-Вран, никакого в тебе сердца нет, сам нас от работы оторвал, сам же нас и бросил, чего хотел – сам не понял, а теперь бежишь куда подальше, лишь бы не трудиться.

– Куда надо, – коротко отвечает Вран. Потом думает немного – всё-таки Ратко за него в каком-то смысле заступился – и милостиво добавляет: – Не в лес, не беспокойся. Не приведу я к вам нечисток новых… да и старых не приводил, но вам же бесполезно об этом толковать, верно?

– Не бесполезно, – отвечает Ратко. – Я ещё раз тебе говорю, ты пойми меня: никто тебе зла не желает, а уж кто правду говорит, а кто – небылицы выдумывает, это сам серый потом рассудит, когда в лес вечный попадём. Ты просто…

– Хорошо, хорошо, – устало вздыхает Вран. – Делайте что хотите, только меня не трогайте, ладно? И не удивляйтесь, если лютица к вам не выйдет – потому что не к вам она и в первый раз выходила.

Ратко что-то ещё ему сказать хочет – но Вран не слушает.

Не солгал Вран, не в лес он идёт – к капищу, от всех подальше. Туда-то точно ни одна душа сейчас не сунется.

Капище вдалеке от деревни стоит, на холме высоком – трудно до него зимой добраться, в снег по пояс можно провалиться, но именно за это Вран его и любит: никаких гостей незваных, тишина да покой. Часто Вран к капищу тайком уходит, в рабочую пору – особенно; дело не в том, что Вран работать не любит…

…ну ладно – и правда не любит. Вернее, смысла в этом не видит, в частности – когда зима наступает и делать-то в деревне основному народу уже нечего, ни пахать, ни собирать, ни охотиться. Старейшины всегда какую-нибудь нелепость придумывают, с которой и пять человек справиться могут, и всю общину на эти работы сгоняют – лишь бы занять чем-то, вот как сейчас. Что они с этой сторожкой всей деревней делают? Чем утепляют, чем укрепляют – волосами своими с костями, что ли? Вран не против потрудиться, когда в этом толк есть. А вот в этих общих сборищах участвовать…

Вран ловко спрыгивает на землю за оградой, оглядывается – не-а, не заметили, все в работе. Врана постоянно отец упрекает: не признал тебя волк, потому что ты всё одиночкой по деревне бегаешь, какая тебе сила, какое тебе первенство? Волки – звери стайные, вместе живут, вместе потомство растят, вместе пищу делят – а тебе лишь бы убежать куда-нибудь да своими делами заниматься.

Ну что ж. Вран уверенно направляется к холму на берегу реки, зубами натягивая на руки перчатки. Отец, конечно, прав по-своему, да одного не понимает: волк – зверь не только стайный, но ещё и умный. Когда надо – работает, когда надо – отдыхает. Очень сомневается Вран, что лютый бы в восторг пришёл от их общинных придумок: мы тебя, значит, в дереве везде расставим, в шкуре твоей, значит, на всех праздниках отпляшем – а потом кучей соберёмся, чтобы топором по очереди доски побить. Да по виску бы волк постучал от такого сумасбродства.

Сегодня теплее, чем вчера, – Вран даже замёрзнуть не успевает, пока быстрым шагом до капища доходит, хотя и добрый час уже идёт. В дороге всегда так: если о чём-то задумаешься, то ни жары, ни холода не чувствуешь.

А подумать Врану есть о чём.

Не сдадут ли его остальные, не нажалуются ли старейшинам, что Вран и от этой работы улизнул? Когда он в деревню спокойно вернуться сможет – когда солнце садиться начнёт или раньше? И самое главное – правда они все, что ли, вместе с ним лютицу встречать хотят?

Последнее Врану совсем не нравится. Ещё подумает лютица, что у него язык без костей, что только похвалиться он ей хочет и больше ничего его не волнует. Конечно, Врану и похвалиться хотелось – но словами, а не на ночную встречу с лютицей всех недоверчивых болванов собирая. Вран нутром чует: не станет она у них на глазах через ножи кувыркаться, хорошо, если вообще из леса покажется. А если не покажется?

Вран торопливо взбирается по пригорку, почти бегом – чтобы в снегу из-за медлительности не увязнуть. Смотрит на него один из огромных деревянных волков, мордой прямо в сторону его подъёма обращённый, хлопает по боку туго набитая сумка. Ещё немного – и он будет наверху.

Капище это с незапамятных времён существует, некоторые говорят – вообще его не их община возвела, а до них кто-то. Волков таких двенадцать, рассеяны они большим кругом по холму, во все стороны взирают – и каждый чем-то от других отличается. У одного ухо порвано, у другого морда чуть уже, третий – и вовсе как будто не взрослый, а только-только из волчат вышел. Говорят, раньше у них имена свои были, раньше все они за своё дело отвечали, если нужно было что-то – так к определённому волку обращались, а не ко всем сразу. Утратились эти знания со временем, да и не всем теперь на этот холм ходить можно. Вран, как обычно, правила нарушает.

Старейшинам можно, например – это всегда пожалуйста, на все праздники, по любому поводу: хворь по деревне расползается, в лесу заплутал кто-то, соседи нехорошие появились. Юношам во время посвящения не можно даже, а нужно – главное это место их. Если женщина забеременела и беда у неё с ребёнком, тоже её сюда пускают у волка помощи попросить; детей сюда приводят, как ходить научатся, чтобы с хозяевами познакомились, но один раз только, и то – в сопровождении старейшин. Вран в своём самовольстве не виноват: привык он к этому месту. Когда в общине думали, что волк его своим выбрал, постоянно его старейшины сюда брали, хорошим знаком это считалось. А затем брать перестали – но холм-то Врану полюбился. Хороший холм. Всегда на нём спокойно.

Вран делает последний рывок – и наконец до волка добирается. Выдыхает с облегчением, поспешно одежду отряхивает, чтобы снег к ней не примёрз. Стягивает одну перчатку, дерева волка касается – и замечает, что на его лапу кто-то ленту красную повязал.

Вот и вся запретная священность этого места. Всё время кто-то кроме него сюда захаживает да приветы волкам оставляет, а старейшины раздражённо эти приветы перед обрядами срывают и выговоры потом деревенским делают. Если красная лента – значит, о любви просят, о семье, о детях, может быть. Если зелёная – об урожае, сытости, здоровье. Голубые нечасто появляются – это уже о вдохновении, успехе в любимом деле, но редко кого во Врановой общине такие вещи волнуют. Самое, конечно, неприятное и ещё более редкое – ленты жёлтые да чёрные. Жёлтая – это когда болезни кому-то хочешь, чёрная – и вовсе смерти. На памяти Врана только одна жёлтая лента была, а о чёрных он только в рассказах слышал. И не говорилось в рассказах, откликнулся ли волк на просьбу эту.

Вран и сам бы, может, ленту повязал – да не знает, какого цвета. Серого, что ли? Он прислоняется плечом к волчьей лапе, смотрит вниз на грубую дорожку своих следов, не следов даже – полосу разрыхлённой снежной толщи, через которую он к капищу пробирался, и улыбается.

Деян всегда, когда из своей сторожки такие полосы видел, особенно ночью, сразу в ужас приходил: ни дать ни взять чудовище какое-то холм священный бегало осквернять! Мгновенно на уши всех поднимал, а старейшины лишь вздыхали: не чудовище это, а наглец очередной. Но Деян им не верил, упрямо продолжая всем свои басни рассказывать: вот, мол, правда он чудовище это в полночь заметил, чёрное, с крупного волка размером, наверх забежало, в кругу тотемов посидело – и тут же вниз стрелой, а иногда и не одно это чудовище, а целая стая, с десяток голов. И как Вран мог когда-то на его выдумки покупаться?

Вран стоит так ещё немного, глядя и на спуск с холма, и на заледеневшую реку, полукругом холм опоясывающую, и на поле перед деревней, и на лес чуть поодаль, и на саму деревню, где у сторожки крошечные букашки-человечки возятся, а затем нехотя от волка отрывается. Не следует на такой опасной точке задерживаться: если он деревенских видит, то и они его приметить могут.

В самом центре холма – заготовка для кострища внушительная, свежая, уже успели мужики после минувшего обряда, совсем недавно состоявшегося, новых ветвей из леса натаскать. Стоит у каменного края кострища и небольшой каменный короб; вот его уж никто трогать не осмеливается, для живого огня в нём старейшины приспособления всевозможные хранят да для обрядов своих, дерево для трения, ножи особые…

Вран уверенно на корточки перед коробом присаживается и крышку отодвигает.

Старейшины, конечно, хорошо умеют любопытных пугать: тронешь то, что трогать нельзя, – и волк, зазря растревоженный, тебя в покое не оставит, не то что беду на себя навлечёшь, а проклятие настоящее. Вран, в сущности, в чём-то с ними согласен: если бы Деян какой тут с волком поболтать решил, его бы волк точно со свету сжил, но Вран-то не Деян. У Врана с волками своё общение, свои разговоры, и никогда его волки за своеволие не наказывали. Врану просто поделиться кое-чем с ними нужно. Даже не попросить.

Вран скромно из короба две сухие палочки достаёт да ножик – тоже небольшой, тоненький, ему и такого хватит. Отходит в сторону, садится возле одного из волков, который ему больше всего нравится – худого самого, поджарого, с мордой узкой и умной, – спиной в его лапы упирается, так, чтобы из деревни точно никто и ничего не разглядел, и делает ножиком на ладони крошечный надрез, просто каплю крови пустить.

Падает кровь на нижнюю палочку, Вран удовлетворённо кивает сам себе.

– Волк-братец, волчица-сестрица… – начинает он, пристраивая верхнюю палочку стоймя к нижней и прокручивая её в первый раз.

И вдруг всплывает в памяти образ лютицы ночной, когда он к волчице-сестрице обращается.

Не в волчьем обличье – в человеческом. Глаза её тёмные и лукавые, волосы её распущенные, густые, мягкие, должно быть, на ощупь; ключицы её точёные, улыбка её смешливая – и сам смех, Врану чудится, что снова слышит он его, далёким-далёким эхом.

И сидит напротив волка деревянного, к которому он прислонился, на другом конце холма такая же деревянная волчица – и замирает что-то внутри Врана, и уже ни огонь живой разводить ему не хочется, ни хозяев звать – только смотреть.

И гадать: а человеческими ли глаза у лютицы в облике зверином были, как у этой волчицы? Вран-то только спину её разглядеть успел.

– Бабка вот-вот проснётся, – сердито шипит Латута. – Увидит, что меня нет, и сюда придёт. У бабки чуйка хорошая, враз на нужное место скачет. И что я ей скажу? Уже Чомор знает сколько здесь мёрзн…

– Заткнись, – просто говорит ей Вран. – Я тебя сюда не звал. Из-за бабки беспокоишься – так домой иди, а горшок я тебе утром принесу.

– Уже утром? – фыркает Войко. – Что, до рассвета с нечисткой гулять собрался? Или, может, сам с собой?

– Уж точно не с тобой, – отвечает Вран. – С тобой лишний миг постоишь – удавиться хочется.

– Холодно, – говорит Деян.

– Так согрейся, – пожимает плечами Вран. – Сам знаешь, где тепло сейчас: в постели. Туда тебе и дорога.

Сумасшедшие эти действительно от него не отвязались, и приходится Врану с ними под звёздами ночными стоять да лютицу ждать.

Которая всё не приходит и не приходит.

– А точный час она тебе не сказала? – не унимается Деян. – Закат, может, или…

– Да, закат, Деян, отличная затея, – кивает Вран. – На закате ей только сюда и бегать, чтобы уж точно все её разглядели. Что же ты не полдень предложил? А то, может, спать она хочет ночью, поудобнее ей было бы засветло?

– Уже час мы здесь стоим, – негромко говорит Ратко. – Я по луне смотрел.

Вран ему не отвечает. Ответить, в общем-то, нечего: ну да, затягивается ожидание. Вран бы сам безропотно хоть всю ночь простоял, но с этими каждый час за пять идёт. И дело даже не в том, что так уж противно ему их общество, просто…

…просто рассуждения их и его на нехорошие мысли наводят: а почему всё-таки нет да нет лютицы? Может, и правда, если хотела бы, то давно пришла? Может, передумала с ним водиться, повеселилась – и хватит, дела у неё свои, лесные, волчьи? Может, кто из лютов о её похождениях ночных узнал, сказал: ты обезумела, что ли, милая? Забудь про одежду свою и про горшочек забудь – не нужны нам такие знакомства, не нужны нам никакие Враны из Сухолесья, ты зачем вообще к нему человеком вышла?

Или, может, на самом деле нечистка это была? На чуров ей наплевать было, а сейчас рядом с Враном зелейница стоит – какая-никакая, а сила у неё есть, раз ведунья её в ученицы взяла.

– Ну, видимо, час стоим – и ещё один простоим, так ведь, Вран? – цедит Латута.

– …и до конца зимы простоим, пока Вран в серого не обратится, – весело подхватывает Войко. – Ты не стесняйся, Вран, честно скажи: понял, что одного тебя лютый не слушает, решил себе подмогу собрать? Я не против, в общем-то, меня лютый любит – попрошу за тебя, так и быть, если… если штаны мне эти кожаные отдашь, например. Нравятся они мне, у меня и плащ осенний к ним в цвет.

– Девичьи штаны носить хочешь? – хмыкает Вран. – В самый раз тебе будут, конечно, но нет, спасибо. Лютый как твой голос услышит, так не то, что от меня сбежит, а от деревни целой.

– Ну на твой-то голос он бодро прибегает, – отбивает Войко. – Наверное, только тебе и виден, избранному нашему. И лютица твоя тоже нам не видна, потому что…

Войко замолкает, словно языком подавившись.

На лесной опушке, на границе между полем и взлетающими вверх деревьями, появляется чёрный силуэт. Не человеческий – волчий.

– Волк-братец, волчица-сестрица, – мигом идёт на попятную Войко. – Вижу я то, чего сам не понимаю, что пришло ко мне, сам не знаю; луна мне светит да нечистому путь освещает, вы луну на меня направьте, а от нечистого уберите, вы мне с дорогой помогите, а нечистого другой тропой пустите, вы…

– Это на дорогу заговор, а не на отвод, дубина, – говорит Вран, расплываясь в улыбке. – Ты бы хоть подумал, прежде чем… А, неважно.

– Вран, оно из леса не выходит, – испуганно бормочет Деян. – Так там и стоит. Чуров почуяло, как пить дать. Волк-братец, волчица-сестрица…

Начинает бубнить что-то про волка-братца и волчицу-сестрицу и Латута, торопливо пятясь к дыре в ограде; один Ратко молчит, но тоже на глазах бледнеет. Давненько Вран такого набора совершенно неуместных заговоров не слышал – хоть детей малых приводи да показывай, как к волкам точно обращаться не стоит, чтобы себе не навредить. Что ж, удачи им всем – а Вран пошёл.

– Вран! – срывающимся голосом его Деян окликает. – Вран, сгинешь с ней! Это то чудовище, что к капищу бегало – я его сразу узнал! А ну ст…

Деян пытается Врана за рукав поймать – только медлительный Деян, всё в силу ушло, а не в ловкость. Вран вмиг от него отпрыгивает – и видит, что уже и Ратко рот открывает, чтобы его остановить, и Латута уже готова в деревню броситься, между кольями проскользнув…

…и понимает: нет, медлить нельзя, а то не отпустят его уже отсюда никуда и никогда. Ни к капищу, ни в лес, ни днём, ни ночью; закричит сейчас Латута, всю общину на ноги поднимет, и схватятся за голову отец и другие старейшины, и потускнеет навсегда взгляд матери: совсем из ума со своими волками выжил, знала же, что зря с самого рождения ребёнка тревожат, вот и дотревожились. И запрут Врана навечно за деревенским частоколом, и дыру в нём заделают, и заставят до конца жизни за скотом ухаживать, навоз разгребать да роды коровьи принимать, или ещё хуже, как Яшку полоумного, с женщинами на одной лавке одежду шить… Очень живо всё это себе Вран представляет – так, как даже обращения своего в волка не представлял.

А если представляешь что-то, оно обязательно где-то есть – в прошлом ли, в будущем, это всем известно. Ничто из ниоткуда не берётся. Было, есть или будет. У Врана будет. В жизни его будет.

Вран срывается с места так стремительно, как никогда не бегал. Брызжет снег из-под его сапог, в лицо Деяну летит, на тулуп Ратко попадает.

– Нечистка! – визжит Латута отчаянно, не выдержав. – Нечистка у ворот! Нечистка Врана забирает!

И не у ворот, и никто Врана не забирает – сам он забирается, опять врёт Латутка.

– Нечистка! – мигом следом Войко завывает. – Нечистка пришла! Помогите! Нечистка!

Летит Вран вперёд со всех сил, не оглядываясь, только слыша, как не прекращаются вопли, как и голос Деяна к ним присоединяется. Но не бежит никто за Враном, не ступает никто на поле якобы защищённое, не пытается его за руку схватить да на землю общинную оттащить. Конечно, дураков нет, больно надо за Врана с нечистками сражаться, пусть другие как-нибудь с этим разбираются.

Вран проносится через половину поля, даже не запыхавшись. Слышит снова голос чей-то, далеко позади его зовущий; взрослый голос, зрелый, мужской и звучный. На отцовский похожий – да только напрасно отец надеется, что Вран к его крикам прислушается. Вран своего отца знает: не верит в него больше отец. Ни в лютицу не поверит, ни в обмен одежды на горшочек. Вран даже думать не хочет о том, что ждёт его, если он вернётся.

И не будет.

Потому что до лютицы уже чуть-чуть осталось.

И глаза её впрямь совсем как человеческие. Какие и были, когда она человеком к нему вышла. Тёмные, раскосые – только встревоженные сейчас немного. Словно не понимает она, что это Вран тут устроил. Словно не на такой переполох лютица рассчитывала.

Да Вран тоже на другое совсем рассчитывал – но что же теперь?

– Не стой, не стой, – выдыхает он, наконец к волчице подбежав. – Нельзя здесь стоять, они же сейчас за нами побегут! В лесу надо укрыться! Ну?

Тёмные глаза смотрят в его. Нет, не просто взволнована лютица – ошеломлена совершенно. С растерянностью на него смотрит вперемешку с испугом: чем ты вообще занимаешься, что тебе вообще от меня нужно?

Вран бросает быстрый взгляд через плечо на деревню. Так он и думал: уже и огни из сторожки наружу поплыли, уже несколько человек в одних рубахах из ворот выбежали, кто-то и вовсе сапоги поверх онучей торопливо на ходу натягивает. Да какое там «на ходу» – на бегу. Ломанутся сейчас все за Враном через поле, чуров по пути сшибая, и на этом всё и закончится.

– Убьют они меня, – находится Вран, умоляюще на волчицу глядя. – Жизни лишат за то, что беду на деревню накликал – этого хочешь? Посмотреть, как в последний путь меня потащат? А они потащат, если не побежим! И тебя с собой захватят – думают, что ты нечистка, а с ними у нас разговор короткий!

Не знает Вран, верит ли хоть одному его слову лютица – да и нет в этих словах ни капли правды, но щёлкает она вдруг зубами досадливо, словно смирившись.

И действительно с места быстрой трусцой трогается.

И тут доходит до Врана: следы. Каким вихрем здесь ни проносись, в какую чащу ни забирайся – по следам найдут, четыре волчьих на снегу непротоптанном останутся, два – человеческих. Вран оглядывается по сторонам лихорадочно, притормаживает, пытаясь хоть куст подходящий найти, чтобы ветку отломить и следы замести, хоть руками голыми цепочку эту скрыть, но оглядывается на него и волчица – и кажется Врану, что говорит она ему одними глазами: шевелись побыстрее, времени не теряй.

Может, и права она. Может, далеко никто ночью уходить и не будет – мало ли, сколько у нечистки подружек между деревьями прячется, вдруг план это их хитрый, чтобы всю деревню за собой увести? Может, и отец родной за Враном не пойдёт – побоится.

Вран не успевает решить, рад ли этому или нет. Волчица вдруг хвостом резко взмахивает у самой земли – и начинается.

Ветер поднимается, крепкий, сильный; деревья под этим ветром стонут, кусты трещат, снег мигом Врану за шиворот задувается – и на следы тоже, как будто и не было их. Волчица вновь на Врана смотрит, уже нетерпеливо: долго ты ещё стоять будешь?

Вран намёк понимает – и больше не стоит.

Ведёт его волчица через лес тропами странными, тропами несуществующими – между самых густых деревьев, между кустов, через которые продираться приходится, по оврагам заснеженным, по которым скатываться надо, а метель внезапная за ними следует, на пятки наступая, но не догоняя – чётко вымерена эта метель, лишнего не захватывает. Вран сразу догадывается: лютица её и призвала. Видимо, не выдумывали деревенские, и люты правда с природой на короткой ноге – но Вран никогда бы не подумал, что настолько.

Они скатываются в ещё один овраг – глубокий, в несколько изб высотой; вернее, это Вран в него скатывается, а волчица изящно по склону спускается, как по ступенькам невысоким. Голосов уже давно не слышно, только ветер подвывает, прямо на краю оврага замерев. Останавливается волчица, что-то в снегу быстро разрывая; останавливается и Вран, ладонями в колени упираясь, чтобы дух перевести.

Блестит что-то в снегу: ножик. Тот самый, узорчатый, с камнями.

Отходит от него на несколько шагов волчица, спиной поворачивается – и, совсем по-человечески через голову перекувыркнувшись, уже девушкой на снег приземляется.

Очень недовольной и очень обнажённой девушкой.

– Ты что творишь, Вран из Сухолесья? – рявкает она на него. – Ты что за выкрутасы мне тут выделываешь? Жизни тебя лишат, говоришь? А может, и я захочу, за всё хорошее-то?

И Вран замечает: стоит у стены овражной треклятый горшочек.

Не обманула его девушка. И точно, вот теперь уже – железно точно это лютица, а не нечистка хитроумная.

– А что плохого, красавица? – спрашивает Вран, едва сдерживая непрошеную улыбку: не к месту она будет, только девушку ещё больше разозлит. – Ну пробежались немного… Я тебе одежду твою принёс, кстати. Вот, держи.

Он протягивает девушке сумку; девушка её брать почему-то не спешит.

– «Что плохого»? – передразнивает она его. – Ну даже не знаю. Я тебе что сказала? Отдай мне ночью одежду, а я тебе горшок отдам – вроде бы несложно, правда? А говорила ли я тебе: ты, пожалуйста, Вран из Сухолесья, только не забудь всех своих друзей привести, да чтобы они при моём появлении погромче кричать начали и на помощь всю деревню звать? Чтобы непременно за нечистку меня приняли, чтобы вместо встречи с тобой я со всей вашей общиной встретилась?

– А что, – спрашивает Вран как бы невзначай, – так уж со мной встретиться хотела?

Девушка хмурится.

– Ты дурачком не прикидывайся – не об этом я говорю.

– Давай начнём с простого, – предлагает Вран. – Ты оденься сначала, а потом уже меня отчитывай. Я, между прочим, свою часть уговора выполнил, а то, что у меня в общине люди странные, так это не новость.

– Да, и самый странный из них – ты, – фыркает девушка.

Но сумку у него из рук всё-таки выхватывает. Открывает, содержимое внимательно осматривая. Морщится внезапно:

– Что, и вещи мои всей деревне показал?

– Как ты… То есть – нет, конечно, зачем мне…

– По запаху, Вран из Сухолесья, – отвечает девушка, рубаху из сумки вытаскивая. – Всё чужим духом пропахло, и это не сумка твоя пахнет. Жена с детьми твоими изучали, скажешь? Больно взрослый у детишек запах – как будто они тебя старше.

– Рано выросли, – говорит Вран, сам не зная зачем.

Девушка лишь плечами передёргивает – и наконец одеваться начинает.

Вран задумчиво смотрит вверх: не утихает метель, но и дальше не идёт. Что ещё девушка умеет? Может ли, например, дождь призвать?

– Как ты это сделала? – спрашивает он, возвращая взгляд к девушке: она как раз в штаны свои кожаные влезает, и лицо у неё по-прежнему очень недовольное. Неужели и впрямь так сильно на них запах Войко какого-нибудь отпечатался?

– Как сделала, так ты в жизни не научишься, – отбивает девушка.

– Ну почему же не научусь, – говорит Вран, и всё внутри него на миг от наглости собственной замирает. – Ты меня и научишь, нет разве?

– Я? – Девушка поднимает на него глаза. – И с чего бы мне хоть чему-то тебя учить, Вран из Сухолесья?

– С того, что я с тобой пойти хочу, – заявляет Вран. – В племя твоё лесное, в племя волчье. Нет мне дороги назад, сказал же. Серый всё сделал так, чтобы я своих оставил да к вам попал.

Девушка молчит. Молчит, и смотрит на Врана… так, словно что угодно он скажи, хоть Чомором назовись, хоть бером, – и то меньше бы её это поразило.

И почему-то больше не смеётся, не улыбается весело, не искрятся лукавством её глаза, не спешит она с остроумными ответами.

Так и стоит, долго-долго, на Врана смотрит, будто впервые его видит, а потом выдыхает резко:

– Ну уж нет.

Глава 3

Граница

– Нет уж, – повторяет девушка и как от заразного от него пятится. – Повеселились, и хватит. Ты давай горшочек свой бери, в себя приходи да домой иди, к жене своей, детям, кто там у тебя ещё…

– Да нет у меня никакой жены с детьми, – говорит Вран. – Я тебе так сказал, когда нечисткой тебя считал, чтобы…

– Да поняла я, – огрызается девушка. – Всё равно – домой иди. Доведу я тебя, так уж и быть, на этом и распрощаемся.

И стихает ветер вдруг, и звонко, напряжённо её голос на весь лес, кажется, разносится. И стоит она перед Враном, снова простоволосая, локоны тёмные до пояса струятся, глаза, что ночь безлунная, недобро уже на него смотрят, без прежней весёлости. Так и говорит всем видом своим: хватит, заканчивай, уходи.

– Пойду, – соглашается Вран. – Доведи. До дома моего вдвоём и пойдём – нового.

Снова зубами девушка щёлкает – быстро, неуловимо почти, но очень раздражённо.

– Успокойся, Вран из Сухолесья, – говорит она строго. – Вижу, переволновался ты, со своими рассорился, не поняли вы друг друга – просто вернуться тебе нужно и всё им объяснить.

– Убьют…

– Кто тебя убьёт? – фыркает девушка. – Что-то не слышала я, чтобы в вашей деревне кого-то убивали.

– Первым буду, – пожимает плечами Вран.

Девушка выдыхает через нос; сердитый этот выдох, сильный, пар от него до лица Врана долетает.

– Нет, так дело не пойдёт, – говорит она. – Ещё чего мне не хватало – людей в свой дом тащить? За тобой из-за нечистки погнались, а за мной так же из-за человека погонятся. Я свою работу сделала, я тебе помогла? Отвечай, ну же – помогла я тебе?

– С горшочком – помогла, – говорит Вран. – Но не о горшочке я тебя…

– А не собираюсь я твои новые просьбы слушать, – мигом перебивает его девушка. – Ни времени у меня на них нет, ни желания. Хочешь – к деревне тебя выведу, не хочешь – сам дорогу ищи, но в мой дом ты не сунешься, не приглашала я тебя.

Вран прищуривается.

– Как зовут-то тебя, помощница? Напоследок-то хоть скажешь?

Девушка смотрит на него недоверчиво, задумчиво. Явно уже никак лишний раз с ним связываться не хочет, ни имя своё называть, ни стоять даже рядом, но всё же говорит коротко:

– Бая.

«Бая»…

– Красивое имя, – говорит Вран. – И о чем баешь, Бая?

– А ты о чём врёшь, Вран? – сужает глаза Бая. – А, погоди… Сама ведь знаю.

– А скажи мне, Бая, – невозмутимо продолжает Вран, – правда ли, что люты с хозяевами лесными, с серыми да с Чомором тоже сделку когда-то заключили в обмен на силу свою? Что пообещали они кое-что хозяевам и выполняют это обещание до сих…

– Неправда, – быстро прерывает его Бая.

Но видит Вран по её глазам: заволновалась.

– Что-то, кажется, не я сейчас вру, – замечает он. – Слышал я о лютах такую вещь: не просто так вы людям в лесу помогаете, обязательства у вас свои есть, и отступиться вы от них боитесь. Как почуете, что кому худо будет, так сразу на помощь спешите – потому что не можете иначе, правило у вас такое уже много веков. Скажешь, это тоже неправда?

Бая молчит.

А Вран готов сейчас и ведунью старую расцеловать, и менялам из других общин все их выдумки простить – потому что эта выдумка и не выдумкой вовсе оказалась, потому что попал Вран пальцем в небо, потому что подловил всё-таки лютицу на крупице знания очередного потерянного, в сказку превратившегося.

– Так вот, в беду я попал, Бая, – произносит Вран торжественно. – И о помощи тебя сейчас прошу. Нет мне жизни в общине моей, не для неё я рождён и жить в ней не могу. Нужно мне, чтобы ты меня к своим отвела – иначе пропаду я, пусть и не в лесу заблужусь, а в судьбе собственной. Только на тебя надежда и осталась, только на тебя положиться могу, только за тобой следом пойду, а уж куда вести меня, это тебе решать. К смерти ли духа моего или к его перерождению – это твоё дело уже, твоей совести разбираться.

Вран заканчивает свою тираду, переводит дух, довольно улыбается – а Бая продолжает молчать.

И смотреть на него так, как никто на Врана в жизни не смотрел. Даже отец, когда узнал, что Вран его шкурой обрядовой весь лес подмёл, даже Латута, когда Вран к ней на солнцевороте летнем присоединиться отказался; Вран и не подозревал, что столько всего нехорошего способен в себе взгляд человеческий уместить.

Может, дело в том, что и не человеческий он вовсе?

– Да пошёл ты в реку глубокую, Вран из Сухолесья, – говорит Бая вдруг.

Нож из земли вырывает, сумку охотничью Врану в лицо швыряет – и в два прыжка из оврага выбирается.

Вран ошеломлённо моргает.

– Чт… эй, погоди!

Не этого он ожидал. Во всех быличках существа нечеловеческие совсем иначе себя ведут, когда их на тонкостях каких-то ловишь, – не злятся, наоборот, уважением неким к тебе проникаются, за своего, умного, хитрого тебя признают.

Эта почему-то не признала.

– Погоди! – окликает её Вран растерянно: Бая уже почти из виду скрылась. – Бая! Так нечестно! Ты что, не слышала, что я тебе сказал?

Нет ответа – и Вран поспешно по оврагу сам карабкаться начинает. Не так быстро, как у Баи, у него это получается, – он уже и испугаться успевает, что взберётся он наверх, а Баи и след простыл, – но видит всё-таки между деревьями белый размах её рубахи и шагу прибавляет.

– Бая! – повторяет он упрямо, еле её догоняя: и не бежит она вроде бы, а всё равно с такой скоростью идёт, что поспеть за ней нелегко. – К чему всё это? Ты же сама меня до дома проводить обещала – а я просто попросил…

– Вчера попроси, – цедит Бая, и снова колдовство какое-то твориться начинает: Вран, как ни старается, толком нагнать её не может, всегда на несколько шагов от неё отстаёт, словно сама земля его замедляет, самые глубокие сугробы посылая.

А идёт Бая исключительно по сугробам.

– Я тебе что, нечистка какая, чтобы от меня так отговариваться? – озадаченно спрашивает Вран.

– Да уж лучше бы нечистка, – бросает Бая вперёд рассерженно. – Нечистки почище вас будут – лишнего не попросят, просто так не полезут.

– Кого это – «нас»?

– Людей.

Вран даже лица её не видит, только волосы тёмные, за спину откинутые, только рубаху белую с рукавами широкими, как крылья птичьи, только штаны узкие, только пояс широкий и кожаный – раньше думал Вран, что люты такие пояса носят, чтобы облик человеческий сохранить да волка внутреннего сдержать, но и без пояса она прекрасно человеком перед ним ходила. Без ничего вообще.

– Не хотел я тебя обидеть, – говорит Вран искренне. – Даже мысли такой не было! Может, выразился я не так? Ты мне скажи – я вмиг исправлюсь! Ничего же у тебя особенного не прошу, не требую себя волком сделать, всего лишь…

– Не требуешь себя волком сделать? – сверкает глазами Бая, наконец останавливаясь и разворачиваясь. Но лицо её так сурово, что Вран не осмеливается к ней поближе подойти, хотя и может теперь. – Ну спасибо и на этом, какой ты благородный! И ничего особенного, конечно, тоже не просишь – «всего лишь» к себе забрать, от общины «спасти» – мало ль чего хочется, да не всё можется, слышал, наверное, такую поговорку?

– Не слышал, – качает головой Вран.

– Оно и видно, – припечатывает его Бая. – Хорошо ты, Вран, придумал: в своей общине, значит, места не нашёл и ко мне в племя просишься – а почему я тебя брать-то с собой должна, неприкаянного? Подвигом ты каким, может, место среди нас завоевал? Поступком каким хорошим? Жизнью, может, достойной? Что-то сомневаюсь я: из-за достойно живущих такой шум не поднимают, да и не хотят они дом свой покидать, уважают их там и так, никто со свету не сживает.

– А что сделать я должен был, например? – мигом цепляется за слова Вран. – Поступок хороший – это какой? Если сделаю то, что понравится тебе, то шансы… – он припоминает словечко одного из иноземных торговцев, заходивших недавно в деревню, – увеличатся мои?

Странным взглядом его Бая окидывает. С головы до ног осматривает, бегло, но придирчиво – словно «шанс» этот загадочный прямо на нём ищет.

– Нет у тебя никаких… шансов. И увеличивать нечего, – мотает она наконец головой. – И вообще – не я это…

Она быстро замолкает – но Вран не дурак, Вран всё на лету схватывает.

– …решаю, – заканчивает он за неё. Не знай он, что миролюбива Бая, то по её глазам решил бы, что убить она его хочет. – Не ты – а кто? Пожалуйста, лесом тебя заклинаю, отведи меня к тому, кто за это отвечает. Просто отведи – а дальше я сам разберусь.

Бая снова сердито выдыхает.

– Что ты всё заладил – «пожалуйста», «прошу тебя»? Правда думаешь, что отказать тебе не могу? Могу, Вран, и ещё как могу. Раз таким находчивым себя считаешь – вот тебе новая задачка, попробуй из неё выход найти: помогаю я всем в этом лесу, кто в помощи моей нуждается, это правда, да только уберегли меня предки от таких плутов пронырливых, как ты. Поверить я должна, что нужна тебе моя помощь, сама тебе помочь должна захотеть – а ты сейчас всё дальше и дальше от того, чтобы я даже до опушки тебя довести желала.

– Ну это ты, положим, преувеличиваешь, – замечает Вран. – Неужто хочешь, чтобы я насмерть здесь замёрз?

– Ну раз жизни тебе в деревне не будет, так что мучить тебя? – в тон ему отвечает Бая. – Волка-братца своего позови да волчицу-сестрицу, может, они тебя до рассвета погреют или сразу к себе в леса вечные заберут, если милосердны будут.

«В леса вечные». А говорит-то совсем как деревенские.

– Я уже звал их сегодня, – отвечает Вран. – Думаешь, не по их воле мы встретились?

– По моей воле мы встретились, – закатывает глаза Бая. – По моей и разойдёмся.

– Хорошо, – пожимает плечами Вран. – Разойтись хочешь – так иди. Оставь меня здесь, в лесу холодном, среди нечисток заблудших. Только не удивляйся, если сам к тебе следующей ночью нечисткой приду – потому что не сдвинусь я с места этого, не пойду ни в какую деревню. На твоей совести это будет.

– Хорошо, – пожимает плечами и Бая. – На этом и сойдёмся.

Разворачивается – и прочь идти начинает. Так же быстро, так же уверенно – ни капли сомнения в этой лёгкой походке нет.

Так просто?..

Вран, честно говоря, надеялся, что тронут её его слова, что не решится она его на произвол судьбы бросить. Может, притворяется, на испуг его берёт? Что ж, Вран тоже не пальцем деланный – это Вран её на испуг возьмёт.

И остаётся Вран стоять на месте своём, в одном из сугробов глубоких, между двумя деревьями корявыми, голыми, высоко над его головой мощными стволами переплетающимися. Звёзд на небе даже не видно, облака их все закрыли, и луну тоже. Неуютно очень Вран себя чувствует. О холоде он уже и не говорит.

А Бая всё идёт и идёт. И даже не оглядывается.

Трещит что-то в кустарнике ближайшем, Вран всем телом вздрагивает. Присмотреться хочет, да тут же передумывает: а вдруг правда увидит что?

Ладно. Дерьмовый был план, пора новый придумывать. Вран поспешно от кустов отворачивается – и за Баей припускает.

– И что же ты за мной идёшь, а не на месте стоишь, как хотел? – спрашивает Бая, по-прежнему не оборачиваясь. – Или ты в место своё весь лес записал, кругами по нему бегать будешь?

– Пока рано записывать, но надеюсь в ближайшее время это исправить, – пыхтит Вран, вновь с трудом огромным её догоняя – и вновь застревая в этих проклятых нескольких шагах от неё. – А за тобой иду, потому что… жалко мне тебя, Бая. Не хочу, чтобы ты ошибку роковую совершила, за которую всю жизнь винить себя будешь. Если сгину здесь я, кому от этого лучше будет? Ни хозяева нового люта не увидят, ни племя твоё – часть рода своего нового, великого самого, может.

Бая внезапно замирает. Многое бы Вран сейчас отдал, чтобы в лицо ей заглянуть – но не позволяет она ему этого сделать, всё спиной к нему держится.

– В первый раз я такие речи самонадеянные слышу, – говорит она, и не ошибся Вран: дрожит её голос от смеха явно сдерживаемого. А смех – это уже хорошо. Успех. – Даже братца моего переплюнул, а он у меня за такой чушью в карман не полезет.

– Да я много кого переплюнуть могу, красавица, – заверяет Вран, очень удачно про это обращение вспоминая. – Это ты меня ещё толком не узнала. Все же выиграют только, если ты меня с собой возьмёшь, поворчат, может, на тебя – но потом поймут, какая ты умница. Этого ведь ты боишься? Что ругать тебя будут? Так ты скажи: привязался сумасшедший, вздохнуть не давал, вперёд не пускал, хвостом вторым снег подметал, что я сделать с ним могла?

– Вперёд не пускал? – переспрашивает Бая со всё теми же отголосками смеха в голосе. – Как же мне хвост мой вперёд пройти мешает?.. Впрочем, ладно, давай, попробуй. Потом и поговорим.

Понимает Вран, что подвох какой-то в её предложении есть – да что там, вполне определённый подвох, уже не раз им опробованный.

Но и отступать не хочет.

– Ну… – говорит он, резкий шаг вправо делая, – хвосты – они разные бывают… – Бая стремительно туда же перемещается – и опять спиной к нему оказывается, – …длинный, может, я хвост… – два быстрых шага влево, а потом вперёд – тот же результат, чутко Бая каждое его движение предугадывает, как мысли его читая, – …а может, и вовсе волшебный…

– Волшебный хв…

Вран быстро руку вперёд выбрасывает – и за кусочек рукава её на мгновение хватает; неудачный у её рубахи покрой, словно для таких ухищрений созданный.

И только Вран думает, что удача на его стороне, как делает Бая движение резвое, проворное, для глаза неуловимое – и метко Врану прямо в лицо горсть снега прилетает. Ледяная, колкая.

Разжимает Вран от неожиданности пальцы, рукав отпускает, назад отшатывается – а Бая смеётся в голос, глядя, как он снег с лица стряхивает.

– Не сработало что-то волшебство твоё, – говорит она весело – так же весело, как и ночью прошлой.

И смех этот. Не думал Вран, что может так по смеху какому-то девичьему соскучиться, – а почему-то от одного его звука на душе тепло становится.

– Ну как сказать, – говорит он, холод с губ на землю сплёвывая, – не будет он на этот раз перед Чомором за это извиняться, нет у него на это времени, Чомор понять должен. – Сработало вообще-то. Я же теперь перед тобой стою.

Бая поднимает брови. Открывает было рот – и закрывает его, недоумевая.

– Это как посмотреть, – наконец говорит она.

– Уж не знаю, чем вы смотреть ещё умеете, красавица, – отвечает Вран, улыбаясь. – Но если глазам своим доверишься, это они тебе и скажут. Я же говорил: не разочарую я тебя.

– Зачем меня всё красавицей кличешь? – спрашивает Бая. – Узнал же ты уже имя моё, почему им не называешь?

– А тебе и так и так подходит, – отвечает Вран. – И так ты красивая, а когда смеяться начинаешь, и вовсе расцветаешь. Идёт тебе улыбка, Бая. И разговор с ней по-другому идёт. Давай так и дальше продолжать.

– Да уж, – говорит Бая. – Впервые такую похвалу в свою сторону слышу.

– Почему это? – выгибает бровь Вран. – Не приняты у вас любезности, что ли?

И замечает: Бая с дюжим любопытством на его бровь приподнятую смотрит.

– Не умеешь так? – спрашивает он. – Хочешь, научу? А ты меня за это…

Бая снова хохотать начинает.

Ну да, бровь научить вздёргивать за сопровождение в племя лютов – обмен, конечно, неравноценный, но попробовать стоило.

– Вижу, весело тебе со мной, – меняет подход Вран. – А с глупым или плохим человеком разве по-настоящему весело будет? Может, не замечают твоей улыбки, потому что улыбаешься ты мало со своими, Бая? Ты возьми меня с собой, я тебе каждый день смехом раскрашу, с утра до ночи смеяться будешь.

– Как будто правда с душой неупокоенной повелась, – говорит Бая, отсмеявшись. – Те же приёмы, то же зубов заговаривание. Ничего мне рассказать не хочешь, Вран из Сухолесья?

– Второй раз уже меня с нечисткой сравниваешь, – отвечает Вран. – Может, нравятся тебе просто нечистки?

– Может, и нравятся, – отвечает Бая вдруг. – В тех, кого вы нечистками кличете, ничего плохого на самом деле нет. Если ты к ним хорошо относишься, то и они вреда тебе никакого не причинят.

– В разных мирах мы с тобой как будто живём, красавица, – тянет Вран. – Впервые такие вещи о нечистках слышу… Впрочем, я для всего открыт – и для мира твоего особенного тоже. Возьми меня туда, а? Видишь же, уступчивый я, понятливый, никого не обижу, ни люта, ни нечистку. Даже когда тебя за нечистку принял, ни словом, ни делом тебе не навредил. Лесной я по духу…

– Коли лесным по духу был бы, то в лесу бы и родился, – качает головой Бая. – Природа всех безошибочно по своим местам распределяет, исключения редко бывают. Вот скажи мне, только честно, без прикрас и слов закрученных – зачем тебе это? Зачем к нам идти?

Строгой Бая снова становится, без всякого смеха в глаза ему смотрит. И чувствует Вран: да, сейчас лучше правду сказать, пусть не такую красивую, пусть не такую трогательную.

– С раннего детства моего вся деревня уверена была, что в лютого мне обращаться суждено. Долгая это история, несколько поверий у нас есть, и все я их собрал. Только оборотнем так и не стал. А хочется. Веришь, нет – просто хочется. Когда с младенчества тебе одно внушают, а потом всё рушится, разве можно такое своим местом назвать? Не… не любо мне со своими жить, не любо мёд пчелиный собирать, на праздниках дурацких вокруг костров прыгать, не любо всю свою жизнь Чомор знает на что тратить, когда знаю я, что есть другая жизнь совсем. Свободная. Сильная. Среди своих по духу, а не…

– Так уж много у нас свободы, думаешь? – перебивает его Бая. – Так уж, думаешь, ни мёд мы не собираем, ни вокруг костров не прыгаем? Так уж, думаешь, каждый день по лесу гуляем, силой своей наслаждаемся? Сила нам для того дана, чтобы менее сильным помогать, а не себе в удовольствие ею упиваться. Сколько раз ты в деревне своей другим помогал, любишь ли ты это, готов ли ты этим всю жизнь заниматься?

Ответственная Бая – Вран это сразу понял. Повеселиться любит, но и цену этому веселью знает. Нравится это Врану. Нравится то, что цели у неё есть свои какие-то, пока не особо ему ведомые, но ясные, непоколебимые.

– Не так уж много помогал, если честно, – признаёт он. – Но ты тоже мне честно скажи: много ли в тебе желания помогать тому человеку будет, который до этого на смех тебя поднимал да над несчастьями твоими злорадствовал? Вас у нас любят, вас за серых принимают, а серым у нас поклоняются, покровителями своими считают, коли что хорошее серый человеку сделает – так тут же сказания об этом слагают, гордятся этим. А будет ли кто сказания о Вране из Сухолесья рассказывать, который ему руку помощи протянул? Не думаю.

Бая склоняет голову набок.

– Не очень хороший ход мыслей у тебя, Вран, – говорит она. – Помогать не за восхваления надо: если бы вы нас ненавидели, стрелами бы в нас метили да копьями, всё равно не поводом это было бы ребёнка заблудшего в лесу оставлять или к пруду его с русалкой сердитой подпускать. Если славы ты хочешь, не получишь ты её у нас, все волки у людей в одного сливаются, и никто уж разбираться не будет, кто его в час трудный на верный путь направил – Бая, Вран, лют, волк настоящий… Все едины мы для вас.

– Мне не слава нужна, – возражает Вран мгновенно. – Не то ты в словах моих услышала. Может, и ищу я признания, с этим спорить не буду – но от своих признания, а не от чужих. Не хочу я под дудки скучные плясать, себя ломать, чтобы в деревне на меня наконец с уважением смотреть начали – не моё это, всю жизнь под откос пускать, чтобы в конце оглянуться и понять – а зачем всё это делал-то? И мёд я готов собирать, и вокруг костров прыгать, и любую работу выполнять, и любую помощь оказывать – но с теми, кто ценить меня будет, и для тех, кого я ценить буду. Такая уж мечта моя – думал, что несбыточная, но вот же она, прямо передо мной стоит. Дай мне шанс, Бая. Один шанс всего лишь. Клянусь, если не примут меня твои, если решат, что не подхожу я им, если назад меня отправить захотят, так я туда и отправлюсь сразу же, ни тебя, ни их смущать не буду. Права ты, может, действительно я надумал себе что-то, может, послали мой дух хозяева в тело это, чтобы я жизнь свою в общине прожил – но зачем тогда тебя ко мне послали? Зачем встречу нашу устроили, зачем увидела ты меня вчера, зачем из леса ко мне вышла? Не бывает таких совпадений, не верю я в них.

Кажется, удалось ему наконец словами своими Баю тронуть. Ещё задумчивее она становится. Глаза её Врана чуть ли не насквозь прожигают, внимательно на него смотрят, проницательно – словно не Бая, а волчица с тотема ожившая на него сейчас глядит, всю душу, все тайны его знает.

– А как же семья твоя, Вран? – спрашивает Бая негромко. – Род твой, отец твой, мать твоя, братья с сёстрами твои? Друзья твои, может? Неужто от них так легко отречься тебе?

Хороший вопрос – хороший и опасный даже. Умеет Бая вопросы задавать.

– Семья моя давно уж мне радоваться перестала, – так же негромко отвечает Вран. – И братья с сёстрами мои больше её радуют, чем я. Вздохнут они все спокойно, если я из их жизни исчезну вдруг. Погорюют, конечно, немного, но всем на благо это пойдёт.

– Больно уверенно ты за других говоришь, – замечает Бая. – От чувств расстроенных всегда кажется, что…

– Ну и что же ты мне предлагаешь – назад воротиться, всю деревню опросить, кто плакать по мне всю жизнь будет, а кому и двух дней хватит? – перебивает её Вран с лёгким раздражением. – Как же мне за них не говорить, если их здесь нет? А если и были бы, то вряд ли правду бы сказали – какая мать признаться захочет, что опостылел ей ребёнок собственный?

– А уверен ли ты, что матери вообще может её дитя опостылеть?

– Бая, я в таких тонкостях общемировых не разбираюсь, – вздыхает Вран. – Не могу я за всех матерей на свете отвечать, только за свою отвечу: не таким ударом это для неё будет, как ты думаешь. Сёстры мои младшие подрастают, мужей им приглядывать пора; братья старшие мои уже семьи свои создают, скоро у самих дети появятся. Много радости у матери будет, много забот у неё сейчас, есть ей чем заняться, а не слёзы по мне до смерти проливать. Так что, возьмёшь ты меня с собой или нет?

Бая тоже вздыхает. Тяжело-тяжело.

– Умеешь ты зубы заговаривать, Вран из Сухолесья, – говорит она. – Этого у тебя не отнять. Не мне решать, останешься ты с нами или нет, я тебе уже говорила. Не надейся ни на что особо.

– То есть… – у Врана от неожиданности голос проседает, – …то есть, согласна ты?..

– Согласна… «шанс» тебе дать, о котором ты так просил, – отвечает Бая. – Одну лишь возможность. Приведу я тебя к нам, если так этого хочешь, а дальше уже всё от тебя зависеть буд…

Вран с чувствами собственными не справляется – слишком яркие чувства эти, жаркие, вспыхивают в нём огнём живым и мгновенным, всё нутро спалить грозят. Бая растерянно осекается: подлетает к ней Вран, хватает за руки, к себе притягивает и…

…и соображает: не девка это деревенская, вряд ли горячие поцелуи хоть в щёку, хоть в губы красные оценит. Девки деревенские от такого алеют да хихикают, от себя ладонями отталкивают, а взглядами назад тянут – а вот Бая едва ли так делать будет.

– Гм… Спасибо тебе, Бая, – смущённо говорит Вран. – Век этого не забуду.

– Век сначала прожить надо, – отвечает Бая, странно как-то в глаза ему глядя.

– Да, – говорит Вран. – Это точно.

Никогда ещё он так близко к Бае не стоял – и ворожба её неведомая, чары её волчьи, кажется, от близости такой сильнее становятся только: чудится Врану, что видит он в глазах её отблески янтарные, что чувствует он от волос её запах чудной, не зимний совсем – летний; пахнет от Баи травами душистыми, ягодами сладкими, но с кислинкой, и ведёт от этого запаха и взгляда странного у Врана голову, и ведёт, ведёт, ведёт…

– В моих глазах проход в мой дом не откроется, Вран из Сухолесья, – насмешливо говорит Бая. – Спешить нам надо, если до рассвета хотим ко мне попасть. А я бы на твоём месте очень этого хотела – хоть времени мне немного выгадаем, чтобы я с главой переговорить успела.

– Да, – повторяет Вран, моргая и приходя в себя. – Да, конечно. Сделаем всё в лучшем виде, Бая. Я быстро хожу, какой там рассвет – до сумерек утренних управимся.

Бая смотрит на него с лёгким сомнением, но ничего не говорит.

И из рук его почему-то опять не вырывается – второй раз уже.

– Дай мне руку, – почти шепчет Бая, поворачиваясь.

– Что?.. – рассеянно Вран переспрашивает.

Он уже и забыл, что за Баей следует, а не сам по лесу бродит – так долго они идут, так молчаливо, так быстро. Одно дерево другим сменяется, один сугроб в другой перетекает, один хруст их шагов слышится да дыхание Врана прерывистое. Безветренно в лесу, даже снег с неба не падает, да всё равно кровь в жилах от холода стынет – ног Вран уже почти не чувствует, как инородное что-то внизу туловища движется, одной волей ведомое. Пальцы Врана тоже замёрзли уже, никакие перчатки не спасают, никакие разминания – а Бая ни слова ни роняет, по-прежнему вперёд птицей резвой летит, птицей дикой и ко всем этим условиям привычной. Улетают птицы обычно на зиму в края тёплые, в земли, для живых недоступные – и выходят, видимо, на смену им другие птицы, птицы волчьи, птицы зимние. Этим птицам никакие морозы не страшны – Бая будто в них и родилась, из них и вышла, и они – часть её, а она – их.

Вот такие мысли нелепые всё это время в голове Врана и роятся.

– Руку мне, говорю, дай, – нетерпеливо повторяет Бая. – Да не в перчатке, зачем мне твоя перчатка? Её я, что ли, в дом свой приглашать должна?

Вран наконец соображает, чего от него хотят, и торопливо перчатку зубами с правой руки стаскивает, ладонь Бае протягивая.

Тёплая у Баи ладонь, до боли тёплая – Вран морщится, когда тепло это колючими иголками его коже передаваться начинает.

А Бая только руку его крепко сжимает и говорит:

– Со мной.

И падает перчатка у Врана из зубов.

Потому что лес перед его глазами вдруг с ума сходить начинает, с ног на голову переворачиваясь.

Дрожит воздух морозный, рябит – и отступают в стороны деревья, непроницаемым узором в дикую чащу сросшиеся, и тают на глазах сугробы, до середины стволов доходящие. Холмы какие-то из-под земли вырываются, большинство – пологие почти, едва над снегом заметные, расчищается вдали за ними поляна причудливая, камнем по кругу обнесённая – но, едва Вран приглядываться к ней начинает, мигом перед ним самый крупный холм вырастает, высокий-высокий, голову задрать приходится, чтобы вершину его рассмотреть.

И не знает Вран, стоило ли ему вообще смотреть. Потому что видения продолжаются: как из-под земли две тени на холме этом появляются, человеческие тени, юношеские, самые, вроде бы, обычные – только тоже без тулупов, без плащей зимних, как Бая. Одна и вовсе, Врану кажется, босиком на холме стоит.

– Замолчали оба, – быстро Бая приказывает, прежде чем юноши успевают рты открыть. – Сама обо всём, кому нужно, расскажу, если увижу, что вы хоть шаг отсюда сделали – носы пооткусываю.

– Бая… – начинает один из юношей.

– Тихо! – шикает на них Бая.

И Врана за собой тащит – к новому чуду, из ниоткуда ему явившемуся: грубой двери деревянной, прямо к заснеженной земле холма прилаженной.

Распахивает Бая эту дверь, Врана вперёд проталкивает – и тут же её за собой захлопывает.

Черным-черно в темнице этой земляной, Вран хоть что-то видеть мигом перестаёт, и запах ему тотчас на голову обрушивается – сырой, как в погребе недавно отстроенном, но почему-то тёплый, нагретый и приятный.

– За границей нашла, к границе подвела, на границе сейчас стоит, а я его дальше приглашаю, – бормочет голос Баи рядом, и совсем уже ничего Вран не понимает: сдёргивает Бая с него шапку, споро тулуп расстёгивает, штаны из онучей вытаскивает. – Глазам разрешаю я: видьте, – её пальцы торопливо мажут по его векам – хорошо хоть Вран их прикрыть догадался, – ушам разрешаю я – слышьте, – тот же приём с ушами, – губам разрешаю я – говорите, рукам разрешаю я…

Рукам Бая разрешает «трогать», ногам – «ходить», животу почему-то – «есть и пить», хотя едят и пьют обычно ртом, даже позволяет сердцу «биться», а жизни – «по всем членам его струиться»; Врану становится слегка не по себе. А что, если бы они без всех этих разрешений обошлись, ничего из этого он бы делать не смог?..

– Какой у вас обстоятельный подход, – говорит он с усмешкой вымученной. – А как же мой нос? Я им дышу. Ты не забыла включить это в мои возможности?

Бая не отвечает – слишком сосредоточена. Вран понимает, что, возможно, попросту ей сейчас мешает, – но ничего не может с собой поделать.

– Бая, – зовёт он её напряжённо. – Бая, объясни мне, что ты…

– Я же тебя не спрашивала, зачем ты кусты целовать побежал, когда в лесу выругался? – перебивает его Бая, и голос её недовольством отдаёт. – Вот и ты ко мне сейчас с расспросами не приставай. Должна я это сделать, чтобы всё хорошо было.

– Не спрашивала, но смеяться начала, – замечает Вран.

Бая бормочет что-то уже совсем невнятное, и Вран чувствует, как нечто туго обхватывает его талию – ни дать ни взять, пояс её собственный.

– Ну, смейся, если хочешь, – говорит Бая и добавляет уже громко: – Верой своей подпоясываю, поддерживаю, подкрепляю; пусть столько этот пояс держится, на сколько гость задержится, такова воля моя.

– Пояс-то маловат мне будет, – говорит Вран.

– Нет, это я его так затянула, – отвечает Бая, наконец со своими пришёптываниями закончив. – Всё. Теперь спать ложись, как надо будет – я тебя разбужу.

– Спать?.. – растерянно повторяет за ней Вран.

Прямо здесь? В глубине холма земляного, на «границе» какой-то? Бая же его вроде «дальше пригласила». И где же оно – это загадочное «дальше»?

– Спать, спать, – подтверждает Бая. – Здесь тепло, не замёрзнешь. Если придёт к тебе кто – ты спящим дальше притворяйся, не станут к тебе приставать, в покое оставят. Не разговаривай ни с кем, на вопросы не отвечай, любопытство чужое не подпитывай. Всё понял?

– Нет, – мотает головой Вран. – Послушай, зачем мне спать сейчас? Я не хочу. Пойдём вместе, куда ты там собралась, я там полезнее буду, чем здесь.

– Вот уж позволь мне решать, где ты полезнее будешь, – фыркает Бая. – Сказала – здесь сиди, значит, здесь сидеть и будешь. Или забыл ты уже все слова свои красные? Меня ты должен слушаться, а не свои желания мне навязывать. Навязал уже одно – пора и успокоиться.

– Но если я правда…

Вран не видит, слышит: удаляется от него Бая быстро, не успевает он и договорить. На несколько хвостов волчьих в мгновение ока относится – и бьёт ему в глаза синева снега ночного на миг, когда Бая через другую дверь выскальзывает.

А затем всё вновь чёрным становится.

Разумеется, подскакивает тут же и Вран к двери этой – да только нащупывают его руки не дерево шершавое, а землю. Обычную землю, если бы такой тёплой не была.

Вран и другую дверь немедля проверяет, первую, – и её нет.

Вот это уже совсем увлекательно становится.

Нет, не могла, не могла Бая его вокруг пальца обвести, на веки вечные в этой темнице сырой… ну ладно, не такой уж и сырой… не могла она тут его навсегда запереть – без еды, без воды, только с теплом волшебным, из какого-то неизвестного источника исходящим. Не могла же? Зачем ей это? Уж тогда бы в лесу его бросила – просто и сердито, и смерть бы к нему быстрее пришла…

Вран сглатывает.

– Бая, – говорит он. Сводит горло от волнения, слова чуть ли не карканьем выходят. Вран откашливается – быстро, судорожно. – Бая! Бая!

Ни ответа, ни привета. Вран бьёт кулаком по земляной стене – больше от бессилия, чем с какой-то целью.

Надо думать о хорошем. Если бы уже проворачивали люты с кем такое, наверняка бы здесь следы этих несчастных остались – кости, по крайней мере… Да уж, очень хорошие мысли – о костях чужих… Может, и лежат они где-то здесь, в уголке укромном, непроглядном? Зрение-то Враново всё равно к темноте никак привыкнуть не может. Но разве люты так с гостями своими поступают? Не слышал Вран ни одной истории подобной, ни одного предупреждения: не связывайся с волколаками, не приставай к ним с просьбами своими, не любят они, когда навязчиво их о чём-то просят…

Только вот откуда взяться им, предупреждениям этим? От кого?

– Бая, – повторяет Вран упрямо, ногтями в землю впиваясь. – Ба…

Он резко замолкает: открывается снова отверстие прямоугольное, две головы в него просовываются: одна – спереди, вторая – за плечом у первой маячит.

Вран сразу в них тех двух юношей опознаёт, которые на холме с Баей заговорить пытались.

– Чего кричишь? – шепчет один из юношей. – Ты кто вообще?..

– Всё, хватит, – мигом его второй обрывает. – Тебе сказали: заткнись и стой. Что мы вообще сюда попёрл…

– Сам заткнись, – щерится первый. – Что он тут орёт, словно его железом пытают? Ну-ка, давай-ка…

– Сбрендил совсем? Нет, нет, не пойд…

Первый ловко второго за шиворот хватает, перед собой проталкивает – и сам внутрь к Врану заходит, а дверь так открытой и остаётся.

– Ты кто? – повторяет первый тем же громким шёпотом. – Что здесь делаешь? Беглый, что ли? А все остальные где?

Кто – беглый, откуда – беглый, что за «все остальные»? Много вопросов у Врана, но облегчения ещё больше: если пришли эти юноши странные сюда, значит, никто его заживо хоронить не собирается, значит, не в обычае лютов это всё-таки.

– А ты кто? – спрашивает Вран, чтобы время выиграть.

Похожи эти юноши чем-то друг на друга, и в то же время – разные совсем. Оба невысокие, крепкие, никакой стройной изящности Баи в них нет, никаких скул точёных – простые у них лица, но в целом приятные. Один на Врана голубыми глазами смотрит, другой – зелёными. У одного волосы светлые, отросшие, взъерошенными вихрами на лоб спадающие, второй тёмный, коротко остриженный, и как-то с дюжим подозрением Врана взглядом исподлобья сверлит. Явно не его это была затея сюда идти.

– Я?.. – озадаченно переспрашивает первый. – Ну Верен я, допустим. А что?

– Ты зачем ему своё имя…

– Кому верен?..

Улыбается первый юноша вдруг, и понимает Вран, что молод он совсем, хотя и в плечах широк уже. Лет четырнадцать-пятнадцать, не больше – а вот второй старше выглядит, может, оттого и подозрений у него больше.

– Имя у меня такое – Верен, – поясняет первый бесхитростно. – А это – Нерев, брат мой.

– Мать лесную, хватит именами нашими…

– В дозорные нас сегодня поставили, – хвастливо продолжает Верен, не обращая внимания на шипение брата. – В первый раз, между прочим. И сразу что-то началось – как знал, что спокойно не простоим. А ты из какого племени? Я что-то запах твой никак угадать не могу, издалека ты, что л…

– Да неужто не чувствуешь – не пахнет волком от него? – сердито перебивает его Нерев. – Человек это, навозом от него шмонит да молоком коровьим – что, думаешь, в скотоводы стаи дальние подались?

– Человек?.. – моргает Верен. – А зачем Бая сюда человека привела?..

– Откуда я…

– Ну и как это понимать?

Распахивается и вторая дверь, резко, словно пнули её, – и видит Вран Баю на пороге. Недалеко ушла, видимо. Может, и вообще никуда не уходила.

– Бая, – говорит Вран быстро, все слова её гневные опережая. – Я всё сделал, как ты сказала: спать лёг, спящим притворялся, но тут они пришли, и…

– Не спал он! – возмущённо хмурится Верен. – Звал тебя так, что вся граница ходуном ходила, я подумал, может, плохо ему, и проверить решил!

Бая сужает глаза. Снова этот взгляд её недобрый – снова Вран поражается, как многолика она может быть. Не весёлая девушка из леса перед ним уже стоит, а волчица настоящая, с которой все шутки плохи – вот только беда в том, что все втроём они уже пошутили, и не очень удачно.

Смотрит Бая на Верена, смотрит на Нерева. Ледяной этот взгляд, не укоризненный, не возмущённый – просто со свету тебя потихоньку выстуживающий. Ни слова она не говорит, но и не нужно ей это; Верен сглатывает, явно все свои оправдания куда подальше отправляя, Нерев сообразительнее оказывается: тут же пятится и Верена за собой утаскивает.

Хлоп – и как ни таращится Вран на дверь закрывшуюся, никуда она у него на глазах не испаряется.

– Я… – начинает он, на Баю покосившись.

– Ещё одно слово – и с деревьями говорить будешь, вдоволь наговориться сможешь, – прерывает его Бая. – Деревья тебя с удовольствием выслушают, терпеливые они – а у меня терпение на исходе.

Вран хочет было ей вслух ответить, но быстро спохватывается. Кивает только.

Кивает и Бая – и опять исчезает.

Вран без особой надежды в тьме кромешной к двери подходит, руку к ней протягивает.

Земля. Всё такая же тёплая.

Не знает Вран, что и думать по этому поводу. Но в одном уверен: Баю лучше не злить, и так она им не слишком довольна. Велела спать лечь, значит, хотя бы попробовать надо.

Никогда Вран ещё на земле голой заснуть не пытался – бывало, конечно, валялся на траве у реки, когда солнце уже с неба уходило, но это же совсем другое было. И вокруг ты оглядеться можешь, и встать всегда с травы этой, домой пойти да куда душа пожелает по дороге зайти – а здесь таким себя побаловать нельзя, назвался груздем – полезай в бочку, назвался волком урождённым – полезай, получается, в дыру какую-то, в холме вырытую, и не перечь.

Земля, впрочем, такой же тёплой оказывается, как и летом у реки – если глаза закрыть, то представить можно, что просто вечер глубокий уже, а тебе всё лень с места подниматься и двигаться куда-то. Бывало у Врана и такое – с последующими выволочками от старейшин, конечно.

Одна перчатка Вранова так на земле заснеженной возле холма и валяется – Вран о ней вспоминает, когда руку под голову подкладывает. Барабанит пальцами по земле задумчиво – и те как-то сами собой к поясу тянутся, который Бая на нём оставила.

Мягкий пояс этот, кожа хорошо выделана, искусно. Проводит по ней Вран подушечками и вдруг на пряжку натыкается. Большую, явно очертаниями своими во что-то определённое складывающуюся. Ощупывает Вран пряжку внимательнее, угадывает очертания – и улыбается.

Волк. Ну конечно. Кто ещё может на поясе Баи быть?

Глава 4

Договор

Дрёма вязкая Врана быстро в объятья свои затягивает, тяжесть стремительно на всё тело наваливается, к земле пригвождая, но толком забыться не позволяя.

Беспокойно Вран спит. Спит – и понять не может, сон ли это или чудится ему что-то от дня непростого.

Кажется Врану, всю ночь кажется: разговаривает с ним кто-то.

Только вот кто, никак Вран не смекнёт.

– Перчатку ты свою обронил, – шелестит у его уха голос женский, не то девичий, не то старушечий – смешивается всё в этом голосе и звонкость юности, и дрожь старости. – Перчатку я тебе твою принесла. Хорошая перчаточка, красивая. На такую перчаточку грех не посмотреть. Что же не глядишь ты? Что же очи свои не откроешь? Ты посмотри, посмотри: я её узорами расшила, мехом оточила, чтобы тепло тебе было да приятно. Любишь подарки ты? Любишь, любишь, кто же их не любит. И поговорить ты любишь – слышала я, как говоришь ты, нравится мне слог твой, ладно ты слова складываешь. Сложи и мне что-нибудь – а я тебе перчаточку отдам.

Тяжёлое тело у Врана, но веки удивительно лёгкие – и язык с губами ничего не сковывает. Так и хочется глаза распахнуть, проморгаться, морок ночной от себя отогнать, может, слова какие верные прошептать, за нож под подушкой, что с младенчества там лежит, от нечисток защищая, успокаивающе схватиться…

Нож…

Оставил свой нож Вран дома, забыл о нём совсем. Как из леса после первой встречи с Баей вернулся, взбудораженный, ни о чём, кроме волколаков, думать не способный, засунул нож этот под подушку обратно – да и вылетел он у него из головы на сутки целые, хотя никогда раньше Вран с ним не расставался. Отец сам этот нож сделал, особенный нож, на рукояти – голова волка, грубоватая, и на волка-то не похожая, но зато отцовскими руками выкованная, хоть и не искусен был отец в деле кузнецком. Но всех сыновей своих ножами одарил.

– Ножик хочешь? – мурлычут Врану на ухо хрипловато. – Вижу, вижу, прекрасный ножик – но больно далеко. Я бы с радостью за ним сходила – ты только попроси. Ты скажи: иди, подруга, за ножиком моим в хату мою, в дом мой, иди, да, может, себе чего пригляди. Покажи мне дом свой ещё раз. Дивный домик, крепкий, деревянный – давно я в таких домиках не была…

Гладит Врана что-то по голове – не то ногти неряшливые, длинные, нестриженные, не то просто коряга, из-под земляной стены холма торчащая. Ворочается Вран, жарко ему, воздух уже не тёплым – спёртым становится, затхлость какая-то в нём чувствуется, ветерок несвежий, больно на зловонное дыхание похожий. Ворочается Вран и понять не может: правда ли тело его хоть как-то движется или это тоже кажется ему? Не страшно Врану почему-то, не жутко, не боязно – как бояться того, что то ли есть, то ли нет? Как бояться не сна, не яви – чего-то промеж них, предложения тебе в уши шепчущего и исчезающего вместе с шёпотом своим через мгновение, как и не было его?

– Тонкие пальцы, длинные… – Теперь уже по руке его что-то скользит, кожу нежно поцарапывая. – Не грубые совсем. Работаешь мало, работать не любишь? И правильно – пусть работают те, кто при свете дня родился, а ночным такого не нужно, ночные для других вещей созданы. А перчаточка-то как влитая сядет – неужто примерить её не желаешь, неужто увидеть её не хочешь? Холодно здесь, замёрзнешь ты, не чувствуешь – снег идёт?

«Какой ещё снег?» – чуть не спрашивает Вран: удушающая жара продолжает его с ума сводить, стекает пот струйками по спине и по лбу, только и руки он поднять не может, чтобы вытереться хотя бы.

– Снег тебя уже наполовину укрыл, милый, – оживляется голос, и становится отчётливее в нём хрипотца возбуждённая, предвкушающая. – В овраге ты лесном лежишь, а я тебя тут и нашла. Завела тебя волчица твоя далеко-далеко, голову тебе задурила, мысли твои перепутала – а я тебя нашла, помочь тебе хочу. Такому молодцу как не помочь? Ох, туча какая надвигается – с ног до головы тебя снегом засыплет, околеешь ты здесь, замёрзнешь до смерти, ты только посмотри…

Что за бред она несёт? Какой снег, какие тучи? Раскрыть Врану глаза раздражённо хочется, на «овраг» этот посмотреть – и глазам-то раскрыться совсем не сложно, не то что рукой пошевелить или головой, и хоть оглядеться Врану до судорог охота, но…

Теребят эти не то ногти его, не то коряги лесные дальше, ниже – спать-то он прямо так завалился, ни тулуп, Баей во время её обряда распахнутый, не поправил, ни штаны обратно в сапоги не заправил, и ощупывают его эти прикосновения колкие, изучают. По рукаву тулупа пробегают, по рубахе шерстяной скользят, до пояса Баи добираются, его процарапывают – и вдруг в сторону отшатываются, на пряжку железную наткнувшись.

– Снять бы тебе это, да поскорее, – далёкий теперь голос замечает. – В жару такую разве в тулупах да рубахах шерстяных ходят? Зажаришься ведь, в жару собственном задохнёшься, лето на дворе, уснул ты под лучами полуденными, а от такого и умереть недолго…

«Лето? Только что зима же у тебя была», – вновь почти вылетает из Врана, но тут новая странность происходит: лёгкими-лёгкими его руки становятся, невесомыми почти, словно приглашают его, разрешают ему: давай, можно, можно, стяни ты пояс этот глупый, ненужный тебе совсем, только тулуп на тебе такой же бесполезный держащий.

Сказала Бая ему: не разговаривай ни с кем, ни на какие вопросы не отвечай, мол, донимать тебя не станут, в покое оставят. И вот это – «донимать не станут», так это у местных называется? Вран-то простодушно полагал, что о лютах Бая речь вела, их в виду имела, Верена этого с Неревом, например, – а она, оказывается, к нечистке его в гости запихнула?

Возмущается Вран, но чуть-чуть, лениво – слишком сильно его под себя истома горячая подминает, никаким чувствам места не оставляет. Только глазам, губам да рукам теперь волю даёт.

– Лето быстро зиму сменяет, моргнуть не успеешь, как год пройдёт, – объясняет ему голос услужливо и громче уже: снова приблизилось. – Зимой под снегом полежал, весной водицей залило, летом солнце подкоптило – лежишь уже тут, бедный, месяц за месяцем идёт, солнце с луной местами меняются, а тело твоё гниёт, гниёт, гниёт… Бедные руки твои, бедные пальцы твои – во что превратились, костьми белыми стали, а кости эти посерели, скоро совсем уж лес тебя заберёт, да не волком по нему бегать будешь, а мертвецом злым, потерянным – потерял ты свою перчаточку, а я тебе её принесла, ты возьми её, возьми…

Гладят руку Врана ногти острые, уже не так ласково гладят – требовательно, с нажимом, почти в кожу его впиваясь.

– Возьми перчатку, – цедит голос. – Возьми перчатку! Ужели думаешь, мамка я твоя, чтобы всю ночь тебя упрашивать? Плачет по тебе мамка, глаз не смыкает, высохла вся, ножик твой в руках крутит – возьми перчатку, меня поблагодари, да домой к тебе пойдём, мамку твою утешим. Единственного сына потеряла, мучается, места себе найти не может – сына единственного надо вернуть…

«Не единственный я сын», – вяло думает Вран.

Нечто совсем в бешенство приходит:

– Онемел ты, что ли? Коли есть тебе что сказать мне, так скажи, а не с мыслями своими разговаривай! Тут я, здесь я, Бая пред тобой стоит, пришла я с матерью своей, будем судьбу твою решать! Зайцем ты, говорил, стать хочешь? Или хорём острозубым? Ответь Бае с матерью её, ждать нас не заставляй!

Зайцы, хори, Бая с какой-то матерью, которая почему-то должна судьбу Врана решать… Голос и впрямь на голос Баи похож становится, да только не трогает это Врана уже: совсем уж он чушь городит, совсем в склочно-крикливый превращается – не верит Вран, что способна Бая таким голосом на него визжать.

– Ах так? – зло выплёвывает нечто, и дёргается Вран от боли: ногти, нет – когти, когти настоящие в его руку впиваются и кожу злобно раздирают. – Не говорит так, значит, Бая? А что ты знаешь о Бае? В глаза её заглядываешься, волос её запах вдыхаешь – осмелишься ли всё это при муже её повторить? Третьего волчонка от него уже родила, сильного волчонка, складного, век в лесу волком свободным проживёт, а не гнить там будет, как…

Руки Врана всё ещё легки – этим Вран и пользуется. Выкручивает руку, выгибает кисть стремительно – и вслепую пряжкой железной в сторону голоса тычет, лишь бы не слышать больше тарабарщины этой бессмысленной.

Шипит голос, снова его куда-то от Врана отбрасывает – и ещё большая тяжесть на Врана рушится, ещё больший жар по телу его разливается, и кажется Врану, что горят глаза его, грудь горит, что выжжет это нечто его сейчас дотла, если Вран нужное ему не выполнит – но Вран лишь упрямо зубы стискивает и глаза крепче зажмуривает.

И внезапно в настоящий сон проваливается.

– Как у себя дома развалился, – презрительно говорит голос вдруг.

Вран вздрагивает, едва глаза от неожиданности не открывая, но вовремя спохватывается.

Гудит голова, отвратительно рубаха со штанами к телу прилипли, как после затянувшегося кошмара в летнюю ночь – да только ночь зимней была. Ерошит волосы ветерок свежий, морозный, на веки как будто свет дневной падает. Изменило нечто свой подход явно: не жаром его брать теперь решило, а прохладой блаженной, солнцем несуществующим дразнить, да и голос поменяло: не женский он теперь, мужской, молодой, но какой-то… неприятный. Сразу он Врану по душе не приходится. Чем-то голос Ратко напоминает.

– Хоть бы оделся, – добавляет голос ещё недовольнее. – Или род людской сейчас таким не заморачивается?

Понятно – старая песня о главном. Сейчас «перчаточку» предлагать начнёт.

– Шапка набекрень, штаны из сапог торчат, пряжку твою всю обляпал, – не успокаивается голос. – Где ты его откопала? Такое даже в болото не пустят, там у всех одежде под сотню лет, а всё равно приличней…

– Достаточно, – вдруг холодно его другой голос прерывает. Женский, постарше, но не старушечий.

Вот это уже что-то новенькое. В два горла нечистка запела или подружка к ней пришла?

– Вран, – добавляется третий голос: Баи. Как будто. – Вставай.

Нет, не купится на это Вран, хотя и хотел бы. Из предыдущих приключений живым вышел, было бы неплохо и дальше так продолжать. Молчит Вран, ни единой мышцей не шевелит, даже дышать реже старается – может, разочаруется в нём нечто окончательно, плюнет да уйдёт со всеми своими ухищрениями.

– Вран, – повторяет голос Баи.

Слышит Вран шаги, землёй приглушённые, слышит лёгкий шорох рубахи – словно рядом с ним Бая на носочки присаживается. Касаются пальцы чьи-то плеча Вранового, встряхивают легонько.

Вран упорно глаза закрытыми держит.

– Не очень-то он разговаривать с нами хочет, – фыркает неприятный голос.

– Не хочет, – задумчиво подтверждает Бая. – И правильно – я же ему именно это и наказала. Ночь закончилась, Вран из Сухолесья. Это я. Смотри.

И чувствует Вран внезапно, что к пряжке железной кто-то притрагивается – и не отдёргивается.

Ладно.

Вран осторожно один глаз приоткрывает.

Удивительно – но правда Бая перед ним сидит.

И правда одна из дверей, та, через которую выходила она, открыта, и гонит ветерок утренний по земле мелкий снег, и стоят в проёме прямоугольном несколько людей – новых, не Верен с Неревом, не видел их всех раньше Вран.

– Вставай, Вран, – вновь Бая спокойно произносит, руку ему протягивая. – Говорить с тобой пришли.

Вран промаргивается, воздух морозный жадно глотая. На плечах Баи плащ лежит, тёплый, из чёрной кожи дублёной, узорами расшитый – никогда Вран таких плащей до этого не встречал, даже на менялах из деревень особо крупных, где ремесленники через одного расплодились. Такие же плащи и на всех остальных красуются, только цветами различаются: на ком-то – чёрные, как у Баи, на ком-то – более для глаза привычные, серые, коричневые.

Бая незаметно в бок его пинает. «Ну что ты медлишь?» – мелькает на мгновение в её глазах, хотя лицо спокойным и непроницаемым остаётся.

Вран спохватывается. Поспешно за руку её хватается, позволяет Бае себя на ноги вздёрнуть – и едва сдерживается, чтобы не отшатнуться ошарашенно, когда к своей руке приглядывается.

Вся тыльная сторона ладони покрыта царапинами красными, неглубокими, но частыми-частыми.

– Приходила всё-таки, – выдыхает Вран.

– Кто приходил? – спрашивает тот самый холодный женский голос.

И видит Вран, кому этот голос принадлежит.

И дар речи на какое-то время теряет.

Стоит у двери деревянной и грубой двойница Баи настоящая, только старше гораздо. Те же глаза тёмные, раскосые немного, но без нежной поволоки – прямой, пронзительный, проницательный этот взгляд, какой у Баи порой бывал, когда уж слишком Вран её доводил. Те же волосы тёмные, ничем не собранные, до пояса доходящие, то же лицо тонкое, умное – и вспоминает Вран вдруг слова нечистки ночной: «Бая пред тобой стоит, пришла я с матерью своей, будем судьбу твою решать».

Да быть того не может.

Вран быстро по остальным глазами пробегает. По правую руку от женщины – девушка, юная совсем, даже Баи младше; не так она уже на Баю похожа, губы у неё больше и пухлее, глаза светлее и круглее, кожа тоже не такая смуглая – вот такую девушку Вран легко мог бы в деревне своей представить, не чужеземная она уже, хотя всё же слишком для деревенских хороша. По левую руку – парень молодой, сложенный неплохо, только уши уж больно в стороны торчат. А лицо… впервые Вран и вправду здесь в лице что-то звериное видит, волчье: хищное это лицо, скулы резкие и выраженные, челюсть широкая, но тоже острая; и самое главное – глаза. Голубые, прозрачные почти, как ручей весенний, из-под снега пробившийся, только на ручей смотришь – и улыбнуться хочется, а от этого – лишь отвернуться поскорее, так недобро на тебя эти глаза глядят.

Третий, за спиной женщины стоящий, и вовсе великан какой-то. Вран за всю жизнь таких не встречал: под сажень высотой, на две головы Врана выше, макушка круглая – лысая-лысая, как яйцо куриное. Но улыбается этот великан Врану почему-то добродушно, ожидающе. Почти ободряюще.

Никак он здесь главный – единственный мужчина, по возрасту подходящий, ещё и причёска такая… своеобразная. Сразу видно – чтобы выделиться. У парня-то волосы обычные самые, отросшие чуть, совсем как у Врана.

– Так кто приходил? – повторяет женщина, очень знакомо голову набок склоняя.

Врану бы вдох сделать сейчас сильный, глубокий, чтобы успокоиться немного, мысли в порядок привести, да нельзя – заметят. Ещё за слабого примут, растерявшегося – а это ему ни к чему.

– Доброе утро, хозяева, – говорит он почтительно. – Знакомиться со мной этой ночью приходили, пообщаться хотели, очень огорчены были тем, что не стал я беседу вести – мне и жаль было неч… человека хорошего обижать, но сказали мне строго: спящим притворись. Кто такой я, чтобы воле сер… волчьей противиться?

– Спящим, значит, притворялся, – задумчиво произносит женщина. – А спящие разве способны во сне за пояса хвататься и друзей хозяйских железом прижигать? Это тебе тоже, должно быть, посоветовали?

«Друзей»?..

Это чудовище ночное, Врану песни проклятые на уши сипевшее, друг местный?

– Не советовали, хозяйка, – качает головой он покладисто. – Очень жаль мне, если неудобства я какие подруге вашей причинил – показалось мне, что не слишком дружелюбно она ко мне настроена, вот и…

– К тебе-то понятно, что недружелюбно, – прерывает его парень, презрительно морщась. – И так ты решил её дружбу завоевать? Люд…

– Достаточно, – говорит женщина ещё раз – и опять парень замолкает мигом, только Врана продолжает взглядом неприязненным сверлить.

Вран то и дело на мужчину огромного поглядывает, но молчит тот, ни слова не роняет, всё улыбается и улыбается из-за спины женской, как приклеилась эта улыбка к его губам. Бая и вовсе на Врана не смотрит – потолок земляной разглядывает, губу закусив. Будто тоже улыбку прячет. Приободряет это Врана немного – разве стала бы Бая улыбаться, если бы совсем ошибку непоправимую он совершил?

– Пришла ко мне дочь моя старшая на рассвете, рассказала, что гость у нас появился, – говорит женщина, взглядом тёмным и непроницаемым на Врана смотря. – Да не просто гость – проситель. Некий Вран из Сухолесья, якобы волками при рождении благословлённый и в доме своём родном места не нашедший. Хочет, сказала, этот Вран из Сухолесья к нам присоединиться, с нами свою жизнь прожить, волком стать и до самой смерти законам волчьим подчиняться. Сразу у меня вопрос возник, Вран из Сухолесья: неужто тебе законы эти известны? Какие законы ты соблюдать собрался – наши или тобой же и придуманные?

Странно всё-таки, что женщина с ним разговаривает, а не мужчина. Всегда при решениях важных, при гостях из деревень соседних и дальних старейшины в общине Врановой дело в свои руки брали, а женщины изредка разве что для красоты в стороне стояли. Может, недостойным Врана пока считают для того, чтобы настоящий глава им занимался, поэтому жена его Врана допрашивает?

Забавно. Никогда бы Вран не подумал, что Бая в дочках у местного старейшины ходит. Больно… свободолюбивая она для этого какая-то, дикая – ночами по лесам бегает, со Вранами всякими знакомится. Много общего у них, оказывается, с Баей – но Вран об этом позже подумает.

– Если свои собственные законы соблюдать, то и не законы это вовсе, хозяйка, – замечает Вран. – Если бы хотел я по своей только правде жить, то с ней бы в чащу лесную один и ушёл – и долго бы там не продержался, потому что мимолётное, опасное удовольствие это – свои правила придумывать, а с другими не считаться. Рассказала мне Бая, по каким правилам вы живёте, – не в подробностях, но суть я уловил, и согрела мою душу суть эта, как ни один костёр на солнцеворот летний не грел. Стоял я, и сердце моё пело, когда рассказы я её скромные слушал – о том, как силу вы свою на дела добрые тратите, как всем, кто нуждается в этом, помогаете, как… как за других переживаете, даже не зная их. Сразу Бая, как только я ей о мечте своей поведал, о родных моих забеспокоилась, о матери с отцом, и многое это о вас говорит. Слышал я с детства рассказы о племени вашем, да не ведал, что не племя это, а сказка настоящая. На всё я был готов, чтобы к вам присоединиться – но если бы знал, как у вас устроено всё, ещё ребёнком бы неокрепшим в лес сбежал, чтобы поскорее вас найти, восемнадцатого года жизни своей ждать бы не стал.

Говорит Вран, и удачно вроде бы слова изо рта льются, складно, красиво – да только, когда заканчивает он, снова ничего мужчина высокий не говорит. И лицо его ничуть не меняется.

– Детей нам неокрепших точно не надо, – хмыкает женщина. – Хотя стоит передо мной сейчас такое же дитя малое, разве что говор как у взрослого. Басота приглядится, а ум пригодится – говорить ты научился, только язык здесь у всех есть, не впечатлишь этим меня. Что ещё умеешь?

Мужчина наконец взгляд Врана замечает – и лишь шире ему улыбается. Врану кажется, что издевается он попросту. Или немой, может?

– Охотиться умею, – говорит Вран первое, что на ум приходит. Охота – это хорошо, волки охоту уважать должны.

Вздрагивают губы женщины едва уловимо, словно усмехается она мимолётно – но ни тени усмешки этой на лице её не остаётся, когда спрашивает она Врана:

– И ты думаешь, что так уж необходим в семье волчьей охотник человеческий?

Да уж. Наверное, не особо.

– Мёд собирать умею, – говорит Вран, хотя совсем уж как-то жалко это звучит – но что ему ещё делать остаётся? – И не только мёд – всё, что захотите, в лесу могу найти, хоть ягоду самую редкую, хоть корень целебный.

– Пчёлки с птичками мёд с ягодами собирают, а не волки, – замечает женщина спокойно. – Что-нибудь ещё?

Вран нервно губы облизывает. Честно говоря, на этом и заканчиваются его подвиги трудовые – ничем он больше в деревне не занимался, ничем другим похвастаться не может.

Хотя, если по сусекам поскрести…

– С деревом работаю ладно, хозяйка, – заявляет Вран, решив играть по-крупному. – Хоть топор мне в руки дай, хоть нож – всё, что нужно, сделаю, да так, что к другим больше не захотите обращаться. Кожу любую выделать могу, что сапоги придумать, что плащ зимний – а ещё…

А ещё, ещё, ещё… Топор Вран в руках только тогда держал, когда силком ему древко впихивали, нож в основном от скуки в стену избы кидал, шкуры звериные пару раз видел, как вымачивают, да чуть от вони всё нутро его не вывернуло. Заканчиваются у Врана даже воображаемые занятия – но продолжать же надо как-то?

– …со скотом я домашним всегда на короткой ноге, любит меня животина, всегда слушается, – находится он, честно женщине в глаза глядя. – Догадываюсь, нет у вас скота, скорее всего – вот и начнём, может? Вы мне курочку с петушком приведите, я вмиг сделаю, чтобы скоро у вас десять курочек с петушками ходили. Вы мне корову найдите – столько молока с простоквашей у вас будет, что ни в одном ручье столько воды не вычерпаете. Вы мне…

– Жар-птицу поймайте, а я с неё перья соберу, – продолжает женщина насмешливо.

– Запросто, хозяйка, – кивает Вран. – Всё, что попросите.

Закатывает глаза парень вечно недовольный, улыбается Бая, всё потолком земляным любуясь. Только вторая девушка никак на слова Врана не реагирует – скучающе она на него всё это время смотрит, равнодушно, словно дождаться не может, когда же всё это наконец закончится.

– Всё, что попрошу? – прищуривается женщина.

– Да, – твёрдо Вран отвечает.

И приближается вдруг к нему женщина стремительно, так, что плащ её в воздухе чёрным крылом вздымается, и вплотную к нему оказывается, и с трудом Вран шаг назад не делает – слишком уж внимательно она ему в глаза своими вперяется, слишком уж нехороший огонёк в них появляется.

– Никогда таких обещаний незнакомцам не давай, Вран из Сухолесья, – чеканит она, пальцем под подбородок ему упираясь и вверх его голову запрокидывая. – Ни имени ты моего не знаешь, ни часа ты со мной не знаком, а уже чуть ли не в службе верной мне клянёшься. Просьбы и помощь – вещи важные, друг от друга неотделимые, да только один дурак другого о глупости несусветной попросит, и вместе они дурь свою до конца жизни расхлёбывать будут, а то и после смерти. Нет у вас таких историй?

– Ну я не думаю, что вы… – бормочет Вран.

И чуть кое-что совсем неуместное не ляпает.

– …дура? – подсказывает ему женщина.

Да, именно это.

– …о глупостях меня просить будете.

– Глупость уже дочь моя старшая совершила, – говорит женщина, туда-сюда, влево-вправо голову Врана за подбородок поворачивая. – Обратился к ней за помощью мальчишка деревенский, наплёл с три короба о судьбе своей нелёгкой, а она и рада хвостом махнуть да беды все его несуществующие от него смести. Нет в тебе души второй, Вран из Сухолесья. Не почувствовала её Мора этой ночью, не зря ты под сводом деревянным родился, а не под небом лесным. Нет в тебе ничего нашего – а значит, и…

– Души второй? – перебивает её Вран, не удержавшись. – Как может во мне вторая душа быть – двоедушником я, по-вашему, родиться должен был?

Говорит это Вран – и насилу по сторонам не оглядывается: двоедушники – они как волки, понапрасну звать не стоит, а то ночью на зов придут. Только в отличие от волков, пощады от них не жди. В ведьмах всяких по две души обычно живёт, в колдунах да просто в людях нечистых – если ведьмы и колдуны с душами своими злыми в единое целое слились, то в людях обычных тёмная сторона по ночам просыпается, когда те в глубокий сон погружаются. И встанет у постели твоей она, разбудит тебя да спросит: что ты хотел-то от меня, милок?

Впрочем, здесь этим душам в очередь становиться придётся – есть уже у Врана одна поклонница.

– Должен, – отвечает женщина спокойно. – Душа человеческая в тебе есть, но на душу волчью – ни намёка.

– А в вас, значит, есть, – негромко говорит Вран.

– Есть, – говорит женщина.

– И в каждом из вас, значит, есть. И были.

– Именно так.

– Но как же тогда… – Вран с силой голову опускает, не обращая внимания на то, что палец женщины больно ему в низ челюсти впивается, словно вот-вот насквозь его проткнёт. Вран в глаза женщине хочет глядеть. – Как же тогда первые из вас лют… волками стали? Как же первым из вас волки силу эту дали? Неужто хотите сказать мне, что души чужие волк в вас подселил? Душа – она же не семя, нельзя её в человека посадить и ждать, пока ростком сквозь землю пробьётся. Она либо есть, либо нет её. Правильно вы сказали – со вторыми душами рождаются. Рождаются. Но разве могло племя целое со второй душой, да ещё и волчьей, уродиться? Удивительное это совпадение.

– Ты кого в незнании истории нашей упрекнуть решил? – щерится парень голубоглазый мгновенно. – Главу рода нашего? Вышвырни его, Лесьяра, вышвырни за границу да пояс Баи отбери, надоело уже бредни его слушать!

– Я никого ни в чём не упрекаю, – говорит Вран. – Я просто уточняю то, что непонятно мне. Мало что о вас в нашей деревне известно, а я разобраться хочу. Разве за такое выгоняют? И не ты мне пояс дал, чтобы забирать его приказывать.

Режет ему уши эта «глава рода нашего» – мысль одна странная на ум приходит, и уже по-другому он на женщину смотрит.

А она смотрит на него – и меняется что-то в лице её. Кажется Врану на миг, что одобрение на нём мелькает неуловимое – но тут же к обычной непроницаемости возвращается.

– Ты задал хороший вопрос, – говорит Лесьяра. – Только слышал ты звон, да не знаешь, где он. Не такая уж редкость душа вторая, как ты думаешь. Если в твою деревню Мору пустить да проверить всех её попросить, много нового ты для себя откроешь. Ничего плохого в двоедушниках нет – кроме того, что застрять они здесь второй душой своей могут, если при жизни ей применения не найдут. Был бы таким ты – без разговоров бы тебя взяла, лучше при жизни помочь, чем после смерти с твоим горем разбираться. Но нет у тебя горя и не будет – поэтому и помощи у нас не ищи.

Начинает у Врана голова кругом идти от разговоров этих. По деревне походи – сотню лишних душ найди, а нечистками, оказывается, не те становятся, кто не своей смертью умер да в месте неподходящем, а просто те, кто душе своей второй угодить не смог. Дивные байки эта Лесьяра ему рассказывает – даже от самых пьяных менял из соседних деревень, мёда по горло напившихся, Вран такого не слыхал.

– А может, единственная душа моя – волчья, – говорит он упрямо.

Впервые Бая на него взгляд скашивает – и тут же на другую девушку его переводит, звонко фыркнувшую вдруг.

– Ну это уже совсем сновиденья лихорадочные пошли, – заявляет девушка, и парень с кривой усмешкой кивает – довольная эта усмешка, говорит как бы Врану: вот ты сам себя и похоронил. – Может, и хвост у тебя есть волчий невидимый?

– Не хвостами, думаю, души меряют, – говорит Вран, взгляд Баи поймать снова пытаясь: посмотри же на меня, посмотри, хоть глазами поддержи. Пожалуйста. – Может… может, ошиблась ваша… Мора, так ли сильно она в тонкостях душ разбирается? Углядела у меня одну, поняла, что человек я, и дальше смотреть не стала, но вот я, перед вами стою, человеком никак себя не вижу. Душа моя человеком себя не видит. Сказали вы, что после смерти маются вечно те, кто к душе своей прислушиваться не стал, кто раскрыться ей не помог, так как же, получается, ошибаться я могу, если тянет меня в лес, тянет к вам, тянет сюда неотвратно? Если человеком я был, с людьми кров и пищу делил, да только сбежать мне куда подальше из-под крова этого хотелось, а кусок в их обществе в горло не лез?

Смотрит Бая на него вновь где-то на середине речи его – да так глаз и не сводит. И видит Вран: хотя бы она одна ему верит. Хотя бы ей одной его слова в сердце отдаются, а не свистом бредовым сквозь уши пролетают. Хотя бы она одна понимает, что донести он им всем хочет, – а это уже что-то.

– Никак волком истинным себя назвать пытаешься? – спрашивает Лесьяра, и нехотя Вран взгляд на неё переводит. – В деревне историю услышал такую или на ходу её сейчас выдумал?

– Ничего подобного я не слышал, хозяйка, – отвечает Вран твёрдо. – И выдумывать мне нечего – как есть говорю. Как чувствую. Вы сами сказали – лучше при жизни помочь, чем после смерти с горем моим разбираться. Если горевать я сейчас буду до самой смерти, почему же думаете, что в посмертье вдруг покой обрету? Не будет у меня леса вечного, не пронесусь я с птицами через вихрь водный в Ирий, не уползу я, к змеям присоединившись, туда же меж корней деревьев – в этом лесу застряну, упырём стану неупокоенным, без конца буду путь к жизни своей волчьей искать, да только не дано уж будет упырю в волка превратиться. Сжальтесь надо мной, хозяйка. Сами в душу мою загляните, в глаза мои посмотрите – вру ли я вам сейчас? На ходу ли придумываю? Многие ли готовы дом свой бросить, жизнь уютную, привычную, чтобы за мечтой своей в неизвестность шагнуть?

Опять прищуривается Лесьяра, опять девушка вторая фыркает, а парень рот свой ядовитый открывает, чтобы в который раз Врана поддеть, опять ничего не меняется на улыбающемся лице великана – но всё ещё знает Вран, видит краем глаз, то и дело на Баю поглядывающих, что Бая-то, Бая, кажется, даже дышать перестала.

Жаль, очень жаль, что действительно не Бая здесь его судьбу решает. Улыбается Вран ей уголком рта ободряюще – дрогают и её губы в растерянной полуулыбке. Думает Вран, что незаметно они всё это проделали – но оказывается, что нет.

Чутко Лесьяра к Бае голову поворачивает; вмиг улыбка с губ Баи исчезает, но поздно уже.

– Есть у песен твоих один преданный слушатель, – задумчиво произносит Лесьяра, и Бая взгляд в сторону отводит. – Нет, Бая, что ты застеснялась? Все дети мои уже высказались, одна ты глазами только разговариваешь, и то – не со мной. Как ты думаешь: есть смысл в его словах?

– Не мне это… – начинает было Бая.

– Если я говорю, что тебе – значит, тебе, – обрывает её Лесьяра. – Если привела ты его сюда, на границу пустила, гостем назвала да пояс обережный дала, то посчитала ты, видимо, что имеешь на это право – тогда почему от права высказаться отказываешься?

Поднимает Бая взгляд на Лесьяру, и прежняя неуверенность как по щелчку из него испаряется. Холодными глаза Баи становятся, вполне могут в этом с материнскими посоревноваться, и чеканит Бая твёрдо и кратко, без тени смущения:

– Хорошо, Лесьяра, высказываюсь: да.

– Что – «да»? – поднимает брови Лесьяра.

– На вопрос это твой ответ, – отвечает Бая спокойно. – Да, я вижу смысл в его словах. Если бы не видела – действительно, не привела бы его сюда. Две души – это хорошо, но нельзя одними расчётами всё измерять: если птица без одного крыла рождается, ужели от этого мы птицей её называть перестанем?

– Мы-то не перестанем, – замечает парень. – Да только птицы сами споро её из гнезда выбросят.

– А матери нерадивые в голодный год детей своих болезных под кусты лесные бросают, – пожимает плечами Бая. – И всегда мы были теми, кто к себе их забирает – или ты предлагаешь на птиц равняться?

– Веш с двумя душами родился, – вскидывается парень вдруг, будто по больному Бая его задела. – И Вешу я действительно помог, на последних вздохах его поймал, а не в добром здравии в лесу с ним трепаться нач…

– А что, коли с одной бы он родился, так под кустом бы его и оставил?

– О Веше я не спрашивала, – прерывает их перебранку Лесьяра. – А о Вране из Сухолесья – спрашивала.

– И дала я свой ответ о Вране, – говорит Бая. – Таково мнение моё.

Не знает Вран никакого Веша, и никто в деревне его такими делами ужасными не промышляет, никто детей лесу не подкидывает, но понимает Вран одно: есть, есть у лютов уже один человек, хоть с одной, хоть с двумя, хоть с тремя душами – а значит, и у Врана надежда есть. Пусть и призрачная.

Усмехается Лесьяра уже открыто, с Врана на Баю взгляд переводит и говорит наконец с мнимой задумчивостью:

– Итак, птицу без крыла моя дочь старшая приголубить хочет. Что ж, одно крыло лучше, чем совсем без крыльев. Кто я такая, чтобы на муки вечные волка, в теле человека запертого, обрекать?

– Значит… – выдыхает Вран.

– …но позволю я себе волку нашему самоназванному последнюю проверку устроить, – продолжает Лесьяра невозмутимо. – Душа волчья ошибаться не может, а вот человеческая легко себя из-за заблуждений собственных волком окрестить может. Если тот ты, за кого себя выдаёшь, то без труда вторую мою проверку пройдёшь. Ночь с Морой ты провёл с горем пополам, показал, что слушать наказы чужие умеешь – но не только бездействием, но и делом надо природу свою доказывать. Есть у нас в лесу подопечная одна, сын мой который год уже с ней возится, да никак успеха добиться не может. Зимой она в один и тот же месяц из воды выходит, хотя до первой оттепели спать должна, покоя ни себе, ни другим не даёт, за много вёрст от своего пристанища бродит, людей во всей округе мучает. Не хочет она ни с кем из нас разговаривать, ни историю свою не рассказывает, ни помощи никакой не принимает. Может, потому это, что половинчатые мы, пугают её души наши человеческие? С волком настоящим, волком от рождения должна она сразу общий язык найти – уверена я, что со многими зверями лесными и болотными она горем своим делится, а до нас это горе не доходит. Даю я тебе задание, Вран из Сухолесья…

– Нет! – внезапно резко её Бая прерывает, вмиг в лице меняясь.

И чуть ли не ужас на лице её появляется; ужас, а с ним вместе – возмущение, такое гневное и неподдельное, будто на смерть Врана верную посылают, нет – послали уже, и нет у него пути обратно.

– Вот это веселье будет, – тянет её сестра, тоже, как Лесьяра, усмехаясь.

А вот парень не усмехается почему-то – и таким же напряжённым, как Бая, становится.

– Лесьяра, всё-таки не лучшая это идея – мальчишку деревенского к русалке озлобленной посыл… – пытается было возразить он к удивлению Врана.

Лесьяра властно поднимает руку.

– Не мальчишку деревенского посылаю я, а волка, в теле этого мальчишки родившегося, – спокойно говорит она. – По крайней мере, так мне представились – с этим и дочь моя старшая согласилась. Разве тронет одно дитя лесное второе? Раз уж нас она не трогает, наполовину с людьми смешанных, то и волка настоящего в помине не коснётся. Покажи мне, Вран из Сухолесья, что не пусты слова твои – и сразу Враном с Белых болот станешь.

«Вран с Белых болот»?.. Вран понятия не имеет, что такое эти Белые болота, но звучит как-то… не очень впечатляюще. Гораздо хуже, чем Вран из Сухолесья.

Но выбирать Врану не приходится.

– Не будет он ничего… – сердито начинает Бая.

– Буду, – быстро говорит Вран. – Русалку вам нужно успокоить, обратно под воду загнать? Успокою. Загоню. Коли сразу примете меня после этого – хоть с десятью русалками вам помогу. Знаю я, как с ними обращаться, есть у меня опыт небольшой.

…нет, не знает. Нет, не было у него никакого опыта – ни большого, ни маленького. Он что, сумасшедший – с русалками водиться? От русалок бежать принято, как только хоть намёк на них увидишь, а не метания их разгадывать да по душам с ними беседовать. Догадывается Вран, на что Лесьяра рассчитывает: что струсит он, спорить с ней станет, от задания её отказываться, за более выгодное торговаться. Вран бы, может, и попробовал – если бы так много на кону не стояло.

– Да нельзя… – вновь парень голубоглазый возразить тщится.

– Позволь мне, Сивер, решать, что мне можно, а что нельзя, – холодно Лесьяра говорит. – Ты всё правильно понял, Вран, именно этого я от тебя и хочу. Коли поможет тебе душа твоя волчья русалке этой покой хотя бы зимой обрести, ни слова тебе больше против не скажу – признаю душу твою единственную, будет вход для неё в это место всегда открыт, больше не гостьей здесь будет – равной нам, и поможем мы ей раскрыться, если захочешь ты этого. Принимаешь ли ты мои условия?

– Принимаю, – ещё быстрее Вран отвечает, чтобы никто его перебить не успел.

И вспыхивают отчаянием глаза Баи, и сплёвывает на землю в чувствах этот Сивер, и смеётся неожиданно сестра Баи, чьё имя до сих пор Врану неизвестно – и становится чуть шире улыбка великана, а Лесьяра кивает:

– Так тому и быть.

Так тому и быть…

Вот только как быть – и чему именно?

Никаких намёток великих у Врана и в помине нет.

– Никуда ты не пойдёшь, – шипит Бая, как только Лесьяра уходит. Уходит с Лесьярой великан, уходит девушка рассмеявшаяся, только Сивер в холме с Баей и остаётся.

Вран ждёт немного, взглядом спины в плащах разноцветных провожая. Расплываются эти спины в воздухе мгновенно, будто в глаз Врану что-то попало – расплывается всё точно так же и за оставшейся открытой дверью. Обычно звеняще-чист воздух морозный – а этот в туман непроницаемый превращается, и не может Вран разглядеть ничего из того, что вчера ему на глаза попадалось: ни холмов других, невысоких совсем, ни круга каменного. Только и различает он с трудом, что ещё какие-то люди за рябью этой движутся – много людей, десяток или даже два, но ни лиц их Вран не разбирает, ни одежды. Просто пятна размытые.

Отдаляются плащи, к остальным подходят – далеко они уже от Врана, теперь и вздохнуть спокойно можно.

Так Вран и делает: всей грудью воздух набирает, так, чтобы аж лёгкие заболели, – и выдыхает с шумом, наслаждением, облегчением. Ноги у него чуть не подкашиваются, в сторону его от напряжения пережитого шатает – но всё, всё уже, один шаг к победе он уже сделал, первый шаг, важный самый – согласились люты хоть на что-то, хоть и условия занятные ему выдвинули. Но что Врану эти условия? Деревенские не верили, что он и лютов найти сможет – а он смог, нашёл, он здесь, у них… конечно, не совсем «у них», на пороге застрял, но ведь где порог – там и дом весь, верно же?

– Он тебя не слушает, – Сивер цедит, тревожно себя руками за плечи обхватывая. – Насрать ему на все причитания твои, Бая! Говорили же тебе, говорили всем нам: не водись с людьми, только волком к ним выходи, да и то – если помрут они без тебя! И что теперь? Ты счастлива? Какие ему русалки? Какие ему подвиги волчьи? У него от волка только морда острая, и на ту ветер подует – пополам вместе с телом переломит! Эй, ты, Вран из Хренолесья, или как там тебя! Убирайся отсюда подобру-поздорову, забудь всё, что Лесьяра тебе сказала, и…

– Нет уж, – качает Вран головой.

– А я тебе сказал…

– А я тебе отвечаю: нет. Ты побольше сам попричитай – видимо, думаешь, что толку от этого выше головы. Ты же так многого этим добился.

Искажается лицо Сивера, дёргается он к Врану – но Бая его за плечо железной хваткой ловит.

Делает Вран ещё один вдох глубокий. Смотрит на Баю – и уже ни поддержки на её лице нет, ни понимания, и видит Вран, что сожалеет она уже обо всех словах и действиях своих, но к кому ещё Врану сейчас обратиться?

– Бая, – говорит Вран негромко, проникновенно, как можно спокойнее – а сам в это время судорожно всё, что о русалках знает, в голове перебирает. – Послушай, Бая, ну не дурак же я, знаю, на что согласился, и что делать тоже знаю. Ты на своего брата внимания не обращай, ты скажи мне лучше, Бая… Можешь ли ты еды мне какой принести, хлеба-соли, ткани чистой или, лучше, одежды женской новой?

– Одежды женской?.. – моргает Сивер. – Ты что, совсем уже головой поехал? В девицу хочешь обрядиться и по второму кругу всё это начать? И кем ты назовёшься – Правдиной из Влагополья?

– Да, теперь к тебе в лесу приду, сам уже меня к матери своей приведёшь, – огрызается Вран. – Бая, так что, сможешь всё это достать, да поскорее?

– Зачем тебе? – сухо спрашивает Бая.

Но хорошо уже Вран её изучить успел: хоть и недовольна им Бая, хоть и намерена всем его уговорам сопротивляться до последнего – но появляется в глазах её лёгкий проблеск любопытства.

А большего Врану и не требовалось.

Глава 5

Трясина

– Вы не туда идёте, – шипит Сивер отчаянно. – Не-ту-да! Ты его в лес поглубже отвести решила, Бая? Хорошая затея – но почему не в деревню обратно? Мне он тоже надоел, но не смерти же его за это предавать? Давайте-ка, разворачивайтесь – и назад!

Впервые у Врана слов не находится, чтобы описать, как надоел ему кто-то. Помнит он, что голос Сивера с голосом Ратко сравнивал, да только Ратко по сравнению с чудовищем этим назойливым – самый лучший человек на свете, самый понимающий, самый великодушный. И Войко вместе с ним, и Деян, и Латута тоже – все они замечательные, потому как говорить хотя бы устают, не способны они безостановочно одно и то же талдычить.

А Сивер уже добрый час этим занимается, ничто его не берёт – ни молчание, ни ответы язвительные.

– Я прекрасно лес этот знаю, – спокойно Бая говорит, впереди шагающая. – И место, где русалка твоя живёт, – тоже. Ужели не помнишь, как сам меня к ней водил, о помощи просил?

Вран шумно через нос выдыхает. Зря это Бая затеяла, вот вопросы этому неугомонному задавать – последнее дело, точно он от тебя после них не отстанет.

– Тебя? Тебя – водил, просил, – оживляется Сивер. – Но водил ли я туда людей, головой от бездельной юности поехавших, что телега с горы? Нет, такого что-то не припомню. А как думаешь, почему не водил? Может, упустил я что-то в правилах наших, подзабыл, как верно себя вести? Может, говорила нам Лесьяра с детства: лучший способ душе заблудшей помочь – дурака к ней кромешного привести, дурак-то точно ей понравится? Посмешить ты её хочешь? Не спорю, посмеяться может – и с тем же смехом его под лёд и утащит. Слышишь, Вран из Сухолесья? Такая судьба тебя ждёт, если не остановишься сейчас же. В прямом смысле на Белых болотах поселишься, сбудется мечта твоя – да только криво-косо сбудется, помяни моё слово!

Нет уж, его слова Вран точно поминать не станет. Ни при каких обстоятельствах.

– Да заткнись ты уже, – просто говорит он и шагу прибавляет, чтобы с Баей вровень идти. – Бая, может, отправишь ты его обратно? Посмотри на него: измучился весь уже, места себе от тревог надуманных найти не может. Позаботься о брате, а то сам головой поедет. Волнуется он очень, слышишь – уже бредить начинает, дороги знакомой не узнаёт, леса родного не понимает. Младших беречь надо, не готов он, видимо, ещё к задачам таким взрослым. Пусть домой вернётся, отдохнёт, переживаниями своими с друзьями поделится…

Дрогают уголки губ Баи в улыбке скрываемой, но качает она головой, на Врана даже не взглянув:

– Брат мой младше тебя на пару лет всего лишь, и полное право он имеет с нами идти. Его это подопечная, его это ответственность – и ничего плохого нет в том, что волнуется он и за тебя тоже. Работа это наша – о других беспокоиться. С этим ничего не поделаешь.

– Да, но не помню я, чтобы Лесьяра его обо мне беспокоиться просила, – пожимает плечами Вран, упрямо пытаясь взгляд Баи поймать. – Помню, что меня к русалке отправила, помню, что меня теперь за неё ответственным назначила. А о его участии я что-то ничего не…

– Это тебя-то она ответственным назначила? – сердито фыркает Сивер, тоже Баю обгоняя – и с другой стороны от неё идя, по правую руку. – Да отмахнулась она от тебя, как от мухи назойливой, палку в меду сладком в лес наугад швырнула – а ты за ней и полетел!

– Не помню и я, чтобы о моём участии Лесьяра что-то говорила, – замечает Бая. – Однако же я здесь.

Да. Однако же она здесь.

На это Врану возразить нечего.

Согласилась Бая принести ему всё, что он попросил, долго молчала, испытующе на него глядя, и сомнений столько было в глубине её глаз, сколько рыбы после нереста в реках не водится. Но затем решилась почему-то, и, хоть и догадывался Вран, на что она надеется, с облегчением и благодарностью её согласие принял.

Сиверу, разумеется, это не понравилось. Вспыхнул он сразу же, как только Бая своё благословенное и короткое «ладно» произнесла и руку за сумкой Врана протянула. Распалялся Сивер всё больше и больше, пока Бая Врана к двери в лес вела, мигом в стене холма нарисовавшейся, перебивал Баю своими речами невозможными, пока Бая Врану ждать снаружи наказывала. Закрылась за Враном дверь, задрожал воздух, растворился в этом дрожании холм мгновенно, в прежнюю чащу леса превратившись, – но чудилось Врану, что слышит он всё ещё голос этот въедливый, Баю отговаривающий.

Вран понимал: не из веры в него Бая ему своё согласие подарила. Не от убеждённости в том, что он успеха добьётся. Не поверила Бая его сказкам о дружбе с русалками, никто из лютов не поверил; красноречие – это, конечно, хорошо, но на нём одном далеко не уедешь. Решила просто Бая малой кровью обойтись: сделать так, как просит он, отвести туда, куда послали его, а потом дождаться, пока не получится у него ничего, может, и русалка к нему никакая из воды не выйдет, и говорить с Враном никто не станет. И скажет Бая ему тогда спокойно: «Что ж, вот и всё». И действительно – конец это будет.

У Врана было время об этом подумать. Он отчаиваться не привык – да и отступать тоже. Всегда что-то придумать можно, выкрутиться, выход найти – вот как с лютами получилось. В конце концов, Вран знает, как принято у девок деревенских русалок задабривать, и до сих пор из их деревни ни одну девку, вроде бы, за подарки русалки к себе не утащили.

– А Лесьяра – это, значит, главная у вас? – спрашивает Вран у Баи.

Лес зимний проснулся давно, насколько это зимние леса вообще умеют: летние-то жизни полны, через край она бьёт, птицы на рассвете щебечут, звери в кустах суетятся, а зимой только снег под ногами по-особенному звонко скрипит да солнце в сугробах мягко искрится. Солнце уже за облаками скрылось, не сообразишь даже, сколько времени толком: то ли утро позднее, то ли к полудню поближе. В полдень Вран, честно говоря, очень бы не хотел с нечисткой встречаться. Сильны они в полдень – почти так же сильны, как в полночь.

– Значит, главная, – отвечает Бая.

Множество вопросов Врану хочется задать. А почему женщина-то у вас главная? А муж её разве не против? И как частое это для вас явление, что вожаками волчьими не мужчины становятся? Как только племя целое на это соглашается? Неужели все голоса свои за Лесьяру эту поотдавали?

Но опасные это вопросы. Тем более что Бая – дочь родная Лесьяры.

Поэтому Вран спрашивает только:

– А отец твой тоже старейшина, правильно я понял? Почему-то молча на меня смотрел, ни слова не сказал, всё улыбался. До этого они с матерью твоей переговорили, что ли?

Бая останавливается.

– Отец мой?.. – переспрашивает она озадаченно. – Это ты когда отца моего увидеть…

Озаряется её лицо пониманием – и вдруг делает она то, чего совсем Вран от неё ожидал: хохотать во весь голос начинает.

А Сивер, уже рот открывший со своей опостылевшей Врану миной презрительной, так со ртом распахнутым и застывает и таращится на Баю молча, словно в воздух она у него на глазах взлетела, а не рассмеялась.

– Умора, – выдыхает Бая. – Отца увидел… Вот с этого тебе и следовало разговор с матерью моей начинать, вмиг бы ты её увлёк! Со способностью мёртвых видеть к ней точно ещё не приходили…

О.

«Мне очень жаль», – сказал бы Вран, да не выглядит Бая особо расстроенной. Должно быть, очень давняя это потеря.

– А кого увидел тогда? – спрашивает он, виновато улыбаясь. – Кто за спиной её стоял да уши грел? Просто старейш…

– Да нет у нас старейшин, дубьё ты стоеросовое, – перебивает его Сивер раздражённо. – Заело тебя на них? Лесьяра – глава рода нашего, единственная глава, и другие нам не нужны. А ты, Бая, зря смеёшься: вполне он мог отца нашего видеть, хоть по десять раз на дню, когда они праздник свой очередной недоумочный отмечали. Живо они тело отца нашего к себе уволокли да кожу с него содрали, а теперь «старейшины» их в ней по кургану нашему расхаживают да ножом его, наверное, любуются.

Исчезает улыбка с лица Врана. Стремительно перестаёт улыбаться и Бая.

– Ну всё, достаточно, – сухо говорит она.

Но Сивер не успокаивается.

– Что такими глазами на меня смотришь, Вран из Сухолесья? – спрашивает он зло. – Скажешь, не знал, что деревня твоя как волка павшего увидит, сразу его к себе на раздолье тащит? Сколько у вас шкур – с дюжину, наверное, а то и больше, на каждого из ваших старейшин хватит? И всё-то вы уже для этого придумали: побольше ям, ветками со снегом укрытых да кольями утыканных, нароешь, вот тебе и новая шкурка волка священного, а название-то какое хорошее – «волчья яма», сразу ясно, для кого делали. А уж если ножик потом какой в лесу с одеждой сложенной находят, то и его сразу в дом несут – красивые же у нас ножики, кто из вас, беспомощных, такой себе сделает? А можно и по-другому: волка серого о милости перед входом в лес битый час просить, весь воздух своей чушью испоганить, а потом, когда заблудишься в трёх соснах, а он тебе на помощь выйдет, с перепугу его десятью стрелами прошить и сочинить потом сказку красивую, как нашёл ты его уже мёртвым в лесу, как забрели сюда, наверное, охотники из общины соседней, волков совсем не уважающие. Вот ведь гулять они любят, диву можно даться, правда? Вот ведь далеко как забираются!

– У нас так…

– Ты мне об этом говоришь? – сверкает глазами Сивер. – Я все эти разговоры собственными ушами слышал. В деревне вашей, видимо, особо о таких вещах не поговоришь, везде уши любопытные – а лес этих разговоров полон, невинная ты моя душа. И не надо мне такие рожи корчить – гнилой каждый до единого в вашей деревеньке мерзкой, на словах одно, на деле другое, а на уме и вовсе третье, и ты такой же, не обмануть тебе меня: весь уже как пить дать этим духом пропитался, выкрутиться, обмануть, глаза честные сделать, руки от крови за спиной вытирая, – вот чем вы живёт…

– Я третий раз повторять не буду, – прерывает его Бая. – Я сказала: достаточно. Я не для того тебе со мной пойти позволила. Ещё раз начнёшь – домой отправлю.

С нескрываемым вызовом на неё Сивер смотрит, и кажется Врану: не выдержит сейчас, сорвётся, до конца договорит.

Но нет. Передёргивает плечами Сивер, на Врана взгляд последний неприязненный кидает – и с места трогается, влево сворачивая и отрывисто через плечо бросая:

– Так короче.

Не даёт Врану покоя речь его гневная, горячая. Молча Бая за Сивером устремляется, молча и Вран за ней следует, а про себя всё думает: да нет же, нет.

Нет, не могут так себя деревенские вести. Ямы волчьи – они потому волчьими называются, что волки туда добычу приводят, людям помогая, а не сами в них проваливаются. И не посмеет никто ни разу в волка выстрелить, не то что десять стрел в него пустить. Не было дыр никаких на шкурах обрядовых ни от кольев, ни от стрел – Вран шкуры эти видел, Вран бы заметил…

…хотя дыры и подлатать можно, а к изнанке Вран и не приглядывался особо…

Вран рассеянно по спине Сивера глазами блуждает, пытаясь взглядом в узорах рубахи его затеряться да от мыслей дурных отделаться. Сивер плащ серо-коричневый причудливо через плечо перекинул, и узоры как на ладони эти: странные, пёстрые, угловатые и разноцветные уж слишком – в деревне-то Врана если хоть два цвета на рубаху наскребётся, то выходная эта рубаха, не на каждый день. А у Сивера – цветов пять, если не больше: тут тебе и основной, коричневый, и чёрный, и желтоватый, и льняной, как плащ, и голубой даже.

Голубой…

Глаза волка на ноже Врановом, отцом в честь его рождения сделанном, тоже голубыми были. Блестели в них два крошечных камешка, уж откуда их отец взял, загадкой всегда для Врана оставалось. Думал Вран, что из-за надежд, на него возлагаемых, отец так расстарался, на богатства какие эти камешки чужеземные обменял и в нож приладил. Только всегда недоумевал Вран: а почему они голубые-то, глаза эти? У волков глаза же другие совсем, тёплые, янтарные. Никак не голубые.

Никак не голубые, Вран думал. Никак не такого цвета прозрачного, как у Сивера, например.

Не холодно сейчас в лесу, не замёрз Вран, как накануне, – но почему-то чувствует холодок в груди.

– Знахарь наш рядом с Лесьярой стоял, если так уж покоя тебе это не д… – нарушает молчание Бая.

Но Вран одновременно с ней говорить начинает:

– А как нож отца вашего выглядел?

Замолкает Бая на полуслове. Косится на Врана Сивер через плечо, но, как ни странно, никакими колкостями бросаться не начинает – видимо, слушается он Баю всё-таки.

– Вран, брату своему сказала и тебе скажу: не для тебя разговоры эти, – говорит Бая, и понимает Вран по голосу её ровному, что бесполезно с ней спорить. Иначе Врана быстро к деревне развернут. – Принято у нас за собой в первую очередь следить, а не на других оглядываться.

– Других не суди, на себя погляди, – понимающе говорит Вран.

– Да, – кивает Бая. – Именно так. Что бы в деревне твоей ни делали, как бы люди там ни жили – нас это не касается, у нас свой дом есть, и не в наших правилах в окна чужие заглядывать, чтобы жизнь чужую обсудить. Шкуры, ножи – оставь всё это на чужой совести, пусть она с содеянным разбирается, а ты о своих делах думай. И под ноги смотри: болота начинаются.

Видит Вран в её глазах грусть лёгкую, видит он, что, может быть, в глубине души не так равнодушна она ко всему этому, как ей хотелось бы. Видит, нет, надеется Вран, что, не будь здесь Сивера, не будь здесь брата её младшего, за которого она явно ответственность чувствует да в верную сторону направляет, может быть, с одним Враном она совсем по-другому говорила бы.

Не говорил ведь толком Вран с ней – о ней. О себе все уши ей прожужжал, всю подноготную свою поведал, и то – полуправду вперемешку с ложью, а о ней он и не знает ничего, кроме законов её племени волчьего. Зачем из дома по ночам убегает – разрешают ей или своевольничает? Почему брат родной на неё так посмотрел, когда смеяться начала – неужели правда рассмешить её здесь никто не может? Что делает она при свете дня, когда не следит украдкой за Вранами всякими, что есть любит, что пить, знает ли, какой дивный сбитень можно из мёда с клюквой сделать, или, как сказала Лесьяра, пчёлки с птичками мёд с ягодами собирают, а не волки?

– Вран, смотри под ноги, – повторяет Бая, и Вран в себя приходит. Опять он в глаза её, как дурак последний, загляделся.

Да, лучше и вправду сейчас под ноги смотреть: выводит их Сивер туда, куда никогда бы Вран в здравом уме не сунулся – ни зимой, ни летом.

Становятся всё реже деревья, голыми кольями к небу пасмурному поднимающиеся, а потом и вовсе расступаются. Знает Вран местечко это – издалека его завидев, всякий раз в сторону сворачивает. Необъятная череда болот, одно в другое перетекающих, с тропками извилистыми обманчивыми, которые так и зовут тебя, так и приглашают: ну, давай же, чего боишься ты, чего медлишь, надёжны мы, пройдёшь по нам так далеко, как захочешь, всё хорошо будет.

Но нет – не будет. Тропки эти легко в трясину превращаются, обычной землёй притворяющуюся, а зимой и вовсе всё коркой ледяной и снегом покрывается, и не разберёшь уже, где болото открытое, а где ловушка сокрытая. Это сейчас и произошло: побелела топь, горками снега уродливыми на многие вёрсты вперёд раскинулась, под мрачным сизым небом затаилась, безмолвная, огромная, голая, лишь изредка где-то деревце хрупкое встретится или куст от мороза облысевший.

– За нами идёшь, – Бая Врану говорит. – Ровно за мной по следам моим ступаешь, ни шагу в сторону, иначе лёд проломишь. Тонкий он этой зимой.

Вран послушно кивает. Ни за каким человеком он бы сюда не пошёл, даже самым опытным, лес наизусть знающим, но люты лес не просто знают, они – часть его, и очень Вран надеется, что чутьё их волчье на тропы самые безопасные выведет.

Идёт впереди Сивер, идёт уверенно, быстро, не оглядываясь; нет в Сивере ни тени сомнения, не боится он топи, как по дому родному ходит, и Бая тоже. Вран зубы крепче стискивает, чтобы ни один выдох испуганный из его рта не вырвался. Нельзя показывать, что уже не по себе ему. Твёрдым шагом надо до русалки этой дойти – а затем так же твёрдо действовать. Даже если и не придумал он их ещё, действия эти.

Поначалу Вран дорогу на всякий случай запомнить пытается, но потом быстро от этой затеи отказывается: беспорядочно на взгляд незнающий Сивер с Баей двигаются, нет в их перемещениях закономерности хоть какой-то, через надёжные, казалось бы, места перепрыгивают, на подозрительные наступают. Кажется порой Врану, что вот-вот Сивер ошибётся или ошибся уже, что, может, сам он кочку нехорошую и миновал, но Вран-то точно на ней не удержится – но запрыгивает на кочку эту Бая, и чуть спокойнее Врану становится. Рубаха Баи белая со снегом болотным сливается, волосы её тёмные цветом редкие деревца напоминают; смотрит Вран на её спину, смотрит и смотрит – и совсем о русалке думать перестаёт.

Не лучшее это место для прогулок, конечно. Вран как только от братца её отделается, сразу же ей десяток других покажет – возможно, и сама Бая о них знает уже, самой ей они нравятся…

Останавливается Сивер вдруг как вкопанный. Чутко замирает и Бая – а Вран в последнее мгновение тормозит, чуть в лопатки её не врезавшись, очертания которых он всё под рубахой её углядеть пытался.

И дрогает воздух опять, и хочется Врану снова муть какую-то с глаз сморгнуть; это он и делает, моргая растерянно.

И видит.

Нет, наверное, слышит сначала.

Вой Вран слышит. Не человеческий вой, но и не волчий; весёлый и тоскливый одновременно, и так тоска это веселье мнимое душит, что тошно становится. Завывала так ведунья в деревне иногда, в травках своих ночью копаясь, в мысли какие-то свои уходила – да на всю деревню песню свою жуткую заводила, песню бодрую и в тот же час унылую, и доносилась эта песня ночью до самых дальних изб, детей малых будила, а старшим заснуть не давала. Приходилось спешно к бабке собираться, через всю деревню идти, чтобы в чувство её привести – а то начинали пугливые самые думать, что нечистка какая за частокол пробралась.

– На месте стой, – цедит Сивер через плечо. – И не делай ничего, пока я не разрешу. Рыжка! Рыжка, это я, друг твой! Рыжка, узнаёшь меня?

Кричит Сивер и ещё что-то – Вран слушает было, а потом внезапно как в колодец голос Сивера ухает. Приглушаются все звуки у Врана в ушах, приглушаются даже завывания русалки – потому что наконец разглядывает её Вран, и сердце его в пятки уходит.

Не от страха, нет. От неожиданности.

Русалка явно не в себе, это точно: на Сивера она внимания не обращает, на имя своё не откликается, да и занимается непонятно чем. Раскидан снег вокруг неё, даже лёд местами проломился – и прыгает русалка по этим прорубям, явно собой же и проделанным, и кружится вокруг них бешено, на льду голом поскальзываясь, то ногой, то всем телом в воду ледяную угождая, по пояс в неё проваливаясь, хохочет, смех свой мгновенно под песню подстраивая, выбирается на лёд обратно – и заново всё начинает. Покрыты инеем волосы её рыжие да лоно такое же рыжее, на обнажённых сосках уж сосульки образовались, кожа бледно-зелёная вся в корке изморози потрескавшейся, одержимые огни какие-то в глазах её ярких, зелёно-коричневых мечутся, которые по Врану равнодушно мажут.

Знает Вран глаза эти. Знает и волосы эти рыжие, и грудь эту, и лоно даже – видел Вран всё это своими глазами совсем недавно, предлагали ему всё это, красовались перед ним, а потом очень обиделись, когда Вран ответный шаг сделать отказался.

– Латута, – выдыхает он неверяще.

И русалка резко петь перестаёт.

– Нет, нет, нет, – Сивер быстро к Врану поворачивается, но не замечает Вран даже выражения его лица. Только на русалку Вран смотрит. – Не та это, кого ты увидел, слышишь меня? Никакая это не Латута, мы пришли к русалке, на русалку ты поглядишь и домой пойдёшь. Не… Бая! Почему пояс твой на неё не действует?

– Латута, – повторяет Вран, вперёд слепо шагая.

И мигом его Сивер плечо перехватывает – но Вран хватки этой и не чувствует почти.

Замирает русалка, ни в какую прорубь больше не прыгает. Смотрит на Врана глазами до боли знакомыми, губы пухлые такие же знакомые приоткрывает – и внезапно ошарашенность на лице Сивера, вплотную к Врану подскакивающего, появляется.

Потому что русалка медленно, неуверенно за Враном повторяет:

– Латута…

Дёргается Вран, из пальцев Сивера вырываясь – и почему-то легко у него это получается, не сопротивляется Сивер. Наверное, от растерянности. Не знает Вран, чем растерянность эта вызвана. Да и нет ему дела до Сивера сейчас.

– Пояс не может не действовать, – слышит Вран голос Баи негромкий. – Вран, только под ноги смотри. Пожалуйста.

Не останавливает Врана никто, не хватают его больше за руки. Вран ещё несколько шагов делает, хрустит что-то под его сапогом; совсем недавно от звука подобного Вран бы мигом камнем на месте застыл – но сейчас не застывает. Смотрит на него русалка – всё так же потерянно, всё так же неверяще. Не русалка на него смотрит – Латута. Голая, замёрзшая, вся водой леденелой покрытая. Знает Вран, что русалки кем угодно притвориться могут, лишь бы тебя за собой увести, лишь бы под воду тебя заманить, – мелькает эта мысль в его голове, но тут же другой смывается: разве понял бы тогда Вран, что обманывают его? Разве не должна русалка песни свои петь продолжать, разве не должны они Врану перезвонами соловьиными казаться, а прыжки её по льду бешеные в танцы самые изящные и соблазнительные превращаться?

Начинают у Латуты губы дрожать.

Вран на бег срывается.

– Вран! – раздаётся голос Баи за спиной. – Осторожно!

Но что-то неведомое Врана вперёд гонит – не проваливается Вран никуда, на льду не растягивается. Подбегает он к Латуте, всё в глаза ему отчаянно глядящей, останавливается – и не знает, что делать дальше. Лежат у него в сумке тряпки какие-то женские, Баей ему принесённые, лежит мясо сушёное – хотел Вран русалке подарки эти преподнести, как девки деревенские делают, дружбу ей свою показать, намерения добрые, – да только не русалка перед ним стоит, а как раз эта девка деревенская. Зелейница, от холода посиневшая, взглядом на него безумным и испуганным уставившаяся – как ребёнок малый, в лесу заблудившийся.

– Латута, – бормочет Вран. – Ты что здесь… Латута, милая, ты как здесь оказалась? Бабка совсем с ума сошла, уже зимой тебя за кореньями проклятыми посылает? А одежда твоя где? Заплутала ты?

– Дерьмо, – слышит Вран выдох Сивера.

И звучит голос Сивера так, будто понял он что-то.

А вот Вран ничего не поймёт.

Не отвечает ему Латута, только в глаза своими глазами оленьими таращится. Забывает Вран, что это она вчера птицей резаной кричала, всю деревню на его побег созывая, забывает, сколько гадостей забавы ради она ему наделала, в голове его только одна мысль бьётся: как? Как попала сюда, как без одежды оказалась, как столько в лесу зимнем продержалась? Никогда бы Вран не подумал, что с головой у неё не в порядке что-то, что с ума она так от переживаний сойти может – с другой стороны, а как тут не сойти, если одна на болоте она застряла, и кто знает, сколько времени уже здесь проторчала?

Стаскивает Вран с себя тулуп поспешно, пояс сдёргивая, вспоминает мельком, что защищает его этот пояс, что не стоит ему этого делать – но вновь никто его не останавливает, вновь не подбегают к нему, в пояс обратно насильно затягивая.

– Ну что ты, – Вран торопливо тулуп на плечи Латутины накидывает, – что ты молчишь, милая? Поговори со мной, хоть слово мне скажи. Давай руку свою сюда, согреем мы её сейчас, ну ж…

Берёт её Вран за руку, в рукав пытаясь вдеть – и отдёргивает пальцы тут же, выругавшись от неожиданности: ошпаривает её кожа его холодом нестерпимым, таким, что, кажется, ещё мгновение пальцы подержишь – и отломятся они, в чистый лёд превратившись.

Вран ещё раз пробует – то же самое. Молчит Латута, не жалуется, не причитает, вообще ничего не говорит. Только в глаза его смотрит и смотрит.

Ладно, Вран по-другому попробует.

– Совсем задубела ты. – Он быстро шапку с головы своей стягивает, на голову Латуты кое-как нахлобучивает – волосы её распущенные, пусть и в паклю ледяную превратившиеся, не такие холодные, как кожа. – Зачем волосы распустила? Согреться пыталась? А ленту для косы куда выбросила? Мать тебя за неё наругает, только летом же новые ленты для вас всех выменивали. Ты руку поднять хотя бы можешь? Нет? Давай мы затянем тебя тогда потуже, чтобы потеплее тебе…

– Нет, – внезапно головой Латута мотает, когда Вран за пояс хватается, чтобы тулуп как следует запахнуть. – Нет, нельзя мне. Возьми… возьми обратно…

– Почему это – нельз…

В мгновение ока Латута от тулупа избавляется и шапку с головы сбрасывает – стремительны движения её, ничуть на движения девушки, от холода околевшей, не похожи. Падает на лёд тулуп почти, а Латута его у самой земли ловко подхватывает.

– Возьми. – Тулуп с шапкой в грудь Врана упираются. – Возьми… Только дай…

Не договаривает Латута, вдруг в тулуп его носом зарывается, запах жадно вдыхая.

И замечает Вран: нет пальца у неё на правой руке безымянного, лишь обрубок короткий торчит.

Неужто от холода отмёрз?.. Но как – ещё ночью же в деревне была, не могут же пальцы от холода так быстро отваливаться…

Отрывается Латута от тулупа, снова Врану его протягивает.

– Пахнет, – говорит она – и улыбается безмятежно, с задумчивой мечтательностью. – Домом пахнет… Волчонок ко мне пришёл, запах дома принёс… Слышала в утробе материнской, как о волчонке говорили – вот как вырос уже… И я выросла…

Смотрит Латута на руки свои, снова растерянность в глазах её появляется – будто впервые их видит, будто что-то другое увидеть хотела.

– Выросла… – вторит она самой себе негромко. – И Латута выросла…

Вран сглатывает. Мысль ему одна в голову приходит: а что, если Латута ещё ночью заплутала, что, если ночью на поиски его всё-таки вся деревня вышла, что, если поставили напарником Латуте Деяна какого-нибудь бестолкового, а он её в темноте ночной и потерял? Что, если Вран во всём этом виноват?

– Латута – это ты, – мягко говорит ей Вран. – Латута, милая, ты меня узнаёшь? Вран это, виделись мы вчера ещё, у частокола рядом стояли, у дома твоего. Давай я тебя туда и…

– Не стояли, – так же мягко ему Латута отвечает. – Не виделись. Не узнаю… И не Латута я. Не снимай пояс этот, пока волком не станешь. Пояс тебя бережёт.

В конец у неё в голове всё перепуталось, о волках открыто говорит, ни «серыми», ни «лютыми» их не называет – похоже, и правда за ним в лес вчера побежала, о рассказах его думая, вот они в сознании её и отпечатались, всё остальное вытеснив. Нехорошо Врану становится. Совсем нехорошо.

– Латута, – голос Врана вздрагивает, силком он себя в руки берёт, – забудь ты о волках этих треклятых, давай, надевай одежду и… Латута! Латута!

Разжимает Латута пальцы, падают тулуп с шапкой на лёд – а потом топает она ногой по льду этому с такой силой, что проламывается он под ней мгновенно.

И ухает в воду тёмную тело её, прямой жердью перед Враном стоящее.

Брызжет на Врана вода ледяная, исчезает под ней рыжая макушка, молниеносные крупные трещины к его ногам летят – не успевает он от них отступить, но кто-то резво его за туловище перехватывает, назад оттаскивая. Сивер, кто же ещё.

– Латута! – отчаянно Вран выкрикивает, из хватки железной вырваться пытаясь. – Вытащите её! Мне дайте вытащить! Бая! Бая, помоги! Отцепи его от меня! Тут неглубоко должно быть! Надо…

Обрываются его слова. Трещины – большие, водой уже заполненные, – внезапно обратно соединяться начинают, будто наоборот идя. Сходится снова лёд, всплывают другие льдинки, плясками Латуты отколотые – и на места свои встают как влитые.

И через пару мгновений никаких пробоин во льду и не остаётся. Только снег по сторонам разбросан всё ещё. Только видны кое-где, на снежной крошке оставшейся, следы босых девичьих ног.

Русалка. Русалка проснулась – и Латуту к себе забрала.

Вран уже со злости заорать хочет. Держит его Сивер проклятый, крепко держит – лучше бы в Латуту так вцепился, пока не поздно было.

– Отпусти меня, выродок бездушн… – зло начинает Вран, голову к Сиверу выворачивая – и не Сивер это оказывается, а Бая, и встают комом в горле у Врана все проклятия его яростные.

Держит его Бая, руки на животе его сцепив, ни капли обиды в глазах её нет – только понимание.

И грусть лёгкая. Та же, что после разговоров о делах людских была.

– Я не знал, что русалка за нами следит. – Вран ещё раз дёргается – и отпускает его Бая на этот раз послушно. – Я не знал – но вы почему молчали? Бая, она там сейчас, Латута там, под водой! Ты можешь к русалке этой обратиться? Если дружите вы с нечистками, если не трогают они вас, сделай так, чтобы Латуту отпустила!

– Вран, – только и говорит Бая.

Не понимает Вран, почему спокойна так она. Неужели наплевать ей на Латуту? Неужели так стоять здесь и будет, пока Латуту всё дальше и дальше в трясину болотную утаскивают?

– Бая, – Вран за руки её хватает, рывком к себе притягивает, – Бая, если часть проверки это – провалил я её, не знаю я, что делать! Не умею я с русалками общаться, никогда в жизни я их не видел, соврал я, признаюсь, тебе об этом говорю, матери твоей повторю – только сделай что-нибудь! Вытащи Латуту, спаси её от русалки этой, я тебе обещаю: вернусь я в деревню, что хочешь сделаю, вовек никому из племени твоего не покажусь, только не дай девку погубить! Ничего плохого она не сделала! Бая! Ну же! Ну пожалуйста, лесом тебя заклинаю, Бая!

– Вран, – мягко Бая повторяет. – Не Латута это была.

– Да что ты такое…

– Когда Латута твоя родилась? – перебивает его Сивер, так на месте и стоящий.

– Да какая…

– Месяц скажи мне, – снова ему закончить Сивер не даёт. – В каком месяце Латута на свет появилась?

– В просинец, за мной пошла, – огрызается Вран. – Всё? Доволен? Утолил любопытство своё ублюдское? А теперь вытащи её!

– В просинец, – говорит Сивер. – И русалка каждый год в просинец из воды выходит. Ничего в голове не складывается?

– Да насрать мне, когда она из воды выходит! – огрызается Вран. – Сейчас что-то не вышла она!

– Вышла, – говорит Бая. – Вран. Подумай.

Снова она так близко к нему оказывается, что дыханием своим лицо его согревает. Смотрит Вран на неё – и с трудом себя слова Сивера вспомнить заставляет. Только ради неё.

В просинец Латута родилась. В просинец русалка появляется.

«Не Латута это была».

Просинец – месяц волчий, самый тяжёлый, самый голодный порой, когда урожай в этом году не удаётся. Помнит Вран отрывочно, что и месяц его рождения таким же был. Голодным. Вся зима тогда тяжёлой выдалась – кое-как до весны продержались и детей новорожденных дотянули.

– Нет, – Вран говорит, головой мотнув. – Нет, неправда это. Не могли. Не могли наши…

– Могли, Вран, – тоже Бая головой качает. – Могли. Восемнадцать лет она уже на болотах этих живёт.

Тело Враново трясти начинает. От холода, наверное. Всё-таки в одной рубахе он стоит.

Всегда думал Вран, что русалками только взрослые девицы становятся. В трясину угодившие, да так там и оставшиеся; в реках от безответной любви утопившиеся; просто в лесу, вдали от дома своего, умершие и увязшие – но, оказывается, не так это работает. Если две души в человеке живут, то в любом возрасте он может после смерти в лесу второй душой застрять, и расти эта душа вместе с телом будет, пока зрелости не достигнет. Попадают так и в покои водные многие, русалками да упырями становятся – Врану в этих «многих» верить не хочется, не можется, но Бая говорит: от самих мертвецов болотных она это слышала, несколько десятков их здесь, если не больше. Вот только есть одна маленькая сложность: те, кто сам умер, с радостью с тобой поговорят, а бывшие дети утопленные никак заговаривать не хотят, пока не скажешь им что-то знакомое, что-то, что душу их тронет, воспоминания всколыхнёт. А что могут помнить дети только родившиеся?

Чаще всего – имена свои, которые матери их ласково шепчут, живот поглаживая.

Не заговаривала и эта русалка. Сивер уже всеми возможными способами подход к ней искал, и имена все ему известные наугад называл (иногда срабатывает, и в цель случайно попадаешь), и названия деревень поблизости, и заговоры даже какие-то, в лесу от людей подслушанные, – а вдруг?

Ничего не выходило: молчала русалка, в своём мире жила да каждую зиму ровно в просинец наружу вылезала.

Молчала до тех пор, пока Вран имя Латуты не назвал – имя, которое русалка точно слышала, точно помнила.

Потому что одно чрево с Латутой делила.

Не было у Латуты никогда близняшки. Сколько Вран себя помнит – не было. Не говорил никто и никогда о сестре её единоутробной погибшей, не молчат о таких вещах обычно, – но о Рыжке этой ни слуху ни духу не было. Рыжка – это её Сивер уже от отчаяния так прозвал, чтобы хоть как-то к ней обращаться. Не то чтобы её сильно волновали все его обращения.

Не хотел это Вран за правду принимать. До последнего не хотел. С Сивером спорил, с Баей даже. И когда Сивер ему в очередной раз в сердцах в деревню вернуться предложил да на Латуту живую поглядеть, неожиданно для себя согласился.

А потом новая неожиданность выяснилась: ищут его всё-таки.

Крики Вран ещё издалека услышал, когда до деревни приличное расстояние оставалось. Начало небо темнеть уже стремительно, как всегда зимой бывает, пар изо рта всё гуще становился – и похолодало в придачу.

– Вра-а-ан! – приглушёнными отголосками по лесу разносилось. – Вра-а-а-а-ан!

– Ну вот и отлично, – устало Сивер сам себе кивнул. – Сейчас к ним тебя отведём – и распрощаемся. Ты только к нам никого не тащи, ясно тебе? Ни к нам, ни на болото – я сам тебя в нём утоплю, если дружков туда своих привед…

– Нет, – прервал его Вран, на Баю смотря. – Не надо меня ни к кому отводить. До опушки меня доведите, хорошо? Только до опушки.

– Ищут тебя, – Бая сказала.

– Знаю, – ответил Вран. – И не надо, чтобы сейчас нашли. Я только посмотреть хочу.

– Опять двадцать пять, – раздражённо выплюнул Сивер. – Ты сколько эти песни нам петь будешь? Всё, закончились гости, повеселился – и хватит! Спасибо за то, что имя сестры её назвал, дальше я сам разберусь!

– Бая, – упрямо сказал Вран, продолжая на Баю смотреть. – Отведи меня к опушке перед деревней. Пожалуйста. Не к голосам.

– Хорошо, – ответила Бая.

И ни вопросов ему никаких не задавала, ни на Сивера, вновь вскипевшего, внимания не обращала. Просто за собой Врана повела. Вран ей был за это очень благодарен. Вран и не хотел раньше времени на её вопросы отвечать. Даже сам о них задумываться не хотел.

Звучало всё громче его имя, пару раз они чуть с деревенскими в лесу не столкнулись – но Бая вовремя в сторону уходила, ловко их обходя. К опушке уже затемно добрались – замедлился у Врана шаг совсем, холод снова тело его сковал, да и путь неблизкий был. Далеко люты от деревни Врановой расположились, а болото ещё дальше – полдня от дома до него надо идти, Вран помнит.

Вран помнит…

Вран помнит глаза этой «Латуты» взволнованные – детские совсем, растерянные глаза, никогда она на Врана в деревне так не глядела. Помнит и взгляд её безумный, когда она на болоте в пляске своей дикой вертелась – будто огни какие вместе с ней в глазах её плясали, буйные и яркие, совсем не такие, как в окнах деревенских сейчас, на которые Вран издали смотрит.

Вран знает, как среди деревьев притаиться так, чтобы ни с какой точки тебя заметно не было – ни из леса, ни из деревни. Пригодилось ему сегодня это знание: потянулись люди постепенно за забор общинный обратно, когда закат на пятки наступать стал, никто не хотел в час переломный лишний раз с нечистками спящими связываться. Многих Вран видел, кого-то – мельком, кого-то в подробностях разглядеть успел.

– Ну и? – с нетерпеливой досадой Сивер то и дело шёпотом спрашивал. – И что? Что мы тут торчим-то здесь с ним, Бая? А ты что к земле примёрз? Вон деревня твоя, вон дом твой – так вали в него поскорее, можешь не благодарить даже, только исчезни уже наконец!

Последними из леса мать с отцом Врана вышли – совсем чёрным небо уже было. Шёл рядом с ними безрадостный Ратко, Вран сразу его спину вытянутую узнал. Шёл да за плечи мать Вранову ободряюще придерживал.

А Вран только на отца и смотрел. Смотрел – и нож у него перед глазами маячил. Глаза волчьи прозрачно-голубые.

Дождался Вран, когда последний человек за забором окажется. Дождался, когда в большинстве изб огни погаснут, а в сторожке, наоборот, зажгутся. Дождался, когда все спать разойдутся.

И только тогда колени разогнул и выпрямился кое-как – задубело всё тело опять, снова почти ног он не чувствует.

– Ну наконец-то, – торжествующе выдыхает Сивер. – Подарок всем наутро хочешь сделать? Или… а, лес с тобой – ты только иди, иди да не расстраивайся, всякое бывает, ничего страшного! Ещё раз повторяю: язык тебе в глотку засуну и головой в грязь болотную окуну, если хоть слово кому…

– Бая, подожди меня, ладно?

Кашляет Сивер, словно словами подавившись.

– Я не понимаю, сколько это продолжаться-то будет?

– Бая, – повторяет Вран в который раз за этот день, как обычно, на Сивера и не смотря. – Дождёшься меня? Я всё быстро сделаю. Ты только никуда не уходи.

– Зачем? – коротко спрашивает Бая.

И мог бы Вран, в сущности, хоть сейчас уверенным шагом в деревню ступать: понимает он по её глазам, что дождётся, даже если Вран ничего не объяснит.

Вран и не объясняет.

– Увидишь, – так же коротко отвечает он. – Если с русалкой вам не помог… то хоть с другим помогу.

– С головой себе помоги! – не выдерживает Сивер, с шипения почти на полную громкость переходя. – Как же ты меня затрахал, Хрен из Тугодумья! Одно и то же, из пустого в порожнее! Никто тебя обратно не пустит! Повторяю: никто тебя обратно не…

Вран до последнего надеется: обманули.

Вран короткими перебежками через поле до щели в заборе добирается, волей одной ноги переставляя, и надеется: обман это был или несчастье настоящее. Вран в щель просачивается, под окно избы соседней ныряет, чтобы не заметил никто, и надеется: не сработал пояс Баин, задурила его русалка, а с ним вместе – и Баю с Сивером. Вран к другой избе перебегает и надеется, на плохое совсем надеется: наплели ему Бая с Сивером с три короба, действительно Латута там была, действительно её русалка под воду утащила, а они просто решили его в деревню под шумок спровадить да там и оставить – самому с гибелью Латуты разбираться, не поверит ведь никто. Опять.

Вран готов, готов даже на такое надеяться, потому что не может Вран другой мысли в голове своей позволить место занять. Никогда, никогда в деревне от детей не избавлялись, не в их это правилах было, не в их это законах – никогда бы девочку новорождённую никто в болоте не утопил, да и сколько идти до него, болота этого? Нет, нет, даже об этом Вран думать не хочет – какая разница, сколько идти, если никто и не пошёл бы изначально?

На что угодно Вран надеется, пока до третьей избы не добегает и в окно её не заглядывает.

И не видит там Латуту.

Живую и невредимую. Над горшками какими-то бабкиными недовольно скривившуюся. Волосы рыжие в косу тугую заплетены, палец безымянный на правой руке на месте. Кожа бледная, но не зеленоватая – просто всегда у Латуты лицо такое было, белое, мигом на солнце сгорающее. Отражается в глазах её зелёно-коричневых огонёк свечи – но нет в них безумия никакого.

Медленно-медленно Вран обратно на корточки опускается. Заставляет себя – потому что так бы стоял и стоял, и плевать бы ему было, заметит ли его Латута опять. Может, даже закричит, как ночью прошлой.

Пусто Врану. Ни смятения внутри нет, ни неверия, ни споров внутренних – ничего. Жива Латутка. Наверное, даже в лес сегодня не выходила – зачем ей ради Врана мёрзнуть?

Режет пустота эта Врана, по сердцу острым ножом проходится, в горло наотмашь вонзается – снова трясти Врана начинает, но другая дрожь это уже, злая, сил придающая. Вот, значит, как. Вот, значит, как у деревенских дела делаются.

Рывком Вран с земли поднимается – и к дому своему широкими шагами идёт, ни от кого не прячась. Не заметят – хорошо, заметят – им же хуже. Вран отсюда без своего не уйдёт.

Вернее, без чужого.

Молчит Сивер. Молчит Бая.

Молчит и Вран – нечего ему сказать.

Всё за него двенадцать шкур волчьих говорят, на зимнем снегу осторожно сложенных.

И нож с волчьей мордой на рукояти.

Не знает Вран, не помнит, как всё это из деревни сам донёс. Понятия не имеет, как никто его не увидел. Может, благодаря опыту его прошлому: много чего он из изб соседских для дела своего так же ночами глубокими таскал и возвращал незамеченным. Может, сам волк ему помог, любимый его, остромордый, на капище вечным деревом стоящий, или волчица напротив, или вовсе кто-то неизвестный. Может, всё сразу. Смазался у Врана весь путь его, не вспомнит он даже, в какой дом после отцовского пошёл – просто во все старейшинские залезал, тихо, быстро, скрытно, как он это умеет. Не тяжело ему было, хотя шкур всё прибавлялось и прибавлялось, не холодно даже – никак. Злоба его вперёд по домам гнала, но злоба стылая, бесчувственная, ледяная – тронул бы его кто, да отпрянул бы сразу, как Вран от руки русалки отдёрнулся. Пригляделся Вран к изнанке первой шкуры всё-таки.

И сразу несколько швов грубых обнаружил, широкие прорези стягивающих.

Как только раньше не замечал?

– Тот нож? – Вран тихо спрашивает.

– Тот, – надтреснутым голосом Сивер отвечает.

Вран кивает.

Так он и думал.

А Сивер не на нож смотрит – на одну из шкур верхних.

И Врану не нужно спрашивать, чья она.

– Не мог я ничего с русалкой сделать… – начинает он.

– Нет, – вдруг Бая его прерывает. – Не нам тебе это говорить. Сивер, помогай. Поровну разделим. Вран… надень.

И вытаскивает Бая из-под ножа шкуру ту самую. И Врану её протягивает.

Вран изумлённо на Баю смотрит. Потом – на шкуру. Потом – снова на Баю.

– Но это же…

– Тепло это твоё по дороге к нам, – мотает головой Бая, к нему со шкурой в руках шагая – и действительно ему на плечи её накидывая. – Не спорь. Не осквернишь ты его – нет разницы для него, в руках ли наших или на плечах твоих домой возвращаться. Думаю, не против он был бы человеку в последний раз помочь. А коли мать мою обидеть боишься – не волнуйся, снимем мы с тебя всё перед границей.

– Не мог я ничего с русалкой сделать, – Вран ещё раз говорит, и уже с трудом его язык шевелится. – Неправду я вам сказал: никогда я с ними не связывался, впервые я её сегодня встретил. Неправду я вам сказал, а сам в правду верить отказывался: рассказал мне Сивер, откуда одежды обрядовые наши берутся, откуда ножи красивые иноземные появляются, а я всё твердил себе: быть такого не может. Не могут люди мои…

В сторону Врана ведёт, Бая его с одной стороны под руку подхватывает, а Сивер, неожиданно – с другой. Скачут мысли у Врана. Холод, кажется, даже в разум его проник, а уж в глаза и подавно: еле Вран на лице Лесьяры сосредотачивается, расплывается оно перед ним, словно опять люты туман свой волшебный призвали.

Но не туман это – просто сознание от Врана потихоньку ускользает.

– …но не мои это люди, – продолжает Вран упрямо, не замечая, что половину речи заготовленной проглатывает. – Не могу я своими тех называть, кто подобное спокойно совершает. Тех, кто волков о помощи просит, волколаком своего сына увидеть мечтает, а сам без раздумий ножи рядом с мёртвым волком подбирает и в шкуре его потом на праздниках танцует. Кто детей в реках топит, дочерей, в один час родившихся, разлучая, а потом вид делает, что и не было дочери второй. Кто… Веш… мальчик, которого Сивер нашёл… Я вспомнил: ходила у нас лет десять назад на сносях одна, рожать должна была – да уродом посмертно ребёнок родился, таким уродом, что сжигали его, в тряпки завёрнутого, никто лица его не видел – а вдруг…

А вдруг, а вдруг, а вдруг…

У Лесьяры взгляд другой совсем – такой же пронзительный, но отличающийся чем-то от утреннего, только вот чем – никак Вран не разберёт. Смотрит на него Лесьяра снизу вверх: как только шкуру ту самую на земле увидела, сразу на колени перед ней опустилась, пальцами в шерсть её клочковатую, неухоженную совсем зарылась – да так от неё пальцев и не отнимала. Шерсть цветом – совсем как волосы Сивера. Один в один.

Не улыбается больше великан, не смотрит на Врана с безразличием усталым сестра Баина. Тоже другие они сейчас – жаль, что Вран никак в толк не возьмёт, как именно. Ничего уже Вран не соображает. Какие ему оттенки чувств на лицах человеческих?

– …мальчик этот… – всё равно Вран пытается.

Всё – окончательно холод его мысли сковывает. Темнеет всё перед глазами – только и успевает Вран напоследок заметить, как поднимается быстро Лесьяра с колен.

А потом уже кромешная тьма на него опускается.

Глава 6

Весна

– Латута, – по всему болоту вкрадчивый голос Сивера разносится. – Латута, ну погоди, постой, остановись же ты! Давай поговорим просто, а? Отдохни, присядь, дух переведи – как дела у тебя? Может, расскажешь мне? Как ночь провела, что сегодня делать собираешься?

– Не Латута я, – привычно Рыжка воем певучим ему через плечо бросает, даже не оборачиваясь.

– А кто? – мгновенно Сивер спрашивает.

Но Рыжка, разумеется, не отвечает. Слишком занята она завываниями своими протяжными, слишком занята тем, что с любопытством искренним ноги свои разглядывает, в трясине почти по самые бёдра уже увязшие. Любит Рыжка таким заниматься – какие только опыты над собой не ставит.

Вран тяжело вздыхает.

– Может, ты попробуешь? – чутко Зима спрашивает, тут же голову к нему повернув.

Зима – лютица молодая, с Враном сегодня на болото напросившаяся, хотя свою работу ей старший поручил. У Врана тоже, в общем-то, другие поручения, совсем не болотного порядка – Вран от них и не уклоняется, просто… чуть позже выполнить собирается. Вран не то чтобы обществу Зимы безмерно счастлив, но и отсылать её опасно было – мало ли, обиду затаит какую, своему старшему пожалуется или, не дай Чомор, Врановому. Поэтому пришлось с собой её взять, губы в улыбке неискренней растянув, когда нагнала она его недалеко от границы.

И сидят сейчас Вран с Зимой на краю болота, спинами к дереву, от бури весенней рухнувшему, привалившись, и заботливо Зима плащ свой на землю бросила, чтобы не промокла их одежда от сырости земли оттаивающей, и радоваться вроде бы Вран этому должен – вон как, и друзья у него уже появились, и Сивер его сегодня почти помоями не облил, как понял, что Вран снова с ним пойдёт, и весна наконец в права свои вступает, а значит, гораздо легче Врану будет пропитание в лесу искать, реже придётся к лютам молодым да сердобольным тайком приставать, чтобы поделились они с ним пищей своей стайной…

…но никакой радости особой у Врана нет.

– Да нет, – говорит он, рассеянно руки на груди скрещивая. Сивер пытается осторожно Рыжку из трясины вытащить, но чихать хотела Рыжка на все его попытки – прощальным воем она своим унылым воздух рассекает да с головой под воду мутную уходит. Сивер в сердцах сплёвывает. Даже это Врана уже не забавляет. – Бесполезно. Надо что-то другое придумать.

– Что? – преданно Зима ему в глаза заглядывает.

Подавляет Вран ещё один тяжёлый вздох. Чем-то Зима на Баю похожа… вернее, изо всех сил старается походить. Держаться так же прямо и статно старается – и иногда удаётся ей это даже, вот только стоит старшему её требовательно окликнуть, тут же голову в плечи втягивает. Волосы у неё длинные и тёмные, как у Баи, распущенные, по спине струящиеся – хотя многие лютицы спокойно волосы собирают, если они им мешают; даже, судя по всему, завивает их Зима как-то, тщась, чтобы спадали они до поясницы такими же волнами мягкими, как у Баи, – но прямые у Зимы волосы, и очень странно это выглядит, особенно когда они частично распрямляться начинают. Кожа у неё цветом Баину напоминает, тоже смуглая – но лицо другое совсем, узкое, хищное, словно птичье, и глаза такие же – всегда чуть прищуренные, будто замышляющие что-то, никакого доверия не внушающие.

А Зима уж очень хочет, чтобы Вран ей доверял.

Жаль, очень жаль Врану, что именно она сегодня за ним увязалась. На ту, с кем хотел бы он сюда пойти, он уже и не надеется… но согласился бы на того же Нерева, или молчаливого Самбора, или братьев-близнецов Зорана и Горана. Вран прекрасно понимает, чего пытается добиться от него Зима.

Того же, чего и в своё время Латута.

– Вот над этим я и думаю, – отвечает Вран Зиме, упорно на её взгляд не отвечая – хотя, кажется, вот-вот шею она вывихнет, так своими глазами его встретить пытается.

Третий месяц уж пошёл, как Вран к лютам перебрался.

Ах да, не так. В «дом у Белых болот».

Вот у этих самых Белых болот, которые уже и не белые совсем, а грязно-коричневые.

И, честно говоря, когда первое возбуждение прошло немного, когда перестал Вран в холодном поту по ночам в холме просыпаться, думая, что приснилось ему всё, растерялся Вран немного.

Потому что всё не так радужно оказалось, как ему мечталось.

Не рассчитывал Вран, что затея его со шкурами волчьими сработает – правда, из побуждений искренних, из злости на деревню свою действовал. Возможно, увидела Лесьяра в побуждениях этих нечто такое, что развеяло её подозрения первоначальные – или, может, сыграло на руку Врану то, что хоть в чём-то он лютам с русалкой помог. Неизвестно это Врану: ничего ему Лесьяра не сказала, о решении своём не объявила, просто очнулся Вран в холме, увидел великана лысого, скромно ему улыбавшегося, и сказал этот великан: «Молодец».

«Молодец». Вран помнит, как чуть сердце у него от этих слов не остановилось – а великан лишь кивнул, улыбаться продолжая, словно подтверждая: да, всё правильно ты понял.

А потом как-то наперекосяк всё пошло.

Никто, естественно, Врана с нахрапу в волка обращать не собирался. И намёка на это не было. Был у лютов для гостей таких, жить с ними желающих и своими стать, свой обряд посвящения – но не такой совсем, как у Врана в общине. Бесконечный даже не обряд, а образ жизни.

И в этом-то образе жизни все камни подводные и крылись.

Во-первых, толком Врана к себе и не приняли. Ни разу он за границу холмистую не ступил, ни разу с лютами кров или пищу не разделил – заслужить их надо было. Поселили Врана преспокойно в холме этом треклятом, с ночницей, после заката солнца неизменно буянящей, уже из ушей у Врана её пришёптывания да вопли раззадоренные лезли. Не имел Вран права за границу на землю лютов проситься, не давали ему ни одежды новой, ни еды, ни воды – сам должен был себя обеспечивать или, если не устраивало что-то, домой разворачиваться, никто его здесь не держал.

Во-вторых, совсем не таким круг общения Врана был, как он себе представлял.

Приставили ко Врану «старшего», наставника его до самого конца посвящения, чтоб ему пусто было, и только с ним Врану разговаривать было положено. Наставником оказался брат погибшего мужа Лесьяры, дядя Баи и Сивера – и большего брюзги Вран в жизни не встречал. Запрещалось Врану с кем-либо, кроме него, хоть словом перебрасываться, здороваться даже, в глаза открыто смотреть; превратился Вран сам в тень безмолвную, ночницу какую-то вторую, только ночнице хотя бы свободно можно было рот открывать. Врану же – только с Солном этим проклятым. А ещё внешне Солн очень Сивера напоминал, и не разбирал Вран иногда спросонья: то ли старший к нему пришёл, то ли Сивер опять к Рыжке своей через границу спешит.

В-третьих, наставник Врана, как и подобает, премудростям его всяким учил. Только, увы, очень от волчьих далёким.

Приходил к нему Солн спозаранку, порой до восхода даже – как вздумается ему, – и начиналось. Всё равно было Солну, что голоден Вран, что спал он мало, потому что снова ночница всю ночь напролёт бузила; Солна, как он гордо Врану сказал, «тонкости такие не волновали». Солн, опять же по его словам, «не о теле Врановом заботиться определён, а о душе его… единственной». С очень знакомым снисхождением Солн последнее слово произнёс – точь-в-точь как племянник.

Торчал в холме Солн порой до вечера, рассказывал Врану напыщенно… всякое. Иногда – занимательное, иногда – не очень. Об обычаях племени, о том, как жили они раньше и как живут сейчас, о том, что умеют и какие из этих умений каждый день используют, а какие – по особым случаям только, как с предками общаются, как семьи создают, как ушедших провожают и волчат встречают – это Вран всегда охотно слушал, это и самому Врану любопытно было. Но порой уносило Солна совсем в другую сторону: начинал он, например, всех глав рода Чомор знает до какого колена перечислять, крайне скупо их достижения упоминая, или путь племени по земле от истоков до дней сегодняшних прослеживать – каждую реку своим именем кликал, нечисть голубоглазая, да уточнял, как называлась она раньше и как называется сейчас, каждого холма имя озвучивал. И всё бы ничего, да только наизусть всё это ко дню следующему Вран выучить должен был.

Как?

О, это отдельный разговор.

У лютов «грамота» некая была.

Вран, конечно, знал, что народы заморские тоже чем-то подобным занимаются – сказания свои каракулями загадочными увековечивают, по рассказам родительским знал: приходили в их деревню ещё до рождения его путники из земель далёких, что-то всё за деревенскими скрупулёзно записывали, по пятам за ними ходили, вопросы задавать пытались – да только не понимал никто особо, чего они хотят, но, кажется, довольными они с общиной раскланивались. Знал Вран об этом – но никогда не завидовал им особо: ему и обереговых знаков хватало, которые в общине очень любили, куда только не лепили и Врана выучить заставили, хотя не верил он, что есть от них польза какая-то. Так – на уровне с чурами.

Однако люты обереговыми знаками не ограничивались. Не было у них, по сути, знаков таких вовсе.

Только «буквы».

Сколько Вран с этими «буквами» намучился – никакими словами не описать. Как заело Солна в первые дни на «грамоте», «буквах», «чтении» и «письме», так и по сей день не отпускает – на вторые же сутки Вранового пребывания в стенах холма земляного кипу коры какой-то берёзовой, грубо нитями сшитой да в деревянную «обложку» упакованной, притащил, и так с Врана с нею не слез. «Тут всё, – гордо он Врану сказал. Подумал немного. – Ну не всё, но основы. Будешь прилежно заниматься – за месяц управишься, ничего сложного в этом нет. Веш в одну зиму уложился – а ты уже давно не ребёнок малый».

Что ж, Вран искренне поздравляет сметливого Веша – у Врана такого прорыва как-то не случилось. До сих пор Вран с трудом понимает, что поведать ему кора эта мудрая хочет, а уж о том, чтобы самому на ней что-то нацарапать, и речи не идёт. Очень мило, кстати, с письменами этими ему приходится работать, чтобы хоть что-то к следующему приходу Солна запомнить: никаких свечей Врану не выделили, и пока огарки из деревни он не начал таскать, то порой до рассвета в лесу у входа в холм оставался, зубами от холода скрежеща и при свете лунном в загогулины вглядываясь.

Впрочем, нет худа без добра – именно так он со своими приятелями и познакомился.

Да, запрещено было всем, кроме Солна, со Враном разговаривать – но запрещено было и Бае, например, тайком ночью по лесу шнырять, однако же делала это она. Люты юные ничем, в сущности, от молодёжи в деревне Врана не отличались – такие же любопытные, правилами некоторыми ради любопытства своего готовые пренебречь, ещё и приятнее, чем большинство девок с парнями из общины.

Верена с Неревом Вран уже знал, они-то первые его с вершины холма и окликнули – Нерев сначала голос подал, как ни странно. Порасспрашивал Врана немного, всё ещё с подозрением на него глядя, убедился, видимо, что слова Врана со словами Лесьяры совпадают, спросил вдруг, не голоден ли Вран. О, Вран очень голоден был – Солн, разумеется, беспрекословно законы племени соблюдал, ни крошки зачерствевшей ему не принёс. Отправил Нерев брата за едой за границу сбегать, пояснил Врану коротко: «Проворный, не заметят».

Потихоньку так же и остальные знакомые из границу сторожащих набрались. Первое время только так Вран ел и пил – на подачках одних от молодняка держался, хорошо, что не ставили дозорным того же Сивера – тот бы уж точно навстречу Врану не пошёл.

Но был в этом и другой недостаток: не ставили и Баю.

Бая…

Не видел Баю Вран совсем. Ни разу за всё это время, даже мельком.

Поведала Врану Зима, подруга его самая разговорчивая, в ночь их знакомства аж с холма спустившаяся, что может он на встречу с Баей и не надеяться: Бая – старшая дочь главы племени, а это означает, что никогда её на холм этот не поставят, дела у неё другие совсем, своё обучение она у матери проходит. Какое именно обучение, Зима не сказала – то ли и впрямь не знала, то ли хотела поскорее о своём начать рассказывать.

Должна Бая после смерти матери сама главой стать – по праву рождения. Этого Вран как-то… не ожидал. Солн ему сразу, конечно, о том, как у лютов всё устроено, вывалил – но столько всего ещё сверху нагромоздил, что затерялись эти сведения в потоке других. Зима же всё споро по полочкам разложила: Бая и сестра её Искра – лютицы особенные, не полагается им с другими лишний раз водиться, да и у Сивера тоже место в племени своё – будущий знахарь он, у великана улыбающегося обучается, всегда в знахарей сыновей главы определяют. Свои, в общем, задачи перед Баей с Сивером наставники их ставят, ни Врана, ни полноправных членов племени не касающиеся.

Что ж.

Пришлось Врану и с этим смириться. Не с боем же в дверь вторую, к лютам ведущую, прорываться?

Не забрал никто у Врана пояс Баи, каждый день ему о Бае пояс этот напоминал. При свете солнца и звёзд отблескивал, в кромешной тьме холма ночницу не подпускал; снимал его Вран, лишь в сменную рубаху со штанами переодеваясь, – их уже Вран сам раздобыл, без помощи юных лютов. В деревню родную пробирался, то тут, то там всё необходимое прикарманивал из ближайших домов: и поесть, и попить, и побриться, и бересту с летописями лютьими осветить. Не слишком просто это было – на ушах вся община после кражи шкур обрядовых стояла, – но Вран быстро освоился. Были у него свои способы.

– Наверное, всё-таки помощь ему твоя нужна, – снова заговаривает Зима, и Вран, погрузившийся в свои мысли, вздрагивает от неожиданности. – Не ровен час, сам так в болото провалится…

Сивер вдалеке и впрямь совсем уж небезопасно по трясине за Рыжкой разошедшейся скачет, даже под ноги себе не глядя. Впрочем, Вран уверен: преувеличивает Зима. Волчье чутьё Сивера никогда не подводило – сколько уж раз вот так на глазах у Врана он прыгал и ни разу не сорвался.

Сколько уж раз…

– Да нет, – повторяет Вран. Когда же Зиме сидеть здесь надоест? Неужели так до конца с ним куковать и будет? – Этот: не провалится. А даже если и провалится… нас здесь не было, мы ничего не видели.

Хихикает Зима. Постоянно она над словами Врана хихикает – но не тот этот смех, который он хотел бы услышать. Не от той.

– Как же без знахаря мы будем? – не успокаивается она, снова с улыбкой в глаза ему заглядывая. – Учили-учили его, мучили-мучил… ой.

И какое-то странное выражение на её лице появляется. Недавно на Сивера во время очередной гонки за Рыжкой птица, домой в стае возвращающаяся, в полёте нагадила – вот что-то в этом роде. Кислое, как молоко испорченное, – и взгляд таким же кислым становится да куда-то за Вранову спину уходит.

Только не Солн. Пожалуйста, земля-матушка, небо-батюшка, волк-братец, волчица-сестрица… только не он. Если Солн сейчас Врана здесь за уши поймает, да ещё и в обществе Зимы, то Вран может смело все свои огарки свечные с одеждой сменной из холма забирать да на вечный свободный выгул в лес отправляться – и там уже время с кем угодно в своё удовольствие проводить, хоть с русалками, хоть с лютами молодыми, хоть с Чомором самим – только от дома лютьего подальше.

Вран быстро в сторону её взгляда поворачивается. С пяток отговорок лихорадочно придумывает, и шестая уже на подходе – но в следующий миг все отговорки эти со свистом из головы его вылетают.

Потому что не Солн к ним среди деревьев оттаивающих пробирается.

Бая.

Вран сначала глазам своим не верит. Моргает раз. Другой. Третий. Быстро местность справа от Баи осматривает, слева, сзади – не идёт ли за Баей Лесьяра с ликом равнодушным, чтобы Врану сказать: ну нет, дорогой, это уже слишком, совсем ты обнаглел, катись-ка ты отсюда куда подальше.

Нет, никакой Лесьяры нет. Вообще никого больше нет. Только Бая.

Бая, на которую Вран как в первый раз смотрит.

Кажется, не так много времени с их последней встречи прошло – но забыл уже Вран, как она на самом деле красива. Забыл, какие волосы у неё густые, забыл, какие черты лица тонкие, как изящно брови чёрные над глазами тёмными взлетают, когда видит она или слышит что-то неожиданное.

И, похоже, неожиданное это Бая прямо сейчас увидела: скользит её взгляд по Врану, потом – по Зиме, и так на Зиме и останавливается.

Ни на каплю неувереннее её походка не становится, идёт Бая к ним так, словно давно уже в права свои наследственные вступила, и не дочь перед ними главы племени, а сама глава воочию. Прямая у Баи спина, лёгкий, быстрый шаг; Зима медлит немного – и на ноги так же быстро вскакивает, в знак приветствия голову склоняя.

А Вран так на месте и сидит.

Судя по всё более раздражённым возгласам Сивера, он и вовсе сестру не замечает.

И это, наверное, хорошо.

– Зима, – задумчиво произносит Бая, приблизившись. Тоже Зиме кивает, на Врана больше не глядя. – Да найдёшь ты в лесу всё, что ищешь в нём. А что ты, кстати, ищешь?..

Забыл Вран, и как голос её звучит. Отслушал Вран уже десятки песен птичьих, приход весны приветствующих, журчание первого оттаявшего ручья услышал, звон капель, на лёд хрупкий падающих, – и теперь с уверенностью сказать может: совершенно всё это голосу Баи проигрывает.

– Я… – тянет Зима. – Старший меня послал…

Да уж, а вот Зима явно над оправданиями не задумывалась.

– Сиверу с русалкой помочь? – склонив голову набок, предлагает Бая.

Выбивается из-за уха прядь волос её, на щёку падает. Что-то необычное в лице Баи появилось; Вран не сразу понимает, что именно – а как присматривается, улыбки удивлённой сдержать не может.

Веснушки. Тёмные, редкие, не такие, как у Латуты, у которой ото лба до подбородка всё ими засыпано, – ладные, нос с щеками мягко покрывающие, к губам спускающиеся – да так там и растворяющиеся.

Зима косится на Врана. То ли помощи от него ждёт, то ли недоумевает, почему Вран на губы Баи уставился. Дрогают уголки этих губ – но спокойно Бая продолжает к Зиме обращаться, всё ещё Врана даже беглым взглядом не удостаивая:

– Не знала я, что Радей Сиверу помощников теперь ищет. Помнится, говорил он, что Сивера одного эта задача, даже меня бранил, когда узнал, что Сивер мне Рыжку показывал. Весна ему, что ли, в голову ударила?

Молчит Зима, плечами неопределённо пожимая. Насмешливым взгляд Баи становится.

– Как-то… пересеклись, – невнятно Зима отвечает. – Получилось так.

– Бывает же, – Вран не удерживается.

И тут же испуганно Зима в него глазами стреляет: дурной, что ли, зачем рот перед дочерью Лесьяры открываешь?

– Весна всегда свои порядки устанавливает, – невозмутимо Вран продолжает, на Зиму внимания не обращая. – Тянет всех куда-то, тянет к кому-то – так и в нашей деревне было. Глазом моргнуть не успеешь, а все уже не по своим местам разбросаны. Кто с кем, кто к кому. Иногда таких людей неожиданных в таких местах внезапных встречаешь – диву даёшься. Непредсказуемая пора.

Ещё шире, ещё испуганнее глаза Зимы становятся.

А Бая роняет, с неподдельным любопытством кору дерева разглядывая, к которому Вран спиной прислонился:

– Ужели кто-то сам с собой от одиночества разговаривать начал? Да, трудно это, когда столько лиц вокруг, а ни одного даже поприветствовать не можешь. Воля для этого великая нужна.

– Лучше и не скажешь, – Вран покладисто соглашается. – Диво, как голос мудрый из ниоткуда меня понимает – неужто сам Чомор в облике женском из леса вышел волю мою похвалить? Жаль, не выяснил я у старшего своего всезнающего, могу ли я хотя бы с жителями лесными заговаривать – спрошу обязательно у собеседника своего единственного и любимого, как увижу его. Обожает он на вопросы мои отвечать, единственная это моя услада – видеть, как гордостью и отзывчивостью глаза его загораются, когда он голос мой слышит.

Бая прикусывает губу. Смотрит на неё Вран, смотрит жадно, глаз с неё не сводя: ну же, улыбнись открыто, рассмейся, как ты умеешь – как только со мной умеешь, другие-то не больно тебя веселят. Смеялась ли ты хоть раз по-настоящему за три месяца этих долгих? Вран чем угодно готов поклясться: нет.

– Бая, а ты что здесь делаешь? – спрашивает Зима растерянно, с Баи на Врана взгляд переводя. – Разве не должна ты…

– Прогуляться мне мать разрешила, – отвечает Бая, не дослушав её. – Воздухом свежим подышать, с братом парой слов перекинуться – не вижу я его совсем, то он у наставника пропадает, то я.

– А Искра где?

Вран, конечно, прекрасно эти игры понимает: да-да, и встреча эта случайна, и Бая просто так сюда пришла, из-за брата только, и Зима здесь случайно оказалось – всё это замечательно, но если и впрямь отпустила Баю Лесьяра из-под ока своего бдительного, то сомневается Вран, что так уж много у них времени.

А, значит…

– Зима, – мягко Вран говорит. – Очень я тебе благодарен за то, что прикрыть ты меня пытаешься, в другое русло разговор увести, но не могу я больше так. Неправильно я поступил, правило нарушил, на хвост тебе сел, когда ты поручение старшего выполнять шла, да так заболтал, что совсем не туда мы забрели – уж вечер близится, а ты так и не собрала того, о чём тебя просили, да ещё и меня теперь защищаешь. Сам я Бае повинюсь, сам я перед ней за проступок свой объяснюсь – может, смилостивится она, простит на первый раз, а может, перед Лесьярой мне придётся отвечать – тут уж ничего не поделаешь, сам я в лужу сел. Ты иди, иди, милая, да плащ свой не забудь. Дальше я сам.

– Но… – моргает Зима.

Вран быстро с земли поднимается, плащ подхватывает, кое-как снег мокрый отряхивает – бесполезно это, на самом деле, но вид заботливый сделать надо.

– Иди, иди, – повторяет Вран, плащ Зиме в руки впихивая. – Спасибо тебе за всё, увидимся как-нибудь… потом. Когда за границу уже волком настоящим ступлю.

Колеблется Зима – видно, никак не в толк не возьмёт, что тут Вран устроил.

– Зима, иди, – с нажимом говорит он.

– Да, Зима, иди, – кивает Бая. – Долгим у нас разговор с Враном будет – похоже, не понимает он некоторых правил основополагающих.

– Да куда уж мне, – вздыхает Вран, Зиму от болота за плечи разворачивая. – В стольких правилах как самому разобраться? Тут десять старших в помощь нужно. Или один и одна наследница рода волчьего сметливая. Может, хоть это мне, несчастному, поможет…

Бая сильнее губу прикусывает. Зима смотрит на Врана в последний раз, беспомощно, обеспокоенно – но, к счастью, больше не возражает.

– До встречи, Бая, – вот и всё, что она говорит.

– До встречи, Зима, – отвечает Бая бесстрастно.

Зима уходит. Уходит. Уходит… В бесконечность шаги её вглубь леса растягиваются – никак спина за деревьями скрываться не желает. Бая смотрит ей вслед – смотрит и Вран, чуть на месте от нетерпения не пританцовывая.

– Ну и сколько таких у тебя? – спрашивает Бая у пустоты словно, продолжая деревья голые разглядывать.

– Каких – таких? – в ответ Вран спрашивает.

И кажется ему, что вот-вот сердце из груди птицей дикой вырвется, зайцем ошалевшим в лес метнётся, когда смотрит Бая наконец ему в глаза насмешливым, глубоким взглядом своим.

– Разговорчивых, – поясняет она.

Вран набирает воздух в лёгкие.

– Таких, как ты, – ни одной, – заявляет он.

Вздрагивают губы Баи, затем – грудь её. Видит Вран, что щёку она закусывает, что тоже вдох глубокий делает – чтобы бы не рассмеяться.

– Безответственные они у вас все какие-то, – продолжает Вран. – Хоть бы кто образумить меня попытался, на путь верный направить: Вран, зачем ты с нами треплешься, лучше иди мудрости у деревяшек наберись да сам свою мудрость на них накарябай. Великий твой дядя затейник, умеет он веселиться. Знаешь, что он мне сегодня сделать поручил? Пойди, сказал, в лес, да… как же там… «сочинение» мне напиши о том, как природа пробуждается. По обе стороны коры этой… замечательной. Не знаю, правда, как мне это поможет волком стать – не видел я что-то, как волки, языки высунув, над «сочинениями» в чащобах трудятся, но, с другой стороны, и не встречал я их особо. Может, ты мне подскажешь, что писать-то там?

– Подскажу, – отвечает Бая, и дрожит голос её от смеха сдерживаемого – ещё чуть-чуть осталось. – Подскажу, что не лучшее болото место для природой любования. Русалки вот-вот другие из-под воды вылезут – можешь и не добраться до сочинения своего, Вран из Сухолесья.

«Вран из Сухолесья». Как давно Вран этого не слышал.

– Знаю, вылезали уже, – пожимает он плечами небрежно. – Не волнуйся, Бая с Белых болот, Латута их от меня отгоняет, всё я предусмотрел.

– Не Латута это, – замечает Бая.

– И это знаю, – отвечает Вран. – Конечно не Латута. Если бы Латута это была – пальцем бы о палец не ударила, посмеялась только. Эх, не ту девку мать решила выбросить…

Бая моргает. Вран согласен: опасная это шутка, на грани. Но с Баей всегда у него язык развязывается – ничего он не может с этим поделать.

– Негоже над таким потешаться, – говорит Бая голосом совсем уж сдавленным.

– Негоже, конечно, негоже, – соглашается Вран, и тоже трудновато ему становится улыбку на губы не пускать. – Никто и не потешается. Наоборот, видишь – расплачусь сейчас, вон как голос мой…

Бая не выдерживает первой. Фыркает звонко, громко, на весь лес, наверное, – тут же и Вран сдаётся, в улыбке самодовольной расплываясь. У Баи от смеха сразу так глаза блестеть начинают – совсем как снег под солнцем весенним, искорками озорными, мерцающими, чарующими; хороша Бая, безусловно, когда осанку свою гордую держит, идёт ей это очень – но смех всяко больше идёт.

– Ты ко мне пришла? – быстро Вран спрашивает, пытаясь её врасплох застать.

– К тебе? – брови мигом смешливо Бая поднимает. – Отвык ты что ли, Вран из Сухолесья, от слов человеческих? Странно – общаешься же с дядей моим каждый день. Сказала же: с братом я пришла повидаться.

– Одно и то же дядя твой каждый день талдычит, – закатывает глаза Вран. – Не слова это человеческие, а бубнёж невозможный. А ещё каждый день я за Сивером, как могу, к болоту этому хожу – ужели не рассказывал он тебе об этом?

– Да нет, как-то разговор не заходил, – пожимает плечами Бая, но не сходит улыбка с губ её лукавая. – Ты же знаешь, Вран не должны мы ни с тобой, ни о тебе лишний раз разговаривать, пока живёшь ты на границе. Как могу я законам собственного рода перечить?

– Никак, конечно, – снова Вран соглашается. – Страшное это дело – законы нарушать. Ни разу я тебя за таким не замечал. Что ж, иди тогда – вон твой братец бегает, снег за русалкой подметает. Оставь меня природой в тишине да одиночестве благословенном наслаждаться, может, и наскребу я что-нибудь хоть на одну сторону коры своей любимой.

Смотрит Бая на болото, на Сивера. Всё ещё Сивер их не заметил. Теперь Рыжка с воем своим потусторонним на единственное дерево поблизости забраться пытается и уже с него в болото спрыгнуть.

– Занят он как будто, – задумчиво Бая произносит.

– Безобидная она как будто, – одновременно с ней Вран говорит.

Остаётся улыбка на губах Баи, но лёгкая грусть в ней проступать начинает.

– Да нет, не безобидная, – отвечает она. – Топит она здесь зимой всех подряд, кто ей не угодит, половина упырей с русалками – её рук работа. Если пропадали люди ваши в лесу, старики особенно, – её это проделки, никак мы её не угомоним. Другие-то, по крайней мере, в болоте дела свои делают, летом ягодников заблудших к себе тащат, а эта по всему лесу бегает, до опушки самой, чуть ли не в деревни лезет, если не остановить её.

– В деревни лезет? – озадаченно переспрашивает Вран. – А умеют так русалки?

– Русалки всё то же самое умеют, что и остальные, – усмехается Бая. – Или ты думаешь, что привязаны они к водоёмам своим? Не больше, чем люди к домам своим привязаны. Но с теми, кто своего в тебе признаёт, двоедушника, всегда язык общий можно найти, договориться, чтобы далеко он так не забирался, да умаслить, чтобы бабку очередную деревенскую, из-за старости страх последний перед лесом потерявшую, с миром отпустил – а Рыжка не хочет с нами разговаривать, будто…

– Будто что?

Бая вздыхает.

– Не знаю, Вран. Будто мешает ей что-то. Уже и имя её родное назвали, уже что-то да должно было в голове её повернуться – а всё по-прежнему осталось…

Новую песню Рыжка затягивает – и опять Вран как в деревне своей оказывается. Должно быть, слышала Рыжка, когда в чреве материнском была, завывания ведуньи общинной – так же, как и имя Латуты слышала. А завывала ведунья всегда на славу. Такое при всём желании не забудешь.

Ведунья…

– К старикам, говоришь, Рыжка неравнодушна? – тянет Вран, провожая Рыжку взглядом.

– Есть за ней такое, – отвечает Бая. – А что?

Появляется у Врана догадка одна – глупая, возможно, догадка, наивная слишком, чересчур на разум русалки сбрендившей полагающаяся, – но почему бы не попробовать? Совершил Вран уже два поступка выдающихся, за которые его к лютам со скрипом, но подпустили – может быть, настало время и третий совершить?

– А скажи мне, красавица, – Вран голову к Бае поворачивает, и снова что-то головокружительное в глазах её мелькает, когда произносит он это «красавица» игривое, – скажи мне, Бая, до какого времени тебя воздухом твоим свежим подышать отпустили? До вечера, может, вдохов наберётся или даже до ночи?

– До заката, думаю, не наберётся, красавец, – хмыкает Бая. – Не то чтобы действительно отпускал меня кто-то. Сама я себя отпустила.

– А, ну если сама себя… – улыбается Вран. – Если сама себя, то почему же до заката не наберётся? Строга ты слишком к себе, Бая, совсем ты о себе не заботишься. Воздух весенний – он полезный самый, в нём природа возрождается и дарами всех желанными одаривает – разве не хочешь ты…

– Вран, – перебивает его Бая, прищурившись. – Что ты опять задумал?

– Почему «опять»? – невинно спрашивает Вран. – Ничего я, вроде бы, до этого не задумывал. Просто поручения матери твоей выполнял да старшего своег…

– Вран.

– Пойдём со мной – и я всё тебе расскажу, – говорит Вран, уже зная: пойдёт.

– Куда?

– Вот как только двинемся – так и начну. Давай, давай, красавица. Соглашайся. Что толку на месте стоять? Ничего красивого в этом болоте нет, грязь одна да песни рыжкины. Я тебе другую песню спою – заслушаешься, сама не заметишь, как луна солнце сменит. Хочешь же ты что-то дельное наконец послушать, надоели тебе, наверное, зануды из племени твоего? Ничего, потерпи немного – скоро я к вам приду, каждый день тебя развлекать буду. Скоро же приду, правда? Ничего тебе Лесьяра о том не сообщала?

Говорит всё это Вран, плавно говорит, как умеет, одно слово в другое перетекает, – а сам легонько Баю за плечи в сторону леса подталкивать начинает. Как Зиму – да не так немного. Зимины-то плечи Вран спокойно сжимал, уверенно, уже пинка ей под зад был дать готов, так спровадить её хотелось, – а Баю он бережно держит, осторожно, словно драгоценность она какая. Впрочем, почему «словно»? Драгоценность она и есть – сколько в своей деревне девок Вран повидал, сколько лютиц здесь юных встретил, а с Баей ни одна из них и близко даже не стояла. Чудо это какое-то, что вообще такие девушки на свет появляются – не должна безупречность подобная невозмутимо так по свету белому ходить да ночью своей улыбкой лес тёмный озарять, невозможно это, чтобы улыбка такая к Врану обращена была, – но происходит всё-таки, раз за разом происходит.

– Как много вопросов у тебя, – тянет Бая, не слишком-то его подталкиваниям поддаваясь. – Один другого краше – и о Лесьяре тебе расскажи, и на зануд из племени пожалуйся. Чего ты хочешь-то, Вран из Сухолесья?

Вран делает к ней шаг, ожидая, что отшагнёт Бая в нужную ему сторону – но нет.

Остаётся Бая на месте, лопатки её к груди Врана прижимаются, волосы её мягкие, душистые щеки его касаются. Смотрит она в глаза ему, голову выгнув – и нельзя в глазах этих тёмных не потеряться.

«Тебя хочу», – чуть не отвечает Вран.

Но вслух говорит лишь:

– Справедливости, Бая. Только справедливости.

– Справедливость – это хорошо, – говорит Бая.

И снова сердце у Врана бьётся так, словно с рассвета без остановки он по лесу этому бегал.

– И как же пройдём мы тут?

– Тише, тише. Не будут они здесь долго ошиваться. Скоро по избам разойдутся. Я знаю.

– Откуда?

Косится Вран на Баю – с таким простодушным любопытством она на него смотрит, что сразу Вран ей не верит. Не может Бая не догадываться, что Вран почти каждый день в деревню свою тайком пролезает. Не может Бая искренне его умельцем считать небывалым, за счёт даров леса только выживающим.

– После кражи шкур они взбаламутились: решили, как пить дать, что нечистка какая всё из домов повытаскивала, – уклончиво отвечает Вран. – Ходят тут, бродят… за порядком следить пытаются. Только знаю я их порядок – хорошо, если хоть один человек на ногах к ночи останется, а не спать потащится.

– Очень это всё, конечно, любопытно, – говорит Бая. – Но мы что, до расхода их всех ждать будем? Нет, я так не могу. Мне уже к матери пора.

Да, Вран понимает.

Вран сужает глаза, в очертания людей, возле деревни бродящих, внимательно вглядываясь. Кто-то аж до опушки со светочами своими проклятыми дошёл, кто-то по полю рыщет, но большинство, конечно, у ограды собралось. Взбудоражил их всех Вран пропажей шкур – уже третий месяц ходят и ходят, светят и светят. Между деревьями от них спрятаться, конечно, несложно, а вот дальше сейчас пробраться затруднительно. Сам-то Вран уже наловчился: зимой ближе к рассвету в деревню бегал, когда все спали уже, в следы чужие на снегу наступая, а как снег оттаял, и эта заморочка вместе с ним исчезла – да вот только права Бая, нет у них времени до рассвета здесь оставаться. И так Вран сомневается, что Баю за отсутствие столь долгое по голове погладят.

– Ну хорошо, – говорит он. – Хорошо. Сейчас всё будет. Только помощь мне твоя нужна.

– Помощь? – вздёргивает брови Бая.

– Да, небольшая. Повой, пожалуйста.

– Что?..

Смотрит на него Бая, как на помешавшегося, – не сильно, чуть-чуть совсем.

– Нужно мне, чтобы ты повыла немного, – повторяет Вран, мягко её за локоть за соседнее дерево отводя: прямо в их сторону двое деревенских идут, надо сместиться слегка. – Ты ведь умеешь, правда? Ничего в этом сложного для тебя не должно быть.

– И как мой вой им уснуть поможет?

– Никак, красавица, – отвечает Вран, остальных деревенских подсчитывая: по полю пяток бродит, у частокола, наверное, с дюжину, насколько Вран разглядеть может. – Не спать мы их будем укладывать, а из кроватей поднимать.

– И в чём же тогда…

Да, точно дюжина – место Вран хорошее занял, со всех сторон частокол виден, и удачно всё именно сейчас складывается: выходят мужики заскучавшие к другим, под сторожкой караулящим, задняя часть забора безлюдной остаётся – хоть и знает Вран, что там, около щели его любимой, ещё парочка наверняка стоит. Но щель эта – прошлый век, и другие входы-выходы, от чужих глаз скрытые, Врану здесь известны.

– Так что, не будешь выть? – перебивает он Баю нетерпеливо.

Бая молчит немного.

– Пока подробно не объяснишь, зачем – не буду.

Нет, «подробно» – это сейчас точно не ко Врану.

– Ну ладно, – говорит Вран.

Прикладывает руки ко рту, мысленно к волку взывая, чтобы совсем уж позорной эта попытка не оказалась, и сам вой из горла исторгает громкий, протяжный.

Округляются глаза Баи.

– Вран, ты что…

Замирают все мужики как один. И на опушке, и в поле, и у частокола даже. Значит, неплохо вышло.

Значит, надо повторить.

И Вран повторяет – уже смелее, старательнее, никакими страхами не скованный.

Не очень это на волчий вой, честно говоря, похоже – скорее рыжкины какие-то завывания получаются, но и то хлеб. Видит Вран, как мужики ближайшие напрягаются. Друг на друга смотрят. Видит, как рты открывают – и в последний, третий раз воет, уже всю душу, все силы в этот звук оглушительный вкладывая.

Хорошо, что наизусть Вран все повадки деревенских знает. По малейшим изменениям в лицах, по малейшим телодвижениям он их читает. Читает и сейчас: пора.

Хватает Вран Баю за руку, рывком за собой тянет – и в следующее мгновение бежит уже, да так быстро, что в рёбрах с непривычки щемит: давно Вран так не бегал, в последний раз – ровнёхонько когда, наоборот, из деревни удирал, но сейчас всё от скорости его зависит.

– Лютый!

– Серый!

– Нечистка!

Слышит Вран топот мужиков медвежий, ловит краем глаза, как и у частокола все метаться начинают – да не беспорядочно, а в направлении определённом. Чудится Врану, что даже визг он из деревни женский слышит – вполне может быть, женщины у них в общине такие, пугливые. Мелькают деревья перед глазами, кривые, тёмные, в ночи жутковатые, попадается коряга под ногами – Вран её на одном духу перепрыгивает и крепко-крепко ладонь Баи сжимает: лишь бы пальцы не разомкнула, лишь бы руку его в сторону не отбросила.

Не размыкает. Не отбрасывает.

Бежит Бая за ним, добегают до опушки и мужики – а Вран с Баей как раз на поле вылетают.

– Пригнись, – Вран через плечо кидает, сам в три погибели сгибаясь. – Скорость не сбавляй! Давай, давай, Бая, не медли, это нам сейчас ни к чему!

По полю как раз последние мужики бегут, светочами размахивая – но на другом конце совсем – Вран всё предусмотрел. Всё внимание их к лесу сейчас приковано, нет им дела до поля, нет до частокола даже – в этом-то и ошибка их главная. Всегда в общине нечисток слишком глупыми считали – раз подала голос в лесу, значит, так там и останется.

Кажется, что за один миг поле они минуют; вот и забор перед глазами, вот и огни за ним беспокойно в щелях пляшущие, вот и запах в нос Врану бьёт знакомый, шерсть с навозом вперемешку: к хлеву они подбежали, последний рывок остался.

Вран спины не разгибает – наоборот, на колени одним махом падает, руку Баи отпуская и споро землю у забора разгребая. Лаз его тайный, лаз его любимый, лаз, который он сам ещё юнцом только вытянувшимся проделал, Чомор знает сколько с ним возился, долго место выбирал такое – чтобы зимой снегом засыпало, а весной тут же сорняками первыми зарастало, чтобы круглый год ни у одной души подозрений не вызывало.

Пролезает Вран в лаз движением быстрым, юрким; земля мёрзлая ещё на бока давит, тесновато уже, вырос Вран, но так и не успел дыру эту расширить – а теперь и вовсе опасно это.

Пролезает Вран, стены земляные минует, ладонями в почву грязную, влажную упирается, оборачивается – и понимает вдруг: не последовала за ним Бая.

Вот дерьмо.

– Бая, – Вран едва слышно шипит, глазами по сторонам стреляя: свет огня через пару изб виднеется, заметят Врана, если замешкается хоть на миг ещё. – Бая, пожалуйста, лезь за мн…

Отшатывается Вран, чуть шёпотом своим не подавившись: появляется Бая, да не снизу – сверху. С забора на землю спрыгивает, на четыре конечности приземляясь, и одному волку известно, как она так быстро на ограду забралась – даже у Врана, к этому делу привычного, гораздо больше времени всегда на это уходило.

– Я, вроде бы, с душой второй волка, а не крота родилась, – замечает Бая, выпрямляясь и руки отряхивая. – Не собираюсь я в земле… Вран!

Не собирается – так не собирается, как угодно ей. Движется огонь, движется – прямо к ним движется. Вран тоже движется: напролом к хлеву, одной рукой Бае рот зажав, а другой за стан её обхватив.

Забавно – могут Врана сейчас на горячем поймать, да не одного, а с Баей в придачу, может в любое мгновение огонь коварный их обоих осветить, может Вран и не выполнить намерений всех своих задуманных, – но в голове у Врана одна мысль только: как же необычно это – девушку вот так в руках держать.

Вталкивает Вран Баю в клеть сарайную, к стене деревянной прижимает, от двери подальше, да сам сверху наваливается: лишь бы не заметили перемещений их, лишь бы не уловили тени в темноте странные, лишь бы в хлев заглянуть не решили.

– Слышал? – испуганный голос Латуты звучит совсем рядом, за стеной деревянной.

Ну конечно. Латута же в двух шагах отсюда живёт – наверняка из избы ведуньи на шум выскочила.

– Слышал, – голос Ратко ей отвечает.

Пробивается свет мутный через окошко крошечное, бычьим пузырём затянутое. Не видно сквозь это окошко ничего, только падают отблески огненные на лицо Баи, прямо перед лицом Врана замершее. Тёмно-рыжими волнами по её волосам растекаются, блуждающими огоньками в глаза посветлевшие закрадываются, веснушки редкие мягким свечением покрывают, на тыльную сторону ладони Врана, так губы Баи и прикрывающую, переходят. Не выглядит Бая почему-то ни испуганной, ни напряжённой. Только сердце её быстро-быстро бьётся – Вран его чувствует, всей грудью чувствует.

Говорят ещё Ратко с Латутой о чём-то, то ли спорят, то ли просто оживлённо что-то обсуждают – Вран не знает. Исчезает ли огонь, разгорается ли сильнее, может, уже в хлев они оба заходят, уже в оцепенении застывают, Врана заметив, – Вран не знает. Шумит у него в ушах, стуком сердец шумит, так громко, что пропадают все звуки остальные – только и слышит он стук этот, только и видит он глаза Баи сияющие, только и чувствует он, как грудь её вздымается и опадает и как ладонь его вторая, всё ещё на стане её лежащая, бессознательно чуть сильнее сжимается.

И чуть на тот свет Вран не отправляется от неожиданности, когда Бая вдруг ладонь его зубами прихватывает, от себя его с улыбкой отталкивая.

– Ушли, – говорит она как ни в чём не бывало. – Кажется, к сторожке вашей ушли. А ты уверен, что бабка твоя так уж радушно нас примет?

– Кто?.. – Вран переспрашивает рассеянно.

Исчезли действительно всполохи огненные с лица Баи – но чудится Врану, что остались всё ещё следы их. Всё ещё не существует для него ничего, кроме лица этого дразнящего, кроме глаз этих манящих, кроме губ этих…

– Бабка твоя, – услужливо Бая повторяет, насмешливо голову набок склоняя. – Ведунья, Вран, ведунья. Та, к которой ты за советом обратиться собирался. Не припомню я, кстати, чтобы о моём участии в деле этом ты упоминал. Зачем меня сюда потащил? Знаешь, что Лесьяра со мной сделает, если узнает, что в деревне человеческой я воздухом свежим дышала? Знаешь, пожалуй, здесь я постою – или вообще обратно пойду.

Перемешалось всё у Врана в голове, ничего он не понимает. Ведуньи, Лесьяры, участие, воздух свежий… Мотает он головой своей несчастной яростно, пытаясь хоть как-то мысли в порядок привести.

– Нет, нет, в порядке всё, – бормочет он, снова Баю за руку хватая. – Бабка… Бабка в своём мире… Бабка и не поймёт, что ты не отсюда, всех она забывает. Да. Всех забывает – ты не уходи. Говоришь, ушли они?

– А ты не слышишь?

Вран заставляет себя прислушаться. Да, затихла как будто деревня. Вся разом.

– Все к сторожке посыпали поглядеть, как нечистку ловят, – поясняет Бая, смилостивившись. – Или волка приветствуют… Так и не разобрались они, кто песню им ночную пел.

– Песню ночную, – заторможенно Вран кивает. – Ну да. Отлично. Идём, идём.

С ещё большей насмешкой на него Бая смотрит, но ничего не говорит, послушно за ним трогаясь. Видимо, поняла она, что никаких речей связных ей от Врана сейчас не добиться. Всему, к сожалению, предел есть – вот и Вран для красноречия своего оный выяснил. Не готовила Врана жизнь к таким испытаниям.

Не случайно Вран именно этот лаз сейчас выбрал, не случайно Вран его здесь давным-давно вырыл: изба ведуньи прямо напротив находится, и никогда ведунья не следит, что вокруг неё происходит.

А ведунья-то Врану и нужна.

Навела его Бая на мысль одну, кажется, разумную вполне: возможно, не просто так Рыжку на стариках переклинило? У каждого последования свои причины есть, даже если следы эти русалка свихнувшаяся оставляет. Если помнит Рыжка имя сестры, если помнит она песнопения ведуньи, всё повторяя их и повторяя, если помнит она, что о Вране деревенские говорили, то, может, помнит и за что ведунья в деревне отвечает? Может, не со зла она к себе бабок деревенских тащит, а помощи от них добиться пытается? Может, известно ведунье что-то, правда она помочь способна душе мятежной покой обрести?

Знает Вран, что вилами по воде все эти догадки писаны – но тянет его к дому ведуньи, с каждым новым шагом тянет, будто и впрямь подсказку он там какую найти может. А Вран чутью своему доверять привык – редко когда оно его подводило.

Быстро и тихо они до дверей избы нужной добираются – и главное – незаметно. Вран дверь знакомую толкает, бесшумно она отворяется – и вдруг негромко Бая выдыхает:

– Ого…

Вран торопливо её внутрь заводит, дверь за собой закрывая: не хватало ещё, чтобы на пороге их заметили.

В главной комнате ведуньи нет. Странно. Обычно к этому времени просыпается она уже, над кореньями своими шуршит.

– Что такое? – тихо он у Баи спрашивает.

– Необычно, – растерянно Бая отвечает, по сторонам оглядываясь.

Вран тоже оглядывается – на всякий случай. Нет, ничего «необычного»: тлеет справа от двери низкая каменная печка, поднимается дым к потолку высокому и в окно на нём прорезанное вылетает. Отодвинута на окне задвижка, хоть и холодно на улице ещё – может, это Баю удивило?

Бая внезапно громко кашляет, недовольно морщась.

– Фу, – сипло говорит она. – Дурь какая-то… Зачем… Ой. А это зачем?

Бая так недоумевает, красный угол бабкин рассматривая – словно не в избу вошла, а в шатёр кочевников далёких. Забавное это недоумение, милое даже – но не успевает Вран ей толком ответить: возиться кто-то во второй комнате начинает. Никак ведунья проснулась. А ведунью лучше сразу с порога встретить – мало ли, перепугается спросонья ещё от двух теней в глубине избы, подслеповата она.

– Не трогай, – негромко говорит Вран, осторожно к двери внутренней приближаясь. Бая за ним следует – но не к двери, а прямиком к углу красному. И что только там разглядела? Ведунья так здесь всё оберегами своими увешала, в несколько слоёв, тут и при дневном свете ничего не разобрать – сплошные трав пучки да куски ткани сгнившей посеревшие.

– Тут же в саже всё, – тянет Бая озадаченно, уже чем-то шурша. – Фу. Цветы чёрные совсем…

– Говорю тебе – не трогай, – шепчет Вран, волосы поспешно приглаживая – а то подумает бабка ещё, что покойником растрёпанным он к ней из леса вышел. – Это её… поделки-безделки всякие. Не надо в них копаться. Бая, слышишь меня? Не над…

– Вран.

Меняется почему-то голос Баи – стремительно вниз ухает, проседает, сиплым враз становится. Дыма, что ли, с непривычки глотнула?

– Бая, – сердито уже Вран шепчет, к Бае поворачиваясь, – бабка наша добрая, но если увидит, что обереги кто её…

Застревают слова у Врана в горле.

Потому что то, что Бая в руке держит, совсем на оберег не похоже.

Глава 7

Пальцы

В руках Баи – грубое железное кольцо, на подкову похожее, только замкнутое. Или на серьгу женскую, для великанши с гору ростом.

А на самом кольце – много-много вещиц одинаковых. Маленьких, высохших, сморщенных уже. Слишком маленьких, чтобы взрослому принадлежать.

Пальцы детские.

Шаркают у Врана за спиной, кажется, дверь открывают. Вран всё на кольцо смотрит, не отрываясь.

Пальцы детские.

У Рыжки пальца безымянного на руке правой нет.

– Вран, – повторяет Бая голосом неестественно ровным. Ничего в этом голосе нет – ничего и у Врана в голове нет. Пустота одна. Опять – сплошная пустота.

– Вран? – сзади голос ведуньи раздаётся. Не удивлённый, не испуганный – прав был Вран, забыла бабка, что он из деревни пропал. Забыла. – И Душанка тут…

Душанка. Душана – девка из деревни, смутно на Баю похожая. Цветом волос, наверное. Тёмные они у неё. Тёмные.

– Бабуля, – Вран в улыбке широкой губы растягивает, к ведунье поворачиваясь. – Бабуля, дай волк тебе здоровья! А мы тут…

Ведунья – крошечная, сухонькая, едва невысокому Врану по грудь достаёт. Собраны её длинные седые волосы в косу нечёсаную, пол подметающую, из одежды – лохмотья одни серые, древние, все узоры уж на них выцвели, все нитки поотваливались, на одном честном слове они держатся, да поршни кожаные, на босые ноги надетые – смотрит Вран на эти поршни старые, на ремешки, даже не затянутые, и слова у него из горла дальше не идут.

Сколько Вран себя помнит, всегда ведунья обувь эту носила, с каждым шагом всё больше разваливающуюся. Носила да от деревенских со смехом отмахивалась, когда пытались они ей обувь новую всучить: не тратьте на меня, мол, кожу хорошую, лучше ребятишкам куда приспособьте.

Ребятишкам…

Вскидывает Вран глаза на ведунью. Сводит губы судорогой колкой, ещё шире его улыбка становится – и делает он к Бае шаг медленный, осторожный, спиной своей её руки прикрывая – чтобы не увидела ведунья, что руки эти сжимают.

– А мы тут навестить тебя решили, – продолжает Вран, ведунье ласково в глаза глядя. – Дай, думаем, зайдём к бабуле нашей любимой, спросим, не нужно ли ей чего – всё равно не спится, а от Латутки помощи не дождёшься, верно? Ленивая она, Латутка, никогда по своей воле не поможет.

– Ась? – ведунья прищуривается, глуховато к Врану ухом рабочим наклоняясь.

Всё в морщинах лицо её, ни одной черты толком не разобрать – все в переплетениях бороздок старческих затерялись, даже глаза глубоко-глубоко, двумя щёлочками на Врана смотрят.

– Говорю, не спится нам, бабуля, – громче Вран говорит, Баю спиной к выходу подталкивая. – Ночь сегодня беспокойная, говорю! Ворочались-ворочались, да поняли: нет, не заснём уже. Бабуля, а… а сколько лет тебе?

Слетает вопрос у Врана с губ необдуманно – слишком он на морщины эти засмотрелся.

Все говорят: долго бабка в деревне живёт, век целый, а может, и больше. Когда она на свет появилась, никто уж и не вспомнит, нет ни одного её ровесника в живых, все пеплом по земле давно рассыпались. Все говорят: хорошая у нас бабка, если столько в этом мире остаётся, любят её волки, заботятся о ней, в лес вечный не забирают, чтобы за общиной она присматривала, чтобы не потеряла община мудрость её, умения её, многими десятилетиями отточенные.

– Лет? – переспрашивает ведунья. Хихикает едва слышно – и зубы Вран изо всех сил стискивает, чтобы от хихиканья этого не превратилась улыбка в кривой оскал. – Мне сколько лет, милый? Ох, ну и вопросы у тебя на ночь глядя… Не помнит, не помнит бабка старая уже…

Вран продолжает медленно Баю к выходу подталкивать. Пятится. Пятится и Бая – не видит Вран лица её, хорошо бы, чтобы и ведунья не видела: вряд ли что-то хорошее на лице этом написано.

А ведунья продолжает на месте стоять – словно и не замечая, что Вран с каждым мигом от неё отдаляется.

– Да говорю же – ночь беспокойная! – почти кричит Вран, чтобы ведунья расслышала. – А в ночи беспокойные о чём только не подумаешь, отвлечься чтобы! А скажи, бабуля… ещё один вопрос у нас есть глупый – а как зовут тебя?

– Ась?

Почти у выхода они уже – и чувствует Вран, как Бая к двери шагает, и ловит её вслепую за руку: погоди немного.

Только не то пальцы его хватают. Другие пальцы. Детские.

Снова у Врана в ушах шуметь начинает.

– Как зовут тебя, бабуля? – кричит Вран, пальцы крепче сжимая. – Имя какое у тебя?

Все говорят, и ведунья говорит: за столько лет жизни уж забыла имя своё, вылетело оно у неё из головы, «бабулей» её просто зовите – и не обидится она. Память со временем слабеет, выбирать приходится: либо знания врачевательные, либо тонкости такие незначительные.

Снова сипло ведунья смеётся.

– И этого не помню, милый, – качает она головой. – Вот твоё имя – помню, отца твоего – помню, деда твоего…

– Может, и прадеда помнишь?

– Ась?

– Сколько прожила – не помнишь, – говорит Вран, уже не стараясь, чтобы голос его громко звучал. – Имени своего тоже не помнишь. А может, просто говорить не хочешь?

– Не хочу? – ведунья его переспрашивает.

Надо же. Услышала.

– Безымянная, бессмертная, – и улыбка с губ Врана исчезает, – все заговоры знаешь, все хвори лечишь, всех детей на свет этот встречаешь – а как выбираешь ты, кого в реке утопить, а кого в живых оставить? Родители тебя просят? Убери болезных в пору голодную, чтобы самим руки не пачкать – и они перед лесом чисты, и ты ещё дюжину лет проживёшь?

– Вран, – хрипло Бая из-за его спины говорит.

Но Вран знает, что делает.

Видит он по лицу ведуньи, что прекрасно, до единого слова она речь его уловила – ничто мимо неё не прошло, не может быть такой внимательности пристальной в глазах бабок тугоухих. Продолжает ведунья улыбаться, рот открывает, чтобы ответить ему что-то – а Вран кольцо у Баи из рук выхватывает и с размаху его в печь бросает.

И не понимает, как в одно мгновение ведунья рядом с ним оказывается.

Да и нет в ней ничего от той ведуньи, к которой он привык. Нет ничего от бабули, с младенчества знакомой, милой, морщинистой, совсем глаза свои добрые, понимающие в складках от улыбок теряющей.

Разглаживаются все её морщины, натягивается кожа на лице, как на столе для выделки, из глазниц глаза выпучиваются, словно выпадут вот-вот, – и обдаёт Врана дыханием её, запахом её знакомым, почему-то ничуть не изменившимся. И не успевает Вран ни в сторону отпрыгнуть, ни чудовище это от себя оттолкнуть, ни даже подумать о чём-то – на горле его холод пронзительный, тиски безжалостные плотно смыкаются, не может Вран вздохнуть даже, и кажется ему, что насквозь его шею что-то прошивает, и льётся кровь из неё тёплая, влажная, всю одежду его заливающая, льётся, льётся…

Ведунья падает на пол.

И льётся кровь из её шеи – тёплая, влажная, всю одежду с лицом его залившая.

Возвращается лицо ведуньи к прежнему. Морщится, съёживается. Нет уже тисков на горле Врана никаких – воздух он ртом глотает, дым из печи, с гарью от пальцев детских смешанный.

Лежит ведунья перед ним, на досках старых растянувшись, и смотрит Вран на свой тулуп в крови, и поворачивается к Бае, чтобы её рубаху белую в пятнах тёмных увидеть.

И лицо её в пятнах таких же.

И нож с каменьями белыми, всё ещё в воздух поднятый.

Больше всего крови у Баи на щеке правой – на левую так, несколько капель попало. Не знает Вран, что на его лице творится. Много крови из ведуньи вылилось – и продолжает выливаться.

Переводит Вран взгляд на печь. Горит там что-то ярко, едва кольцо за огнём виднеется. Смотрит Вран обратно на Баю.

И ничего лицо Баи не выражает. Будто сквозь Врана глаза её глядят, будто не она его сейчас от смерти спасла, ведунье горло перерезав.

И не только его, наверное. Скольких детей от участи Рыжки уберегла, должно быть. Скольких младенцев новорождённых не вынесет больше ведунья за забор деревенский, сколько людей будет жизнь свою отведённую до конца проживать, а не душами растерянными по лесу развеиваться.

Только почему-то никакой радости Вран от этого не испытывает.

– У Веша тоже пальца безымянного нет, – говорит Бая вдруг, по-прежнему взглядом невидящим, немигающим на Врана смотря.

Почему-то и этому Вран не удивляется. Не вышло, видимо, что-то у ведуньи. Не додушила, может. Не дотопила. Или сами дети должны были погибать, а ведунья им просто помогала? Не знает Вран, зачем думает об этом сейчас. Не знает, о чём думать вообще.

– Понятно, – просто говорит он. – Пойдём, Бая. Пойдём отсюда. Пойдём куда-нибудь. Что нам здесь стоять? Здесь мы всё сделали уже.

Не откликается Бая на слова его, не двигается с места. Начинает мелко рука её с ножом, кровью залитым, дрожать – но не опускается.

– Сейчас Латутка на пустоту свою наглядится и сюда вернётся, – мягко Вран говорит, нож из её руки забирая. – Нам разве это надо? Нам совсем этого не надо.

– Надо… – эхом за ним Бая повторяет. Моргает. Головой встряхивает, в себя немного приходя. – Надо Рыжку проверить, Вран. Вран. Рыжка… если…

Выбрасывает Врана на мгновение из действительности – снова кольцо с пальцами детскими он в руках Баи видит, снова ещё живая ведунья по имени его добродушно окликает, снова морщины на лице её в гладь натянутую превращаются, когда впивается она в горло его. Вран тоже моргает – и пропадает наваждение. Бая. Бая перед ним. Бая к Рыжке хочет – вот на чём Вран сосредоточится. Нужно что-то целью своей поставить, нужно делать что-то – иначе так он у печки этой и застынет, и Бая с ним останется. А Баю здесь оставлять нельзя. Увести отсюда Баю надо, и побыстрее.

– Конечно, – как можно бодрее Вран говорит, Баю за стан свободной рукой приобнимая, а другой, с ножом, дверь на улицу толкая. – Конечно проверим. Это ты хорошо придумала. Очень хорошо. На болото, значит? Ты только со мной иди, вот так, шаг не замедляй. Эти петухи ещё долго на опушке кукарекать будут – в обход пойдём, через капище. Знаешь, мне Деян рассказывал, как волков чёрных из сторожки видел, туда бегающих – я всегда думал, что сказки он сочиняет, а как Солн мне поведал, что на самом деле не капище это никакое, а курган ваш старинный, где вы всех своих в землю закапывали да глав ваших в дереве вырезали, так засомневался я. Неужто и впрямь рукотворный холм этот? Высокий такой, сколько же веков вы его насыпали?

Говорит Вран, говорит, говорит, полнейшую чушь уже несёт, лишь бы слова в предложения ладно складывались – и ничего ему Бая не отвечает, но главное – слушает. Говорит Вран даже тогда, когда говорить опасно – когда от каждого звука лишнего заметить их могут, когда чужие голоса совсем рядом слышатся, когда ещё чуть-чуть – и упадут на них отблески огней. Не обращает Вран на всё это внимания – и на путь свой не обращает, и под ноги не смотрит, когда по мокрой земле холма они с Баей подниматься начинают. Держит Вран левой рукой Баю всё ещё за стан, крепко держит, к себе прижимая – а в правой у него нож её покоится. Острый, большой. Не стоит сейчас никаким мужикам зорким к двум теням, по холму бредущим, приглядываться – не отвечает за себя больше Вран, никому он уже из деревни не доверяет, ни с кем воздух пустыми разговорами сотрясать не станет. Поговорил уже. С ведуньей мудрой посоветовался. Много нового действительно узнал.

Ветер слабый, нежный, весенний по вершине холма гуляет – свежий здесь воздух, наконец-то дым печной у Врана из лёгких выветривается. Свежий воздух. Хотела Бая свежим воздухом подышать – вот и исполнилось её желание. Вот и подышала.

– Ну что… – Вран начинает.

И замолкает.

Видит он там, далеко внизу, у ворот деревенских, всполох волос рыжевато-красных под светом одного из светочей – такие волосы только у Латуты да у матери её. Ничего больше Вран не видит – ни платья, ни людей рядом, – только волосы эти огненные, горло ему через столько вёрст сдавливающие, перетягивающие, слова не дающие вымолвить. Съёживается что-то у Врана в груди, скручивается, не понимает он, что чувствует – да и не чувствует, наверное, ничего. Вновь пустота на него наваливается, тошно ему от этой пустоты, горько – но быстро она в себе эту горечь с тошнотой растворяет.

Сглатывает Вран, отчаянно кадык его дёргается, судорожный выдох из горла вырывается – словно сделать что-то его тело пытается, хоть как-то с напряжением справиться, да не выходит ничего. И у Врана не выходит. Хоть что-то сказать не выходит. И Бая тоже молчит, рядом стоит. Говорил с ней Вран, говорил ради неё, говорил, чтобы хоть как-то её от случившегося отвлечь – а теперь не может, не может, не может уже.

И не знает Вран, сколько бы ещё так простоял, на волосы Латутины глядя, если бы не почувствовал вдруг, как Бая на миг от него отстраняется.

Но лишь для того, чтобы обеими руками его обхватить. Обнять. Лицом своим в плечо его зарыться, губами своими в тулуп его прерывисто выдохнуть, волосами своими мягкими щеки его коснуться. Всем телом Бая к нему прижимается – сильным и хрупким одновременно, крепким и тонким, – и разжимаются у Врана снова в горле тиски. Исчезают с глаз волосы рыжие. Обнимает он Баю в ответ, глаза прикрывает – и позволяет себе в Бае раствориться, в объятьях этих внезапных, успокаивающих, ни о чём уже больше не думая.

– Вышвырнуть его надо! Выш-выр-нуть!

Нет, как ни странно, не Солн это орёт. И не Сивер. Сивера Вран не видит даже – может, и нет его здесь, в толпе лютов собравшейся.

Зато есть дед какой-то, слюной по сторонам в горячке разъярённой брызжущий.

– Ты что с ней сделал, уродец однодушный? – не успокаивается дед, то подскакивая к Врану, то отпрыгивая от него, точно пёс взбесившийся, не лает разве что. – Ты как додумался нож её руками своими грязными схватить? Отдай, отдай нож ей! Бая, а ты что глазами хлопаешь? Лесьяра, посмотри на неё, посмотри, в каком она виде! Ты куда наследницу на ночь глядя уволок? Ты что…

Смотрит и так на них Лесьяра – впереди толпы лютьей смотрит, из которой дед выскочил и которая на краю болота собралась. Не ожидал Вран, что так много народу здесь будет. Ожидал ли хоть что-то? Едва ли. Разве что, может, Рыжку оклемавшуюся увидеть.

Но Рыжка к такой толчее точно из воды выходить не будет.

– Рыжка, – говорит Бая, как мысли его читая. Хмурится, взглядом недоумевающим деда смеряя. – Бушуй, успокойся. В порядке всё со мной. Ведьму мы… нашли.

«Нашли». Понимает Вран, что не это слово Бая сказать хотела – да не повернулся язык у неё.

– Ведьму? – Очень имя Бушую его подходит – подсказал, что ли, родителям кто, когда выбирали? – Лесьяра, ты слышишь? Какую ведьму, Бая? О чём ты? Вовек ведьм в лесу этом не водилось!

– В лесу, может, и не водилось, – огрызается Бая, и с облегчением Вран готов выдохнуть: молодцом она держится, вон как ответами в Бушуя этого стреляет – значит, хоть немного в себя пришла. – А в деревне Врановой очень даже водилось. Дедушка, да хватит уже! Ведьма детей малых в лес выбрасывала. Ведуньей её в деревне называли. Пальцы у неё детские…

Запинается Бая. Обеспокоенно Бушуй брови косматые сдвигает – есть что-то в лице смуглом его с Баей общее, углядел теперь Вран.

– …на кольце железном болтались, – заканчивает за неё Вран, не на деда смотря – на Лесьяру. Опять у неё взгляд этот ледяной, непроницаемый. Ничего, сейчас Вран живо этот лёд растопит. – К ведунье я… мы…

Хочет было Вран приврать немного, чтобы и себя, и Баю выгородить, – но понимает он, что лучше без этого обойтись сейчас.

– К ведунье я Баю попросил со мной сходить, – продолжает он. – Узнал я, что Рыжка к себе стариков постоянно тащит, подумал, что помнит она что-то из жизни своей прошлой, из утробы материнской про бабку, которая всем помогает. Подумал… вдруг и впрямь она поможет. Пришли мы к ней…

– В деревню? – низко, угрожающе Бушуй спрашивает, снова на Врана надвигаясь.

Крепкий он на вид, хоть и немолодой, хоть и с Врана невысокого ростом – но лицо умное, живое и уж больно распалённое. Вран особых надежд не строит: такой набросится – мокрого места не останется.

Но и слабость перед такими проявлять – последнее дело.

– В деревню, – сухо Вран подтверждает.

– В деревню ты Баю нашу потащил? – цедит Бушуй, глаза сужая.

– В деревню, – сквозь зубы Вран повторяет, шаг ответный к Бушую делая – и Баю за собой увлекая, потому что держит Бая всё ещё его ладонь в своей. – В деревню я вашу Баю потащил. Это я и сказал – неужто несколько раз повторять вам надо?

– Спокойно, – бесстрастно Лесьяра говорит, и Бушуй на месте замирает с ногой уже занесённой. – Пусть продолжает.

Отлично.

– Зашли мы в избу бабкину, и Бая там на стене красной нашла… это. То, о чём сказал я уже. Кольцо железное, на которое пальцы детские нанизаны. У Рыжки пальца безымянного нет. У Веша, Бая сказала, тоже. Оба они каким-то образом в лесу оказались, хотя одна якобы не родилась, а второй при родах умер. Я бросил пальцы в печь, но ведунье это… не понравилось.

– Не понравилось? – брови Лесьяра приподнимает. – А поточнее?

– Убить она меня, видимо, захотела, – поясняет Вран. – Душить меня, кажется, начала… или что-то в этом роде. Вот я со страху нож у Баи выхватил и…

– Сама я ей горло перерезала, – резко Бая его прерывает. – Не его это рук дело. Моих.

– Твоих, – задумчиво за ней Лесьяра повторяет – но нехорошая это задумчивость, ещё более ледяная, чем раньше. – Поправь меня, если я ошибаюсь: дочь моя старшая нож свой, для обращений единых использующийся, предками на дела благие благословлённый, из ножен вытащила и…

– Бая!

Отшатывается Лесьяра в сторону, глазами ошарашенно вправо стреляя: отталкивает её вихрь тёмный, чуть с ног не сбивающий, едва успевает её под руку Искра подхватить.

Сивер. Растрёпанный, с глазами совершенно обезумевшими, от страха одуревшими, напролом к Бае кидается, попутно чуть и деда своего на землю не отправив.

– Прошу прощения, – добродушно голосом знакомым басят, тоже мимо Лесьяры осторожно вперёд просачиваясь. – Переволновался он, Лесьяра. Все мы волновались – в другой стороне совсем искали, по болоту бегали. Только русалки нам разбуженные поведали, что нашли уж их. Вы бы хоть повыли, а то так бы мы там и блуждали…

Впервые Вран слышит, чтобы великан-Радей столько слов за один раз выдавал.

Стискивает Сивер Баю в объятьях судорожных, впивается в него и Бая, руку Врана отпустив, так, что аж костяшки пальцев у неё белеют – а за Радеем и другие вперёд Лесьяры подтягиваются.

И что-то ни одно из этих лиц новых Врана не радует.

Зима, взгляд в землю потупившая, женщина какая-то рядом с ней, коротко остриженная – никак старшая её, и самое отвратительное – Солн.

Отличный набор. Кажется, Вран уже может приступать к последнему «сочинению» на бересте: «Как я нарушил все лютьи правила и почему меня следует выставить за границу сейчас же».

– Не успели мы повыть, – коротко Лесьяра Радею отвечает. – Только что они из леса вышл…

– Почему ты мне ничего не сказала? – перебивает её Сивер, явно и вполуха её не слушающий. Не до матери Сиверу сейчас – всё его внимание к Бае приковано. – Бая… кровь… и на этом… что за… Ладно, неважно! Почему ты мне не показалась, почему не предупредила хотя бы, что с недоумком этим в деревню собираешься? Я от раздолбайки этой узнал всё только! Тьфу! Я с тобой куда угодно пойду, Бая, я тебя никому не выдам, хоть жить в этой деревне будем, ты только без меня никуда больше не ходи!

– Сивер, – тянет Лесьяра холодно. – И это слова сына моего в ответ на поступок дочери моей?

Видимо, считает Лесьяра, что, если высокопарно вместо имён детей «сыном своим» да «дочерью своей» их кликать будешь, сразу речь твоя важнее, существеннее станет. Не заметил Вран в глазах Лесьяры ни проблеска радости при виде «дочери своей» – да и в глазах Искры тоже. Опять на лице Искры мина эта скучающая появляется, всё ей уже надоело – подумаешь, сестра ночью из деревни людской вышла, ведьму, говорит, нашла и убила. Разве это новость?

– Ну, полно, Лесьяра, – хмыкает Солн, почему-то на Врана глядя. Что ж, по крайней мере, Солн здесь не скучает – явно за улыбкой своей приторной желание придушить Врана скрывает. – Сказал же тебе Радей – переволновался парень. И мой, похоже, тоже. Враша, как сочинение твоё продвигается? Готово уж, наверное, или всё впечатления в лесу собираешь?

– На десять сочинений у меня впечатлений хватит, учитель, – Вран ему отвечает. – Ведьму мы в деревне нашли. И деревню от неё избавили.

– Он Баю заставил ножом для обращений… – вновь вспыхивает Бушуй.

– Никого я не заставлял, – вновь огрызается Вран.

– Ведьму?.. – моргает Сивер, от Баи слегка отстраняясь.

Вран набирает воздух в лёгкие.

И заново всё выкладывает.

Слушает его внимательно Солн, ни словом не прерывая, слушает его внимательно женщина коротковолосая, даже Зима на него глаза от земли изумлённые вскидывает – и замечает Вран внезапно, что и все остальные его с прежним любопытством слушают. Длиннее новый рассказ Врана получается, подробнее, красочнее – выхватывает он из толпы лица Верена и Нерева, Зорана и Горана, Самбора, постарше лютов, имён которых он не знает уже, и вроде бы без ненависти на него все глядят, без презрения. Даже Солн.

На Солна Вран всё это время и смотрит, хотя на Зиму всяко безопаснее было бы. Но сосредоточенно ему Солн внимает, спокойно, совсем не так, как пересказам приключений лютов древних – потому что, наверное, не несёт Вран сейчас чепухи такой, как в пересказах тех проклятых, половину в которых ему выдумывать от безысходности приходилось.

– Ну и дела, – первым Солн заговаривает, когда Вран заканчивает. – Вот это сказка мрачная на ночь глядя. И послали же мне предки затейника на голову мо…

– Он нож Баи лапал, – перебивает его Искра вдруг. – Лапает. До сих пор его в руках держит.

И что, это единственное, что душу её тронуло? Даже Бушуй с ножом этим успокоился – а Искра спохватилась, видимо, только сейчас к нему пригляделась да вопли дедовы переварила. Не удерживается Вран – ничего вслух не говорит, но бровь очень выразительно изгибает.

– Да, держит, – пожимает плечами Солн. – Ну не самое это худшее, что с ножом этим случилось сегодня. Да и вообще… ничего плохого с ним и не случилось, верно? Ножи не только для кувырков волчьих нужны. И для других вещей важных они годятся.

– Разве? – сухо спрашивает Лесьяра. – Не знаю, как в племени мужа моего принято было, но в нашем – не годятся. И никак мы убийства «вещами важными» назвать не можем, если не ради жизни собственной мы кого-то убиваем.

– Ради жизни собственной – это ради еды? – уточняет Солн. – Ну, Лесьяра, всё поправимо. Если так важна для тебя эта условность, думаю, решаема она – вряд ли детоубийцу деревенскую сжечь уже успели, можешь с отрядом своим туда наведаться и съесть её, коли так принято в племени вашем…

Дёргается щека у Лесьяры. Дёргается и у Врана – только от того, что усмешку он всеми силами скрывает.

Есть у лютов обычай один, о котором Солн Врану и поведал: главы родов не из своего племени мужей себе выбирают, а из других, а вместе с мужем и все родственники ближайшие в племя жены переходят. Перебрался так, очевидно, в своё время и Солн – и что-то, похоже, с невесткой у него не заладилось.

– Всё шутить изволишь, – негромко говорит Лесьяра. – Ещё что-нибудь дельное добавишь, или мне наконец позволишь слово взять?

Пожимает плечами Солн, голову почтительно склоняет – но сквозит в этой почтительности издёвка неприкрытая.

И только Лесьяра взгляд на Врана устремляет, как опять Искра влезает:

– Обряд это свадебный – нож невесты держать. Они что?..

И смотрит на Лесьяру многозначительно.

Вздрагивает голова Солна. Потом – плечи. Потом всё тело трястись начинает.

– М-да, – говорит Сивер. – Ну и дура ты, Искра.

И не сдерживается Солн.

Хохочет он на всё болото, звонко, хоть и с хрипотцой, весело – прямо как Бая, когда Врану совсем уж несказанно её позабавить удаётся. Слёзы у Солна на глаза наворачиваются, ладонями он в колени упирается, чтобы так с хохотом под ноги Лесьяре и не рухнуть. Кашляет Радей, глаза глубокомысленно к небу поднимая и тоже явно улыбку пряча. Фыркает Бушуй, недовольным взглядом Искру смеряя. Начинают и остальные люты звуки издавать сдавленные, друг на друга поглядывая, молодёжь – в особенности, даже у Баи по губам тень улыбки пробегает. Только Сивер не улыбается – но и не злится, Вран его злость на лету читает.

– Да, – говорит Бушуй, руки скрещивая. – Не мешало бы младшей, Лесьяра, побольше над умом своим трудиться, а не над побрякушками в волосах. Один звон вокруг головы, а внутри – пустота.

Добивают, похоже, эти слова нелестные Солна – ещё громче хохот его становится, ещё неудержимее, ещё сильнее он в спине сгибается. Того и гляди, без старшего своего Вран сегодня останется.

А Искра лишь с недоумением на деда своего смотрит и продолжает на палец бездумно прядь волос тёмных накручивать, всю и впрямь сплошь колечками какими-то мелкими усеянную.

– Прости, прости, Лесьяра, – выдыхает Солн, кое-как выпрямляясь, – но как здесь не пошутить, в обстановке-то такой замечательной? Вон какие мысли у всех светлые – о свадьбах уже думают… Чудо какое! Ты не смущайся, Искра, милая, ветер в голове – это не плохо совсем, иные головы давно продуть бы стоило, может, и тучи бы какие в них разогнались… Так что сказать ты хотела, Лесьяра? Тоже, надеюсь, про обряд свадебный, ножом этим скреплённый?

– Про то, что дочь моя этим ножом человека сегодня убила, – спокойно Лесьяра отвечает. – Над этим тоже, может, посмеёшься, подождать тебя?

Вмиг лицо Баи обратно всякое выражение теряет. Сплюнуть Врану на землю хочется. В сердцах – как Сивер это делать любит.

– Не человека, – говорит он – и голос его внезапно с голосом Сивера смешивается, то же самое произносящим.

Переглядываются Вран с Сивером – бегло, просто чтобы убедиться, что понимают они друг друга. Слегка Сивер ему кивает. Чудеса. Диво, как подобрела сегодня часть семейства Баиного.

– И где доказательства, что не человеком она была? – спрашивает Лесьяра.

Вран, конечно, помнит, что непробиваемая она – но не настолько же.

– К сожалению, сожгли мы… я доказательства, – говорит он так же спокойно, Лесьяре в глаза смотря. – Как рассказал я уже. Дважды. Угодно ли главе рода, чтобы и в третий раз повторил?

Сужаются глаза Лесьяры.

– Угодно что-то большее услышать, чем «увидели мы пальцы на кольце – бросили их в печь, а потом старуху зарезали». Так ли много вы пальцев детских видели засушенных, чтобы в сумраке ночи их узнать?

Вран ловит ртом воздух. Смотрит на Баю растерянно – и понимает: ещё больше растеряна она. Да и Сивер, похоже, придирок таких не ожидал.

Нет, так не пойдёт.

– Если думаете вы, что с пальцами мы ошиблись, то уж точно не ошиблись с тем, что с лицом ведьминым творилось, – говорит Вран. – Не нужно до этого видеть, как человек в чудовище превращается, чтобы с первого раза понять – это и произошло.

– Это как посмотреть, – невозмутимо Лесьяра отвечает. – Разум растревоженный чего только не дорисует.

– Лесьяра, ужели обвиняешь ты меня в том, что у человека я по ошибке жизнь отняла, а не у твари, последнюю душу потерявшей? – вскидывается Бая внезапно – и так же холоден голос её, как материнский. – Ужели думаешь, что я старуху от двоедушницы бывшей, чужие души на место своих пристраивающей, не отличу? Всё сходится – ничего Рыжка вспомнить не могла, потому что и нечего ей почти было вспоминать. Одну её душу смерть забрала, а ведьма – вторую, поэтому и ходила она здесь оболочкой потерянной.

– Рыжка, – соображает Вран.

– Что – Рыжка? – с тяжёлым вздохом спрашивает Лесьяра.

Не верит она совсем – ни Бае не верит, ни ему. Думает, наверное, что Вран Бае мозги и задурил, добился всё-таки своего, на свою сторону сумасшедшую, человеческую переманил.

– Давайте Рыжку и спросим, – предлагает Вран. – Если она вообще ещё здесь. Коли душу мы её вторую освободили да плоть последнюю сожгли, какой толк ей здесь оставаться?

Фыркает Лесьяра – искренне, весело фыркает, словно Вран ей шутку какую уморительную рассказал.

– Русалка, по-твоему, из болота должна была испариться? – спрашивает она неожиданно мягко, сочувственно – ну точно за безумца принимает.

– И не одна, может быть, – пожимает Вран плечами. – Много пальцев там было – и русалок у вас странноватых, наверное, много. Не таких буянистых, как Рыжка, может, но она и молодая совсем – не отчаялась ещё. В любом случае, хотя бы оклематься они должны. Это я вам обещаю.

– Обещаешь, – с усмешкой Лесьяра повторяет. – Ну что ж. И что же ты будешь делать, если обещание твоё пустым звуком окажется?

– Как обычно, хозяйка, – тоже Вран губы в улыбке кривой растягивает. – Домой ворочусь. Привычное это нам условие, предлагаю не менять.

– Вран, – вдруг Сивер ему в ухо шипит. – Успокойс…

Нет, не успокоится Вран – полностью он в своей правоте уверен. Хотя и забавно, что уже и Сивер за язык его беспокойный тревожиться начал. Всё-таки не так уж Сивер и плох.

– А если вы ошибаетесь, думаю, справедливо будет немного моему становлению равным вам поспособствовать, – продолжает Вран. – Засиделся я уже в этом холме, безмерно я учёбе вашей благодарен, наставнику моему замечательному, но сами вы мне когда-то сказали: делами надо природу свою доказывать. А разве не ваш я по своей природе, если стольким душам страждущим за один раз помог?

Усмехается Солн словам его. Думает Вран, что вмиг сейчас Солн обо всей «учёбе» его выдающейся Лесьяре поведает – но говорит Солн внезапно:

– Ну что ж, как замечательный наставник, я вполне согласен. Даю своё добро – если оно, конечно, нужно кому-то.

Вот как. Видимо, совсем Вран ему опостылел – уже даже так избавиться готов.

Молчит Лесьяра немного. Всё ещё видно по ней, что не убедил её Вран даже дерзостью своей.

– Всё наглее и наглее, – наконец говорит она – и не поймёшь, к кому обращается: то ли к Врану, то ли к Солну. – Хорошо, Вран из Сухолесья. Условия приняты.

Вот по этому «Врану из Сухолесья» Вран ничуть не скучал.

Разворачивается Лесьяра стремительно, чёрным вороновым крылом её плащ воздух рассекает; тут же люты понятливо и быстро в стороны расступаются, дорогу ей освобождая. И идёт Лесьяра шагом лёгким, летящим в глубь болота, ловко по кочкам нужным ступая и даже под ноги себе не глядя. Мигом за ней Искра следует, Бушуй тоже с места подрывается, Радей через плечо на Врана смотрит, очередной улыбкой своей благодушной его одаривая, – и к ним присоединяется.

– Бая, Сивер, – спохватывается Искра, тоже через плечо оглядываясь, – вы идёте? Водяного кликать будем!

А Солна-то с собой не зовёт.

И такая детская непосредственность в голосе Искры звучит – ну точно ребёнок малый, на зверька заморского поглазеть собирающийся. Кажется, ещё немного – и в ладоши захлопает. Сколько лет ей всё-таки? Думал Вран, что ровесница она Сивера примерно, но, возможно, просто взросло выглядит?

– Тю-тю-тю, водяной, прелесть какая, – умильно Солн улыбается, словно мысли Врановы читая. – Не до водяного им, моя хорошая. А ты беги, беги, смотри. Прав ты, Сивер – сказочная дурочка…

Это Солн уже тихо добавляет, так, чтобы Искра не услышала. Хотя и не слушает она уже – и впрямь бегом за старшими припускает.

– Дядя, – укоризненно говорит Бая. – Полно.

– Впервые я с дядей твоим согласен, – замечает Вран негромко. – Нет, не то чтобы хотел сказать я, что слова наставника любимого мне чем-то не милы…

Улыбается Бая, но слабо совсем – из вежливости будто. Вран её понимает: не каждый день такие обвинения нелепые от матери родной услышишь, тут и самая лучшая колкость на свете настроение не поднимет.

И вдруг опускаться Бая прямо на землю начинает – Вран её в последний миг за локоть подхватывает.

– Ты чего, красавица?

– Присесть я хочу, красавец, – всё с той же улыбкой слабой Бая ему отвечает.

– Устала?

– Устала.

– Ну на земле голой сидеть совсем не нужно, – говорит Вран, быстро глазами по сторонам стреляя. – Холодная сейчас земля, мокрая вся, столько дерьма невиданного из-под снега повылезало… О. Зима. Зима! Зима, подойди-ка сюда, милая!

Удалилась уже Зима в небольшой кружок, из лиц знакомых Врану состоящий – все люты по кружкам таким разбились, никто на их сборище небольшое особого внимания не обращает: взбудоражил всех этот водяной, все в сторону Лесьяры как один повернулись.

Но в Зиме Вран никогда не разочаровывается – подскакивает она и сейчас к нему мгновенно, в глаза преданно заглядывая.

– Вран, прости меня, – тут же выпаливает она. – Прости меня, но всех вы на уши подняли, не могла я молчать! Сивер так на меня насел, когда Бая к вечеру домой не вернулась, никак я от него избавиться не могла – сказал мне, что если не выложу ему всё, что знаю, то он сразу к Лесьяре пойдёт – я ему рассказала, а он всё равно пошёл!

– Я здесь вообще-то стою, – тянет Сивер. – Совсем ты стыд последний потеряла, вертихвостка поганая?

– Сивер, – одёргивает его Бая.

– Что? Сама ко мне первая кинулась, язык высунув, а теперь байки свои хитровыделанные этому рассказывает?

– Не первая я кинулась, – возражает Зима поспешно. – Вернее, первая, но… Он так на меня косо смотрел – я сразу поняла, что чувствует что-то, сердцем братским чувствует!

– Да мухоморов ты, что ли, обожралась, пока до дома по лесу скакала? Никак я на тебя не смотрел!

– Вран, не слушай его, он…

– И не собираюсь я его слушать, Зимочка, – перебивает её Вран нетерпеливо. Как же Зима ему надоела – даже сейчас умудрилась на себя всё внимание перетянуть. – Дурак я, что ли, других дураков слушать? Я только тебя слушаю, каждому слову твоему верю, ты во мне не сомневайся, всегда я на твоей стороне буду. Зима, милая моя, хорошая моя… дай мне свой плащ, пожалуйста. Очень он мне нужен.

– Плащ? – моргает Зима.

– Да, да, плащ, – кивает Вран ещё нетерпеливее. – Плащ твой замечательный, плащ твой тёплый, плотный…

– Замёрз? – участливо Зима спрашивает, одним махом с себя плащ стягивая.

Вран не отвечает, улыбаясь – широко-широко, благодарно-благодарно, как только губы может растянуть. Забирает он у Зимы свободной рукой плащ – и на землю его перед Баей бросает, сказав:

– Вот теперь можно садиться.

Смотрит на Врана Зима взглядом непередаваемым – всё в этом взгляде есть: и замешательство, и обида, и разочарование, и зависть даже. Да, возможно, не слишком красиво это было – но уж очень Врану надоело с Зимой в эти игры странные играть. Пришло время намекнуть ей, что пора немного сбавить обороты.

– Как-то это… – тянет Бая, Зиму уходящую глазами провожая.

– Как? – спрашивает Вран.

Бая медлит слегка, словно собираясь ему ответить, но потом просто плечами пожимает и на плащ садится.

Садится рядом тут же и Вран. Обхватывает Бая себя за колени, вдаль рассеянно смотрит – немного через ноги лютов видно, но что-то всё же различимо. Видит Вран, как Лесьяра посреди болота останавливается, на корточки садится, обеими руками в землю упирается. Чудится Врану, что дрожит земля от прикосновения её, сотрясается в ней что-то у Врана под ногами – но быстро тряска эта у Врана из головы вылетает.

Потому что вздыхает Бая устало – и вдруг висок у него на плече пристраивает, волосами своими нос его щекоча.

И так ладно у неё это выходит, непринуждённо, словно уже сотню раз это делала и в сто первый повторяет. Замирает Вран, только руку нерешительно поднимает, чтобы за плечи её приобнять – но не тут-то было.

– Подвинься, – заявляет Сивер, прямиком между ним и Баей приземляясь и Врана чуть ли не в лужу подмёрзшую спихивая. – Этого только не хватало. На вас и так пялятся все.

Ну не пялятся – поглядывают. То один, то другой.

Но нет у Врана сил с Сивером спорить, поэтому он просто дальше за Лесьярой наблюдает.

И за тем, кто к Лесьяре явился.

На самом деле и не разглядеть особо этого явившегося – мигом люты возбуждаются, когда показывается что-то из трясины болотной, ещё кучнее грудятся. Кажется, разбирает Вран чью-то голову патлатую, и не поймёшь в темноте ночной, какого цвета, кусок бороды длинной, всклокоченной, с гадостью какой-то то ли вплетённой, то ли прилипшей – да и всё на этом.

Да уж. Негусто. Наверное, стоило поближе садиться.

Слышит Вран неожиданно несколько хлопков в ладоши – неужто Искра разошлась? Не завидует Вран её жениху – такую только водяными и расшевелишь.

– Сколько лет ей? – спрашивает он задумчиво.

– Кому? – спрашивает Сивер.

– Искре.

– Семнадцатый год пошёл.

– Сочувствую…

Сивер косится на него неодобрительно, но ничего не говорит. Зато Вран желанное кое-что слышит: фыркает тихонько Бая, смех не сдержав.

А большего Врану и не нужно.

– Да, затягивается разговор, – замечает Солн, тоже рядом усаживаясь – прямо в грязь размокшую, плаща на него не хватает уже, но, похоже, ничуть Солна это не смущает. – Много ли времени нужно, чтобы спросить, все ли русалки на месте, да нужную попросить подозвать?

– Смотря какие вопросы задавать, – отвечает Вран. – Лесьяра на многое способна – может, и водяного во вранье уличить пытается. Или в сговоре с нами. Признайся, Бая: ты его подговорила как-то, когда я отвернулся?

– Не замечала я, чтобы ты от меня отворачивался, – зевает Бая.

Да, это правда.

Долго, долго они так сидят. Кажется Врану, что вечность целую. У него и самого глаза слипаться начинают, Сивер тоже сонно голову рукой подпирает, один Солн чуть поодаль сидит, прямой, как струна, и внимательный, как птица хищная. Уже и не понимает Вран, на что смотрит он: то ли на Лесьяру, то ли на бороду эту неопрятную, то ли на ноги чужие, то ли вообще на деревья далёкие, почти невидимые.

А затем движение какое-то начинается.

Толкает Врана Сивер в бок, потом, видимо, для закрепления за плечо трясёт – и глазами в сторону болота стреляет: идёт.

Идёт.

Идёт Лесьяра, и по-прежнему гордая походка у неё, уверенная, величавая – только по лицу её Вран сразу понимает: не удалось.

Не удалось и в этот раз от Врана отмахнуться. Не удалось восвояси его отправить. Не удалось в глупости уличить, в ошибке, в поступке необдуманном и непростительном – конечно не удалось. Не в капусте Вран найден, а волком ещё в животе материнском благословлён, и придётся Лесьяре с этим смириться. Чем скорее, тем лучше. Для самолюбия её, и так уязвлённого уже, лучше.

Но так и не успевает Вран торжеством своим насладиться.

Замедляется шаг Лесьяры, останавливаются идущие за ней Радей, Бушуй и Искра, в мгновение ока все люты в одну сторону головы поворачивают: слышится внезапно несколько криков каких-то протяжных, да не просто несколько – гул настоящий, приглушённый и…

…со стороны деревни доносящийся.

– Это ещё что за дерьмо, – просевшим голосом бормочет Сивер.

Вскакивает Вран на ноги, больше на Лесьяру не глядя. Слишком уж знакомый этот гул. Слишком уж сильно он Врану кое-что напоминает.

– Есть холм здесь какой-нибудь поблизости? – спрашивает он у Баи быстро.

Кивает Бая, так же быстро с плаща поднимаясь. И никаких вопросов не задаёт – сама догадалась, наверное.

На капище – кургане? – горит огромный костёр. Мелькают среди яркого, до небес будто достающего пламени тени человеческие – и никогда Вран не видел, чтобы на холме столько народу собиралось. Не старейшины там одни – как будто община вся, и стар и млад. Кажется Врану, что даже платья женские он различает, даже человечков совсем низеньких, маленьких – и детей привели, сумасшедшие.

– Что они делают? – с тревогой Сивер спрашивает. – Вран, что это?

Это…

Не разбирает Вран, во что песнопения обрядовые складываются – но если мозгами пораскинуть, то и не нужно это. Только одна причина есть для сборищ таких молитвенных во время, ни к каким обрядам не привязанное. Только по одной причине могли старейшины всю деревню на холм священный пустить.

Увидели деревенские волчицу чёрную, а потом волчица эта Врана с собой забрала – да так и сгинул он для деревенских в лесу. Потом все шкуры волчьи из домов старейшин пропали. Потом завыло что-то на опушке волчьим голосом – и нашли деревенские ведунью, столько лет волком оберегаемую, мёртвой в её собственной избе.

Совсем крики неистовыми становятся, все голоса в один сливаются – и наконец слышит Вран, что они кричат.

«Пощади! Пощади! Пощади!»

– Пощади, – повторяет Бая негромко. – И что это значит?

– Понятия не имею, – отвечает Вран.

Но лукавит он, и очень сильно. Да и Бая как будто в ответе его не нуждается. Всё и так понимает Бая – Вран в этом уверен. И Солн тоже понимает. Лишь Сивер хмурится озабоченно, растерянно – и как-то не хочется Врану самому ему всё объяснять.

Потому что заслуга Врана в происходящем немалая есть. Неоценимая, можно сказать. Один Вран, можно сказать, всё это и затеял.

Потому что, похоже, решили деревенские, что они у волка в немилость впали.

И один Чомор знает, какой бедлам после этого решения в лесу твориться начнёт.

Глава 8

Испытание

– Ну что ж, – говорит Лесьяра спокойно. – К сожалению, мой ответ – нет.

Вран моргает. Чуть не спрашивает: «В каком, Чомор тебя побери, смысле – «нет»?!»

Но сдерживается.

– Радей, – продолжает Лесьяра так же спокойно. – Твоё мнение?

Радей задумчиво проводит рукой по своей смуглой лысой макушке. Врану хочется подскочить к нему одним движением, встряхнуть за грудки, чтобы слетела с его губ ничего не выражающая, бессмысленная улыбка, чтобы промелькнуло в его глазах хоть какое-то чувство, пусть даже удивление – но Вран сдерживается вновь.

Один голос против. Один голос, и сразу – от главы рода. Замечательно. Потрясающе. Сколько у Врана вообще этих голосов? Кто ещё должен высказаться о проверке его знаний, открывающей – или не открывающей – ему дорогу за ненавистный холм?

– Вижу я, что он старался, – наконец размыкает губы Радей. – Вижу я, что, несомненно, прошёл он определённый путь, и нельзя уже сказать, что перед нами тот же человек стоит, что три месяца назад. Вижу я мысли новые в этих глазах, слышу я слова новые в этих устах. Неплохое понимание обычаев, чуть хромает знание истории. Но…

– «Чуть»? – хмыкает Бушуй. – Какого милосердного сына я вырастил. Перепутать имя Первой с именем дочери её – это, по-твоему, «чуть»? Да он бы ещё Белые болота Чёрными назвал – и то меньше позору было бы!

– …но в истории нашей иной раз и сами мы путаемся, – продолжает Радей, ни единой мышцей не дрогнув. – Однако другое меня смутило…

Вран понимает: можно разворачиваться и уходить.

Однако лишь улыбку на губы сладкую и внимательную натягивает, словам Радея почтительно кивая.

Улыбается так же сладко Лесьяре и Солн, рядом с Враном стоящий, – только улыбаться им и остаётся, только так Лесьяре показывать, что готовы они были к этому, что ничуть её издёвка затянувшаяся их не трогает.

Подловила Лесьяра Врана всё-таки. Нашла лазейку очередную, чтобы к лютам его снова не подпустить. Каждый раз Вран думает, что удалось ему её переиграть, что вот-вот получит он то, что хочет, – и каждый раз она новый козырь из рукава вытаскивает.

Как насмотрелись они с Баей со склона холма лесного на буйства деревенских обрядовые, как спустились с него вместе с Сивером и Солном, как вернулись на болото, где всё ещё их люты во главе с Лесьярой ждали, так сразу Вран её спросил, сразу быка за рога взял: «Ну что, хозяйка, прав ли я оказался»?

Прав.

Всё болото, вся община подводная, потусторонняя, как потом Врану поведали, на ушах стояла: испарились из неё вдруг, в мгновение одно, с десяток упырей с русалками, да и Рыжка вместе с ними. Вышли они строем ровным, отрешённым, никого не видящим, никого не слышащим, на поверхность, за руки взялись, и, лишь ветер слабый, едва траву ещё неокрепшую колышущий, подул – вмиг прахом по болоту развеялись, словно только этого тела их всё это время и ждали.

Словно только и ждали, когда же пальцы их, плоть их украденная, сами в пепел обратятся – и когда вырвутся души их, ведьмой похищенные, на свободу из горла её перерезанного.

Вран тогда этого не знал – Вран второй вопрос задал, короткий, голосом дрогнувшим от предвкушения: «Когда?»

Когда закончишь ты меня в темнице этой земляной держать, как прокажённого какого-то, заразного, для общества ночницы лишь пригодного?

Когда закончишь ты в игры свои играть бездейственные, всем членам племени своего со мной общаться запрещать для того якобы, чтобы делом я занимался, обучением, своё мнение об устройстве вашем складывал, сам решал, нужно ли мне это, чужими рассказами не увлекался, лишнего себе не надумывал, – а на самом деле потому только, что смирить меня ты хочешь, место моё настоящее указать, выжить отсюда поскорее, да по моей же собственной воле?

Когда закончишь всеми обычаями да устоями прикрываться, чтобы дочь от меня свою старшую прятать, – неужели не видишь ты, что не помогает это, что тянется она ко мне, сама тянется, мне даже делать для этого ничего не приходится?

Когда проведёшь ты обряд свой проклятый, когда предкам меня своим представишь, когда увиливать перестанешь и честно признаешь: да, доказал ты делами природу свою, нечего мне больше возразить?

Улыбнулась Лесьяра после вопроса этого улыбкой невозмутимой своей, холодной.

И сказала:

«Сразу после испытания».

И пояснила тут же, видя, как вытянулось лицо Врана:

«Испытания знаний твоих, конечно. Разве ничего тебе Солн об этом не говорил?»

Нет, не говорил.

Да и не мог – потому что в его племени родном таким не занимались.

Не уверен Вран, что и в этом когда-либо занимались. Не так уж часто людей в племена волчьи принимают – в возрасте сознательном никогда почти, на самом деле. Если люди у лютов и появляются, то детьми малыми, из деревень, как Веш, выброшенными, и никаких испытаний им не устраивают, ни в каких холмах пограничных их не держат, сразу как своих воспитывают, сразу все дороги открывают. Вполне возможно, что и «обряд посвящения» этот Лесьяра сама придумала, что и не таинство это никакое, веками закреплённое, а так, что первым в голову пришло, чтобы отмахнуться.

Но решил Вран Лесьяре не перечить. Может, и зря.

«Испытание» это, в сущности, ничего особо трудного в себе не заключало: нужно было Врану обо всём, что он о лютах узнал, рассказать, да на вопросы ответить. Звучало не так уж сложно, хотя Солн напрягся сразу же, – но не обратил на это Вран внимания, не захотел обращать. Слишком горд собой Вран был, слишком победой своей доволен – на это, вероятно, Лесьяра и рассчитывала.

Назначили Врану часом переломным вечер следующего дня – чтобы выспаться успел, отдохнуть, а как только глаза разомкнёт, тут к нему Лесьяра с другими проверяющими и придёт. Только Солн рот открыл, замечая, что не мешало бы хоть как-то Врану к испытанию подготовиться, так мгновенно возразила Лесьяра: ужели дополнительная подготовка ему нужна, ужели пробелы какие-то в знаниях у него есть, старшим не закрытые? Чем же занимался Вран тогда эти три месяца, как же Вран может тогда так уверенно за границу проситься?

«Прилежно я учился от рассвета до заката, а иногда – и до нового рассвета, хозяйка, – тут же Вран заявил, и сделал Солн глаза страшные, многозначительные, но и это Врана не остановило. – Всё я знаю, что мне нужно… что вам нужно, что старший мне рассказывал. Хоть сейчас перед вами за знания свои отвечу».

«Сейчас не нужно, – мягко Лесьяра головой покачала. – Завтра ответишь».

Ответил.

Не соврала Лесьяра: как только покинул Врана сон, кое-как его в холме сморивший, распахнулась дверь, в убежище лютов ведущая, и вошла в неё Лесьяра с целой толпой лютьей.

Четыре лица из толпы этой Вран узнал: саму Лесьяру, Радея, Солна, Бушуя…

…остальные так и остались для него загадкой.

Привела с собой Лесьяра, к удивлению Вранову, стариков одних, Врану незнакомых; все они возрастом с его родителей были, а то и старше, как Бушуй. Верно, мудрейшие из племени – смутило тогда Врана такое множество наблюдателей, но чуть-чуть совсем. Вран быстро на ноги вскочил, голову склонил приветственно – и мелькнула в глазах Лесьяры насмешка, но и она ему кивнула.

«Итак, – сказала. – Начнём. Вран из Сухолесья, поведай нам, что узнал ты о нас нового, любопытного, душу твою единственную тронувшего?»

Возможно, не следовало Врану тогда так отвечать, как ответил он.

Возможно, иначе он начни, так иначе бы всё и пошло.

«Раз уж сами вы об этом заговорили, хозяйка, – протянул Вран, голову поднимая, – позвольте встречный вопрос вам задать: почему так смущает вас душа моя единственная? Узнал я, например, такую вещь любопытную: порой и у вас однодушники рождаются, и нет в них двойственности никакой, кроме кровной. Близнецы. Верен и Нерев, Зоран и Горан. Две души они на двоих делят, а не на одного, так уж предки ваши для них определили. Почему же считаете вы тогда, что с моей душой единственной не так что-т…»

«Довольно, – прервала его Лесьяра, сузив глаза. – Сейчас я вопросы задаю, Вран из Сухолесья».

И впрямь начала задавать – да такие, что у Врана голова кругом пошла.

Назови ту, эту, пятую, десятую. А сколько у неё детей было? А кто из них знахарем стал, а кто на девятом десятке умер, а кто век целый прожил? А кто с племенем соседним объединился, чтобы «грамоте» своё племя обучить, а кто предложил это, а кто первым речь завёл, а кто первым задумался просто? А кто до конца леса дошёл, а кто мухомор волшебный нашёл, а кто в косу свою змею живую вплёл? Оползень вопросов с губ Лесьяры на него сошёл, и не понимал Вран, смеётся она над ним или не в шутку всё это спрашивает, потому что невозможно было это понять: правда с вымыслом в её словах смешивались, существующее с несуществующим, подсказки с обманками, и ни выдохнуть она ему не давала, ни подумать – немедленно ответа требовала, всё повторяя: что, не знаешь, мол? И крутило, вертело Врана в этом вихре, ему неподвластном, и отвечал он невпопад порой, не то совсем, что хотел бы – лишь бы хоть что-то сказать.

То же самое Лесьяра и с обычаями племенными провернула. Казалось бы, знал всё это Вран, уж этому-то он всегда внимал, это-то всегда на ус наматывал: и то, как волшба у лютов работает, навроде той, с помощью которой Бая ветер в лесу поднимала и Врана к себе не подпускала, и то, как обязанности люты в племени распределяют, и то, как у предков совета спрашивают, и то, как с нечистками… простите, двоедушниками потерянными в лесу дела ведут, – а всё равно находила Лесьяра, к чему придраться.

«Стоит только помочь кому в лесу, говоришь – и сразу Хозяин тебе одно чудо отпустит? А как именно определяет он, сколько раз ты помог и сколько тебе чудес отпустить? И как, самое главное, силу этих чудес определяет? Допустим, отпугнул ты от пяти грибников заблудших медведя, а потом к деревне их вывел – это сколько, значит, чудес тебе полагается? Одно? Два? Пять? Десять? А если станешь ты волком, придётся ли тебе заново чудеса эти зарабатывать или за дела твои прежние Хозяин тебя ими одарит?»

«То, что глава племени каждому своё дело назначает, – это правильно. Но что делать родителям волчонка, если, скажем… если, скажем, непосильную ношу на него глава взваливает? Говоришь ты, что слово главы нерушимо, но как же поступить, если без нарушения его жизнь целая потеряться может?»

«А что, если вдруг не останется чудес ни у кого из племени, чтобы вокруг кургана туман да буран напустить и от глаз его людских скрыть, пока с предками мы общаемся? Если вдруг, нежданно-негаданно, может же так случиться, не удавалось племени никому помочь, нет ни у кого сил место священное спрятать, а совет предков очень нужен?»

«А что, если вдруг… нежданно-негаданно в холме нашем, на границе нашей всё болото во главе с водяным укрыться попросится – сможем ли мы их пустить? Как вообще граница наша, Вран, устроена? Почему не тратим мы на неё чудеса свои? Хозяин так, говоришь, определил? То, что для жизни спокойной нам нужно, просто так нам в лесу даётся, а остальное – за поступки уже бескорыстные?.. Допустим… Но почему тогда курган мы так же легко в нужный час спрятать не можем? Потому что, говоришь, не в лесу он уже, вырубили люди уж давно ту часть леса? Допустим… Но почему тогда…»

Вряд ли на половину вопросов этих и сама Лесьяра ответить бы смогла. Откуда Вран, к матери ночной, знает, что делать, если сюда водяной с русалками и упырями своими болотными припрётся или если глава племени от старости с ума сойдёт? Не даёт ему Лесьяра покоя: только он один ответ ловкий находит, она дюжину вопросов сверху задаёт – а потом опять на имена проклятые знахарские с названиями холмов, уже давно с землёй сровнявшихся, переходит. Туда-сюда, туда-сюда. Как на качелях разболтавшихся Врана прокручивают – стоят около реки такие качели, постоянно на них девок невезучих по праздникам запихивают, поверье есть: если у неба самого жениха себе загадать успеешь, то смилостивится небо, пришлёт тебе кого-нибудь. Может, и Врану сейчас загадать что стоило бы – чтобы на Лесьяру потолок земляной рухнул вместе со всеми её «вдруг, нежданно-негаданно».

– …но всё же не могу я «нет» сказать, – вдруг нежданно-негаданно Радей заканчивает. – Вижу я, что и впрямь не зря Вран здесь дневал да ночевал – занятные решения он задачам многим предложил, вижу я ум живой в нём, вижу задор юношеский, на верные дела готовый направиться. Мой ответ – да.

Замирает Вран. Едва уловимо кивает ему Радей, шаг назад делая.

Его ответ – да…

– Ну а мой ответ – нет, – заявляет Бушуй, тут же место Радея занимая. – Ишь чего захотел – с путаницей такой в голове границу пересечь, чтобы и молодёжь нашу с толку сбить? Нет, и того достаточно, что и так он с ними болтается – одно из немногих правил, ему предписанных, нарушая, помимо всего проч…

– Казалось мне, что для того мы здесь, чтобы знания его оценивать, а не добропорядочность исполнения правил, – перебивает его Солн задумчиво. – Да и правило это, откровенно говоря… Скажи мне, Бушуй, сам бы ты смог в юности хоть день без беседы душевной с волчицами прожить? Очень я в этом сомневаюсь. Не правило это для сердца молодого, а цепь зубастая, сердце это кровоточить заставляющее… Вполне меня ответы ученика моего устраивают – «да» ему говорю.

Не знает Вран, успело ли сердце его кровью истечь от того, что уж сутки целые с волчицами он не общался, – но из груди оно выскочить точно готово.

– Что угодно я бы в юности смог, если бы велела мне это глава рода моего, – вспыхивает Бушуй. – Но в том-то и беда – не из нашего он рода и ничего потому для рода нашего делать не…

Прерывают снова Бушуя – на этот раз лютица пожилая, в плащ серый закутанная. Смехом хриплым прерывает.

– Ты-то смог бы? – весело спрашивает она. – Бушуй из Малого леса-то смог бы? Ох, умора… Чудо, как ты на одних штанах в конце концов остановился – может, и помогло тебе только то, что штаны эти сами к тебе в племя бывшее пришли да дочерью главы рода назвались? Не робей, Вран из Сухолесья, дурака этого старого не слушай: от других хочет порядка, да у самого разума нехватка. Я тоже тебе «да» говорю, рада буду посмотреть, как у нас ты обживаться будешь.

Не меняется лицо Лесьяры, когда ещё одна лютица «да» Врану говорит и ещё один старик. И ещё один, и ещё, и ещё… Один за другим они высказываются, кто-то кратко, кто-то – чуть более подробно, и похвалив Врана, и пожурив, но все они к одному и тому же выводу приходят.

Не может Вран счастью своему поверить. Смотрит на Солна, изумления, радости своей не скрывая – и с каждым новым «да» всё сильнее на губах Солна усмешка расцветает довольная, а уж когда и Солну кто-то в речах своих должное отдаёт, совсем его глаза сиять начинают. Словно не Вран это испытание проходит, а сам Солн. Словно не Вран здесь что-то доказывает, а сам Солн.

Последнее «да» Врану говорят: совсем уже лют иссохший, под локти соседними стариками поддерживаемый, еле слышным шёпотом «да» это шелестит – а для Врана оно первым раскатом грома весеннего на весь холм рокочет.

«Да».

Вран считал: дюжина «да» против двух «нет».

Вран считал.

– Спасибо за… – выдыхает он неверяще.

– Спасибо, что время уделили собранию этому, – говорит Лесьяра, обводя глазами стариков. – Спасибо за доводы ваши, за мнения ваши, которые ценю я и уважаю, ибо нет большего сокровища, чем слова тех, кто поколениями ум свой в согласии с лесом и законами нашими оттачивал. Благодарю я вас от всего сердца, благодарю за всё, что хотели вы до меня донести и донесли – однако…

Вран считал, что хоть немного совести у Лесьяры осталось.

– …одна из нас решения принимать должна – так Первая начала, так Вторая продолжила, так и мне до конца моих дней продолжать. Согласна я, что знаешь ты теперь о нас чуть больше, чем раньше, Вран из Сухолесья – наставник твой действительно большую часть небылиц о нас правдой заменил, но… не полностью.

Меркнет свет в глазах Солна. Становится прямее его спина – как жердь проглотил. Сводит брови озадаченно одна из старушек, открывает рот вторая – но быстро её третий старик за рубаху дёргает.

А Лесьяра продолжает:

– Кажется мне, что не так уж много усердия ты проявил – за три месяца, признаться, большего я от тебя ожидала. Не ожидала я и того, что так беспечен ты будешь к просьбам нашим, во благо тебе же направленным, – говорила я со многими членами племени моего, и выяснилось вдруг…

…нежданно-негаданно…

– …что с половиной волков молодых ты уже познакомился – что ж, пусть так, могла бы я на это за заслуги твои глаза прикрыть, за желание твоё павших нам вернуть, русалке потерянной помочь – да только невозможно всё на свете делами своими возместить, какими бы добрыми эти дела ни были. Вижу я перед собой юношу сметливого, велеречивого, другим умеющего понравиться, – но вижу я и человека со всей его человеческой сущностью: самолюбивого, своевольного, во главу угла собственные желания, собственные домыслы ставящего. Благодарю я тебя, Вран из Сухолесья, за упорство твоё, за открытость твою, за веру твою в себя и других – но не могу я тебя поблагодарить за трудолюбие, послушание, прилежание и достаточные знания. Говорю я тебе «нет», но лишь до тех пор, пока не будешь ты готов вновь перед нами предстать, чтобы ещё раз испытать мы тебя смогли.

«Мы».

Какое же это «мы», змея ты скользкая, если сама ты только что сказала: одна ты тут всё решаешь, остальные так – для развлечения твоего сюда приведены да для того, чтобы в очередной раз меня в грязь лицом макнуть?

Вран делает глубокий вдох.

– Спасибо на добром слове, хозяйка, – говорит он, улыбаясь так сладко, как только может – прямо как ведьме ночью прошлой улыбался. – Спасибо за то, что…

Сводит у Врана горло от злости, так сильно сводит, что сглотнуть он даже не может, – а Лесьяра ему в ответ так же сладко улыбается, и не представляет Вран, как могла эта обманщица двуличная такую душу светлую, как Бая, воспитать – как могла Бая под крылом матери такой…

Бая…

Бая всю дорогу до холма Врана за руку держала, ни на кого внимания не обращая, а потом чуть нож у него забрать не забыла. Бая посмотрела на него напоследок так… так. Столько всего в глазах Баи было – столько всего Врану ещё предстоит увидеть. Этому-то Лесьяра никак не помешает. Этого-то Лесьяре у него никак не отнять.

А холм этот… Что ж, поживёт в нём Вран ещё немного – тем более что на другом холме они с Баей сегодня встретиться договорились. На том самом, с которого на капище, огнём пылающее, глядели.

– …что справедливо, честно меня оценили, – Вран продолжает – и как второе дыхание в нём открывается. – Всё я понимаю, хозяйка, со всем согласен – не могу я никак с душой своей общительной управиться, хоть и одна она у меня. Как тут не посвоевольничать, когда другие души вокруг такие прекрасные гуляют, как с ними не заговорить? Все имена предков ваших, к сожалению, перед ними меркнут, все тонкости из головы выветриваются – вот смотрю, например, на дочь вашу старшую, и только одно имя в голове: Бая. Придётся бороться с этим, хозяйка. Исправлять это, конечно, до испытания следующего. Будем мы с Баей упражняться, буду я к присутствию её привыкать да разум свой оттачивать, чтобы уж ни при каких обстоятельствах сведения нужные из него не испарились.

Сдавленно старики закашливаются, косится на него Солн с выражением в глазах странным – но как будто не осуждающим.

Весёлым даже.

А Вран не останавливается, продолжая Лесьяру своей улыбкой ослеплять:

– Правы вы, хозяйка, во всём вы правы – не могу я всё делами своими добрыми уравновесить, выбирать я должен, вот я выбор и делаю: на знаниях своих сосредоточусь, до совершенства их доведу, а уж болтливость мою должны мне предки ваши простить, ведь не зря же я дела эти добрые делаю, верно? У всех свои недостатки есть, вот и мы мой вовремя обнаружили. Спасибо вам, хозяйка, спасибо вам ещё раз – всё я понял, всё запомнил, с рассвета завтрашнего сразу же мы с наставником к работе приступим. А пока пойду я, хозяйка, погрешу немного – раз уж пришли мы к выводу, что позволительно мне это в пределах разумных.

Каменное лицо у Лесьяры. Как окаменело при словах о Бае, так ни одного чувства на нём и не проявилось – и к Чомору Врану они не сдались, чувства её. Пусть камнем этим здесь хоть до ночи остаётся – с ночницей как раз поговорит, ночница ей всяко лучшим собеседником, чем Вран, покажется.

Разворачивается Вран да из холма выходит – слушается его уже дверь вторая, в лес ведущая, хоть кто-то его за своего здесь принимает.

И тут же лицом к лицу с Зимой он оказывается.

– Ну что? – взволнованно Зима спрашивает.

Не одна Зима: стоят у холма и Верен с Неревом, и Горан с Зораном, и Самбор. Все в сборе – только вот очень показательно, что за этой дверью его сторожили, а не за другой.

Видимо, один Вран в свой успех и верил.

– Всё хорошо, Зимушка, – отвечает Вран с лаской натянутой.

– Хорошо – то есть?.. – брови Самбор поднимает.

Редко Самбор говорит, слушает в основном – а тут на вопрос расщедрился, пусть и неполный.

Смотрит на всех Вран. Смотрит на Зиму, пусть и обиженную им, но верно его ждавшую, смотрит на Верена с Неревом, две тени неразлучные за спиной Зимы, смотрит на Горана и Зорана, которые вообще-то на холме должны были стоять, а не у его подножия, и на Самбора смотрит, старшего из них. В самом расцвете сил уж Самбор, мог бы и другое занятие себе за границей найти, любовное, может, даже – а всё равно Врана выбрал.

И хотел бы Вран всё им как на духу выложить, всё им о своих чувствах к Лесьяре рассказать – да не хватает у него духу этого.

– То есть – пока не отлично, но и не плохо уже, – поясняет Вран, Самбора по плечу хлопая. – Договорились мы с Лесьярой, что подучиться мне немного следует, но зато язык мой свободен теперь – за все заслуги мои прежние.

– Подучиться немного, – тянет Нерев. – И где ты учиться будешь, Вран?

– Да всё там же, Нерев. – Вран чуть сильнее на плечо Самбора надавливает, в сторону его оттесняя. Выше его Самбор на голову целую, вдвое в плечах шире, но послушно он отходит – хоть и медлит слегка. – Всё здесь же, где ещё мне учиться? Очень это место вдохновляющее, не знаю я, как без него буду. И тьма эта непроглядная, и ночница моя любимая, и еда из деревни краденая – слишком любо это сердцу моему, даже рад я, что именно так всё сложилось.

Переглядываются Горан с Зораном.

– Вран, – хором говорят.

– Пойду-ка, прогуляюсь я, – Вран через плечо бросает, уже Самбора обойдя. – Много я головой работал, пора и кости размять. Встретимся ещё, поговорим – теперь-то мне это не запрещено.

– Вран, – Зима его за рукав тулупа перехватывает.

Поворачивается к ней Вран неохотно. Думает иногда Вран, что уж слишком нехорошо он себя с ней ведёт, что не заслужила она отмашек его небрежных, когда не нужна она ему, и просьб его любезных, которым никогда она отказать не может, когда понадобится вдруг. В деревне за Враном девки особо не бегали – Латутка разве что, да и та так – попыталась его соблазнить однажды, а потом на всю жизнь злость от отказа его затаила. Зима почему-то ничего не затаивает. Только и Вран раз за разом от неё ускользает.

– Правда пора мне, Зимушка, – мягко говорит он, осторожно рукав свой из её пальцев вытаскивая. – Заждались меня уже, спешить я должен.

– Кто заждался? – негромко Зима спрашивает.

– Подвиги новые заждались, – отвечает Вран. – Ты не скучай – хочешь, можешь наставника моего любимого о том о сём порасспрашивать, а уж как вернусь, подробно тебе расскажу, как прошло испытание это. Хорошего вечера тебе, Зимушка.

– И тебе, Вран, – грустно Зима отвечает.

– Когда вернёшься-то? – то ли Зоран, то ли Горан ему в спину кричит. – Эй, Вран! Вран!

Но не отвечает Вран, лишь шагу прибавляет, в гущу деревьев сворачивая.

Хлюпает снег мокрый с грязью вперемешку равнодушно под ногами, корявый, голый всё ещё лес за Враном наблюдает, неприветливо ветвями низкими встречая. Сумерки уж в ночь переходят, сизо-синее всё, мрачное, снова луна со звёздами за тучами скрылись, одни ели голубые вдали глаз радуют – остальные деревья узловатые, зловеще стволами своими изогнутые, никаким гостеприимством и не пахнут. Неуютно раньше Врану стало бы, холодок бы по хребту пробежал от чащобы такой, кривыми ветвями скалящейся, – а теперь уж как дома себя в ней чувствует, столько раз через неё в деревню ходил.

– Не стал бы я по лесу в таком настроении бродить, – раздаётся у Врана за спиной голос Солна.

Вот же…

– А что не так с настроением моим, учитель? Всё в порядке у меня, и лесу я благодарен, и женщине чудесной, его имя носящей, – бросает Вран вперёд, не останавливаясь.

– Лесьяре? – хмыкает Солн.

– Ей самой.

Добирается Вран наконец до кущи еловой, ветви руками раздвигает – и вглубь ныряет, надеясь, что поймёт Солн: не настроен Вран сейчас на разговоры. Ни с кем, кроме Баи – но до неё ещё дойти надо.

– Благодарности, конечно, слышал я эти, – спокойно Солн отвечает, и шелестят колко ветки позади Врана – пошёл следом всё-таки. – Много я за свою жизнь благодарностей слышал, да только впервые услышал, чтобы главе рода так открыто о намерениях своих в отношении дочери её говорили. Если за счёт дерзости хочешь место в племени получить…

– А велика ли разница, за счёт чего хочу? – огрызается Вран, с трудом заставляя себя не останавливаться и взглядом раздражённым Солна не прожигать. – Хотелки мои поперёк горла у той стоят, чьи единственно желания здесь исполняются – так что мне стесняться, намерения свои скрывать?

– К Бае, верно, идёшь? – задумчиво Солн спрашивает.

– Да, к Бае, – отвечает Вран, зло очередную ветвь колючую от лица откидывая. – Скажете, не стоит мне этого делать, ещё больше меня Лесьяра невзлюбит? А я скажу – всё равно мне уже. Куда уж больше? Кто знает – может, опять на три месяца Бая исчезнет, пока мать её не моргнёт невовремя, или чем она там занималась, когда Бае ко мне ускользнуть удалось?

– А Бая тебе не рассказывала?

Начинает в голосе Солна веселье звучать неприкрытое. Озадачивает это веселье Врана – но упрямо он вперёд идти продолжает, голову пригибая, чтобы под особо тяжёлыми лапами еловыми пройти. Надеется Вран, что хотя бы в том направлении движется, а не кругами уже ходить начал – густой этот ельник, высокий, в такой стене дремучей, одними ветвями колкими со всех сторон тебя щекочущей, на раз-два заплутать можно. Впрочем, может, и пригодится этот ельник Врану с Баей – до него от стоянки лютьей всяко ближе идти, чем до холма.

Если вообще удастся Врану хоть куда-то с Баей снова выбраться. Ни в чём уже Вран не уверен.

– Не рассказывала, – сухо Вран отвечает, кое-как в сумраке синем крошечный ручеёк разглядывая: отлично, по его-то руслу Врану и надо идти.

– А жаль, – говорит Солн. – Занятная была история.

И молчит – и за Враном следует. Шагом мягким, бесшумным почти – все люты так по земле ходят, кажется порой, когда за тобой идёт кто-то, что отстал он уже, в лесу растворился, нет его уже позади тебя, а обернёшься – и тут он всё ещё.

Не выдерживает Вран вскоре. Вправду к Солну разворачивается, останавливаясь.

– И что за история?

Усмехается Солн. Рубаха его тёмная со штанами почти с чащей окружающей сливаются, одно лицо бело-серым пятном выделяется, остатками снега грязного, тающего оттеняется – лежит этот снег клочьями беспорядочными то тут, то там, у корней елей собирается, на льду последнем ручейка покоится. Не похож Солн совсем на Баю, хоть и дядя он её, а вот с Сивером дюже как схож. Та же кожа бледная, не смуглая совсем, те же глаза пронзительно-голубые – в потёмках сгущающихся словно двойник Сивера перед Враном стоит, только повзрослевший, несколько десятков лет набравший.

– Ты иди, иди, – говорит Солн. – Иди, а я с тобой вровень пойду. Нехорошо волчиц лишний миг ждать заставлять.

– Нехорошо, – настороженно Вран соглашается. – Но и нехорошо к ним тех приводить, кого не ждали они совсем.

Ещё веселее Солн усмехается.

– Не беспокойся, не нарушу я вашего уединения, – отвечает он, Врана в плечо подталкивая. – Только скажу тебе кое-что – и сразу восвояси уйду, задания твои на утро подготовить.

– Задания, – повторяет Вран, и самому ему усмехнуться хочется – печально. – И что, по-вашему, толку в этих заданиях, если всё равно один человек их проверяет?

– Ну не задания она проверяет, а то, что получаешь ты благодаря им, – замечает Солн.

– Отказ я благодаря им получу ещё один, учитель, – бормочет Вран, вновь с места трогаясь. – А перед этим – представление затейливое о том, как дюжина лиц меня судить собралась, да за одной из них только слово решающее остаётся. И в чём же смысл тогда собраний этих, в чём смысл тогда старейшин ваших? Чтобы они Лесьяру голосами своими, как птицы певчие, развлекали? Чтобы смехом её веселье поддерживали, когда перепутаю я Соплежуя из Грязнозадья с Миложопкой из Рвотных сопок?

– Сто раз я тебе уже говорил, что старейшины наши ничего не решают, – миролюбиво ему Солн отвечает. – Видно, и впрямь опростоволосились мы с обучением нашим, если в сто первый ты вопрос этот поднимаешь. От того, что право голоса у стариков в деревне твоей было, не появится оно у них здесь – отдыхают наши старики, век свой спокойно доживают, ко встрече с предками, с Соплежуями из Грязнозадья и Миложопками из Рвотных сопок, готовятся. Сколько воздух разглагольствованиями своими не сотрясай – не изменится это.

– Что ж, очень жаль, – отвечает Вран.

– Но есть в этом и светлая сторона. Пусть к старейшинам Лесьяра и не прислушивается, но голосам предков внимает исправно. На этом Бая и сыграла.

– И как же?

– Поведала Бая матери историю дивную, – с усмешкой Солн начинает, – как во время сна на кургане общего, когда вместе с Лесьярой и Искрой они весну встречали да предкам дань отдавали, пришла к Бае Миложопка одна и сказала, что не на то совсем Бая время тратит. Что живёт не то в лесу, не то в деревне не то волк, не то человек – половинчатое что-то, между двумя половинками и поселившееся. И сказала Миложопка, что должна Бая полумужу, полуволку этому помочь, своим примером на путь верный его направить, самого себя через волчицу другую, сердцем ему предназначенную, помочь позн…

– Сердцем предназначенную? – моргает Вран.

– Ну что-то такое там точно было, – кивает Солн. – Много чего там на самом деле было – и ещё больше, скорее всего, Лесьяра от Радея даже укрыла, что уж о Сивере говорить. Но, по словам Сивера, такой рассказ у Баи ладный получился, такой чувственный, что сразу Лесьяра заподозрила: не так что-то с ним. Предки у нас, знаешь ли… не дюже разговорчивы. Врываются в твой разум затуманенный, рявкнут что-то на ухо тебе, воем сон расколют – и гадай потом, что им от тебя нужно. Но возмутилась Бая: ужели мать во лжи её смеет обвинять? Видела Бая Миложопку воочию, очень она одну из глав прежних, в дереве вырезанных, ей напомн…

Осекается Солн. На месте замирает, ноздри чутко раздувая.

– Что? – растерянно Вран спрашивает.

– Ну-ка, – Солн говорит.

И вдруг в самую гущу деревьев стремительно сворачивает, больше ни слова Врану не сказав.

Совсем в другую сторону Врану надо, но не оставаться же ему тут одному? Бросается Вран за Солном, благо, что не так быстро Солн вперёд несётся, как люты умеют, – щадит Врана, наверное.

Первым Вран тоже запах чувствует.

Домом пахнет. Сеном пахнет, шерстью короткой скотиньей, теплом слегка, навозом – тоже слегка.

И почему-то железом.

Расступаются деревья, на прогалину обширную Солн выскакивает – знает Вран, что полно здесь еланей, лесными полянами притворяющихся и болотом топким под ногами разверзающихся, хочет было Солну об этом сказать – и видит то, на чей запах Солн шёл.

Лежит посреди прогалины корова на боку. Обычная бурёнка, не большая, не маленькая, грязно-рыжая – таких коров в деревне Врана целый хлев, повезло деревне с коровами, ни от хворей они не мрут, ни от голода. Верили в деревне: потому это, что ведунье всегда первую крынку молока приносили, вот и задаривали общину волки коровами – чтобы бабушке мудрой приятное сделать.

Теперь, видимо, в обратную сторону дары обернулись.

Лежит посреди прогалины корова на боку, да не просто так лежит – в лужи крови собственной. Запеклась кровь уже, подсохла, весь снег пропитала, следы сапог неподалёку залила – много таких следов вокруг, один на другой наступает, один за другим проезжается: бодалась, похоже, корова, пока ей горло резали.

Горло резали. Вран медленно круп огибает, к горлу приглядывается: ну да, ровно туда и целились.

Вздымается тяжело бок рыжий, плотный, откормленный, следят за Враном глаза, мутной поволокой уж покрывшиеся, валит тонкой струйкой пар из ноздрей тёплых, широких: жива ещё. Специально, видать, не добили. Волкам честь отдали.

И сколько же тащили они её сюда, болваны упёртые? От самой деревни же вели, в лес углубились, не на опушке, как обычно, оставили – в половине дня ходьбы неспешной от дома оказались, да ещё и в месте таком, о котором Вран до жизни своей у порога лютьего и не подозревал.

– Далеко забрались, – задумчиво Солн говорит. – Старательные какие. И это всё нам?

Вроде бы и шутит он, а вроде бы и не весело ему совсем.

Вслед за Враном Солн к корове подходит, на колени опускается – и одним движением ловким ей шею сворачивает. Стонет корова голосом страшным, человеческим почти, а потом затихает, а глаза так открытыми и остаются. Так на Врана и смотрят мутью своей, мёртвой уже. И Вран в них смотрит. И почему-то тоже человеческими они ему вдруг кажутся – но не укор в них, не боли отголоски, а неистовство чужое, возбуждённое. Горят эти глаза затеей навязчивой, мыслью единственно верной:

«Пощади. Пощади. Пощади».

«Задобрить. Задобрить. Задобрить».

Смотрит Вран в глаза коровьи – а видит почему-то всех деревенских разом глаза. Латуты, Войко, Деяна. Душаны, Ратко, даже отца собственного – и, что хуже всего, матери. Одинаковые, одинаковые, одинаковые глаза. Одинаковые, одинаковые, одинаковые мысли.

– Сумасшедшие, – тихо Вран говорит.

– Предусмотрительные, – Солн его поправляет.

Смаргивает Вран наваждение, от коровы отворачивается – и от всех деревенских тоже. Не лезьте, пожалуйста, не преследуйте чушью своей меня хотя бы здесь. Общайтесь со своими волками воображаемыми в своей деревне на здоровье, костры на капище хоть сутками жгите, о милосердии волков просите, о пощаде, хотите – весь скот полосой кровавой вдоль кромки леса выложите, только в сам лес не суйтесь, только здесь дерьмом своим не занимайтесь. Не нужно это Врану – сбежал он от этого дерьма, а они за десяток вёрст с размаху его следом отправляют.

– В жёнах у меня сестра Лесьярина, – внезапно Солн ему в спину говорит.

…ладно. Поворачивает Вран голову обратно.

Продолжает Солн у трупа коровьего сидеть, не отрывая рук от его головы. Бродят его пальцы задумчиво по шерсти окровавленной, только больше всё размазывают – но не замечает этого как будто Солн.

– Однако, – говорит Вран. – Не рассказывали вы мне об этом, учитель. Из-за этого вас Лесьяра, что ли, тоже невзлюбила?

– Тоже невзлюбила… – повторяет за ним Солн рассеянно. – А что, так заметно это?

– Слегка.

– Слегка… – Нет, что-то определённое Солн нитями кровяными на голове коровьей вычерчивает – только не разберёт Вран в темноте, уж совсем на землю упавшей, что именно. – Нет, не совсем из-за этого.

Вран молчит немного. Любопытно ему становится – хоть и опаздывает он к Бае уже совершенно, но ничего он с собой поделать не может.

– Видел я её, наверное? – новый вопрос он задаёт, шаг к Солну делая и уже пристальнее в рисунки его вглядываясь. – Все вчера на болоте собрались, всё племя туда сбежалось, а уж родственники Баины – и подавно…

– Видел, – кивает Солн.

Вран ещё один шаг делает.

И мигом отшатнуться ему хочется.

– Конечно видел. Как и брата моего видел – не единожды, верно.

Белое пятно у коровы на лбу – а на нём красками красными, чёрными почти в ночи, волк изображён. Волчица, наверное. Хорошо Солн рисует – и хвост у него пушистый удался, и тело стройное, и лапы длинные, сильные.

Только головы волчице не хватает. Срез ровный один пенёк от её шеи оставляет.

– Восемнадцать лет назад мать твоя волчицу в лесу увидала – восемнадцать лет назад Ясна домой так и не вернулась, а потом мы голову её в лесу нашли, – с той же задумчивостью жуткой Солн говорит, взгляд на Врана поднимая. – Уж не знаю, чем не угодила вашим голова её – любите вы накидки из них делать, гордо из-под голов волчьих головы старейшин ваших выглядывают. Любила Ясна людей, любила видом своим радовать, сама радовалась, когда видела, как загораются глаза ваши, как вдохновляет вас вид наш, как чаяниям своим поддержку вы находите – никогда Лесьяре это не нравилось, постоянно она отговорить Ясну пыталась, вразумить, ко мне обращалась, чтобы и я к ней присоединился – но я-то что? Моё племя родное так далеко ушло, что ни одного человека ни разу мы не видели – любопытно мне тоже было, ничего я плохого в них не находил. А потом решил какой-то человек, что должна их Ясна собой всегда радовать, а не только по желанию своему. Предусмотрительны люди, как говорил я уже, Вран. Очень предусмотрительны.

Поднимается Солн с колен, к Врану неторопливо подходит – и многого Врану стоит, чтобы на месте спокойно остаться.

– И ты предусмотрителен будь, – ласково ему Солн говорит, за плечи его обеими руками взяв. – Многое уж сородичи твои в лесу этом испортили – а ты к ним не присоединяйся. Есть у Лесьяры свои причины не желать тебя в племени видеть – но ты о них не думай слишком много, голову ими не забивай, просто к сведению прими. Живи тихо, учись прилежно, лишнего не говори, даже если очень хочется, улыбайся почаще, благодари, пять, десять, двадцать проверок пройди – что тебе эти проверки, когда волчица о тебе такая славная каждый день перед сном думает? Строга Лесьяра к чужакам, но избаловала она дочерей своих – а мы всем племенем ей в этом помогаем. Никто тебя с Баей больше не разлучит, если повода ты не дашь – а ты и не дашь, верно? Приведи её домой сегодня, дай Лесьяре хоть несколько часов перед рассветом поспать – и иди, Вран, иди. И так я тебя уже достаточно задержал.

Разжимает Солн пальцы. Вран думал – на горле они его сомкнутся, уж слишком вкрадчиво ему Солн в глаза заглядывал.

– Конечно, учитель, – хрипло Вран говорит.

И со всех ног обратно в ельник припускает – и надеется, очень надеется, что тиха земля потому, что действительно за ним Солн не следует, а не потому, что не слышны вновь шаги его.

– Нет? – сходу Бая спрашивает.

Как обычно – без лишних расшаркиваний. Не любит Бая это дело.

– Нет, – просто ей Вран отвечает.

Привстаёт Бая с земли холмяной – прямо так на ней и сидела, плащом чёрным почву влажную прикрыв. Прищуривается подозрительно, с сомнением:

– Точно нет?

– А почему не точно, красавица? – улыбается Вран.

– Больно ты довольный, красавец.

Довольный?.. Прислушивается Вран к себе и понимает внезапно: да, довольный.

– Тебя увидел, красавица, – отвечает он. – Как тут недовольным быть?

Не исчезает из взгляда Баи подозрение – по-прежнему она сидит, ладонями в плащ упираясь, да взглядом на Врана прищуренным, испытующим смотрит. Знает Вран давно уже, что не просто так чёрный плащ она носит – знак это будущей главы рода, племени, части этого леса. Узнал Вран недавно совсем, что взяла и обманула будущая глава рода мать свою: сон чудесный, несуществующий выдумала, лишь бы к Врану после трёх месяцев разлуки прорваться.

И почему-то ещё больше Врану улыбаться хочется. И почему-то ни Солн с историей своей зловещей мысли его не занимает, ни туша коровья с глазами потускневшими, ни Лесьяра со всеми уловками её.

– Что Лесьяра сказала? – Бая спрашивает, казалось бы, речи его ласковые мимо ушей пропуская, – но вспыхивают в глубине глаз её огоньки знакомые, всё без слов Врану говорящие.

– Что сказала… – Вран наклоняется слегка, берёт её за руки – и одним движением к себе притягивает, окончательно на ноги вздёргивая. – Да большая ли разница, что сказала? Главное сейчас – что ты мне скажешь.

Плоть к плоти Бая стоит, грудь к груди, рубаха к тулупу. Впервые Вран жалеет, что тулуп на нём в пору весеннюю, промозглую ещё, – всё бы он сейчас отдал, чтобы тоже в одной рубахе перед Баей оказаться. Чтобы не дублёная шкура оленья тела их разделяла, а ткань грубоватая, но тонкая. Чтобы, когда Бая вдох делала, всей кожей Вран его ощущал, всем существом своим.

– Скажу… – говорит Бая задумчиво, уже не в глаза ему глядя – чуть ниже. – Скажу, что…

Но так и не узнаёт Вран, что же сказать она ему собиралась.

Хихикает кто-то неподалёку совсем, шуршит по склону холма осокой только заколосившейся. Быстро Бая на звук голову поворачивает, присматривается – и мрачнеет её взгляд.

– Ичетик, – говорит она негромко. – Пойдём-ка отсюда, Вран. Ичетики – это…

– Знаю, – отвечает Вран.

Это он хорошо из рассказов Солна помнит. Помнит и то, что самому ему в осоку вглядываться бессмысленно – не увидит он там ничего, невидимы ичетики для глаза человеческого. Только волчьему показываются.

Ичетики – дети однодушные… стоит ли Врану продолжать? Дети однодушные, при родах умершие или лесом забранные. У Врана в деревне всегда игошами их кликали, верили, что в домовых дети такие превращаются – не те, кого родители в лесу бросили, конечно. Те, кому волк путь в этот мир преградил, когда живот матерей они покидали.

Бродят ичетики по лесу, никому они не нужны – родные от них отреклись, к русалкам двоедушным с упырями им тоже не присоединиться. Гадости порой делают, но безобидные, мелкие: то корзинку с ягодами украдут, то ногу твою в канаву подтолкнут. Ничего опасного в ичетиках нет – но и помочь им никак нельзя. Не понимают они, безногие, безрукие, гусеницами резвыми по земле ползающие, что не так что-то с ними; зверьками дикими, проказливыми бесконечный век свой коротают, напоминанием всем увидевшим их служат – о том, как порой люди детей своих любят.

– Знаю, – повторяет Вран. – Пойдём, пойдём. Знаешь, я тут место одно дивное…

Запинается Вран. Вспоминает, что и в том месте люди следы свои оставили.

– И что за место? – спрашивает Бая.

– Да неважно, – качает головой Вран, и сжимаются чуть сильнее пальцы его на запястьях Баи. – Неважно, красавица. Покажу тебе позже как-нибудь. Ты мне лучше расскажи, что за сон-то волшебный ты видела недавно? Слышал я краем уха об этом сне, очень уж мне любопытно…

Видит он по глазам Баи, что, как всегда, догадалась она обо всём. Все уловки его Бая чувствует – не обмануть её.

Но всегда Бая ему в ответ подыгрывает.

– Сон? – сужает глаза она лукаво, под локоть его беря. – И как же уши твои до разговоров о сне этом дотянулись?

И скоро, скоро совсем лукавство это искренним становится, а не притворным. Скоро, скоро совсем хихиканье ичетика приглушается – как только остаётся холм далеко за спинами их.

Глава 9

Волчья свадьба

– И сказал Чомор…

– Чомором ты его лучше не называй.

– Почему это?

– Потому… потому что. Ваше это имя, не лесом, а людьми придуманное. Хозяин – он и есть Хозяин, и не нужны ему наши имена.

– Так наши или ваши?

– Ты к словам придираться собираешься или к испытанию готовиться, Вран из Сухолесья?

– Я просто ответственный ученик, Бая с Белых болот. Кстати, почему с болот-то? Не заметил я, чтобы вторая ваша стоянка на болотах находилась. Или, скажешь, смотрю я невнимательно, не волчьим взглядом?

Прищуривается Бая, голову к нему выгибая. Лежит её голова у Врана на груди, а сама Бая в ногах у него лежит – и как тут на тонкостях ученических сосредоточиться?

– Как же взгляд у тебя не волчий, если душа – волчья? – спрашивает Бая насмешливо. – Путаешься ты в показаниях, Вран из Сухолесья.

– Ничуть, – возражает Вран. – Не надейся – на этом ты меня не поймаешь, даже мать твоя не поймала. Душа у меня волчья, но… не пробуждённая ещё. Волк во мне живёт, волк я и есть, но телом человеческим я ограничен – как только вы мне тело второе обрести поможете, так сразу сущность моя истинная возликует. Устраивает тебя такой ответ?

– Устраивает, – отвечает Бая после недолгого раздумья.

И снова игривое это раздумье, и снова ни капли строгости в Бае нет – хоть и заявила она Врану, что со всей ответственностью к проверке его знаний подойдёт. Много ли ответственных проверяющих между ног твоих устраивается, лопатками в твой живот упираясь? Вот и Вран думает, что немного.

– Тогда ты мне свой ответ дай, – улыбается Вран. – Почему Белые болота? Не из любопытства праздного я же спрашиваю – вдруг Лесьяра мне такой же вопрос задаст?

– А как будто как раз из любопытства, – хмыкает Бая. – Как будто не хочет просто кто-то мне, как началось всё у нас, рассказывать.

– Десятый раз я уж об этом рассказываю – а вот о Белых болотах мне никто не рассказывал.

– Ну хорошо, – тянет Бая, уже всем телом к Врану поворачиваясь, и касаются его щёки волосы её распущенные, и ложится её грудь на его – что-то уже и о Белых болотах Врану думать тяжеловато. – Хорошо, получишь ты свой рассказ. Вот смотри… есть уши у тебя, глаза есть, уста есть. Так ведь?

Сглатывает Вран: поднимает Бая руку правую, лёгкими, плавными движениями его лицо очерчивает: ото лба начинает, нос задев, глаза двумя кругами мягкими обводит – и вниз скользит, к губам.

– …да, – хрипло Вран говорит. – Так и есть.

– И слышишь ты этими ушами, видишь этими глазами, говоришь этими устами, – спокойно Бая продолжает, на уголке губ его задержавшись, да так и не отнимая пальцев от них. – Но где все мысли твои скрываются, где все помыслы твои прячутся, где убежище для того, что делаешь ты всем этим?

– Всем чем?..

От одного уголка губ до другого Бая новую полосу ровную проводит с той же вдумчивостью сосредоточенной – спроси Врана, о чём говорила она мгновение назад, не ответит он. Щекочет прядь её волос всё ещё скулу его – хочется Врану поправить её, за ухо Бае заправить, но не двигается он. Вдруг лишним это будет, вдруг спугнёт он Баю, вдруг испортит миг этот сладкий? Вран сегодня утром побрился, кое-как в отражении реки, уж окончательно оттаявшей, от щетины трёхдневной избавившись, – как знал. Нежная теперь кожа у губ его, чувствительная, и каждое прикосновение Баи дрожью по телу пробегается – должна, должна Бая дрожь эту ощущать, может, потому и не останавливается – новые отклики в нём пробуждает, невольные ответы тела его исследует, да вид делает, что лишь для наглядности всё это.

– Ушами, глазами, устами, – невозмутимо Бая поясняет, уже по нижней губе пальцем скользя.

– Ушами, глазами, устами, – повторяет за ней Вран медленно. – Устами… да.

Фыркает Бая тихонько, почти в губы ему фыркает.

– Устами, да, – и она повторяет. – Только вот всё, что устами ты делаешь… здесь рождается.

И спускаются её пальцы лентой шёлковой по подбородку его, по шее, на кадыке чуть задерживаясь, – и ниже, ниже, ниже, к груди самой. Отстраняется Бая слегка, но для того лишь, чтобы ладонь на сердце его положить.

Выкрал Вран из деревни недавно вещь новую – плащ старый, на груди как раз застёгивающийся. Прямо из дома рукодельницы одной выкрал: отнесли ей этот плащ, видимо, чтобы застёжку разболтавшуюся починить, а она его беспечно на лавке и оставила. Плащ – это не тулуп, конечно, но ненавидит всей душой сейчас Вран и плащ этот, и рубаху свою шерстяную, и вообще то, что в целом людям одежда нужна. Дразнит его Бая своим прикосновением, через всю ткань оно Врана иглами резвыми, будоражащими прошивает. А Бая словно и не замечает ничего.

– Из души твоей всё выходит, в душе твоей всё и укрывается, – продолжает Бая, глаза на Врана поднимая – и тонет Вран в этих глазах, тонет в двух этих омутах глубоких, умных, лукавых. Не нужно Бае русалкой быть, чтобы за собой куда угодно его утянуть, – приказала бы сейчас хоть в реку бурную, хоть в топь коварную за ней шагнуть, вмиг бы Вран желание её исполнил. – Вот и мы когда-то с Белых болот вышли, на болотах этих род наш взошёл, а потом уж дальше мы по лесу пошли, но всегда – в час смутный, в час, когда далеко люди в лес забираться начинают, когда рубят его, бесчинствуют там, жить нам спокойно не дают, – всегда туда мы возвращаемся, всегда нас дом наш первый укрывает, всегда спасение нам даёт. Понимаешь, о чём я?

Вран кивает. Отрывисто кивает, сил не рассчитывая, чуть шею себе не свернув. Да что ему эта шея?

– Не зря тебя Баей назвали, красавица, – негромко Вран говорит. – Заслушаться тебя можно. Может, ещё что-нибудь рассказать мне хочешь? Вот про рот я, например… не до конца как-то понял.

– Не до конца? – поднимает брови Бая.

– Не до конца, – говорит Вран.

Осторожно за запястье Баю берёт, руку её вверх тянет – по тому же пути, что она выбрала, по груди его, шее, низу подбородка – вверх, вверх, вверх, к губам своим.

И позволяет ему это Бая, и сама ещё ближе оказывается – и падают её волосы уже на ключицы Врановы, и всем телом она уже к нему поворачивается, привстаёт немного, на колени усаживаясь, – и хочется Врану, мучительно хочется, чтобы не на своих коленях она сидела, а на его. И бередит его лицо её дыхание тёплое, сверху доносящееся, и приходится Врану голову назад откинуть, чтобы в глаза ей продолжать смотреть. Впивается в затылок тут же кора дерева потрескавшаяся, врезается в позвонок шейный сук какой-то гниловатый – Врану всё равно. Доводит он руку Баи до губы своей нижней, снизу вверх на Баю смотрит – ну что?

– Да, не такой уж я учитель хороший, – Бая говорит, тоже неотрывно ему в глаза глядя.

– Хороший, хороший, – слегка Вран головой качает. – Просто каждому учителю перерывы нужны. Тоже на… хорошее что-нибудь.

– Хорошее, – вторит ему Бая.

И держит Вран по-прежнему её за запястье, но движется уже сама её рука по лицу его, к скуле поднимается, кость, под кожей выпирающую, очерчивает. Никогда Вран скулы свои особо не любил, худобу они лишнюю лицу его придавали, истощённость даже – хотя и ел всегда Вран неплохо, но никак ему углы острые убрать не удавалось. А сейчас… очень даже полезны они, углы эти. Вон как много у Баи мест, куда пальцы можно пристроить. Щёки гладкие разве так поизучаешь?

Наклоняется Бая, лицом своим у его лица замирает – и задевает её кончик носа его, и последний, медово-горький выдох она его губам дарит, и…

– Милуетесь?

…заканчивается всё, не успев начаться.

Мигом Бая голову на звук выгибает, мигом волосы её прощальным всполохом щёку Врана щекочут – и отдаляются.

Солн.

Сомневается Вран, что так уж необходимо Солну было в ельник этот забираться – да и в место именно то, которое Вран приглядел. Как чувствует, пёс сметливый.

– Учимся, – Вран спокойно отвечает, своей руки с руки Баи не убирая.

Не отшатывается от него и Бая, не вскакивает на ноги стыдливо, не притворяется, что и не было ничего, – тоже невозмутимо с осанкой своей прямой у него в ногах сидит да на дядю бесстрастно смотрит. «Ну и что, стесняться, думаешь, самой себя буду? – весь вид её говорит. – Не на ту напал».

– Учитесь, – кивает Солн. – И чему же вы учитесь?

Замечает Вран, что грязные сапоги его – значит, давно уже по лесу ходит, а не только из дома лютьего вышел. Забавно. Неужто действительно их искал? Любопытный какой.

– Да всему понемногу, дядя, – говорит Бая. – Вот тому, чему ты его не научил, я его учу.

Усмехается Солн – широко, понимающе.

– Да, такому я его точно учить не буду, – отвечает он. – Ну учитесь, учитесь. Только здесь и учитесь – а лучше поближе к границе с учёбой своей перебирайтесь. Неспокойно сейчас в лесу, гости всякие к нам зачастили – достаточно тебе, Бая, одного гостя, наверное?

– Гости? – переспрашивает Бая. – Люди?

– Люди, люди. До границы уж вчера почти дошли – только закат их и остановил. Тепло, верно, охотиться уж пора, ягоды первые собирать… Ты смотри, Вран, за племянницей моей смотри, чтобы она с сородичами твоими бывшими за ягодкой к одному кусту не потянулась. Береги её. Договорились?

– Договорились, – отвечает Вран озадаченно.

– Ну и славно, – говорит Солн.

И обратно в зарослях ельника исчезает – как и не было его.

Стал он Врана в последнее время немного беспокоить. Другими глазами после откровения своего, после истории о мёртвой сестре Лесьяры на Врана смотрел – и странный был этот взгляд, как у хищника ленивого, на поляне кости греющего и тебя вдруг заметившего, и размышляющего, что делать с тобой, непутёвым. То ли уйти тебе позволить и негой тёплой наслаждаться продолжить, то ли…

– Это в порядке вещей у него, – говорит Бая, размышления Врановы прерывая. – Каждую весну у него такое, чем дальше – тем хуже. На целый день в лес уходит, волком по нему бродит, ночует иногда даже – ничего в племени не делает, у него время… свободы наступает.

«Или скорби», – думает Вран.

Мать-то его волчицу в лесу как раз весной глубокой увидала.

– Да и лес с ним его любимый, – говорит Вран, мягко Баю к себе за запястье обратно притягивая. – На чём мы там остановились, красавица?

– На Белых болотах, красавец, – отвечает Бая – и так же мягко запястье из пальцев его вынимает.

А потом и вовсе на землю садится, ноги скрестив.

И смотрит на Врана глазами такими чистыми, невинными, что понимает Вран – всё, до новых встреч. На чём остановились – на том и закончим.

Спасибо большое, наставник любимый.

– На Белых болотах – так на Белых болотах, – покладисто говорит Вран, поудобнее голову на стволе еловом устраивая. – Говорила ты что-то о том, что с них род ваш вышел… Так, значит, появляются у вас всё-таки новые рода, племена новые? А как именно появляются?

– Не думаю, что такой вопрос Лесьяра тебе задаст, – задумчиво отвечает Бая. – Может, лучше ту задачку с водяным обсудим?

– Да забыла она уже о всех этих задачках, – качает головой Вран. – Новые для меня придумает, а какие – сто лет гадать надо. Ты лучше о племенах мне новых расскажи. Вот твоё, например… Как-то обходил всегда Солн стороной это – появилось и появилось, а обстоятельства никогда не упоминал…

Кажется, не слишком Бая отвечать ему хочет – видимо, не случайно Солн истории этой избегал.

– Ну скажи мне, красавица, – просяще Вран улыбается. – Утоли моё любопытство, хотя бы его утоли…

– Какой ты страдалец, – хмыкает Бая, но расслабляется заметно – это Врану и нужно. – Не рассказывал тебе Солн об этом, потому что… потому что не от хорошей жизни племена распадаются. Потому что, когда племя новое рождается, когда ветвь от старого отделяется, значит, не поделили они что-то. Взглядами разошлись, правду по-разному видели, согласия между ними не было. Одним племенем нам Хозяин жить завещал, одним родом – отличаться мы этим должны были от людей, да только есть и в нас половины человеческие, и ведут эти половины нас порой туда, куда и смотреть нам не стоит. Горе это всегда большое для племени, когда родные его покидают – не принято у нас без нужды о таких вещах говорить, не принято в грязи этой лишний раз копаться.

– Потому что вдохновить это кого-то может? – спрашивает Вран.

– Да, и поэтому тоже.

– Ну, знаешь, понять я могу тех, кто вдохновится, – вздыхает Вран с тоской притворной. – Вот Лесьяра, например… С удовольствием бы моя ветвь от древа её отломилась.

– Ветвь твоя? – насмешливо Бая переспрашивает. – Не присоединилась ещё ветвь твоя к дереву нашему, чтобы от него отламываться.

– К дереву, может, и не присоединилась, – пожимает плечами Вран. – А вот другую веточку стройную себе уже нашла… Знаешь, понял я, о чём меня Лесьяра не спрашивала. Наверняка в следующий раз это затронет.

– И что же?

– Обряды свадебные.

– Вран, – весело Бая говорит, как на полного дурака на него глядя, – но дураки разные бывают, случается так, что и мило кому-то дурачество твоё, что не злит оно, а очень даже приятным оказывается. Вот как сейчас, например.

– Да, точно мы вопрос с ней этот не обсуждали, – продолжает Вран, глубокомысленно глаза к небу поднимая. – Да и с Солном так – еле-еле коснулись. Кажется, говорил он что-то о серьгах в ушах, которыми старшие дочери глав избранников своих помечают.

– В ухе, – поправляет его Бая. – Не в ушах.

– В ухе, – поправляется Вран. – Любопытный обычай. А почему только дочери глав? Почему только старшие? Что, боятся, что украдут возлюбленных их, обереги это какие, может?

Дивный взгляд у Баи – невозмутимостью своей дивный. Умеет она лицо держать – получше даже, чем мать её.

– Не совсем обереги, – говорит Бая, и звучит её голос так, словно самый обычный вопрос ей Вран задал: почему у лютов плащи цветами отличаются, скажем. – Скорее, дар приветственный… как пояс мой, который ты носишь.

Скашивает Вран глаза на пояс – а Бае только это и надо было.

Вмиг она снова вплотную к нему оказывается – и подцепляет пальцами тонкими пряжку, и слегка на себя тянет.

Вран за движением её подаётся.

– Так, – говорит он голосом сразу просевшим. – Пояс.

– Когда приводишь ты мужа к себе, многое он тебе даёт, а сам ни с чем остаётся – по желанию родные к нему присоединяются, а иногда и нет у них желания такого вовсе, иногда своё племя им слишком любо, – продолжает Бая, пряжку собственную с такой увлечённостью разглядывая, будто впервые её видит. – Да и место новое не сразу его принять может – никто чужаков не любит, чувствует лес, когда не на свою землю ты ступаешь. Вот тогда берётся нож жены… – скользит её рука за спину куда-то – и сверкает на солнце полуденном белыми каменьями нож её, – …крошечный кусочек от него отламывается, в такой же крошечный ножик переплавляется и вот сюда вешается…

Обдаёт мочку уха Врана холодом – утыкается в него кончик ножа, ровно точку показывая.

– Хитрость это небольшая, можно сказать, – говорит Бая, с ухом его остриём поигрывая. – Ножи наши всегда в родном племени делаются, не меняем мы их в течение жизни да посторонним в руки не даём – а тут всегда при тебе частичка того, что предки местные благословили. Успокаивается лес, угоманиваются души неупокоенные, думают все, что отсюда ты теперь – а значит, и трогать тебя не стоит.

– Занятно, – только и говорит Вран.

И никогда бы Вран не подумал, что можно так желать ещё ближе к себе притянуть девушку, ножом по твоей коже водящую, а вон как бывает.

– Занятно, – ещё раз Вран говорит, потому что поднимает на него Бая глаза: ждёт, что он дальше скажет. – А почему же родственников вы этим не одариваете, красавица? Неужели не жалко вам их совсем? Вон Солн без всяких серёг ходит, да и Бушуй ваш что-то тоже не при деле, хотя вроде как муж он матери Лесьяры, и…

– Всё, что волку принадлежит, в могилу с ним уходит, – прерывает его Бая, и перестаёт нож её игриво ухо его волновать. – Не самый лучший это вопрос, Вран. Нет уже у Бушуя жены, нет уже и у Солна – вернули они всё женам своим, в земле с ними упокоили, чтобы души их в лесу вечном не тревожить.

– Да уж, – говорит Вран. – И правда – не угадал я с вопросом. Безнадёга какая-то сплошная у дяди твоего, Бая. Ну его к Чомору вместе с серьгами его.

Дрогают губы Баи – как всегда, когда не улыбнуться она старается очередной слишком уж тёмной, нехорошей шутке Врановой. Не виноват Вран – сами они такими получаются. Какая обстановка – такие и шутки.

– Ты лучше скажи, – вкрадчиво Вран говорит, – не жалко тебе, например, будет свой ножик портить? Ты смотри, какой красивый, словно инеем белым покрыт – неужто в честь Болот ваших бел…

– Слышишь? – вдруг Бая его перебивает.

Конечно, Вран не слышит.

– Что?

– Крики какие-то, – неуверенно Бая говорит.

И в следующее мгновение на ногах она уже.

Вскакивает за ней с земли и Вран.

И сразу Врану всё это не нравится.

– Да и пусть кричат, – говорит он, тщась Бае в глаза заглянуть, но устремлён взгляд Баи в сторону совсем другую, сквозь щели еловые и дальше, дальше, дальше. Никакого внимания Бая на Врана не обращает: прислушивается. – Бая, слышишь ты меня? Дядя твой… нет, поговорим о дяде твоём всё-таки: помнишь, что он нам сказал? Ходят сейчас по лесу сумасшедшие, ягоды свои кликают, нам с ними не по дороге.

– Ягоды так не кликают, – отвечает Бая рассеянно.

– Да откуда знать нам, что удумали они? Может, вообще в деревне воп… Бая!..

Как стрела, рукой умелой пущенная, срывается Бая с места. Ругается Вран отчаянно, со всей силы по еловой ветви бьёт – слетает с ели снег последний, слетает и Вран с клочка земли насиженного вслед за Баей. Куда? Куда понеслась? Сама-то хоть понимает, к кому бежит? Хоть бы и Врану понять – хоть бы самому крики эти разобрать, хоть бы самому сообразить, из-за чего деревенские шумят. Заблудился, что ли, кто в лесу? Или очередной обряд они проводят? Нет у Врана ответов, играют мысли его сами с собой в угадайку, хлещут его ветви по лицу – лишь бы Баю из виду не упустить. Лишь бы плащ её чёрный среди лап лесных не потерять. Лишь бы убедить её, догнав, не ввязываться ни во что, нож свой снова из-за спины не вытаскивать, в волчицу с глазами человеческими не обращаться, к болванам этим на помощь не выходить. Сами виноваты, сами с пути сбились – сами пусть выход и ищут, хоть кричат, хоть плачут, хоть на голове стоят.

А ещё лучше – вовремя её за руку схватить и никуда уже не отпускать. Ни на какие крики. Ни на какие плачи.

Стрела.

Умелой рукой пущенная.

– Уходи! – Деян орёт. – Не дам!

Снег последний. Кровью пропитанный.

Плащ – не чёрный, не Баин. Наступил на него Вран в лесу с размаху, чуть не поскользнулся – лежал плащ на земле вместе с другой одеждой, бережно сложенной, и сапоги рядом стояли, и нож рядом торчал.

Плач. Заходится в рыданиях Душана, к дереву привязанная, – толстая верёвка вокруг живота её обмотана, под грудью, других верёвок обрезки рядом валяются, и багряно-красный наряд её свадебный, мятый, жёваный, с подолом разорванным, и торчат ветки в волосах растрёпанных, и алеет след на щеке левой – словно наотмашь ударили её.

Крики. Крики, крики, крики…

– Не отдам! – в вопле истошном, звоном у Врана в ушах отдающемся, Деян заходится. – Не будет! Не будет! Не будет свадьбы!

Стрела. Стрела. Стрела. Ещё стрела. И ещё. Раз за разом тетиву Деян натягивает, раз за разом стрелы воздух рассекают, в цель попадая.

Цель недвижимо уж на земле лежит, дюжину стрел в неё Деян выпустил – и вторая дюжина к концу подходит.

Видел Вран цвет шерсти уже похожий. Много раз в деревне видел, на отце видел, помнит и как в последний раз видел: зарывалась тогда Лесьяра пальцами в шерсть эту, ускользало тогда от Врана сознание, и только это он успел в мареве морозном выхватить, прежде чем окончательно перед глазами всё померкло.

Почему же сейчас не меркнет? Почему же не оказывается всё это сном дурным, бессвязным, одним из тех, что настойчиво ночница на него насылает?

Лежит тёмный волк на снегу последнем, кровью пропитанном, и торчат стрелы из него то тут, то там – одна в глаз попала, вторая морду насквозь прошила, третья посередине лба застыла. Но больше всего их, конечно, в тулове. Тулово – цель большая, удобная, всегда при охоте в неё ты сначала метишь, а потом уже с остальным разбираешься.

Бежал Вран за Баей, бежал, бежал – и догнал её наконец, и где-то рядом совсем Бая стоит, и, кажется, даже за руку её Врану удалось поймать, – но ускользает от Врана прикосновение это, ускользает Бая, образ её, присутствие её, хотя никуда она не уходит, туда же, куда и он из-за деревьев смотрит.

На той самой прогалине Солн лежит, где недавно корова лежала. То же место. То же место проклятое.

Разжимает Вран пальцы, руку Баи отпускает – и вперёд шагает, из-за ели выходя. Снова лапа еловая его по лицу задевает, отдаётся это чувством каким-то в нём, воспоминанием – но быстро все эти чувства с воспоминаниями исчезают. Не вспоминает Вран, а видит. Не чувствует он, а хочет.

– Не будет… свадьбы… – обессиленно Деян повторяет, лук опуская.

И Врана замечает.

Обезумевшие глаза у Деяна, на себя он не похож – и куда его добродушие обычное делось, куда ленца тёплая пропала? Искажено лицо его, перекошен рот, страхом изуродованный, криком перетянутый.

Вран ещё один шаг к нему делает.

– Вран?.. – ошеломлённо Деян бормочет. Наоборот – отступает от Врана, и ещё больший страх в его глазах появляется. – Нет, нет, нет… Лес тебя забрал, в лесу ты и… нет, нет, нет…

Да, как неловко – в лесу Вран и остаётся, только вот и Деян тоже здесь.

– Деян, – мягко Вран говорит, через Солна, на земле распростёртого, переступая. – Деян, ну что ты – не бойся меня, помочь я тебе пришёл по дружбе старой. Старых друзей разве так приветствуют? Ты зачем всё это сделал, Деян? Ты зачем волка убил?

Вздрагивает голос Врана на словах последних – нехорошо вздрагивает, вся мягкость пропадает. Беда. Не пойдёт так. Надо в руках себя держать.

– Упырь, – сипло Душана говорит, с ужасом на Врана глядя. – Упырь средь бела дня! Не говори с ним, Деян!

– Ну что я за упырь, если и впрямь при свете дня хожу? – с кроткой улыбкой Вран спрашивает, продолжая к Деяну приближаться. – Ты посмотри на меня, милая: глаза синие, зубы ровные, нет румянца лихорадочного. Если упырём бы стал, у половины деревни бы кровь выпил да плоть подъел – разве не так упыри поступают, разве не этим мертвецы нечистые промышляют? Жив я, жив… А вот волк мёртв.

– Душану в невесты ему выбрали, – хрипло Деян отвечает – надо же, и впрямь как с другом старым с Враном разговаривает. Наверное, не переварил ещё витка нового сказки этой страшной, тяжёлым грузом ему на плечи рухнувшей. – Душану в лес…

Всё как на духу Врану Деян вываливает. Как рассердился на них волк за что-то (кто-то говорил – из-за Врана рассердился, надоел ему уже Вран, вот он в лес его за собой и увёл да там телом холодным и оставил), как начал волк деревню со свету сживать, как шкуры похитил, когда-то им же и подаренные, как ведунью жизни лишил, как домовых всех против общины настроил: перестали домовые деревенским помогать, пакостить принялись, вещи воровали, одежду, еду даже, хоть никогда им деревня на угощения не скупилась, – а всё равно другое тащили, не для себя предназначенное.

Как воззвали старейшины к волку, как о пощаде его молили – но не подал волк знака никакого, что смилостивился он, не вышел к ним из леса, не вернули вещи домовые, и шкуры волчьи в дома старейшин не вернулись. Не ублажила волка и жертва первая, бурёнка лучшая, снова промолчал он, снова никак благодушия прежнего не выказал.

И решили тогда старейшины на крайнюю меру пойти – волчью свадьбу.

Жребием Душанку из последней шапки оставшейся, волчьим мехом отточенной, вытянули, – сам волк подсказал, какая ему девица по душе. Схватили Душану под белы руки – да в лес потащили, к волку сватать. Девица красная – это всегда приятно, ни один дурак от неё не откажется, а волк далеко не дурак. К тому же как раз в пору свадеб волчьих из себя волк и вышел: как с просинца свирепствовать начал, так по самый сухий и не успокаивался. Не нашёл он, верно, волчицу себе по вкусу, решили старейшины. Значит, надо подсобить.

Сопротивлялась Душана, кричала, и Деян тоже кричал – видимо, появилось между ними что-то за время отсутствия Вранова, видимо, не волчьей невестой Душана быть хотела, не волчьим желаниям угождать, не волку впервые лоно своё отдавать – а, возможно, и кровью собственной гнев его утолять. Не стали деревенские долго в лесу задерживаться – небезопасно это сейчас, волка своим присутствием беспокоить. Привязали они Душану к дереву, хотели было и Деяна с собой в деревню уволочь, но сказал один из старейшин, отец Вранов: не надо. Поймёт волк, что от всей деревни ему дар преподнесли, а если и будет безумец вокруг него какой скакать сопротивляющийся, волк сам с ним разберётся. Может, ещё больше это его успокоит, ещё больше в почтение деревенских верить заставит: вон, не стали глупцов всяких, задобрить его мешающих, в доме прятать, волку отдали на суд честный.

И подскочил сразу же Деян к Душане, и начал с неё верёвки срывать, стрелами их перерезать – но не успел.

Вышел из леса волк.

– Ничего плохого я не сделал, – бормочет Деян, Врану в глаза болезненно открытым взглядом глядя. – Ничего плохого я не хотел. Серый на нас пошёл… серый на нас, на Душану пошёл! Сразу пошёл, сразу понял, что к чему – и такие глаза у него были…

– Какие, Деян?

– Похотливые, – выдыхает Деян. – Зверем он весенним на Душану смотрел, зверем ненасытным – правы старейшины были, отвергли его все в стае, вот он и… Нет! Не мог я Душану отдать, даже серому не мог! Не мог, не мог, не мог, не мог…

Повторяет и повторяет Деян это «не мог». Повторяет и повторяет. Вран через плечо на тело Солна смотрит, в глаза его «похотливые» заглядывает. Ничего в этих глазах уже нет. Ничего в них и не было – зато Деяновы глаза страх сторицей затмил.

– Не мог, – мягко за Деяном Вран повторяет. – Ну конечно не мог. Ну конечно не…

Вновь в плаче исступлённом Душана заходится – не договаривает Вран, со всей силы Деяну кулак в висок отправляя.

Дёргается голова Деяна, шатается тело его, пеленой оглушённой его глаза покрываются – а Вран ещё один удар наносит, только ногой в живот уже – чтобы повалить тушу эту тупомордую на землю, чтобы удобнее Врану было продолжать.

Рухает Деян рядом с Солном.

– …мог, – ещё раз Вран повторяет. – Ну конечно, конечно, Деянушка. Не мог, не мог, не…

Быстро Вран Деяна телом своим к земле пригвождает, быстро живот его осёдлывает – и бьёт, бьёт, бьёт. И мотается, мотается, мотается голова Деяна из стороны в сторону, и только Деян движение малейшее сделать пытается, чтобы Врана от себя оттолкнуть, – так Вран ещё раз по виску его вмазывает, чтобы перестал трепыхаться.

– Пощади! – воет Душана. – Пощади, пощади, пожалуйста!

– Не мог, – повторяет Вран, с каждым выдохом новым ударом голову Деяна выворачивая. – Не мог твой Деянушка… волка пощадить. Что же ты… меня… о пощаде просишь, дура? Волка попроси. Вот он… волк… которого так ждали вы все. Пришёл… к вам! На просьбы ваши пришёл! На вопли ваши откликнулся! На помощь вам прибежал! Али мало тебе волка одного, Душанушка? Али хочешь ты… чтобы все волки… под стрелами вашими… полегли?!

Рычит это Вран в лицо Деяну, самый мощный, самый яростный удар на него обрушивая – под челюсть нижнюю. Выгибается голова Деяна вверх беспомощно, вылетают изо рта его нити слюны кровавой – уже всё лицо у него кровью залито, уже все кулаки у Врана дерьмом этим измазаны – но так приятно даже. И крики Душаны приятны – покричи, покричи ещё, маленькая, ни до кого ты здесь не докричишься. Никому до тебя дела нет, и до Деяна тоже: сослали вас сюда, как лихорадочных в лес ссылают, отдали вас на волю волка – пожалуйста, держите волю эту, не зря же в сущность Врана волчью когда-то вся деревня верила? Волк вам быстро всё по своим местам расставит. Волк вам быстро покажет, что к чему. Волк вам…

Резко что-то Врана за шиворот дёргает – и понимает он внезапно, что стихли крики Душанины. В тишине Вран Деяна какое-то время избивал – только кровь в ушах стучала, свою песнь движений задавала.

Стучит и сейчас.

– Хватит, – говорит Бая, к себе его разворачивая.

Смотрит Вран на Баю – а перед глазами лицо разбитое Деяна стоит. Не доделал Вран дело важное. Не завершил начатое.

– Погоди немного, красавица, – ласково он говорит. – Не закончил я ещё с ним.

– Не стоило и начинать, – отвечает Бая. Вран лишь улыбается. – Вран. Вран!

– Русалка… – слабо Душана шепчет.

Забавно. Нет, не забавно – смешно даже. Это Вран и делает: смеётся.

– Русалка… – сквозь смех он повторяет. – Нет, Бая, ты слышала? Слышала её? А его – слышала? Что значит – «начинать мне не стоило»? Что значит…

Не смешно Бае почему-то. Не хочет она с Враном веселье его разделять. Смотрит она на него, лицом своим сквозь лицо Деяна проглядывая, и понял бы Вран, если бы гнев на лице её отражался (не на него – на Деяна, конечно же), если бы боль все черты её пронизывала, если бы слёзы горькие из глаз её текли – но нет ничего этого на Бае. Сосредоточенно она на него глядит, но и спокойно в то же время – не воронкой неистовой взгляд её закручивается, не брызгами рассеянными рассыпается, а мерной водной гладью расстилается.

– Пошли, – коротко Бая говорит.

– Что?.. – моргает Вран – и как рукой с него смех снимает. – Какое «пошли»? Бая, ты видела, что он сделал? Ты видела, что он…

– Пойдёшь ты сейчас со мной, Вран из Сухолесья, – сужает глаза Бая. – Или здесь можешь остаться, да только потом холма на месте привычном не найдёшь. Выбирай. Ну же!

Моргает Вран ещё раз. На Солна зачем-то смотрит – нет, не показалось, вот же он, телом волчьим позади них лежит, мёртвый, бездыханный. Почему ведёт себя так Бая, словно нет его здесь?

– Бая…

– Выбирай! – рявкает Бая, за плечи его встряхивая.

Молчит Вран. Продолжает кровь в ушах стучать – отголосками сладкими, отголосками того, как и Вран по лицу чужому стучал. Очень даже это заслужившему. Поступком своим непростительным на это напросившемуся. И не только на это…

Дёргает вдруг его Бая за пояс – будто снять его собираясь. Нет, не «будто»: оттягивают её пальцы пряжку в сторону, смотрит Бая Врану в глаза прямо, решительно, и не угроза это, не уловка: правда сейчас заберёт, что дала когда-то, правда сейчас все пути назад отрежет, если не ответит он ей.

– С тобой, – быстро Вран говорит, опомнившись.

– Отлично.

Отпускает Бая пряжку, хватает Врана за руку, за собой тянет, Солна огибая – и снова как и не существует он для неё, и снова в толк это Вран взять не может.

– Солн…

– Потом.

– Потом уже поздно будет. Бая, – Вран останавливается, упрямо и Баю за руку придерживая, – Бая, неужто им ты его отдашь? Ещё раз мне за шкурой в деревню бегать придётся? Новую одежду им подарим, из дяди твоего?

Останавливается и Бая. Беглым взглядом по Солну скользит, и мелькает что-то в глубине её глаз – но так неуловимо, что не успевает Вран чувство это поймать.

– Хорошо, – говорит Бая. – Да. С этим надо разобраться.

Размыкает пальцы – и к Душане быстрым шагом направляется.

В полуобмороке Душана уже, но тут же при приближении Баи в дерево вжимается. Ни слова Бае не говорит, губы свои в дрожи сводит – так, наверное, на смерть неизбежную глядят, когда она нож к горлу твоему подносит.

И вытаскивает действительно Бая нож.

И закрывает Душана глаза.

И тёмное, мрачное удовлетворение во Вране появляется – а потом Бая одним взмахом оставшиеся верёвки перерезает.

– Забирай жениха своего сейчас же и в деревню уходи, – говорит она Душане, верёвку от груди её откидывая. – А если к волку этому притронешься, женихом твоим убитому, – на краю света тебя найду, в лес вечный от меня ускользнуть попытаешься – и там на след твой нападу, и не обрадуешься ты этой встрече. Поняла меня? Отвечай, Душана, поняла ты меня или нет?

Кивает Душана только, глаз не открывая.

– А теперь пойдём, – обращается Бая к Врану. – Нет, хватит смотреть на них, и на Солна не смотри! Дай уйти им, себе дай уйти. Идём.

Возразить Вран вновь хочет – но понимает он, что не станет никакие возражения Бая слушать. Одним движением пояс с живота его снимет, одним движением в лесу растворится – и поминай как звали. И зови, зови, зови – не откликнется.

Поэтому позволяет Вран Бае в ельник себя утянуть, покорно не оглядываясь.

Да только мысли его всё равно позади остаются.

– Мы уходим, – коротко Лесьяра говорит.

И это всё.

Всё, на что способна она.

Вышла Лесьяра к Бае с Враном у границы – позвала её Бая через холм сторожащих, Самбора с Зимой за ней послала, сама внутрь заходить не стала. Одна Лесьяра была, никого с собой не взяла, даже Радея. В одиночестве и рассказ Баи слушала – да Самбор с Зимой, на холме обратно застывшие, слушали, должно быть.

Кивает Бая на слова Лесьяры.

А вот Врану совсем кивать не хочется.

– Куда? – спрашивает он.

– На Белые болота, – так же коротко Лесьяра отвечает. – Бая, Самбор, Зима – за мной. Вран, ты здесь…

На Белые болота. Только сегодня Бая Врану поведала, когда люты туда уходят. Когда там прячутся.

Прячутся.

– Вы бежать собираетесь, хозяйка? – резко Вран её перебивает. – От людей бежать?

– Вран, – одёргивает его Бая.

Но не понимает Вран уже ничего.

– И в чём смысл этого, хозяйка? – упрямо он продолжает. – Что не так с этим местом? Что особенного в болотах этих? Ходят деревенские сейчас по таким тропам, по которым никогда сапоги их не ступали, и до болот легко доберутся – не увидят они, конечно, благодаря волшбе вашей стоянку на болотах этих, но и холм ваш здесь тоже не увидят… а жаль.

– Жаль? – поднимает брови Лесьяра.

Слушала она Баю внимательно, но никаких чувств не выказывала. Хладнокровие – это хорошо, конечно, любой правитель в час трудный хладнокровным должен быть, но не бесчувственным. Ждал, всё ждал Вран, что хоть что-то по лицу её бесстрастному проскользнёт, хотя бы на стрелах, в Солне торчащих, проскользнёт – но не было ничего.

– Да, жаль, – с вызовом Вран говорит. – Жаль, что только по одному вы к ним выходите, жаль, что и не понимают они, как тесно сказания их о лютах с правдой переплетаются, как близко вы к ним живёте, – жаль, что не десять, двадцать, тридцать волков к ним являются. Жаль, что вы под их правила подстраиваетесь, а не они под ваши. Есть сила у вас огромная, есть возможности у вас необъятные, но теряете вы эту силу вместе с возможностями раз за разом, с волками вашими и теряете. Куда вы бежите? Зачем вы бежите? Соберите весь род ваш, всё племя ваше – никаких стрел у них на вас не хватит, за всю жизнь они столько не наделают. К краю леса подойдите, поле это проклятое пересеките – и…

– Не ищет никто волков на болотах, Вран из Сухолесья, – прерывает его Лесьяра. – Не пойдёт никто дуростями своими в место такое опасное заниматься. За стариков я отвечаю, за детей, за молодых, за то я отвечаю, чтобы не дома они зверями загнанными сидели, а спокойно за пределы его выходили. Не увидят люди наш дом, где бы он ни находился, но до этих окрестностей вполне добраться смогут – а на болота несколько человек за год заходит, поэтому туда мы и направляемся. Ответила я на твой вопрос?

Как и не слышала она его. Ответила, да на то, на что захотела ответить, – а то, что не понравилось ей, преспокойно мимо ушей пропустила.

– Дурости, – сквозь зубы Вран повторяет. – Дуростями вы, если не ошибаюсь я, убийство дяди детей ваших назвали? Таких дуростей вы не хотите? А может, сделать стоит что-то с теми, кто дурости подобные совершает? Может, показать им стоит, что за каждую дурость расплата может последовать, что головой думать нужно, а не в мире своём безнаказанном жить?

– Не мне решать, кому и о чём думать, – холодно Лесьяра говорит. – За свои жизни я в ответе, а не за чужие. Отнимаешь ты время у нас, Вран из Сухолесья – нет у нас его сейчас на беседы долгие с тобой. Если сказала я, что в безопасности моё племя на Белых болотах будет, – значит, так тому и быть. Наверное, не станешь спорить ты, что получше тебя я знаю, как с людьми себя вести.

– Много вы чего говорите, хозяйка, – сужает глаза Вран. – Много я слов от вас слышал, много обещаний – обещаете вы сейчас безопасность семье своей волчьей, да только обещали вы и меня волком сделать. Я вам напомню: как только, сказали, русалке запутавшейся я помогу, как только душу её растревоженную успокою, сразу, как там было, ровней вам стану? Вход мне к вам будет открыт? Только не уточнили вы, забыли как-то, что к равенству и к входу этому дополнительные испытания прилагаются, и смотреть мне на этот вход, пока не сгниёт дерево его и земля холмяная не засыплет. Может, и здесь вы что-то не договариваете? Старики с детьми-то далеко от дома не уйдут, а вот молодёжь ваша вместе со старшими на охоту ходит. Много ли дичи можно на болоте поймать, или всё-таки в лес им придётся углубиться, где «дурость» в самом расцвете будет?

– Вран, – ещё раз Бая говорит, предупреждающе плечо его стискивая.

– Зима, Самбор. – Вран вскидывает голову, глядя на вершину холма. – Будете ли вы себя в безопасности чувствовать с такой хранительницей жизней ваших? Сможете ли вы на добыче пищи для племени сосредоточиться, сможете ли вы по лесу хозяевами ходить, или всё же нет-нет, да оглядываться будете: не испугается ли вас бестолочь деревенская очередная, не захочет ли она свою жизнь на всякий случай обезопасить? Хотите вы на Болота эти белые отправляться, верите ли вы, что сами люди из леса после отсиживания вашего испарятся, или намекнуть им стоит, что вам жизни ваши принадлежат, а не страху их? Намекнуть – а лучше прямо сказать, чтобы поняли они навсегда?

Молча его Зима с Самбором слушают. Слушают – да на Лесьяру поглядывают, и с каждым новым словом Врановым всё отчётливее кое-что на лицах их проступает.

Сомнение.

Проявляется наконец и нечто на лице Лесьяры. Всячески скрываемое, разумеется. Тщательно не выдаваемое.

Но – проступает. Напрягается Лесьяра, явно не по душе ей приходится, какое влияние речь Врана на «молодёжь» её оказывает.

– Возможно, ошибалась я, – вдруг говорит она.

И мигом у Врана всё продолжение складное из головы вылетает.

– Говорил мне Солн, что вполне неплохо ты подготовлен, – добавляет Лесьяра, спокойно Врану в глаза смотря. – Говорил мне, что слишком сурова я была в оценке своей – возможно, и так. Вижу я, что задело душу твою единственную испытание это – вижу я, что злость оно в тебе поселило, в которой разобраться ты не можешь, на другие вещи, недоступные тебе ещё, её направляешь. Два дела я могу для Солна сделать: тело его забрать да волю его последнюю исполнить, мне озвученную. Переживаешь ты за племя наше искренне, неподдельно – и я тебе искренне говорю: станешь ты нам равным на Белых болотах, в течение месяца этого станешь и никакие испытания тебя сковывать тебя не будут. Таково желание Солна было – таково обещание моё новое и нерушимое.

Вран теряется. Косится на Баю – и с тем же замешательством она на него смотрит.

А потом Вран догадывается.

– Подкупить меня пытаетесь, хозяйка? – негромко он спрашивает. – Мысли мои другим хотите занять, речи мои в радостное русло повернуть? Хороший ход, да только не могу я радоваться, когда…

Подходит к нему резко Лесьяра – и так же резко в скулы его пальцами впивается, насильно голову его от Баи отворачивая.

– Говори, да не заговаривайся, Вран из Сухолесья, – говорит она, и льдом сухим каждое слово её слух Вранов царапает, и такими же осколками льда острого глаза её насквозь Врана прошивают. – Оказываю я тебе услугу великую, дань уважения брату мужа моего отдаю – а ты продолжаешь против ветра плевать. Если услышу я от тебя ещё хоть одно слово перечащее, если хоть миг лишний ты у меня ещё отнимешь, тут же я решение своё изменю. Может, именно этого ты добиваешься? Может, не нужно тебе всё то, о чём ты мечтал с рождения самого?

Сводит у Врана челюсть от хватки её крепкой. Кажется, ещё немного, и сплющится кость, и проломит Лесьяра попросту лицо его. Никогда Вран Лесьяру такой не видел.

И побыстрее бы развидеть.

– Нет, – хрипит он, с трудом губы разжимая. – Нужно.

– Вот и молодец, – кивает Лесьяра, пальцы размыкая. – Бая, Самбор, Зима. За границу. Бая, мне что, дважды повторять?

– Нет, – отвечает Бая. Легонько плечо Врана сжимает, даже взгляд ему прощальный не подарив, – и отходит.

Смотрит Вран на спину Баину, на спины Самбора и Зимы, вмиг на холме развернувшихся, – и саднят у него скулы, и саднит в груди у него бессилие.

И никакого ликования от «обещания нового и нерушимого» он не чувствует.

Глава 10

Обряд

– Ой, уронила я свой гребешок! – причитает русалка. – В пучину тёмную, мутную уронила – ой, как же буду я волосы свои расчёсывать, как покажусь юношам стройным, румяным да красивым? Ой, всё глубже и глубже мой гребень уходит, скоро самого дна достигнет да там навеки и заляжет! Ой, что же делать мне, что же делать…

– Ой, и я гребешок свой уронила! – подхватывает вторая русалка. – Ещё глубже мой гребешок упал, ещё быстрее он ко дну приближается! Не успела я сегодня причесаться даже – уж скоро комками мои волосы собьются, колтунами неряшливыми по спине свисать будут! Ой, что же делать мне, что же…

Прищуривается первая русалка.

– Ничего ты не роняла!

– Да только что у тебя на глазах уронила, – отмахивается от неё вторая. – У тебя на глазах уронила, с моих глаз он пропал – а я-то и плавать не умею, а я-то и нырнуть за ним даже не могу, навсегда я уродиной нечёсаной останусь, если только не поможет мне кто-нибудь…

– Мне сначала помощь нужна, – говорит первая русалка угрожающе. – Я первая гребешок уронила!

– А у меня он дальше упал!

– Не может он у тебя дальше упасть, если в одну воду с моим он уронен!

– А он тяжелее, – находится вторая русалка. – Камнем на дно вмиг провалился, уж не знаю, где листок твой берёзовый болтается, которым ты в космах своих ковыряешься – мой-то гребешок ладный, мой-то гребешок…

– За моим гребешком он нырнёт!

– Нет, за моим!

– Нет, за мои-и-им!

Быстро причитания русалочьи в визги разъярённые переходят – забывают русалки о Вране, о гребешках своих, которые ни разу они при нём в руках не держали, друг другу в волосы вцепляются – и с верещанием отвратительным в болото по пояс проваливаются, пытаясь притопить одна другую.

Вран тяжело вздыхает.

– Помоги мне, милый! – булькает первая русалка, на мгновение показываясь из-под мутной воды – и тут же её вторая обратно погружает. – Тьфу! Дура! Своё придумай, а не чужое воруй! Дура, дура, дура! Утопит она меня, милый! Вместе с гребешком костьми в иле вязком осяду!

– Да мелковато тут что-то, – лениво Вран ей отвечает. – Как будто руками ты до ила можешь достать. Ты пошарь вокруг, милая. Сама ты свой гребешок найдёшь.

– Видишь? – торжествующе первая русалка сипит. – Со мной он говорит! Мне он помогает! Своего себе найди, а к моему не лезь! Ох, не вижу я ничего совсем, милый, водица здесь непроглядная, водица здесь…

– Ночь уже на лес опустилась! – перебивает её вторая русалка. – Я уж тоже ничего не вижу, милый, уж и башмаки свои в трясине потеряла, уж сама скоро в ней потеряюсь! Если не глубоко тут тебе, может, сам посмотришь? Помоги мне, а я тебе потом помогу!

– Тут права ты, – говорит Вран. – Ночь уже, а ночью бесполезно по болотам прыгать. Ты завтра утром вещи свои поищи, как светло станет.

– Дура! – возмущённо первая русалка повторяет, сверху на вторую наваливаясь и уже её под воду окуная. – Ты что ему городишь? Ты зачем ему напомнила, что темно уже? Забыл он про эту темноту, за мной готов был идти – мне он верит, а не тебе! Ты не слушай её, милый – ты меня…

– Сама дура!

– Отцепись от меня!

– Сама отцепись!

Смотрит Вран ещё немного на битву эту, слишком равную, чтобы победил в ней кто-то, а потом отворачивается.

И так – каждый день. Вечер. Ночь. Утро. Сутки сутками сменяются, а больше и ничего.

Быстро люты на болота свои перебрались – одним днём управились. Дрогнул холм в последний раз перед глазами Врана – да в воздухе растворился, и только Чомор уже знает, когда он в следующий раз на том же месте появится. Может, через несколько лет – а может, никогда.

Не видел Вран, как с Солном прощались, как к предкам его провожали, не видел, как на месте новом обустраивались. Дошёл он до места этого в конце толпы длинной, рядом со стариками, еле плетущимися, хотели было Врану в руки мешок какой-то сунуть, да передумали, хотя так нагружены большинство лютов этими мешками были, словно дома они в них свои по частям запихнули – впрочем, может, так оно и было, откуда Врану знать? Врану никто и ничего не объяснял. Бая впереди, рядом с Лесьярой и родственниками своими шла, не дали Бае и на стоянке к Врану подойти: как только новый холм уже в дальней части болота образовался, стройным рядом все люты через него прошли – и поминай как звали.

Точно таким же холм этот был, как и предыдущий. Точно так же сыростью и теплом здесь пахло, точно так же в первую ночь Врану на уши ночница присела. Точно так же сторожевых на его вершине расставили, точно так же в утро первое мимо Врана дюжина лютов взрослых прошла, даже не взглянув на него.

Только больше не было в холме этом Солна, с рассвета до заката Врана корой с загогулинами своей мучившего. Только больше не нужно было Врану с огарком свечным над берестой сидеть, чтобы новым утром за выученное перед Солном отчитываться.

И наступили для Врана дни безделья вынужденного.

Пропала вновь куда-то Бая, не пересекался Вран и с друзьями названными – даже на холм их не ставили, другие люты молодые на нём стояли, Врана даже беглым взглядом не удостаивающие. Спал Вран в основном. Днём теперь спал, чтобы встреч с ночницей избежать; попить да побриться к ручью ближайшему ходил, там же и ягоды с кустов срывал – а в деревню больше не совался, даже в ночь самую тёмную, беззвёздную, безлунную. Все ночи свои Вран прямо здесь, у холма, коротал, в обществе нечисток болотных. И перетекала ночь в день, а день – в ночь. И думал Вран отстранённо, равнодушно: ну, похоже, вот и всё. Самую лучшую шутку свою Лесьяра придумала: просто вид делать, что не существует его. Самой к нему не выходить, Баю к нему не пускать, никого к нему не пускать. Жди, живи, сиди. И так до бесконечности, пока не надоест тебе.

Задавался Вран порой вопросом: а когда и впрямь надоест?

И что делать-то тогда?

Что делать-то ему сейчас?

Русалок уж совсем в болоте не видно – потопили они в нём друг друга в приступе негодования взаимного, лишь иногда волосы чьи-то грязные на поверхность прорвутся да рука бледно-зелёная взмахнёт. Смотрит на них Вран опять – а потом устало с места поднимается, колени разминая.

И понятия он не имеет, зачем встал, куда пойдёт – но так и не успевает он эти вопросы толком обдумать.

Зажимает ему вдруг кто-то сзади рот, холодит его загривок ледяной змеёй что-то, и замирает Вран от неожиданности зверьком, в цепкие лапы хищника попавшим, – а хищник внезапно волосы его срезать начинает.

И что это?

Хочет Вран вопрос этот нечистке загадочной задать, да не может – крепко нечистка губы его закрывает, явно никаких вопросов лишних не желая. Скользит лезвие острое по шее его, нижний край волос срезает, вверх ползёт – и видит Вран волосы свои тёмно-русые на земле болотной, ровными срезами они туда падают, одинаковой длины. До макушки нечистка добирается, до висков, отовсюду без жалости лишние пряди убирает – а затем говорит голосом Баи негромким:

– Под луной полной, на поляне тёмной старое уходит, новое приходит. Уши человеческие, слушайте, да душе волчьей передавайте: под луной полной, на поляне тёмной не человека, но волка судьба начинается; человечье отсекаю, волчье оставляю. Отведу туда, где человек глух и слеп, а волк всё слышит и видит; отведу туда, куда человек по подсказкам дойдёт, а волк сам дорогу найдёт. Познакомлю с теми, кто семьёй новой станет, кто сам к себе примет, кто сам добро даст, коли суждено так. Веру свою подарила, верой своей укрепила, верой своей опоясала – не нужна теперь вера моя, на другую веру уповаю, ей вести дальше поручаю. Как те скажут, так и будет; как те решат, так и я решу.

«Кто – «те»?» – хочет спросить Вран, но не даёт ему Бая: непреклонно её рука на его губах лежит.

И непреклонно другая рука пояс с Врана стягивает.

– За мной ты пойдёшь, – наконец Бая его к себе за плечи разворачивает. – И будешь делать то, что я тебе скажу. Мало времени у нас, не знаю я, хватит ли сил у меня ещё раз задуманное повторить. Ты меня не подведи, Вран из Сухолесья. Одна у нас только возможность есть – другими уж мать моя распоряжаться будет, а ты сам знаешь, как она распоряжается обычно.

Нет на Бае ничего – никакой одежды, только сумка крошечная через грудь перекинута, даже нож Бая в руках держит. Свисает пояс её Врану на плечо, пряжка с волком ровно на сердце ему ложится – и стучит сердце Врана так, как давно не стучало.

– Не знает Лесьяра? – тихо Вран спрашивает.

– Не знает, – кивает Бая. Убирает руки с его плеч – и пояс на талию себе набрасывает, и так странно это выглядит – одинокая полоса с волком железным на коже её смуглой да ремешок от сумки. – Не должна я этого, конечно, делать – с другой стороны, почему бы и нет? Я тебя сюда привела, я тебя на границу пустила – мне и дальше тебя вести. Тем более что когда-нибудь всё племя за собой поведу – что мне один Вран из Сухолесья?

Молчит Вран – молчит и в глаза её глядит. Умные, смелые, самые лучшие на свете глаза – самые бесстрашные, самые справедливые. Не боится Бая шаг новый делать, не опасается Врана, в отличие от матери. Доверяет ему.

И Вран это доверие не предаст.

– Что ж, веди, красавица, – говорит он. – Отдамся я в руки веры другой. Если хоть немного она на твою похожа – сбудется мечта моя. Исполнишь её ты.

– Сам ты за свои мечты отвечаешь, – качает головой Бая. – Сам ты исполнить её сможешь – если действительно готов.

– Готов, – отвечает Вран.

Так готов, как никогда в жизни не был.

Взвывает ветер у капища, когда подходят к нему Бая с Враном. И так тучи на небе собрались – а ещё теснее они сгущаются, ещё больше над землёй нависают, и превращается воздух в вихрь мутный, непроницаемый – и снег вдруг падать начинает.

В изумлении Вран шаг замедляет, присматривается: да, не ошиблись его глаза. Ни горстки белой в округе не осталось, всё полностью растаяло, в почву впитавшись, – но кружатся в танце бешеном снежинки маленькие, резные, лица его достигая, хотя не ступил он даже на холм священный. Всё вокруг в одно мгновение заметает, даже дюжина волков деревянных, которых за много вёрст обычно видно, в пелене этой вьюжной скрывается – а к ним Врану с Баей и надо.

– Чудо, – выдыхает Вран.

– Чудо, – невозмутимо Бая подтверждает. – Чтобы не увидели нас.

– А не подумают ли, что снег весной – знак плох…

– Не об их мыслях тебе стоит беспокоиться, – отвечает Бая, в спину его подталкивая. – Что бы люди сейчас ни думали – не пойдут они сюда, а это главное для нас. Идём. Ночь уж к рассвету близится.

Пропускает их с Баей через себя буря волшебная, как и нет её – наоборот, будто помогает даже, в спины подталкивает, до вершины поскорее добраться подсобляет. Ни холода Вран не чувствует, ни колкости снега, лицо его с руками заметающего – а всё равно при взгляде на Баю, с прямой спиной босыми ногами по крошке снежной ступающую, хочется Врану хоть что-то на спину эту обнажённую накинуть. Хоть плащом её своим прикрыть, хоть что-то сделать – нет ему покоя от наготы её, не положено девушкам метелям таким лопатки свои открыто подставлять. Знает Вран, конечно, знает, что неведом лютам холод, помнит, что уж несколько раз Бая спокойно в морозы крепкие без одежды перед ним представала – но ничего с собой поделать не может.

– Возьми, – не выдерживает он, когда до первого волка деревянного они доходят. – Возьми, спокойнее мне так…

Не договаривает он: залезает Бая в сумку свою небольшую да ленту оттуда достаёт – иссиня-чёрную.

И на лапу волка её повязывает.

– На кого?.. – сам себя Вран перебивает.

– Что – «на кого»? – спрашивает Бая, через плечо к нему оборачиваясь.

– Порчу на кого наводишь?

– Порчу?..

Озадаченно Бая на Врана смотрит, затем на ленту.

И улыбается вдруг, и теплеют глаза её.

– Не рассказывал тебе Солн об этом?

– Не рассказывал, – признаёт Вран.

– Может, сам догадаешься?

– Сказала же, что мало времени у нас.

– Да, – задумчиво Бая подтверждает. – Мало. Поэтому и говорю – догадывайся. А я пока делом займусь.

Направляется Бая походкой своей лёгкой в середину круга волчьего, на ходу из сумки что-то доставая – а Вран ей на спину быстро плащ свой накидывает, удобным мигом пользуясь.

– И зачем? – поднимает Бая глаза от сумки, останавливаясь.

Идёт ей плащ этот – диво как идёт. Не знает Бая, что существует обычай один в деревне Врановой, что точно так же плечи девушек женихи плащами своими накрывают, что действо это сокровенное, просто так с кем попало не совершаемое. И хорошо, наверное, что не знает.

– Чтобы думалось мне легче, красавица, – отвечает Вран, плечами пожимая. – Не будет же тебе плащ мой мешать?

– …не будет, – отвечает Бая после молчания недолгого.

И так много в себе это молчание, должно быть, скрывает – и так много Бая ему, должно быть, сказать бы хотела, если бы не сковывали губы её цепи материнские, с рождения на неё наложенные. Обещает себе Вран, что разберётся с этими цепями, скоро, очень скоро разберётся – как только с делом другим, не менее важным закончит.

Достаёт Бая из сумки несколько веток сухих, на землю их бросает; один взмах руками делает – и вырисовывается на земле, свежим снегом припорошенной, круг образцово ровный, огромный, до самых деревянных лап волчьих доходящий. Делает Бая второй взмах – и в тот же миг ветки огнём ярким вспыхивают, и столб пламени до самых деревянных голов волчьих поднимается. Ныряет Бая пальцами ещё раз в сумку – и сосуд оттуда вытаскивает какой-то пузатый, не то глиняный, не то каменный, с котелок небольшой размером. Снимает Бая с котелка этого крышку – и прямо в огонь его ставит, не обращая внимания на языки красные, руки её лижущие.

– Разденься, – коротко она Врану говорит.

– Ваши ленты это, – рассеянно Вран говорит. – Понял я. Только вот цвета…

Подходит к нему Бая опять, рубаху из штанов вытаскивает, вверх тянет.

– Чёрный – когда в лес вечный уходит кто-то, и темноты ночи для успокоения души его, при жизни страдавшей, ты просишь, – объясняет она, Врана от рубахи избавляя и за штаны принимаясь. – Зелёный – когда волчонок в племени новый появляется, и дабы в лесу место ему найти, ты к предкам взываешь. Жёлтый – когда двойня рождается, по одной душе у них всего, им свет нужен, чтобы вровень по жизни идти и не затеряться. Голубой – когда глава новая в права свои вступает или один знахарь другого сменяет: в небо им нужно чаще смотреть да с вершины его на других глядеть зорко, от трудностей своих и желаний отстраняться, всех как на ладони видеть, всем помочь уметь. Красный…

– Красный? – за ней Вран повторяет, сам от сапог избавляясь.

– Когда встречаешь ты вдруг того, с кем кровь свою связать хочешь, и предков помочь тебе в этом просишь, – негромко Бая говорит, шаг назад делая. – Идём, Вран из Сухолесья. Позже о лентах подумать можешь – закончилось время праздное твоё. Всё я уже подготовила.

Помнит Вран, когда ленту красную на одном из волков в последний раз подметил. Кажется – почти вчера это было. Как раз после ночи той, когда с Баей в лесу они встретились. Ещё подумал Вран тогда: ха, вот же. Запрещают старейшины девкам на холм священный соваться, а девкам хоть бы что, лишь бы юношу, сердцу милого, к себе поближе нитями волчьими подтянуть.

Ступает Вран ногами босыми по снегу, всё ещё холода не ощущая – не следует за ним Бая, напротив, к одному из волков отступает, за круг.

– Сядь, – говорит. – Над огнём наклонись. Не бойся – не тронет он тебя. И дыши.

Чувствует Вран жар от костра этого, по велению Баи разожжённого, чувствует искры, на скулы его летящие, – но, действительно, не обжигают они его, щекочут только.

– Сжечь меня решила, красавица? – улыбается он, не торопясь указания её выполнять. – Какая ловкачка ты – Лесьяра бы никогда до такого не додумалась.

– Перед предками моими ты всё это говоришь, – отвечает ему Бая. – Уверен, что хочешь ты, чтобы о ловкачках каких-то они от тебя слушали? Или другое что-то сказать хочешь?

– А нужно?

– Помолчать тебе нужно, – советует Бая. – Садись, дыши, молчи. Когда поймёшь, что готов – сосуд из огня вынь, земли двенадцать раз губами коснись да имена предков в дереве назови – помнишь ты их, имена эти?

– Помню, – говорит Вран.

Хотя не особо-то хорошо он, по правде говоря, запомнил, кого именно тут люты в дереве вырезали – но коли уж предки Баины и впрямь слушают всё это… Не очень вежливо будет перед ликами их признаваться, что трудности некоторые у Врана возникли с их именами.

– Хорошо, – говорит Бая. – Как закончишь с именами – через огонь прыгнешь.

– А потом?..

– А потом ты сам всё увидишь.

Смотрит Вран на Баю в последний раз.

Не сбросила она плащ его с плеч, по-прежнему в нём стоит, в поясе своём да с сумкой, между грудями тонким ремешком проходящей. Перебирают пальцы её ленту чёрную, на лапу волка повязанную, – и если бы указала она пальцем на настоящее пламя, а не волшебное, так и туда Вран, не задумываясь, шагнул бы.

– Уж надеюсь, что увижу, красавица, – говорит он, Бае подмигивая.

А потом на колени опускается – и прямо в огонь бесстрашно голову суёт.

Не обманула его Бая – никогда она его не обманывает. Не начинает лицо Врана плавиться, не вспыхивают ресницы и волосы, не вытекают яблоки глазные прямо в сосуд этот каменный; духом травяным котелок пузатый на него дышит, духом горячим, пахучим. Различает в первые мгновения Вран запахи знакомые – плакун-трава, пупавка, омела, – а затем все в один они сливаются да голову его ведут. Так, что руку ему приходится выбросить, чтобы в пламя или на землю не полететь.

Теряет Вран быстро тело своё, себя в нём теряет. Вроде бы и упирается он ладонью в землю – а вроде бы он сам и есть земля, и на него это что-то опирается. Вроде бы и делает вдох он, новую часть сбора этого чудо-травяного в себя втягивая – а вроде бы и ветер это просто дует, а не его дыхание обратно паром морозным наружу вырывается. Вроде бы и видит он волка огромного за стеной пламени – а вроде бы и сам он есть это пламя, и без всяких стен он за волками наблюдает.

И они за ним наблюдают.

«Когда поймёшь, что готов». Что бы это значило? Уж не то ли, что волки не деревянными ему кажутся, а очень даже живыми? Уж не то ли, что видит Вран, как шевелятся их бока от дыхания, как моргают глаза их, в вечной открытости зоркой застывшие, как следят за Враном зрачки их, не в коричневой грубости дерева тонущие, а в синем, зелёном, сером?

Окутывает Врана благоуханием терпким, по всему телу растекается, глубоко под кожу проникая, каждую мышцу лаская, изнутри поглаживая, и становится тело его лёгким-лёгким – и совсем уж Вран его не чувствует. Словно сам он в дым душистый превращается, со всполохами огненными смешанный – а как может дым землю целовать?

Поднимается, кажется, Вран на ноги – или просто вверх струится, потому что нет ног у него. Отступает Вран, кажется, от огня – или просто назад движением бесплотным отлетает. Набирает Вран, кажется, воздух в лёгкие – или просто…

– Вран!.. – раздаётся голос Баи у него за спиной.

Голос Баи. Что-то не понравилось ей – что-то ещё она от него хотела, Вран это помнит. Имён каких-то хотела, поцелуев… Но уверен Вран, что не нужно ему сейчас всё это. Что без раскланиваний предки его примут. Свой им он, почти равный – а равным разве кланяются?

– Вран! – резче голос Баи повторяет.

Но Вран уже через костёр прыгает.

Летит?..

Подхватывает его всё и сразу – и вьюга снежная, и огонь красный, и дым душистый, – крутит, вертит, в вихре неожиданном сквозь себя проносит, окончательно от тела отделяя – и тут же обратно в него камнем тяжёлым швыряет, из пламени выбрасывая.

Затуманивается зрение Врана на миг. Проясняется – тоже через миг.

На том же холме Вран как будто стоит.

И в то же время не на том.

Нет ни костра за спиной потрескивающего, ни третьего крика Баи, на середине оборванного, ни самой Баи, на которую Вран всё-таки через плечо оглядывается.

И волков деревянных нет.

Зато есть двенадцать существ высоких, на их местах вокруг Врана стоящих.

Думал Вран, что волчиц увидит, подобных той, в которую Бая обращалась. Предполагал Вран, что в облике людей к нему предки Баины могут явиться – но чем-то средним на него дюжина эта глядит, и не волчьим, и не человеческим. Половинчатым.

Глаза человеческие – а остальное всё морды волчьи: и уши треугольные, и пасти клыкастые, и головы лохматые. Руки с ногами по-человечески начинаются, да по-волчьи лапами когтистыми заканчиваются; и ростом, ростом они выше Радея даже, выше волков самых больших, на задние лапы встающих, – вот как раз с деревянных образов своих и высотой.

Замирает Вран. Не двигаются и полулюди эти, полуволки. Поднимает Вран голову рассеянно – и ни звёзд на небе, ни луны, ни облаков не в силах разглядеть. Смотрит Вран в сторону деревни – и там тоже ничего не видит, хотя стихает буря, как и не было её. Ничего как будто в округе нет. Неизвестно, где этот холм стоит, – неизвестно, где Вран оказался.

И почему-то заговаривать с ним никто не спешит.

– Доброй ночи, хозяев… – начинает он неуверенно.

И умолкает тут же: не слишком дружелюбный звук лют ближайший издаёт.

Не то рычание, не то клокотание.

Мгновенно звук этот остальными подхватывается, окружает Врана со всех сторон, в кольцо его берёт – и не приветствие в нём чувствуется, а угроза.

Похоже, слишком самонадеянно Вран к ним на крыльях души своей вдохновлённой полетел.

«Чужак…» – вдруг Врану в клокотании этом чудится.

О нет. Нет, нет, нет. Вран с трудом сдерживается, чтобы не попятиться – да и куда ему пятиться, прямо в лапы лютицы разозлённой? А лютиц здесь больше всех – странно их груди выглядят, шерстью заросшие, мужчин Вран только тройку от силы на первый взгляд насчитывает. Лютицы – главы рода, люты – знахари, лихорадочно вспоминает Вран. Главы рода, знахари, главы рода, знахари… Одну главу рода Вран знает – и одного знахаря. Знахарь как-то подобрее будет. Глупая эта мысль, но отчаянно Вран хоть за что-то цепляется – и находит своими глазами глаза одного из мужчин.

– Привела меня к вам Бая с Белых болот, Бая от Лесьяры, – быстро говорит Вран. – Не по своей воле здесь стою – благодаря ей пред вами предстаю. Верит в меня Бая от Лесьяры, Бая с Белых б…

– Где, – рокочущим голосом его лют прерывает.

– Бая?.. – моргает Вран.

– Где, – требовательно лют повторяет, шаг к Врану делая.

Худой лют, поджарый – понимает Вран, что совсем уж чушь ему в голову лезет, но думает внезапно: а не тот ли это волк, которого Вран в своё время в любимцы себе выбрал?

Эта мысль почему-то Врану уверенности придаёт.

– Что-то принести я должен был, хозяин? – спрашивает он. – Дар приветственный? Не говорила мне Бая, что…

Запинается снова Вран: чем-то совершенно уже неразборчивым лют рокочет, опять к Врану шагая. Неразборчивым, но очень недовольным – не совсем разъярённым, но диво раздражённым.

Вспоминает Вран, что Солн ему как-то о предках своих сказал: мол, не поверила Лесьяра сну Баиному чудесному, потому как больно уж ладно в нём волчица с Баей общалась. Обычно и не понять, чего там предки от тебя хотят.

– …с собой мне взять что-то нужно было, – бормочет Вран под нос обречённо.

Может, просто очередное испытание это? Может, мужество его люты проверяют, в себе уверенность, упрямство? Что, что, что они хотят, что нужно полуволку этому, к Врану приближающемуся? Не двигаются остальные, брезгливость какую-то Вран в глазах их читает – и коркой льда эта брезгливость покрыта, совсем как у Лесьяры, когда она на Врана смотрит.

– Имя! – наконец лют в лицо Врану выдыхает пощечиной морозной.

В лицо… А ведь был он вдвое Врана выше – ан нет, образом каким-то неведомым, чудесным вмиг с Врана ростом стал, словно с каждым шагом в размерах уменьшался.

– …Вран, – быстро Вран отвечает. – Вран из Сухол…

Выпускает лют вновь пар ему холодный, жгучий, недовольный в лицо.

Не то, понимает Вран.

Не то имя.

Только не это.

– Моё имя! – гремит лют, и загораются огнём новым глаза его – ярким-ярким, янтарно-красным, ничего хорошего Врану не сулящим.

Потому что откуда Врану его имя знать?

Одно только имя у Врана в голове сидит.

– Сухой, – сипло Вран отвечает. – Сухой из Закатных… Закатного… отрога… лугов…

Кажется Врану, что смех он слышит – отовсюду и сразу. Но не благодушные это смешки, как у стариков из племени Баиного, когда в именах чьих-то Вран ошибался; ветром холодным смех этот по кругу прокатывается, ветром, Врана до костей пронизывающим: не то.

– Ну вы хоть подскажите, откуда родом племя ваше, хозяин, – растягивает и Вран губы в улыбке неискренней. – Хоть малейшую зацепку мне дайте, а я в два счёта…

«Не знает! – к неутешительному выводу рокот со всех сторон приходит. – Никого не знает!»

– Знаю, – поспешно Вран возражает. – Много кого…

Тянется лют вперёд – и за челюсть Врана хватает. Как Лесьяра делать любит.

Только хватка в несколько раз сильнее, чем у Лесьяры. И когти почти глаза Врановы задевают.

– …знаю, – упрямо Вран сипеть продолжает. – Пламена из перевала Красного… Горица из пещер… пещер… пещер Костяных?..

Не откликается никто на имена эти – хотя точно Вран знает, что кому-то да принадлежат они. Кому-то… Может, и не из самых первых… Может, и не из тех, кто сейчас здесь стоит… Но неужели так тщательно он всё выучить должен был? Если бы он только знал…

– Глупый, – вдруг совершенно человеческим голосом лют вздыхает, скулы его отпуская – и как будто даже сочувствие Врану в этом вздохе слышится. – Глупый юный однодушник…

– Одна душа у меня, но…

– Две души, – головой внезапно лют качает.

«Две души», – согласно шёпот отовсюду раздаётся.

Моргает Вран.

– У меня?..

И снова смех колючий отовсюду, и снова ничего хорошего в этом смехе нет. Только сочувствие всё яснее в человеческих глазах стоящего рядом полуволка проступает.

– У нас, – поясняет лют. – Две души. А у тебя – одна. Зачем пришёл?.. Нет волка. Нет волка внутри. Человеком тебя люди вырастили, им ты и останешься. Приводили волчонка с двумя душами… Веш… Веш нашим родился, но у чужих, а ты – у своих, к своим и возвращайся. Уходи. Уходи…

Чувствует Вран, как теплее становится воздух за спиной – видит Вран, что сиянием огненным снег у его ног покрывается. Огонь снова разгорелся. Тот самый, через который он прошёл, чтобы сюда попасть.

– Нет, нет, – говорит Вран торопливо. – Знаю я Веша, знаю, что с двумя душами он родился – но если два волчонка в один и тот же час из утробы выходят, по одной…

– Не твоё это дело, – всё тем же удивительно внятным голосом лют его прерывает. – Сами мы о тех заботимся, кто с нашей кровью рождается, сами их по жизни ведём – а тебя никто к нам не звал.

– Бая звала, – сквозь зубы Вран отвечает.

Хмыкает лют. Замечает вдруг Вран, что полностью его лицо в человеческое превратилось; нет и шерсти больше на теле, голая грудь его, и тоже что-то в ней жаром теплится, из-под рёбер с обеих сторон просвечивает, и Вранову грудь освещая. Две точки круглые, два пятна из-под кожи горят – слева и справа.

А за спиной у Врана продолжает огонь гореть. Всё ярче и ярче. Всё жарче и жарче.

– Маленькая, – вновь головой лют качает. – Глупенькая. На лицо засмотрелась, а в душу не заглянула. Плохая душа. Одна-единственная.

– Одна, человеческая, – голос женский справа от Врана подтверждает.

– Имён ты не знаешь, – продолжает лют, ещё один шаг к Врану делая – явно к огню сместить хочет.

Вран не двигается.

– Не знает, – говорит второй голос слева – тоже женский. – Не уважает. Думает: зачем? Думает: я и так хорош…

– Просто так не помогаешь… – Новый шаг – и новый женский голос сзади:

– Не помогает. Не помогает… К русалке ради наживы направился, шкуры ради наживы вернул, к ведьме ради наживы пошёл – ходит и думает, ходит и думает: ну примите, примите, примите меня…

– Глупцов испуганных жизни лишить хочешь… – Почти вплотную лют к Врану встаёт – почти нос его носа Вранова касается, почти дыхание его инеем ресницы Врановы покрывает. – Глупец этот одну жизнь отнял, а ты у него взамен хотел отнять… Чем от него отличаешься?.. Ничем…

– Ничем, ничем… – уже со всех сторон поддакивают.

– Смирения не знаешь, – проникновенно лют говорит, руку Врану на грудь кладя – и чувствует Вран, как и в его груди вспыхивает что-то. Только с одной стороны. – Наказывают: не говори – ты говоришь… Наказывают: в лесу выживай – ты из деревни еду носишь… Наказывают: учись – ты о волчице высокородной думаешь да буквы костеришь…

– Судьба меня с волчицей высокородной свела – как о ней не думать? – огрызается Вран бессильно. Скашивает глаза на грудь свою: да, горит, горит и в ней пятно, но одно, одно, одно. – Судьба меня и сюда…

– Слова тебя по жизни ведут, а не судьба, – мягко лют возражает. – Словами чужими ты волком наречён, словами своими ты в этом всех убеждаешь. Судьба твоя – человеком в деревне своей жить, а не волчиц песнями своими льстивыми смущать. Пощади Баю, коли так дорога она тебе, как ты себе это внушил: много бед ты ей принесёшь, много притоков чёрных на дерево прольётся, много притоков чёрных – да главное русло жёлтое, всю душу её затопит, да так она в нём и утонет.

Ничего уже Вран не понимает.

– Жёлтое… Как ленты жёлтые? Двойню Бая от меня понесёт? – растерянно говорит он – и столько в нём смятения, что не страшит его уже ни лют этот, ни другие, ни столб огненный за спиной у него. – Двойня эта… что-то плохое сделает? Или просто – близнецы какие? Что вы в виду имеете?

– То, что только волк понять может, – спокойно лют отвечает. – Не дано тебе это – и нет в этом ничего плохого, каждый свой путь пройти должен. Вон. Вон путь твой.

Смотрит лют вдаль – смотрит туда же и Вран.

И видит, за одной из лютиц видит, тоже уж совсем человеком ставшей, огни деревни родной. Видит в колебании пламенном тропинку вниз по склону, в свежем снегу протоптанную, – да только не в лес она ведёт, откуда они с Баей пришли, а в деревню. К сторожке нелепой над частоколом. К воротам призывающе распахнутым – никогда община на ночь ворота открытыми не оставляет, а вон какой морок услужливый лют напустил.

– Не могу я, – хрипло Вран говорит. – Не оттуда я… хозяин… пожалуйста… Судьба моя…

– …в деревне твоей придумана, там она и останется, – продолжает за него лют. – Не бойся. Не бойся, Вран из Сухолесья. Отпусти волка, отпусти его, сам ты его себе вообразил – не живёт в тебе душа волчья. И тебе с волками не жить. У каждого своё место есть – и не рядом с Баей твоё.

– Не рядом… – рассеянно Вран повторяет, медленно на люта взгляд переводя.

Не злость уже у люта в глазах, не раздражение – понимание в них теплится, совсем как души его две, Врану для наглядности показываемые: смотри, смотри – вот как должно быть, если бы и впрямь из наших ты был. Не один, а два цветка огненных в твоей груди распуститься должны, а ты всё с сорняком своим чахлым носишься да строишь из себя кого-то. Волка какого-то в себе воображаешь. На волчицу какую-то надеешься. Да не на «какую-то» – на дочь Лесьярину, дочь той, кто сама однажды, может, здесь стоять будет – а, возможно, и сама Бая одно из этих мест займёт.

Тёплый, жёлтый свет из груди люта исходит. Тёплый, жёлтый свет на снегу перед Враном мерцает.

– Не рядом, – ещё раз Вран повторяет. Кивает на грудь лютову. – Не рядом, потому что души у меня второй нет. Как у вас… Души это ваши, верно?

– Верно, – кивает и лют.

А Вран вместо его ответа совсем другое слышит.

Песня одна Врану вспоминается – нехорошая песня, дурная, уж как пороли за неё старейшины, хоть от кого намёк на неё услышав, – а всё равно засела она в голове его, как всегда всё плохое заседает, что выбить из тебя хотят.

«Солнце за дол село,

Всё мне тут приелось», – безобидно песня эта начинается, и чудится Врану, что видит он вместо люта Латутку хитрую, тихонько слова запретные у реки в сумерках напевающую.

«Серого поймала,

Душу украла!»

Расчёсывает Латута волосы игриво, совсем как русалка болотная – и на Врана лукаво смотрит, а под грудями её обнажёнными два цветка желанных распускаются.

«Ать – за хвост схватила,

Ать – на кол ссадила,

Ать – шесть раз встряхнула,

Ать – душа моя!»

Уже не жёлтые эти цветки – алые, манящие, протяни руку, коснись – и в твоей груди они зажгутся, а не в чужой, совсем эти цветы не ценящей, совсем ими делиться не желающей…

«Буду лютой бегать,

Буду лесом сыта,

Буду песни лютьи

Всем подругам петь!»

– С рождением они к вам приходят, души ваши, – негромко Вран говорит. – Легко совсем… ничего вы не делаете, чтобы их заслужить. А я должен. А я всё должен и должен – и всё не так.

Хмурится лют, отвечает, кажется, Врану что-то – но звучит у Врана в ушах лишь новый песенки напев:

«Будут все подруги

Хвост мой серый гладить,

Будут все красавцы…»

– Легко приходят, – громче Вран повторяет. – Легко пришло…

«…душу мою греть…»

– …легко ушло!

Выбрасывает Вран руку вперёд движением резким, для самого себя неожиданным – и обжигает его пальцы грудь лютья, и расширяются глаза люта, и ломается то ли под пальцами что-то у Врана, то ли сами пальцы его. Вспыхивает его рука от боли невыносимой, невообразимой, открывается рот люта в крике беззвучном – и обрушивается на Врана отовсюду рёв разъярённый, и уже всё тело его болью пронзает, но не отступает он. Дальше, дальше, дальше руку свою толкает, и кажется ему, что уже его ладонь в лапу когтистую превращается, лапу безжалостную, плоть рвущую, кости дробящую – и хватает эта не то рука, не то лапа то, чего так жаждал он, и сжимает крепко, судорожно, и рывком выдёргивает – и в себя…

Швыряет Врана обратно в огонь. Ударом могучим, яростным швыряет – и такая же ярость напополам с болью на лице люта написана, из груди которого Вран душу вторую вырвал.

И с той же яростью с болью голос в ушах его гремит, перепонки разрывая:

– Попомнишь меня!..

Лижет Врана огонь жадно, уже не щадя – со всех сторон на него стена огненная, чудовищная наваливается, до костей его обгладывает, насквозь прожигает – и кричит Вран отчаянно, отпрянуть пытаясь, отпрыгнуть, спастись – и…

Удаётся это вдруг ему.

На землю голую Вран падает, и исчезает безумие огненное до последней искры – исчезают люты в обличье человеческом, обратно в волков деревянных превращаясь, исчезает деревня неестественно радушная вновь за вьюгой снежной, отлетает от Врана сосуд каменный, видимо, из костра случайно им выбитый – или из того, что от костра осталось.

Оборачивается Вран ошеломлённо. Понимает, что… что словно просто по другой конец костра он приземлился. Что и не осталось от костра уже ничего – так, головешки тлеющие. Что, может быть, в один прыжок всё произошедшее растянулось…

…что стоит на том же месте Бая, только своё третье «Вран!» кричать закончившая.

Стоит и на Врана смотрит.

– Бая, – хрипит он, не в силах от ужаса в голосе избавиться. – Бая, не… не сработало… Бая…

Сидит Вран на четвереньках, никак разогнуться не может, горит у него в груди огонь чужеродный, враждебный, ему не принадлежащий. Колотит Врана дрожь крупная – словно пытается тело его от огня этого инородного избавиться, но никак не выходит это у него. Взвыть Врану хочется, но не от боли – её и не осталось почти, так, саднит что-то слегка, – а от отчаяния.

– Бая, – сипло, жалко он повторяет, и у самого него на вой это похоже получается. – Не получилось…

Отталкивается Бая от волка этого проклятого деревянного, быстро к Врану подходит, на колени перед ним опускается – и, похоже, совсем Вран с ума сошёл, потому что кажется ему, что сияют глаза её.

– Получилось, – возражает она негромко.

Печёт у Врана в груди, звенит у него в ушах отголоском: «Попомнишь меня». Смеётся над ним Бая, что ли? Позабавить его, глупца тщеславного, пытается? Конечно, неудачу он потерпел – и хорошо, может, что потерпел. Злом Вран был движим, беспомощностью, грузом невыносимым, вновь на душу лёгшим – опять отвергли его, опять прогнали, опять, опять, опять… Ничего, Вран ещё раз попробует. Ещё раз к предкам этим отправится. Все имена их выучит, все дома их, все…

Протягивает Бая руки к нему – и вдруг чудится Врану, что как-то не так она к нему прикасается. Вроде бы и на скулах его ладони её лежат – а вроде бы…

– Вран, – почему-то шепчет Бая. – Посмотри. Вниз посмотри. На себя посмотри.

Опускает Вран голову медленно.

И не руки внезапно видит, а…

…лапы…

Лапы волчьи, лапы стройные, тёмной шерстью покрытые. Изумлённо Вран рот открывает – и понимает, что не зубы размыкает, а клыки.

– А как… – растерянно он выдыхает.

И новое осознание к нему приходит: не голосом человеческим он это произносит, а звуком рокочущим, звериным, подобным тем, что люты в видении его потустороннем издавали.

Смотрит на него Бая глазами счастливыми, глазами, оправданных надежд полными, – не ругает она его даже за прыжок в огонь самовольный. Рада Бая за него. Как за себя рада. Глядит Вран в эти глаза тёмные, бездонные, невинные – и тошнота напополам со страхом липким его окатывают.

«Попомнишь меня!..» Сколько Вран об этом миге сладком мечтал, вся жизнь его вокруг него вращалась – но теперь боится Вран, одного боится: навсегда он в теле этом желанном застрял. Нет во Вране торжества, нет желания облик свой новый опробовать, носом новым воздух втянуть, ушами новыми по ветру повести, все шорохи, шелесты леса просыпающегося уловить, на ногах новых с холма сбежать – мысль только есть, одна только мысль: как обратно вернуться в тело своё, от рождения данное? Как в человека обратиться? Нет у Врана ни ножа, ни умения с этими ножами обходиться; ничего у Врана нет, кроме выходки его безумной да души чужой в груди его. Продолжает душа эта под кожей его лениво плавиться, продолжает со вздохом каждым ему напоминать: легко пришло – легко ушло. Легко волк пришёл – легко человек ушёл. Легко украл – легко и поплатился.

– Не бойся, – улыбается Бая – совсем не понимает, бедная, что Вран натворил. – Не бойся, Вран из Сухолесья… Или лучше сказать – Вран с Белых болот? Как это было, Вран? Что тебе предки сказ…

«Попомнишь меня!..» – вновь у Врана в ушах раздаётся.

И сверкает вдруг молния из-за туч сгустившихся – ослепительная, оглушительная, с мгновенным раскатом грома мешающаяся, с «Попомнишь меня!», в громе этом растворяющимся.

И ударяет молния в волка, некогда Враном любимого, – и раскалывает его надвое, и вылетают из него через всю поляну, к лапам Врановым, две вещи.

Нож большой с камнями красными на рукояти да пояс широкий с железным хвостом волчьим на пряжке.

Как дар это при других обстоятельствах Вран бы должен был почувствовать – как плевок презрительный сейчас он это чувствует.

Ругается Бая испуганно, на ноги вскакивает, и округляются глаза её от ужаса и недоумения – а Вран на нож смотрит.

Воткнут нож в землю остриём вверх. Словно бросая Врану пренебрежительно: ну давай, щенок, попробуй. Подавись душой своей новой, подавись обликом своим новым. И человеческим тоже подавись. Не нужно нам, чтобы ты тело волчье вечно оскорблял.

Загорается волк деревянный мгновенно – ещё испуганнее Бая на него смотрит, шепчет что-то – и дождь, нет, ливень настоящий идти начинает, да только не гасит вода небесная пламени этого яркого.

А Вран быстро спиной к ножу поворачивается, с трудом конечности непривычные в кучу собирая, к земле припадает – и спиной через нож сигает.

И кажется ему, на миг прыжка этого кажется, полёта над остриём ножа, что тут-то его предки Баины и поймали. Что упадёт сейчас тело его новое плашмя на нож этот, проткнёт он шкуру его тёмную, и так она на нём и застынет – плотью неподвижной, кровоточащей, мёртвой.

Но – нет.

Не чувствует Вран ничего – вообще ничего. Ни ломоты в костях, ни мышц перестройки, ни хвоста исчезновения; лёгкий ветерок его как будто подхватывает, ласково по шерсти – по коже?.. – пробегается, вспыхивает на мгновение грудь его жаром палящим – а потом тяжело он на бок по другую сторону ножа рухается.

На человеческий бок.

Руку свою человеческую придавив.

Дрожат у Врана пальцы, когда руку он эту к лицу подносит, в ладонь свою неверящим взглядом вперяясь. Дрожит у Баи в глазах что-то, когда она к Врану поворачивается.

– Вран, – хрипло говорит она. – Что случилось?

Открывает Вран рот.

И в тот же миг понимает: нет.

Нет, никогда он Бае это не расскажет. Потому что никогда больше после рассказа этого не посмотрит она на него так, как смотрела раньше. Никогда больше не скажет ему тех слов ласковых, игривых, которые раньше говорила. Никогда больше у ног его не пристроится, никогда больше голову ему на грудь не положит, никогда больше пальцами по губам его дразняще не проведёт, никогда больше не почувствует он запах её вблизи манящий, горько-сладкий.

Собирает Вран все свои силы и говорит как можно бесстрастнее:

– Не знаю. Переусердствовал твой предок, наверное.

– «Переусердствовал»? Вран, о чём…

Поднимается Вран кое-как с земли – весь он в почве, снегом примороженной да от дождя размякшей, изгваздался, стекает дождь по его волосам теперь уж коротко подстриженным – раньше бы на глаза они налипли, ничего увидеть не давая, а теперь…

– Бая, – мягко он говорит. – Бая, не…

«Не» что?

Так и не придумывает Вран, что именно.

И просто к ней подходит, босыми ногами в остатки костра ступая.

И просто к себе её молча прижимает, носом в волосы её уткнувшись.

Влажные волосы немного, но от этого лишь усиливается запах их привычный – или это у Врана чувства обострились?.. Неважно. Обхватывает её Вран руками подрагивающими, плащ в пальцах сминает, касается его грудь её – мешкает Бая немного, но всё же рассеянно в ответ его обнимает.

– Вран, ты всё мне расскажешь, – упрямо шепчет она ему на ухо. – Ты меня понял, Вран?

– Конечно, красавица.

И сколько раз Вран мечтал о том, что когда-нибудь вот так тела их соприкоснутся – но почему-то не вызывает у него это прикосновение сейчас ни волнения сладкого, ни трепета нетерпеливого.

Глава 11

Хозяин

– Откуда? – просто спрашивает Лесьяра.

И не поймёшь, о чём она – то ли о том, откуда Вран с Баей пришли, то ли о том, откуда Вран пояс взял.

Или вовсе о том, откуда столько наглости неистощимой вычерпал – с обнажённой дочерью её бесстыдно на рассвете к границе явиться?

Стоит за плечом Лесьяры Радей, опасливо из болота в нескольких хвостах волчьих две русалки на Врана подглядывают. Вот, значит, кто Лесьяре всё на ухо нашептал. Мило.

Выяснилось на капище ещё, что оставила Бая всю одежду свою дома, потому что с Враном хотела обличье волчье разделить. Бая. Бая-Бая… Всё ещё единственная она, кто в Врана здесь верит, – вспомнил Вран, как после проверки Лесьяриной в лесу все его ждали, а не по ту сторону границы. Не пошла бы с ним Зима без рубахи со штанами предкам его представлять, не понадеялась бы, что будет у неё возможность одежду эту не использовать. Да и в целом – никогда бы Зима с ним в такое путешествие смелое не отправилась.

Хотела и Бая у Врана кое-что выяснить – кое-что очень определённое. Что произошло на встрече его с предками, почему образ одного из них на её глазах надвое распался, почему плевком злобным таким из дерева волка расколотого пояс да нож вылетели? С Вешем, Бая сказала, всё не так было. Пояс с ножом его прямо в костре появились, и не треснуло ничего, и молния не сверкнула, и огонь не вспыхнул, и…

Горел ещё огонь, когда Бая с Враном обратно двинулись. Не удалось Бае пламя небесное погасить – не удалось и у Врана хоть что-то выведать.

– Лучше мне сразу матери твоей об этом рассказать, красавица, – качал Вран головой, одежду поспешно натягивая. – Был у нас с предками твоими разговор… Долгий, долгий разговор. Передали они мне кое-что, да наказали сразу же главе рода сообщить. Важные это вещи, мы с тобой всё равно их не поймём.

– И с каких это пор ты глупцами нас считаешь, вещи важные осмыслить не способными? – хмурилась Бая.

– Никогда я о тебе так не скажу, – отвечал Вран, поясом рубаху затягивая. – И о себе – тоже. Но… очень они убедительны были, Бая. Услугу они мне большую оказали, телом своим волчьим я им обязан – должен я их волю исполнить, должен я сначала Лесьяре всё поведать, понимаешь?

Видел Вран в глазах Баи сомнение – но не подозрением оно вызвано было, а тем лишь, что очень Бая услышать хотела, что же случилось. Нетерпение Баю грызло – и никак Вран не мог на поводу нетерпения этого пойти.

Потому что время ему нужно было. Как можно больше времени.

Чтобы обдумать: а что именно и впрямь предки-то ему сказали?

– Вести у меня от предков ваших, Лесьяра, – твёрдо Вран говорит, в глаза Лесьяре смотря.

– Вести… – задумчиво Лесьяра повторяет. – От предков наших. Ужели и дары эти при тебе от них же?

Смотрит Лесьяра на пояс его, на нож с каменьями красными, в свободной руке зажатый. В свободной – потому что другой рукой Вран ладонь Баи держит. Уже не скрывая ничего.

Кроме души своей второй, у настоящего волка украденной.

И такой же пронизывающий, как всегда, взгляд Лесьяры, и думает Вран, и боится, до мурашек по хребту боится, нож крепче в пальцах сжимая: поймёт. Догадается. Увидит. Почувствует. Лучи солнца первые, розовые на лицо Лесьяры падают, в глазах её тёмных заблуждаются, в плаще чёрном теряются – точно так же и ложь вся Вранова там заблудится, потеряется, растворится. Присмотрится Лесьяра к нему повнимательнее взором своим острым, подцепит пальцем край шерстяной рубахи, вверх задерёт – и всё сразу сообразит. Уж не знает Вран как, но сообразит. Душу предка почует, глубоко под кожей спрятанную: сколько раз на кургане своём священном, должно быть, близость души этой чувствовала, сколько раз, должно быть, душа эта к ней открыто тянулась, а не мерцала лишь дразняще-назидательно, как Врану?

Но не зря Вран все вопросы Баины пресекал. Не зря увиливал от неё, отговаривался – выиграл Вран время для мыслей своих, выцепил, сложилась у него история ладная, складная в голове.

Осталось только Лесьяре её озвучить…

– Призвали меня предки ваши к себе, – спокойно Вран отвечает. – Своим меня сделали – Бая соврать не даст, человеком в огонь я вошёл, а волком вышел. И нож мне предки ваши послали, чтобы по своему разумению силу свою новую я мог использовать, в половину свою волчью обращаясь, и пояс мне дали – чтобы в час трудный, час смутный помнил я, что и человеческая есть во мне половина, чтобы хранил этот пояс душу мою человеческую, как хранил пояс Баи – её, пусть и не она его последние месяцы носи…

– Да, убедилась я уже, что эту часть обычаев наших ты знаешь, – сухо говорит Лесьяра. – Спасибо, что напомнил, Вран из Сухолесья. Другое меня занимает: как предки наши тебя к себе «призвали»? Уж, случаем, не через мою ли дочь старшую?

Пристально Лесьяра на него смотрит – пристально и Вран ей в глаза вглядывается. Похоже, не знают ни Лесьяра, ни Радей, чем на самом деле встреча эта обернулась – не связались с ними предки через сон, например, не прокричали в уши рёвом своим нечленораздельным: «Вор».

– Дочь ваша старшая всего лишь чужую волю исполняла, – пожимает плечами Вран, и открывает было рот Бая протестующе, недовольно на него глядя, но добавляет он быстро: – Уверен, что не просто так ноги её ко мне сегодня привели. Даже не уверен – знаю, Лесьяра. Потому что не Вран я из Сухолесья теперь, а Вран с Белых болот. Потому что сказали мне предки ваши, что давно меня ждали. И ещё они мне кое-что сказали да вам передать попросили – как можно скорее. Насколько понял я из слов их, нечасто вы их навещаете, нелегко им с вами связаться – а есть у них наказ для вас очень важный, наказ, который выполнить должны вы немедл…

– Ну хватит, – резко Лесьяра его прерывает, глаза сужая. – Много глупостей я от тебя за всё это время слышала, но не потерплю я, чтобы щенок из деревни человеческой басни мне о предках моих рассказывал.

И пропускает у Врана сердце удар, когда читает он наконец в глазах её: не верит она ему. Не верит она ни единому его слову.

– Лесьяра, – тут же Бая вскидывается.

– Хватит, – повторяет Лесьяра. – Не трать слов попусту, Бая – поговорим мы с тобой ещё о самоуправстве твоём. А с ним сейчас поговорим.

– Да, – сквозь зубы стиснутые Вран отвечает – чтобы не клацнули эти зубы от страха, с трудом скрываемого. – Именно это я и пытаюсь сейчас сделать, Лесьяра. Поговорить.

– Нет, не разговор это, – ещё сильнее Лесьяра прищуривается, и впервые Вран в её голосе злость неприкрытую слышит. – Может, в твоём доме это за разговоры и считается, но в моём роду правдой и честностью мы живём, а не ахинеей и выдумками. Не смей в глаза мне смотреть и говорить, Вран из Сухолесья, что «наказы» какие-то предки мои через тебя, без роду, без племени передают. Уж не знаю, что придумал ты, чем воспользоваться в миг удобный решил, но запомни, раз и навсегда запомни: никогда в нашей истории такого не было, потому что…

– …потому что, полагаю, не о людях, всему роду и племени вашему угрожающим, речь шла? – перебивает её Вран запальчиво.

И весь страх с него как ливнем весенним смывает. «Без рода, без племени». Как же. «Вран из Сухолесья». Знает Вран, знает, что правда это – но Лесьяра ведь не знает. Прямо противоположное Лесьяра видит: и пояс его, и нож. Не украл же их Вран у сородичей её, вмиг бы это вскрылось – а всё равно упорно Лесьяра так с ним говорить продолжает, словно и не изменилось ничего, словно всё тот же Вран из поры давней, студёной перед ней стоит и всё об услуге великой просит. Сам уже Вран услугу эту выцарапал. И придётся, придётся Лесьяре с этим считаться, как бы ни претило это ей.

Моргает Лесьяра. Сползает улыбка с губ Радея.

И изумлённо Бая глаза на Врана переводит. Бая, уже напрягшаяся всем телом Бая. Явно готова была по окончании речи материнской за Врана вступиться. Явно тоже её возмутили слова материнские.

– Люди? – Врана Радей переспрашивает. – Люди – это… Лесьяра, не хочу воле твоей перечить, но люди – это очень даже вероятно.

– Да, очень даже, – кивает Вран, стараясь на Баю не смотреть. И не думать о том, что и её придётся сейчас во лжи этой, самой липкой, самой безрассудной, в которую Вран только ввязывался, искупать. – Очень вероятно – и очень срочно. Люди в деревне, после того как Деян туда вернулся…

– Да ладно – и Деяна в это дело втянул? Воистину, безгранично твоё воображение.

Осекается Вран. Дёргается. Чуть ножом своим новым от неожиданности бедро себе не пропарывает.

Потому что видит Вран Солна.

Или то, что от тела Солна после стрел Деяновых осталось.

Стоит Солн, ножом поигрывая, у подножия холма, лениво спиной к двери прислонившись. Тук-тук, тук-тук, тук-тук – ударяется рукоять ножа о стрелы, из груди Солна торчащие, и прекращается на мгновение пляска лезвия в пальцах умелых – а затем возобновляется. Одна стрела в глазу Солновом покоится, вторая навылет через скулы его проходит, как вертел для мяса, третья изо лба выглядывает. Обнажён Солн и окровавлен. Покрывают стрелы длинные, грубые всё тело его, от головы начиная и ногами заканчивая. И кровь совсем свежая, словно только… только что…

– Не видят они, не видят, – весело Солн улыбается, когда мечется Вран взглядом ошарашенным на Баино лицо. Растягиваются щёки Солна, стрелой пронзённые – и поднимается стрела эта, за уголками рта его следуя, чуть выше. – И не слышат.

– Ну? – раздражённо Лесьяра спрашивает. – Деян в деревню твою вернулся – и? Не придумал ещё?

– О, придумать-то придумал, – с усмешкой Солн замечает. – Да вот только стоит ли говорить придуманное? Всегда казалось мне, что не дурак ты совсем, Вран. Отчего же тогда дурью такой беспросветной маешься, ученик ты мой, прости Хозяин, любимый?

– Деян в деревню вернулся… – медленно Вран повторяет.

Что это? Ночница поиграться с ним в час рассветный перед сном решила, Мора эта проклятая? Кто-то из предков лютьих третий облик принял, в тело Солна через нож перекинувшись?

Или…

– Вернулся, вернулся, – с той же усмешкой, стрелой сверху придерживаемой, Солн говорит. – К этому нет нареканий у меня, здесь ты не врёшь ещё, хоть и не видел ты, как бузотёра этого деревенского обратно возлюбленная его тащила. Ну и задал ты ей задачку, конечно – тушу такую на плечах девичьих волочь… Ну да ладно, отвлёкся я что-то. Ты, может, ещё раз подумаешь, а, Враша? Может, и не стоит продолжать, на правде остановимся?

Смотрит на Врана Бая с беспокойством. Понимает Вран, что не только нож свой судорожно он в пальцах сжимает – и ладонь её тоже.

– Ну да, вот, например, ради неё, – кивает Солн – или то, что за Солна себя выдаёт.

Ради неё…

Совсем не так на Врана слова эти действуют, как нечто, должно быть, надеялось.

– …вернулся, в себя пришёл – и как в горячке к старейшинам бросился, – продолжает Вран, с трудом пальцы расслабляя – и едва заметной улыбкой уголком губы Баю одаривая: не волнуйся, всё в порядке. – Да только горячка его поклёпом, шкуру собственную защищающим, сдобрена была, вся правда с ног на голову перевернулась да с кривдой перемешалась. Рассказал всем старейшинам в деревне Деян, а Душана с ним согласилась, что пришёл к ним волк, да не за невестой и не для того, чтобы из леса их вывести, а чтобы слово своё молвить. И было это слово… было это слово проклятием якобы настоящим. Проклял, Деян сказал, а Душана подтвердила, волк этот деревню их и всех их до седьмого колена, якобы… якобы наследника они силы волчьей, меня то есть, в лесу этом загубили, верой своей в него раньше срока прогнали, да так и сгинул там я – а волки якобы большие надежды на меня возлагали. Разозлились волки так, как никогда прежде не злились, и напал волк на Деяна, чтобы с него начать – чтобы его жизнь сначала забрать, потом – Душанину, а потом стаей волчьей собраться, всех волков, даже одиноких, из стай давным-давно выгнанных, призвать да на деревню смерчем убийственным пойти. Сказал Деян…

– Что волки за Врана из Сухолесья мстить пошли? – прерывает его Лесьяра. – Ажно настолько важен был Вран из Сухолесья для рода волчьего?

Ну конечно, – как она могла это не подчеркнуть.

– Эх, Вран, – хмыкает Солн, вновь нож в руке подбрасывая – и вновь рукоятью о древко стрелы стукая. – Попадёшься ты на самолюбии своём. Возможно, прямо сейчас.

Старается Вран на него не смотреть – но всё равно скользит взгляд его неизбежно к стрелам этим. И никак Вран понять не может: что, что это? Если ночница, мертвец, из могилы восставший, – то почему не видит этого никто? И как мог Солн в упыря после смерти превратиться, даже если две души в нём жили – разве не проводят люты обряды, чтобы навсегда души соплеменников в лесу вечном упокоились?

Или это потому, что молния волка деревянного сожгла, к которому Бая ленту чёрную привязала?

Но почему же тогда не гневается Солн на Врана совсем?

Нет, нет, нельзя Врану об этом сейчас думать. Только не сейчас. Не сейчас, когда как можно убедительнее быть он должен.

– Не я это придумал, Лесьяра, а Деян, – отвечает Вран, с усилием взгляд обратно на лицо её переводя. – Его это бредни лживые, не знаю я, как именно история эта в голове его дурной сложилась. Может, оттого, что увидел он меня тогда в лесу, меня он приплести и решил. Не пришло мне как-то в голову предков о подробностях расспросить. Да и у предков времени на это не было – потому что предупреждение они мне передали. И вот его вы должны теперь очень внимательно выслушать.

Усмехается Лесьяра – криво, невпечатлённо. Но замечает Вран и другое: по-прежнему нет улыбки на губах Радея. Каждому слову Врана Радей внимает – и всё мрачнее с каждым словом этим лицо его становится.

– Так и быть, – говорит Лесьяра. – Я вся внимание.

Делает Вран вдох глубокий, сильный – и заканчивает на одном дыхании:

– Напугана община пуще прежнего, но не только страх ими сейчас руководит – обида, после слов Деяна в сердцах их глупых вскипевшая. Возмутились старейшины: почему так жестоки к нам волки, если всячески умилостивить мы их пытаемся? Если уважаем мы их, дары им преподносим, девок своих лучших им отдаём – а они нас за это уничтожить хотят? Видели вы все, предки мне сказали, видели мы все, Лесьяра, до чего страх один их довести может – а теперь он ещё и с яростью рука об руку идёт. Не любы больше деревне хозяева леса серые, предал волк, в деревне решили, всех детей своих названных, всех братьев своих и сестёр человеческих. Не будет волк больше о деревенских заботиться – другие цели теперь у него. А значит, в деревне решили, надо волку показать, что и люди не лыком шиты. Нет больше в деревне наказания за убийство волка священного, наоборот – приветствуется это теперь. Пойдут по лесу отряды целые, чтобы всех волков разыскать да каждого из них смерти предавать. Сказали мне предки, что правильно вы сделали, что на болота Белые отправились – только ещё глубже нужно идти. Туда, куда никогда не ступит нога человеческая. Где уж точно никто нас не найдёт. Туда, где…

– Глубже идти? – вновь Лесьяра его перебивает. – Ужели твои это слова, Вран из Сухолесья? Не ты ли мне недавно говорил, что бегство – поступок недостойный?

– Не мои это слова, а одного из предков ваших, Лесьяра, – отвечает Вран. – И не Вран из Сухолесья вам волю его передаёт, а Вран с Белых болот. Вот – не разглядели вы, может, поближе вам показать? За своего меня предки ваши приняли, свои дары мне…

– Если с Белых болот ты теперь – то почему же камни на ноже твоём, якобы предками нашими посланном, красные, а не белые? – склоняет голову набок Лесьяра.

Вот об этом Вран не подумал.

Почему… почему вообще волнует это Лесьяру? Разве нет у неё других вопросов? Как в пустоту Вран историю свою ладную рассказал, как под водой судьбой лютов страшной, только что придуманной, поделился. Опять Лесьяру лишь то занимает, что непосредственно Врана касается. Место его в племени всё-таки полученное.

– Красные камешки… – задумчиво Солн тянет. – Ах да. Красные камешки – это к перевалу Красному, вестимо. Уж не у Травного ли из Красного перевала ты душой второй поживился?

«Травного». А Вран его, кажется, «Сухим» назвал. Почти угадал – месяцы соседние это.

– Потому что предупреждение это, Лесьяра, – находится Вран. – Или пророчество даже. Как то, что образ Травного из перевала Красного пополам молнией раскололо.

– Что?.. – выдыхает Лесьяра.

– Надругались люди над курганом жертвой своей очередной бессмысленной, – продолжает Вран вдохновлённо – это-то он уже предусмотрел. – Кровь невинная на него полилась, кровью невинной для предков ваших невыносимо теперь он пахнет – не могут они больше там с вами встречаться, не могут они больше на костях ребёнка деревенского к вам рёвом укрепляющим являться. Запятнано теперь это место, осквернено. Послал Травный знамение, молнией себя насквозь прошив – чтобы показать мне и Бае, что с племенем вашим случится, если найдут его люди. Послали мне предки ваши нож, не белым покоем окрашенный, а кровавыми рубцами испещрённый – чтобы всегда он у меня на виду был, чтобы не забыл я, как важна задача моя. Сказали мне предки, вам сказали, Лесьяра: покинуть это место, болота Белые, мы должны, и как можно скорее. Сегодня же отсюда сниматься – и идти, идти, идти. Нет смысла возле кургана оставаться – не проводник он больше в лес вечный, ушли оттуда предки ваши, новое место для связи вам нужно искать. Но не здесь – иначе такими же красными камни на ножах у племени вашего станут, багрянцем крови покрытые.

– Ну и ну, – говорит Солн. – Ловко… и восхитительно бесчестно.

А больше никто и ничего не говорит.

Не возвращается улыбка на лицо Радея, не насмехается Лесьяра над словами Врановыми. И по-прежнему Бая на Врана смотрит, глаз не отводя, – и по её взгляду даже Вран понять не может, что чувствует она. Поверила ли? Не поверила? Почему никак не откликается, не подтверждает, не выдыхает потрясённо: «Так вот почему… так вот откуда эта молния пришла»?..

– Итак, – наконец нарушает молчание Лесьяра – и становится её голос таким же ровным, как обычно, – значит, всё это тебе Травный из Красного перевала поведал, Вран? Всё-всё-всё?

– Прекрасно ваши предки говорить на языке человеческом умеют, когда нужно им это, Лесьяра, – отвечает Вран. – Очень связной и внятной речь его была, если это вы в виду имеете. Да, сначала только клокотание волчье я слышал… но потом быстро предки ваши сообразили, что не понимаю я ничего в нём. Правда ли это так важно сейчас? Неужели ничего вас больше не беспокоит? Знамение было послано на глазах наших с Баей, коли не хотите вы моим словам верить. Бая подтвердит: всё, как говорю, было.

Смотрит Лесьяра на Баю.

Смотрит на неё и Радей, и Солн даже – с любопытством искренним.

– Было, – отвечает Бая, но… но не то что-то в голосе её – как и в глазах. – Видела я это своими глазами, Лесьяра. Сверкнула молния, Травного проломила – и огнём небесным его подожгла. Пыталась я огонь потушить, но не смогла. И нож с поясом из него же выпали.

– Но с тобой предки не говорили, – замечает Лесьяра.

Ведёт Бая плечами, всё ещё плащом Врановым прикрытыми.

– Не ходила я за Враном через границу огненную и спать тоже не ложилась. Как могли они?

– Понятно, – Лесьяра отвечает. – Что ж… Неоднозначно.

«Неоднозначно»?

Хочет Вран вслух это переспросить – и понимает вдруг: неоднозначность.

Вот что в глазах Баи он видит. Двоякое что-то. Не то веру – не то неверие. Не то тоску – не то усмешку беззлобную, на солновскую чем-то похожую: ладно же ты придумал, Вран. Язык у тебя хорошо подвешен да голова быстро соображает – в этом тебя упрекнуть нельзя.

Или просто кажется это Врану?..

– Луна скоро полной станет, – продолжает Лесьяра – спокойно и задумчиво. – Обычно не обращаемся мы к предкам так часто, но, полагаю, придётся – раз уж настаиваешь ты, что случай это особый, Вран, и раз дочь моя старшая знамение некое подтверждает. Да будет так. Не знаю я, как травы, разум на нужный лад настраивающие, на людей действуют – слишком мал был Веш, когда мы к предкам его привели, чтобы рассказать нам об этом, чтобы запомнить даже. Признаю я, что нож с поясом тебе дали – но не могу на веру чистую остальные твои слова принять. Что-то ты слышал, что-то тебе сказали – но, вполне возможно, душа твоя слишком смертью наставника, на глазах твоих произошедшей, затронута. И нашептал ушам твоим дым трав пьянящий то, чего боишься ты, а не то, что на самом деле нас ждёт. Пойдём мы с Радеем, как луна в силу полную вступит, к кургану и сами с предками поговорим. Правильно ли я рассуждаю, Радей?

– Да, Лесьяра, – кивает Радей. – Приветствую тебя, Вран с Белых болот – и прощения прошу, что сразу видения твои сомнению подвергаю. Но должны нас предки понять: не можем мы послания от них через уста того, кто ночью ещё человеком был, принимать. Права сестра моя: опасное это доверие, не знаем мы, что правда ты слышал, а что дурман-трава тебе шепнула.

– Приветствую тебя, Вран с Белых болот, – роняет Лесьяра коротко.

– Приветствую тебя, Вран с Белых болот, – и Бая откликается, даже улыбается Врану – но продолжает Врану мерещиться, что до сих пор не так что-то в улыбке этой.

– Что ж, а теперь…

– Нет, – выдыхает Вран, в себя придя.

Нет, нет, нет. Только сейчас до него весь смысл слов Лесьяриных доходит – и ужасный это смысл, хуже не придумаешь. Что за «пойдём мы с Радеем к кургану»? Что за «сами с ними поговорим»? Затеял всё это, придумал Вран для одного только – чтобы никогда ни Лесьяра, ни Радей курган этот проклятый не увидели, чтобы ни один лют к нему никогда больше не приблизился, чтобы ни один предок люта этого за грудки не схватил и не рявкнул ему в лицо: ты что творишь, окаянный, соображаешь ли ты, какой предатель, какой вор у вас дома брюхо греет? Ах, не соображаешь? Ну так я тебе сейчас расскажу…

Поднимает Лесьяра брови.

– Что – «нет»?

– Нет у вас… нет у нас времени к кургану этому идти, – быстро Вран говорит. – Лесьяра, не травами я надышался, не переживаниями своими я ведом – как вас перед собой я Травного видел, как вы сейчас он мне сказал: уходите, уходите немедленно, уходите, как только рассказ этот услышите. Не проверки вы сейчас должны на завтрашний день назначать, а сегодня же словам предков своих повиноватьс…

– Уж позволь мне, Вран, самой решать, чему я повиноваться должна, – хмыкает Лесьяра. – И позволь мне тебе напомнить, кому ты должен, пусть и не милы сердцу твоему напоминания эти: мне. Если сказала я тебе, что ненадёжно то, что ты услышал, – значит, принять ты это должен. Если решила я, что проверить истинность разговора этого я должна, – значит, не имеешь права ты мне перечить. Удивительно, как предки с нравом твоим вообще до разговора с тобой снизошли.

– Ха! – весело ухмыляясь, говорит Солн. – И правда – удивительно. Может, всё-таки скажешь ей?

– Очень большую ошибку вы совершаете, Лесьяра, – сквозь зубы Вран говорит.

И чувствует, вновь неизбежно чувствует, как дрожать ладони его начинают.

Что делать?

Что делать?

Что…

– Я никого здесь не держу, Вран, – с притворной мягкостью Лесьяра улыбается. – Если что-то тебя не устраивает…

– Да, не устраивает. Смерть ваша верная не устраивает, – зло Вран бросает.

И разворачивается, и руку свою из руки Баи яростно вырывает – и широким, стремительным шагом к лесу направляется.

И стучит так кровь в ушах, словно внутрь лесавка шаловливая забралась и изнутри по голове его дубасит. И не слышит Вран, что там ему Лесьяра отвечает. Может, навсегда для него проход к лютам закрывает – но и так он для Врана не сегодня, так завтра закроется. Клятая Лесьяра. Клятая хитрая, недоверчивая, терпеть его не могущая Лесьяра. «Приветствую тебя, Вран с Белых болот». Всё она поняла. Всё она как пить дать поняла. Всё ей уже доложили – предки ли, нечто ли это, облик Солна принявшее, да, может, сам ветер лесной в уши нашептал – конечно, конечно, всегда пустым звуком для неё слова Врана были, так почему же теперь измениться должно было что-то? С чего это он размечтался, что сделает она так, как предки якобы ей устами Врана велели?

Да с того, что единственная это надежда его была.

На то, что не узнает никогда Лесьяра, как именно он нож свой с поясом получил.

А теперь…

А что теперь?

До конца ему это капище ненавистное сжечь, что ли?

До конца…

– Вран, – крепко Врана за локоть хватают.

И одним движением к себе разворачивают.

И хлещет Врана вдруг по лицу ветвь еловая от разворота этого, и понимает он вдруг, что и впрямь до леса самого дошёл – хотя, казалось, мгновение назад ещё на болоте голом стоял.

И розовым ещё небо было, и едва-едва солнце за полосой лесной показывалось – но сейчас вполне уверенно на краю небосклона оно сидит, Баю своими мягкими лучами освещая.

– Что на самом деле тебе предки сказали? – резко Бая спрашивает, пальцами своими сильно-сильно руку его сжимая. – Что о Солне сказали?

Солне?..

Оторопело Вран на Баю смотрит. Потом – на холм лютий, да только не виден с места этого уже толком холм. Не видит Вран, продолжает ли Солн подпирать спиной подножье его. Не видит Вран, продолжает ли Солн усмехаться, глазами его провожая.

– О Солне?.. – выдыхает Вран. – Ты тоже видела?..

– Да, видела, – Бая кивает – и на миг даже о беде своей с похождениями Лесьяриными к предкам Вран забывает. – Видела, как молния в ленту чёрную ударила, которую я за Солна повязала. Что с ним? Что о нём предки говорили? Не рассказывай мне сказки эти о побеге нашем вынужденном – что он в лесу тогда натворить умудрился перед смертью своей? Что настолько ужасное, что всё племя наше ты готов от кургана подальше увести, лишь бы Лесьяра об этом не узнала?

Так вот оно что…

– Ты поэтому на меня так смотрела? – спрашивает Вран.

С облегчением.

Диво какое облегчение на него наваливается – словами не описать. По-прежнему не верит ему Лесьяра, по-прежнему только одна мысль у Врана, совсем уж безумная, как место своё у лютов спасти – но Бая, Бая-то, оказывается, на его стороне всё ещё. Сама себе что-то придумала, сама себя в чём-то убедила – и стоит перед ним, взволнованная и собранная одновременно, как струна натянутая, подвиги ему какие-то приписывает, Солна защищающие. Бая, Бая – да никогда бы Вран на такое не пошёл, пусть хоть всей оравой вечнолесной за Солном бы в Ирии гонялись. Ценит Вран во сто крат больше сущность свою волчью, жизнь спокойную.

Но Бае этого знать не нужно.

Совсем не нужно.

– Скажи мне, – повторяет Бая. – Вран, скажи мне немедленно, что…

– Ничего, – качает головой Вран. – Ничего предки твои о Солне не говорили. Клянусь, Бая. Ножом своим новым клянусь, поясом своим новым, силой своей новой – ни слова о Солне мне не было сказано. Совпадение это просто, что именно на Травного ты ленту эту повязала. Не беспокойся о Солне. Ни о чём не беспокойся, красавица. Обо всём я позабочусь.

– Обо всём ты позаботишься? – изгибает Бая брови. – И о чём ты заботиться собираешься? Решила уже всё мать моя. И относительно тебя решение приняла. Вран, если что-то о Солне хоть вскользь ты услышал – не скрывай этого от меня, лесом тебя заклинаю. Если ты ему помочь собираешься – я с тобой. Я тоже помочь ему хочу. И помогу. Слышишь меня, Вран?

Не думал Вран, что так дорог Солн Бае, а вон как обнаружилось.

И уже складывается в голове у Врана история новая, ловкая, так хорошо ко всем переживаниям Баи подходящая, так хорошо с целью Врана новой переплетающаяся, – но останавливает Вран язык свой в последний миг. Нет, кого угодно, только не Баю можно в игры эти втягивать.

– Никогда бы я от такой помощницы не отказался, – улыбается Вран, мягко прядь волос Баину за ухо заправляя. – Никогда – но сейчас придётся. Ты поверь мне, красавица, выдохни – не Солнову судьбу я сейчас решать иду, а вашу. Отпусти меня на часов десяток, и всё я исправлю.

– Нет, – сужает глаза Бая, мигом скулу из-под пальцев его выдёргивая. – Нет уж, Вран, давай-ка обойдёмся без всех этих красивостей словесных. Давай-ка сама я решу, буду ли я участвовать… как ты там выразился… в судьбе своей? Что именно ты делать намереваешься? Уж не к людям ли идти, Деяна обличать?

Надо же – в одном направлении их с Баей мысли движутся. Жаль только, что влилась Бая в поток лжи его, а не правды.

Или не очень жаль.

– Именно это и намереваюсь, – кивает Вран, как можно более обезоруживающей улыбку свою делая. – Видишь же, сама ты меня так хорошо знаешь, что никакие расспросы тебе не нужны. И волчица деревенским тоже не нужна. Сам я туда пойду, сам правду им принесу – если успею.

– Если усп… – с сомнением начинает Бая, но расширяются глаза её тут же: – Вран! Стой!..

«Стой!»

«Подожди!»

Не стоит Вран, не ждёт.

В мгновение ока с места срывается – и в заросли еловые ныряет, вновь из хватки Баи вырываясь.

И чувствует в то же мгновение: о да.

Изменилось что-то и в теле его человеческом. Ловче оно стало, проворнее, увёртливее – мигом Вран вперёд от Баи вырывается, да так, что и не слышит её почти: быстро её крики в соснах исчезают, меж стволами старыми растворяются, в макушках деревьев мшистых теряются, не успевает Вран и трёх саженей промчаться. Оглядывается Вран через плечо зачем-то, проверяет – нет, никого.

Никого…

И отлично.

Эту часть леса Вран хорошо знает – через неё он и к речушке своей выходил, и просто бездумно по ней бродил, всегда неизменно к дому лютьему возвращаясь. Возможно, конечно, пояс ему Баин помогал – так ведь и сейчас пояс живот обтягивает, пусть и другой немного. Но нож же Врана в человека обратно превратил – значит, и пояс шуток злых с ним играть не будет.

Нужно Врану как можно скорее до капища добраться. Несколько часов отсюда до него ходьбы – но если Вран побежит…

И только Вран на трусцу лёгкую переходит, от очередной лапы еловой уворачиваясь, как слышит он внезапно смех.

«ХА-ХА-ХА! – раздаётся у него за спиной. – ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!»

«Солн», – первая мысль у Врана мелькает.

Но не похож этот смех на Солнов. Слышал Вран не раз, как Солн смеётся – не так совсем.

Слишком уж трескучее, воющее «Ха-ха-ха!» это. Слишком уж отовсюду оно слышится.

Замирает Вран. Тут же за пояс хватается – но усиливается смех только, словно глупость какую бесполезную Вран сделал.

Зеленеют ели вечные, лучи солнечные на колючки их малахитовые падают, но самого солнца не видать – слишком рано. И понимает Вран вещь одну: тих чересчур лес, даже для часа такого послерассветного. Весной в это время уж все звери в нём суетиться начинают – а сейчас будто на пустыре безжизненном Вран очутился, елями засаженном.

И, как по заказу его, взрывается лес тотчас шумом неимоверным.

Щебечут сороки, визжат зайцы, тявкают лисы, даже лося Вран слышит, даже волк ему в уши воет – а лес невозмутимой солнечной пустотой на него взирает, и ни один заяц на землю весеннюю под ноги Врану не выскакивает, ни одна лиса дорогу не перебегает, ни одна сорока хлопаньем крыльев своих небо не разрезает.

Зато «Ха-ха-ха» в каждом звуке, в каждом свисте, в каждом вое звенит насмешливо.

Отшатывается Вран, когда над ухом его белка верещит – и, конечно, никакой белки на дереве ближайшем нет.

«ХА-ХА-ХА! – громом уже хохот гремит. – ХА-ХА-ХА!»

– Ха-ха-ха, – задумчиво Врану в другое ухо повторяют. – Вот тебе и «ха-ха-ха». С поясом краденым по лесу гулять собрался, Враша? Ну Хозяина ты диво повеселил, не спорю.

А вот это уже Солн.

Единственное живое – «ха-ха-ха» – ладно, видимое существо в кольце ёлок этих окаянных.

– Прекрати это, – выпаливает Вран, хоть и знает, с молоком материнским знает: не лучшая это затея – беседы с кем-либо в лесу при таких обстоятельствах вести. Особенно – с мёртвыми или с теми, кто ими притворяется.

«ХА-ХА-ХА! – новым взрывом голос окружающий заходится. – ХА-ХА-ХА, ПРЕКРАТИ! ХА-ХА-ХА, ИТАРКЕРП! ХА-ХА-ХА!»

И кричит заяц этим «Прекрати», и стрекочет им сорока, и гудит им лось.

А Солн лишь голову набок склоняет, виском к наконечнику стрелы, из плеча торчащей, прислоняясь.

– Я – «прекрати»? – переспрашивает он. – Ну как же могу я прекратить то, что и не я начал вовсе?

– А кто начал? – выплёвывает Вран, уже во все стороны головой вертя – но, как и следовало ожидать, ничего нового не видя. – Чомор?

«ХА-ХА-ХА, А КТО НАЧАЛ?»

«ХА-ХА-ХА, ЧОМОР?»

– Хозяином его мы зовём, а не Чомором, – спокойно его Солн поправляет. – Забыл ты уже уроки мои, Враша? Впрочем, я тебе к нему никак обращаться не советую. Может, пронесёт, надоест ему…

Почему-то не смеётся нечто над словами Солна. Почему-то затихает на них, уважительно как будто, почему-то на все лады их не повторяет.

А затем, как только Солн договаривает, вновь разноголосицей своей на уши Врану наседает.

Звенит уже у Врана в голове от смеси звуков невыносимых этих. Громкие они, пронзительные, ничуть его не щадящие – и главный самый голос зычнее всех рокочет, в оба уха сразу.

– Не крал я этот пояс, – рычит Вран, головой со всей силы встряхивая. – К ногам моим этот пояс…

«ХА-ХА-ХА, НЕ КРАЛ Я ЭТОТ ПОЯС!»

«НЕ КРАЛ Я ЭТОТ ПОЯС!»

«ПОЯС, ПОЯС, ПОЯС!»

– И души не крал? – улыбается Солн. – Чист ты перед Хозяином нашим, ни одного из детей его ты не обидел?

«ПОЯС, ПОЯС, ПОЯС, ПОЯС, ПОЯС…»

Закрывает Вран глаза. Открывает – нет, то же место, то же солнце, ветви еловые нежным золотом окрашивающее, тот же Солн, висок свой о наконечник стрелы почёсывающий.

Вспоминает Вран всё, что о Чоморе знает. Вспоминает и то, что Солн только что о нём сказал: «Я тебе никак к нему обращаться не советую».

Нагибается Вран в спине, через правую ногу смотрит, через левую. Говорили в деревне, что так можно хозяина лесного увидеть хотя бы, – но лишь пуще голос хохотать начинает, и с трудом Вран на ногах удерживается: пинает его порыв ветра под зад, да так сильно, что едва Вран головой на землю не летит.

– Это ещё что за упражнения? – весело спрашивает Солн. – Обычно при входе в лес кланяются, а не когда с тобой уже общаются вовсю. Эдак ты… ого. Не хочу тебя расстраивать, Враша, но не по мужикам Хозяин наш – не умаслишь ты его телом своим юным.

– Заткнись, – зло Вран хрипит, торопливо сапоги стягивая и за штаны принимаясь.

«ХА-ХА-ХА, ЗАТКНИСЬ!»

Ещё говорили в деревне, что запутать Чомора можно – коли сделаешь ты в лесу не так что-то, буйство его вызовешь, то снять с себя всю одежду нужно, наизнанку её вывернуть да обратно надеть. Растеряется Чомор тогда, за другого тебя примет, ничего дурного не совершившего – и отпустит с миром.

«ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ!»

Доходит Вран до пояса – и замирают руки его.

– А-а-а, – понимающе Солн тянет. – В этом-то и беда, да? Как же лучше – с поясом краденым или вообще без него? Задачка…

«ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ!» – лес мигом оживляется, вежливо Солна до конца дослушав.

«Чомор, Чомор, не трону твой угор».

«Чомор, Чомор, прости мой наговор».

Да вот только ничего Вран не трогал и ни на что не наговаривал.

«ЗАТКНИСЬ, ЗАТКНИСЬ, ХА-ХА-ХА, ЗАТКНИСЬ, ХА-ХА-ХА, ЗАТКНИСЬ…»

Стискивает Вран зубы решительно. Отворачивается от Солна – а Солн у другой ели появляется.

Знает Вран, как до деревни отсюда добраться. Знает. Не заблудится Вран в деревьях этих.

Не заблудится…

Идёт Вран вперёд. Пытается вперёд идти – а всё назад возвращается. До одной ели доходит – и в ту, что позади осталась, она превращается. Хохочет лес над ним, не переставая. Вот уже и крылья захлопали, вот уже и лапки по снегу затопали, вот уже и иголки зелёные над головой захрустели – а нет никого всё ещё. Одно дерево другим оборачивается, одна тропинка в яму превращается, один куст, которого и быть здесь не должно, путь преграждает – и в десяток других, непроходимых, разрастается, стоит Врану моргнуть. Ниже ели как будто становятся, ветвистее, шевелятся ветви их так, как не должны ветви деревьев шевелиться – вслед за Враном они тянутся, за спину его ухватить хотят, за плечи цепляются, за руки назад оттаскивают, к ногам спускаются, лицо царапают – и дюже радостно голос хохочет, и дюже он своими придумками доволен.

А Вран ни на хвост волчий с места прежнего не сдвигается.

И сводит вдруг живот у Врана судорогой от голода внезапного, и чувствует вдруг Вран, как с трудом уже огромным каждый вздох ему даётся – словно не час, не два, а день целый с елями да кустами он бессильно боролся. Поднимает Вран голову испуганно – нет, даже солнце ещё над деревьями не показалось. Просто дурачит его Чомор. Хорошо дурачит. Умело.

– Ну и что делать будем? – задумчиво Солн спрашивает, вновь перед Враном стоящий. – Может, всё же не просто так Хозяин тебе всё это устроил? Может, всё же кое-что сказать ему стоит? Смотри, какая речь мне хорошая в голову пришла: «Отдаю я то, что без спроса взял…»

– Нет, – резко Вран отвечает.

И тут же чувствует: не так что-то.

Не откликается Чомор на «Нет» его, хотя раньше каждое слово с охотой подхватывал. Затихает лес. Умолкают птицы и звери. Отпускает Врана даже ветвь еловая, в плечо ему хваткой неотдираемой через рубаху впившаяся.

Тишина. Нехорошая. Недовольная.

«НЕТ?» – голос его переспрашивает.

Угрожающе.

И пролетает солнце над головой у Врана, полукруг полный делая и по ту сторону деревьев исчезая. И меркнет свет солнечный, мраком вечерним сменяясь. И кажется Врану, чудится, мерещится, или наяву Вран видит, как сгущается что-то в лесу потемневшем далеко-далеко, огромное, из деревьев сплетающееся, к себе их притягивающее – и различает Вран ноги из деревьев этих, и руки, и тулово необъятное, и…

– Дурак ты всё-таки, Вран из Сухолесья, – вздыхает Солн. – Не ради тебя это делаю – ради племянницы моей.

Дрожит у Врана земля под ногами: нечто шаг громадный к нему через весь лес делает, до конца так и не сросшись.

А Солн вдруг стрелу из плеча выдёргивает – и надвое её ломает.

И останавливается нога исполинская в воздухе, шаг свой второй не завершив.

И хлещет Врана ветвь еловая по лицу с силой такой, что зажмуривается он, от боли вскрикнув, – и так же по спине его ветви хлещут, от себя с мощью брезгливой отталкивая, и падает Вран на колени, иглы колючие от лица пытаясь отодрать – и внезапно слышит.

Голос её слышит.

– Вран!

Распахивает Вран глаза мгновенно. Чувствует – что-то тёплое по лицу его, рукам стекает, по спине струится, в сапоги заливается.

И ярко почему-то очень. Так ярко, что едва он лицо Баино различает – хотя только что тьмой лес окутан был.

Встревожено лицо Баи. Ну конечно.

– Бая… – сипит Вран. – Сколько я…

И умолкает.

Огонь.

Вот что так ярко окрестности освещает.

Оказался Вран почему-то рядом с деревней, на опушке лесной – к дому прежнему Чомор его забросил, это не так уж и удивительно.

Другое Врану все слова в глотку заталкивает.

Полыхает капище в нескольких вёрстах от него пламенем высоким, дымным, багровым. Все двенадцать волков полыхают. Ночь этим пламенем диким прорезана, не костёр это, не кострище – за всю жизнь Вран ничего подобного не видел.

Кажется Врану, что с ума он сошёл.

Это же он… это же он хотел оставшихся волков деревянных огню предать. А потом сказать – пытался я с деревенскими поговорить, да не слушали они меня. Чуть с капищем вместе не сожгли, чудом я ноги унёс.

Может, так и было всё? Может, и Солна разум его воспалённый родил, и Чомора в лесу? Может, прокляли его предки лютьи, лихорадку вечную на него наслали, и явь от сна он уже не отделяет, поступки свои не осознаёт?

– Тише, – шепчет Бая, на колени перед ним опускаясь. – Тише, Вран. Дай-ка я… Давай-ка я…

Сбрасывает Бая плащ с плеч, что-то с рук, с лица Врана вытирает – кровь. Замирает вдруг, будто что-то неожиданное под кровью этой углядев; саднит у Врана всё тело, всю кожу от прикосновений Баиных болезненно подёргивает – может, больше, глубже царапины эти оказались, чем Бая думала, вот она и растерялась.

Смотрит Вран через плечо её на холм.

И видит.

Людей на нём видит.

А потом слышит.

– Серый предал! – доносится до Врана многоголосье певучее, зычное, раскатистое. – Серый предал – Лохматый не предаст! Серый ушёл – Лохматый придёт! Приди! Приди! Приди! Приди, наш хозяин новый! Приди! Приди, защитник справедливый! Приди, лесом поцелованный!..

Опять как будто вся деревня на капище собралась. Опять так холм людьми переполнен, что не помещаются они на нём, вниз по склону тенями тёмными, толпой волнующейся тянутся.

– Приди! Приди! Приди!..

И Врана волк якобы украл, и ведунью убил, и уж наверняка свою историю Деян о встрече с ним придумал. И подарков от деревни волк не принял, и сам надвое молнией раскололся да пламенем объялся.

Может, много всё-таки во Вране человеческого.

Раз так безошибочно все действия людей он во вранье своём предугадал.

Глава 12

Вран с Белых болот

Храпит Сивер рядом с Враном так оглушительно, что всю мутность рассудка разом рассеивает.

Может, этому знахарей в племени и учат в первую очередь?

Усмехается Вран мыслям своим вялым – и морщится тут же. Мазь какая-то густая всё лицо стягивает, щедро Радей Врана ею изгваздал – а потом спать уложил. Прямо на полу. И Сивер вроде как следить за Враном должен, каждый вздох с выдохом его ловить, чтобы не поплохело Врану окончательно – но Сивера, похоже, не очень это волнует. И часа не продержался – вмиг заснул.

С трудом Вран вспоминает, как в месте этом странном оказался. Помнит он, как смотрели они с Баей на пламя, курган пожирающее, как «Приди!» слушали, всё сильнее становящееся. «Лохматый? – спросила Бая у Врана. – Это ещё кто такой?»

«Медведь», – рассеянно Вран ей ответил.

Куда хуже Вран помнит, как тащила его Бая к болоту – через лес прямо, решительно за собой вела, и вот страх свой Вран хорошо запомнил: нет, только не это. Только не эти владения Чомора проклятые.

Но не случилось с ними ничего в лесу – не раздался хохот оглушительный со всех сторон, не запели визгливо звери и птицы, не завершил второй шаг свой великан лесной, Врана раздавить намеревавшийся. Тёмен был лес, тих и неподвижен; каждый раз всем телом Вран вздрагивал, когда руку или спину его ветвь еловая задевала – но не впивалась она больше в кожу, назад его оттягивая, не кружила его по клочку земли одному и тому же, даже на Солна намёка не было.

Потом… на границе… то ли у холма, то ли в нём, то ли уже за ним, разговоры какие-то были. Лесьяра, кажется, там была. И другие люты тоже были – расплывались их лица у Врана перед глазами, не мог он различить, знает ли он лютов этих или нет. Рассказывала что-то Бая то ли Лесьяре, то ли всем сразу – но и лица Лесьяриного Вран не запомнил. Не запомнил он и слов Баи.

Только всё думал, мыслью единственной, угасающей постепенно, думал: вот же повезло как…

Вот же как удачно всё обернулось…

Затем Радей появился в окружении очередных стен земляных. Не помнит Вран, как до стен этих добрался, через что прошёл, что вокруг видел – но точно не внутренняя часть холма это была. Пропахло всё в стенах этих новых травами, пристроены прямо к земле покатой доски были какие-то, сплошь горшками да… как их там… «книгами» заставленные. Да. «Книги». Вран как раз сейчас на одну из этих «книг» смотрит.

Начал Радей над Враном, кажется, колдовать, Баю выгнав. А Сивер рядом стоял – и за действиями своего наставника наблюдал. Запомнил Вран взгляд его спокойных, сосредоточенных глаз голубых. Запомнил Вран, как усадили его на землю без подстилки всякой, как раздели догола, как ощупывал Радей тело его, как крутил голову его из стороны в сторону, как бормотал себе под нос что-то да мазками широкими гадости какой-то кожу Вранову покрывал. Кружилось всё в голове у Врана, ни на чём Вран не мог внимание удержать – ни на вони от мази, ни на движениях пальцев Радея, ни на словах его. Только глаза Сивера двумя яркими пятнами и выделялись. Только свет лунный из оконца крошечного на них падал, совершенно прозрачными их делая.

А потом надавил Радей Врану на грудь, тело его на спину перевернул – и ушёл куда-то…

Приподнимается Вран не без труда, на локоть опираясь. Моргает несколько раз, зрение проясняя. Да уж, чудное местечко – ни кровати, ни печки. Только полки эти, к потолку тянущиеся, только стол какой-то кособокий, низкий, нелепый, под оконцем в сиянии лунном холодеющий. Ни брёвнами стены земляные не обложены, ни пузырём бычьим оконце не затянуто, на погреб это больше всего походит – старый, неухоженный, заброшенный. Может, в ещё один отстой Врана на границе закинули, только уже для болезных? Наша песня хороша, начинай сначала…

Саднить у Врана рука начинает, косится он на запястье – и вздрагивает от неожиданности.

В ночь первую на границе на славу руку ему ночница подрала – а теперь ещё хуже картина. Словно когти острые по руке его прошлись, да не царапая, – хладнокровно плоть разрывая, длинные, глубокие порезы оставляя. Не способны иголки еловые на такое. Как ножом Врана резали.

Как ножом…

Поднимает Вран другую руку, вскользь такие же полосы кровавые, плёнкой полупрозрачной заживляющей стянутые, замечает, к скуле её подносит – и отдёргивает тут же.

М-да.

Что ж, глазами Вран прекрасно видит, ушами прекрасно храп Сивера слышит – не так уж всё и плохо. Руки двигаются, ноги – тоже, а главное – грудью дышится.

Осталось последнее проверить.

– Сивер, – хрипло Вран выдыхает.

И язык ему повинуется, и уста, хоть и подёргивает щёку с губой верхней. Проводит по губе Вран языком и кривится тотчас: ещё хуже на вкус дерьмо это знахарское, а кончик языка его мгновенно выемку на губе какую-то находит. И досюда Чомор добрался.

Не может Вран сказать, что в дикий ужас это его приводит. Вообще ни в какой не приводит, по правде говоря. И до этого он красавцем не был, так чего теперь горевать? Способен он лицом своим управлять, не перекосило его навеки в ужимке, для глаз отвратительной. Многие ли малой кровью такой от Чомора уходили, многим ли вообще живыми от гнева его уйти удавалось? И в этом Врану повезло.

Только вот куда пояс его…

– Сивер, – повторяет Вран, горло прочистив.

Ответа не следует.

Выдыхает Вран сквозь зубы стиснутые, кое-как дальше поднимается. Совсем рядом Сивер на спине растянулся, руку протяни – и в плечо его толкнуть сможешь.

Так Вран и делает.

– Сивер! – в третий раз он шёпотом громким говорит.

И сам не знает, зачем шепчет – просто как-то… неуверенно он себя здесь чувствует. Чтобы уверенным быть, нужно понимать хотя бы, где находишься – а такой роскоши у Врана сейчас нет.

– Для неглубоких, – невнятно Сивер ему отвечает.

Ну спасибо.

– Что – «для неглубоких»? Сивер. Сивер! Где пояс мой?

– А для глубоких… – глубокомысленно Сивер говорит.

– Куда Радей пояс мой дел? – упрямо Вран повторяет, сильнее Сивера в плечо толкая – так, что дёргается у Сивера голова.

– Радей, отвали, – вдруг раздражённо Сивер отвечает. – Затрахал ты меня уже, хрен лысый. Хоть в сон мой не лезь!

И от Врана в сторону откатывается – чуть ли не под стол.

Хмыкает Вран весело. Вот это заявление.

– Не Радей я, – говорит он, на ноги поднимаясь, чтобы к Сиверу обратно приблизиться – держат его ноги, хоть и неохотно, хоть и пошатывается он взад-вперёд. – Вран это. Слышишь ты меня, дурак сонный? Оставлю я тебя в покое, как только про пояс мой скажешь. Сам-то в поясе лежишь, не стыдно тебе, а? Мне без пояса никак нельзя, иначе…

Иначе побольше, чем Радей, у тебя неприятности возникнуть могут. А ну как Чомор по душу… души Врановы сюда заявится, почуяв только, что защита какая-никакая с Врана спала? Не рад никто будет, думает Вран, хозяину леса огромному. Превратит он Врана мгновенно ступнёй своей в лепёшку сплющенную, да лютов с собой заберёт – случайно, не по злому умыслу, под руку горячую они попадут.

– …в общем, просто про пояс мне подскажи, – заканчивает Вран.

– Да-да, – бормочет Сивер. – Поясница коли болит – это, значит… Это определённо что-то значит…

Хорош знахарь.

– Сивер, – уже ногой его Вран толкает. – Сивер, мать лесную, хватит спать! Радей к тебе пришёл, слышал он, какие гадости ты о нём во сне болтал – отвечать тебе перед Радеем теперь, так что быстро глаза открывай!

– Да уж, Вран с Белых болот, – внезапно сверху говорят. – Не думала я, что так многому ты у Моры научился. Знакомые приёмы.

И закрывает луну из оконца лицо Баи улыбающееся.

И всё же покривил Вран душой немного: сжимает что-то его грудь, а потом отпускает, когда не видит он в глазах Баи ни страха, ни отвращения.

– Да никакими приёмами его не расшевелишь, красавица, – фыркает Вран. – А что вообще… А где я, Бая?

– Ну как – где? – ведёт Бая плечом, едва в прорези оконном видным. – В доме ты знахарском, разве не догадался ещё? Так, погоди-ка…

Исчезает лицо её из проёма оконного – да что уж, из дыры, в земле проделанной, – и лезут вдруг в проём этот сапоги её.

– А дверь?.. – недоумевающе Вран спрашивает, хотя другое он бы переспросить хотел:

«В доме»?..

Это люты «домом» называют?..

Ладно, может, не понял Вран чего-то…

– Запер Радей дверь, – пыхтит Бая, с трудом бёдрами в оконце протискиваясь. – Или Сиверу её запереть наказал… Нож мне нужен, чтобы открыть её.

– Да, – вспоминает Вран. – И мне тоже нужен. Бая, а где…

– Где, где – в звезде, – ворчит Сивер, на другой бок переворачиваясь.

– Как же повезло мне, что давно уже я с ним место спальное не делю, – доносится голос Баи всё ещё снаружи – и опираются сапоги её вслепую на одну из полок.

Ненадёжно как-то это выглядит.

– Бая, – предостерегающе Вран говорит.

– Да здесь нож твой наверняка, – отмахивается от него Бая. – Вран, успокойся! Найдём мы его, обещаю.

– Да я не нож в виду…

Ну да – этого и следовало ожидать.

Срывается нога Баи с доски, с громким проклятием Бая вниз падает, как в прорубь, в окно проваливаясь, – и сам Вран не понимает, как на руках она у него оказывается.

Сработало, видимо, чутьё волчье на опережение сообразительности человеческой.

Выдыхает Бая в лицо ему, рукой взмахивает, как-то без трепета особого «Вран!» восклицает, – а потом Вран под тяжестью силы, с которой она в объятия его влетела, на мягкое что-то рушится.

На Сивера, кажется.

– Ай!

Нет, не кажется.

– Что за… Фу! Вы что, полюбиться на мне решили?!

Снова разбегается всё у Врана от падения этого перед глазами – но, судя по воплю Сивера, перед его взором нечто куда более неприятное предстало, чем потолок земляной. Зло Врана в поясницу толкают, от себя отшвыривая – и обжигает кожу Врана прикосновение это резкое, и, похоже, спине его тоже нехило от Чомора досталось – но забывает Вран о грубости Сивера в тот же миг.

Потому что всё ещё в руках стан Баи он сжимает – и потому что прямо на Баю Сивер его сталкивает, нос к носу, грудь к груди, глаза к глазам.

– Вы что, с ума сошли? Бая, какого водяного… Эй, ну нет, слезай с неё, бревно ты покоцанное! Только этого мне не хватало! Слезай, я тебе говорю!

Глаза к глазам. Когда Вран в последний раз глаза эти так близко видел? Кажется, когда Солн ещё жив был, когда снег ещё последний не растаял – а как будто и не переставал никогда в них глядеть. Щурятся чуть глаза эти раскосые, искорки смешливые в них гуляют, и не может Вран в ответ на улыбку эту скрытую глупо не улыбнуться – и не может как будто Бая после улыбки его свою не сделать явной.

Хватает Сивер Врана за туловище, оттащить его пытается – а Вран не поддаётся, пальцами в землю голую вцепляясь. Не сильно это бы раньше ему помогло – но, видимо, если полуволк ты, приходится окружающим с твоими желаниями считаться.

Или нежеланиями.

– Ах, как много Радею мне рассказать придётся, – мстительно шипит Вран, к сожалению, в лицо Бае, с места упрямо не сдвигаясь. – И о том, как обращаешься ты с несчастными… в лапы твои бездарные угодившими… словно не к знахарю я попал, а к мяснику… шкуру с меня сдирающему, и…

Сложновато Врану на одном дыхании всё это выговаривать – не сдаётся Сивер, всё сильнее его дёргает.

Начинает грудь Баи подрагивать. Ещё больше глаза её чарующие сужаются.

– Да свали ты уже с неё!

– …как мясник этот уснул рядом с телом моим… истерзанным…. а кто знает – может, бездыханным оно могло бы стать из-за разгильдяйства твоего…

– Вран, не шути со мной – дошут…

– …и как «хреном лысым» ты старшего своего назвал бесстыдно – чудесное имечко для дорогого дядюшки, а, Сивер?

– «Хреном лысым»?.. – повторяет за Враном Сивер – и как-то вмиг ослабевает хватка его, и как-то вмиг голос его неуверенным и осторожным становится, боязливым. – Не было такого. Не могло такого быть. Ты что несёшь?

И так забавно голос его на последних словах дрогает, и так забавно, должно быть, лицо его вытягивается – жаль, Вран не видит его совсем, – что задерживает Бая дыхание на мгновение – а потом хохотом звонким выдох её следующий вырывается.

Целый век бы Вран смехом её любовался – целый век бы он, как зачарованный, запоминал, до мельчайших подробностей запоминал, как приподнимает она голову всегда слегка в веселье своём заразительном, как морщит нос немного, как глаза прикрывает да всё равно сквозь щёлочки на Врана поглядывает – и лучится, лучится, лучится свет сквозь щёлочки эти, и глаза её как будто даже светлеют, и думает Вран всё чаще и чаще в последнее время – а если бы поцеловал он её в этот миг, закрылись бы глаза эти в нежности всепоглощающей или, напротив, в изумлении бы на него распахнулись?

– Правду я несу, – с сожалением Вран Сиверу отвечает. – Только правду, язык твой без костей…

Вскакивает Вран на ноги, быстро к Сиверу поворачивается – и уже почти не летают мушки у него чёрные перед глазами, когда за шиворот он Сивера ловко перехватывает.

– …на воду чистую выводящую. Но могу я воду эту немного по дороге к Радею расплескать, так уж и быть – слаб я ещё, плохо руки мои такие вёдра носят. Где нож мой с поясом, нечисть ты неуёмная?

– Совсем ополоумел? – с растерянностью искренней Сивер спрашивает. – Какие на хрен вёдра?

И ещё сильнее Бая хохочет.

И смотрит Вран на неё – и так и лежит она на полу земляном, волосами тёмными с плащом по нему разметавшись, и смеётся, и плащ-то – плащ-то Вранов всё ещё на ней.

И кровь на плаще Вранова тоже.

И не понимает Вран, что чувствует. И тепло по груди его разливается от Баи, снова от его выходок смеющейся, всей душой им отдающейся, прекрасной, искренней, такой замечательной Баи – и в то же время ту же грудь тисками болезненными сжимает при виде крови этой. Бая – лучшее, наверное, что в жизни его нынешней есть; кровь от ран, Чомором оставленных, – самое яркое напоминание о мерзости той, которую Вран готов был совершить – и совершил, – чтобы жизни этой добиться.

– Да уж, – говорит Вран, пальцы разжимая, но продолжая на Баю глядеть. – Плоховато ты книжки свои читал, раз даже таких сравнений не понимаешь.

Обещает себе Вран, в это же мгновение обещает: последнее это дело дурное его, последняя ложь, которую от него Бая услышит. Только для порезов своих другую причину он придумает – и сразу же со всем этим завяжет. Жизнь новую Вран начнёт, честную, никакими играми с доверием чужим не омрачённую – пообещал бы Вран не только себе, волку бы пообещал, да только не существует волк этот великий в том виде, в котором в него деревенские верить привыкли. Пообещал бы Вран предкам, может, Баиным – но совсем уж дико это было бы, после всего-то, что он на их глазах вытворил. Пообещал бы это Вран Чомору даже…

…но Чомору он лучше делами своими всё докажет.

Да. Да, так и будет, решает Вран, не слушая даже ответа Сивера и руку Бае протягивая:

– Вставай, красавица.

Так и будет, думает Вран, с улыбкой наблюдая, как не замечает Бая, кажется, руки его – вся Бая в смехе своём, похоже, дюже её ворчание сиверское забавляет.

Так и будет – будет Вран и дальше всё делать, чтобы как можно чаще смех этот в доме лютьем раздавался, будет продолжать Сивера безобидно дразнить, если нравится так это Бае, много чего хорошего, безобидного, полезного в жизни своей сделает. Простит его Чомор когда-нибудь, сменит гнев на милость, когда увидит: не только на подлость и ложь Вран способен, совсем для другого он рождён, совсем другое он может лютам принести – а душа украденная…

…что ж, пусть это будет жертва единственная, которую ради судьбы своей он принёс. Много ли Травный этот лютам в посмертии помогал? Много ли дел ценных из леса своего вечного он совершил? Нет, Вран так не считает. Может, и давал он какие-то советы невразумительные – но где он и где Вран? Всё Вран исправит, всё поступками своими возместит, и заживут при нём люты так, как ни при одном предке премудром не жили.

Это Вран тоже себе обещает.

– Ну давай, красавица, – повторяет он. – Поднимайся, сделай брату одолжение – и мне сделай, не могу я уже бухтение его слушать, вмиг плохеет мне – точно вы его на знахаря учите, а не на… убивахаря?

– Какой ты остроумный, – цедит Сивер. – Бая, перестань. Зачем ты вообще сюда залезла? Его нельзя сейчас тревожить. Радей сказал, что…

– Ну ты и впрямь совсем меня не тревожил. Для этого заснул?

Бросает Сивер взгляд на Врана мрачный, к Бае сам подходит, за руки её подхватывает – и на ноги вздёргивает.

– Ну полно, полно, – недовольно он Бае говорит. – Ничего смешного в этом нет. Ты чего ради его разбудила? Сказал мне Радей сон его охран…

Обрывает себя Сивер, взгляд многозначительный Врана поймав.

– Никого я не будила, – выдыхает Бая, успокоившись немного. – Не спал он, Сивер, когда я пришла. Всё пояс у тебя вытребовать пытался, да не отвечал ты ему сквозь сон.

– Я устал, – зачем-то Сивер объясняет.

– Притомился, – сочувственно Вран кивает. – Столько полезной работы сделал – и впрямь, как же тут бодрствующим остаться? Смотрел на Радея, на меня смотрел, и… моргал?.. А ещё дышал, конечно. Насыщенная ночь у тебя была, Сивер, после такой и прикорнуть не стыдно.

И снова губы Баи дрожать начинают, и ещё мрачнее Сивер становится.

– Да отвяжешься ты от меня или нет? – раздражённо он у Врана спрашивает. – Что тебе нужно? Пояс? И куда ты цеплять его собрался – на раны свежие? А нож тебе зачем – в волка здесь хочешь обернуться? Что-то срать я хотел, как ты волком выглядишь, не любопытно мне совсем. Ложись и спи дальше. А ты, Бая… к матери иди.

– Ну как будто сам глава рода, – прищёлкивает языком Вран. – Такой решительный…

– Ладно, – прерывает Бая Врана. – Хватит над братом моим зубоскалить – молод он ещё.

– Да я всего на два года тебя…

– Ложись и сам спи, – и его Бая перебивает. – Верну я недужного твоего, прежде чем ты проснёшься и Радей вернётся, не волнуйся. Вран, ты ведь готов пройтись немного?

– «Пройтись»? – вздёргивает брови Сивер. – Это куда он «проходиться» должен? Нет, отдыхать ему Радей наказал, поэтому отдыхать он и… Эй! Ты что делаешь?! Отдай!

– Не думаю я, что отдых у него под храп твой складывается, – отвечает Бая, так быстро и ловко из штанов Сивера нож его вытащившая, что Сивер и опомниться не успевает. – А я показать ему кое-что хочу. Чтобы со мной он в первый раз это увидел.

– Бая, отдай!

Уворачивается Бая от Сивера, к двери деревянной отпрыгивает – и вновь в сторону от Сивера уходит, всё пытающегося нож из её пальцев выхватить.

– Отдай, не смешно это! Радей меня убьёт, если…

– Радей и зайца старого не убьёт, – отвечает Бая, в дверь нож всаживая и вокруг оси его проворачивая. – Не то что племянника своего. Расслабься, братишка. Мы быстро.

– Да хоть быстро, хоть медленно – не пущ…

Дёргает Бая нож на себя – и дверь вместе с ним открывается.

Моргает Вран удивлённо. Не видел он в жизни своей приспособлений таких чудных. Волшба это какая лютья, что ли?

– Пустишь, – говорит Бая Сиверу, к себе Врана пальцем подманивая. – Потому что я тебя прошу – не как ученика знахарского, а как брата моего. Может ли мне брат мой хоть немного подсобить?

– Если помрёт он от подсоблений моих…

– От чего же он помрёт – от воздуха свежего? Вран, идём.

Хочет Бая Врана за руку схватить, видит он это по её глазам – но останавливает её что-то. Опускает Вран взгляд на руки свои – да, ещё одна прорезь широкая наискосок по ладони его тянется.

– Ты молодец, Сивер, – напоследок Вран Сиверу говорит, обходя его – и плещется смирение тоскливое в глазах Сивера, и понимает он явно, что с Баей спорить бесполезно. – Спасибо, что о здоровье моём так заботишься – ещё бы дрых поменьше, и цены бы тебе не было. Но это, может, с возрастом придёт. Дети малые всегда спят много, уж я-то знаю.

– Вран, – сурово Бая говорит.

Но всю суровость эту насмешка в глазах её на нет сводит.

– Да-да, – тухло Сивер отвечает. – Валите уже. Сама будешь с Радеем разбираться, Бая.

– Буду, буду, – отвечает Бая, нож обратно в его руки бросая. – Вран, только потише.

Открываются за дверью ступени… намёк на ступени, земля обычная, подъёмами выбитая. Высока землица, едва над ней трава первая виднеется с кусочком неба далёкого – неужто и впрямь в погребе Радей поселился? Занятный выбор, конечно. Впрочем, возможно, для мазей его погреб больше подходит…

Поднимается Бая по ступенькам быстро, следует за ней Вран – и не видно ему ничего почти, кроме рубахи её белой, и начинает грудь его нетерпением жечь: ну что же там, что, как выглядит дом лютов дивный, самой природой им подаренный?

Может, из настоящих деревьев терема их вырезаны, крышей лиственной над головой сплетаясь, стволами узловатыми в стены соединяясь?

Может, превращаются сучки на коре тёмной в узоры расписные, как на вышиванке яркой Сивера?

Может, каждый угол каменьями белыми отделан, как те, что нож Баи украшают? Может, при луне полной как звёзды эти камни сиять начинают, во второе небо звёздное на потолке превращаясь?

Может…

– Так, за мной, – едва слышно Бая шепчет, мигом в сторону сворачивая. – За мной, за мной, вот так, сейчас… Отлично! Здесь точно не разглядят.

Оглядывается Вран по сторонам озадаченно.

Встречается взглядом с глазами оленя мёртвого, шкурой снятой на верёвке какой-то от одного дерева к другому протянутого, – за эту шкуру Бая и проскользнула, от взглядов неких скрываясь.

А больше ничего Вран и не видит.

То есть… вообще ничего. Ни теремов, ни каменьев. Ни узоров, ни неба второго звёздного. Из землянки они какой-то выскочили, больше на кочку большую болотную похожей, чем на дом хоть сколько-то приличный – и разбросаны вокруг такие же кочки мшистые, либо настоящие, либо продолговатые, чуть выше над землёй выдающиеся, обитаемые, видимо. Дюжина таких кочек больших по болоту рассеяна, прямо по трясине тёмной, прямо посреди озёрец топких, на островках почвы умостившись. Стоит Вран сейчас на таком островке – и вполне мог бы в воду тягучую по колено провалиться, если бы не понаторел уже в передвижении по местности этой непростой.

Выглядывает Вран из-за шкуры осторожно: может, не разглядел он чего-то, может, там, в другой стороне, покои лютов славные?

Ну что-то необычное он точно замечает.

Но славное ли…

Помнит Вран, что видел он на месте прежнем круг каменный, загадочный, – и тут вдали круг похожий вырисовывается, но совсем не такой впечатляющий, как раньше. Или вообразил Вран себе с перепугу всю красоту его тогдашнюю? Свалены в круг крупный камни пологие, скинуты брёвна длинные, а где-то и вовсе ни камней, ни брёвен нет, только шкуры на земле лежат. Стоят в середине круга Лесьяра с Радеем, спиной к Врану с Баей – и все камни, брёвна и шкуры тенями человеческими заняты, большими и маленькими. Собрание у них, видимо.

Посреди болота, на земле почти голой.

Однако.

И, конечно, красиво свет лунный на Лесьяру падает, волосы её сиянием серебристым окрашивая, – но не та это красота, на которую Вран рассчитывал. Ни в какое сравнение с тем, что Вран себе представлял, это не идёт. Всухую проигрывает.

– Вот, – с гордостью Бая говорит.

«Вот»…

Поворачивается Вран к ней медленно, вновь с глазами оленя печальными встречаясь – да, Вран его понимает, тоже не совсем в таком месте он оказаться надеялся.

– Ого, – выдавливает из себя Вран. – И это… это всё?..

– А что ещё тебе нужно? – недоумённо Бая брови поднимает. – Вот дом мой, Вран с Белых болот. Вот дом твой. Что-то не так?

Да как же вы с силами своими в простоте такой жить можете?

Знает Вран, что когда-то и люди в землянках подобных ютились, в земле дома свои выкапывая, – да ведь потому и выкапывали, что ничего другого не знали. Потому что и с деревом работать не научились ещё, и с камнем – но есть же, есть же у лютов и двери, по волшебству какому-то открывающиеся, и полки, и стол Вран у Радея видел – так в чём же дело, что их останавливает? Зачем жить в земле неухоженной, когда просто пожелать ты можешь – и построит тебе Хозяин по желанию твоему городище целое, хоть курган новый возведёт, хоть волков новых, деревянных? Дюже искусными образы предков Баиных на холме были – так куда же здесь вся искусность эта подевалась?

Но видит Вран, что его собственное разочарование в глазах Баи отражается – что чувствует она все мысли его, все сомнения его, пусть и не слышит их. Тускнеют слегка очи её чёрные, загоревшиеся было, – а Врану это разве нужно?

И берёт Вран себя в руки.

– Всё так, красавица, – говорит он, улыбку на губы натягивая. – Просто… смутило меня немного… величие дома вашего. Я-то думал – в лесу вы просто живёте, жизнью волчьей, жизнью беззаботной, а тут… покои какие затейливые, и даже место для собраний, смотри-ка, какое…

Какое…

Какое?..

Из дерьма и палок, в прямом смысле, сложенное?

Усмехается вдруг и Бая – широко, не натянуто совсем.

– Не умеешь врать ты, Вран, – говорит она весело. – Коли думаешь так, так и скажи: это что ещё за дыра одичалая, ты куда меня привела, голуба? Где мои очаги каменные, где мои лавки деревянные, где мои коровы откормленные?

– Ну что ты, какая ещё дыра… – начинает Вран. Ещё насмешливее на него Бая смотрит. – …но от очага я бы не отказался.

– А зачем он тебе – очаг? – голову набок Бая склоняет. – Для тепла, для готовки? Не нужно нам тепло, потому что холод нам чужд – и не готовим мы еду на огне, так едим или сушим. Не спим мы на лавках, потому что и волки на них не спят – и скот мы не разводим, потому что всегда с едой лес нам помогает.

– Но одежду-то вы носите, – замечает Вран. – Не видел я что-то волков в рубахах со штанами.

– Одежду – носим, – кивает Бая. – С той же целью, что и пояса: чтобы помнить, что не полностью мы волки, чтобы не погрузиться безвозвратно в начало своё звериное и человеческое не потерять. Порядок какой-то должен быть – но есть разница большая между обычаями, которые от предков наших мы унаследовали, и излишествами, которые от леса нас отдаляют. Рубаху человеком надеваешь, волком – снимаешь. Всему своё время.

– Ну человеком можно и на лавке полежать, – осторожно Вран говорит. – И коров поразводить. И…

– …и вообще в лес не выходить, – хмыкает Бая. – Можно, конечно – можно. Но коли два начала у нас, равновесие мы должны между этими началами сохранять. Никто с чреслами голыми по лесу человеком не бегает и под кустами не спит, но и никто волком в сапогах к костру не садится и оленину жарить на нём не начинает.

– Что ж, в сапогах тебя волчицей я и впрямь не видел, – соглашается Вран. – Но вот чресла твои обнажённые не раз на моих глазах через лес проходили. Да и я сейчас перед тобой…

– Обстоятельства, – прерывает его Бая. Лукаво глаза сужает: – Ужели поспорить ты со мной решил об устоях наших, Вран с Белых болот? Ты смотри, я не так милосердна, как мать моя – мигом тебя отсюда взашей выставлю, если и дальше перечить правде нашей будешь. Осторожнее.

«Не так милосердна, как мать моя». Умеет Бая шутить.

– Взашей выставишь… – задумчиво Вран говорит. – Куда именно, Бая с Белых болот? Туда, может?

И подхватывает он её здоровой рукой, к груди прижимая, и к полосе лесной, вдали виднеющейся, разворачивает – и издаёт Бая звук удивлённый, но не недовольный.

– Или туда? – на ухо ей Вран шепчет, в другую сторону её мягко поворачивая – туда, где уж никакого леса нет, одна топь бескрайняя, холмистыми наростами своими по всему окоёму расстилающаяся.

– Или, может…

Разворачивает её Вран в третий раз, уже к себе лицом, уже между лопаток ей руку положив, – и снова мешает ему и плащ его собственный, и рубаха её белоснежная, и снова мало, мало, слишком мало Врану прикосновения этого пусть и близкого, но недостаточного.

– …никуда всё-таки выставлять не будешь?

Выдыхает это Вран ей в губы, и улыбаются эти губы, и улыбаются глаза её тёмные – и, возможно, так уж и быть, готов Вран отсутствие теремов с камнями волшебными вытерпеть.

– Может, – так же задумчиво Бая ему в губы отвечает. – Ну что, показать тебе дом твой новый, Вран с Белых болот?

– А может, что-нибудь другое мне покаж…

Смеётся Бая, от себя Врана отталкивает, змеёй юркой из руки его выскальзывает, – и не успевает Вран моргнуть, как уже в десятке шагов она от него, из-под ресниц густых игриво на него глядя.

– Место для собраний? – спрашивает она невинно. – Показала бы, да не в восторге Лесьяра с Радеем будут, если тебя туда приведу: спать я отпросилась, на усталость сославшись – а какая же это усталость, если с волком молодым под светом лунным вместо сна я гуляю?

С волком молодым…

Лесьяра с Радеем…

Снова это чувство странное во Вране вспыхивает: и приятно, до одури ему приятно, как Бая его назвала, и в то же время нехорошее что-то напоминание о собрании этом в душе поднимает – потому что вспоминает Вран, зачем именно Лесьяра всех лютов созвала. Вряд ли просто для того, чтобы о новом члене племени им сообщить. Рассказывает Лесьяра им сейчас о том, при каких обстоятельствах член этот появился – как сначала Травный вспыхнул, как затем и остальные предки ночью загорелись, а Вран на весь день с болот пропал…

Но если бы хоть в чём-то Лесьяра его подозревала, то и Бае бы эти подозрения передались, верно же? Не забиралась бы Бая в оконце радеевское так беспечно, не болтала бы с Враном сейчас, не искушала бы его дыханием своим близким, горько-сладким…

– Да, думаю, волк молодой не прочь был бы в обществе таком прекрасном новые владения свои осмотреть, – говорит Вран, мысли от себя тревожные отгоняя. Не сейчас. Только не сейчас. – Может, ещё чем-то меня наследница рода волчьего промежду прочим порадует, не только домами племени своего земляными?

– Посмотрим на твоё поведение, красавец, – фыркает Бая. – Пока что только дома у меня на уме.

– Ну тоже недурно, – кивает Вран. – Что ж… веди.

И Бая ведёт.

И очень быстро Вран понимать перестаёт, смеётся ли она над ним или не шутя всё это устраивает.

Вот это – самое большое место спальное, все те, кто из волчат вышел, а до стариков не дошёл, ночи здесь проводят. Вот здесь волчицы вместе детей своих выкармливают, пока на свою первую охоту те отправиться не смогут. Вон там, чуть поодаль от домов других, сама Бая с Лесьярой да Искрой с ранних лет живёт – туда уж Бая, прости, красавец, не пойдёт, ибо чуткий сон у Искры и велико её желание матери на Баю за любую оплошность донести, не Сивер она. Вот здесь еду с питьём мы храним, вот здесь – схрон одежды общий, вот здесь ножи с поясами для волчат куются, вот здесь большинство «книг» наших мы держим, кроме тех, что Радей к себе забрал. А вот здесь старики наши отдыхают, поближе к лесу их поселили, чтобы недалеко им ходить было в случае чего – слышишь, как Бушуй храпит?

На одни и те же холмы невысокие Бая как будто указывает, словно снова Врана Чомор дурит – да только ходит Вран за Баей, правда ходит, но ничего вокруг не меняется. Ого, тот холм, где волки взрослые окопались, больше остальных – вот это да, вот это неожиданность.

И что вообще значит – «все» здесь ночи проводят?..

– Старики у вас, значит, вместе, – говорит Вран, у последнего холма останавливаясь. – Ну… хорошо.

– Да уж, неплохо, – невозмутимо Бая ему отвечает.

– И роженицы с матерями юными тоже вместе. И дети с ними. Это… тоже я понять это могу.

– Рада я, что такой понятливый ты, красавец, – насмешливо Бая кивает.

– Но вот волки взрослые… все… кто охотиться может… они что, тоже кучей единой живут? А как же…

– Как же – что?

Да нет, точно Бая дурочкой прикидывается. Не может она замешательства его не понимать.

– Ну… место своё, для семьи, детей, родителей…

– Дети и их матери в одном доме живут, – отвечает Бая всё так же невозмутимо. – Только что я тебе об этом говорила, Вран – неужто не слушал ты меня совсем? Родители – по возрасту, кому куда положено.

– То есть… – доходит до Врана.

И как-то совсем уж диким ему это кажется.

– То есть, – повторяет он, – муж с женою на сносях в разных домах у вас живут?.. И дитя своё новорожденное муж не видит?

– Кто же ему видеть дитя своё мешает? – хмыкает Бая. – Хоть целыми днями он в детской сидеть может, если других дел у него нет. Но обычно находятся они – не бывает у нас такого, чтобы занятия для волка в расцвете сил не нашли. А волчицу на сносях зачем днём и ночью мужем её беспокоить? Спокойнее ей среди других матерей опытных.

– Беспокоить?.. Но как же… поддержка…

С ужасом Вран представляет, как суженую его, дитя его под сердцем носящую, к другим бы роженицам и родившим уже в бедлам их детский запихнули, от него оторвав, – как, скажем, если представить просто, Баю бы в пору такую ответственную, в то время, когда каждый муж любящий рядом должен быть, у Врана отняли…

Нет, совсем ему такие правила не нравятся.

– Если любопытно тебе вдруг, для главы и дочерей её отличаются немного обычаи, – лукаво Бая говорит – и всё, всё она понимает, по глазам её Вран это видит. – Не выходим мы из дома, даже волчонка нося, и мужья наши там…

– Да ну к Чомору, – с ещё большим ужасом Вран выдыхает.

Ещё лучше – с Лесьярой всю жизнь под одной крышей прожить? Знает Вран, что слишком уж далеко вперёд он заглядывает, что запутался уж он в желаниях собственных – только что ведь сам о жизни с родителями говорил, – но как вообразит он себе Лесьяру, мрачным взором каждое утро его встречающую…

…да, от такого не только в землянку общую – на край света убежишь.

– Да, и впрямь любопытно это очень, красавица, – сдавленно Вран говорит. – Но давай-ка о другом чём-нибудь… Вот нож, например, который ты в дверь Радея воткнула. Это ты зачем сделала? Не открылась бы она иначе? И почему, кстати, Радей не со всеми живёт – за какие заслуги кров ему отдельный положен?

– Не открылась бы, – с усмешкой Бая подтверждает. – За знахарские заслуги, Вран. Не принято у нас ни в одиночестве жить, ни двери от других запирать – но иногда не хочет знахарь, чтобы во время врачевания в двери его ломились. Тогда закрывает он дверь надёжно от любопытных всех ножом своим, и ничто другое её открыть не может – ну… кроме ножа ученика его.

– Сивера.

– Сивера.

– И значит, точно Сивер знахарем станет.

– Значит, точно.

– И значит, никогда ни жены у него не будет, ни детей.

– Значит, так.

– Да уж, – рассеянно Вран говорит. – И как, не расстроен из-за доли своей?

– Доля его по праву рождения ему принадлежит, – пожимает Бая плечами, с места неспешно трогаясь. – Так же, как и мне – моя. Не должно его ничто от дела отвлекать: ни жена, ни дети, ни охота даже. Советником он когда-нибудь моим ближайшим станет – а как можно к советам того прислушиваться, чья голова другими вещами занята?

– А муж как же?

– А что – муж?

Не заметил Вран, как к лесу они подошли: затянула Бая вновь его в речь свою плавную, околдовала, всё считала и пересчитывала землянки эти нелепые – да так ладно даже это у неё получалось, что потерялся Вран и во времени, и в шагах собственных.

– Муж разве для своей жены не лучший советчик? – спрашивает Вран. – Зачем брата трудностями такими обременять, если всегда рядом тот есть, кто с радостью совет даст без всяких ограничений бессмысленных?

И тоже дико, странно и неправильно слова эти звучат – у Врана-то в деревне мужья с жёнами советовались, а не наоборот. Старейшины всё решали, и ни одной женщины среди них не было – но лес с ними, лес с деревней, понял Вран давно, что с ног на голову всё у лютов перевёрнуто.

Но чтобы брат ближе мужа был?..

– Затем, что слишком много вопросов ты задаёшь, Вран с Белых болот, – отвечает Бая, у деревьев останавливаясь. – Можешь стариков наших как-нибудь порасспрашивать, если так занимают тебя истоки обычаев наших… Смотри – может, завтра туда волками пойдём.

Кивает Бая на лес, соснами тонкими перед ними раскинувшийся, – и не на Врана смотрит, а туда, в даль, зеленеть начинающую.

И спокоен лес в темноте ночной, в свете луны мягкой – и совсем он Врану опасным уже не кажется. И с трудом Врану верится, что водил его Чомор там кругами, что плоть его безжалостно рвал, что погубить его там хотел – может, почудилось это Врану, приснилось, привиделось?..

– Сама ты об этом заговорила, а теперь за вопросы меня упрекаешь, – замечает Вран. – И почему это – «может»? И сейчас бы я волком резвым с тобой хоть на край света отправился, если бы нож мой со мной…

…был…

Шагает Вран за дерево, чтобы Баю обойти, в глаза ей заглянуть – и преображается лес.

Мгновенно.

Словно всё это время Врана и ждал.

«НЕТ?» – раздаётся рокот до боли знакомый.

Темень – хотя мерцала только что луна на небе чистом. Холод – до костей пробирающий, кожу обжигающий. Тишина мёртвая.

И тень огромная, из деревьев сросшаяся, шаг второй вдалеке завершающая, шаг к Врану, на него шаг, на тело его, Хозяину ненавистное, на душу его вторую, из груди Травного вырванную…

Отшатывается Вран назад – с такой силой, с таким страхом, что едва на землю не летит.

И снова улыбается ему лес спокойствием мирным. И снова и луна на небе появляется, и звёзды, и никаких великанов в гуще деревьев нет, и никакое «НЕТ» гневное в ушах не гремит.

– Вран? – тревожно Бая спрашивает. – Что? Что такое?

Не заходила Бая сама в лес – на границе стояла, а теперь и вовсе к Врану подскочила.

Не заходила.

А в прошлый раз сама Врана через лес к болоту вела.

Так вот в чём дело.

Не позволяет Вран страху сердцем своим окончательно завладеть, не даёт себе опомниться – проверить ему нужно догадку свою как можно скорее. Ничего он Бае не отвечает, просто за руку её здоровой рукой хватает, за собой тянет – и границу эту проклятую, первым деревом отделяемую, пересекает.

И ничего не происходит.

– Ещё одна задачка, – понимающе ему Солн говорит – и не удивляется уже Вран его появлению. Ничему уже Вран не удивляется. – Кажется, не очень-то тебе в лесу рады, а, Враша?

– Да, – отвечает Вран негромко. – Задачка.

– Что? – хмурится Бая. – Вран. Вран! Какая задачка?

– Никакая, – говорит Вран, продолжая в глаза Солну смотреть – и крепче руку Баи сжимая. – Никакая, красавица. Устал я… что-то. Наверное, и впрямь мне к Радею вернуться лучше. Как-то… саднят раны мои…

– Ах, саднят раны его, – сладко Солн улыбается. – Ну если так – то и впрямь отдых тебе нужен. А как ты думаешь, не саднит дыра вместо души у того, у кого ты её…

Разворачивается Вран – и рывком из леса вылетает.

– Вран!.. – испуганно Бая повторяет.

И понимает Вран, что совсем в хватке медвежьей он руку её стиснул – чуть не вывернул.

– Прости, – поспешно пальцы он размыкает, опомнившись. – Прости, просто я… вспомнил как… как раны эти…

И говорит он всё это Бае вроде бы настороженной – но почему-то видит перед глазами лицо Солна насмешливое. «Да-да, – сказал бы ему Солн. – Расскажи, расскажи ей, Враша, как раны эти ты на самом деле получил. Только не превратись во Врушу ненароком – знаю я тебя».

Но не может Вран. Не может не превратиться.

И сам не знает, не спрашивает ведь Бая, ничего не спрашивает, зачем говорит:

– Люди…

– Люди, – повторяет Бая.

И сочинил Вран уже сказку новую – о том, как люди обезумевшие никаким рассказам его о лютах не поверили, ни к каким увещеваниям его прислушиваться не стали; как услышали они только, что сам Вран лютом стал, а значит, и волком; как схватили они его, и пытали, и хозяина серого призвать заставляли, и сопротивлялся Вран, и вырывался, и чудом спасся, и гнались за ним, и стрелы летящие кожу его рассекали, и не помнит он, как до опушки добрался, и только лес его спас, потому что в лес уж они не пошли – испугались, наверное…

Но смотрит Вран на плащ свой на плечах у Баи, которым Бая кровь с лица его на этой самой опушке вытирала – и не сходят с его языка сказки новые. Не сейчас. Может, завтра. Может, и вовсе удастся ему с Баей разговоров этих избежать… Хотя бы с Баей…

– Люди мне этот плащ дали, – вместо этого Вран говорит. – И к Чомору этот мусор. На, забирай! Не человек я больше!

Улетает плащ, с Баи Враном сорванный, за границу леса. Тряпкой скомканной на одной из ветвей низких повисает – да так там и болтается. А Вран ждёт. Ждёт, сам не зная чего.

Но никак Чомор на поступок его не откликается.

– Да уж, – тянет Бая через некоторое время. – Точно тебе отдохнуть не помешает.

И должен Вран признать: не только он рассмешить её в час даже самый трудный способен.

Потому что и ему от слов её смешно становится – хотя, казалось бы, какой ему сейчас смех?

Глава 13

Красная рубаха

– И это что, по-твоему, стираное? – сурово Врана Бушуй спрашивает. – Где ты это полоскал – в проходе своём заднем, что ли?

Раздаются смешки хриплые, даже Нерев сдавленно хмыкает – впрочем, тут же замолкая, взгляд тяжёлый Врана поймав.

– Там же, где и все остальные полоскали, Бушуй, – как можно почтительнее Вран отвечает – да только не очень-то искренней почтительность эта выходит, и чует это Бушуй сразу. – И так же. За другими я смотрел, всё в точности, как они, повторял, ни одного движения лишнего не сделал.

– То ли слепой ты, то ли руками собственными пользоваться не умеешь, – фыркает Бушуй. – Что, не способен волк наш новоявленный портки старческие постирать? Я тебе не две, не три задачи задал – одну дал, и с ней ты не справился. И что ты хочешь, чтобы я Лесьяре сказал?

«Ну, вестимо, что гадить тебе нужно было меньше в портки свои, чтобы потом на грязь неотмываемую не жаловаться?»

Стискивает Вран зубы, хочет Вран портки эти проклятые в рот Бушую засунуть, чтобы заткнулся тот наконец – но отвечает лишь миролюбиво:

– Что… учусь я всё ещё мудрости этой великой, Бушуй.

– Учишься, – ворчливо Бушуй повторяет. – Мудрости великой. Дурости великой ты в детстве в деревне своей научился, дурость у тебя из всех щелей и прёт. А с рубахами что? Ты не только слепой и с руками нерабочими, и кожа у тебя влаги не чувствует? Мокрые они – здесь и здесь! Ты их сушил хоть, мальчик?

Спёртый воздух в землянке стариковской, потому что не выходят они почти никуда отсюда – всегда очень быстро Врану здесь дурно становится. И от света тусклого, едва через оконце проникающего, и от бормотания, отовсюду доносящегося, мигом на уши наваливающегося: плевать старикам, что слышит их Вран прекрасно, нисколько их это не смущает, сразу же они его обсуждать начинают. А иногда – не его. Свои вопросы какие-то, и десятки у них этих вопросов, со всех сторон жужжащих: и каким красавцем Веш растёт, и какое солнце сегодня яркое, а луна – ещё ярче, и какие странные зайцы на вкус были, горькие, что ли, – и кто их поймал, не Зима ли, случайно? Что ж, тогда всё ясно – неумелая она охотница, всегда худшее из худшего из даров природы выбирает…

Знает Вран все эти разговоры наизусть уже. Предсказать даже может, в какое русло беседа потечёт, если прислушается.

Потому что не просто так Вран пришёл сюда сегодня – и вчера, и позавчера, и десять дней назад.

Потому что определила Лесьяра Врана о стариках в «доме» их заботиться, а, значит…

…и жить с ними.

Да, есть такое дело жизни всей у лютов. Есть глава рода, например, знахарь есть, умелец есть дел кузнечных, у которого, кстати, Самбор в учениках, за одежду есть ответственная – Зима, пусть и тоже не слишком она довольна судьбой своей, самые обычные члены племени есть, по мере необходимости задания выполняющие, – а есть и «горшечники» так называемые. Горшки они то есть за стариками выносят, над которыми Самбор трудится – и многое другое.

Рассказывал Солн Врану о должности этой замечательной, и должен был, наверное, Вран ещё тогда догадаться: вот оно. Вот место для него, по мнению Лесьяры, самое подходящее. Вот куда она Врана без раздумий запихнёт – как там она говорила, смирения ему не хватает?

Что ж, именно так она ему и в очередной раз сказала, как перестал Вран в сон беспокойный в землянке радеевской проваливаться. На собрании общем сказала, на середину круга его торжественно перед лютами вывела, чтобы разделил он со всем племенем самое верное её и справедливое решение.

А потом добавила, словно насмехаясь: и вторая новость у неё есть, и очень вовремя Вран место это в племени занимает, потому что пора одному из членов племени на покой. Бушую. Отцу её. Прислуживать которому она тут же Врана и назначила. Не только ему, конечно, но в особенности. Потому что обоим им нужно к жизни новой привыкнуть.

О, Бушуй ни к чему привыкать не хотел.

Жаль его Врану даже немного было – пока всё горе его, с ядом гремучим смешанное, на Врана выливаться не начало. Не готов был Бушуй к ссылке такой неожиданной – прямо на собрании на Лесьяру разорался, что ерунду она придумала, что получше большинства щенков молодых, леса толком не нюхавших, он с обязанностями своими справляется, что опять самодурством Лесьяра каким-то занимается…

«Ну вот видишь, – задумчиво Лесьяра сказала. – Разве станет волк, сил и радости жизни полный, словами такими злыми разбрасываться? Отдых тебе нужен, Бушуй. Таково слово моё».

Иногда думает Вран, что ненавидит попросту Лесьяра всех мужчин на свете. Кроме, пожалуй, брата родного – хотя и его законы эти несуразные заставила соблюдать ради своего спокойствия и любви, и детей лишив.

Конечно, с Бушуем у Врана сразу не заладилось.

Как и с обучением его новым премудростям волчьим.

И целый ворох причин у Лесьяры на это был, и одна из другой вытекала, и все они такие разумные были, складные до зубного скрежета – совсем как она, должно быть, сама зубами скрежетала, когда Врану её подловить удавалось.

Что ж, эту битву Вран проигрывает пока что.

Прежде всего самая главная трудность на ум приходила: а кому Врана учить-то? Был у него старший, да сплыл, а другие волки взрослые заняты слишком, свои у них подопечные, свои поручения от главы великой. Может, Бая на такой подвиг согласится? Может, и согласится, внезапно Лесьяра признала. Но ведь и Бая не целыми днями свободна – разбирайтесь, дети мои, сами как-нибудь, а я и пальцем не пошевелю, чтобы вам помочь.

Во-вторых, были у лютов юных общие занятия, на которых всегда мог бы Врану что-нибудь чужой наставник подсказать – да вот только люты-то эти изначально волколаками родились, и не по Сеньке шапка была: с трудом Вран мог в обличье волчьем лапы в кучу собрать, какие ему там тонкости охоты, к примеру, осваивать?

В-третьих, сам Вран еле даже на эти попытки бесплодные время выкраивал. Просыпался Вран со стариками первыми – и с последними засыпал, и неумолимо желания стариковские на него лились, и не думал раньше Вран, что столько потребностей в одном-то человеке ужиться может – а если дюжина их в одном месте собралась… И еды принеси, и питья. И помои за древними совсем уж вынеси, как только по нужде они сходят. И с не такой древней, но в разуме своём потерявшейся уже, в лесок прогуляться сходи: соскучилась она по лесу, истосковалась, а одной ей туда никак нельзя. И следи внимательно, чтобы в волчицу она ненароком не обратилась да в чащу еловую от тебя не ускользнула – любит она это дело, один Хозяин знает, что в голове у неё в мгновения эти творится. Только, главное, вернуться вовремя не забудь, как солнце ровно над землёй встанет: нужно стариков к реке умыться отвести, там же одежду их прополоскать, а ещё с очередным дедом полоумным лягушек пособирать – любит он лягушек сырых кушать, причуда у него такая старческая.

В-четвёртых…

Не так уж Вран, на самом деле, горел желанием обучение это начинать.

Перекидывался Вран несколько раз через нож свой под присмотром Баи – и на болотах перекидывался, и в лесу. И всегда одно и то же повторялось: боль.

Саднила грудь у него волчья, дышать спокойно не давала, пасть открыть и голос свой новый звериный опробовать – каждый раз угольком удушливым что-то в груди разгоралось, и жёг, жёг, жёг его уголёк этот с каждым шагом, с каждым вздохом, никак покоя Врану не давал. Не усиливалось жжение, но и не прекращалось – и очень скоро сдавался Вран под взглядом Баи недоумевающим. Обратно пятился, через нож спиной перепрыгивал – вот это всегда у Врана ладно получалось, вот тут всегда конечности охотно его слушались, словно только этого и ждали.

Выяснил Вран путём опытным, что в обществе люта любого лес для него не опасен – хоть с Баей он туда шёл, хоть с друзьями-горшечниками, хоть со стариком или старушкой, неважно. Выяснил Вран и то, что Солна это общество не останавливает – но никогда Солн за границей не появляется, всегда либо на болоте голом Врана сторожит, либо среди деревьев густых.

Много чего Вран выяснил – только уголёк в груди почему-то порой и без всяких в волка обращений тлеть начинал.

Особенно когда какая-нибудь из старушек, уж совсем в мире своём полусуществующем пребывающая, вдруг Травным его с почтением называла.

И хорошо, очень хорошо, что не обращали на это внимания ни Верен с Неревом, ни Горан с Зораном, тоже вместе со стариками живущие.

– И глухой ещё впридачу? – недовольно Бушуй каркает, Врана из размышлений вырывая. – Где?

– Что – где, Бушуй? – терпеливо Вран спрашивает.

Порой кажется Врану, что нарочно Бушуй так себя ведёт. Отправили к старикам – хорошо, значит, самым мерзким стариком я буду, сами напросились. Под землю посадили без права охоты – значит, открою я охоту на тех, кто ухаживать за мной назначен, сами они взвоют, сами в ноги Лесьяре бросятся: убери его, убери, пожалуйста, никакой нам с ним жизни нет, его жалеть не хочешь – так хоть нас пожалей.

– Молоко моё где, глухомань ты дремучая? – сердито Бушуй говорит. – Ты, может, сразу мне скажешь, сколько раз повторить тебе нужно, чтобы желаемое получить? Раз, два, три?

– Глухомань – это место, а не человек, Бушуй, – не удерживается Вран. – Где для тебя молоко возьму? Ты мне корову сначала достань, хоть до утра тебя молоком угощать буду.

Таращится на него Бушуй почему-то взглядом озадаченным – а потом хмыкает хрипло. И ещё раз. И ещё. Не сразу Вран соображает, что смеётся он так – над Враном смеётся, всем телом своим тощим трясётся, аж рубахи со штанами из рук на пол выскальзывают.

– Корову… – сквозь смех сиплый Бушуй повторяет. – Нет, ну слышали вы, что он тут городит? Корову, говорит, мне сначала достань…

Веселятся и остальные старики. Без злобы веселятся, нет среди них зубоскалов таких, как Бушуй, но всё равно Вран понять не может, что вызвало потеху их. С недоумением он на Нерева смотрит, потом на Верена, своей подопечной переодеться помогающего, – и смеётся тоже старушка веренская, и сам Верен улыбается, в ответ на Врана глядя.

– Ну вы что, волчата, – кашляет Бушуй смешком очередным, – совсем без слова умного его оставили? И этого он не знает? Ну умора, ну смехота…

– Как-то не заходил у нас разговор об этом, – негромко Нерев отвечает – единственный, кто не смеётся. – Не от коров мы молоко получаем, Вран. То есть… не совсем от коров. Сколько тебе нужно, Бушуй? Крынки хватит?

– Да хоть ведро наполни, главное – не отхожее, – фыркает Бушуй – и опять повторяет: – Корова, говорит, где… Ну чудак, ну выдумщик, ну послали мне предки говногрёба…

«Говногрёб». Да, так Врана ещё не называли.

Кивает Нерев коротко, с земли горшок глиняный подхватывает, в котором воду обычно для стариков носят, к двери подходит – и в косяк дверной нож втыкает, горшок под него подставляя.

И начинает в горшок прямо из-под ножа бель какая-то струиться. И чувствует Вран запах знакомый, тот, что уж много месяцев он не чувствовал: и впрямь молоко.

– О, а лицо, лицо-то как вытянулось, – не умолкает Бушуй. – Да, не коровки это ваши, тут не надо за сиськи звериные хвататься, тут…

– Кто о чём, а он о своём любимом, – прерывает Бушуя насмешливо Лада – одна из немногих заступниц извечных врановских. – К женской груди на старости лет не подступиться, так ты о вымени коровьем теперь мечтаешь? Возьмите-ка лохмотья его слежавшиеся, волчата, да мою одежду прихватите, и потрите всё это ещё раз хорошенько в ручье быстротечном да воздухом весенним подышите. Идите, идите, отпускаю я вас – незачем вам в день такой славный со стариками тухнуть. И братцев других к нам позовите, Зоранку и Горанку. Где их там лесавки носят? С вечера вчерашнего я их не видела, даже спать на место своё не явились!

– Куда это ты их отпускаешь? Никуда я их не…

– Ты – нет, я – да. И это ты ещё других глухими кликаешь? Давайте, давайте, на других он желчью своей побрызжет – а ты лучше молока в рот набери, коли так жажда тебя замучила, и помалкивай, а то подавишься.

Это Врану дважды повторять не нужно. Быстро он охапку одежды из рук Лады берёт, так же быстро и тряпки бушуевские с земли подбирает – и выдёргивает Нерев из косяка нож свой, и торопливо Бушую в руки крынку, доверху молоком наполненную, суёт, и вот уже дверь они распахивают и по ступеням земляным наверх бегут, хоть и орёт им вслед что-то Бушуй возмущённо. Увы – другим заданием их Лада благословила, не могут же они целый день бушуевским прихотям только потакать?

– Ну и мудень, – выдыхает Вран, убедившись, что Верен, последним выходивший, дверь плотно закрыл.

Слышит, впрочем, наверняка Бушуй всё через оконце – но не тревожит Врана негодование возможное душ его престарелых.

– Да ладно тебе, он же… – начинает Верен.

– Мудень, – непреклонно Вран повторяет, полной грудью наконец вздыхая – и в сторону леса спеша. – Давайте, давайте, не мешкайте. Ещё следом выскочит.

Хотел бы Вран сам немного задержаться, сам дух перевести полноценно, с наслаждением – но знает он Бушуя слишком хорошо, чтобы желаниям этим поддаваться.

Нет никого снаружи почти, только волчата совсем маленькие под пристальными взглядами материнскими вдалеке по кочкам прыгают; ушли большинство волков взрослых сегодня на охоту. Может, и Горана с Зораном с собой взяли – хотя, кажется, до сих пор они из-под немилости Лесьяриной не вышли из-за выходки своей на охоте последней. Очень они, впрочем, были собой довольны: ну и что с того, что чуть не разорвал олень рогами лютицу молодую, которую они прямо под копыта ему вытолкнули? Зато как смешно визжала она…

К закату день уж близится, золотится болото скромно, и воздух мягкий такой же, как и свет солнечный, – опасное это спокойствие, конечно, если под ноги не смотреть. Топь – она всегда топью остаётся, в какие бы цвета она себя ни раскрашивала. Перепрыгивает Вран с кочки на кочку, чутко следя, чтобы на нужные места его сапоги наступали: так и не появилось у него, к сожалению, чуйки волчьей, благодаря которой не глядя по любой местности ходить можно. Может, и нет волшебства никакого в чуйке этой – так, во всяком случае, Вран себя успокаивает. Может, просто с детства этому люты учатся, вот и вся загадка.

– А Зорана с Гораном покликать? – спрашивает у него за спиной Верен.

– Ну и где ты их кликать собираешься? – фыркает Нерев. – Если нет их у стариков – то и не будет, хоть за шкирки их туда тащи. Или ты силами с ними помериться решил?

– А хоть бы и помериться, – с вызовом Верен отвечает. – А хоть бы и помериться, Нерев! Хватит с меня – запихнула их Лесьяра к нам, сказала, что помогать они нам будут – и где помощь их, где они вообще? Почему ни старики их не видят, ни мы – в лесу разве только, вепрей обожравшихся, которых они никогда в дом не приносят?

– Потому что не для помощи их к нам Лесьяра запихнула, а в наказание, – устало Нерев отвечает. – И не хотят они наказание это исполнять. Неужели не ясно это?

– Ясно, но…

Оборачивается Вран. Останавливается.

Задевают его слова Нерева почему-то. О «наказании».

– В наказание? – перебивает он Верена. – Занятно. Значит, всё-таки не просто так горшечниками становятся? Что-то не слышал я никогда о детали этой любопытной.

– Понятно, что не слышал, – хмыкает Нерев. – Никто тебе прямо не скажет: а тебя я в дерьме стариковском на всю жизнь оставшуюся копаться засуну, потому что…

– Нерев, – сердито Верен говорит. – Всё, хватит. Не туда тебя опять уносит.

Пожимает плечами Нерев – мол, не туда, так не туда.

Но видит, видит Вран в глазах его зелёных, ничуть солнцем предзакатным не согретых: есть Нереву что сказать.

– А вы-то как в горшечники угодили? – словно невзначай Вран любопытствует. – Со мной-то всё ясно, с Гораном и Зораном – тоже, чуть ли не в ладоши их родители хлопали, мне сам Горан рассказывал, когда их к старикам «смиряться» отправили. И вас Лесьяра… недолюбливает?..

– Не нас, – качает Нерев головой. – Родителей наш…

– Нерев!

Раздражённо Верен Нерева в плечо толкает, вновь с покорным безразличием Нерев рот закрывает. Нет, так не пойдёт.

– Верен, – мягко Вран говорит. – Ты лучше вещи стариковские из болота подбери, которые обронил я. А то потонут они ещё, что мы Бушую с Ладой скажем?

– Какие ещё…

– Вот эти, – спокойно отвечает Вран. Размахивается – и всю кучу тряпья подальше от себя отбрасывает.

– Больной?! – вскидывается Верен. – Ты что делаешь? Ну я тебе сейчас…

– Да задрал ты уже со своими «я тебе сейчас», – морщится Нерев, ловко его за живот перехватывая. – Что-нибудь ещё умеешь, кроме как кулаками махать? Ага… – и кулак гневный веренский Нерев перехватывает, усмехаясь, – …вижу, не умеешь. Верен, лесом тебя прошу – сдрысни ненадолго. Я хочу об этом рассказать. Я хочу, слышишь? Долго ты мне будешь рот затыкать?

– Рот я тебе… затыкаю… потому что ничего хорошего из него не выйдет, коли не прервать тебя вовремя! – пыхтит Верен, тщась из хватки Нерева вырваться – но крупнее Нерев его, и бесполезное это занятие. – Зло твоей души каждый раз касается, когда вспоминаешь ты об этом! Неужели не чувствуешь ты?

– Ну уж ты явно получше меня мою же душу чувствуешь, – закатывает глаза Нерев, Верена от Врана разворачивая и в спину толкая. – Иди, добродушный ты наш, продышись.

Отлетает Верен от толчка этого, шатает его вбок – думает Вран, что на землю топкую он шлёпнется, но, видимо, не в первый раз уже это Нерев делает – хорошо он силу свою рассчитал. Удерживается Верен на ногах, через плечо на Врана с Неревом зло оглядывается:

– Ну и… ну и ладно, давайте, говорите, о чём хотите! Только ничем хорошим это…

– Ты про плащ Ладин не забудь, к дому самому он отлетел, – зевает Нерев. – Как дитя малое порой. Хорошо ему Лесьяра на уши присела – всё он делает, что она скажет.

– А тебе, значит, не присела? – задумчиво Вран спрашивает, стараясь Верена не замечать.

Смотрит Верен на них с отчаянием, потом на землю сплёвывает – и правда за вещами назад идёт. Не очень, конечно, красиво получилось: неплохой Верен малый, весёлый, искренний, только чересчур вспыльчивый временами. Как ребёнка и впрямь Вран обидел – но слишком уж новости занятные тут раскрываются.

– Присела, да, видать, не досидела, – отвечает Нерев. – А может, права она, и есть во мне что-то родительское – уж не знаю, не мне судить. Верен-то, душа чистая, всем всегда доволен, всё ему всегда так: к старикам приставили – ну и что с того, забавные у нас старики, столько всего знают – заслушаешься, и старший наш всегда говорит: на пользу это вам, а не во вред. Но что я-то поделать могу, если ничего хорошего в этом не вижу?

Дрогает голос Нерева раздражённо, морщится он досадливо – а Вран лишь кивает понимающе:

– А кто видит-то, Нерев? Уж не знаю я, чем там брат твой заслушивается – храпом али пердежом старческим? Не лучшие это звуки для души расцвета, да ещё и единственной. Поэтому, что ли, Лесьяра всех в горшечники записывает – потому что по одной душе у каждого из нас, не милы ей однодушники?

Моргает Нерев озадаченно.

– Не… не знаю, – говорит он неуверенно. – Не задумывался я об этом как-то… Да, забавно. Но, думаю, в нашем с братцем случае всё проще. Ушли наши родители после рождения нашего к людям в деревню, с Лесьярой что-то не поделив, – вот и вся история. И решила Лесьяра, видно, что и мы такие же порченые, как и они. Кровь не водица. Ждёт чего-то от нас Лесьяра, от меня, от Верена – смотрит на нас косо, улыбается через силу, когда Верен ей глупостями своими хвастать начинает. А вот я такого зайца для стариков сегодня поймал… а вот мне такое сегодня Лада сказала – прирождённый ты охотник, хоть и все мы ими рождены… Считает Лесьяра, верно, что для чего-то другого мы рождены, что предатели мы прирождённые, а не охотники.

– И что же… – растерянно Вран спрашивает. – Родители ваши ушли, а вы здесь остались?

И не укладывается это у Врана в голове – нет же, нет, наоборот всё должно быть, к лютам люди всегда попасть мечтают, а не люты – к людям. В деревню какую-то рвануться, ещё и детей бросив? И в сказке такое Вран услышал бы – не поверил.

– И ушли, и остались, – кивает Нерев.

– И зач…

– Если б знал я, Вран, – мрачно его Нерев прерывает. – Если бы знали мы с Вереном… Но не хочет Лесьяра ни сама рассказывать, ни другим позволять. Сначала обрадовался я даже старикам этим – а потом понял: разница-то невелика, и у них уста на заслоне. Не знаю я, ни почему родители наши отсюда сбежали, ни нас почему бросили, ни почему Лесьяра нам не доверяет – просто вижу я это, а Верен видеть… Вот засранцы какие. Нашлись всё-таки. Эй! Что к нему лезете, а? К старикам, может, лучше залезете? Заждались они вас уже!

И действительно: Горан с Зораном из леса вынырнули. Напрягается Нерев тут же: сами-то по себе безобидны они, да Верен недовольством своим любую лучину пламенем ярким зажжёт, если не в духе будет.

– О, Нерев! – оживляется один из близнецов.

– О, Вран! – вторит ему другой.

– О, Верен! – одновременно они заключают.

Если похожи Верен с Неревом друг на друга смутно только, движениями лица неуловимыми, ростом, чертами какими-то, которые и назвать-то сразу нельзя, то как с одного куста две ягоды Горан с Зораном.

И катятся две эти ягоды румяные, высокие и широкоплечие прямо к Верену, на Врана с Неревом едва взглянув.

– Здорово, Верен!

– Да найдёшь ты в лесу всё, чё ищешь ты, Верен!

– А ты тут чегой это раскидал?

– А ну как и нам пригодится?

– Ну началось, – сквозь стиснутые зубы говорит Нерев.

– Ладно, идём, – быстро Вран решает. – Либо он тряпьём их этим придушит, либо они в задницу ему его засунут.

К счастью, к Врану Горан с Зораном хорошо относятся – любят даже. Уважают. Очень им в своё время понравилось, как вопреки Лесьяре он в племя лез.

– Исподнее вам бушуевское пригодится? – весело Вран спрашивает, стремительно к близнецам шагая и едва успевая под ноги себе смотреть. – Или платок его, которым он не то нос, не то жопу вытирает? Занятные вы вещи собираете – для чего, не расскажете, может, я тоже захочу?

Гыкает Горан звучно, пальцы разжимая – и рубаху мокрую отпуская, которую он у Верена выхватить пытался.

– Не-е-е, такого нам не нужно, – говорит Горан, руки на груди скрещивая.

– Точно не нужно, – говорит Зоран. – А вы чё, опять стираете? Так прополоскано всё с утра уже, не?

– А вы откуда об этом знаете? – зло Верен спрашивает. – В кустах, как клопы весенние, прячетесь, да за теми, кто делом занимается, подглядываете?

– Это ты-то делом занимаешься?

– Под дудку Лесьярину прыгаешь?

– А во рту собственном она тебе скажет штаны эти замочить – что, и туда их засунешь?

Начинает лицо Верена багроветь опасно.

– Под Лесьярину-то дудку? – лениво Вран спрашивает, как бы невзначай Верена к Нереву плечом оттесняя. – Да ты, Горан, совсем уже во времени потерялся – в лесу одичал, что ли? Вроде как не перебиралась Лесьяра пока к старикам, чтобы в дудки их дудеть. Хотя я бы на это посмотрел…

– Да к хренам смотреть на такое, – хохочет Зоран. – И так рожа у неё кислая, а когда время её иссушит, совсем в страх ночной превратится. Чегой там этот не-клоп не-весенний пищал? Старики беспокоятся, нас ищут?

– Ищут, – холодно Нерев подтверждает. – Лада о вас спрашивала.

– Лада… – озадаченно Зоран на Горана смотрит. – Это которая – седая или очень седая?

– Это та, которая серединка на половинку, – хмыкает Вран. – Вспомнила, что уж сутки вас не видала – так что порадуйте старушку, хоть рукой ей через оконце помашите.

– Нам, значит, руками им махать… – начинает Горан.

– …а вам – по лесу гулять? – заканчивает за него Зоран. – Ну не, тухлятина какая-то. А мы им скажем… а мы им скажем, что уж домой шли, а потом вас и гору белья этого увидали – и помочь решили. А, Горан? Что думаешь?

– Ладно, складно, – кивает Горан.

– Нет уж, спасибо, – цедит Верен. – Не нужна нам помощь ваша. Тем более что и помогать вы не нам собираетесь, верно же?

Поднимает Горан одну бровь, а Зоран – другую.

– Я не понимаю, Зоран, он нас что, обвинить в чём-то пытается?

– Да как будто не пытается, а прямо обвиняет, Горан.

– Ты что, Верен, голове своей уже не верен? Я тебе человеческим языком сказал: с вами мы пойдём. Мне что, на волчьем…

– Да хватит уже представлений этих, – фыркает Вран. – Всё верно он сказал, всецело имя своё подтвердил: ни хера вы делать не хотите. Но – придётся, друзья мои. Я ведь, знаете, единству волчьему не обучен, всё я о себе думаю: задрался я уже всё это в потоке ледяном по десятому разу перестирывать, и Нерев с Вереном задрались. Хотите хоть с каким-нибудь оправданием к старикам прийти – сами всё тряпьё это выстираете, да так, чтобы Бушую придраться было не к чему. А то язык мой длинный, память острая, а ноги крепкие: не сдержусь я, как только отлынивать вы начнёте – сразу к Лесьяре пойду и всё ей про вас расскажу. И как Верена вы доканывали, и как прямо от болот за нами увязались…

– И не боишься ты? – хмыкает Зоран.

– А ну как мы тебя…

– …после откровений этих…

– …ночкой тёмной, ночкой безлунной…

– …в лесу возьмём и…

– Только вы ночками безлунными в одиночестве по лесу скачете, – скучающе Вран говорит. – Или с Баей вы меня сторожить намерены, наследницей Лесьяриной? Ну, давайте, попробуйте – посмотрю я на это с удовольствием. А пока тряпки в руки – и пошли.

Выхватывает Вран одежду у Верена, не без труда выхватывает – крепко Верен в неё вцепился, совсем Верену не нравится, что Вран затевает, совсем ему общество Зорана с Гораном не мило – пополам её делит и одну половину Зорану суёт, а другую – Горану.

– Ну и жук ты, Вран, – ухмыляется Зоран.

Но – беззлобно. Знает Вран, на каком языке с ними разговаривать. Почему-то уважают Зоран с Гораном угрозы подобные, почему-то лучше увещеваний любых их понимают. Но оно и к лучшему – никогда Вран увещевать особо не умел, а вот пригрозить – это всегда пожалуйста.

– Вот-вот, Зоран, – отвечает Вран, Зорана по плечу хлопая. – А где ты видел, чтобы жуки портки стирали? Идём, до заката если закончите – так и быть, скажу я за вас Ладе несколько слов спасительных.

– Точно скажешь?

– Точно, точно.

Смотрят Зоран с Гораном друг на друга, плечами пожимают, тряпки поудобнее перехватывают – и говорят одновременно:

– Ну пошли тогда.

Всё бы в жизни этой так просто было.

– А я ей и говорю: а мне Лесьяра сказала, что не делаешь ты ничего. Не выделяешься ты ничем.

– А я ей добавляю: знаешь, как сама Лесьяра охотится, не видела-то, небось?

– А мы, говорю, видели.

– А мы, говорю, много раз с ней охотились – никогда она за оленем последним не тащится да за пятки его не кусает, побежали за нами, говорю, покажу тебе место одно, откуда прямо как Лесьяра на вожака оленьего ты выскочить сможешь.

– А она ему, дурёха, в ответ говорит: ой, ну с Лесьярой-то всё понятно, вожак на вожака идёт, а я-то что, а мне-то куда, не обидится разве Лесьяра?

– Ха! Понял, Вран? Не обидится, говорит, Лесьяра, что на вожака я заместо неё полезу? Ну вот чё у таких в головах творится – никак не пойму?

– Да-да, – лениво Вран говорит. – Уморительно.

И предостерегающе на Верена, всё больше закипающего, смотрит: молчи.

А потом взгляд Нерева ловит и понимает: долго это молчание не продлится.

– Ну я ей дальше, значит, говорю… – Зоран с размаху перепрыгивает через поваленное бревно, – …ты чегой-то, дорогая, ужели думаешь, что решит Лесьяра, что место ты её в племени украсть хочешь? Ха! Да и в голову Лесьяре такое не придёт – думает она, что место её в доме нашем навек приколочено, что до смерти она в середину круга будет выходить, а потом дочь её старшая туда выйдет – как один раз праматерь туда её заскочить успела, так до скончания веков весь род её переться туда буд…

– И что – плохо это, по-твоему, Зоран?

Как из ниоткуда Бая появляется.

В прямом смысле – из ниоткуда.

Отшатывается Зоран назад, едва брата спиной своей мощной с ног не сбивая и сам через бревно не наворачиваясь. Останавливаются Нерев с Вереном резко, вздрагивает и Вран: только что же на два дерева этих смотрел, вместе сросшихся, ещё приметил их – недалеко они от ручья, значит, недолго идти осталось.

И не было рядом с ними Баи никакой.

А теперь – есть.

И невозможно было её не заметить – рубаха у неё не белая сегодня, а красная-красная, такая, что вмиг в лесу, от зимы голом ещё, выделится, даже во всполохах листвы густой не затеряется.

Волшба это какая, что ли?..

Вытягиваются Зоран с Гораном тут же почтительно, лишь головы в приветствии немом склоняют. Удивительно на них Бая всегда действует – похлеще даже, чем Лесьяра. Уж не знает Вран, чем вызвано это – но неизменно, Баю завидев, особенно в разгаре глупости своей очередной, мигом они всю спесь теряют. С Лесьярой такое через раз работает.

– Ну так что, Зоран, – задумчиво Бая произносит, – не нравится тебе неужто, как Хозяин всё распределил? Что-то странное я в твоих словах услышала – не то усмешку, не то презрение настоящее. Может, в лес ты именно за этим и пришёл – чтобы с Хозяином жалобами своими поделиться, чтобы услышал он тебя получше?

И ледяным спокойствием голос её полнится – и с ледяным изяществом она от дерева отходит, к Зорану приближаясь.

– Нет, хозяйка, – головой Зоран мотает, в землю уставившись. – Нет, развлекались мы просто, слышала ведь, наверное – и Вран сказал, что забавно эт…

– Развлекаться и в других местах можно, – замечает Бая. – А в лесу отвечать за свои слова нужно. Вран много чего сказать может – а вот что мне Верен скажет? Весело ли тебе было, Верен с Белых болот, Верен от Лесьяры?

– Нет, – мстительно Верен цедит. – Не двоедушник я неупокоенный, чтобы гадостями такими забавляться. Русалки, может, над их придумками бы и посмеялись – но это им в другую сторону рассказывать надо было.

– Ну, не обижай русалок наших, – качает головой Бая. – Не смеются они над глупостью ни волчьей, ни человеческой – если сами и дурят, то от несчастья своего глубокого, а не от пакостливости природной. А вот о другой стороне ты верно сказал – туда вы Горана с Зораном и отведёте. Долго вы ещё от приказов главы своей бегать будете, её за спиной во владениях хозяйских хулить? Не играйте с лесом, волчата – лес всё услышит, лес всё запомнит. Отдайте Врану всё, что в руках у вас, и к старикам возвращайтесь. Вчетвером.

Моргает Верен растерянно.

– Но, хозяйка, старики нас вещи перестирать…

– Не вас – а Врана, – прерывает его Бая. – Вран всё плохо сделал – Врану и переделывать. Не волнуйтесь, покажу я ему, как правильно, с первого раза научится. Идите. Проследи, чтобы добрались они туда, куда послала я их, Нерев – а то с тебя потом спрошу.

Вот как. Значит, и разговор с Бушуем Бая слышала. Ну точно волшба.

Дёргается кадык у Нерева, но ничего он Бае вслух не возражает – и Вран бы не стал. Редко когда Бая в строгость такую впадает, но уж если впала, то не стоит ей перечить. Боком это всем выйдет.

– Конечно, хозяйка, – и Нерев голову почтительно склоняет. – Да найдёте вы с Враном в лесу всё, что ищете в нём.

– Да уж наверное, – хмыкает Бая. – Идите.

И уходят они действительно – и Горан с Зораном поспешно разворачиваются, Врану в руки одежду обратно выгрузив. И ни слова от них Вран не слышит, ни смешка – даже когда удаляются они прилично, едва заметные за деревьями.

– Ну ты даёшь, красавица, – тянет Вран. – А я думал, с матерью ты сейчас охотишься.

– Коли охотилась бы, откуда бы у меня одежда взялась? – поднимает брови Бая.

И то верно. Не принято у лютов без нужды крайней в лесу оборачиваться, хоть и носят они всегда ножи с собой на всякий случай – но сейчас все ножи вместе с одеждой в круге каменном остались, перекинулись там люты, пока Вран спал ещё, и на рассвете в лес за едой отправились.

– Да, одежда у тебя диво славная, – улыбается Вран, на рубаху красную кивая. – Не видел я тебя в такой раньше.

– А что, – насмешливо Бая прищуривается, – думаешь, все рубахи мои уже переглядел? Не вечно мне белое носить, и другие я цвета знаю. Может, к лицу твоему подходить хочу?

– К моему лицу?..

Да не краснел он вроде бы.

Или Бая…

…о другом чем-то говорит?

Не исчезли от мази волшебной у Врана отметины чоморовские – полосами красными расцвели, рубцами свежими. Пересекает теперь лицо его несколько полос таких, не слишком-то глазу приятных, – но не говорила о них Бая раньше, и не в её это нраве – над недостатками чужими так жестоко шутить.

Тем более – над недостатками Врана.

– Сама ты не своя какая-то сегодня, красавица, – замечает Вран, продолжая улыбаться. – Может, на охоте что-то случилось? Опять Лесьяра про меня что-то наговорила? Ты мне расскажи, ты же знаешь – я всегда тебя выслушаю.

– Много чести – о тебе во время охоты разговаривать, Вран, – замечает и Бая, но тоже улыбается всё же – и, как ни старается Вран, ничего странного, ничего неискреннего в улыбке этой разглядеть не может. – Пойдём, ты мне лучше расскажи – что нового сегодня узнал, чему у леса научился, чем со мной поделишься?

– Было бы неплохо, если бы лес меня чему-нибудь учил, – хмыкает Вран, за Баей поспешно припуская – трогается она вперёд, даже на него не оборачиваясь. – Да как-то не приходит ко мне Хозяин ваш с уроками, разминаемся мы с ним. А нового… Ну была вещь одна занятная – молоко из двери в крынку выливалось, как из-под коровы. Это что за приёмы ведьминские у вас?

– Ведьминские? – смотрит на него Бая через плечо, не замедляя шага.

И куда торопится так – неужто и правда из-под надзора материнского ускользнула, Врана охоте предпочтя? Совсем уж это Лесьяре заявление очевидное. Ну да ладно – Бая лучше знает, что и когда Лесьяре заявлять.

– Ну у нас говорят – только ведьмы так делают, – пожимает Вран плечами. – Молоко так из-под коров воруют, урожай с полей, что там ещё… да любую еду украсть могут – и дрянью её какой-нибудь в плошке твоей заменить.

– Украсть? – вновь Бая повторяет, уже полностью ко Врану разворачиваясь – да так перед ним спиной вперёд с той же скоростью и шагая. – Забавно – вор в воровстве других обвиняет. А ты хоть что-нибудь на место украденного положил, Вран?

– Ну а что я мог им положить? – вздыхает Вран с раскаянием притворным. – Снега из леса в погреба навалить да из веток хлеб сложить? Ты же знаешь, красавица – приходилось мне это делать, не кормила меня совсем Лесьяра и другим не давала – а голыми руками человек зайцев ловить не приучен…

– А волки коров лапами доить не приучены, – отвечает Бая. – Поселились люди ваши во владениях чужих, все сосны выкорчевали да из них дома построили – не любо Хозяину, когда ни за что детей его обижают, хоть волчьих, хоть из земли растущих. Благодарна ваша деревня должна быть за то, что молоко только у них берётся, а не кровью чужая кровь смывается. Не на своей земле они живут и не думают даже платить за неё – вот и решил Хозяин сам детям своим заплатить. Скажешь, не прав он?

– Да ничего я против не имею, красавица, – миролюбиво Вран говорит – что-то и впрямь плохое сегодня у Баи настроение, обычно с куда большей добротой она Врана в тонкости волчьи посвящает. – Разве сказал я, что плохо это? Напротив – очень удобно даже. Молока-то от деревенских не убудет, не убывало же – и не чувствовали мы, что кто-то у коров наших подвор… одалживает.

– Одалживает? – тянет Бая. – Ну нет, Вран. Одалживание – это когда вернуть ты потом что-то собираешься. Воровство – это когда без спроса ты то берёшь, на что права не имеешь. Ни то, ни другое нам не подходит.

– Да, да, оговорился я, – кивает Вран. – Берёт. Просто берёт.

– Берёт… – задумчиво говорит Бая. – Ну, может, и берёт.

И обратно разворачивается, и в молчании они уже до речушки доходят.

Шумит речушка приветливо кваканьем да стрекотанием, лес надвое разрезая и в солнце заходящем поблёскивая. Узкая она, но глубокая, не стоит на камнях скользких прибрежных гладь водную разглядывать да лягушек считать: один шаг неверный – и легко ты по подбородок в поток прозрачный провалишься. Сталкивал уже Вран так Верена с Неревом туда забавы ради, и они его туда сталкивали. Думает Вран, не провернуть ли то же самое с Баей – может, хоть это развеселит её немного, – но смотрит, как на один из камней она со спиной своей, струной напряжённой выпрямлённой, на носочки опускается, и решает: нет, не в этот раз.

– Ну и что, – спрашивает Вран, небрежно всю одежду слева от себя сгружая и слева же от Баи и присаживаясь, – неужто и впрямь тайны какие есть стирки этой проклятой, которые Бушуя заставят в ладоши хлопать да меня благодарить? Ты уж мне их поведай тогда, красавица.

Проста задумка Вранова: чтобы хоть одну вещь Бае взять, нужно ей будет через Врана за ней потянуться – тут-то Вран её и поймает.

Но не спешит почему-то Бая ни за чем тянуться.

Только к воде пальцами своими тонкими.

– Как жаль порой, что нельзя душу отмыть, – говорит она негромко, ладонями по зеркалу водному водя.

– Душу? – озадаченно Вран переспрашивает. – Ну это ты с перебором уже хватила. Тут и с рубахой иной раз вода не справляется – куда уж до души ей?

– Да, – соглашается Бая. – Не справляется. А хорошо бы как было – закинешь кого в воду, и всё сразу с него смывается, вся грязь, все нечистоты, всё чужое, всё уродство…

Поднимает Бая на Врана глаза – и по лицу его вдруг пальцем влажным проводит.

Ровно по одному из рубцов скользя – от начала у скулы и до конца у верхней губы.

Сглатывает Вран. Совсем ему намёки эти не нравятся.

Да и не намёки даже – прямое заявление.

– Ну так уж и уродство, – сдавленно он говорит. – Уродство – это когда…

– …смотрят на тебя и думают – ну ты и урод, – заканчивает за него Бая. Улыбается – широко и снисходительно. – А ты как думаешь?

– А что я думаю?.. – выдавливает из себя Вран.

– А что Бая с болот Белых, Бая от Лесьяры думает, когда на тебя глядит? Уж не это ли часом?

Молчит Вран.

На гладь водную косится, своё отражение в ней ловя, – и недавно же думал, что это ерунда, что не так уж страшны рубцы эти, но внезапно совсем не неприметными они ему кажутся. Грубыми. Отвратительными. Не теми, по которым даже пальцами гулять изучающе захочется, – и уж точно не теми, что губ ласковых достойны. Рябит его отражение, рябят рубцы его – рябят и мысли в голове, ни во что связное не складываясь.

– Я думаю… – хрипло Вран начинает – и сам не знает, что думает. Сдавливает грудь его, сжимает горло его – так сильно, что и вздохнуть он толком не может. Как будто захлёбывается он в ряби этой. Как будто вместо воздуха она в лёгкие его вливается. Пытается Вран с мыслями собраться – да не получается у него ничего.

– Ну и рожа, – внезапно Бая говорит. – Ха-ха-ха! Ну и рожа!

«ХА-ХА-ХА!»

«НУ И РОЖА!»

«ХА-ХА-ХА, Я ДУМАЮ! ХА-ХА-ХА, Я ДУМАЮ!»

Обжигает Врана холодом, тьмой придавливает – и воду вместо воздуха он вдруг глотает.

И вокруг вода одна, и никакой Баи нет, и света даже Вран из-под толщи этой не видит, чтобы понять хотя бы, куда плыть, где выныривать. Или некуда ему уже выныривать? Чернота на Врана наваливается – ни солнца сверху, ни дна снизу, только вода, сплошная вода, воздух у него уж весь укравшая, течением его бурным куда-то тянущая – к смерти верной, может?

Взмахивает Вран руками отчаянно, хоть куда продвинуться пытается – не даёт ему вода. Не отпускает. Крепко его на месте держит, всем весом своим придавливая, всю мощь свою на него обрушивая, – и расплющивая, расплющивая, расплющивая, совсем как великан лесной его хотел ступнёй своей раплющить…

– …свет ещё не видывал.

Выталкивает Врана внезапно на поверхность – с такой силой выталкивает, что почти взлетает его тело над водой. Ошалело, хрипло, жадно Вран воздух глотает – и закашливается тут же, всю воду, во рту оставшуюся, щедро выглотав.

Горит грудь его – то ли от воды этой проклятой, то ли от души чужой, возмущённой, как это он гибели снова избежал.

А правда – как?

– Болванов таких, говорю, свет ещё не видывал, – с весёлой услужливостью голос Солна Врану повторяет, хотя не спрашивал его Вран ни о чём. – Ты совсем дурной, что ли, Враша? Говорил же я тебе, красный – цвет хозяйский, только Хозяин платья такие у нас в лесу носит. Или ты о Бае опять думал? Вот она к тебе в красном и пришла.

Еле-еле Вран Солна в мраке ночном различает, на другом берегу нога на ногу сидящего, – и опять день ночью сменился, и опять не понимает Вран, куда всё время Чомор подевал.

Но, главное, что Врана он никуда не подевал.

А Солн в чёрную реку стрелу выбрасывает вторую разломанную и усмехается:

– Ну чего ты барахтаешься-то там, Врашка? Доведу я тебя до границы, так уж и быть, а то совсем племянница с ума сойдёт. Но ты уж поторопись, будь добр – не тобой единым я тут всё-таки живу.

«Да и не живёшь ты вовсе», – думает Вран, но поспешно тело своё в воде ледяной разворачивает и к берегу гребёт.

Ну спасибо, Горан и Зоран, спасибо, Верен и Нерев. Удружили. Сами-то мигом от лешего в облике Баином удрали, а Врану и подсказки самой малой не дали.

– А срать я хотел, кого он там встретил! – слышит Вран голос Бушуя, едва из леса выходя. – Ещё, может, что придумаете – может, все предки к нему на поклон из леса вечного вышли? Где одежда наша? Куда он с ней ускакал? О, а вот и сам явился! А ну-ка, отвечай мне быстро, Вран с болот, Хозяин бы тебя побрал, Бел…

– Вран!

Подлетает к Врану Бая пятном белым, взволнованным. Толпятся люты на болоте, спорят о чём-то – и почти их Вран из-за пятна этого белого не замечает, и забывает о них сразу же, как только Бая скулы его тревожно в ладонях сжимает, зачем-то лицо его изучая – хотя в насквозь промокшей одежде Вран перед ней стоит.

Скулы.

В ладонях.

И никакой насмешки, никакой брезгливости во взгляде Баи нет, и не обращает она внимания на рубцы его совсем – просто проверяет, не появились ли новые.

– Где штаны мои?! – негодующе Бушуй гремит, уже к Врану ковыляя.

– Не знаю, – просто Вран отвечает, в глаза Бае смотря.

И к себе Баю в поцелуе притягивает – и давится Бушуй воплем своим очередным.

Глава 14

Первое чудо

– А я бы хотел за стариками ухаживать, – мечтательно Веш говорит. – Или знахарем быть! Или…

– Разные это вещи немного, – хмыкает Вран.

– Почему это разные? – моргает Веш. – И то и то полезно! И то и то другим помогает. Сивер, скажи же?

– Да-да, – рассеянно Сивер бормочет. – Молодец, Веш, всё правильно.

– Что правильно? Сивер, ты вообще меня слушаешь?

– Да-да, молодец.

– Сивер!

Пихает Веш Сивера в спину возмущённо, бурчит Сивер «да-да» своё очередное безразличное, даже не вздрагивая и продолжая под каждый куст заглядывать. Улыбается Бая, Веша за руку берёт:

– Подожди чуть-чуть, Веш. Видишь – занят старший твой. Потом обо всём поговорите, всё на свете обсудите.

«Старший?..»

– Разве не для знахаря будущего он старшим быть должен? – озадаченно Вран у Баи спрашивает.

– Да можете вы помолчать мгновение хотя бы? – раздражённо Сивер через плечо бросает, в зелёном кустарнике почти наполовину скрывшись. – Сами след искать не хотите – так хоть под нос не орите!

– Не знала, что слова пахнут чем-то, – фыркает Бая, но голос послушно понижает. – Почему обязательно для знахаря будущего? Знахаря будущего ему ещё долго ждать придётся, не собираюсь я пока сыновей рожать. Сивер Веша нашёл, у Сивера Веш учиться хочет, а Сивер не возражает – и мы им не мешаем. Пусть охоте его Сивер и не обучит, но этому он и с другими старшими на занятиях общих научиться может. А всё остальное Сивер ему и так даёт, верно, Веш?

– Верно, – улыбается Веш, доверчиво за руку Баи цепляясь. – Бая, а можно и мне немножко старичку этому помочь? Я не за чудом – мне любопытно просто!

– Нет, Веш, рановато тебе ещё, – мягко Бая отвечает, по голове вихрастой Веша погладив. – Всё Вран сам сделать должен, первое это чудо его будет, мы тебя так взяли – чтобы увидел ты, как это работает. Давно ведь ты посмотреть хотел, верно?

– Верно, – ещё раз Веш повторяет и от удовольствия жмурится, голову под пальцы Баи подставляя. – Самбор, а ты как чудо своё первое получил? Давно это было, да?

– Угу, – коротко Самбор отвечает, равнодушно за Сивером, совсем уж в зелени кустов затерявшимся, наблюдая.

Самбор, Сивер, Веш… Косится Вран на Баю украдкой – и слегка прикусывает она губу, тоже на Сивера, уже на карачках ползающего, глядя, и плещется веселье в её глазах… Только вот дальше этих взглядов весёлых, учитывая количество посторонних, дело не пойдёт.

Не на то немного Вран рассчитывал, когда мгновенное «да» своё выдохнул на предложение её отправиться в лес за чудом его первым.

Не на такую толпу лютью, которая следом за ними в лес пойдёт.

Пролетела весна птицей стремительной, лениво лето крылья свои пёстрые распахнуло, на солнце пригретые, – а Вран и не заметил, как несколько месяцев прошло. Озверел Бушуй совсем после пропажи его до ночи, после одежды потерянной да после главного самого – поцелуя с Баей на его глазах. К сожалению, видела этот поцелуй и Лесьяра. К сожалению, никто из них ни рассказу Врана, ни словам других горшечников о явлении Хозяина не поверил.

К сожалению, была у Бушуя власть Врана днями целыми в землянке затхлой держать, а у Лесьяры – право утвердить за ним власть эту. Наказание за самовольство. Или что-то в этом роде – Вран уж и забыл, как она там это назвала.

Не название было важно, а то, что за ним последовало. Вцепился Бушуй во Врана так, как даже в дни мрачные свои самые не вцеплялся – и застрял Вран на три долгих месяца в доме стариковском безвылазно, и не посылали его больше ни одежду стирать, ни стариков к реке сопровождать, ни в лесу с самыми древними из них гулять. Только горшки выносить Вран наружу бегал, воздух жадно глотая, только еду порой, когда Бушуй особенно милостив был или спал вовсе, из землянки соседней носил, только на собраниях общих несколько раз сидел – а Бая напротив сидела, по другую сторону круга, за спиной Лесьяры, и не слушал Вран Лесьяру совсем, да и Бая, казалось, тоже. Смотрели они друг на друга, смотрели и смотрели – только одними взглядами сыт не будешь.

И обрастал лес зеленью густой, и всё раньше птицы начинали петь, а позже – замолкать, и пробивались среди кочек притопленных на болоте цветы редкие, тусклые, скромные – а Вран лишь мельком их видел, от землянки к землянке перебегая. Даже пройтись спокойно он не мог – говорил ему Бушуй сурово: «Я до ста считаю, а коли не придёшь ты вовремя…»

…а коли не пришёл бы Вран – и этого бы лишился.

А потом пришла Бая в землянку ближе к ночи звездой сияющей, с неба упавшей, и сказала спокойно, не на Врана – на Бушуя глядя:

«Посовещались мы с Лесьярой и решили, что должен Вран чудо своё первое получить. Как раз с ягодами первыми в лесу болибошка проснулся – уже пятерых деревенских там закрутил. Хорошее это дело, не сложное – как раз для первого раза. Лесьяра, – предостерегающе она на Бушуя посмотрела, рот уж было открывшего, – добро дала, сказала я уже, Бушуй. Забираю я Врана завтра, как дела свои утренние он закончит. Ты согласен, Вран с Белых болот?»

«Да», – выпалил Вран.

И, конечно, всё равно бы выпалил, даже если б знал, что не единственная Бая, с кем он за чудом своим пойдёт, – но могла бы Бая намекнуть хотя бы, чтобы не столь велико разочарование его было…

Бая теперь за Врана отвечает – Бае его за собой и вести, к этому у Врана возражений не было. Сивер первым болибошку этого в лесу увидел, Чомор бы его побрал, почему-то именно он Врана к нему привести и должен. Ладно, хорошо. Одного бы Сивера Вран, может, куда и спровадил.

Но Веш, которого Сивер с собой с лёгкой руки прихватил потому только, что Вешу «любопытно» было?..

Но Самбор, который их на границе поймал и молча за ними увязался, пояснив скупо, как обычно, что ему «делать нечего»?..

Ну что же тогда не всем племенем лютьим они выдвинулись, стариков с волчатами с собой прихватив, – велика ли разница, наверняка половине любопытно, а половине делать нечего?

– Болибошка, – глубокомысленно Вран говорит, стараясь внимание Баи привлечь. – А знаешь, Бая, в деревне-то в болибошку этого только дети малые верят. Всегда все, кто постарше, на него только тогда ссылались, когда ягодами вместо котомки животы набивали да с девками целый день от общины подальше миловались, а потом придумать к вечеру надо было, почему пустые пришли.

– Да? – насмешливо Бая на него смотрит. – И ты ссылался?

– Нечестно это как-то, – вклинивается Веш, и хочется Врану застонать. – Как это – за ягодами тебя послали, а ты не принёс ни одной? Зачем так?

Хмыкает Самбор негромко. Ещё один.

– Подрастёшь – поймёшь, зачем.

Хмурится Веш. С недоумением на Баю смотрит:

– Почему это – «подрасту»? А сейчас почему не пойму? Сивер мне всегда говорит: сначала о племени позаботиться нужно, а потом уже – о себе. Разве нельзя одновременно и с девушкой общаться, и ягоды собирать? Так веселее даже, и в четыре руки управишься быстрее, а потом – делай всё, что хочешь. Разве не так?

– Да, Вран, – лукаво Бая улыбается. – Разве не так?

– Дедуля! – гаркает из кустов Сивер. – Дедуля, ау! Выходи, мы по ягоды пришли, ты, может, тоже к нам присоединиться хочешь?

Да плевал Вран и на дедулю этого, и на вопросы вешевские, и на чудо своё даже возможное. Бая, одна Бая мысли его занимает, Бая, с которой он толком и не поговорил даже – сразу сборище это несуразное на уши присело. «Нечестно это как-то», – сказал Веш. А это разве честно – так сердце его томящееся терзать?

– Ну, смотри, – вкрадчиво Вран говорит, на корточки перед Вешем присаживаясь и в глаза ему заглядывая. – Порой такие старейшины в деревне, что никакого спуску тебе не дадут – ты им одну котомку с ягодами, а они тебя за второй посылают. Ты им две сразу – а они тебе: а почему не четыре, если место такое ягодное нашёл? Иногда те, кто выше нас, слишком многого от нас требуют. Несправедливо многого – и не из нужды истинной племени, а ради развлечения собственного или даже для того, чтобы… скажем… поквитаться с тобой, за что-то там себе надуманное приструнить. Раз ты их требования выполняешь, два, три – а потом думаешь: а как долго это продолжаться-то может, а жить-то мне когда? Вот и получается, что появляются в россказнях болибошки всякие – чтобы и выговор в очередной раз несправедливый не получить, и с девушкой, сердцу милой, время провести. Прости меня, говоришь, старче, очень я наказ твой выполнить старался, все пальцы себе стёр, ягоды эти собирая – но выскочил тут из-за куста болибошка проклятый, заладил, как сам корзинку с ягодами потерял, и бегал вокруг меня, и причитал, и так мне дурно сделалось, что корзинку-то он у меня из пальцев и выхватил, а я и не заметил – спасибо скажи, старче, что вообще с головой раскалывающейся я в деревню вернулся. А старче на тебя смотрит и зубами скрипит: и рад бы он к тебе придраться, да что он против выходок лесных сделает?

– Придраться… – задумчиво Веш повторяет. – Ну если придраться… ну тогда, наверное… Нет, прости, Вран, не могу я этого понять. У нас никто ни к кому не придирается, у нас всегда всё справедливо. Дураки твои старейшины какие-то.

Усмехается Вран криво. «Всегда всё справедливо». Ну да, как же, как же.

Но с таким искренним сочувствием Веш на него глазами своими тёмными смотрит, так сильно верит, что по-другому всё среди лютов, что и не хочется Врану особо заблуждения его развеивать. Не похож Веш совсем на деревенских – ни наивностью своей, ни внешностью. И откуда смуглость такая с глазами раскосыми в деревне Врановой бывшей взялась? У лютов-то половина с такими ходит, и Бая с Искрой, и Лесьяра, и Зима даже – а у Врана один Войко только с вихрами смоляными носился, да и у того, говорят, мать с менялой из земель чужих на одну лавку легла, и чуть её за это отец войковский вместе с младенцем, в утробе ещё росшим, не прибил…

Занятно.

– Ну старейшины-то, может, и дураки, – соглашается Вран. – С этим я не спорю: большинство людей – дураки, уж нам ли этого не знать, Веш, хватило нам их глупости. Но не всегда от глупости решения такие у… главных исходят – вот, например, на меня посм…

– Вран, – прерывает его Бая насмешливо. – Уверен ли ты, что уши выбрал верные, чтобы горестями своими в них делиться?

– Де-ду-ля! – разъярённо Сивер рявкает, да так громко, что птица с дерева соседнего испуганно слетает. – Да Хозяин бы тебя в трёх соснах затерял, дедуля, мать твою лесную! Ягоды я…

Нет, заканчивать с этим надо, и поскорее – иначе до ночи они около этих кустов стоять будут.

– И что, ты правда думаешь, что дедуля твой из лещины выйдет? – спрашивает Вран. – На кой лес ему дурак такой, который в орешнике ягоды искать собрался? Тут уж никакую боль в голове ему не вызвать – как заболеть может то, что не работает совсем?

Недовольно из кустов голова Сивера высовывается.

– Как всегда, самый умный, Вран? – цедит Сивер. – Откуда мне знать, где ягоды эти проклятые растут? Не лекарственные они, а, следовательно, разбираться мне в них и не…

– Так спроси у того, кто знает, – снисходительно Вран его прерывает. – Земляница отродясь в зарослях таких, как здесь, не росла – тут либо на опушку идти надо, либо на полянку какую…

– Ну так иди, кто тебя за хвост держит? – огрызается Сивер. – Сколько ты стоять тут собирался, если сам знаешь, где он ошиваться может? Ждёшь, что я всё за тебя сделаю? Может, и чудо для тебя добыть я должен, а потом тебе его отдать?

– Уж понятия я не имею, зачем ты вообще мне здесь понадобился, – ядовито Вран отвечает, всё же протягивая руку, чтобы Сивер за неё ухватиться мог, выбираясь из кустарника. И хватается всё-таки Сивер за неё после раздумья недолгого. – Но не спорю я уже ни с чем, себе дороже.

– К землянице мы сейчас пойдём? – радостно Веш спрашивает. – Вот это да! Я уж и не помню, когда в последний раз ягоды ел – а почему мы их, кстати, совсем не собираем? А, нет, помню! Сивер, а мы как раз летом прошлым и ели – помнишь, когда у тебя опять ничего с Рыжкой не получилось, и удрала она от тебя в лес, и ты ей ещё вслед кричал: «Куда?!», а потом мы её потеряли, а потом на куст морошки наткнулись и до вечера у него просидели, и ел ты эту морошку и приговаривал, что на хер тебе всё это не…

– Да-да, – торопливо его Сивер перебивает. – Да, помню, помню, было, было. На всех ягод не хватит, а выбирать, кому давать, а кому – нет, плохое дело. Вот поэтому и…

– Но ты же ел тогда? А почему мы ничего в племя не принесли? А сейчас принесём? А почему – не хватит? Если Хозяина попросить да сумок с собой набрать, я думаю, всё получится! А я бы стариков целый день ягодами кормил, если бы захотели они, – и сейчас давай им принесём, обрадуются они, правда? Бая, а ты бы хотела о стариках, как Вран, заботиться? А я думаю – все бы хотели, хорошее же это дело, повезло тем, кто…

Хватает Веш Сивера за одну руку, а Баю – за другую, и трещит, и трещит, и трещит. Столько Вран поддёвок забавных для Сивера придумал, чтобы улыбку у Баи вызвать, столько ответов остроумных – да не услышит Бая ничего, всё её внимание Веш на себя перетянул.

– Веди, – спокойно Врану Самбор говорит.

И ничего Врану не остаётся, как вперёд молча тронуться – пока Веш вдохновлённо рассуждает, как здорово со стариками возиться.

Почему-то кажется Врану, что Веша-то как раз Лесьяра к ним и не приставит.

– Вот он, – шипит Сивер за спиной у Врана, на полуслове Веша прерывая.

Да Вран уж видит.

Вернее, сначала слышит.

«Бу-бу-бу, – кусты бормотанием старческим шелестят. – Тридцать один, тридцать два, тридцать три… Бу-бу-бу… А где… А остальные тридцать где? Ободрали… ободрали, как пить дать… Опять ободрали, ужо гонял их дед старый, гонял, отводил, отводил – всё берут, всё стряхивают, токмо поспела – и нет ужо половины… Бу-бу-бу… А я их… А я вот так их… А потом вот так…»

Присматривается Вран: копошится в кустах что-то крохотное, едва головой до листьев верхних достающее да бородой своей клокастой меж веток скользящее; ладно скользящее, ловко, уж запутаться борода в ветках этих должна была, ан нет – как водицей сквозь них просачивается, словно часть куста эта нечистка маленькая.

– Ух ты, – громко шепчет Веш. – Какой хорошенький!

«Хорошенький?..»

Да, не преувеличивали старики, когда сердце чистое Веша Врану хвалили – даже после трёх чашек мёда, хорошо перебродившего, не назвал бы Вран дедка этого неопрятного «хорошеньким».

Оборачивается дедок на шёпот вешевский недоумённо, глаза-жучки свои прищуривает – хитрые, цепкие, мигом они по Вешу с головы до тулова пробегаются, на поясе останавливаясь, – и кивает дедок сам себе коротко, и безразлично вновь к кустам отворачивается.

«Бу-бу-бу… Тридцать три, тридцать два, тридцать один… Ну эти-то на ягоды не посягнут, эти-то хорошие, эти-то по своим делам тут ходють. Бу-бу-бу… а людишек-то я… а людишек-то я проучу…»

– Иди, – тоже Бая на ухо Врану шепчет, в плечо его подталкивая. – Давай, Вран, слышишь? Как раз о том, что нужно, он говорит. Помнишь, как я тебя учила?

Ну, «учила» – это слишком громко сказано. Общими чертами Бая утром обошлась, пока ждали они Сивера сначала у землянки радеевской, а потом у детской, когда Сивер за Вешем ходил. Поговорить, мол, Врану сказала, с лесовичком надо, объяснить ему как можно ласковее и мягче: не стоит людей кругами водить да все ягоды у них отбирать, волнуются и так люди сейчас, смутное у них время, в волках они разочаровались, в лес с дюжей опаской ходят – ты уж пощади их, милый, ягоды не забавы ради они срывают, а на пропитание себе, детей своих ими кормят, стариков ими радуют. Ты приходи лучше к нам на болотце, за нашими ягодами присмотри – совсем их что-то в году этом мало, обломали бури зимние кусты последние, грустно на болотах, неуютно. А может, с тобой вместе мы новые кусты ягодные посадим?

Да уж, только этого Врану для счастья и не хватало – кусты какие-то ягодные с болибошками сажать. Но так Бая на него тогда смотрела… как обычно, в общем-то, но ничего Вран с собой поделать не может, когда видит её так близко после разлуки очередной – на всё согласится, лишь бы довольна она была.

– Помню, красавица, – в ответ ей Вран шепчет, через плечо оглядываясь. – Не волнуйся, я быстро с ним разберусь.

– Не разбираться ты с ним должен, а помогать ему, красавец, – с улыбкой Бая отвечает.

– Да, да, – рассеянно Вран повторяет. – Помогать…

И манят, тянут его к себе губы Баины – и как хотел бы Вран сказать ей, что не сдались ему чудеса эти, что и без них он жил и будет жить прекрасно, а вот без поцелуя её совсем уж скоро вздох последний испустит, чувствует он это. Помогать, Бая говорит, всем надобно? Ну так и Врану ей нужно помочь, и как можно скорее – иначе…

– Вран, – ещё раз Бая его в плечо подталкивает. – Не о том ты думаешь сейчас явно. Иди, иди.

– Иду, иду, – со вздохом Вран отвечает.

И с трудом от Баи отворачивается, напоследок движением лёгким, невзначай как бы, прядь волос её тёмных за ухо заправляя – а то где это видано, чтобы в беспорядке таком наследница рода волчьего на первый подвиг самоотверженный подопечного своего смотрела?

– Дедуля, – негромко Вран дедка зовёт, горло прочистив. – Эй, дедуля! А что это ты тут считаешь да пересчитываешь?

Подходит Вран к кусту, останавливается. Останавливается и дедок, голову из зелени высовывая. Свисает одна гроздь земляницы на макушку ему, как убор головной причудливый, теребит он ладошкой своей маленькой рассеянно другую.

Приглядывается к нему Вран повнимательнее. Едва по пояс ему старичок, весь в лохмотьях каких-то серых, продырявленных, пятнами красно-синими испещрённых – от сока ягодного, вестимо. Не очень у дедка лицо приятное, узкое и хитрое, нос крючковатый, глазки мелкие в кучку – не Врану, конечно, о лицах чужих рассуждать, но сразу он чувствует: не заладится у них с дедком. Слишком уж он на старейшину одного общинного похож, который Врана терпеть не мог.

Смотрит на Врана и дедок. Дольше почему-то, чем на Веша. И до пояса даже взглядом цепким не доходит – на груди останавливается.

И таращится на неё, таращится, таращится.

И понимает Вран: не к добру это.

– Дедуля, – ласково Вран повторяет. – Ну что же ты? Поздороваемся, мож…

– Воришка, – едва слышно дедок выдыхает, на грудь Вранову уставившись. – Тьфу, воришка объявился! Тьфу, тьфу, тьфу! Всё, что мог, покрал – а теперь ко мне пришёл… Не отдам я тебе ягоды, воришка! Ни одной ты от меня не получишь!

Вот дерьмо.

– Да не за ягодами я твоими пришёл, дедуля, – быстро Вран говорит, шаг к дедку делая: лишь бы заткнуть его поскорее, лишь бы не уточнил дедок, что именно Вран «покрал». – Сам же сказал, не такие мы, хорошие мы, не люди м…

– Не заболтаешь меня, воришка! – испуганно дедок на весь лес гаркает, бородой от Врана, как щитом, прикрываясь. – Не человек ты и не волк, так – посередок! Тьфу, тьфу, тьфу, нечисть полудушная, убирайся туда, откуда пришла! Не твоё это, не моё – лесное, не дам я тебе лес дальше грабить!

– Да не собираюсь я… – примирительно Вран говорит, ещё один шаг торопливый к дедку делая: заткнись, заткнись, заткнись, Чомор бы тебя побрал, хватит уже всё перед Баей как есть вываливать.

Но ошибается Вран в поспешности своей – и очень сильно ошибается.

Искажается лицо дедка от страха, словно не Вран, а медведь на него пошёл – и то, думает Вран, медведя он бы, наоборот, как друга старого встретил. Отшатывается дедок от Врана в куст обратно, вопит истошно:

– Не отдам! Помоги, Хозяин! Грабят! Полудушник грабит!

И совсем уж несуразное что-то твориться начинает.

Сдуваются все ягоды в лохмотья дедковские, за одно мгновение куст, земляницы полный, лысеет – а во Врана вдруг корзина увесистая летит, откуда-то из недр тела дедковского извергаясь – и в колени Врана врезаясь.

Знакомая корзинка-то. Деревенская.

– Уйди! – напоследок дедок в живот Врану рявкает – и со всей мощи дёру по кустам даёт, в себя все ягоды с них так же всасывая.

Оторопело Вран на корзинку у ног своих смотрит. Потом – на дедка, уже за пять кустов от него ускакавшего.

– Вран, ну что ты? Всё в порядке, догоняй! – сзади голос Баи раздаётся.

И вроде бы и ободряющее «всё в порядке» это, да всё равно Вран в голосе Баином недоумение слышит.

И хорошо бы, если бы недоумением этим всё и ограничилось. Если бы не придала Бая значения особого словам дедка о «воришке» да «полудушнике». «Полудушник». Что это за зверь такой новый?

Да, хорошо бы, если бы так и убежал дедок от Врана – если бы не услышала Бая новых откровений его, если бы не выкрикивал дедок новых слов опасных, если бы…

– Вран!

– Да-да, бегу, красавица! – нехотя Вран кричит. – Дедуля, постой, погоди! Не нужны мне ягоды твои, помочь я тебе пришёл!

Бросается Вран за дедком, через несколько кустов одним махом перепрыгивая, чтобы путь срезать. Оборачивается дедок на бегу, и дюжим ужасом глаза его сверкают, и новая корзинка Врану в живот летит.

– Провались, воришка! – орёт дедок в ответ, продолжая сквозь кусты проноситься да ягоды в себя сдувать. – Не дамся я тебе, даров лесных не дам! Помогите, волки молодые, разбойник по души мои пришёл! Что же стоите вы?! Нет, уйди, уйди!

И ещё одна корзинка, и ещё, и ещё – дюжина корзинок во Врана летит, и ещё дюжина, похоже, на подходе. Перепрыгивает Вран через одну, уворачивается от другой, отбивается рукой от третьей; не прекращается их поток, как и крики дедка, и ягод с кустов исчезновение.

– Не уйду я, пока не помогу! – рычит Вран, уже начиная во вкус погони этой входить. – Тебе я помочь хочу, лесу помочь, людям помочь! Очень добрый я… – Новая корзина прямо в лицо ему летит, и в последний миг Вран её в сторону отбрасывает. – Мать твою, что б тебе пусто было, дед проклятый! А ну стой! Хорошего я тебе только желаю и лесу твоему захудалому!

Почему-то не убеждают слова Врановы дедка. Выносится он в лес, поляну земляничную минуя, и замедляется скорость его немного – видимо, не так уж быстр он без кустов своих волшебных. Почти Вран за подол рванья его хватает серого, да вместо ткани корзинка очередная в руках его оказывается – маленькая, детская, видать. Сколько же корзинок у деревенских нечисть эта шустрая украла? Сколько лет он набор этот копил?

Семенит дедок вперёд уверенно, то и дело про «воришку» своего излюбленного покрикивая да про «разбойника». Ну спасибо, что хоть про «полудушника» забыл.

– Не давался в руки человека и полудушнику не дамся! – как мысли его читая, рявкает дедок голосом тоненьким, то за одно, то за другое дерево забегая. – Уходи, уходи, нечисть вороватая, уходи, уходи, воришка нечистый! Век за мной бегать будешь – век не поймаешь, не поешь ты моих ягодок, а вот корзинками людскими я тебя вдоволь накормлю!

И бросается Вран к одному дереву – а дедок уже за вторым прячется. И подскакивает Вран ко второму – а дедок уже из-за третьего ему проклятия выкрикивает. И действительно, продолжает беспрестанно корзины свои то под ноги Врану, то в лицо ему изрыгать.

Последняя корзинка на славу в живот его влетает, едва на землю не свалив. Не корзинка это даже – короб настоящий, заплечный, искусно из бересты сплетённый. Вран даже историю эту помнит – о том, как отправились девки с коробом этим ранним утром в лес по ягоды, а потом еле живые в ночи к ведунье приползли, за головы раскалывающиеся держась. Пытались девки старейшинам о болибошке рассказать, да не поверили те им – потому что точно так же на день целый и Войко с дружком своим из деревни исчезли.

И приходит Врану в голову мысль одна.

Откидывает он крышку с короба быстро, внутрь заглядывает.

– Ого! – говорит он удивлённо. – Ого, сколько ягод здесь! Какой хороший подарок ты мне сделал, дедуля! Всю земляницу мне туда сложил? Вот уж спасибо большое, наемся я на славу!

Замирает дедок за одним из деревьев.

– Чего это ты придумываешь, воришка? – спрашивает он настороженно. – Ни в жизнь бы я тебя ни одной ягодой не угостил!

– Ну, выходит, что угостил, – пожимает Вран плечами. – До верху тут земляницы, не один день мне её… Ага!

– Нет! – взвывает дедок из-под короба приглушённо. – Попался дурак старый, на уловку попался, против воли своей попался – Хозяин, помоги!

Подвело дедка любопытство его наивное – слишком близко он к коробу подошёл, внутрь доверчиво заглядывая, – а Вран на него этот короб и надел да сверху сел.

– Пусти, пусти, нечистый! – колотит дедок по коробу под Враном отчаянно. – Спаси, спаси, Хозяин!

И тревожат Врана призывы эти Хозяина постоянные, и оглядывается Вран на всякий случай по сторонам – но нет, ничего особенного в лесу не происходит. Только Бая с остальными к Врану подбегают, но не в красном никто из них. Да и лес не умолкает, не темнеет, и великан в дали мрачной не маячит – не суждено ему сегодня, видимо, ногами своими огромными до Врана дотянуться.

– Ого, – восхищённо Веш говорит. – Ого! А всегда так весело при чудесах первых? А у меня так тоже будет?

– Дай Хозяин, чтобы не было, – цедит Сивер. На Врана смотрит – и дивная смесь в глазах сиверских изумления и недовольства. – Сколько же ты из деревни своей налямзил, чтобы болибошка от тебя бегал, а не за тобой? В первый раз я вижу, чтобы…

– Всё в первый раз бывает, Сивер, – бесстрастно Вран отвечает, вздрагивая: совсем уж яростно дедок в дно берестяное ударяет. – Так и… что дальше? Что-то не думаю я, что слушать увещевания мои он станет. Может, отпустим его с миром?

А может, так и следовало с самого начала поступить?

Зачем Вран вообще за ним погнался… Ладно, не погнаться он не мог, иначе совсем уж это подозрительно бы выглядело – но зачем под короб нечистку эту буйную засунул, почему не дал ускакать в лес спокойно, чтобы закончились все эти причитания? Подвела Врана горячность, слишком возбудилось тело его, в обществе стариков засидевшееся, от преследования этого краткого – вот и предстоит теперь Врану пожинать плоды пыла своего.

– Да куда ж ты его отпускать собрался? – фыркает Сивер. – Людей обратно шугать да за нелюдей нас считать? А ну, свали отсюда. Дедуля, это я, Сивер с Белых болот, Сивер от Лесьяры, сын её, знахарь племени волчьего будущий! Дедуля, ты на него внимания не обращай – пришлый он, дурной, не умеет ещё уважительно к жителям лесным относиться. Я-то тебя не обижу, я-то в жизни ничего ни у кого без спроса не брал, даже перед сбором трав всегда у Хозяина спрашиваю, можно ли!

Сталкивает Сивер Врана с короба грубо, на колени опускается, короб поднимает. Появляется на свет белый дедок растрёпанный, всклокоченный, Врана видит – и ещё худее на глазах его лицо сморщенное становится.

– Не буду… – начинает он сипло и испуганно.

– Да, конечно, не будешь, дедуля, – миролюбиво Сивер отвечает, Врана в сторону вслепую отталкивая. – Я бы тоже с ним дел общих не имел, а приходится – свой же он теперь, заботиться о нём должно, уму-разуму учить… Дедуля, ты лучше скажи – не устал ли ты, не запыхался ли, пока по лесу так бегал? Веш, а ну-ка поди сюда! Понравился тебе Веш хоть, дедуля? Тоже не у нас родился – а смотри, каким ладным вырос! А между прочим, из людского рода он… Да уйди ты отсюда, Вран, хреновый ты пример! Так вот, Веш наш – тоже из рода людского, а сколько добра он уже сделал…

Отходит Вран поспешно от Сивера с дедком подальше: заболтать его Сивер решил, чтобы успокоить – что ж, и хорошо, главное, чтобы дедок сам не начал речи толкать. Недоверчиво по-прежнему дедок на Врана таращится, глаз с него не сводит, но наутёк больше не пускается.

– И что это было? – наперёд Вран у Баи спрашивает, к ней подойдя.

Словно самого его всё это крайне удивило. Словно и сам он не ожидал развития событий такого стремительного.

– Не знаю, – отвечает Бая, наблюдая за Сивером с Вешем. – Может… и впрямь он знает откуда-то, что людей ты обворовывал?

– Так и сам он их обкрадывал, – хмыкает Самбор. – Они в свою корзину ягоды положат – а он у них и ягоды, и корзину сопрёт.

– Не сопрёт, а заберёт то, что лесу принадлежит, – поправляет его Бая.

– Так и я тогда тоже то забирал, что мне принадлежало, – замечает Вран. – В… каком-то смысле.

Прожигает его дедок взглядом враждебным, но ничего не говорит: Сивер как раз ловко к происхождению Веша то приплетает, что вообще-то и другие такие же дети славные в деревне могут жить, и не все из них знают просто, что у леса нужно разрешения спросить, прежде чем взять в нём что-то.

– Как это не все? – ворчливо дедок Сиверу возражает. – Половина спрашивает, половина не спрашивает, а все из-за одного и того же забора выходят! Нет уж, по правде я всё делаю, по справедливости: тем, кто Хозяину поклонился да всех детей его поприветствовал, я подсоблю только, а вот тем невежам ленивым, которые как к себе домой в дом чужой приходють…

– Что ж, – говорит Вран, глядя на Баю, – выходит, без чудес сегодня?

Пожимает Бая плечами, продолжая странным взглядом на дедка смотреть – недовольным как будто, неприязненным даже. Бая… неужели возмущается сейчас про себя, что слишком предвзято дедок относится к жизни Врановой прежней? Неужели и впрямь думает, что ополчился он против Врана только из-за хлеба с закваской, из погребов деревенских в час голодный утащенных?

Теплеет у Врана в груди – и тут же прижигает её в месте привычном, чуть сердца правее. Напоминает ему уголёк: Бая-то не знает, а ты-то всё знаешь. Порадуйся, порадуйся, Вран из Сухолесья – никогда тебе по-настоящему Враном с Белых болот не стать. Не позволит лес тебе, хоть десяток душ чужих укради – всё лес чувствует, всё дети хозяйские понимают.

– А знаешь, – бодро Вран говорит. – И лес с ним, с дедом этим. Не впечатляет это как-то – первое чудо своё благодаря болибошке какой-то получить. И на большее я способен, видимо, Хозяин ваш… наш считает. Главное – чтобы почаще в лес я выходил, и найду я обязательно что-нибудь, меня достойное.

– Вот как, – насмешливо Бая тянет. – В самоуверенности тебе не отказать, красавец. Только не позволяй самоуверенности этой в гордыню обычную перерасти.

– Ну что ты, – улыбается Вран. – Я – и гордыня, красавица? Совсем ты что-то молоко с водой путаешь. Где это видано, чтобы нос я попусту задирал?

– Не у той он родился, – задумчиво Самбор сзади Врана говорит.

И хорошо Вран к Самбору относится, и приятно порой с Самбором посидеть да помолчать, а иногда – и поговорить даже, когда Самбора на замечания редкие пробивает, вот как сейчас – но как же не вовремя именно сегодня Самбор решил Врана обществом своим осчастливить.

Вечереет – а ничего так и не меняется. Не избавился Вран ни от Сивера с Вешем, ни от дедка даже этого – нашёл с ним Сивер язык общий довольно быстро, уболтал всё-таки, перестал дедок недружелюбные взгляды свои на Врана бросать, обрадовался Вран – да не тут-то было.

Потому что совсем Сивер, похоже, о помощи своей дедку забыл. Потому что, похоже, живёт внутри Сивера его собственный дедок, живо с другой душой старческой, пусть и потусторонней, переплётшийся.

Потому что вот уже час третий, если не четвёртый, Сивер всё дедку этому байки травит, и нет им конца.

И о том, как охота последняя прошла, и о том, как Будивой некий, которого Вран в глаза не видел, удар решающий оленю нанёс – и о том, как потом и вепря лес волкам послал, и не одного даже, а стаю целую…

Разглагольствует об этом Сивер, разглагольствует, разглагольствует – и дедок его слушает да поддакивает, и как неприкаянные за ними Вран с Баей и Самбором по всему лесу таскаются, потому что дедок, речами вдохновлёнными Сивера проникшийся, то на одну полянку с травками целебными их приводит, то на другую. Только вот срать хотел Сивер на все эти полянки да травки – Вешу нетерпеливо рукой на них машет, мол, собирай, и сам дальше в балаканье своё пускается, подвиги лютьи восхваляя.

«Да не был ты даже на охоте этой», – раздражённо Врану оборвать его хочется, но сдерживается Вран каждый раз. Пусть лучше Сивер охотой хвастается, чем дедок о «полудушниках» орёт пронзительно.

И был бы Вран, в сущности, и этим доволен, и плюнул бы и на Сивера, и на дедка, и на бурчание их непрекращающееся, и сам бы к Бае повернулся, и сам бы беседу с ней ладную завёл – да только, к сожалению, стоит каждый раз за спиной у Баи Самбор с лицом глубокомысленным, и никакие слова заигрывающие от вида его у Врана из горла не лезут.

На последней полянке совсем уж Сивер с дедком окопались, Веша отправив корни солодки неподалёку копать. Привалился Вран к дереву, пристроилась рядом Бая – и Самбор, разумеется, что б его с проворотом, позади всей тушей своей плюхнулся.

– А всё время я забываю, для чего солодка эта нужна, – доверчиво Сивер, тоже на земле на боку развалившийся, голову рукой подпёрший да один из кореньев лениво между зубами перебирающий, дедку сообщает. – Постоянно Радей всех волчат ею пичкает, укрепляет там что-то – ну и я тоже пичкать когда-нибудь буду, что мне, сложно что ли?

– Солодка от кашля помогает, – подаёт голос Веш, сосредоточенно ползающий на четвереньках среди нежно-багряных зарослей. – И если с животом у тебя что-то не в порядке. И если…

– О, точно, – хлопает себя Сивер по боку. – Молодец, Веш! Да, как тухлятину какую-нибудь охотник в лесу подъест, зверя выслеживая – сразу ему в глотку по приходу Радей солодку эту запихивает. А на охоте-то, знаешь, дедуля, и на день целый порой задержишься, и два – а есть-то хочется, а в движении-то постоянно. Вот рассказывал мне Будивой, как однажды три дня кряду по лесу они бродили, зато пото-о-ом…

– Да, точно не у той, – повторяет Самбор.

– Ага… – сонно ему Бая сквозь дрёму отвечает.

И положила Бая голову Врану на плечо, и зыркнул на них Сивер неодобрительно – но не до этого ему, видимо, было, и ничего он против не сказал. Так и сморило Баю постепенно – всё реже она на слова Врана отвечала, а потом и вовсе глаза закрыла.

Замечательные посиделки, нечего сказать. Именно то, о чём Вран и мечтал: Сивера с его россказнями об охотниках слушать да на Веша, совсем уж среди побегов молодых затерявшегося, смотреть. И чтобы обязательно ещё и Самбор сзади о своём чём-то рассуждал – а Бая-то и впрямь Врану зачем? Хоть рядом сидит – и то хлеб.

Хотя что-то в этом есть, конечно. Как дразнит её дыхание мерное кожу его на шее, как порой слегка она головой по плечу его скользит, устроиться чтобы поудобнее – и как волосы её подбородок его щекочут…

– Совсем ему дело знахарское не любо, – не успокаивается Самбор.

Ну разговорился. Всегда бы он так красноречием своим радовал – ведь нет же, именно сейчас припёрло.

– А кому любо-то будет, Самбор? – сдаётся Вран. – Кто в здравом уме на такое согласится? От всего откажись да перед травками склонись – нет, такое и впрямь от рождения даваться должно, иначе никаких знахарей в племени не будет. Никому это не нужно.

– Ну, Вешу нужно, – замечает Самбор.

И как в подтверждение его слов, Веш голову от земли поднимает:

– Сивер, а я точно знахарем не стану? Точно-точно? Даже если я очень сильно попрошу?

– Точно-точно, – отвечает Сивер. – Веш, не говори ерунды – зачем тебе это? Ты на охоту первую ещё не ходил – вот как двинешься в первый раз среди друзей верных по лесу заснеженному… или от зимы просыпающемуся… или уже зелёному-зелёному…

Вздыхает Веш, обратно в заросли ныряет – и совсем темнеет голова его кудрявая в солнце мягком вечернем, и вновь в голову Врану мысль закрадывается ленивая: и откуда взялся он такой в деревне? С кем-то из лютов мать его, что ли, спуталась? Вот и души у него две оттуда же…

Забавно…

Понимает Вран, что сам уже начинает носом клевать, в лучах солнечных пригревшись. Встряхивает головой – и на Баю косится испуганно: не разбудил ли?

Нет, не разбудил. Спит всё ещё, красавица. Даже не вздрогнула.

– Ну, слышал? Дети малые о чём только не мечтают, – отвечает Вран Самбору. – И старикам задницы подтирать им делом отрадным кажется, и своих детей им не нужно с женою – не понимают они ещё, что это тако…

– Мне.

– Что – «мне»?

– Мне нужно.

– Что – «тебе нужно»? Детей с женою? Ну так и я о том же…

– Знахарем стать, – прерывает его Самбор. – А вот детей с женою – не нужно. Не ребёнок я уже малый, Вран – а всё одно понять не могу. Почему кому-то то дело достаётся, которое не ценит он и о другом мечтает, а кто-то никогда об этом деле не допросится, потому что у волчицы он простой родился, а не у главы племени?

Косится Вран назад озадаченно – и дюже у Самбора лицо тоскливое, никогда его Вран таким не видел.

– Ну это к Лесьяре вопросы, а не ко мн…

– И почему даже помогать я не могу? – вновь Самбор его перебивает. – Почему, когда делать мне нечего, «отдыхать» я должен, а не тому учиться, к чему душа моя лежит? Почему со смехом меня Радей из дома своего выгоняет, когда с мазями я ему подсобить предлагаю да с настойками?

– Ну потому что…

Нет. Нет, чем Вран вообще занимается? Долго он будет на ерунду время своё драгоценное с Баей тратить?

– …так, ладно, – твёрдо Вран говорит. – Засиделись мы что-то – я так понимаю, от меня больше помощь не требуется, верно? Бая, Бая… давай, просыпайся, красавица. Пора нам уже – а то твой братец до сна вечного нас заговорит. А ты, Самбор, не грусти – вот тебе возможность помочь, к Вешу присоединяйся да нос не вешай.

Расталкивает Вран Баю легонько, сонно она глаза открывает – и улыбается ему рассеянно:

– А что, сколько я…

– Долго, слишком долго, красавица, – мягко и Вран улыбается, на ноги ей помогая подняться. – Надо прогуляться нам, кого-нибудь ещё, помощи моей алкающего, в лесу поискать – может, вернусь я всё-таки в дом свой волчий с чудом первым, кто знает? Ну что, Самбор? В чём дело?

Со всё той же тоской безудержной Самбор на него смотрит – даже неловко как-то Вран себя чувствует.

– Дразнит это только меня, – негромко Самбор говорит. – Один раз коренья с волчонком пособираю – а дальше что?

– Какие коренья?.. – моргает Бая растерянно. – Ох… Сивер, мать лесную, ты совсем обнаглел? Зачем Веша попусту гоняешь?

– Да мне всё нравится, Бая, я сам попросился!

– Да, ему всё нравится, Бая, он сам… А куда это вы собрались?.. Эй, ты что за руки её хватаешь? А ну сядь где сидел!

– Проще ко всему нужно относиться, Самбор, – утешительно Вран Самбора по плечу хлопает. – Ты малому порадуйся – и в большом тебе лес не откажет…

– Вран, я с тобой разговариваю! Не отпускал я вас никуда!

Выдыхает Вран через нос с чувством – и широким шагом к Сиверу подходит, тоже на ноги вскочившему.

– А с чего это ты меня куда-то отпускать должен? Бая за меня отвечает, Бая…

– …ничего тебе не говорила, – цедит Сивер. – Спала она спокойно и правильно делала – хоть во сне она от тебя избавиться может. Надоело тебе по лесу гулять? Так в чём беда, давай вернёмся. Все вместе.

– Ну уж нет, – хмыкает Вран. – Тебе и здесь, вижу, хорошо, не хочу волну беседы твоей о камни мои острые разбивать. Ты подумай лучше вот о чём, коли тебе заняться нечем… – Вран понижает голос, в глаза Сиверу внимательно смотря. – Нет в деревне-то таких смуглых да темноглазых, как Веш. Отродясь не было. А Веш там как-то уродился, да ещё и с двумя душами сразу… Как будто и не из деревни он совсем. Наполовину, во всяком случае.

Переводит взгляд Сивер медленно на Веша.

– Ты на что мне тут намекаешь? Ягодами ты недозрелыми, что ли, обожралс…

– Вран, посмотри-ка, что я нашла! – звонкий голос Баи Сивера прерывает.

Усмехается Вран торжествующе.

– Ну вот, слышишь – зовёт она меня, поглядеть на что-то я должен. До скорого, дружок.

– Нет, погоди, никуда ты не…

Отмахивается Вран от Сивера, одним движением из хватки его вырывается – и вот уже у Баи он, на коленях над чем-то на земле стоящей.

И не бежит за ним Сивер почему-то – может, потому, что поймал взгляд Баи, предупреждающий издалека.

– Смотри-ка, – задумчиво Бая повторяет, одну из корзинок дедковских то туда, то сюда наклоняя и Врана к ней подманивая. – И впрямь ягодами полнится. Надо же. И почему обратно на кусты их не стряхнул?

– Ягодами?.. – озадаченно Вран переспрашивает. – Да вроде бы не было в корзинках этих яг…

Присаживается и он перед корзинкой, на ягоды эти чтобы посмотреть – и попадается вдруг на том же, на чём сам дедка поймал.

Только не корзина голову его накрывает, а губы – губы Баины.

И уже сам Вран на земле в мгновение следующее спиной растягивается, и улетает корзинка, пустотой весёлой сияя, и ловко Бая бёдра его седлает, и гуляет в волосах её золото закатное, и сверкают глаза её тёмные нетерпением таким, что и родную душу Врана искрами своими прожигают, и украденную – и всё тело сразу и насквозь.

Как же прекрасна она. Как же невыносимо красива.

– А Сивер как же? – хрипло Вран спрашивает.

Ведь видит, видит всё, наверняка в оцепенении на них сейчас таращится, нечисть неугомонная.

Усмехается Бая широко, лукаво, за волосы голову его чуть вверх оттягивая.

– Да срать я хотела на Сивера, Вран, – мягко она отвечает – и в новый поцелуй Врана увлекает.

Не возвращается Вран к вечеру к Бушую, наверняка бушующему.

Да и к ночи – не возвращается.

К утру только.

Глава 15

Лес зовёт

Бушуй не засыпает.

Бушуй не смыкает глаз ни на закате, в свой обычный послеобеденный сон, ни после захода солнца, когда стариковская землянка погружается в мягкий мрак, ни даже когда в не затянутое ничем оконце заглядывает первое серебро луны.

Бушуй бдит.

«Ну сегодня-то ты никуда не денешься, – торжествующе сказал он Врану. – Уж я за этим прослежу».

И это в каком-то смысле даже достойно уважения – потому что точно так же Бушуй не спал и предыдущей ночью.

Да, как бы Вран ни относился к Бушую, но такая воля во вред себе – это, безусловно, что-то необычное. Умное ли? Вряд ли. Но необычное.

– Ну что, Вран с Белых болот, – спрашивает Бушуй, вальяжно прислонившийся спиной к земляной стене и вычищающий ножом грязь из-под ногтей. – Ну что, братцы мои оттуда же – что молчите вы, что сидите да глазами хлопаете? Может, расскажете мне что-нибудь, коль не спится вам?

– Горазд ты над ними поиздеваться, Бушуй, – недовольно говорит Лада. – Запер их здесь по воле собственной, когда всё сделали они, что должны был…

– Цыц, – весело Бушуй глазами сверкает. – С чего это они «всё» сделали? Нет, не всё, пока я не скажу. Поговорить я с ними хочу. Это тоже их работа. А ну прекрати немедленно, дурень окаянный! Для этого тебе, что ли, нож предназначен? Сейчас знаешь, куда тебе нож этот воткну?

Косится на него лениво Горан, нож бездумно в стену швырявший и замахнувшийся было для броска ещё одного.

– Ну у тебя-то нож в хорошем месте, Бушуй, – отвечает он с той же ленью великой в голосе. – Ещё б в носу им поковырял.

– Ха, в носу, – оживляется валяющийся рядом с Гораном Зоран.

– А ну… – угрожающе повторяет Бушуй, но братьев уже не остановить – слишком уж им обоим понравилась горановская шутка.

– Нерев, ты слушаешь меня? – дребезжит из другого угла еле слышно старушка. – Я тебе говорю, говорю, а ты на меня даже не смотришь…

– Мы слушаем, бабуля, – тут же откликается Верен. Вран едва различает его – до самой дальней стены не достаёт даже лунный свет.

– Да ты-то слушаешь, милый, – ласково отвечает ему старушка. – Ты-то всегда меня слушаешь, а вот брат твой…

– И как сходите на столько охот удачных, как я, тогда и будете мне указывать, что мне с ножом моим делать, нахлебники пустоголовые!

– Ха, а что, на охоте разрешают ножом в носу ковырять?

– А кто разрешает – Лесьяра?

– Или предок из леса вечного?

– Или Хозяин?

– Или олень посредь поляны останавливается и говорит: так, Бушуй, ну ты уж много наших перебил, теперь – можно!

– Ха, олень! Ну умора!

– Так вот, милые мои: было это лет десять назад… или двадцать… Нет, точно не больше двадцати – Баечка ещё не появилась… Хотя…

«Да уж, – устало думает Вран. – Было бы неплохо, если бы и сейчас «Баечка» появилась – да, видно, не судьба».

Вран, по правде говоря, увлёкся малость. Вран, если честно, сам немного виноват в том, что довёл Бушуя до измывательств таких решительных – совсем чуть-чуть. Из-за Врана, в сущности, все – и Верен с Неревом, и Горан с Зораном – здесь и сидят безвылазно.

Потому что сам Вран неизменно выходил отсюда каждую ночь в течение дней уж десяти, наверное. К Бае. К кому же ещё. Дожидался, пока Бушуй уснёт – и прощай, стариковская землянка.

Было у Врана, конечно, небольшое оправдание: чудо первое. Да, именно его он в лесу все эти дни и искал. Не слова Баины игривые, не взгляды её лукавые с намёком вечным, не губы её мягкие, но уверенные, не выдохи её прерывистые, довольной истомой наполненные, – только чудо. Уж как они с Баей разыскивали тех несчастных, кому Вран помочь бы мог, – словами не описать. Весь лес обошли, каждую ложбинку изучили, каждое дерево спинами проверили – в основном Вран, любила Бая это дело – в деревья его лопатками вжимать. Но почему-то не оценил Бушуй поисков их самоотверженных – как застал их несколько дней назад на границе на рассвете, так исказилось его лицо гневом, с трудом сдерживаемым, так вперились его глаза колючие в шею Вранову, на которой один из плодов исследований их увлечённых расцветал…

…так и решил Бушуй службу свою бессонную нести, уже ни днём, ни ночью Врана из дома стариковского не выпуская. А заодно – и всех остальных. Уж не знает Вран – вроде бы не так много дочерей у Лесьяры, две всего, а не пять, и то – одна занята уже. Или думает Бушуй, что все четыре брата за Искрой гоняться будут?..

Хорошо хоть, что никто из близнецов на Врана за это не обозлился: Горан с Зораном хохотнули только одобрительно, Нерев вздохнул тяжело, а Верену и так со стариками неплохо было. Да и Верена-то, Вран думает, Бушуй бы отпустил, если бы Верен попросил его хорошенько, как он умеет. Только не делает этого Верен – вместе с братом наказание, даже не им предназначенное, несёт.

К Лесьяре, что ли, самому Врану отправиться? Вряд ли от этого много пользы будет, но, по крайней мере, он увидит Баю.

Баю…

– Бушуй, – властный голос Баи снаружи вдруг доносится.

И не верит Вран ушам своим сначала. И думает: да нет, совсем он просто в землянке этой одурел, уже спасительниц себе невидимых придумывает.

Но прерывается Бушуй на полуслове – вернее, на полуделе, потому что успел он уже Горана за шиворот цепко схватить.

– Бушуй, – голос Баи повторяет. – Забираю я Врана с болот Белых, чтобы чудо он своё первое обрёл. Сейчас же забираю. Слышала я, что ты тут учудил – но моё слово как наставницы его временной выше твоего. Хорошая сегодня ночь, лес мне сказал: пойти мы в него должны.

Моргает Бушуй озадаченно. Щурится на оконце – но нет в нём и намёка на Баю, и в дверь она почему-то не заходит.

– Ну уж… – начинает Бушуй.

– Не спорь.

– Да с какой это стати…

– Не спорь.

– Да Лесьяра…

– Знает.

– Да ходили вы уже за чудом эт…

– Ходили, но не нашли. А сегодня – найдём. Чувствую я это.

– Да где это видано, чтобы одногодки в наставниках ходил…

– У Лесьяры и видано – или её решения ты оспаривать собрался?

– И где же ты, наставница великая? Почему это не вижу я теб…

– Потому что не хочу, – просто отвечает Бая. – Не трать моё время, Бушуй. Вран, выходи.

– Увы, – с ухмылкой Вран Бушую говорит, быстро на ноги поднимаясь.

– Молодец, Вран, – склабится Горан, так в тисках пальцев бушуевских и зажатый.

– Да, молодец, Вран!

– И Бая – тоже молодец!

– Ха, да, Бая – тоже молодец! Так держать!

– А нас тоже, может, старший наш ищет?

– А нам тоже, может, в лес пора?

– А ну заткнулись об…

– Ну а всё-таки – почему нам в лес даже ночью ходить запрещено? – заговаривает внезапно и всё это время молчавший Нерев. – Как только уснёт старик последний – так сами себе мы предоставлены, разве не так? И разве наша это беда, что сам ты спать отказываешься, Бушуй? Я не для того волком родился, чтобы подземелье день и ночь хвостом подметать. Другое место для жизни Хозяин мне дал.

– Нерев, – шипит Верен.

– Что? Нет, подожди, Верен, мне просто любопытно. Должны мы старшего нашего, получается, просто к двери этой подвести, чтобы открыть ты её нам позволил? В чём вопрос, Бушуй – давно уж старший наш не понимает, что здесь происходит. Вот и поговоришь с ним, может?

Ловит Вран взгляд Бушуя закипающего, дверь на себя дёргая, – и лишь сильнее ухмыляется. Закономерное восстание недовольных – игрался Бушуй в главу землянки своей затхлой, да доигрался. Может, когда утром Вран вернётся, и не будет уже на него ограничений никаких наложено – Нерев долго терпеть может, но как переполнится чаша терпения его…

– И что, неужто Лесьяра… – довольно начинает Вран, по ступенькам земляным легко взбежав – но осекается.

Баю по-прежнему не видно.

Нет, только не это, мелькает в голове мысль испуганная, заполошная.

Не заходил, не ступал же Чомор с шутками своими злыми на землю дома лютьего, никогда из леса не выходил – да и в лесу к Врану не совался, будто и забыл о нём. Смотрит на Врана болото ночное равнодушно, вздыхает лес шелестом далёких листьев, тянется Вран к поясу, пряжку с хвостом волчьим в пальцах сжимая. Вряд ли поможет ему пряжка эта – вряд ли хоть что-то ему поможет, коли и до болот Чомор добрался, но…

– Да, конечно, не знает она, – насмешливо Бая за его спиной фыркает. – Но и я мать свою знаю – как же может она волку молодому, только на ноги встающему, в учёбе отказать?

Разворачивается Вран, всё ещё за пояс держась.

И спрыгивает Бая с насыпи земляной, перед ним птицей бело-коричневой на четыре конечности ловко приземляясь.

Выдыхает Вран с облегчением – надеется, что и не уловит Бая облегчения этого.

Не улавливает.

А вот Вран кое-что необычное в ней замечает.

Нет, не безразличное и строгое лицо её. Нет, не смотрят её глаза будто и на Врана – а будто и сквозь него. Нет, не красная её рубаха.

А вот то, что ниже рубахи…

Хочется Врану проморгаться.

– Что такое, красавец? – невозмутимо Бая спрашивает, выпрямляясь – и подол юбки своей кожаной отряхивая. – Не хочешь ты учиться?

Юбки.

Кожаной.

Длинной-длинной, едва носки сапог Баиных из-под неё выглядывают. Того же цвета, что и штаны её обычные кожаные – не носят лютицы юбок, ни одну из них Вран в юбке или в платье никогда не видел.

А вот Баю увидел.

– Откуда?.. – растерянно он спрашивает.

И чудная на вид эта юбка – мало того что из кожи, так ещё и покрой такой… словно сшита не по умению, годами отточенному, а по описанию примерному. Обычно-то девки распашные понёвы поверх рубах повязывали, и спускались те лоскутами пёстрыми, разрезанными до пят – а эта и цельная, и не под поясом Баиным сидит, а чуть ниже, там, где живот двумя косточками слева и справа заканчивается.

– А что? – улыбается Бая. – Такой выбор большой у тебя, красавец? Думаешь, к деревенским я сходила, их пошить попросила?

– Зима пошила?.. – ползут брови вверх у Врана.

Вот это забава судьбы. Врану даже жаль Зиму на мгновение становится: вот так делай одежду для племени, чтобы однажды к тебе дочь главы пришла да неведомо что от тебя потребовала – да ещё и для того, чтобы перед тем, к кому ты неравнодушна, покрасоваться.

Но довольно быстро у Врана все мысли о Зиме из головы вылетают. Улыбается Бая ещё шире, ещё лукавее, несколько шагов от него делает.

– Ну да, – говорит. – Нравится? Что, похвалить мне Зиму или поругать?

И поднимает она руки над головой, пальцы в замок переплетая, словно потягиваясь сладко, и выгибает спину слегка – и движением быстрым, плавным и до невозможности изящным вокруг своей оси вращается. Будто говоря Врану: ну, посмотри, посмотри на меня. Нравится?

«Нравится?»

«Нравится?..»

И смотрит Вран.

И «нравится» – это не то слово, которым можно чувства его описать.

– Похвалить, – хрипло он отвечает.

И шаг к Бае делает.

И замечает краем глаза, что уж все старики во главе с Бушуем через оконце на него смотрят, что и Зоран с Гораном поближе пробрались, и Нерев тоже, и даже Верен чуть поодаль маячит – и Бая, должно быть, это заметила давно, но вида не подаёт.

И от Врана не отступает.

И правильно. Пусть пялятся сколько угодно.

И кладёт Вран пальцы, чуть подрагивающие, на верхний край юбки её, а получается – что на бёдра Баины, и подаются эти бёдра слегка ему навстречу, и склоняет Бая голову набок, так руки над головой и держа. И подаётся Вран сам вперёд, глаза прикрывая, – но тут Бая со смешком его отталкивает.

– Ну нет, красавец, – весело она говорит. – Это ты давно усвоил. Горан, ты моргни хоть раз, милый, а то как будто умер ты. Идём, Вран с Белых болот. Лес зовёт.

И действительно за мгновение она Врана огибает, шагом лёгким, со спиной безупречно прямой к лесу идя. И как будто родилась она в юбке этой – так ладно она на ней сидит, так ладно бёдра её облегает покачивающиеся, ни одного шага не сковывая, ни одного движения неловкого не вызывая.

– Человечьи забавы, – раздражённо Бушуй сплёвывает. – Куда девку понесло? Уж на это-то Лесьяра ей точно разрешения не давала – уж я с ней об этом поговорю. И с Зимой поговорю. И с…

– Ах, не наговаривай ты на Баечку, – благодушно одна из старушек древних самых скрипит – Чая, кажется. – С Травным Баечка гулять любит, за что её винить? Травный много добра предкам нашим сделал, с Травным ночью по травы сходить – милое дело…

– Да с каким Травным, дурёха ты несчастная? Что ты имя предка нашего порочишь?

Да, точно Чая. Только Чая его Травным называет.

Прижигает грудь Вранову угольком укоризненным привычно, но едва уловимо. Печально, словно отчаявшись уже. Замирает Вран, сам не зная, зачем, что сделать желая…

Но оглядывается Бая через плечо, шагов его не слыша – и отмахивается Вран от уголька так же привычно. Прости, Травный, уж не обессудь – не до тебя сейчас.

Позволяет себе Вран Баю догнать только тогда, когда к самому лесу они подходят. Мог бы и раньше, конечно, не убегала ведь от него Бая, ни к каким чудесам не прибегала – мог бы, но… не хотел. С трепетом каким-то, для самого себя необъяснимым, позади неё держался – потому что другого ему хотелось. Смотреть и смотреть на стан её стройный в свете лунном, на волосы её, на плечи ниспадающие да юбки этой причудливой кончиками касающиеся. Смотреть и смотреть – и запоминать. Так запоминать, чтобы до конца жизни это в памяти его осталось. Чтобы в любой миг он мог глаза закрыть – и воспоминание это в мельчайших подробностях вызвать.

Заходит Бая уверенно в лес, ещё немного вперёд проходит, чтобы надёжно от глаз посторонних да любопытных скрыться, – и останавливается.

И на Врана оглядывается.

– Что ж, – говорит Вран. – Учёба, значит. Чудеса, значит. Лес зовёт.

– Конечно, – спокойно Бая отвечает. – А ты что думал, красавец? Миловаться я с тобой только в лесу буду, что ли?

– Ну, – задумчиво Вран говорит. – Может, лес тебя позвал, чтобы научился я миловаться с тобой в таком наряде чудесном?

Тоже задумчиво Бая глаза прищуривает, размышляя словно.

– И то верно, – пожимает она плечами – и к себе Врана за ворот рубахи притягивает.

Нет, возможно, поторопился Вран.

Вот это он навсегда запомнить хотел бы.

Целовался Вран со многими девками деревенскими – и с Душаной даже, пока на Деяна заглядываться она не начала. С дюжину точно перецеловал: на солнцевороте после мёда да попрыгушек у костра совсем разомлевали они, и к большему были готовы, – да только сам Вран этого большего не желал. Нежны были девки, трепетны, в мгновение ока куда-то всем разумом улетали, в облаках где-то истомных витая да на Врана особого внимания не обращая, – давай, милый, сделай мне приятное, а я просто данностью своей тебя отблагодарю. Раздражало это Врана всегда немного. Досаду он какую-то всегда вместо возбуждения чувствовал – ну и что это за губ слияние, если только один и сливается?

Что ж.

Понял с Баей девок этих Вран. Забрал все свои мысли недовольные назад.

Совершенно другой Бая была – и совсем по-другому Вран себя с ней чувствовал.

Не колебалась никогда Бая, не опускала глаза в смущении, не ахала в губы его стоном протяжным – сам Вран стоны такие очень быстро начинал издавать, когда обрушивалось на него то, что, верно, и не может та, в ком крови волчьей нет, обрушить.

Стремительной Бая была – и в то же время невыносимо дразнящей. Порывистой – и в то же время всегда, в миг самый волнующий, игриво отстраняющейся: ну что, мол, как тебе, нравится?

«Нравится?»

«Нравится?..»

За волосы его к себе Бая притягивала, за рубаху, а иногда и за бёдра – с такой грубой, не девичьей вроде бы, удивительной пылкостью. Кусала его Бая, губы языком напористым раскрывала, за шею прихватывала, за мочки ушей, руку его могла от лица своего отвести – и по пальцам его языком провести, в глаза ему пристально глядя. Каждый вдох его ловя, каждый выдох, каждый стон приглушённый с жадностью с губ срывая, – и, да, познал Вран и облака истомные, в которых девок деревенских корил, и звенело у него в ушах, и каждый раз не понимал он, как без рубахи или без штанов оказывался – а Баю совсем его разум потерявшийся не останавливал. Подстёгивал как будто даже. Раззадоривал: ну-ка, до чего ещё я его довести смогу?

О, до многого. До всего и сразу.

И совсем смешно Врану становилось, когда слова он Чомора у реки вспоминал. «А что Бая думает, когда на тебя глядит?» Указал тогда Чомор на рубцы, лицо его с телом полосами рваными изрезавшие, – и не смог ему тогда Вран ответить, но зато, должно быть, уж дюжину раз на ответ самой Баи в лесу Чомор полюбовался. На язык её, с нажимом по рубцам этим скользящий. На зубы её, рубцы эти прикусывающие. На губы её, вдоль и поперёк рубцы эти изучившие, – да, было Чомору на что посмотреть. И Врану тоже, если уж на то пошло. Когда глаза изредка он открывал, вспоминая, что и он в ответ что-то сделать должен.

Впрочем, как понял он, самой большой победой для Баи было, наоборот, когда он ни на что уже не был способен.

– Ну даже в наряд деревенский для тебя нарядилась, ну ты посмотри, чудо какое, – прищёлкивают у Врана над ухом языком. – И впрямь – красавица. Только умница ли?

Вздрагивает Вран, широко глаза распахивая, в сторону дёргается – и вместо стона выдохом испуганным губы Баи обдаёт.

– Что? – мигом Бая вскидывается. – Больно?

– Тю-тю-тю, – насмешливо Солн проклятый говорит. – Наивная моя малышка. Да не целовала бы ты лучше следы эти, а когтями по ним хорошенько прошлась – может, хоть так мысли последние в голове пустой всколыхнула бы… Ну что ты смотришь на меня так косо, Враша? Не видит ведь она меня – думает, что с ней не так что-то. Ты уж сердце её побереги, хоть что-то хорошее сделай.

– Нет, не больно, – цедит Вран, и ничего он не может с голосом своим сделать: опирается Солн ладонью о дерево, к которому Врана Бая прижала, сам к лицу врановскому наклоняется, чуть ли не ближе, чем она. – Всё в… порядке, да, всё в порядке. Продолжай.

– Продолжать? – скалится Солн, рубец на шее Врана ногтем почёсывая. – Ну коли просишь ты так…

Не выдерживает Вран, делает то, чего Солн от него добивался – в сторону резко отодвигается.

И от Солна, и от Баи.

Да, всё бы хорошо, всему бы Вран был рад – но не зря он почти всегда глаза при близости с Баей закрывает. И уши бы затыкал, если мог.

Потому что почти никогда они в лесу вдвоём не остаются – потому что почти всегда третий к ним присоединяется, насмешливо за всеми ласками их наблюдающий.

– Вран, – тянет Бая. – Опять?

«Опять».

Мотает Вран головой, улыбку из себя выдавливает – но знает Бая, конечно же, знает, что не так что-то. Догадывается. Облизывает Вран губы беспокойно, несколько мгновений себе лишних выигрывая. Тепло губ на них Баиных оставшееся чувствует, в теле своё тепло это чувствует, не до конца ещё Солном изгнанное, – и обратно Баю к себе за руки притягивает, спиной к Солну поворачиваясь.

Только оказывается Солн тут же снова перед его глазами, у другого дерева. Ну конечно. Хорошо хоть не вплотную.

– Может, на болота вернёмся, красавица? – как можно безмятежнее Вран спрашивает, туда-сюда руки Баи покачивая. – Болота-то большие, не одними землянками вашими богаты, найдём мы и там уголок укромный…

– На болота? – вскидывает Бая бровь. Научил её недавно Вран – постоянно она теперь так делает. – Ладно… Ладно, можно и на болота.

Вот так просто?

– Правда?.. – озадаченно Вран спрашивает.

– Правда, – невозмутимо Бая кивает. – Если расскажешь мне, кто в лесу к тебе постоянно приходит, для чужих глаз не видимый – хоть в кругу для собраний я тебя до истомы доведу.

– До истомы – это хорош…

– Вран.

Прищуривается Бая, руки его своими перехватывая, – умеет она так прищуриваться, всё одним прищуром этим говорить и спрашивать одновременно. И никакие слова не нужны.

– Ну же, – негромко она говорит. – Ты что же думаешь – слепая я? Или память меня подводит, или не в своём уме я? Что у вас с Хозяином? Болибошка от тебя убегает, русалки при одном виде твоём в воду прячутся, упыри от тебя, как от кола осинового, отшатываются, и шагу ты волком толком ступить не можешь – и вообще один в лес не ходишь. А однажды и не один зашёл – и всё равно на Хозяина нарвался, да не шёпотом он лесным к тебе явился – в моём обличье вышел, такого я и не слышала никогда. Расскажи мне. Никому больше можешь не говорить – только мне. Не осужу я тебя, не обижу – всегда ты мне то можешь рассказать, что другим сказать боишься.

– Скажи, – и Солн за ней повторяет. – Ну же, Враша – скажи ей. Слышишь, говорит же она: не осудит, не обидит… Хотя обидеть бы стоило. Хоть немножко. За всё хорошее.

Держит Бая Врана за руки, в глаза ему смотрит – и впрямь ни осуждений, ни обвинений в них Вран не видит.

И совсем почему-то Вран не удивляется, всё это услышав. Доверчива Бая, вернее, готова всегда ему поверить, но не глупа – должен был этот миг настать когда-то. Рано или поздно. Так или иначе.

– Ни зрение твоё я никогда не оскорблю, ни память твою, ни разум, – начинает Вран. – Но…

– Вран.

И чуть сильнее пальцы Баи запястья его сжимают, и требовательнее, пронзительнее взгляд её становится. Сглатывает Вран – все речи свои увилистые проглатывает.

Может, действительно…

– Ну же, ну же, Враша, – оживляется Солн, чутко перемену в нём уловив. – Сколько можно племяннице моей голову дурить? Есть же в тебе хорошее что-то, знаю же, не один час с тобой на границе провёл – так давай же, загляни в себя, в душу свою загляни да откопай это хорошее након…

Прерывается вдруг Солн. Взглядом, всю ласковую насмешку вмиг утратившим, в сторону куда-то мечется – и прислушивается как будто.

– О нет, – едва слышно он выдыхает. – О нет, нет, нет. Ты куда идёшь, милая? Кто же тебя отпустил?

И моргает Вран – и исчезает Солн за моргание это.

Как ветром сдуло.

И к кому обращался – не понять. Может, девку деревенскую какую учуял, ночью в лес полезшую? Неужели и в посмертье людям помогает? Загадочна душа волчья.

Загадочна душа волчья – но главное, что души этой и след простыл. Не пялится Солн больше на Врана, уголёк в груди каждым словом едким разжигая, не поддакивает словам Баиным да сверху своими не сыплет. Вот и хорошо, что как под землю провалился – и ещё лучше, если до утра там и останется. Рассеиваются во Вране сомнения, чувствует он во всём теле лёгкость небывалую – как после сна хорошего, крепкого поутру бывает.

Смотрит Вран Бае в глаза.

И свои сужает хитро.

– …но, знаешь, если кажется тебе, что Хозяин на меня за что-то рассерчал – то к нему за объяснениями идти надо, а не ко мне. Ну откуда же знать мне, на кой лес он ко мне приходит да что он на ушко лесавкам своим нашептал? Я ведь, пойми меня, красавица, не знаток нравов ваших лесных. Я и твой-то нрав познаю только, тебя только изучаю – может, на этом и сосредоточимся? Очень мне хотелось бы, например, юбку эту изучить.

Выгибает Бая снова бровь, но не отталкивает руки Врановы, на стан ей ложащиеся и ниже, к юбке скользящие.

– Значит, не хочешь говорить? – просто спрашивает она.

И вновь – без обиды, без осуждения. Как будто и не надеялась она особо, что Вран с первой же просьбы душу перед ней свою вывернет.

Да и вывернул бы Вран, да и не жалко ему бы было – только его собственная душа, к сожалению, чужой теперь сопровождается, и совсем он не желает её Бае показывать.

– Значит, немного помолчать хочу, – так же просто Вран отвечает. – Наговорился я уж со стариками, красавица. И их так много слушал, и им так много отвечал… А душа-то отдохнуть хочет.

– Ну, давай отдохнём, – хмыкает Бая.

И впрямь больше к разговору этому опасному не возвращается. Вран надеется – забыла.

Потому что сам он очень быстро об этом забывает.

Кажется Врану, что на болотах что-то не так.

Не сразу он сказать может, что именно. Думает он даже сначала, что потому это, что уж с десяток дней он их толком не видел – только через оконце небольшое. Что отвык он и от солнца разнеженно-ленивого, лучами своими красными в воде хлюпкой играющегося, и от воздуха, в котором свежесть рассветная с волглостью болотной смешивается. Случалось так с Враном порой, когда совсем уж в землянке стариковской он засиживался.

Обменивается Вран быстрым взглядом с Баей и шаг от границы холмистой ускоряет.

Никого на болоте почему-то нет.

Не резвятся волчата почему-то неугомонные у полосы лесной, не сидят матери их заспанные на крышах землянок, с сонным смирением друг с другом переглядываясь, не привязываются волчата эти весело ко взрослым лютам, по своим делам болото пересекающим, не тянутся молодые люты, тоже не слишком-то от сна недавно прерванного бодрые, вместе со старшими в лес, не стоит привычно Радей у своей землянки, с улыбкой благодушной на всё это глядя, и не разносится из землянки храп Сивера по всей округе.

Никого почему-то нет – один Веш посередине, у детской, стоит, и в другую сторону от Баи с Враном смотрит. Но тоже – на лес.

– Веш! – напряжённо Бая его зовёт. – Веш, милый, что-то случилось?

Вздрагивает Веш, мгновенно разворачиваясь – и к Бае бросается.

И понимает Вран по глазам его заплаканным, по лицу его опухшему: да, случилось. Определённо.

– Бая! – кричит Веш, ещё не добежав до неё. – Бая! Вы нашли её? Нашли?!

– Кого…

– Чая пропала! Чая ночью из дома убежала!

Останавливается Бая, навстречу Вешу было побежавшая. Напрягается её спина. Застывает вопрос, так до конца и не высказанный, на устах приоткрытых.

– Чая, – выпаливает Веш, тоже останавливаясь – в нескольких хвостах от неё. – Чая! Она убежала! Все от Бушуя ушли, он рассердился – и спать лёг, а Чая убежала! Утром её Лада хватилась – а её нет! Вы не… вы не нашли её?..

– Что значит – «все от Бушуя ушли»? – негромко Вран спрашивает. – Горшечники? Ночью?

Кивает Веш отчаянно.

– А он решил… а он сказал…

Дрогает голос Веша, трясёт он головой, слёзы новые стряхивая – да так и замолкает. Да так и стоит, вроде и рядом – а вроде и далеко. И не подходит. И Бая к нему не подходит. И смотрят они с Вешем друг на друга – и молчат. И болото будто даже затихает, и лес – хотя что ему, лесу этому. Мало ли волков по нему ходит?

Да только та самая Чая старушка, которую Врану порой выгуливать поручали – и строго-настрого велели: ты в оба глаза за ней смотри да от себя не отпускай, иначе затеряется она в лесу этом, волчицей обернётся – и рванёт, куда душа её волчья поведёт, а душа у неё старая уже, непредсказуемая, и к людям может потянуться, и в такую чащу непроходимую, куда даже люты без нужды не заходят.

– Веш! – откуда-то из детской Веша окликают. – Веш, с кем это ты… Ох, Бая, Вран! Нашли?

Качает Бая головой.

Распахивается дверь грубая, поднимается по ступеням земляным быстро лютица с животом огромным – не то двойню, не то тройню, вестимо, носит. Не знает Вран даже её имени, снаружи он её толком не видел – на собраниях общих разве что мельком, да и то не на всех.

– Чая ускользнула, – бормочет она, торопливо к Вешу подходя. – Чая ночью взяла и ускользнула, бедняжка. Все старики спали, а молодёжь по делам своим разбежалась. Все, кто охотиться способен, сразу в лес ушли – да и старики даже многие, еле я Веша за хвост поймала, чтобы и он тоже…

– Хорошо я лес знаю! – стряхивает Веш с себя оцепенение. – И запах Чаин знаю, и тоже я искать её способен! Бая, пожалуйста, можно я с вами пойду? Вы ведь тоже в лес сейчас пойдёте? Я не могу здесь сидеть, не могу, не…

– Веш, Сивер тебе что сказал? – мягко его лютица прерывает. – Одну все и так ищут – ты хочешь, чтобы и второго искали?

– Да не потеряет меня никто! Как могут, если рядом я всегда… Бая, ну пожалуйста!

Подходит Бая к Вешу медленно, на колени перед ним опускается. За плечи его берёт.

– Веш, – спокойно, ровно она говорит. – Послушай меня внимательно. Сивер тебе этого никогда не скажет – а я скажу. Не потому он брать тебя с собой не хотел, что мешать ты будешь или сам потеряешься, а потому, что не знаем мы, в каком виде мы Чаю найдём. Что-то лучше не видеть, если возможность такая есть. У тебя – есть. Коли будет лес к нам благосклонен, и один волк волчицу потерявшуюся найдёт – не в количестве дело, а в желании. Понимаешь? Если попросили тебя здесь быть – так будь, неспокойны у всех и так сейчас души, не стоит их ещё больше волноваться заставлять. Останься со Снежей, с волчатами останься, стариков навести – так ты гораздо больше всем поможешь, чем если с собой мы тебя возьмём. Хорошо?

– Хорошо, – тихо Веш отвечает.

– Снежа, – поднимает Бая голову. – Куда нам идти? Через холм мы шли – и не слышали почему-то никого. В другой стороне Чаю ищут?

– В другой, в другой, – со вздохом лютица отвечает, Веша к себе притягивая. – Какой уж холм ей – через лес прямо и выбежала, и не помнит она, наверное, что вообще холмы какие-то у нас есть.

Ясно. Вот почему Вран с Баей и не слышали ничего на обратном пути. Увела их прогулка ночная совсем от болота далеко – через холм удобнее было возвращаться, хоть и не любит Вран это дело особо. Избегать пытается. Если не навещает Солн его в лесу, то у холма-то всегда поджидает. Только в этот раз его там не было.

Не было…

«Ты куда идёшь, милая? Кто же тебя отпустил?»

– Бая, – на полуслове он Баю перебивает, что-то у лютицы уточняющую. – Идём. Идём быстрее. Я знаю, что нам помочь может.

И, видимо, что-то такое в глазах его Бая видит, что молча с колен поднимается, с лютицей и Вешем коротким кивком прощаясь.

Остаются уже двое посреди болота просыпающегося – лютица беременная и Веш растрёпанный. Смотрят они вслед Врану, рваным, решительным шагом к лесу направившемуся, – прижимает Веша лютица к себе, как дитя родное, и с такой надеждой Врана Веш глазами провожает, словно бабушку его родную Вран искать отправился.

Но едва это Вран про себя отмечает – другие мысли в голове роятся. Злые, горячие, ненавидящие почти. Отлично, Солн, просто отлично – так вот как ты возможностями своими посмертными распоряжаешься? Как все уши Врану дерьмом своим забить – это всегда пожалуйста, а как хотя бы намекнуть ему, что лютица с болот полоумная в лес на ночь глядя звёзды считать ушла и что неплохо бы домой её сопроводить – так нет, спасибо, это не по нашей части?

Пропускает Вран Баю в лес первой, потом сам за границу шагает.

– Где? – рявкает он, как только сапоги его на землю лесную ступают. – Где она? Эй!

– Вран, – настороженно Бая к нему оборачивается. – Не так мы помощи у Хозяина…

– Где она? – повторяет Вран, Баю не слушая. – Где она? Покажи мне! Себя мне покажи! Хоть что-нибудь полезное ты можешь сделать? Или только тогда ты рот открываешь, когда на меня ушат помоев вылить хочешь? Вот я, здесь я, а Чая где? Я знаю, что ты знаешь! Я знаю, что ты меня слышишь!

Замолкает Бая – ничего больше не говорит. Не спрашивает. Возможно, спросит позже – но не сейчас Врану об этом беспокоиться.

– На кой лес ты вообще здесь ошиваешься? – гаркает он в сердцах, то к одному, то к другому дереву поворачиваясь – но не появляется ни у одного из них Солн. – Давай, скажи мне, что и это я ради собственной выгоды делаю! Давай, скажи, что и это не моё дело, потому что…

…душа моя украдена…

– …потому что не нуждается лес ни во мне, ни в моей помощи! А мне плевать, что там лесу нужно или не нужно! Я не лесу помочь хочу – Чае! Покажи своё лицо грёбанное! Покажись! Иначе…

И сам Вран не знает, что – «иначе». И сам Вран вздрагивает, когда после поворота очередного всё-таки видит Солна у сосны высокой.

– Ну что ты разорался, Враша? – спрашивает Солн негромко. – Не по Чаины души я здесь – по твои. Не дано мне Чае помогать. Не видела она меня.

И без усмешки снисходительной, без яда привычного он это говорит. Без выражения всякого глаза его потускневшие на Врана глядят, без задора прежнего.

– Ну так я тебя вижу, – огрызается Вран. – И, о чудо – и Чаю увижу. Где она? Знаешь ведь. Отведи меня к ней. Отведи меня к Чае, С…

Нет, имя Солна Врану называть не стоит. Ни в коем случае.

– Скотина ты бессердечная, – находится Вран. Выдыхает через нос с силой, чтобы успокоиться. – Отведи, лесом твоим проклятым тебя заклинаю. И покончим с этим. Если по мои души ты здесь – хоть это ты сделать можешь?

– Это – могу, – кивает Солн. – Не боишься?

Не о Чае Солн говорит. Указывает он глазами на Баю, всё ещё внимательно крики Врана в пустоту слушающую.

– Не боюсь, – цедит Вран. – С этим я и без твоей помощи справлюсь. Веди.

– Хорошо, – всё так же бесстрастно Солн говорит. – Веду, коли хочешь ты так.

– Хочу, – отвечает Вран. – Бая, пошли. Бая, идём, пожалуйста – сейчас мы Чаю найдём. Идёшь?

– Иду, – тихо Бая отвечает, куда-то в ту сторону глядя, где Солн стоял – но Солн уже дальше идёт, не оборачиваясь. За деревьями почти растворяясь. – Вран. Кто?

– Мертвец какой-то надоедливый, – ведёт Вран плечами. Не удовлетворяется Бая, похоже, его ответом. – Бая, не знаю я, кто это. Не знаю я, почему он ко мне пристаёт. Не знаю, почему Хозяин ваш в лесу своём меня не принимает – ничего я не знаю почти. Только одно знаю: договорился я с ним, выведет он нас к Чае. Разве нам сейчас что-то ещё нужно?

Выдыхает Бая – глубоко, медленно.

– Когда-нибудь придётся тебе мне всё рассказать, Вран с Белых болот, – только и говорит она. – Когда-нибудь придётся всем твоим «не знаю» закончиться. Идём. Поторопимся.

И они идут – и действительно торопятся, потому что очень скоро на трусцу им лёгкую перейти приходится: продолжает Солн, не снижая скорости, впереди среди деревьев мелькать – и ни разу не оборачивается, чтобы посмотреть, не отстают ли они.

Слышит какое-то время Вран крики лютьи то тут, то там, вой даже слышит – но постепенно стихают они. Видно, в глубине леса люты Чаю ищут – а Солн их дорогой, очень хорошо Врану знакомой, к деревне ведёт.

К деревне…

Долго уж Вран к ней не приближался. И последнего раза хватило – с истязаниями от Чомора и огромным костром на капище после. Знает Вран, что ходили туда Лесьяра с Радеем, чтобы убедиться: сгорела дюжина волков деревянных дотла, и нет больше на холме, людьми осквернённом, прохода к предкам в лес вечный. Не посетили предки сон Лесьярин и к Радею тоже не пришли, не подтвердили слова Врановы о том, что бежать с болот лютам следует. Поэтому никто и не бежал – поэтому так на болотах все и остались. Упрямилась Лесьяра, всё хоть какой-то весточки от предков ожидая. Хоть какого-то знака. Глупо это было бы, если бы правду ей тогда Вран сказал – но весьма дальновидно это есть на самом деле, учитывая, что никакой правды в его словах не было.

Вот и лес лиственный знакомый, вот и зарубки на деревьях обновлённые, вот и куст земляницы, на котором ни одной ягодки не осталось. Эта тропинка к ловушкам для дичи мелкой ведёт, а эта – к рощице небольшой, где раньше всё лето Вран просиживал, по деревьям лазая: облюбовали эту рощу пчёлы.

А эта – к…

– Ох, – говорит Бая.

Да. К яме волчьей.

В которой волчица потерянная и лежит.

Не совсем лежит – не касается тело её, не касается мех её редкий и светлый, с проплешинами уже старческими, земли. Застыло тело её на дюжине кольев грубых, мордой к небу, к Солну, к Врану с Баей обращённое – и почему-то, сколько ни смотрит Вран в глаза её, смертью затуманенные, не видит он в них ни боли остатков, ни испуга, ни страданий. Если бы умели волки улыбаться, именно это Вран бы на её морде и увидел: улыбку светлую, безмятежную, спокойную.

Один из кольев ровно слева из груди её торчит, кровью тёмной донизу залитый, – в сердце с лёту вошёл. Не мучалась, наверное. Сразу же в Ирий душами освобождёнными вспорхнула.

– Давно лес её звал, – говорит Солн, в яме рядом с волчицей стоящий. – Давно она на свободу хотела, всё бежала к ней и бежала – но, знаешь, Враша, всё равно не хотим мы сородичей своих отпускать, даже если и Хозяин их в лес вечный провести готов, и предки их уже заждались. Всегда думаешь – ну, может, ещё немного?

Разговоры. Пустые разговоры, думает Вран, вслед за Солном в яму спрыгивая и пальцами осторожно тела Чаиного касаясь, – примеряясь, как бы помягче и побыстрее её с кольев снять, чтобы окончательно шкуру в клочья не превратить. Поднимает Вран на Баю голову – может, она догадается, – и застаёт тот миг, когда Бая ладони ко рту подносит, голову откидывает – и воет протяжно, громко, словно что-то этим воем говоря.

– Сообщила я, что мы нашли её, – говорит она Врану, руки опуская. – Как дерево листья теряет, но не умирает, так мы души твои потеряли, Чая – расцвети ими на дереве новом, дереве сильном, дереве вечном. Как луна за окоёмом скрывается, но не растворяется, так и ты в лесу вечном от глаз наших скрылась – но наступит однажды ночь для всех нас, и увидим мы тебя. Поднимай её, Вран – а я пока нож её с одеждой поищу. Не скажет ли мне твой спутник невидимый, где они?

– В роще берёзовой пусть поищет, – отвечает Солн. – В той, что у реки. Оттуда она уж волчицей выбежала.

– В роще берёзовой, – повторяет Вран. – От реки недалеко.

Кивает Бая – и через несколько мгновений уж нет её.

«Как дерево листья теряет, но не умирает»… «Как луна скрывается, но не растворяется»… Слова, слова, слова, красивые – но такие же пустые. Не пришлось бы Бае их произносить, если бы не яма эта проклятая. Если бы не люди эти проклятые, о которых Вран и думать забыл – и вот они, всё ещё здесь, прямо под носом, и не думают нигде теряться, и не собираются нигде растворяться. Если бы не Солн, если бы не Вран, на него наоравший, появилась бы у старейшин шкурка обрядовая новая, живо бы они все дыры в ней заделали, живо бы отец Вранов, например, голову Чаи выпотрошенную себе на голову надел.

Обхватывает Вран волчицу покрепче – и одним движением с кольев её снимает, коленом в один из них упираясь. Оставляет кол на штанах его кожаных след тёмный, кровяной.

Жаль, что Вран ни на ком такие следы оставить не может.

– Чая, – выдыхает Зима, на землю перед Враном оседая.

Опускает Вран тело Чаино у своих ног. Прямо в середину круга опускает, куда привели его ноги упрямо почему-то – может, потому, что там большинство лютов, по зову Баи в дом вернувшихся, и собралось.

Кажется, прабабкой Зиминой Чая была. И родителей Зиминых Вран видит, и родителей её родителей, хорошо их Вран знает – тоже они в землянке стариковской живут, по возрасту им положено.

И Бушуя Вран видит.

– Ну, давай, – сквозь зубы Вран говорит. – Ну, давай, начинай.

Вот теперь точно с ненавистью Бушуй на него смотрит – вот теперь знает Вран, как это выглядит.

– Хорошо прогулялся, молодец? – отрывисто Бушуй выплёвывает. – Хорошо от стариков отдохнул? Хорошо вы все, – свирепо Бушуй и на Нерева с Вереном, тоже среди лютов стоящих, и на Горана с Зораном смотрит, – отдохнули? Славно время в лесочке провели? Славно от обязанностей своих сбежали, негодяи гнусн…

– Негодяи гнусные? – сужает глаза Вран. – Это ты нас негодяями называешь, Бушуй? Это ты-то, в разгар лета пятерых волков молодых в землянке заперший? Это ты-то? А ты, Бушуй? Славно ты поспал после того, как несколько ночей не спал, лишь бы нас подстеречь? Спокоен ли был сон твой, когда подруга твоя, за которую и ты отвечаешь, от взора твоего, почему-то не бдительного, когда необходимо это было, ускользнула? Или так у нас и устроено? Или так у нас всё и устроено?!

– Вран, – спокойный голос Лесьяры Вран за спиной слышит. – Выйди из круга. Не твоё это место.

Но подхватывает Врана вихрь злобы невысказанной – и дальше несёт. И поднимает на него Зима глаза растерянные, и ловит он взгляды Нерева с Вереном, Горана с Зораном пристыженные и опустошённые, – и ещё большей злостью невыносимой его скручивает. И продолжает он говорить в середине круга этого проклятого – и его, его сейчас это место, и никак Лесьяре отсюда его не выгнать.

– Хорошо же мы придумали, хорошо же мы живём – стариков в одну землянку затхлую, как прокажённых, загоняем, да тех к ним приставляем, кто и не хочет с ними возиться – да не просто приставляем, а так Бушуям всяким над ними измываться позволяем, что бегут они оттуда при первой же возможности, а за ними и лютицы старые бегут. Что же не отобрал никто у Чаи нож её проклятый? Что же не заколдовал никто дверь, как Радей свою заколдовывает, чтобы не могла Чая выйти через неё? Что же в отдельном доме мы её с родными не поселили, с теми, кто уж проследил бы, чтобы не выбежала она ночью тёмной по зову своему непонятному да в ловушку человеческую не попала? Что же мы с людьми ничего этими проклятыми не делаем, а? Долго они ещё будут ямы эти рыть, долго они ещё будут над членами племени нашего издеваться, пока на болотах мы прячемся, долго мы ещё…

– Бая, забери его.

– …помогать им будем, вместо того чтобы…

Хватают Врана под руку крепко, со всей силы из круга выдёргивают – и замечает Вран краем глаза, что появились рядом с телом Чаиным нож с одеждой, и волосы тёмные Баины слева от себя замечает – но не останавливается, ногами в землю упираясь:

– …показать им, кто на самом деле в лесу…

Оттаскивает Бая силком Врана от круга, но не на Баю Вран смотрит, не на Чаю, не на Зиму перед ней, не на родителей её, не на Верена с Неревом, не на Горана с Зораном, не на Бушуя даже – на Лесьяру.

– …хозяин. Или не хозяйка ты даже племени своего, Лесьяра?

И если бы можно было бы взглядом одним сжечь, то горел бы Вран уже пламенем ясным, тринадцатым волком подожжённым горел бы – только не деревянным.

Глава 16

Солнцеворот

Вран вонзает нож в дверь, проворачивая его вокруг своей оси.

Чаю похоронили в самой дальней части болота, на краю леса. Люты не сжигают тела усопших, хоть это и кажется Врану диким – впрочем, кто его здесь спрашивает.

Вран толкает дверь, оглядывается: идут ли за ним Горан с Зораном и Нерев?

Идут.

Раньше все тела закапывали в кургане, будь то глава племени, знахарь, проживший долгую лесную жизнь обычный лют или недавно родившийся волчонок. Курган принимал всех – но Чая стала первой лютицей, которой пришлось найти своё последнее пристанище не на священном месте. Это было решение Лесьяры, и впервые за долгое время Вран был с ней в чём-то согласен: на кургане не осталось ни деревянных образов предков, ни самих предков, зато оттуда никуда не делись люди.

Забавно – последним, упокоившимся в кургане, был Солн. Может, с курганом уже тогда что-то было не так, поэтому Солн и застрял и не там и не здесь, и не в вечном лесу – но и не совсем в этом тоже?

Да нет, вряд ли. Солн довольно доходчиво и не раз говорил Врану, что он здесь исключительно из-за него. А беды с курганом начались тоже во многом из-за Врана.

Или во всём.

– Повеселитесь, – выплёвывает Врану вслед Бушуй, когда Вран уже минует неровные земляные ступени и делает первый шаг по хлюпкой болотной почве.

Тоже забавно – к чему-то из его недавней злой и пламенной речи над телом Чаи Лесьяра прислушалась. Забрала ножи у самых древних лютов, вполне способных повторить Чаину судьбу, сделала так, что дверь в стариковский дом открывается теперь так же, как и в землянку Радея – только ножами тех, кто в здравом уме.

Вран оборачивается.

– Не надо, – говорит ему одними губами Нерев.

Так получилось, что Нерев успел поругался с Вереном – из-за Врана. Верен, конечно, считал, что Вран перешёл все возможные границы, что Вран не имел права разговаривать так с Лесьярой, что Вран просто ещё не понял, как всё устроено у лютов…

Нерев думал совсем иначе. Нерева поддержали Зоран с Гораном, внезапно ввязалась в перебранку и Зима – Вран слышал всё это издалека, пока они стояли с Баей около леса и молчали. Перепалка становилась всё яростнее, лицо Верена – всё отчаяннее, а Нерева – мрачнее. Верену так и не удалось склонить кого-то на свою сторону. Увы.

Вран смотрит на Бушуя. Бушуй подошёл к самой двери, просунул сапог в щель, не давая Зорану, выходившему последним, её закрыть.

– Веселитесь, веселитесь, – зло кивает словно самому себе Бушуй. – Это же вы любите – это же единственное, что души ваши волнует. Покрутите хвостами перед девками да в лес их до рассвета утащите – если не тошно вам будет на лес смотреть после того, как вы Чаю в нём погуб…

– Пошёл ты, Бушуй, – досадливо говорит Зоран – и взбегает наверх, оставив дверь открытой.

– Да, пошёл ты, Бушуй, – соглашается Горан. – Чё он?

– Да, чё он? А ты чё?

– Да, Вран, а ты-то чё?

– Да пусть говнится дальше в землянке своей – нам-то чё?

– А нам-то ничё, нам-то разрешено. Нерев, а ты чегой-то скис?

– А ну-ка, выкисни обратно – так тебя никто на танец не пригласит.

– Ха, да уж – я бы волчицей был, так не с тобой бы в лес убежал, а от тебя!

– Да-да, – равнодушно Нерев говорит, даже не взглянув на близнецов. – Ну что, Вран, пойдём?

Слышит Вран в голосе его, что скажи он: «А может, к лесу тёмному всё это, Нерев?», тут же Нерев с ним бы согласился.

Но Вран говорит:

– Пойдём.

Сегодня летний солнцеворот. Есть у деревенских обычай самый длинный день в году отмечать – есть и у лютов. Удивило это Врана, помнится, когда впервые он от Солна об этом услышал.

«Но не для нечисти ведь день этот, – сказал он Солну озадаченно. – Это ведь, как раз, от…»

«Вот это да, – усмехнулся Солн. – Это нас-то ты нечистью называешь, Вран из Сухолесья? Занятно. Ты смотри, чтобы никто не услышал – а то не видать тебе хвоста волчьего, как ушей своих».

Празднуют и люты день этот, оказывается. Не с таким размахом, как люди, конечно, – люты вообще размахов особых не любят, труд да жизнь честную они куда больше уважают, чем все эти развлекалочки человеческие. Не собирают люты в час отведённый травы волшебные – да и зачем им это? Каждый день у них и так волшбой пронизан, – не купаются ночью в водоёмах, от нечисток опустевших, потому что каждую ночь любая нечистка с ними водами своими поделиться не против.

Но костры они всё-таки жгут. Вернее, один – зато какой.

Полыхает костёр этот и сейчас, в ночи уже ярко разгоревшийся. Весь круг для собраний занимает – оттащили люты брёвна с камнями да новые навалили, чтобы круг этот расширить. Кажется, и Верен в приготовлениях помочь отпросился – поэтому и не было его в землянке стариковской весь день. И хорошо, что не было. После его ссоры с Неревом уже совсем невозможно рядом с ним находиться стало.

Говорили у Врана в деревне, что вся нечисть дома свои в день этот, в ночь эту покидает. А куда им идти, как не к жителям лесным гостеприимным, всегда приютить их готовым?

Пестрит костёр издалека множеством теней причудливых, на человеческие очень смутно похожих – колышется этот ручеёк вокруг него, живой, нестройный, всплесками звонкого смеха русалок до ушей долетает, гоготом упырей водных, добродушным гулом водяных. Не один здесь водяной, привычный, болотом этим заправляющий, не два и не три. Со всего леса, со всех рек, со всех озёр старики косматые сюда пришлёпали да подопечных своих с собой привели.

И темна, непроглядна почти ночь, и тем рыжее, краснее, ослепительнее пляшущее в ней пламя высокое. Чувствует Вран жар от него далёкий даже у землянки стариковской – чувствует и запах трав сладкий, смешанный с дымом от пламени.

– Опа, русалочки, – довольно щурится Горан. – Опа, смотри-ка, Зорашка: а вон те – это не наши ли случаем?

– Ни хрена не вижу, – благодушно отвечает ему Зоран. – Пусть хоть наши, хоть не наши – главное, чтобы легки на подъём были!

– Ха, да уж как им тяжёлыми быть – наверняка уж по уши хмелём людским залились! А вот мне всегда любопытно было… О, так прямо сейчас и выясним – знаток же у нас теперь есть всего людского! Вран, а чегой-то мы пьём-то сегодня, а?

– Мёд, – коротко Вран отвечает, вперёд трогаясь.

Лилось сегодня и впрямь из-под ножей, в косяки дверные воткнутых, не молоко, а мёд настоящий – весь день Горан с Зораном самоотверженно его в горшки собирали да через оконце друзьям передавали. Сколько выкачали из деревни бывшей Врановой – одному Чомору известно, этому, собственно, и способствовавшему. Улыбнулся бы Вран раньше хитрости этой, позабавила бы она его, особенно когда Горан уточнил, что не из бочек, а прямо из чаш людей, изрядно подвыпивших и ни на что внимания не обращающих, мёд этот в посуду лютов течёт – но…

Не было у Врана как-то сегодня на забавы настроения.

Сомневался Вран, что удастся ему в веселье общем участие принять.

«Русалки при одном виде твоём в воду прячутся». «Упыри от тебя, как от кола осинового, отшатываются». Не был Вран больше гостем желанным у тех нечисток, что Белые болота населяли, – так почему же чужие его привечать должны?

Слышит Вран песни тягучие, друг друга перебивающие, друг на друга наскакивающие, напрыгивающие, друг друга отталкивающие – но в последний миг с удивительной стройностью в единую сливающиеся. Нет у лютов никаких приспособлений музыкальных, ни свистулек, ни рожков у них даже не найти – да и не нужно им это, похоже. Хорошие и без этого и у лютов, и у нечисти водной голоса. Прекрасно и без музыки ночь глубокую раскрашивающие.

Всё ближе и ближе Вран к костру подходит – всё больше и больше он становится, всё выше и выше, всё жарче и жарче. И ярче. И тени вокруг уже не очертаниями загадочными, а вполне узнаваемыми образами перед глазами предстают.

Вот Верен, например, в обществе двух русалок, под руки его взявших, то из одной, то из другой чаши каменной весело потягивает. Вот Искра над чем-то среди упырей смеётся – жутковатые упыри, бледные, только щёки у них красные, как пламя само, и странно, чужеродно Искра в рубахе своей нарядной, с побрякушками резными, в волосы вплетёнными, среди них выглядит – но, кажется, устраивает её всё. Вот Сивер нового собеседника себе по духу нашёл, на уши водяному присев, – а водяной и не возражает. И Веш не возражает, с горящими от любопытства глазами их разговоры слушая.

Вот Бая…

Вот Бая, с другим водяным в забавном, нелепом танце, взявшись за руки, покачивающаяся, – близко-близко к огню, один неверный шаг – и в пламени костра они исчезнут. Наброшен на плечи водяного плащ игриво Баин, весь в пятнах от невысыхающей болотной тины – но Баю это не волнует. Освещает огонь её стан стройный, на рубахе белой отблесками рыжими лениво поплясывает, в волосы тёмные забирается, веснушки, с наступлением лета ещё отчётливее ставшие, поглаживает. Поглядывает на Баю добродушно Радей, как обычно, чуть в стороне ото всех стоя, – а Лесьяру Вран и не видит почему-то. Может, тоже она, как и старики некоторые, решила в празднике этом не участвовать.

Но большинство стариков уже здесь – как и все люты взрослые и молодые. Всё племя вокруг костра растянулось: кто-то сидит, кто-то лежит, с нечистками беседуя, кто-то в танцах нескладных и дурашливых по земле с ними переступает. И Ладу Вран подмечает, и стариков Зиминых, и саму Зиму, и лютицу беременную, Снежу, кажется, с мужем. И чутко Зима сразу же, с русалками голыми хихикавшая, голову к Врану поворачивает, хоть и далеко он ещё.

Ох.

Конечно, было бы лучше, если бы Бая его заметила – однако развеивает мысли Врановы невесёлые почему-то взгляд этот тёплый, полный надежды Зимин. Может, пронесёт всё-таки? Может, не до него сегодня русалкам пугливым будет? Не к ним же он идёт, ничего же он им при стольких лютах не сделает. Это-то они должны же понимать?

И ловит Вран второй взгляд долгожданный – Баин. И улыбается тут же ему – но Зима, к сожалению, на свой счёт улыбку эту принимает.

Как обычно.

– Вран! – радостно она кричит.

И подхватывает русалок под локти, за собой их увлекая.

О нет. Вот это не к добру.

Хотя…

– Идите, идите, – быстро Вран Горану с Зораном и Нереву говорит, останавливаясь. – Я потом к вам подойду. Попозже.

– Я думал, не Зима мысли твои занимает, – замечает Нерев.

– Из-за неё ты, что ли, на месте торчать собираешься? – спрашивает и Горан озадаченно. – Из-за Зимки? Да ты глянь, Вран – Бая на тебя смотрит.

– Да, глаз не сводит, – поддакивает ему Зоран. – Чегой-то ты…

– Ничегой-то, – огрызается Вран. – Я же сказал: идите. Ну? С Зимой со мной постоять решили?

– Ну Зима – это ничего так, – признаёт Зоран.

– Да, очень даже ничего. Я бы даже сказал…

– Ну вот подождите немного – и сами ей всё скажете. Нерев, уведи их, леса ради.

– Хорошо, – пожимает плечами Нерев. – Как скажешь, Вран.

Переглядываются Горан с Зораном – но с послушным гоготом вперёд трогаются, когда Нерев грубо их в спины подталкивает.

Очень даже хорошо, что Зима уверенно к нему с русалками направилась – не придётся Врану отношение к себе нечисток на глазах у всех лютов проверять. Сейчас с помощью этих русалок он во всём и убедится.

И стоит Вран там, где стоял, и приближается к нему Зима воодушевлённая, внимания даже на Горана с Зораном, сально ей склабящихся, не обращающая, не то что на русалок своих – а стоило бы. С каждым шагом её всё испуганнее они на Врана таращатся. С каждым новым сокращающимся хвостом волчьим всё яснее Врану становится, что вряд ли ему сегодня удастся у костра с Баей посидеть.

– Вран! – весело Зима говорит, уж совсем близко к нему подходя. – Наконец-то! Уже целый час прошёл – что вы там в доме стариковском делали? Уж думала я, вообще ты не придёшь!

– Да Горан с Зораном… – начинает Вран, не на Зиму – на русалок глядя.

– Ох, хозяюшка, смилуйся, – выдыхает одна из них.

Те самые это русалки, которые гребешками своими несуществующими Врана донимали. Только совсем они что-то теперь, похоже, в игры свои с ним играть не хотят.

– Ох, хозяюшка, отвадь, – лопочет и вторая. – Ох, не знали мы, с кем связались – ох, по незнанию мы с ним водились, ох, не сердись на нас, не по своей воле мы с ним сейчас…

– Что?.. – моргает Зима.

И видит Вран, что всё ещё смотрит на него Бая. И прекращается танец её с водяным причудливый – и хмурится водяной, тоже на Врана глядя, и наклоняется к уху Баиному, что-то шептать в него начиная…

Понятно.

– Да Горана с Зораном я, говорю, провожал, – быстро Вран говорит, на Зиму взгляд переводя. – И Нерева. Ты… права ты, Зима – не хочу я что-то в празднике этом участвовать.

– Что?.. – растерянно Зима повторяет, на глазах сникая. – Но, Вран…

– Да ты не волнуйся, мил…

Протягивает Вран руку, чтобы по плечу её ободряюще похлопать – но искажаются вдруг лица русалок в таком ужасе смертельном, словно ножом он к их шеям потянулся.

– Не кради! – взвизгивает истошно одна, от него отшатываясь.

– Не забирай! – вопит вторая, в другую сторону Зиму, всё ещё под локти их держащую, дёргая.

– Не нужно тебе наше, уже взял ты чужое!

– Больше не поместится, не поместится, не поместится!

– Хозяюшка, помоги!

– Хозяюшка, защити!

Вырываются русалки из рук Зимы ошеломлённой – и к костру бросаются, продолжая визжать на всю округу.

Ловит Вран не один, не два – несколько десятков взглядов недоумевающих.

– До завтра, Зима, – торопливо говорит он, разворачиваясь – чтобы самого главного взгляда, Баиного, не видеть. – Повеселись здесь за меня.

Говорит ему что-то Зима, идти даже за ним пытается – да только так быстро Вран вперёд шагает, что отстаёт Зима очень скоро.

И опоминается Вран только тогда, когда до леса доходит.

И останавливается: ха, вот ты и попался, словно Чомор ему говорит невидимый. Дальше-то одному тебе не убежать. Хотя, конечно, можешь попробовать – я только рад буду, я всегда с тобой поквитаться готов.

И что дальше?

Дальше-то что?

Смотрит, смотрит Вран на лес, перед глазами бесстрастно чернеющий, и бесконечно, снова и снова вопрос этот в голове повторяет.

Что? Дальше?

Не сегодня даже, не завтра – вообще?

Как долго продолжаться это будет?

Сколько ещё раз вот так на грани разоблачения он будет? Сколько ещё раз в волка обратится неумелого, в жаре души чужой задыхающегося? Сколько раз у леса вот так же замрёт, вспомнив в последний миг: не дано ему одному в лес этот ступать, не позволено? Сколько раз лесавки от него с криками и проклятиями убегут, вместо того чтобы помощь его принять, сколько раз русалки при одном виде его, при одном движении его, в их сторону направленном, голосить начнут? Сколько таких взглядов Баиных на себе он поймает, сколько раз нечисть к уху её наклонится услужливо, не пойми что в него шепча? Сколько раз Солн ласки их в лесу прервёт, сколько раз Бая спросит: «Кто?»

Сколько раз Чая, если бы не погибла она в яме волчьей, Травным бы его назвала?

Неужели вот так его жизнь долгожданная у лютов и пройдёт? В недомолвках, в страхе вечном, в угольке души чужой, грудь его грызущем, в землянке стариковской с Бушуем ненавистным? «Полудушник» – теперь понимает Вран, что это значит. И не там, и не здесь. И не человек, и не волк. И не свой, но и не совсем чужой. И не принять, и не изгнать. И гореть, гореть костру этому яркому, всех лютов собой освещать – а Врана в стороне от себя держать, подальше, так, чтобы ни всполоха огненного ему не досталось.

И что делать с этим Врану?

– Всё ещё ничего не хочешь мне сказать? – задумчиво голос Баин за его спиной спрашивает.

Оборачивается Вран – и вот она, спокойно на него глядящая, тьмой ночной так же, как и он, окутанная – не светом огненным.

Что, и Баю в тьму эту вечную Вран за собой потащит?

Мотает Вран головой, мысли дурные отгоняя, – но понимает его Бая по-своему.

– Ну я так и подумала, – говорит она. – Что ж. Идём?

«Идём»?..

На лес Бая кивает, последние сомнения его развеивая, – что хочет она обратно к остальным Врана сопроводить.

– Не помню, чтобы Солн мне об обычаях ваших по лесу этой ночью гулять рассказывал, красавица, – говорит Вран озадаченно.

– Ага, – отвечает Бая невозмутимо. – И я не помню, чтобы мне о тех рассказывали, от кого все жители лесные и болотные в разные стороны разбегаются, а сами они одни даже в лес зайти не могут. Но видишь, бывает же – не всё мы знаем в этой жизни. Пойдём, Вран. Или ты до утра здесь стоять собираешься?

– Мне-то не трудно, – настороженно Вран отвечает. – И здесь постоять, и с тобой в лес пойти, ты же знаешь, не откажу я тебе никогда – но… как будто в другом месте ты сейчас быть должна.

– Как будто должна, – соглашается Бая, в лес шагая. – Но как будто поняли все давно, что не всегда я там и с тем, с кем должна быть. Даже хозяева водные это поняли.

«Хозяева водные» – это она водяного в виду имеет, видимо.

– Разумно, – соглашается и Вран. – И… что именно тебе хозяин водный обо мне сказал? Посоветовал что, может?

– Посоветовал, – хмыкает Бая. – Чтобы подальше я от тебя держалась, вора и полудушника. И больше он мне хотел рассказать – что они все в прозвища эти вкладывают, почему ты всем подряд в лесу нашем не мил, но я сказала, что не стоит. Я сказала: верю я ему, верю я в него, как один раз поверила – так до сих пор верю, и буду я слушать только то, что он сам мне рассказать решит. Дождусь я мига этого великого – не век же ему речами меня сладкими забалтывать да вид делать, что вовсе самого его ничто не смущает? Не думаю я, сказала, что за спиной его и против воли его узнавать что-то о нём справедливо будет. Слухи пусть другие собирают – не для меня это.

Иногда думает Вран: ну как, как лютица ему такая чудная досталась?

– И куда мы идём, красавица? – спрашивает он небрежно. – Ты смотри, в лесу сейчас осторожнее надо быть: половина деревни в него высыпалась, а другая половина у реки слоняется.

– Уж не тебе меня учить, как во время солнцеворота летнего от людей в лесу ускальзывать, – усмехается Бая, за руку его беря. – Не вчера я родилась, все тропы их излюбленные знаю. Не волнуйся – не помешает нам никто.

Прищуривается Вран.

– И откуда же ты это знаешь, если дома всегда в ночь эту была?

– А кто сказал, что всегда? – пожимает плечами Бая, к кустам сворачивая.

Вот оно как.

И отпускает Вран все мысли тревожные, и полной грудью, от уголька свободной, дышать себе позволяет, воздух прохладный ночной ловя. И не следит он особо, куда идут они, куда Бая его ведёт – просто за ней следует, беспечно рукой своей, его руку держащей, покачивающей.

И рассказывает ему Бая о том, то о сём – о том, например, как смотрела она порой на лютов, с возлюбленными своими у костра милующимися, и думала: а будет ли у неё подобное? Сможет ли она в племени другом, не родном, едва известном, того найти, кто так же души её очарует? Будет ли избранник её, обычаями племени определённый, так же лукаво на неё смотреть, с русалками безобидно заигрывая?

Или как ускользала она всегда через несколько часов в лес, тогда ещё близко-близко, прямо у границы холмяной расположенный, и бродила по этому лесу, бродила, бродила – а потом к реке выходила, в которой уж вовсю люди плескались и на берегу свои костры горели. И девушки деревенские, счастливые и обнажённые, с разбегу в воду окунались, и юноши, в кучки взволнованные у деревьев сгрудившиеся, на них немигающими взорами смотрели. И всё таким простым у людей казалось, таким легким…

Что ж, Врану есть что возразить. Конечно, со стороны это и могло славным показаться – но на самом деле не всегда так весело в ночь эту в деревне было. То один дурак, через костёр перепрыгивая, всей тушей в него надравшейся упадёт да так там и сгорит, то вторая дура юноше какому-нибудь по пьяни в воде прямо отдастся, а потом на середине опомнится и верещать начнет: помогите, пристают! А сколько глупцов до смерти мёдом упились, меры в выпивке не зная, а сколько глупышек отрядами целыми хмельными в лес за травами волшебными ушли, да так оттуда поутру и не вернулись? А сколько драк было, а сколько тел пьяных приходилось из воды вытаскивать, чтобы не пополнили они ряды утопленников? Нет, без всякого трепета Вран солнцеворот этот ждал – содрогался разве что от мысли, что вот-вот он наступит.

– Не умеешь ты хорошее во всём видеть, красавец, – насмешливо Бая ему говорит, на холм начиная подниматься.

Не деревенский это холм, конечно, не капище-курган – другой, тот самый, откуда они когда-то, давным-давно, на бесчинства первые деревни смотрели после смерти ведуньи. И тот, откуда ичетик их чуть позже безногий и безрукий отпугнул.

Но сейчас никаких ичетиков на холме нет – покачивается он мирно, беззаботно осокой зелёной, лунным светом одетый. Доходит осока до колен Врану с Баей где-то, а где-то – до пояса. И не скажешь ведь, какие тайны злобы человеческой она в себе скрывать способна.

– Да как же хорошее это видеть, красавица, если… – ворчливо Вран начинает.

И замолкает – достигают они вершины холма и другой холм вдали видят.

Уже деревенский.

Уже капищенский.

Только не волки деревянные на нём, как в прошлый раз, а медведь огромный. Одинокий. Деревянный. На задние лапы поднявшийся – и передние в воздухе раскинувший, словно деревню перед собой обнимая.

– …такое я изо дня в день вижу, – заканчивает Вран растерянно.

– Так уж изо дня в день, – тянет Бая – но подсказывает голос её Врану, что и она совсем не ожидала это здесь увидеть. – Да уж. Ну, надеюсь…

Доносится с реки, за вторым холмом вьющейся, визг тонкий девичий – и не поймёшь, радостный или отчаянный. И несколько костров там же виднеется.

– …надеюсь, успокоило это души их беспокойные, – договаривает Бая.

И ни злорадства нет в этих словах, ни надежды затаённой на то, что не так уж спокойно себя деревенские под покровительством медведя этого чувствуют – а Врану и надеяться на это не нужно, Вран и сам это знает. Слишком мало голосов у реки раздаётся, слишком мало костров на берегу её. Боятся деревенские. Боятся даже в ночь самую безопасную, от всякого зла свободную.

И правильно делают, что боятся.

– Медведь, – цедит Вран. – Вот это да. Быстро поставили – наверняка в общину на другом берегу ходили, там-то всегда медведям поклонялись. Нет у нас умельцев по дереву, чтобы такое даже за весну склепать – а там много деревщиков, очень они, должно быть, обрадовались, когда наши чурбаны к ним с просьбой этой…

– Вран, – прерывает его Бая мягко и насмешливо. – Ужели так тебя волнует, чем люди в деревнях занимаются? Да пусть хоть личинку мушиную себе в покровители выберут – а мы на это посмотрим и улыбнёмся.

– Да… – соглашается Вран. – Посмотрим. И улыбнёмся…

Нет, не даёт ему покоя медведь этот – и не даст. Может, взять как-нибудь с собой Горана и Зорана, чтобы через лес пройти – и поджечь мишутку? Горан с Зораном не откажутся, а Врану очень хочется посмотреть, что после этого деревенские делать будут.

И улыбнуться.

– Ну понятно, – задумчиво Бая говорит. – Вран.

Берёт его Бая за обе руки, к себе поворачивает – и приходится Врану от медведя отвернуться.

– Так-то лучше, – говорит Бая. – Итак…

И молчит.

И молчит, и молчит – и в глаза ему просто смотрит. И что-то в глазах у неё самой неразборчивое теплится – но никак Вран не поймёт, что именно.

– Вижу, любишь ты смотреть и улыбаться, красавица, – с улыбкой и он замечает. – До утра этим заниматься будем? Я не против.

– Итак, – повторяет Бая. – Придумала я, как беду твою решить. Кажется.

– Что ещё за…

– Вран.

Ну ладно. Попробовать стоило.

– Хорошо, – осторожно Вран говорит. – Придумала ты, как беду мою решить. Кажется. И что же кажется тебе?

– Кажется мне, – охотно Бая начинает – словно как раз не хватало ей толчка какого-то словесного, чтобы к речи своей подготовленной приступить. Пугает Врана немного эта подготовленность. А что, если всё-таки прислушалась Бая к увещеваниям водяного? – Кажется мне, поняла я, что происходит. Отчасти. Никогда у нас такого не было, чтобы человека с одной душой в племя мы принимали. Двоедушники – да, бывали, в разное время Хозяин нас к ним приводил. Но, похоже, из-за души твоей единственной, ни с какими братьями не разделённой, так же чужд ты лесу этому, как, например… как, например, чужды других племён уроженцы, когда в мужья мы их берём. Тоже лес наш к ним настороженно относится – тоже Хозяин наш не понимает, что забыли они здесь, почему не на земле родной жизнь свою…

– Прочитал я недавно, – перебивает её Вран, кое-что вспомнив – кое-что очень важное, – позаимствовал я недавно у Радея… «книгу» одну любопытную, в которой как раз о Хозяине всё, что знаете вы, рассказывалось. О хозяевах. Правда ли, что не всегда у леса один Хозяин? Что на круги лес разделён, что у каждого племени, у земли каждой свой Хозяин есть? На Белых болотах один правит, на Красном перевале – другой…

Кривит слегка душой Вран – не одну книгу он у Радея взял, а дюжину, если не больше. Ответы хоть какие-то на бересте искал, про Хозяина, про Солна, про слабость собственную, помощь любую – и нашёл.

Да только тот же Солн как-то ему сказал, что не все книги эти правду содержат, где-то она с вымыслом смешана – а Солна-то рядом и не было, чтобы спросить его, что быль, а что – небылицы.

– Ну… да, – озадаченно Бая отвечает. – Да, думаю. Насчёт кругов я не уверена, но как одна волчица не может всеми племенами управлять, так и один Хозяин не может за всем миром след…

– Значит, – снова Вран её перебивает. – Если, допустим, не нравлюсь я этому Хозяину, то у другого ко мне нареканий нет – и…

– …и не туда мысль твоя пошла, – хмыкает Бая. Крепче руки его сжимает. – Вран. Ты слушаешь, что я говорю? Чужой ты в лесу этом, как и все, кто не здесь родился – и, судя по всему, не признаёт Хозяин ни ножа твоего, ни пояса, предками тебе подаренного. Но я как-то рассказывала тебе, как обычно мы с неприятностями подобными справляемся. Когда мужья наши…

– Да, но ведь не муж я никому, Бая, – мягко Вран головой качает. – Или ты Зиме меня отдать какой-нибудь собираешься? Нет уж, уволь – на такое я ради всех чудес на свете не пойду. А скажи мне, а знаете ли вы точно, какого размера круг силы Хозяина вашег…

Тоже Бая головой качает – и смотрит на Врана почему-то как на дурака полного.

– Нет, совсем ты меня не слушаешь, Вран с Белых болот, – говорит она. – Ну, может, хоть почувствуешь.

Суёт Бая руку в сумку небольшую поясную, достаёт оттуда что-то крошечное, с мизинец размером, – ножик маленький, узенький, на железной леске подвешенный.

– Не дёргайся, – приказывает она Врану.

И, конечно же, Вран дёргается – потому что в следующий миг Бая вонзает леску ему в ухо, обжигая мочку резкой и внезапной болью.

– Ну вот. – Бая делает шаг назад, склоняя голову набок – словно изучая дело рук своих. – Уж, наверное, поймёт Хозяин, что я сказать ему хотела – не добрались мы с матерью ещё до тонкостей этих, это Искра у нас любительница подобного.

«Чего – «подобного»?» – хочет спросить Вран, ничего не понимая, – какие-то серьги, какие-то тонкости – но потом вдруг доходит до него.

Серьги. Серьга. Из кусочка ножа жены… для мужа… выкованная. Чтобы принял лес мужа этого, из другого леса в племя пришедшего, – и правда Бая ему об этом рассказывала.

Когда спрашивал он её, на другое совсем намекая, об обычаях свадебных лютьих.

Давным-давно спрашивал. Ещё в прошлой жизни, когда мало его обычаи эти волновали, когда и не думал он в них спасения для себя искать – да и сейчас ему в голову такое не пришло.

А вот Бае пришло.

– Так что же мы… – начинает Вран.

Замолкает. Нет, возможно, не так он что-то понял?

– Так а как же ты… – снова он пытается.

И плещется смех в глазах Баиных тёмных, глубоких, невозмутимостью привычной прикрытых, – как сквозь туман густой искорки смешливые пробиваются.

– Так ведь не принято… – в третий раз он тщится.

Пожимает Бая плечами беззаботно.

– Что не принято? Слов громких я не произносила, обряда полного не совершала – да и не знаю я обряда этого. Так, что-то… по верхам самым наскребла. Может, это глупость юношеская – а может, и настоящее что-то, кто же меня разберёт? Но Хозяин знает, что я хотела – а дома обо мне что угодно могут думать. Да и в чём я не права? Нож ты мой держал, часть его я тебе отдала – и не из нашего племени ты, в деревне человеческой родился, а мне здесь пригодился. Всегда те, кто недоволен чем-то, сказать мне могут, что неправильно я всё сделала, что не в силе выбор мой – и пусть говорят, если им легче так будет. Главное – это то, что я для себя решила, верно?

– И что ты для себя решила? – негромко Вран спрашивает.

Тук-тук – сердце его в ухе проколотом отдаёт. Тук-тук – в груди оно сильнее бьётся. Тук-тук – Бая только что, кажется, в мужья его взяла. Тук-тук – и так легко, так спокойно она это сделала, словно и нет в этом ничего особенного.

– Решила, что всё сделаю, чтобы тебе хорошо в лесу этом было, – вновь Бая плечами пожимает. – Что подожду, так и быть, когда душу ты мне свою откроешь, но не стану ждать, когда сами собой беды твои разрешатся. Что я тебя сюда привела – мне с тобой и при свете лунном, и во тьме затмения быть. Что не нужно мне благословение материнское – ведь и она, будем честны, не того в племя наше привела, кого для неё мать в своё время выбрала. Не только обязанности нам лес даёт, но и свободу. Сами мы решили, как в доме нашем всё будет устроено за границей лесной – не обижу я Хозяина самоволием своим небольшим. По его правилам я всегда живу, его законы я всегда соблюдаю. А закон о том, чтобы людей бывших с собой навек не связывать, он и не устанавливал.

Тук-тук. Тук-тук, тук-тук, тук-тук…

– Давай сбежим, – выдыхает Вран.

Порывисто, не подумав, не успев себя остановить. Жжёт его ухо серьгой этой неожиданной, жжёт его грудь каждым словом о Хозяине, жжёт его взглядом Баи спокойным, всё уже для себя решившим. И решением этим жжёт – как всегда, доверчивым, и верой этой Баиной в него жжёт – как всегда, непоколебимой.

Вскидывает Бая брови.

Весело.

А вот Врану совсем не до веселья сейчас.

– Давай сбежим, – повторяет Вран.

Поднимает на него Бая взгляд лениво, щекоча грудь его голую волосами своими тёмными.

Близится уж ночь к рассвету, сидит Вран, спиной нагой к дереву прислонившись, на земле прохладной, и растянулась Бая у него в ногах. Как всегда. Как всегда они делают, когда другим позанимаются. Любит Бая так сидеть. Любит так с груди Врановой на небо задумчиво смотреть.

– Ну что же неймётся тебе, Вран с Белых болот? – спрашивает она с такой безмятежностью беззаботной, что вновь тисками раскалёнными грудь Врана безмятежность эта сжимает. – Давай сбежим, давай сбежим… Куда сбежим? Зачем? И от кого? От Лесьяры, я полагаю? Её возмущение возможное тебе никак покоя не даёт?

– Возмущение? – хмыкает Вран натянуто. – Возможное? Бая, как будто я твою мать лучше, чем ты, знаю. Слишком мягко ты…

– Так что, – прерывает его Бая. – Лесьяра тебя беспокоит?

Нет, конечно же, нет. Никакого дела Врану до Лесьяры нет. И до возмущения её «возможного», и до гнева её вполне вероятного.

– …да, может, и Лесьяра тоже, – отвечает он.

– Вран.

– Бая.

– Зачем ты даже в этом мне…

– Может, и Лесьяра, – повторяет Вран с нажимом. – Да… да, может, и Лесьяра. Может, и не только Лесьяра, конечно – но и она. Скажи мне, Бая – счастлива ты здесь? Счастливы все здесь?

– Вполне, – закатывает глаза Бая.

Не понимает она, что не шутка это. Что не забалтывает Вран её сейчас, разговоров опасных избегая.

– А я так не думаю, – заявляет Вран.

– Вот как, – насмешливо глаза Бая сужает. – И в чём же несчастье наше? Где увидел ты его, красавец? Что у нас не так?

– Всё, – вырывается у Врана.

Просыпается небо голубое над их головами – чистое, ясное, ни облачка. Стрекочут жуки в зарослях осоки, первые песни свои птицы ранние зачинают – и пронизано всё безмятежностью той же, что и взгляд Баи, лишь слегка любопытный, на Врана устремлённый, негой предрассветной полный.

Да, не самое сейчас подходящее время для речей пылких. Спать, кажется, Бая уже хочет. Не настроена она на обсуждения подобные. Только на то настроена, чтобы продолжать на груди его нежиться, узоры бессвязные на его руках пальцами рисуя.

А может, думает Вран, решительно на ноги поднимаясь и осторожно Баю от себя отодвигая, и неплохое это время как раз. Самое то – явно не станет Бая сейчас с ним спорить, явно терпеливо его выслушает, лишь бы успокоился он в смятении своём душевном поскорее.

– Вот как, – повторяет Бая, лишь поудобнее у дерева устраиваясь и сверху вниз на Врана глядя. – Что ж… Вижу, очень ты поделиться со мной этим хочешь. Возражать тебе, я так понимаю, смысла нет?

Иногда напоминает Бая Врану Солна чем-то – язвительностью своей, например. Только совсем другая у Баи язвительность – беззлобная, игривая, не обидная. Только никогда ни усталости, ни разочарования в глазах у Баи не появляется.

И на всё Вран готов, чтобы и не появилось.

Закидывает Бая руки за голову, дрогает грудь её обнажённая, и пляшут, пляшут, пляшут в глазах искорки смешливые – и до сердца самого Вранова долетают, и щекочут его легонько, и спрашивают словно: ну что, не передумал? Уверен ли ты, что правда хочешь на это время наше тратить? Может, чем-нибудь другим займёмся?

– Нет, – говорит Вран быстро, чтобы не передумать. – Смотри… послушай, красавица. Уж не день и не два я пробыл в племени вашем – уж понял я, что тут к чему. Уж прочувствовал все обычаи на шкуре собственной. И обычаи эти… что-то не греют душу мне. Свобода разве в них настоящая есть? Нет. Как Лесьяра скажет, так и будет – а мало ли, что захочет сказать она? Люди уж который месяц вам вредят, нам вредят – а Лесьяре всё равно. Не уходит она никуда, ничего людям этим не делает – так и живут они в деревне своей спокойно, беспокойства одни другим лишь учиняя. Волчьи ямы повсюду вырыты, волка человек убьёт, если опасным его посчитает, – разве это дело? И ладно бы это только…

– О, ну понеслось, – тянет Солн, как назло, именно в этот миг у деревьев появившийся. – Сейчас, конечно, всё нам Враша расскажет, как правильно. Теперь всё, конечно, по полочкам будет разложено. И как жили мы без него?

– И ладно бы это только, – подгоняет умолкшего Врана Бая. – Хорошо, это для меня не новость, это я от тебя уже много раз слышала – что же ещё ты мне поведаешь?

– Да то, что и в лесу из-за людей, и в доме из-за законов ваших жизни вам нет, – говорит Вран, от Солна упрямо отворачиваясь. – Счастлив ли Самбор, знахарем всю жизнь мечтавший стать, но в кузнецах до конца неё же осевший? Счастлив Веш, тоже для этого дела рождённый – но так никогда его и не опробующий? А Сивер, брат твой, тоже счастлив, что именно на его голову знахарство это свалилось? Ни за что не поверю. Счастливы ли старики, изо дня в день в землянке сидящие не с теми, кто быть с ними рад, а с теми, кого Лесьяра наказывает? Счастлив ли Бушуй, которого раньше времени Лесьяра в землянку эту отправила? Счастливы ли Верен с Неревом, которых она в делах их родителей винит, вместо того чтобы к их делам присмотреться? Счастлив ли кто-нибудь, зная, что никогда его слово услышано не будет, если оно словам Лесьяры противоречит? Счастлива ли ты была, в размышления свои погружаясь, то на людей веселящихся, то на волков других глядя и думая: а будет ли так и со мной? Кого мне Лесьяра в спутники выберет, на кого пальцем укажет: вот он, твой муж?

Кивает Бая медленно, опускает руки вытянутые. Так же медленно, изящно с земли поднимается – и к Врану подходит.

– И ты предлагаешь… – говорит она вкрадчиво, вопросительно.

И внимательны, задумчивы глаза её – как будто забавляют её слова Врановы, но и дальше их послушать она не прочь – вдруг что-то дельное он скажет?

– Другое я что-нибудь попробовать предлагаю, красавица, – так же вкрадчиво Вран говорит. – Ты смотри… ты смотри, ты послушай только: не всё такое глупое у людей, как на первый взгляд может показаться. Не зря же и ваши к ним идут, а не наоборот – не зря же родители Верена с Неревом туда бежали, детей оставив. Да, дури у людей много в головах, но ты же сама мне говорила – должен я научиться хорошее во всём видеть, верно? Я и вижу. Не один человек судьбу общины всей решает, а старейшины – и мы их выбираем, и мы всегда старейшину права голоса лишить можем, если понимаем, что не туда его несёт. Каждый у нас то делает, к чему лежит душа его – ну и на что способен он, разумеется. И не запрещено никому ни жён, ни детей иметь, и не обязан никто мужей из других общин выбирать. И всегда, если обидеть деревню кто-то решит, напасть на неё, жителей затравить – всегда деревня против него восстаёт, а не терпит до бесконечности.

– И ты хочешь… – тянет Бая с той же вкрадчивостью, слегка груди его своей касаясь – и отстраняясь тут же, точно и не было ничего.

И пробегаются пальцы Баины по щеке его, и притягивают вроде бы его к губам своим, а вроде бы и просто рубцы на скулах острых, уже наизусть выученные, изучают. И всё ещё понять Вран не может – играет ли она с ним или и впрямь словами его прониклась.

Или и впрямь что-то правдивое в них слышит. Чувствует. Что-то, на что сердце её откликается – что-то, о чём и она сама когда-то думала.

– Хочу, чтобы по-другому у нас всё было, – отвечает Вран чуть слышно. – Давай уйдём, Бая. Давай своё племя создадим – подальше от этого, от законов этих дурацких, от людей этих, от Хозяина этого негостеприимного. Так далеко уйдём, что ни один Хозяин до нас не доберётся – сами мы себе хозяева будем, а в племени нашем уж никаких хозяев не будет. Будем мы всех слушать, будем мы дело любимое для каждого находить, будем мы…

– …не в землянках каких-то жить, а в домах настоящих, – продолжает за него Бая. – Будет Вран с Белых болот не мужем Баи каким-то, а старейшиной полноправным, и будет его слово её слову равно, и даст он семье каждой по своему дому, и уж никогда ему с Лесьярой под одной крышей земляной страдать не придётся. Будет Вран с Белых болот свои законы устанавливать, с женой да друзьями верными советуясь – так, Вран?

– …так, – заворожённо Вран откликается.

Смотрит на него Бая. Смотрит на него Солн. Смотрит на него холм, осокой лениво шуршащий. Смотрит на него небо сумрачное.

И тут хохотать Бая начинает.

Одновременно с Солном – настолько одновременно, что вздрагивает Вран от взрыва хохота этого с обеих сторон внезапного.

И шелестит трава отзвуками этого смеха, и даже небо прорезью первой рыжей Врану улыбается – ну вот же учудил, болезный.

– Ох… – сквозь смех Бая говорит, головой Врану в плечо утыкаясь и всем телом от хохота неудержимого содрогаясь. – Вран, ну как же… как же придумываешь ты порой такое – диву только даться…

– Да не придумываю я… – обречённо Вран начинает.

И замолкает.

Нет, конечно, нет – не прониклась Бая ни одним словом его, не затронул он ни одной души её. И на что только надеялся? Во всём они с Баей сходятся, кроме одного: не поймёт Бая никогда недовольства его существующим положением вещей. Бая в этом родилась, Бая к этому привыкла – Бая ни на какие «а вдруг» манящие это не променяет.

А может, и не манят они её вовсе.

– Вран, – уже спокойнее Бая говорит, отсмеявшись и глаза на него подняв. – Ты только… ты уж, пожалуйста, только на собрании племён об этом речь не заводи, хоть там язык за зубами держи, договорились? Совсем уж главы племён других на нас глазами круглыми посмотрят, совсем, подумают, Лесьяра с ума сошла, раз таких наглецов в племя своё пускает.

– На собрании племён?.. – озадаченно Вран переспрашивает.

– Да что же это такое, Враша, – тяжело вздыхает Солн. – И это мимо твоих ушей проскочило?

– Завтра ночью все племена волчьи, в лесу этом живущие, после солнцеворота летнего на сбор общий придут, – с улыбкой Бая поясняет, голову с плеча Врана поднимая. – Будем мы волчат новых представлять, будем мы ушедших в лес вечный провожать, будем семьи новые приветствовать… и тебя поприветствуем. Ты смотри – если уж я старшей твоей стала временно, не подведи меня. Без придумок своих хоть перед другими племенами обойдись.

– Перед другими племенами… – откликается Вран.

И закатывает Солн глаза, и хочет Вран огрызнуться: да не рассказывал ты мне никогда ни о каких собраниях племён, придурок беспамятный!

Но сдерживается Вран.

Не рассказывал – и тем лучше. Будет чем Баю по дороге на болота занять, чтобы забыла она побыстрее об этих неудачных искушениях его.

Глава 17

Сбор

Белые болота. Красный перевал. Закатные луга. Костяные пещеры.

Много-много названий. Много-много племён. Много-много лютов.

И кажется, что знают все друг друга, и кажется, что все друг с другом знакомы. И нет ни одного волка, ни одного волчонка, ходить научившегося, которому не по себе от количества посторонних такого – все на своём месте, все друг другу рады, все друг другу улыбаются, приветствиями и новостями обмениваются, шутками и взглядами понимающими.

– Прежде всего, – задумчиво Гордана говорит, глава другого племени, название которого Вран забывает сразу же, как только ему шепчут его на ухо, – думаю, все со мной согласятся, что место это… не совсем теперь для встреч наших подходит.

Кивает Гордана, поморщившись слегка, на деревянного медведя за своей спиной. Ещё больше этот медведь, чем издалека Врану показалось, – наверное, если одного волка деревянного на другого поставить, примерно такая высота и выйдет. Тупая морда у медведя, равнодушная, ничего не выражающая. Ни мудрости в глазах его деревянных нет, ни проницательности волчьей. Насмешка одна какая-то сплошная. Думали деревенские, что волкам, их предавшим, что-то они с помощью медведя этого докажут, а на самом деле просто над собой посмеялись.

Кивает и Лесьяра, и дюжина других лютиц верховных, рядом с ней стоящих. Кивают и знахари за спинами их, совсем как Радей обычно, безмолвными тенями застывшие.

Кивают и остальные люты, по склону холма разбросанные, – не поместились бы они все на вершине его. Врану ещё повезло: со своего места он хотя бы лица говорящих видеть может, в то время как кто-то чуть более невезучий вовсе на их спины только любуется. И стоит Вран почти в первом ряду – потому что выходить ему к лютицам придётся, когда настанет очередь Лесьяры говорить и начнёт она рассказывать, что со дня зимнего солнцеворота в племени её произошло.

И покрыты границы холма туманом непроницаемым, и нависает ливень стеной защитной над всеми землями окрестными – и над холмом тоже. Вран знает: летом у лютов всегда так, летом снежную бурю не вызовешь, приходится выкручиваться. Только вот если зимой буря эта холм не трогает, то сейчас ливень очень даже Врана трогает – промокла насквозь рубаха, прилипла к спине и животу, хлюпают сапоги от влаги, волосы отросшие паклей мокрой назад откинуты, струйки воды с себя за шиворот Врану спускают. Неприглядно Вран, должно быть, со стороны выглядит – совсем не торжественно. Впрочем, не он один: и на глав племён дождь льётся, и на знахарей их, и на детей, прямо на земле на почтительном расстоянии от глав сидящих. И пусть и почтительно расстояние это, но намёк читается, и очень хорошо: дети Горданы, дети Лесьяры, дети всех лютиц, племенами своими правящих, достойны на одной высоте с ними быть, хоть и в стороне. А вот мужья их ничем не отмечены – не знает Вран даже, где они, мужья эти. Близко ли они к вершине или почти у самого подножия. Похоже, нет особого дела лютицам до мужей своих.

Мужей…

«Это чё?» – моргнул Зоран, когда Вран в землянку стариковскую вернулся, серьгу в его ухе заметив.

«Чегой-то это, Вран?» – озадаченно и Горан на него посмотрел.

«Это что за?..» – давясь собственным дыханием вперемешку со слюной, зашипел Бушуй.

«Ох», – только и сказала Лада.

«Ох», – подхватил её ропот других стариков.

«Ох». Да, лучше и не скажешь.

Начинает Гордана рассуждать, где лучше всего новое место собраний устроить, присоединяются к ней остальные главы – перестаёт их слушать окончательно Вран.

А Бая, единственная, кто занимает мысли его, кажется, наоборот, со всем усердием к ним прислушивается. Сидит Бая вместе с другими будущими главами и знахарями, вместе со старшими и младшими дочерьми и сыновьями, не отрываясь на эту Гордану смотрит, от Искры отмахивается, то и дело на уши ей шёпотом наседающей, другим лютицам молодым головой слегка качает: не сейчас, занята я.

А на Врана совсем не смотрит.

Зато кое-кто другой взглядом его пристальным прожигает: Лесьяра.

Поспешил Бушуй к Лесьяре, как только задыхаться от негодования перестал. Да только опередила его Бая: сама решила на рассвете мать навестить да о решении ей своём сообщить. Сказала Врану: ты меня подожди, я с ней поговорю – а потом сразу же к тебе приду и расскажу, что да как.

И Вран ждал. Весь рассвет прождал, упрямо в землянке стариковской на расспросы Горана с Зораном отмалчиваясь, всё утро уже снаружи прождал, по разрешению Лады «по своим делам» отправившись. Не было дел у Врана – не было и Баи. Присоединился к Горану с Зораном Нерев не удержавшийся – долго Нерев терпел, долго молчать пытался, но не выдержал.

Вышла из землянки общей и Зима…

Утро сменилось днём, потом – вечером, потом уже и к кургану выдвигаться время пришло…

А Бая так и не появилась.

Очень хорошо Вран уже этот подход Лесьярин знал – и не удивился даже, когда только рядом с ней Баю и увидел у границы уже. Отделяли Врана от Баи сама Лесьяра, Радей, Искра с Сивером, ну и Бушуй, разумеется, – и не стал Вран даже пытаться к ней прорваться. Лишь зубы стиснул и подумал: ладно. Всё я тебе на кургане твоём выскажу.

Всё выскажу…

Надеялся Вран, что хоть на собрании этом проклятом ему с Баей побыть немного удастся – но, конечно, не тут-то было. Подхватили Баю тут же друзья из племён соседних, подлетела к ней дюжина лютиц высокородных, все, как одна, на Искру почему-то похожих, – не то из-за пустоты вперемешку с любопытством в глазах их тёмных, не то из-за колец блестящих, на волосы нанизанных. Увлекло, закружило Баю в вихре волчиц этих пустоглазых – и её глаза, умные, глубокие, всё на свете выражающие, лишь вскользь по Врану мазнули.

А вот глаза Лесьяры…

– Не, дохлая попытка, – бормочет справа от Врана Горан, тоже, видимо, не слишком-то к радостям и горестям чужих племён прислушивающийся.

– Не, попытка-то хорошая, – говорит слева Зоран. – Но Лесьярка у нас…

– …лютица такая…

– …неуступчивая, неуступчивая, во. Она и нам-то места в доме общем не уступила, к старикам забросила – чегой-то вы с Баей подумали, что она дочь собственную тебе уступит? Тем более – старшую.

– Да, старшая – это вообще не смотреть, не трогать. Вот если бы на Искру ты посмотрел…

– Да, Искра – это совсем другое дело, не Искре главой рода становиться. Куда ей? Хотя сама-то по себе она забавная – я как-то её аж до колик рассмешил: шкуру оленью надел и говорю ей…

– Да заткнитесь вы, – раздражённо Нерев говорит. – Вы что, не видите – не до этого ему?

– Вран, не время тебе сейчас с ней в игры эти играть, – обеспокоенно Зима хмурится. – Я ведь всё понимаю, не дура ведь я – ничего между тобой и Баей нет, просто Лесьяру ты хотел на место поставить. Верно же? Но не любит она, когда с ней так обходятся. Ты лучше серьгу эту сними, когда на курган подниматься будешь, не рань чувства Лесьярины, а то она совсем жизни тебе не даст. Хорошо вы с Баей всё придумали, но… придумали же, правда?

Бедная, глупая, наивная Зима. Ничем её не пробьёшь, никак её не переубедишь – всегда оправдание для Врана найдёт, всегда надежду новую для сердца своего болезного сыщет.

– Что мне говорить-то на кургане этом, Зимушка? – спрашивает Вран, делая вид, что не расслышал большую часть её слов. – Или мне молча на нём стоять да головой кивать?

– Ну я не… – теряется Зима.

– На курган только волчата обычно поднимаются, Вран, – со вздохом Нерев поясняет. – И волчата, как ты можешь понять, ничего особо и не говорят. Впервые у нас такое, чтобы бывший взрослым человек перед племенами представал. Может, они и ждут, что ты что-то скажешь, но ты прав – с Лесьярой лучше помолчать. Безопаснее будет.

– Что, – криво усмехается Вран, – так уж выйти и помолчать? Вот вам Вран с Белых болот – посмотрите да забудьте?

– Да, – без улыбки Нерев отвечает, в глаза Врану глядя. – Посмотрите да забудьте. А серьгу тебе и впрямь надо снять – чтобы Лесьяра и о ней забыла.

– Вот как.

– Ха, да так уж и забудет, – ухмыляется Горан.

– Да на всю жизнь она это запомнит, чай, не старуха ещё, памяти её любой знахарь позавидует!

– А мы однажды к ней подошли, спросили: а чего, долго нам ещё у стариков торчать?

– А она на нас холодно так посмотрела и как начала все оплошности наши вспоминать, вот прям от рождения начиная и заканчивая…

Рассказывает Гордана о делах племени своего – кто родился, кто женился, кто умер. Пропускает Вран всё это мимо ушей, едва беглый взгляд на двух волчат, взглядам лютьим под дождём нещадным представших, бросив, – всё ещё своими глазами Баины пытается поймать, но пока безуспешно. Куда угодно Бая смотрит, на кого угодно – но только не на него. Понимает Вран, конечно, что не со зла она это делает, что важно для неё это собрание, для него никакой важности не имеющее, – но всё равно с каждым новым выступлением всё большее разочарование он чувствует.

Вот так просто? Вот так и будет всегда – признает ли его Лесьяра или нет, поднимется ли сама Бая на курган этот главой племени, всегда Вран за его пределами оставаться будет, рядом с теми, кто и словом с Баей за полгода эти не обмолвился?

Разве справедливо это?

И заливает глаза Врановы дождь, и хлещет по лицу его ветер усиливающийся, и продолжают все кому не лень судьбу его вполголоса обсуждать, как следует ему поступить и как не следует – а Вран стоит. А Вран всё смотрит. А Вран всё сквозь пелену дождя, сквозь порывы ветра, сквозь спины лютов перед ним, сквозь глаза Лесьяры, огнём ледяным каждый вздох, каждое движение его пронзающие, сквозь глаза безразличные остальных лютиц, сквозь круг глав будущих и знахарей, Баю поглотивший, криком своим беззвучным тщится пробиться: Бая, Бая, Бая!

Ну что же ты, Бая…

Не так Вран себе это представлял.

Как и всегда.

Каждый раз одну и ту же ошибку Вран совершает. Каждый раз рисует в воображении своём образы яркие, несбыточные. Обучение себе у лютов иначе грезил, жизнь с ними, дом их, место своё в нём. Встречу с предками. К людям отношение. К самому себе.

Но каждый раз ему кажется – ну вот же, сейчас-то всё точно совсем по-другому будет. Вот сейчас выйдет Бая от Лесьяры, Врану, как обычно, лукаво улыбнётся, и спросит Вран: «Ну что?», и скажет Бая: «Ну что… Конечно, недовольна она была, но ничего с решением моим поделать не смогла».

И свалится у Врана ноша с души непосильная, и впустит его лес неохотно, недружелюбно, но тоже признавая: обошёл его всё-таки Вран, нечего Хозяину на придумку Баи возразить. Теперь-то точно Вран даже в одиночестве себя спокойно в нём чувствовать сможет. Теперь-то перед Враном точно все дороги будут открыты.

И пойдёт он наконец не в хвосте за лютами, от стариков неподалёку, а рука об руку с Баей. И ничего, ничего, ничего ему Лесьяра не скажет. И ничего, ничего, ничего сделать ему не сможет. И Вран будет рядом с Баей, а Бая будет рядом с ним. Разве так многого он просит? Разве так многого он когда-либо просил?

Но сделал Вран шаг в лес, пока Баю ждал, не удержался.

И Чомор ему навстречу шаг в лесу, вмиг потемневшем, сделать попытался.

И вынесло Врана из леса в мгновение ока, и чуть не плюнул он на землю в сердцах: не получилось.

Плевать Чомору было на все серьги его и на слова Баины. Наверное, так же, как и Лесьяре. Отлично они друг другу подходили – отличный у Врана был набор тех, кто выше него.

Кто власть над ним имеет.

А единственная, кто другой совсем, мягкий, нежный верх над ним всегда брала, посмеялась только, одну из последних надежд его разрушив, – на жизнь вдали от Чоморов и Лесьяр. Всё, Бая говорила, Вран ей рассказать может – не обвинит она его ни в чём, не обидит. Но и близко к сердцу, надо было ей уточнить, принимать не станет – потому что иным её сердце живёт, пусть и есть в нём место для Врана. Но и для других вещей место есть – вот для происшествий этих в племенах чужих, совершенно для Врана пустых и бессмысленных.

Родился, женился, умер… Родился, женился, умер… Вот волчонок наш, вот ещё один, вот двойню волчица наша принесла… Ух ты, а эта – тройню… Любопытно, а у них как души на троих делятся? Не по целой даже предками великими отпущены?

Усмехается Вран мыслям своим невесёлым.

Откидывает Бая волосы мокрые, от дождя тяжёлые, назад. Сивера по носу хлещет случайно. Морщится Сивер недовольно, что-то Бае говорит – а она весело на него оглядывается.

На него – оглядывается…

– Многовато, – негромко Нерев говорит.

– М? – скорее из вежливости, чем из любопытства искреннего Вран переспрашивает.

– Многовато ушедших, – повторяет Нерев. – И все от людей.

Прислушивается Вран всё-таки. Всё равно Бая ни единого взгляда на него не бросает – не замечает даже, что смотрит и смотрит он на неё.

Волчья яма. Волчья яма. Волчья яма. Охотник. Охотник. Охотник. Ползут у Врана брови вверх – шесть мертвецов в одном племени, и никто из них от старости или болезни в лес свой вечный не отправился.

Только от рук человеческих.

Сменяется лютица говорящая, другой слово предоставляет. Волчата, люты, судьбы свои воедино связавшие… и охотники. Оказывается, в окрестностях Белых болот не всё так плохо – у других племён выше по реке бесчинствуют люди беспрестанно, который год волкам покоя не дают. Особенно плохо перевалу Красному приходится, из которого Травный треклятый вышел: совсем рядом они с деревней большой живут, медведям поклоняющейся, а по другую сторону их ещё одна подпирает – та, в которой людям уж и зверей не хватает, «боги» у них какие-то, то грома, то солнца – и чего только не придумают.

– И что… – растерянно Вран говорит, до конца лютицу белоголовую, морщинистую дослушав. – И что, каждый год у вас такое?

– Какое – такое? – спрашивает Нерев.

– Количество. Убитых.

– Людьми, что ли? – подключается к разговору Горан.

– Да уж обсчитался ты, поди, Нерев, в этом году, наоборот, маловато как-то, – пожимает плечами Зоран.

– Да уж как жрать им нечего, так с голодухи они за нашими гоняться и начинают – в вашей-то раньше деревеньке мясо волчье под запретом было, а теперь – смотри в оба…

– Ха, да, а ещё… как же там… «вытравливают» они, во, «вытравливают»! Напьётся пастушок деревенский хмеля крепкого в полдень жаркий, вся животина от него разбежится – и начинается. А-а-а, волк мою козу украл!

– А-а-а, волк мою бурёнку увёл!

– Да на кой нам их бурёнки сдались?

– Да нам что, оленей мало?

– Тихо, – шикает на них Зима. – Лесьяра вперёд выступила!

И правда – выступила.

И вспыхивает молния недалеко от Врана, и освещает во мраке ночи Лесьяру – и прошивает Врана не молния, но взгляд Лесьяры острый, испепеляющий. И гремит гром – и не удивится Вран, если молнию эту с громом сама Лесьяра и вызвала. Не пожалела для Врана чуда своего – лишь бы в очередной раз отношение своё к нему показать. Припугнуть, может.

Что ж, удачи ей. Давно уже на Врана запугивания её не действуют.

– Итак, – громко и спокойно говорит Лесьяра. – Белые болота.

Стихают шёпот и смешки на склоне холма мгновенно – то ли от вспышки молнии, то ли от самой Лесьяры. Тут уж, конечно, нечего Врану сказать: самая статная она среди других лютиц верховных, самая величавая, держится так, что ни на какие разговоры пустые не осмелишься, пока она говорит.

Говорит Лесьяра, что нет волчат новых в племени, но вот-вот появятся – у Снежи. Хорошо.

Говорит Лесьяра, что один волк и одна волчица в лес вечный ушли – Солн и Чая. Хорошо… хотя для родного племени Солна, видимо, не очень – ахает кто-то за спиной Врана, разносится всё-таки по рядам лютов печальный шёпот. Любили Солна в его племени. Гораздо больше, чем в племени Лесьяры.

Говорит Лесьяра, что никто никому мужем и женой не стал, на Врана всё тем же ледяным взглядом глядя.

И происходит чудо настоящее, не то что молния эта паршивая: находит Врана Бая в одно мгновение глазами. Словно всегда знала, где он стоит. Словно сама украдкой на него поглядывала, когда он на миг к друзьям отворачивался.

И качает Бая слегка головой, Врану в глаза смотря: нет. Не вмешивайся. Не обращай внимания. Не надо.

Так что же это значит, с тоской Вран думает, и всё на этом?

Коли Лесьяра, как обычно, через него переступила – то и Бая следом шагнёт, взглядом его лишь понимающим и утешительным одарив?

И что дальше Лесьяра придумает? Может, скажет через несколько лет Бае: а теперь давай-ка мы тебе, дочь моя старшая, настоящего волка в мужья найдём?

И не сможет Бая ничего сделать, кроме как на Врана тем же взглядом предостерегающим посмотреть?

Говорит Лесьяра вдруг, что кое-что важное ей жители водные перед солнцеворотом сообщили.

Говорит Лесьяра вдруг, что пришли к ней предки во сне в ночь солнцеворотную.

Говорит Лесьяра, что что-то важное Травный ей сказать хотел. Пытался. Но неразборчива речь его была – возможно, из-за непривычности места.

Говорит Лесьяра, губы в сухой улыбке растягивая, Врана стужей глаз своих обдавая, что, тем не менее, есть у неё в племени кое-кто, кто уж наверняка недомолвки все Травного прояснить сможет.

И ещё ниже, ещё стремительнее всё у Врана вниз ухает. Как на ногах удерживается – сам не знает.

Говорит Лесьяра:

– Вран из Сухолесья. Не окажешь ли нам честь?

Вран из Сухолесья.

Сухолесья.

Сухолесья.

Озадаченно Бая брови поднимает, с недоумением на мать смотрит: не знает. Не сказала. Травный во сне пришёл… жители водные сообщили… Приберегла Лесьяра всё для мига этого, не стала Бае раньше времени обо всём рассказывать – хотела, чтобы не только перед Баей, не только перед одним племенем, но перед всеми племенами Вран ответил за содеянное.

А может, всё-таки и впрямь не так уж разборчивы слова Травного были…

– Вран, – с той же улыбкой спокойной Лесьяра повторяет. – Выйди к нам, пожалуйста. Думаю, тебе есть что сказать.

Сука. Бессердечная, вероломная, редкостная сука. «Думаю, тебе есть что сказать».

Оглядывается на Врана Зима удивлённо, смотрят на него Горан с Зораном, чувствует Вран, как Нерев на его спину в растерянности уставился – и не он один. Все, кто знает его, на него посмотреть оборачиваются – а те, кто не знает, за остальными повторяют. Наседают опять на Баю коршуницы вокруг неё, побрякушками блестящими усеянные, и Искра среди них, дёргают Сивера за рукава рубахи их братья.

Что ж. Врану действительно есть что сказать. В конце концов, ведь не уточняла Лесьяра, что именно?

– Иду, Лесьяра, – кротко он отвечает.

Раздвигаются перед ним люты. Уступают ему дорогу. Поднимается Вран на холм. Скользкая земля, ездят по ней сапоги, никакая чуткость волчья не спасает – да и нет её. Не было и не появилось.

Останавливается Вран, к Лесьяре подойдя. Дождался: теперь наконец Бая на него, не мигая, смотрит. Напряжённо. Непонимающе. Как и все остальные.

Бая, Бая, Бая. Что теперь Врану делать?

Но смотрит сам Вран на Лесьяру и понимает: нет, точно не это. Точно не под её дудку плясать. Не дождётся.

Выпрямляет Вран спину. Поднимает голову, вздёрнув подбородок. В ответ Лесьяре улыбается.

И поворачивается к ней спиной стремительно, всех лютов, перед ним стоящих, взглядом изучающим окидывая. Горана и Зорана, Нерева и Зиму, Самбора, Веша, Снежу. Вот так. Так-то лучше. Теперь не тенью пресмыкающейся, виноватой Вран перед главами родов стоит – теперь сам он словно один из этих глав, на подопечных своих взирающий.

Один из глав…

Ждут люты, ждут Горан и Зоран, Нерев и Зима, даже Самбор, равнодушно на небо всё это время глядевший, а не на холм. Не страшно Врану почему-то – чего ему бояться? Нравится это ему даже – наконец-то перед всеми речь держать, а не одной Лесьяре в обществе Радея вечного отчитываться. Наконец-то Вран её не видит. Наконец-то хоть кто-то к словам его прислушивается.

Втягивает Вран воздух в лёгкие.

– Холодновато, – просто говорит он.

И умолкает.

И люты тоже замолкают – на несколько мгновений. Потом переглядываться начинают. Потом и смешки неуверенные Вран слышит: это ещё что такое, что за дурачка Лесьяра на курган вытащила?

– Холодновато, – задумчиво Вран повторяет. – И мокровато. Сколько часов мы тут стоим – второй али третий уже? Скоро и солнце сон с себя последний стряхнёт, а мы всё стоим. А мы всё прячемся. И от кого – от людей? Из-за них на детей наших дождь проливаем, из-за них старикам нашим кости морозим? Да уж… Всё как обычно. Почему-то я не удивлён.

Сдвигают брови люты озадаченно, по-прежнему ничего не понимают – хмурится и Нерев, чьё лицо Вран видит лучше всех. Один только Самбор слушает Врана внимательно, бесстрастно – но что-то пробуждается, всплывает на поверхность в его усталых тёмных глазах, что-то совсем не удивлённое и не озадаченное. Хорошо. На него Вран и будет смотреть дальше.

– Вран, – холодно произносит у Врана из-за спины Лесьяра. – Ты, кажется, не понимаешь…

– Нет, – резко обрывает её Вран, даже не оборачиваясь. – Я всё прекрасно понимаю, Лесьяра. Меня вызвали сюда, чтобы я говорил – так в чём же дело, вот он я, а вот речь моя. И я просил бы не прерывать меня. Или даже в этом мне откажут?

– Оставь его, Лесьяра, – негромко говорит чей-то женский голос. – Пусть говорит, если он этого хочет.

– Да, – усмехается Вран. – Да, хочу. Итак.

Смотрят на него все – привлёк он внимание даже тех, кого никакие рассказы глав не занимали.

А сам Вран от Самбора взгляда не отрывает – и говорит:

– Нарекли меня от рождения Враном из Сухолесья. Нарекли в деревне человеческой – а потом показалось мне, когда в племя волчье я вступил, что заслужил я имя Врана с Белых болот – но, видимо, не считает так глава наша. Что ж – как ей будет угодно. Значит, так и представлюсь: Вран из Сухолесья, человек по рождению, волк по душе единственной – и кто-то, кто на Белых болотах живёт, да никак места себе на них не найдёт.

Вновь переглядываться люты начинают, вновь шёпот неуверенный по рядам их пробегает: человек? На Белых болотах? С одной-единственной душой? Как такое вообще возможно?

– Но кажется мне, что не единственный я, кто с бедой этой столкнулся, – невозмутимо продолжает Вран. – Пришёл я зимой в племя Лесьярино, заявил о своём желании волком стать, всё ради этого сделал: и шкуры волчьи из деревни своей украл, чтобы домой их вернуть, и в границе холмистой много месяцев жил, без света, без еды, без воды, одной учёбой занимаясь. Русалке пытался помочь, чью душу ведьма в деревне моей захватила – и помог ей, и не одной, а многим сразу, да только не помогло самому мне это – всё равно на том же месте, в том же положении меня оставили. А как приняли меня предки всё-таки, несмотря на всё противодействие Лесьяры…

– Приняли? – Не холодный голос Лесьяры уже – ледяной. – Вран, я бы хотела…

– А как приняли меня предки всё-таки, – громче и упрямее Вран повторяет, на все возражения её плюя – как сама Лесьяра на все слова его плевала, – так всё равно жизни мне на Белых болотах не нашлось. Отправили меня до конца дней моих старикам прислуживать, да этим и ограничились – пропал мой наставник в лапах человеческих, десятком стрел пронзённый, и на этом закончилось моё обучение. Да и как меня можно учить, коли день и ночь я горшки с нечистотами выношу да одежду стариковскую у реки стираю? Коли всегда найдутся в доме стариковском те, кто терпеть меня не может, задание для меня очередное, лишь бы на волю меня не отпускать? Думал я поначалу, что одинок в несчастье своём – но потом быстро понял, что не так это. Что даже если волком настоящим, а не человеком ты родился, это ещё не значит, что счастье ты своё в племени волчьем найдёшь. Много таких историй у меня перед глазами было – много волков с волчицами молодых, обычаями племени скованных, я повидал – и сейчас их вижу. Прямо перед собой. И не сказать им уже: да это потому, что чужой я, не свой, лес меня принимать не хочет. Не в лесу дело, а в тех, кто себя выше леса, выше других поставил. В тех, кто главами нашими по праву рождения является – и всё равно им, чего хотим мы, а чего не хотим. Только своей волей они живут, только своими желаниями.

Замолкает Вран на мгновение, дыхание переводя – и не прерывает его почему-то больше Лесьяра. Тоже молчит, тоже слушает – как и все перед ним.

И, о чудо, – мерно вверх-вниз голова Самбора двигается, мерно он каждому слову Врана кивает.

Согласен с ним Самбор. В чём-то и Нерев согласен, не кивающий, но и не морщащийся досадливо. И Зима согласна, расширенными от страха, но восхищёнными глазами на него глядящая. И Горан с Зораном, понимающе ухмыляющиеся, согласны – ну в них-то Вран не сомневался, они-то всегда за любую гадость в сторону Лесьяры.

– Да что он…

– Сядь.

Слышит Вран за спиной голос Сивера возмущённый, слышит Вран, как Сивер на ноги вскакивает – но останавливает его ничего не выражающий голос Лесьяры.

– Кто-то знахарем хочет стать, – пожимает плечами Вран – спасибо, Сивер, что навёл на эту мысль, – а кто-то в глаза бы этого знахарства не видел, но как матери родной в этом признаться, все обычаи волчьи поправ? Кто-то о стариках заботиться хочет, но старики у нас – это лишь наказание для провинившихся, для «хороших» волков, главе не насоливших, к ним дверь закрыта. Кто-то всю жизнь честно живёт, правильно, ни одного слова плохого главе не говорит, ни одним поступком дурным её не обижает – а всё равно расплачивается за проступки тех, кто его родил, а не за свои собственные. Кому-то ножи ковать поручают, одежду шить, шкуры оленьи выделывать – и не спрашивают даже: а по душам ли это тебе, а хочешь ли ты этим заниматься? Кто-то не выдерживает и к людям от всего этого бежит… Подумать только – к людям. К тем, кого ненавидеть мы должны, а мы почему-то задницы им вылизываем, помогаем, из леса выводим, медведей от них отгоняем. А что же отгоняем, если так любят они медведей этих? Вот он, красавец, прямо на холме этом стоит, на пепелище предков ваших, людьми же сожжённых, – почему бы не оставить их с любимцем наедине, почему бы не оказать им такую услугу?

Вновь Вран останавливается, чтобы отдышаться – и вновь Лесьяра ничего ему не говорит. Любопытно ей, наверное, куда он клонит.

Или поняла она уже – и ждёт, когда к главному он перейдёт. Позволяет ему это: давай, неси свою чушь, а я посмотрю, кто с этой чушью согласится. Всегда полезно знать, кто втайне против тебя настроен.

Что ж, Вран с удовольствием ей это покажет.

– Люди, – продолжает он, продышавшись. – Люди, люди, люди… Людей мы всегда бережём, людей мы всегда спасти готовы – а своих неужели не готовы? Братьев, сестёр, отцов, матерей, дедов с бабками? Видел я, скольких смерть Солна здесь задела – но разве не человек его за загривок взял да к смерти этой подтащил? На моих глазах почти это было, сам я тело Солна видел, человеческим страхом, глупостью, ненавистью растерзанное. И другое тело видел – Чаино. На колья человеческие нанизанное. А сколько раз вы такое видели? Сколько раз ваш друг, брат, любой, с кем сердце ваше связано было, из-за человека раньше срока в лес вечный уходил? Сколько раз главы ваши глаза на это закрывали, ни словом злым, ни мыслью осуждающей людей не задевая? Сколько раз повторится это?

– Да, может, полноценным волком меня и не назовёшь, – говорит Вран вдохновлённо. – Может, недостоин я хоть что-то в полудоме своём полудушой своей решать, может, недостойны мы все этого – может, и не хочет этого никто из нас? Не бежать от людей, а отвечать им. Не помогать им, а на место их ставить. Не чужой жизнью жить, главами нам навязанной, а свой собственный путь искать и находить. Не в одном доме, в землю врытом, на виду у сородичей всех жить, а вместе с любимыми, детьми и родителями своё место иметь. Не приказам одной волчицы подчиняться, а право голоса для всех иметь. И знать, всегда знать: услышан твой голос будет. Не закроют глаза на беды твои, на надежды твои, на мечты. Не останется родной твой неотомщённым, никогда не будешь ты по лесу ходить, по сторонам оглядываясь: а не захотят ли деревенские его от тебя «очистить»? Может, нам пора земли свои от них очистить? Может, есть земли ещё в лесу этом, ни одним племенем не занятые, на которых своё собственное племя мы можем создать – свободное, честное, ни перед какими обычаями закостенелыми не склоняющееся?

– Своё племя?

– Новое?

– О чём он…

– Да что это, неужто и впрямь он собрался…

Бегут, бегут, бегут голоса изумлённые, встревоженные по устам лютьим – весь холм кольцом плотным опоясывают, гудят и первые ряды, и последние.

– Лесьяра, да заткни ты его наконец! – раздражённо Бушуй откуда-то издалека рычит.

Не видит Вран его даже – и хорошо. Не для Бушуя он всё это говорит. Не Бушуй его слушатель главный.

– Зачем? – спокойно Бушуя голос Лесьяры спрашивает. – Пускай. Продолжай, Вран. Закончи свою мысль.

– Заканчиваю, Лесьяра, – так же спокойно Вран говорит. – Заканчиваю – и ко всем, кто хоть отголосок истины в моих словах услышал, обращаюсь: задумайтесь. Всё ли вас устраивает, всем ли вы довольны? Не с главами племён я сейчас говорю, не с дочерями их, не со знахарями и их учениками – знаю я, что их переубеждать бессмысленно. Но вам, самым обычным, верным, простым волкам и волчицам я говорю: присоединяйтесь. Присоединяйтесь ко мне, коли хоть что-то души ваши тронуло. Если идёте вы по дороге жизни своей, то на одну, то на другую корягу натыкаясь, если хлещут вас по лицу ветви еловые, если туман вокруг вас и дождь холодный льёт, как сейчас, – стоит ли и дальше по дороге этой идти, стоит ли ненастья эти терпеть, из-за людей на ваши головы свалившиеся, или всё же лучше в иную сторону свернуть? Что-то другое попробовать? Не на хвост волчицы верховной, впереди всегда бегущей, смотреть, а рука об руку с теми пойти, кто наравне с вами будет?

– Что ты предлагаешь? – неожиданно громко спрашивает Самбор.

Видно по лицам большинства лютов, что замешательство одно у них слова Врана вызывают – но есть и исключения. Есть свои Самборы, Неревы, Гораны, Зораны и Зимы даже в племенах других. Есть не только самборовские кивки – есть не только Зимины взгляды заворожённые. Есть, есть, есть те, кто с Враном согласен, – не в пустоту привычную его слова упали.

– Я предлагаю… – начинает Вран.

И сжимает вдруг его горло что-то, и обжигает ухо его серьгой вдруг от Баи.

От Баи.

От Баи, которой он тоже всё это предлагал. От Баи, которая смеялась лишь в ответ на все предложения эти – но не виновата она ведь в этом. Сделала Бая, всегда делала для Врана всё, что могла. Всё, что правильным считала. Никогда зла ему не причиняла, никогда в помощи не отказывала – и что же он сам в ответ на сердце её открытое устраивает? Пообещал же он себе когда-то, поклялся горячо, уверенно, что только улыбку на губах её вызывать будет, только смех её звонкий – и что же, смеётся ли она сейчас? Улыбается ли? Что делает Вран? Что он делает?

Хочется Врану, мимолётной слабостью хочется обернуться. К Бае обернуться. На неё посмотреть, а не на Самбора этого. Ей одним взглядом сказать: пожалуйста, поверь мне. Как всегда ты мне верила – так и сейчас поверь. Не для себя я это делаю – ради нас. Не я – мы, мы, мы к племени этому новому присоединимся. Не я – мы, мы, мы от матери твоей сбежим, от нрава её нестерпимого, от решений её невыносимых. Хотела же ты со мной судьбу свою связать – ну так вот же я, вот судьба наша общая, не отрекайся от неё. Доверься мне. Доверься мне, доверься мне, доверься мне…

Но вместе с Баей и на Лесьяру Врану смотреть придётся. И на остальных лютиц верховных. И на Радея, и на Сивера проклятого, и на Искру тупоголовую – нет, на это Вран не согласится.

Поэтому он повторяет, по-прежнему в глаза Самбору глядя:

– Я предлагаю… предлагаю лучшее у всех взять, но никого не щадить. Я предлагаю всем, кто хочет этого, кто хоть раз задумывался об этом, жизнь новую начать. Предлагаю я всё главенство, всё верховенство, все слова единственно верные по рождению только отбросить – и так сделать, чтобы не было в племени новом ни несчастных, ни безгласных. Я предлагаю пойти со мной тем, кто хочет жизнь свою ради себя прожить, а не в труде бесконечном во славу тех, кто и пальцем для нас не пошевелит. Предлагаю я каждому своё место, каждому своё слово, каждому свою, а не навязанную кем-то судьбу. Предлагаю безопасность – и жизнь среди семей, а не в общей куче. Предлагаю молодым и старым, охотникам и кузнецам, тем, кто несправедливость только в сторону других видел – и тем, кто сам не раз с ней сталкивался. Пойдёмте. Пойдёмте со мной – и не пожалеете вы. Найдём мы угол свободный в лесу, свой дом, свои жилища в нём построим – и ни один человек к жилищам этим не подойдёт, потому что знать будет: если там на одного волка пойдёшь – десяток по твою душу придёт. Если одну стрелу ты в волка пустишь – сотня когтей в тело твоё вонзится. Если полюбишь ты хоть знахаря, хоть наследницу бывшую – не разлучит вас никто и никогда, не будут души ваши условностями глупыми скованы. Если…

– Я согласна! – внезапно Зима выкрикивает.

И дрогает её голос, и оглядываются на неё ошарашенно рядом с ней люты стоящие – и сжимается Зима мгновенно в комок испуганный, но на Врана глядит твёрдо, уверенно, и повторяет чуть тише:

– Я согласна.

– Согласен, – кивает и Самбор.

– Ну мы-то всегда с тобой, Вран, согласны, – усмехается Горан.

– Да, Вран, мы-то всегда с тобой, – поддакивает ему Зоран.

– И я, – негромко Нерев говорит.

– Что?!

Доносится голос Верена снизу откуда-то – похоже, рядом со стариками, с Бушуем стоял. Шевелится толпа лютов, расступаясь: мчится Верен мимо них, едва с ног особо замешкавшихся не сбивая.

– Нерев, что за бред?! С чем ты согласен?! Он же сам не понимает, что…

– Он не понимает? А может, это ты не понимаешь? Может, ты чего-то в низу своём не расслышал?

– Я всё расслышал! И тебя я никуда не…

– Ну это не тебе решать!

– Согласна! – неожиданно сбоку лютица какая-то, Врану неизвестная, рявкает.

– Согласен!

– Согласен!

– Согласна!

Обступают Врана выкрики эти со всех сторон – слева и справа, перед ним и за ним. Шумит дождь согласиями этими, раскатами громовыми возражений перечёркиваясь: о чём вы говорите, с чем и с кем вы соглашаетесь, одумайтесь!

– Согласен, – вдруг произносят голосом юношеским прямо за спиной у Врана.

Кто-то из тех, кто на холме сейчас с ним находится, произносит.

Кто-то из сыновей лютиц верховных.

Разворачивается Вран на голос этот удивлённо – не успевает вспомнить, почему раньше разворачиваться не хотел.

Из-за Баи.

– Сядь, дурило безмозглое, – яростно Сивер шипит, юного люта из круга детей глав вниз за рубаху дёргая. – Сядь, кому говорю, не позорьс…

– Сам не позорься, Сивер! Не хочу я лекарем быть! Не хочу! Не заставит она меня! Не заставите! Не! Заставите!

Упрямо Сивер с лютом борется – упрямо лют «не заставите» своё разгорячённое повторяет. И смотрят на Врана все, на холме этом стоящие и сидящие, – и ненавидящим, разочарованным, горьким взглядом Сивер его прожигает, но до Сивера Врану дела нет.

А вот до Баи…

Сидит Бая по-прежнему в кругу друзей своих высокородных из других племён – не вскочила на ноги, не привстала даже. Таращатся на Врана лютицы молодые то испуганно, то с любопытством – и в глазах Искры за спиной у Баи такое же любопытство, столь для неё редкое, плещется.

Проходит Вран мимо Лесьяры, взглядом её не удостаивая, – и не мешает ему Лесьяра. Движется Вран медленно к кругу этому, к Бае, в середине его сидящей, – и размыкается круг, и сдвигаются в стороны молодые люты, и пытается взгляд Врана поймать тот, кто «Согласен!» своё выкрикнул, и мигом Сивер на ноги взлетает, Баю пытаясь собой заслонить, – но говорит ему Бая просто:

– Нет.

– Бая, что значит…

– Нет, – повторяет Бая так же просто. Смотрит на него спокойно снизу вверх. – Сивер, погоди. Дай ему сказать.

– Что значит…

– То и значит. Тише.

– Тише, Сивер, – с внезапной мягкостью и Лесьяра повторяет. – Всё в порядке. Отойди. Сядь.

Пробегает отчаяние по лицу Сивера, вспышкой молнии озарённому, – но повинуется он матери. Видит Вран, как стискивает Сивер зубы, как напрягается всё тело его – однако он подчиняется, на землю опускаясь.

Подходит Вран к Бае. Близко-близко – по тонкой, свободной от лютов дорожке на земле грязной, дождём пропитанной. А Бая всё на земле этой так и сидит – словно не смущают её ни грязь, ни дождь, ни холод.

Ни Вран, такое на глазах её устроивший.

– Ну что, красавец, – спрашивает она с улыбкой лёгкой, голову подняв, – что ты сказать мне хочешь?

И тронута эта улыбка грустью едва уловимой – не знал бы Вран, как обычно Бая улыбается, ничего бы и не заметил.

Но Вран знает.

И всё же Бая улыбается. Не кричит на него, не огрызается, ни в чём не обвиняет. Как и обещала. Держит Бая своё слово. До сих пор держит. Вопреки всему.

И вновь начинает надежда у Врана в груди теплиться. И вновь кажется Врану – нет, теперь-то у него всё получится. Всё он исправит… хотя и исправлять-то нечего – не исправит, а лучше сделает.

– Пойдём со мной, – негромко, просяще, почти умоляюще Вран говорит. – Пойдём со мной, Бая, пойдём со мной, красавица. Ты же видишь – не шучу я сейчас. Видишь же – нужна ты мне как никогда. Об одном лишь тебя прошу – пошли со мной.

– Не шутишь, – подтверждает Бая задумчиво. – Нужна. Об одном просишь… а помнишь, как я тебя просила язык сегодня за зубами держать?

И правда просила – как чувствовала. Нечего Врану на это ответить. Пожимает он плечами виновато, улыбается смущённо – и руку ей протягивает:

– Пойдём.

Смотрит Бая на ладонь его, рубцами от Чомора испещрённую. Потом вновь глаза к его глазам поднимает.

И сама поднимается – неторопливо, изящно, так плавно, как только она умеет.

Замирает у Врана всё внутри. Кажется, и сердце его останавливается, и дышать он перестаёт, и в глазах даже мутнеет.

Протягивает Бая к нему руку.

И касается его пальцев своими.

И загибает их обратно, к ладони прижимая.

– Нет, Вран, – мягко она говорит.

Молчит Вран. Лежит её рука на его. Покачивается от порывов ветра серьга в ухе. Смотрит ему Бая в глаза.

– Ты очень правильно в речи своей сказал, – говорит она. – Меня переубеждать бессмысленно – не для того я рождена, чтобы племя своё в час трудный покинуть. А остальных ты и без меня переубедишь. Надеюсь, что и правда всё им ты дашь, что обещал в речах своих, – но не со мной тебе этим заниматься, другие у меня обязанности есть. Не захотел ты их со мной разделить – почему же я с тобой должна твои, самоназначенные, разделять?

– Потому что…

Качает Бая головой.

Касается губ его поцелуем лёгким, невесомым почти. И не чувствует Вран её губ – только влагу дождя, на них скопившуюся.

А потом отходит Бая и обратно в круг садится, спиной к нему повернувшись.

Вот и всё.

– Вран! – далёкий-далёкий голос Нерева рявкает. – Может, на потом все милования оставишь? Иначе они нас не отпустят!

– Почему же не отпустят? – задумчиво голос Лесьяры спрашивает. – Никогда мы у себя тех не держали, кому не подходят законы наши. Не беспокойся об этом – все дороги для вас открыты. Я права?

Медленно Вран к ней поворачивается.

Кивают на её слова остальные лютицы, такие же бесстрастные, как и она. Только лютицы эти спокойными и кажутся – склон холма уже в сплошной водоворот споров и ругани превратился, но и это их, похоже, не волнует. Не в первый раз подобное у них как будто. А если и в первый – то слышали они о таком, готовы к этому были.

– Вран, – ловит его взгляд Лесьяра. – Прежде чем ты уйдёшь. На несколько слов.

Отходит Лесьяра к краю холма – подальше от глав других племён и не слишком близко к первому ряду обычных лютов. Подзывает к себе Врана взмахом руки.

«Нет», – сказала ему Бая.

«Нет – меня переубеждать бессмысленно».

Но ведь получалось это раньше у Врана. Получалось. По-лу-ча-лось. Что же сейчас не так пошло? Где же он просчитался, о чём недоговорил, о чём переговорил?

Идёт Вран за Лесьярой, и совсем почему-то не боится – хотя стоило бы. А ну как решит она сейчас, например, горло ему ножом своим перерезать на глазах у всех – в назидание?

Но нет – слишком хорошо Вран Лесьяру знает. Это выше её достоинства. Никогда она не станет руки пачкать подобным образом.

– Думала я, – негромко, так, чтобы только Вран слышал, Лесьяра начинает, – что хотя бы теперь сможешь ты правду сказать, а не всё под себя переврать. Но – не сложилось. Говоришь ты много о страхе нашем перед людьми, Вран из Сухолесья, но главным страхом твоё сердце ведо́мо, а не наши. Пока будешь ты правды бояться, ответственности за поступки свои, никого ты для «племени» своего лучше не найдёшь, чем Горана с Зораном. Не возьмётся за руку твою дочь моя, не приму я связь вашу, которую ты сам сегодня и расторг – а ведь я хотела. А ведь обещала я себе и Травному пообещала, хоть и против он был: если сможет Вран из Сухолесья через себя переступить, если признается он в содеянном сегодня, дам я ему возможность всё исправить. Хотя, возможно, он этого и не заслуживает.

– И о каком содеянном вы знаете? – так же негромко её Вран спрашивает.

Хотя мог бы и громче. Какая уж теперь разница?

– Обо всём, – ведёт плечами Лесьяра. – Но не волнуйся, Вран из Сухолесья: не стану я это перед всеми выносить, коли сам ты этого не хочешь. Уходи от нас тихо, спокойно и подальше, да тех с собой забери, кто обиду на наши устои в сердце держит – я обещаю, что в лес вечный тайну твою с собой унесу, если пообещаешь и ты Баю больше не беспокоить. Хотя… с кем это я обещаниями обмениваюсь? С тем, кто только то делает, что ему приятно?

– С тем, кого сама до такого довела, – сквозь зубы Вран отвечает.

И впервые на его памяти весело-весело Лесьяра улыбается. Без насмешки, без яда, без снисходительности – словно самую смешную вещь на свете Вран ей сказал.

– Да уж не думаю, – с улыбкой этой удивительно открытой она говорит. – Иди, Вран из Сухолесья – ни вороны нашему племени не нужны, ни вруны. И приглядывай за теми, кого за собой ты утащишь – и скажи им, если смелости хватит, что всегда готовы мы обратно их принять. Когда поймут они, на чьи речи сладкие купились.

И Вран уходит.

И никто ни ему, ни другим лютам не мешает.

Как и обещала Лесьяра.

И горит серьга в его ухе.

Горит.

Горит…

«Нет».

Глава 18

Послание

– Он совсем не в себе, – выдыхает Сивер.

На самом деле, Сивер говорит далеко не «совсем не в себе», а кое-что покрепче. Но Бая вежливо делает вид, что действующий знахарь племени только что не выругался на чём свет стоит прямо перед ней. Знахари должны быть сдержанными и рассудительными, а главы племени – тем более.

Поэтому Бая говорит только:

– Разве? По-моему, это вполне закономерно.

– «Закономерно»? Ну если всепоглощающая тупость вкупе со столь же всепоглощающей самоуверенностью – это «закономерно»…

– Весьма, – пожимает плечами Бая. – Не мог бы ты дать мне на это посмотреть?

– Посмотреть? – с ещё большим возмущением переспрашивает Сивер. – И что ты хочешь увидеть, чего не видел я? Я же прочитал тебе всё, от первой буквы до последн…

– Похоже, кто-то до сих пор не понял, что входит в обязанности знахаря, братик, – фыркает Бая, ловко выхватывая из рук Сивера кусок тонкой бересты. – Если я говорю, что чего-то хочу, мне не нужно задавать лишних вопросов.

– Ты ведь шутишь, верно? – тянет Сивер. – Бая, давай просто сожжём это и…

– Сожжём? Ну уж нет.

Конечно, Бая шутит.

Прошло уже пять лет с тех пор, как она заняла место своей матери, а Бая всё шутит. Наверное, Лесьяра не обрадовалась бы такому легкомыслию. Наверное, Лесьяра не обрадовалась бы тому, что Бая действительно каждый раз читает эти торжественные письмена, а не отправляет их, брезгливо поморщившись, в лес – Лесьяра бы не стала тратить на них и огонь, тут Сивер хватил лишнего.

Но, с другой стороны, Лесьяра была бы рада хотя бы тому, что племя под чутким руководством Баи и Сивера не развалилось на части, не умерло от голода и не перегрызло друг другу глотки в случайных ссорах. Бая, в отличие от Врана, никогда не страдала от лишней самоуверенности – Бая прекрасно понимает, что бремя правления, свалившееся на их с Сивером ещё не окрепшие плечи, легко могло раздавить их своей неожиданностью так, что не поднялся бы уже никто. Бая, конечно, знала, что когда-нибудь этот миг наступит – но, как и всё в этой жизни, он наступил слишком быстро и внезапно.

Бая скользит глазами по берёзовой коре.

«Что ты хочешь увидеть, чего не видел я?»

Почерк.

Ровные, искусные, замысловатые буквы – и никаких ошибок. Бая видела, как писал и пишет Вран, Бая может с лёгкостью, с первого взгляда определить: это послание – не его рук дело.

– Зимина работа, – говорит она задумчиво.

Сивер хмурится – нетерпеливо и тяжко. Какой же он смешной. Кое-что не изменилось и за дюжину лет.

– И что? – вопрошает он страдальчески. – Прошмандовка черкает за самодура несуразные каракули – это разве новость? Ради этого ты туда таращишься?

– А что, ты думаешь, Ворон из Сухолесья узнает, сколько именно я туда таращилась? – весело спрашивает Бая, хотя, казалось бы, веселиться после такого послания – последнее дело.

– Не называй его так, – тут же щерится Сивер. – «Ворон». Ха! Как ему вообще пришло в голову…

Бая смотрит на чёрную терпеливую птицу, сидящую у границы.

Ворон бересту и принёс – и замер у холма, не в силах продвинуться дальше и переполошив своими хриплыми криками русалок, охраняющую границу молодёжь и особо чутко спящих стариков. Сиверу, конечно, эти вопли не мешали, хотя землянка знахаря находится ближе всего к холму.

Бая смотрит на чёрную терпеливую птицу…

И веселье в Бае смешивается с лёгкой грустью.

«Ворон из Сухолесья». «Ворон из Сухолесья» – новое имя, а всё по-прежнему. Ворон из Сухолесья, разумеется, выбирает в своих посыльных птиц, полностью соответствующих его имени, – и не может даже самостоятельно написать письма, которые эти птицы доставляют. Ворон из Сухолесья наговаривает своей верной помощнице витиеватейшие послания – бескрайнее озеро громких слов, сладкие реки щедрых обещаний – и отправляет их тем, чьё племя он когда-то покинул, потому что эти слова и обещания казались большинству бессвязным бредом.

Ворон из Сухолесья делает это уже который год – шутка, затянувшаяся на пятилетие и утратившая первоначальную пелену горьковатого веселья.

Но сегодня Ворон из Сухолесья превзошёл сам себя.

– «Бывший дом племени с Белых болот», – перечитывает Бая место назначенной встречи. – Любопытно. Как он туда забрался?

Любопытно…

Любопытно – впустила ли хоть кого-нибудь их бывшая стоянка, смог ли хоть кто-нибудь из бывших членов племени воспользоваться чудом, чтобы вновь открыть её?

Любопытно – а остались ли у них хоть какие-нибудь чудеса?

Помогают ли они хоть кому-нибудь? Живут ли хотя бы по части старых правил или отказались от всех без исключения, объявив лесу бессмысленный и беспощадный бой? Это было бы очень в духе Врана.

Любопытно – было ли у Врана хоть одно чудо за всё это время?

Совершил ли он хоть одно доброе дело?

Когда-то Бая думала, что обязательно совершит.

Когда-то Бая думала, что стоит только подождать…

– Никак, – раздражённо закатывает глаза Сивер. – Как он может забраться хоть куда-то? Голодранцы торчали на противоположной опушке леса, пока их не вытеснили оттуда люди, с которыми они так сражались, – они назвали это «сбором достаточной силы и выдвижением вперёд». Куда – «вперёд», если они движутся, мать их, назад? И гадать не нужно: засели посреди нашего леса, выкорчевали тройку кустов, чтобы не колоть себе задницы во сне, – и всё. Повезло, если они вообще оказались там, где хотели, – Зима-то и при жизни у нас могла в трёх соснах заблудиться, а теперь, наверное, совсем отвыкла, бедняжка. Уж не знаю, как она переживёт отсутствие их огромных деревянных домов… А, подожди. Вот незадача – у них же и не было деревянных домов! Ну да, может, не всё сразу. А может, они решили украсить ими нашу землю? Показать нам пример? Показать нам…

Иногда Сивер очень напоминает Бае Солна.

Не словами, не поведением – внешностью. С возрастом Сивер стал почти его двойником – только чуть ниже ростом, чуть шире в плечах, поясе и челюсти. И оттопыренные уши. Оттопыренные уши – это от отца.

– Я схожу, – прерывает его Бая, потому что Сивер может заливаться этим ядовитым соловьём до бесконечности.

– Что?.. – давится словами Сивер.

Чёрный ворон клюёт что-то в сырой осенней земле, легко перескакивая по слякоти вперемешку с трясиной. Его тёмное оперение почти сливается с промозглым мраком ночи – лишь поблёскивают изредка желтоватые глаза да ухоженные перья.

Послание от Врана было, пожалуй, самым большим и подробным за всю историю их односторонней «переписки» – заняло аж две стороны бересты, да и то старательной Зиме пришлось сделать буквы к концу вдвое мельче.

Вран объявлял: решающий час.

Вран объявлял: он обращается к главам всех племён – дружественных (Неужели? Есть и такие?) и тех, кто пока относится к нему с недоверием (какой осторожный подбор слов). На этот раз он ищет союзников не для того, чтобы пополнить ими ряды обычных волков (А разве, по его собственным словам, не все волки в его чудо-племени равны? Или некоторые чуть равнее?), а для того, чтобы объединить племена. Против общего врага…

Конечно, этот общий враг – человек…

Бая не знает, как Врану ещё это не надоело. Иногда Бая думает: может, что-то не так с ней, а не с ним? Бае кажется невозможным, что можно из года в год, два, три, пять, десять повторять одно и то же – упрямо, неизменно, не видя никаких преград и препятствий, хотя всё вокруг кричит тебе: хватит, полно, остановись. У тебя же ничего не получается. Не совсем «ничего», но…

Вран покинул Белые болота двенадцать лет назад. Бая не видела его двенадцать лет. За это время Вран успел собрать в своё безымянное племя ещё несколько десятков волков, обойти все окраины леса, не занятые другими племенами, убить тройку людей, «угрожавших волчьей безопасности», и похвастаться этим в своих посланиях. Теперь же Вран вдруг решил шагнуть дальше и решительнее – теперь он решил вернуть «исконно волчью землю». Почему-то – ту, на которой он сам жил когда-то. Почему-то – у тех, у кого он родился.

Бае бы, наверное, грустить. Бае, бы, наверное, сокрушаться: как же так, что же ты опять задумал? Зачем, зачем, зачем?

Вран заявлял: люди окончательно перестали понимать, кого им следует уважать и бояться. Вран заявлял: люди опустились до того, что осмелились сменить своих зверей-покровителей на человекоподобных «богов» – люди поклоняются почти-людям, где такое видано? Вран заявлял: люди постоянно расширяют свои земли. Вран заявлял: он знает, многие из тех, кто присоединился к его «племени», рассказывали ему, что их племена вынуждены были уходить всё дальше в лес, спасаясь от человеческого присутствия. Вран подчёркивал: безумные празднества во славу новых «божеств» набирают обороты, требуя убийств жителей леса, а переделанные обряды посвящения не обходятся без охоты на волков – об этом Врану, конечно, тоже рассказали.

Вран оставался всё тем же голосом в звенящей пустоте, что и двенадцать лет назад. Вран жил всё теми же заботами, всё теми же бедами, всё теми же громкими словами, направленными на одного из десяти, если не из сотни. Бая читала его послания одно за другим, Бая прочитала и это – и каждый раз неизменно слышала его уверенный, твёрдый, полный воодушевления голос. Люди-люди-люди. Люди-люди-люди…

Как же Вран бежал от своей человеческой сущности – и каждый раз находил цель своей жизни именно в людях.

– Куда это ты сходишь? – напряжённо спрашивает Сивер. – Бая, скажи, что я неправильно тебя понял. Бая! Скажи. Мне. Что…

Сиверу уж скоро тридцать лет – а ничего как будто и не изменилось.

Иногда Бая задаётся мыслью – а изменилось ли что-нибудь во Вране?

А в ней самой?

Бая присаживается перед вороном, осторожно берёт его на руки – ворон не сопротивляется, сразу видно: ручной, изнеженный.

– Лети, – просто говорит Бая. – Передай своему хозяину: я приду.

Ворон понимающе каркает – и взмывает ввысь, быстро теряясь темнотой своего оперения в голом ночном небе.

– Нет, – хрипло говорит Сивер. – Нет, Бая, никуда ты не…

– Это ты – «никуда не», – спокойно отвечает Бая, поднимаясь на ноги. Смотрит на вершину холма: не вернулись ли туда любопытные сторожащие, которых она отослала на время за границу?

Не вернулись.

Хорошо.

– Никто «никуда не», – говорит ей в спину Сивер. Конечно же, следует за ней – обратно в дом. – Бая! Ну зачем, зачем, зачем?

Зачем, зачем, зачем…

– Во-первых, – отвечает Бая, минуя тёплые земляные стены и решительно направляясь к своей землянке, – затем, что он занял нашу землю – и мне всё равно, смог ли он или кто-либо другой пробудить границу или нет. Я совершенно точно его туда не приглашала и не потерплю, как глава рода, чтобы беглецы из моего племени занимали часть моего дома в своей бессмысленной погоне за непонятно чем. Если он останется там, разве не думаешь ты, что кто-то может подумать, что я тайно его поддерживаю?

– Тайно его поддерживаешь? – переспрашивает Сивер с таким неподдельным недоумением, что Бая с трудом сдерживает улыбку. – Нет, лес его возьми, Бая, никто в здравом уме не подумает, что ты «тайно его поддерживаешь», если ты не придёшь на его полоумное приглашение туда, куда всё равно не собирается никто! Напротив, если ты появишься там, кто-то вполне может…

– И кто же этот «кто-то», если, по твоим же словам, там никого не будет?

Бая останавливается, разворачиваясь к Сиверу. Сивер с чувством грохает деревянной дверью холма – так сильно, что наверняка вновь вздрогнули только заснувшие чуткие старики. Ну вот. А Бая надеялась, что всё пройдёт без шума.

– Не играй со мной в эти игры, Бая, – сквозь зубы говорит Сивер – и тут же делает страшные глаза одному из молодых волков, выглянувшему из окна землянки. – А ну убрался! Ночью надо спать, а не подслушивать старших! Если я приду к вам и замечу, что хоть кто-то не на своём месте…

Лицо мигом исчезает из окна. Теперь уж Бая не может не улыбнуться:

– Сивер, мне кажется, это совсем не по-знахарски. Радей никогда ни на кого не рычал.

– А вот это… – Сивер кивает на неё. – По… по… по-главенски? Лесьяра никогда бы не пошла к тому, кто…

– Во-вторых, – быстро говорит Бая, – Лесьяра никогда не держала себя в неведении, когда дело касалось её земель. Он собирается бороться с людьми здесь, а не в своих дальних краях – неужели ты думаешь, что я могу просто закрыть на это глаза? Я должна узнать, в чём заключается его затея, и… убедить его отказаться от неё и вернуться восвояси.

– Вернуться восвояси, – с сомнением произносит Сивер. – Могу ли я уточнить, а восвояси – это куда?

Бая не отвечает – и вновь трогается к своей землянке. Бая хочет захватить оттуда плащ, а затем – выдвинуться. Ворон запоздал со своим посланием – то ли Вран просчитался, то ли сделал это намеренно, – и ей нужно трогаться немедленно, если она хочет успеть к началу собрания. Никакого времени на раздумья, никакого места для хитрых приёмов: хочешь идти – иди, не хочешь – оставайся.

Бая хочет. Бая слышит тоскливый намёк в голосе Сивера, Бая слышит безнадёжность, которой пронизано каждое его слово – и, правда, возможно, Бая слишком молода для той ответственности, что несёт на своих плечах. Возможно, вечный лес забрал Лесьяру с Радеем слишком рано – возможно, живи Бая в совсем другое время, она бы обязательно посетила священный курган, чтобы получить наставления от предков.

Но, к сожалению, Бая живёт в то время, когда курган занимают все подряд, кроме деревянных образов предков, а единственное, что хоть как-то пытается возродить этот обычай, стоит прямо на Белых болотах – и совсем не работает.

Два больших деревянных волка – не таких больших, как те, что были на кургане, с этим племя Баи не справилось. Тёмная волчица и крупный широкомордый волк. Лесьяра и Радей.

И жёлтая лента, повязанная вокруг лапы Радея.

«Сними её», – говорит Бае Сивер неизменно.

– Сними её, – разумеется, оживляется он и сейчас, когда Бая проходит мимо деревянных образов, на одно лишь мгновение задерживая пальцы на золоте ленты. – Бая. Бая, я знаю, что ты задумала. Хватит. Пора от этого отказаться. Бая, ты слышишь меня? Ему не помогут эти ленточки. Ему не помогут твои слова. Ему не поможешь ты. Всё же было так хорошо. Всё же было, мать лесную, так хорошо! Двенадцать лет! Ты забыла о нём на двенадцать лет! От того, что он переместился чуть ближе, ничего не изменилось! Мы же обсуждали это, мы же говорим каждый раз, когда читаем его с Зимой писанину, – какой же он дурак! Дураком он был, им он и останется! А дураков переубеждать…

Бая бы сказала Сиверу, что если бы она и впрямь «забыла», то не стала бы повязывать на Радея никаких жёлтых лент – и позволять этой ленте покачиваться на нём пять долгих лет, хотя Радей не приходил в сон ни к Бае, ни к Сиверу ни разу за эти годы.

Бая бы сказала Сиверу, что ему всегда не хватало веры в других – удивительно, как он вообще не отчаялся, не получая ответов от предков. Почему Бая должна бороться за встречу с душами тех, кто тоже покинул её по собственной воле, но не может хотя бы попробовать развернуть к свету душу заблудшего?

Бая бы сказала Сиверу, бесконечно твердящему ей, что жёлтые ленты – для благословления близнецов и только, и что она просит молчаливых предков помочь какому-нибудь Нереву или Горану, что Сиверу следует смотреть на вещи шире. Что, увы, почему-то за всю их волчью историю никому не пришло в голову выделить особый цвет для тех, кто запутался в себе и своих желаниях, уйдя из племени, – так почему же Бая не может выбрать наиболее подходящий?

А ещё Бая сказала бы Сиверу, что она, как и Вран, тоже в чём-то просто человек. Надеющийся, желающий, верящий. Выполняющий свои обязанности – но не способный делать это так же холодно и беспристрастно, как Лесьяра. Вот почему Бая пойдёт на эту встречу. Именно поэтому Бая не упустит возможности взглянуть на того, кого не видела двенадцать лет, – и тем более не упустит возможности ему помочь, потому что она ещё и волчица. Всё ведь так просто. Когда Бая отправится в вечный лес сама, никто не сможет упрекнуть её за это решение: Бая делала иные выборы очень, очень долго, Бая никогда не шла против своего племени, его благополучия и спокойствия. Бая ни разу не ответила Врану ни буквой, не сделала в его сторону ни шагу, пока он был где-то там, далеко-далеко. Но теперь всё иначе. Теперь Вран сам пришёл в её земли – и даже вознамерился вершить на них некое «возмездие». Как может Бая пропустить мимо ушей подобные угрозы?

– Он забрал Нерева, – продолжает увещевать её спину Сивер. – Самбора. Горана. Зорана. Зиму. Он украл у меня…

Голос Сивера дрогает.

Бая вновь останавливается.

– Он не крал, Сивер, – мягко говорит она. – Веш ушёл сам. В этом нет ничьей вины.

Хотя, наверное, часть Врановой всё же есть.

Сивер болезненно поджимает нижнюю губу. Бая вздыхает. Кладёт ему руки на плечи – хорошо, что они надёжно скрыты от остальных деревянными Лесьярой и Радеем.

Веш покинул племя после их смерти. Бая видела, что Веш был… мягко говоря, несчастлив и до этого: Веш не любил охоту, не любил свежевать дичь, Веш каждый раз замирал перед загнанным оленем, пустыми глазами смотря, как ведущий охотник перекусывает ему горло. Веш действительно не был рождён для этого – но так решила Лесьяра. Бая не знает, почему. Некоторые решения матери до сих пор остаются для неё загадкой.

«Может быть, я смогу стать хотя бы… временным учеником?.. – с надеждой, с колкой, отчаянной надеждой спросил Веш у Сивера. – Пока у тебя не появилось… Бая же пока не собирается… А я бы мог… Ты же знаешь: я знаю, я очень хорошо разбираюсь…»

Бая понимала, к чему всё идёт. Сивер покачал головой, Бая предложила Вешу ухаживать за стариками – она помнила, очень хорошо помнила, что когда-то он хотел заниматься и этим.

Веш согласился. Провёл со стариками несколько месяцев.

А потом исчез с Белых болот, и в одном из первых писем к Бае Вран с чувствовавшимся даже сквозь Зимин слог удивлением сообщил, что Веш теперь с ним.

Что ж. Бая не стала повязывать ленту за Веша, как и за всех остальных, кроме Врана; все они сделали свой выбор, и она никак не могла назвать их «заблудшими».

А вот Врана…

– Сивер, – повторяет она. – Я не собираюсь обещать тебе, что отправляюсь туда, чтобы вернуть всех наших. Ты знаешь и сам – это не так. Возможно, Веш теперь очень хороший знахарь. Возможно, и Самбор – тоже. Возможно, их дела не так плохи, как тебе хочется верить, – возможно, они счастливее, чем мы думаем. «Ворон из Сухолесья» пригласил меня на собрание глав племён, чтобы рассказать, как мы общими усилиями избавим эту землю от якобы опостылевших нам людей, – я просто хочу объяснить ему, что эту землю не нужно ни от кого избавлять. Вот и всё.

– Каким образом Вешу стать «очень хорошим знахарем»? – морщится Сивер досадливо. – Кто мог научить его – волчонок с молоком на губах из Костяных пещер, припустивший за Враном после того проклятого солнцеворота? Умелец по ножам и поясам, никогда не нюхавший травы? Каким образом ты собираешься объяснять что-либо тупоголовому болвану, заявившемуся на нашу землю со своей очистительной сумасбродной задачкой? Каким образом хоть кто-то из них может быть счастлив? Бая, если ты хочешь просто посмотреть на него – так подожди, ты ещё увидишь его много-много раз. Когда он приползёт к тебе на коленях через несколько лет, развалив остатки своего «племени», которое уже разбегается от него по своим домам. Когда он сунется в нашу деревню, даже не представляя, во что она превратилась, и люди запрут его в железной клетке до конца его жизни, как уморительную зверушку, подбежавшую к их забору и не попавшую под стрелы. Когда он застрянет на опушке вечного леса, потому что никто в здравом уме не позволит ему пройти дальше – о, вот тогда-то мы на него…

– Именно поэтому я туда и иду, – насмешливо прерывает его Бая. – Чтобы никто не сидел на опушке вечного леса. Сивер, не мешай мне выполнять мои обязанности. Я вернусь через сутки – может, раньше. Пригляди, чтобы молодёжь не распустила за это время о моём исчезновении слишком много слухов – это ты умеешь, я в тебе не сомневаюсь.

– Зато я сомневаюсь, что…

Бая касается его щеки лёгким поцелуем.

И скрывается в своей землянке.

Туда Сиверу вход заказан: только для главы племени.

Её мужа и детей…

Бая старается не думать об этом. Никогда.

Горан и Зоран вытягиваются таким привычным, таким полузабытым для Баи – да и наверняка для них тоже – движением. Бая понимает это по их лицам, которые мгновенно приобретают озадаченный вид – и чуть не улыбается.

Надо же – совсем не изменились. Только возмужали, обматерели, превратившись из двух крепких молодых людей в двух крепких мужчин – да и всё на этом.

Горан с Зораном, конечно же, не стоят на высоком холме, охраняющем границу бывшей стоянки. Никакого холма нет – как нет и расчищенной поляны вместо густого леса, как нет и – ну это было бы уже совсем смешно – знаменитых деревянных домов, которые Вран обещал всем направо и налево. Забавно, но Сивер оказался прав: лагерь племени Врана расположился прямо между плотной стеной деревьев, кое-как натянувшись грубой разнопёрой тканью в редких просветах. Кажется, Вран был когда-то недоволен тем, что ему не хватает места для жизни? Что ж, едва ли здешнего места больше, чем в самой скромной землянке.

Бая склоняет голову в знак приветствия, стараясь не выдать себя смеющимися глазами. Сивер часто ворчит на неё после общих собраний: «Бая, хватит надо всеми смеяться!»

«Но я вовсе не смеюсь, Сивер», – невинно возражает ему Бая.

«Неважно, – мотает он головой. – Всё видно по твоим глазам».

Да. К сожалению, Бая ничего не может с собой поделать – иногда на этих собраниях можно услышать просто уморительные вещи от, казалось бы, уже умудрённых жизнью волчиц.

– Ух ты, – говорит Зоран хриплым, низким голосом.

– Ух ты, – повторяет за ним Горан.

– Бая, – говорит Зоран.

– Бая, – повторяет Горан.

– А мы-то думали…

– Нет, мы, конечно, думали, что…

– А это не наша затея, ты так и знай: не наша!

– А мы сказали Вран… Ворон… а мы ему сказали: да ты что? Да не наша это земля, не наше это место, негоже нам…

– Успокойтесь, – всё-таки позволяет себе усмехнуться Бая. – Не из-за места я сюда пришла – хотя… и из-за него тоже. Что же – неужто опоздала я? Не вижу я что-то никого. Ужели все разойтись успели?

– Ха, – тянет Горан. – Разойтись…

– Да чтобы разойтись, надо бы сначала…

– Да ладно, ладно, хоть одна пришла – уже хорошо, – кивает будто сам себе Горан. – Да, пришла, Зоран, смотри-ка – и кто пришла! Ну Нерев, ну всё – попался, наконец, а я говорил ему – придёт, а он мне – да не, не придёт, а теперь он мне знаешь что должен?

Бая слегка склоняет голову набок.

Удивительно – всё те же речи, всё те же шутки-прибаутки. Как из льда, на дюжину лет их заморозившего, Горан с Зораном вышли – мудрости им, кажется, точно не прибавилось. Как и умения вовремя прикусить язык.

– Не для того я здесь, чтобы о твоих спорах с Неревом слушать, Горан, – мягко прерывает она Горана. – С удовольствием бы с тобой это обсудила – но, кажется, что-то другое с кое-кем другим обсуждать мне нужно. Не могли бы вы меня к нему проводить? К Ворону. Из Сухолесья.

– К Ворону, – повторяет за ней Горан.

И отчётливо слышит Бая смех в его голосе едва сдерживаемый.

Вот оно что. Значит, не слишком-то даже верные Врановы соратники его имя новое привечают.

– Да, Горан, пойдём, отведём, – оживляется Зоран. – Чё тут сторожить? От кого чё охранять? От сорок и зайцев? А вот мы сейчас возьмём и отведём. А вот мы сейчас приведём и скажем: Ворон, ну чего, может, и сворачиваться нам можно, чегой-то нам тут воздух один холодный до ночи поздней пасти́? Не ходит тут никто, а уж коли человек какой зайдёт…

– Тут-то мы его сразу…

– Да, тут-то мы его сразу и…

– Ворон, – напоминает Бая чуть холоднее: ей не нравятся эти мечтательные рассуждения о том, что же сделают Горан с Зораном с этим предполагаемым человеком. – Из Сухолесья. Буду признательна, если смогу оказаться у него как можно скорее. Меня ждёт моё племя.

– О, племя, – понимающе кивает Зоран.

– Да, племя, это мы слышали, – говорит и Горан.

– Ты теперь у нас…

– Ну, не у нас, а у них…

– Ну, в общем…

Путь оказывается коротким – Баю, собственно, можно было и не сопровождать, а просто кивнуть на одну из дальних палаток и сказать: тебе – туда.

Горан с Зораном сочувствуют ей по поводу гибели Лесьяры и Радея, Горан с Зораном заявляют, что уж Бая-то – точно великая глава племени, в этом они не сомневаются, Горан с Зораном всячески пытаются выведать у неё хоть какие-то подробности – но Бая не даёт им ничего, кроме вежливых улыбок. Место вокруг дышит странностью и какой-то… загнанностью. Бая не видит снаружи ни одного волка, хотя день только начинает клониться к концу – никто не выходит ей навстречу, не просовывает своё любопытное лицо в прорезь грубо сшитой ткани, не провожает её пытливым взглядом; впрочем, какую-то возню Бая всё же слышит. Несколько раз улавливает даже шёпот, шорох приоткрываемых лоскутов – но они тут же сдвигаются обратно, не успевает она и покоситься в сторону звука.

«Ловушка, – немедленно сказал бы Сивер. – Бая, это ловушка! Он привёл тебя сюда, заманил, обманул, он же знал, он сразу понял, что никто не откликнется на его глупые призывы – кроме тебя. Да, да, кроме тебя. Ты пришла сюда, а теперь…

…никогда…

…отсюда не выберешься…»

Бае снова становится смешно.

Нет, это совсем не похоже на Врана – предполагать, что никто не явится на его зов. Как можно, когда зовёт такой волк? Вран, должно быть, ожидал, что придут все и сразу – может, даже племена, которые забыла указать в письмах не слишком-то хорошо разбирающаяся в истории Зима.

– Ну, так-то… – начинает Зоран.

– …вот, – заканчивает за него Горан.

– Так-то пришли.

– Так-то вот его опочивальня.

– А он куда сказал всех вести? Сюда разве?

– А ты где здесь «всех» увидал? Чего нам Баю на отшиб тащить, когда и нет там больше никого? Нет, пусть прямо к нему и заходит.

– Ну да, Бая, ты прямо к нему и заходи. Ой, Бая, ты только погоди немного, проверить бы, не торчит ли там эт…

Зоран немного опаздывает со своим предупреждением – Бая уже решительно отодвигает ткань, делая шаг в палатку. Она и забыла, насколько утомительной может быть болтовня Горана с Зораном.

Бая делает первый шаг – и на мгновение ей кажется, что она сделала его очень и очень зря.

Что она сделала всё это очень и очень зря.

Бая чувствует запах.

Сильный и свежий – чем-то слегка напоминающий ель. Колючий. Холодноватый – запах Врана никогда нельзя было назвать уютным, но почему-то он всегда успокаивал Баю. Когда-то давно. Давным-давно. Бая не спутает этот запах ни с чьим на свете – слишком уж он отличается от запахов большинства волков, с которыми она жила бок о бок с самого рождения.

А потом Бая чувствует запах Зимы.

И – более того – едва не спотыкается о саму Зиму, растянувшуюся прямо у входа.

Прямо на голой, где-то – мокрой земле.

Да уж.

И где же славные деревянные полы?

– Ну во, – огорчённо говорит Зоран. – О чём и речь. Зимка, подъём!

Зима вздрагивает, открывая глаза.

Бая едва замечает её движение – всё её внимание приковывает кое-что другое.

Кое-кто другой.

И тут, хорошо, вот тут-то Врану и впрямь удалось её удивить. Даже поразить, возможно. А вот чем – это уже другой разговор.

Вран тоже распахивает глаза – и Вран, разумеется, не лежит на земле. Вран сидит.

На огромном резном, украшенном разноцветными камнями… стуле?.. Нет, нечто слишком крупно и тяжеловесно, чтобы называться стулом. Должно быть, для этого есть какое-то другое название.

У людей, например.

А ещё на Вране огненно-красная, кричащая своим ярким цветом рубаха – старики говорят, именно в таких рубахах и появляется порой Хозяин.

И Вран, помнится, тоже так говорил.

Когда-то.

А теперь восседает на своём внушительном седалище в этой красной рубахе сам.

Бая смотрит на Врана.

Вран смотрит на Баю.

Что Бая должна почувствовать?

Удивление, растерянность, раздражение? Гнев, тоску, недоверие к самой себе – вот он, перед ней, неужели она всё-таки к нему пришла? Желание высказать всё и сразу – или, наоборот, резко развернуться от одного его вида и широким шагом направиться прочь с бывшей стоянки её племени, которую Вран превратил своими сшитыми в тряпичные стены портянками непонятно во что?

Может, Бая должна возжелать всем сердцем влепить его бесстыжему, самоуверенному лицу хлёсткую пощёчину?

Или…

Нет – Бая совсем не желает никаких пощёчин.

Почему-то Бая хочет…

…улыбнуться?

– Бая, – выдыхает Вран неверяще.

И промаргивается – словно тщась согнать с ресниц задержавшийся на них сладкий сон. Морок. Что-то невесомое и несуществующее – что-то, чем кажется ему присутствие Баи сейчас.

А глаза всё те же – синие-синие. Удивительно большие на узком, угловатом, умном и немного хитром лице. Когда-то Баю насторожило именно это – лёгкая хитринка. Когда-то Бая подумала, едва взглянув на него: нет, этот точно далеко пойдёт. С ним нужно держать ухо востро.

Рубцы на его скулах побледнели, но остались там, где их запомнила Бая – выучила наизусть, глазами, пальцами, губами. Пробежала тонкая седая прядка по мягким русым волосам – но даже способ среза их остался прежним, коротким спереди и длинноватым сзади. Вран никогда не обращал особого внимания на свои волосы: не лезут в глаза – и ладно.

Бая замечает первые отметины морщин на его высоком лбу – но ни одной на щеках и у глаз. Видно, не так проста и весела жизнь в славном свободном племени, как восхваляет её Вран в своих письменах.

Бая замечает серьгу.

Маленький и узкий, потускневший ножик болтается в его ухе. Кажется, Вран совсем не умеет ухаживать за железом.

Бая должна бы заметить и что-нибудь ещё, Бая должна бы проверить, в каком состоянии пояс, выданный – выданный ли? – Врану предками, носит ли он его или отринул и это в знак очередного «фу» всем волчьим обычаям, – но взгляд Баи почему-то отказывается опускаться ниже.

Глаза. Скулы. Рубцы. Волосы. Ножик. И всё заново, и всё по новой: глаза, скулы, рубцы, волосы, ножик…

– На выход, – хрипло говорит Вран, встряхнув головой.

Бровь Баи взлетает вверх.

И ползут, ползут, ползут, в ужасе понимает она, вверх и уголки её губ – и она совершенно не понимает, как ему удалось это даже сейчас.

Даже теперь.

Даже теперь, когда…

– Нет, нет, – быстро говорит Вран, резко вскакивая со своего величественного стула – с чуть большей поспешностью, чем следовало бы сидящему на нём столь же величественному человеку. – На выход – все остальные. Зима! Встала!

Зима опирается рукой о землю, продолжая ошарашенно таращиться на Баю. Похоже, за гостью из затянувшегося сна её поначалу принял не один Вран – только для Зимы этот сон оказался скорее пугающим, чем желанным.

Вран хватает Зиму за шиворот – и выталкивает её прямо на Горана с Зораном.

– На выход, – повторяет он им почти угрожающе.

– Да мы поняли, – ухмыляется Горан.

– Да, мы поняли, Вран.

– Да, нам дважды повторять не нужно.

– Да зачем – мы и с первого раза всё на лету схватываем!

Наверное, запах всё-таки немного изменился. Стал ещё отчётливее, ещё ощутимее. Может, дело в возрасте?

Или в том, что Бая не вдыхала этот запах очень-очень давно?

– Итак, – говорит Бая. – Похоже, я всё-таки не рассчитала время. Главы других племён уже ушли?

Вран глотает ртом воздух. Они наконец-то остались одни – и, кажется, Вран хочет ответить Бае какой-то остроумной шуткой.

Но он просто продолжает молчать.

И смотреть на неё.

Вран стал настоящим мужчиной – пусть и не таким крепким, как Горан с Зораном, но Бая всегда знала, что такое взросление не для него. Вран остался сухим и поджарым, чуть больше мышц на жилистых руках, чуть больше разворот плеч – но если бы Бая увидела его со спины, она бы, наверное, с трудом разглядела хоть какие-то перемены.

О чём Бая вообще думает?

– Я думал, ты будешь похожа на неё, – выдыхает наконец Вран.

Бая моргает.

А потом ей хочется рассмеяться – может быть, только немного натянуто.

Да, похоже, Вран тоже думает совсем не о том.

– На мою мёртвую мать? – спрашивает Бая спокойно. – Что ж, это… любопытное наблюдение. Даже не знаю, что мне на это ответить, Ворон из Сухолесья. На самом деле я бы хотела на неё походить.

– Нет, я говорю о… – мотает Вран головой. – Лесьяра была… ты была… Я пожелал ей. Найти своё место. В вечном лесу. И Радею тоже. Ты получила моё письмо?

И куда подевалась вся плавность его речи, когда она так явно ему нужна?

Бая вспоминает: никуда. Бая вспоминает: у неё очень хорошо получается лишать его даже не плавности – связности слов.

– Да, я получила Зимино письмо, подписанное твоим именем, – кивает она. – Спасибо, Вр… Ворон?.. Это было очень… необычно. И всё же – где…

– Ты получала все мои письма? – перебивает её Вран.

И слегка сужает глаза – присматривается. Ловит любое движение её глаз, любое движение её лица, любую подсказку, которую она неосторожно выпустит наружу.

И делает шаг вперёд – а вот это уже неосознанно.

Бая и забыла, как много его собственных движений ей известно. Бая и забыла, как ловко она умеет читать все его, как ему кажется, незаметные уловки.

И запах мажет по её чуткому носу ещё сильнее, и запах утягивает её в себя, наваливается с удвоенной силой, и Бае вдруг хочется закрыть глаза и вдохнуть его глубоко-глубоко – и именно поэтому Бая отступает на шаг и бесстрастно говорит:

– Главное, что я получила твоё последнее письмо, Ворон из Сухолесья. Ты слетел на крыльях праведного негодования со своего места и прилетел на наши земли – и созвал всех, кто хочет услышать твои намерения относительно них. Вот она я – я готова. Где же все остальные?

Вран молчит ещё немного.

Бая видит, как борются в его синих-синих глазах правда и вымысел.

А затем Вран говорит:

– Да, ты права, кр… Бая с Белых болот. Все уже ушли. Ты немного опоздала.

«Красавица». Он почти назвал её красавицей.

Может ли эта встреча стать ещё нелепее?

– Вот как, – говорит Бая. – Очень жаль. Не знаю, как так получилось – я выдвинулась сразу же, как только получила сообщение от твоей птицы.

Чёрный ворон тоже здесь – сидит в углу на крепком длинном шесте, спрятав клюв в перьях. Ткань небольшой палатки слегка колышется на слабом ветру, то и дело похлопывая птицу по перьям.

– Сразу же? – зачем-то переспрашивает Вран.

– Сразу же, – зачем-то подтверждает Бая.

– Да, – говорит Вран растерянно. – Да, думаю, птица могла… немного заблудиться. Странно, что она не заблудилась… с остальными. Они гораздо дальше от этих земель.

– Да, – соглашается Бая. – Очень странно. И теперь мы?..

Взгляд Врана вдруг рассеивается – смотрит вроде бы на Баю, а вроде бы и за её спину.

Вран не отвечает.

Его лицо начинает страдальчески кривиться.

– …стоим здесь в обществе твоего невидимого собеседника, – заканчивает Бая вопрос, не требовавший завершения. – Что ж. Так тоже можно.

Такое не придумаешь даже нарочно. Бая пытается вспомнить, о чём она думала, когда шла сюда, что представляла – и вдруг понимает: да нет, чего-то подобного она и ждала. Может быть, не преданно спящую у ног Врана Зиму и не, кажется, поглупевших ещё больше Горана с Зораном с порога, но Врана с его вечными причудами – очень даже. Отсутствие остальных глав – тоже. Может быть, Бая всё-таки надеялась, что войдёт не под покров аляповатой ткани – но, с другой стороны, это явно была работа Зимы. Что ещё от неё ожидать?

– Нет, – приходит в себя Вран. – Нет, что ты, какие невидимые…

Ладно.

– Ладно, – говорит Бая, вкладывая в голос всю решительность, на которую способна, – и немного льда. Так – лёгкую крошку. Чтобы присыпать всё остальное, совершенно не ледяное и даже теплящееся. – Похоже, я упустила свой шанс поговорить, Ворон из Сухолесья – сейчас у тебя, кажется, совсем другие разговоры. Пожалуй, мне пора идти – обещала я брату до рассвета…

Бая замолкает.

Вран переводит на неё взгляд – и пронзительная синева зимнего ночного неба обрушивается на неё, как в первый раз.

Ведь именно это она сказала ему однажды, уходя от него в тот самый первый раз.

– …вернуться, – негромко заканчивает за неё Вран.

Запах. Глаза. Скулы. Рубцы. Волосы. Ножик. Запах. Запах. Запах.

– …вернуться, – повторяет Бая.

И разворачивается, выныривая из-под тканевого навеса.

Конечно, Бая тут же сталкивается, почти нос к носу, с чутко ловившей каждое её слово Зимой. Конечно, в сторону тут же отскакивают и Горан с Зораном. Конечно, тут же прячутся в других палатках высунувшиеся было оттуда головы. Баю это не волнует. Бая вдыхает всей грудью свежий, влажный осенний воздух – и стремительно шагает вперёд, минуя Зиму, Горана с Зораном и все эти палатки. Бая сворачивает прямо в лес – хотя разумнее было бы пойти другой, более короткой дорогой.

Но Бае ли сейчас говорить о разумности?

Бая совсем не чувствует себя сейчас тридцатилетней главой рода, гордой верховной волчицей, пришедшей на встречу с просчитавшимся во всём отступником. Бая совсем не чувствует его этим отступником – это не разговор сквозь зубы, не взгляды свысока с обеих сторон, не притворство теми, кем они никогда друг для друга и не были, – это просто встреча с Враном. Повзрослевшим, но всё ещё теряющим дар речи при виде её Враном. Не способным признать поражение, мгновенно прикрывающим его ложью, пытающимся назвать её красавицей Враном. Это так…

Так…

Так…

– Шанс! – гаркает Вран вдруг, должно быть, на весь свой горе-лагерь, выскакивая за ней следом. – Кому я сказал? Если не уберётесь отсюда прямо сейчас… Бая с Белых болот! Шанс!

Вран догоняет её. Судя по звуку – грубо отпихнув от себя либо Зиму, либо кого-то из близнецов. Бая ставит на Зиму.

– Что – «шанс», Ворон из Сухолесья? – спрашивает Бая, не замедляя шага.

И делая так, чтобы Вран сам не смог приблизиться к ней на ещё один шаг. Лесные чудеса – всегда в её распоряжении. Разумеется, Вран может использовать ответное чудо, чтобы отменить её.

Разумеется, Вран ничего не использует.

Потому что, разумеется, никаких чудес у Врана нет.

Бая слышит, как Вран ругается сквозь зубы. Пробует раз. Другой. Третий. Ругается снова.

Почему же Бае так смешно? Бая не должна смеяться. Бая совсем не должна смеяться.

– Ты дала мне шанс, – сдаётся Вран, останавливаясь.

А вот Бая не останавливается.

– Бая!

Нет, не пройдёт.

– Бая с Белых болот, – голос вновь становится ближе, шаги возобновляются – недолго же он продержался, – помнишь, когда мы встретились во второй раз, ты дала мне шанс? Я готов отплатить тебе тем же. Я даю тебе шанс. Завтра.

И всё же Вран знает, на что её поймать.

На наглость. Поразительную, самоуверенную, такую нахальную наглость.

– «Завтра»? – вскидывает бровь Бая, придерживаясь рукой за дерево и оглядываясь на Врана через плечо. – И что бы это значило?

Глаза Врана вспыхивают таким нескрываемым торжеством, что у Баи снова дрогают губы.

Чему же ты радуешься, Ворон из Сухолесья? Какая может быть радость в твоём незавидном положении?

– Я готов повторить для тебя все мои… основные мысли завтра, – заявляет Вран, бесстыже смотря ей в глаза. – В виде исключения. Только для тебя. Хотя я уже поведал об этом всем, кто явился на встречу вовремя – но я понимаю, что ты опоздала не по своей вине. Если Бае с Белых болот будет угодно, я встречу её на том же месте в то же время завтра – а сегодня она, так уж и быть, может отправиться к своему не в меру тревожному брату. Я понимаю. Дела семейные.

«Так уж и быть».

«Не в меру тревожному брату».

«Дела семейные».

– А если мне будет неугодно, Ворон из Сухолесья? – медленно спрашивает Бая. – Если мои дела не столько семейные, сколько родовые? Нужно ли напоминать тебе, что я уже потратила время на путь сюда – и потрачу столько же на обратный?

Вран молчит несколько мгновений. Лихорадочно обдумывает, что ей сказать, какой подход выбрать. Сомневается – не переборщил ли он с дерзостью? Или в самый раз?

К сожалению, к огромному сожалению – в самый раз.

– Тогда, возможно, я буду открыт для предложений, – говорит он наконец. – Но только на очень короткое время. Видишь ли, согласно моей договорённости с уже посетившими меня главами плем…

– Хорошо, – перебивает его Бая. – Я подумаю о том, чтобы открыться твоей открытости предложениям. Может быть. До возможной встречи, Вран с Б… Ворон из Сухолесья.

– Ба…

Бая не выдерживает – на Врана и на несколько волчьих хвостов перед ним обрушивается стена дождя, смывая и его слова, и вид Баи перед ним.

А сама Бая пускается в бег – и ей всё равно, насколько это беспечно и, как сказал Сивер, «не по-главенски».

– Ты сказала ему убираться с нашей земли? – спрашивает её Сивер на Белых болотах.

– Нет, – задумчиво отвечает Бая.

– Что он не должен даже пытаться лезть к людям из своей бывшей деревни?..

– Нет.

– Тогда что, мать лесную, ты ему сказала?

– Что, возможно, вернусь к нему завтра, – отвечает Бая.

И по лицу Сивера она понимает – её ждёт долгая, долгая ночь.

Глава 19

Стена

На этот раз Вран подготовился.

– Бая с Белых болот, – произносит он ровным, глубоким голосом, слегка склоняя голову в знак приветствия. – Да найдёшь ты в этом лесу всё, что ищешь в нём, – и я очень рад, что сегодня твои поиски привели тебя сюда. Не был ли труден твой путь? Мои братья и сёстры, охотившиеся сегодня, сказали мне, что несколько часов шёл сильный дождь. Я и сам вижу – ты немного промокла. Не хочешь ли ты переодеться в сухое?

Бая молчит.

Бая молчит – и даже не знает, с чего начать.

Наверное, было бы не слишком вежливо начинать с хохота, бурлящего внутри.

А так хочется…

Вран стоит перед ней во вчерашней красной рубахе, небрежно заправленной в кожаные штаны, – весь его вид, слегка взъерошенные волосы, двухдневная щетина, вкрадчивая, но дружелюбно-отстранённая улыбка, явно украденная у Радея, весь его облик говорит, нет, кричит об этой небрежности: что ты, Бая, я вовсе не ждал тебя на этом месте почти с самого твоего ухода, как ты могла об этом подумать? Я вышел из палатки ровно в намеченное время и совсем не выдохнул с облегчением, всё-таки увидев немного запоздавшую тебя.

Но, к сожалению, ливень, обрушившийся на Баю, решившую не тратить на него своё чудо, спутал все Врановы карты – потому что его собственная одежда промокла насквозь, а с – Бая с трудом верит своим глазам – чуть подрезанных волос стекают крупные капли, задерживаясь в бледных рубцах на скулах.

Кому ты врёшь, Вран из Сухолесья? Ты ведь стоишь здесь не час и не два, напряжённо ища желанную гостью среди переплетений деревьев, ещё не успевших сбросить листву по ранней осени. Смотри-ка, и всех своих верных друзей не оставил без дела – или как раз таки отвлёк от их нехитрых занятий? По правую руку от Врана стоит Самбор, обривший голову, видимо, в подражание Радею, по левую – Нерев, обзавёдшийся густой тёмной бородой. Сторожат их бока Горан с Зораном, выглядывает у Врана из-за плеча, приподнявшись на цыпочки, исхудавшая ещё больше, чем прежде, и, кажется, потерявшая половину и без того не отличавшихся густотой волос Зима. И все – такие же мокрые, как Вран.

Вран, видимо, принимает её молчание за согласие. В мгновение ока поворачивается к Зиме, поднимает величественно руку, глаза Зимы наполняются ещё большей тоской….

Бая с силой кусает себя за щёку. Может, хоть это поможет?

– Нет, Ворон из Сухолесья, – качает она головой. – Меня не тревожит моя одежда. Возможно, тебе стоит предложить сухую рубаху и тёплый плащ своей волчице – я вижу, как она дрожит от холода за твоей спиной.

– Моей… – озадаченно повторяет за ней Вран, так и не опустив руки.

И соображает.

– Что ты, Бая с Белых болот, – быстро говорит он, посылая то ли Бае, то ли Зиме сладкую улыбку – невозможно определить, на ком из них останавливаются его проворные синие глаза. – Мы не делим наших волков на «своих» и «чужих». Мы…

– Ну тогда тебе стоит позаботиться о ничьей волчице, – сладко улыбается и Бая. – Я слышала, что ваше племя славится этим – заботой. Так, во всяком случае, читал мне мой брат – если я не ошибаюсь, это твои собственные слова. Которые ты очень любишь повторять.

Что-то Бая помнит – а что-то вспоминает. Помнит, с какой плохо сдерживаемой злостью может смотреть на неё Зима.

Вспоминает, с каким безудержным восхищением может смотреть на неё Вран.

– Иди переоденься, – негромко говорит он Зиме, отворачиваясь от неё. Зима открывает рот. – Зима.

Зиме приходится уйти.

Нерев едва заметно кивает – словно сам себе. Похоже, не только Бая довольна тем, что им удалось на время перелить в другую бочку хотя бы эту ложку неловкости.

Хотя, по правде говоря, сама Бая вовсе не чувствует никакой неловкости. Чужую – очень даже. А вот свою…

– Да, забота, – говорит Вран. – Ты права, Бая: забота. Это действительно основа всех устоев нашего племени. Позволь же мне начать именно с неё.

Вран делает к ней шаг.

Серьга в его ухе слегка покачивается. Капля на одном из его рубцов дрогает и сползает ниже – пересекает щетину, задерживается на верхней губе.

Вран протягивает ей локоть. Вопросительно смотрит на неё.

– Спасибо, но у меня нет привычки спотыкаться на ровном месте, Ворон из Сухолесья, – говорит Бая, не делая ответного движения. – Надеюсь, твоя забота не ограничивается подаванием рук главам других племён?

– О, – говорит Вран.

И смотрит на неё.

И продолжает улыбаться – и, может быть, Бае кажется, но с каждым мгновением его улыбка становится всё более глупой. Всё более мальчишеской. Всё более…

Нерев кашляет.

– О, – повторяет Вран, моргая. – Конечно нет, Бая. Конечно нет. Это всего малая часть… капля в бурной реке…

– Песчинка на тёплом берегу, – кивает Бая. – Травинка в бескрайнем лесу. Шерстинка на густой шубе. Не стоит заботиться об усладе моих ушей, Ворон из Сухолесья, – я пришла сюда не за этим. Скажи мне: как же забота, лежащая в основе твоего племени, перекликается с убийствами людей?

– О, – повторяет Вран в третий раз. – Это очень правильный вопрос. И ответ на него – самым прямым образом. Но обо всём по порядку. Прошу.

Вран взмахивает рукой, отстраняя от себя Самбора и освобождая место для Баи. Начинает неторопливо идти вперёд – статная осанка, размеренный шаг, лениво прищуренные глаза. Бая гадает, как быстро бьётся сейчас его сердце. Так ли мерно и беззаботно?

Верными тенями следуют за Враном все остальные – Вран ведёт Баю к стоянке, и Бая понимает: да, Вран очень постарался.

Потому что стоянка вчерашняя и сегодняшняя – как два разных мира. Бая наконец-то видит хоть кого-то, а не просто слышит отголоски их затаённого любопытства.

И, о, эта дюжина «кого-то» изо всех сил старается показать Бае, как она счастлива.

И наверное, как сильно она заботится друг о друге?..

– Самбор, – заявляет Вран невозмутимо. – Наш замечательный знахарь, никогда не оставляющий без внимания ни малейшего недомогания своих братьев и сестёр. Кстати, знахарей у нас три. Жилок и Веш, всегда готовые прийти ему на помощь. Как ты, Чернава? Всё в порядке?

– Я Бел… – начинает молодая светловолосая волчица – кажется, из племени Тенистых берегов. – Да, Ворон, я в порядке. Веш мне очень помогает.

Чернава – Белава? – сидит у входа в одну из палаток, протягивая бледное, ничем не повреждённое запястье склонившимся над ней Вешу и Жилку – тому самому сыну главы племени Костяных пещер, ушедшему за Враном на его первом и последнем собрании. Бая едва успевает отметить, что Веш тоже похудел, а под его глазами залегли тёмные круги – Вран кивает Самбору, и Самбор тут же занимает место рядом с Вешем и Жилком, присоединяясь к пристальному разглядыванию тонкой руки. Будь Бая на несколько десятков лет моложе, она бы непременно почтительно затаила дыхание – так непомерно суровы и озабочены их лица.

Но, к сожалению или к счастью, Бая уже не наивный волчонок – а почти немигающий Жилок, пощипывающий узкий подбородок и старающийся ни на кого не смотреть, явно вот-вот разразится хохотом.

– Зима, разумеется, отвечает за всё, что можно сделать из шкур и вымоченных растений, заботясь о нашем тепле, уюте и даже стенах, – всё так же невозмутимо продолжает Вран, не обращая внимания на трясущиеся плечи Жилка и щёлкая пальцами. – Зима!

Колышется ещё одна палатка. Выскакивает из неё Зима – так и не переодевшаяся, но с кучей разноцветных тряпок в руках.

– Кому тёплые плащи? – спрашивает Зима с таким выражением лица, словно она затолкает эти тряпки первому же согласившемуся в глотку, – однако желающие находятся мгновенно, будто Вран снова тихо и незаметно щёлкнул пальцами.

– Мне! – откликается очень удачно вышедшая из палатки девушка – Бая готова поклясться, что она заходила туда мгновение назад.

– И мне! – мигом высовывается из другой палатки юноша, только что обошедший загадочной всеохватывающей тропой небольшой лагерь и обменявшийся со своими соплеменниками лучезарными улыбками.

– И нам! – заявляют Горан с Зораном, переглядываясь.

– Ну и мне, конечно же, – небрежно улыбается Вран, протягивая к Зиме руку за новым плащом – и скидывая прямо ей на плечо старый и мокрый. – Спасибо, Зима. Как всегда – читаешь наши мысли.

Бая отворачивается – быстро и резко. Бая отворачивается, чтобы не расхохотаться Врану в лицо – но, к сожалению, встречается взглядом сначала с несчастным Неревом, а затем с ещё одним пышущим дружелюбием юношей, тоже делающим круг по стоянке, и ей становится трудно дышать.

– Забота – это, конечно, нечто большее, чем своевременная помощь знахаря и тёплый кров с одеждой, – слышит она голос Врана из-за спины, и никак не может понять – издевается ли он над ней, пытается ли рассмешить или и впрямь устраивает это безумное представление без задней мысли? – Мы заботимся о том, чтобы у каждого было своё, желанное и любимое место в племени – как я говорил когда-то, как я подтверждаю сейчас. Лучица, нравится ли тебе то, чем ты занимаешься?

– Мне очень нравится готовить, – говорит новая юная волчица, помешивая не слишком привлекательно пахнущее варево в огромном грязном котелке с обломанным краем. – В моём племени никто не обращал внимания на мои истинные желания – а здесь мои способности наконец-то оценили. Угощайся, Ба…

– Нет, – вылетает из Баи.

– А мне очень нравится… – оживляется ещё одна девушка, подбираясь к Бае с другой стороны.

Молодёжь. Сплошная молодёжь. Молодёжь ходит по одним ей известным повторяющимся тропинкам, молодёжь весело и громко – слишком весело и громко, чтобы Бая могла в это поверить, – переговаривается друг с другом, молодёжь начинает выстраиваться в ряд, желая похвастаться перед Баей своими великолепными призваниями, которые открыло в них племя Врана, – и Бая не видит ни одного более-менее взрослого волка или волчицы, кроме спутников Врана.

– Нет, – быстро повторяет Бая, качая головой. Юноши и девушки надвигаются на неё уже со всех сторон, и каждый из них непременно держит в руках какую-нибудь вещицу, подтверждающую их ремесло: аляповатый глиняный горшок, нож, кривой и косой настолько, что он едва ли задержится в земле и на миг, не завалившись набок, корзина с ягодами, полка… полка, лес бы её побрал, огромная деревянная полка, из-за которой Бая даже не может разглядеть лицо той, кто её держит. – Нет, спасибо, я могу посмотреть на всё это в своём племени, Вр… Ворон. Может, мы наконец…

– Разве? – поднимает бровь Вран, закидывая в рот ягоду из корзины. – Если мне не изменяет память, на Белых болотах не очень-то уважают сбор ягод, Бая. А ведь это…

– …может оказаться чьим-то призванием? – Бая изгибает бровь в ответ. – Да, я сочувствую волку, который родился с единственной целью в этой жизни – собирать ягоды. Возможно, ему действительно было бы нелегко в нашем племени, да и в своём он прошёл через многое. Но всё же, Ворон – неужто ты вернулся в своё Сухолесье потому, что все ягодные кусты в твоём прежнем доме опустели? Или ты хочешь сказать, что их безвозвратно обобрали люди и ты благородно намереваешься спасти от этой участи наши земли?

– Ха, – говорит Зоран.

Юноши и девушки продолжают стоять вокруг Баи, по-прежнему смеются и разговаривают, но смотрят не на неё и даже не друг на друга – на Врана. Ждут, проверяют: ну что? Не прерываться или расслабиться? Оставаться на своих местах дальше или наконец разойтись?

– Ах, Бая, – грустно говорит Вран, отбрасывая в корзину поднесённую ко рту боровку. – Если бы дело было только в ягодах.

Новый взмах руки – и почему-то никакого облегчения в глазах молодёжи, тут же разбежавшейся в разные стороны. Неужели Вран придумал по их души что-то ещё?

Да, понимает Бая, когда они минуют стоянку и выходят в лес, уже не занятый Врановой жизнедеятельностью.

Придумал.

И ещё как.

– Если бы дело было только в ягодах, – повторяет Вран с той же грустью, смешанной с наслаждением самим собой, – разве нужно нам было бы вот это?

– Да, конечно, не нужно, – хрустит пальцами Зоран.

– Да жили бы и не тужили! – соглашается Горан, повторяя движение брата.

– Но в такое время живём: забота – это не только брюхо набитое да спина прикрытая!

– Забота – это ещё и защита непробитная!

– А ну-ка, разойдись!

– А ну-ка, расступись!

– А ну-ка, по двое выстроись!

– А ну-ка…

Бая снова не верит своим глазам.

Те же лица. Те же юноши и девушки. Та же Чернава-Белава, внезапно излечившаяся от своего невидимого недуга, тот же тщательно осматривавший её Жилок, тот же юноша с корзиной ягод, та же девушка, чуть не уронившая на Нерева деревянную полку. Все они теперь здесь – и все они с отработанным проворством выполняют приказ Горана с Зораном, разбиваясь на двойки.

– Правильно, – удовлетворённо кивает Вран. – Забота – это прежде всего защита. И от людей – в том числе.

– Раз, два…

– А ну-ка – начали!

В племени Баи, как и в других, есть обычай: до определённого времени предоставлять волчат самим себе, не обременяя их неокрепшие умы ни грамотой, ни изучением устоев, ни какими-либо правилами вообще. Волчата познают этот мир через игру – со сверстниками, со старшими братьями и сёстрами, родителями, иногда – даже со стариками. Их игры могут быть самыми разнообразными, но, конечно, одна из любимых (и порой несправедливо пугающих матерей) – это притворная борьба. Даже не борьба – просто безобидная детская возня в густой траве и снегу, в болотных лужах и на высушенных солнцем кочках. Не проходит и дня, чтобы кто-то не оттаскал малолетнего друга за загривок или не повалил на живот, гордо вскочив на его спину: мам, смотри, как я умею!

Смотри, как я умею…

Смотри, Бая, как они умеют…

Бая смотрит – и улетучивается в Бае первоначальное веселье.

Бая смотрит на Горана и Зорана, отдающих бессмысленные приказы, орущих «Развернись!», «Уклонись!», «Пригнись!», «Размахнись!», – и Бая смотрит на юношей и девушек, возящихся друг с другом в непросохших осенних лужах среди поредевшей зелени густого леса. Бая смотрит, как присоединяется к этому Веш, никогда не терпевший подобного, – Бая смотрит, как один юноша с рычанием набрасывается на другого, падая в размытую грязь, как руки пролетают мимо тел, а тела валятся на землю из-за собственной неловкости, как сбрасываются рубахи со штанами, втыкаются в землю ножи, и ноги, перепрыгивающие через них, превращаются в лапы. Бая смотрит на всё это – и вместо этого перед её глазами возникает письмо Врана.

«Мы покажем людям, чья это земля».

«Мы не оставим им выбора – мы поставим им свои условия, и они должны будут их выполнить».

«Мы заберём их деревни».

«Одну за другой».

«Мы обрушимся на них…»

Чем же Вран хотел на них обрушиться…

Бая смотрит на Врана.

Улыбка на губах Врана исчезла. Вран смотрит туда же, куда, мгновением раньше, она, – на клубок волчьих и человеческих тел, на неумелые взмахи руками и когтями, на нехотя щёлкающие клыки и недоумённо сморщенные носы, на Горана и Зорана, руководящих всем так, что, кажется, без их помощи вполне можно было бы обойтись, – и Вран больше не выглядит пышущим ни насмешливой гордостью, ни желанием показывать великие достижения своего племени Бае дальше.

Вран медленно переводит на Баю взгляд.

И Бая, впервые за две эти короткие встречи, видит в нём то, что Вран так тщательно скрывал от неё.

Боль.

– Пойдём, – говорит Бая.

Бая хватает его за запястье – решительно и цепко. Бая огибает Самбора, Бая протаскивает Врана между Гораном и Зораном – и идёт, идёт, идёт, не оглядываясь, но и не ослабляя хватки. Что-то удивлённо хмыкает Горан, озадаченно окликает Врана Зоран: «Эй, Ворон! А это чегой-то… А нам-то что дальше делать?»

Вран не отвечает Зорану – только раздражённо выдыхает Бае в спину.

А Бая продолжает идти.

А Бая по-прежнему не отпускает его руку.

Бая не возвращается на стоянку и уж точно не ведёт Врана к Белым болотам. Бая не замедляет шага и не сворачивает, не выбирает лёгкий, но длинный путь к нужному ей месту, избавляя ноги Врана от неровностей лесной подстилки, – Бая идёт, наверное, час или больше, и когда она наконец отпускает его руку, её пальцы щекочет странное ощущение – словно она отрывает часть себя.

Но, конечно, это всего лишь пальцы. Просто привыкшие к теплу чужой кожи пальцы.

Чужой.

– Смотри, – говорит Бая, грубо разворачивая голову Врана за подбородок. – Смотри, смотри внимательно, Вран. Я посмотрела на то, что ты хотел мне показать, – а теперь посмотри на это. И скажи мне: что ты собираешься с этим делать?

Бая привела Врана на холм.

На холм, где она отдала ему кусочек своего ножа, думая, что всё только начинается, – и не зная, что на этом всё закончится. Холм, с которого они наблюдали за первыми искрами безумия Врановой деревни, – и холм, на котором сама Бая проглядела первые искры безумия самого Врана. Холм, с которого прекрасно видно и деревню, и курган, на котором нет уже даже деревянного медведя – одни огромные, размером с несколько домов, человеческие образы.

Закат ласкает эти образы яркими, густыми красками, пробегает влажными отблесками по мокрому тёмному дереву, затапливает красным деревню – или то, что называлось «деревней» раньше.

Бая вновь не знает, как называется это у людей. Наверное, как-то иначе. Наверное, у разросшихся домов и дворов, удвоившей высоту ограды, укреплённой уже не тонкими стволами срубленных деревьев, а настоящими толстыми брёвнами, и сети высоких сторожевых вышек должно быть какое-то другое название. Наверное, «деревня» – это всё-таки что-то другое.

Но Бае важно не название.

Бае важно, чтобы это увидел Вран.

Вран видит. Вран смотрит.

– Да, Бая с Белых болот, – негромко говорит он, и его губы кривятся в новой сладкой улыбке – ох, как же хочется Бае стереть эту неискренность с его лица. – Твоё зрелище, конечно, не так радостно, как моё. Что ж – равноценный обмен никогда не был сильной стороной вашего племени, не могу тебя за это вин…

– Хватит этих кривляний, – сужает глаза Бая, разворачивая его за подбородок уже к себе. – Хватит, Вран. Разве я смеюсь над тобой? Разве я притворяюсь перед тобой? Разве этого ты хочешь? Так ты хочешь провести этот день – в обществе своих натасканных волчат, делающих всё, что тебе вздумается? Об этом ты хочешь поговорить – о том, какой хороший знахарь Самбор и как кто-то всю жизнь мечтал собирать морошку с земляницей? О чём ты думаешь, Вран? Чего ты хочешь добиться?

– Победы, – вдруг отвечает Вран.

И смотрит ей в глаза.

И алая рубаха Врана почти такого же цвета, как небо над их головами. И взгляд Врана почти такой же, как и двенадцать лет назад на этом же месте. Тогда Бая подумала, что Вран просто переволновался перед первым общим собранием. Тогда Бая подумала, что её руки, лежащие на его руках, её губы, лежащие на его губах, её голова, лежащая на его плече, могут всё исправить. Тогда Бая и не думала, что что-то нужно исправлять.

«Победы». Над этими стенами? Над людьми, живущими за ними? Над людьми, не знающими больше пощады ни к волку, ни друг к другу? Вран совершенно не знает, что происходило здесь всё это время. Вран не знает, как поглощали друг друга деревни, как менялись образы на этом холме, как жила после медведя на нём лиса, затем – сова, затем – сразу несколько зверей, а потом, очень недолго – даже Хозяин, правда, совсем не похожий на себя. Вран не знает, сколько крови впитала эта земля за весь этот срок, – и кровь эта была не волчья, а человеческая. Люди не остались на месте, в отличие от Врана, так и застывшего, как комар в смоле, в своих давних мечтах и надеждах. В своём страхе перед тем, в чём он так и не смог признаться Бае – и в странном желании что-то этому страху доказать.

Вран стоит перед ней, старше на двенадцать лет, не лукавый юнец, а зрелый мужчина – но Бая не может перестать видеть запутавшегося, хитрящего, уводящего разговор в сторону, но такого привычного Врана с Белых болот. Бая никогда не умела на него сердиться. Никогда не умела ставить его на место, приказывать: немедленно скажи, что ты от меня скрываешь! Это всегда казалось ей таким… глупым. Конечно, он ничего не скажет. Это же Вран.

Вран, которого она сама выбрала когда-то, прекрасно зная, как это может отразиться на её судьбе.

– Это не твой цвет, Вран, – просто говорит Бая, разжимая пальцы. – Если ты хотел показать им, что ты не боишься Хозяина, то просчитался.

– Почему это? – спрашивает Вран.

Наконец-то – без лишнего словоблудия. Наконец-то – с искренним любопытством.

– Потому что для этого нужно просто зайти в лес одному, – пожимает плечами Бая, опускаясь на землю и скрещивая ноги. – Как у тебя с этим, кстати? Есть успехи?

– Да нет, кр… Бая, – отвечает Вран. Колеблется мгновение – и садится рядом с ней. – Скажем так… я был немного занят. Тяготы главы племени, всё в этом духе. Тебе ли не знать?

– Главы племени? – хмыкает Бая. – Может, ты хотел сказать, старейшины?

Вран усмехается, глядя куда-то вдаль.

– Да нет, Бая, – повторяет он. – Главы племени. Видишь ли…

И замолкает.

Бая улавливает лёгкую тень, пробежавшую по его лицу, – Бая улавливает, как рассеянность его взгляда исчезает вмиг, а глаза устремляются в одну точку. Для Баи – просто в воздух.

– Вижу ли?.. – подгоняет она его.

Вран вздрагивает.

– …видишь ли, довольно трудно выбрать старейшин среди тех, кто выбирает правый сапог на левую ногу, – заканчивает он. Морщится – словно услышав чьи-то нелестные слова. – Нет, я не говорю, что всё так уж плохо, но…

– Это ведь не Хозяин, верно? – задумчиво перебивает его Бая.

И кивает на воздух, который на самом деле не воздух.

– О ком…

– Вран.

– Нет, – качает Вран головой. – Не Хозяин.

– Ясно.

Бая подпирает голову рукой.

«Ты сказала ему убираться с нашей земли?»

«Что он не должен даже пытаться лезть к людям из своей бывшей деревни?»

Сивер, Сивер… Возможно, будь ты здесь, из этого разговора вышло бы больше толка. Как может Бая выгнать с этой земли того, кто на ней родился?

– Жаль, – говорит она. – Знаешь, жаль, что это не Хозяин. Я бы не отказалась поговорить с ним – пусть даже через посредника. Раз уж наши сны не посещают предки, я бы спросила Хозяина напрямую: в чём дело? Как ты думаешь, твой собеседник сможет передать ему мой вопрос?

Вран косится на неё. Слегка напряжённо – не бойся, Вран из Сухолесья. Даже если ты соврёшь снова, ничего не случится. Как и не случалось раньше.

По крайней мере, когда ты врал Бае.

– Вопрос? – осторожно переспрашивает он.

– Да, вопрос. Только один вопрос: почему волчата нашего племени рождаются людьми?

– Чт…

Вран смотрит в сторону. На Баю. Снова – в сторону. Глаза Врана мечутся, болезненно сужаются, Врану как будто хочется заткнуть уши – а потом Вран и вовсе дёргается, отшатываясь от этого невидимого нечто.

Нечто явно что-то говорит ему. Возможно, толкает его в грудь, или встряхивает за плечи, или даже даёт пощёчину – Вран вскакивает на ноги, делая несколько шагов назад.

Бая помнит – раньше это было не так. Не так явственно. Раньше Вран мог хоть как-то сдерживать себя – либо нечто окрепло за это время, либо не желает больше сдерживаться само.

– Все волчата, рождённые после ухода предков… не волчата, – пожимает плечами Бая, продолжая сидеть на месте и смотреть на Врана снизу вверх. – Почему-то – только в нашем племени. Я не виню ни предков, ни Хозяина, ни кого-либо ещё, кто стал причиной этого, – я просто хочу знать почему. Никто из двоедушников не смог дать мне ответа – хотя я вижу, что они знают. Но молчат русалки и упыри, молчат водяные и болибошки. Молчала и моя мать, хотя она тоже знала – и унесла эту тайну с собой в вечный лес. Порой очень грустно жить в неведении среди тех, кто ведает. Может, ты поможешь мне?

– Не издевайся надо мной, – вдруг хрипло говорит Вран. – Пожалуйста, Бая. Хотя бы ты.

– Я не…

Вран резко закрывает глаза. Лицо Врана искажается так, что едут по нему все застарелые рубцы, оказываясь совсем не там, где обычно, – и руки Врана действительно вскидываются к ушам, и в этот миг Бая понимает: она не может на это спокойно смотреть.

Бая быстро поднимается с земли. Делает к Врану широкий шаг – и одним движением срывает с себя пояс, набрасывая на него.

– Уходи, – говорит Бая разбушевавшемуся воздуху. – Что тут водится – то по мои души приходится, а кому свою защиту даю – от того любую беду отвожу.

Бае кажется, что воздух дрожит.

Бае кажется, что она видит в нём… что-то. Даже не тень – намёк на тень. Бае кажется, что она узнаёт эту тень, тень щекочет её странным, давним, но очень ярким воспоминанием – и растворяется прежде, чем Бая успевает это воспоминание поймать.

Вран выдыхает ей в лицо, открывая глаза.

Смотрит на пояс, обхватывающий его живот. Единственный – старого на Вране всё-таки нет. Возможно, Вран не носит с собой и нож. Зачем нож тому, кто ненавидит обращаться в волка?

– Да, – говорит Вран вдруг, слабо усмехаясь. – Может быть, твоя защита лучше моей, Бая с Белых болот. Слегка.

И он всё-таки добивается этого – Бая смеётся.

Бая смеётся ему в лицо, Бая даже не пытается сдержать этот смех – слишком уж неожиданно и одновременно ожидаемо то, что сказал ей Вран. Вран тоже улыбается – довольно-довольно. Даже самодовольно. Самодовольство расцветает на его лице, мгновение назад искажённом истязаниями его неведомого спутника, – но разве Вран умеет иначе?

Бая думает: как всё это глупо.

Бая думает: как всё это знакомо.

Бая думает: вот бы так продолжалось и дальше.

– Волчата, которые не волчата, – осторожно спрашивает Вран, всё так же улыбаясь, – если бы не пристальный взгляд, можно было бы и не догадаться, что ему не просто любопытно. – Это… правда? Именно после того, как ушли предки? Именно после…

– Нет, я выдумала это, – отмахивается Бая.

– Зачем? – моргает Вран.

Забавно – лжец удивляется, зачем солгал кто-то другой.

– Просто так, – пожимает она плечами. – А зачем ты сказал мне однажды, что не знаешь своего гостя?

– Потому что я действительно…

– Вран.

– Я не делаю это так, – прищуривается Вран.

– Что и как?

– Я не… приукрашиваю какие-то вещи «просто так», если ты хотела мне что-то этим показать.

– Приукрашиваешь?

– …недоговариваю.

– Приукрашиваешь и недоговариваешь?

Вран улыбается ещё шире и ещё растеряннее. Ветер ерошит его остриженные волосы, перекидывает их на другую сторону.

– Чего ты хочешь от меня?

– Чего я хочу? – повторяет Бая. – Даже не знаю, Вран. Может быть, немного правды?

Вран вздыхает – задумчиво и глубоко. Смотрит на Баю так, словно она попросила его о чём-то невозможном – а может, так оно и есть? Бая всё ещё держится пальцами за свой пояс, наброшенный на него.

Бая всё ещё улыбается.

– Немного правды? – повторяет и Вран. – Что ж… хорошо. Сказать по правде…

Он замолкает на несколько мгновений – и, кажется, придвигается к Бае ещё ближе. Совсем ненамного – но его дыхание пробегается по её губам, а его запах окутывает её полностью.

– Сказать по правде, я очень скучал по тебе, Бая с Белых болот, – говорит он низким голосом.

И тянется его рука к щеке Баи, и слегка склоняется его голова, и появляется что-то новое в глазах – новое и в то же время такое старое. И затихает лес, и замирает солнце, почти достигшее его вершины, – и снова подхватывает, затягивает в себя Баю то чувство, которое она, казалось, забыла за столько лет. Бая вдруг ощущает спокойствие. Лёгкость и расслабленность. Безопасность. Желание.

Желание.

Желание…

– Нет, – говорит Бая, перехватывая руку Врана за запястье.

Вран, прикрывший было глаза, вздрагивает от неожиданности. Смотрит на Баю с растерянностью, даже недоумением – что значит «нет»?

Бае вновь хочется рассмеяться. Почему Бае постоянно хочется смеяться? Как ему удаётся смешить её даже тогда, когда она должна кипеть от возмущения?

– Нет, Вран, – повторяет Бая, отводя его руку от своего лица. – Это совсем не та правда, которую я ждала. Если ты сделаешь так ещё раз, я выверну тебе запястье. Не заставляй меня подтверждать свои слова.

– Зачем же так жестоко? – тянет Вран. – Бая, пойми меня правильно – я только…

– Пришёл ли к тебе хоть кто-нибудь из других глав? – прерывает его Бая нетерпеливо, разжимая пальцы. – Сколько членов твоего племени покинули тебя, узнав, что ты задумал? А знают ли они вообще, что ты задумал? Видят ли они, куда ты их ведёшь? Понимают ли они, что пойдут за тем, кто сам очень плох в волчьем обличье? Или ты поставишь первыми волков моего племени и спрячешься за ними? Знаешь ли ты, что люди не теряли времени даром, пока ты дурил головы доверчивой молодёжи? Вот правда, которую я хочу знать, Вран. Вот за чем я сюда пришла. Можешь ли ты дать мне хоть один ответ на эти вопросы?

– Только за этим? – спрашивает Вран.

Разочарованно. Он даже не скрывает этого разочарования – наглец или дурак, а может, и то и другое, но он даже не пытается притвориться, что его занимают все эти разговоры, ради которых он якобы вызвал её. А вызывал ли он кого-нибудь ещё? Теперь Бая в этом сомневается. Теперь Бае кажется, что Вран продумал, просчитал всё заранее – и даже не ожидал, что на его послания откликнется кто-то, кроме неё. А если так, то зачем было эти послания рассылать?

– Может быть, ещё за тем, чтобы спасти тебя от того, от кого я не должна была тебя спасать, – ведёт плечом Бая. – Но не более того, Вран. Итак. Ответишь ли ты мне хоть на что-нибудь или я могу развернуться и уйти?

Вран усмехается – так же восхищённо, как в самом начале их встречи, когда Бая отвергла его сухой плащ.

– Конечно отвечу, Бая, – говорит он вкрадчиво, беря её за руку сам; Бая не отдёргивается, хотя первое её желание – именно такое. – На всё, что ты только пожелаешь. Ты попросила меня посмотреть, когда мы только пришли сюда, – а теперь я прошу тебя: посмотри. Посмотри на это. На всё это.

Вран разворачивает её туда же, куда разворачивала его она, – в сторону деревни и кургана. Вран взмахивает рукой, обводя высокие деревянные стены, высоких деревянных людей – и его спина становится ещё прямее, а глаза загораются странным, болезненным, лихорадочным огоньком. Бая смотрит несколько мгновений в эти глаза – и ей уже совсем не хочется слушать все его ответы.

Потому что Бая видит: Вран по-прежнему не понимает ничего.

– Ты хочешь напугать меня этими стенами, – говорит Вран, мимолётно морщась – мол, какая глупость, где он – и где эти жалкие стены. – Ты хочешь напугать меня этими божками. Ты хочешь напугать меня этими людьми – и тем, что ко мне никто не пришёл. Но знаешь что, Бая с Белых болот? Я никого и не звал. Кроме тебя.

Ну конечно. Как Бая и думала.

– Я никого и не звал, потому что я знал с самого начала – это бесполезно, – горячо продолжает Вран, отпуская руку Баи и делая несколько шагов вперёд – к краю холма. – Я знал, я знаю, что в ваших племенах до сих пор живёт страх, в котором упрекают моё племя, – страх перед людьми. Перед этими самодовольными, высокомерными, безрассудными и жестокими существами, которые получают всё, что хотят, пользуясь вашим миролюбием и добротой – и страхом, скрепляющим это своими корнями. Нельзя быть добрым и бесстрашным, Бая с Белых болот, нельзя желать спокойной жизни, ничего не делая, и не признавать, что это желание вызвано страхом перед решительными действиями. Ни одно из ваших племён не готово что-либо изменить – потому что вы закостенели в этом страхе, вы боитесь людей, боитесь предков, боитесь своего Хозяина, который скажет вам: нет, мне это не нравится, не быть вам больше волками. У вас необъятные способности – и в то же время вы не способны сделать ничего, потому что всё ещё связаны теми, кого вы ставите выше своей жизни и благополучия. Подумай, Бая: по чьим заветам ты живёшь? Мёртвые волки, которых уже ничего не потревожит в их вечном лесу, шепчут тебе: терпи, не сопротивляйся, и ты будешь счастлива. Хозяин, создавший вас когда-то, не делает ничего с вредителями, вторгающимися в ваши дома, и запрещает и вам бороться с ними – конечно, запрещает, его-то они не беспокоят. Я тоже говорю тебе, Бая: посмотри. Посмотри на этот лес. Посмотри на его границу – неужели не заметила ты, как она сдвинулась? Неужели не заметила ты, что деревья сменились пашнями, неужели не заметила ты, что люди больше не кланяются при входе в него, что не почитают они ни волка, ни Чомора? Неужели…

– Неужели думаешь ты, что на меня подействует то, что не подействовало двенадцать лет назад? – прерывает его Бая.

Вран оборачивается к ней с открытым ртом.

И всё тем же ярким-ярким, невозможным огнём в синих-синих глазах. Красная рубаха в лучах красного солнца. Потускневшая серьга под седой прядью волос. Розовеющие рубцы под розовеющим небом.

Была ли хоть малейшая вероятность, что этот огонь в его глазах мог быть направлен на что-то хорошее? Виновата ли Бая в том, что развела этот костёр однажды, но не уследила за тем, в какую сторону повалит дым? Сможет ли она когда-нибудь дышать рядом с Враном свободно, не ощущая этого удушливого, кружащего голову дыма, словно заключённая в крошечной комнате без дверей и окон? Сможет ли Вран когда-нибудь сам вздохнуть свободно?

Стоило ли вообще прикасаться к этому огню?

– Но ты же пришла, Бая, – просто говорит Вран. – Ты же пришла не просто так.

Она же пришла не просто так…

– Ты прав, Вран, – говорит Бая спокойно. – Люди стали заходить в лес гораздо дальше и бесстрашнее, чем раньше. Люди ходят по нему без оглядки и без опаски – и близок час, когда они найдут стоянку твоего племени. Поверь мне – твоя деревня изменилась и окрепла, и она не будет рада внезапным чужакам на своей земле. Ты как-то сказал, что за одной волчьей смертью последует десять человеческих – в твоём случае всё может быть наоборот. Не зря мы не вернулись в наш старый дом. Не зря мы до сих пор живём на Белых болотах. Да и другие племена тоже не просто так уходят в свои самые безопасные земли – ты уже не вызовешь у людей трепета и поклонения за свою способность обращаться в волка. Люди назовут тебя колдуном, злобным двоедушником, люди подумают, что ты проклят и не прочь проклясть других, и ты не возьмёшь людей даже силой – потому что без чудес Хозяина у тебя не хватит сил противостоять их новому оружию и новым, обученным, посвятившим всю жизнь сражениям и убийствам воинам. Люди больше не живут малыми деревнями, доверяя свою жизнь мудрости старейшин и воле леса, – люди обращаются к тем, кто может защитить их, не надеясь на милость лесных зверей. И ты столкнёшься с ними, Вран, столкнёшься, как только попытаешься сделать хоть шаг в сторону своей бывшей деревни – волком ли или человеком. Ты живёшь тем, что давно прошло – может быть, дюжину лет назад твоя затея и сработала бы…

– Моя «затея» не в том, чтобы заставить людей почитать нашу способность обращаться в волков, Бая, – качает головой Вран. – Ты должна была понять это из моего послания. Я не собираюсь разговаривать с ними, не собираюсь впечатлять их нашими умениями – и уж тем более не собираюсь тратить на них чудеса. Копья могут сломаться, стрелы могут закончиться – а…

– …а набег на тех, кто отбился не от одного чужого набега, может оказаться смертельным для всех тех неумелых волков и волчиц, которых ты набрал в свою бродячую стаю, – качает головой и Бая. – Наши кости тоже ломаются, Вран, и наши силы тоже заканчиваются. Посмотри на тех, кто прожил с тобой бок о бок много лет. Посмотри внимательно, если ты до сих пор этого не сделал, – думаешь ли ты, что Веш будет сильнее человеческого копья? Что Зима будет быстрее человеческой стрелы? Что Жилок будет крепче человеческого щита, что Нерев будет зорче человеческого дозора? Кого, куда и зачем ты ведёшь, Вран?

– Я веду тех, кто готов идти со мной, – отвечает Вран немедленно. – Я веду их туда, где они получат то, чего не могли бы получить в своих племенах. И я веду их затем, чтобы дать им то, что и обещал. Всё просто, Бая.

Да, просто. И так же туманно, как и всегда.

– Твоя стоянка не защищена ничем, – просто говорит Бая. – Её видно отсюда – значит, видно и с кургана. Если в вашем племени остался хоть один волк, способный обратиться к Хозяину, пусть он хотя бы возобновит границу. Иначе недолго тебе осталось утешать всех своими проникновенными речами.

– Да, всё верно, – кивает Вран. – Именно поэтому люди познакомятся с теми, кто достоин гораздо большего, чем они, через рассвет.

– Через рассвет?.. Вран…

– Что?

Бая и сама не знает, «что».

Бая и сама не знает, почему она не чувствует бессилия. Может, потому что никакая сила и не способна переубедить Врана?

– Чего ты хочешь? – спрашивает она. – Твоя цель. Твоя конечная цель. Ты прорвался к людям, прорвал их оборону, ты в деревне, ты победил – что дальше?

Вран улыбается. Понимающе и мечтательно.

– Я хочу, чтобы они жили по м… по нашим правилам, – отвечает он. – Я хочу, чтобы они отреклись от своих новых богов и вспомнили, кому на самом деле принадлежит этот лес.

– Хозяину? – фыркает Бая.

– Нет, – морщится Вран. – Нет, Бая, я говорю о нас. Обо мне и тебе, о твоём брате и Веше, Верене и Нереве, о самом старом старике и новорождённом волчонке. Люди уйдут отсюда и никогда не вернутся – или, так уж и быть, останутся, но будут жить не во славу себя или своих несуществующих божеств, а во славу тех, кто милостиво разделил с ними эту землю. Во славу нас.

Бая тяжело вздыхает.

Бая представляет, что бы сказал на этот бред Сивер. Что сказала бы Лесьяра… нет, наверное, Лесьяра бы не сказала ничего. Лесьяра позволила Врану идти туда, куда он хотел, с теми, кто и впрямь хотел следовать за ним – и, возможно, Лесьяра была права. А, возможно, прав Сивер, до яростного брызганья слюной повторяющий и повторяющий Бае одно и то же: «Выгони его. Выгони его, выгони его, выгониеговыгониеговыгониего….»

Бая вполне способна его выгнать. Бая вполне способна схватить его за горло, сверкнуть на него глазами и процедить: «Убирайся». Бая вполне способна обрушить на него все природные напасти, Бая вполне способна смыть его ливнем, сдуть ураганным ветром, Бая вполне способна сравнять весь этот горе-лагерь с землёй за несколько мгновений, обратив всех его обитателей в бегство – и оставить Врана ни с кем и ни с чем, кроме его пустых, бесполезных громких слов.

Но Бая знает, что Врана не остановит даже это. Бая знает: Вран тоже способен на многое. Способен даже отправиться в эту проклятую деревню один – лишь бы доказать ей, что он может.

– То есть, – подытоживает Бая, – ты хочешь превратить людей в своих слуг.

Вран молчит немного.

– Ну это слишком резкие слова, – говорит он наконец. – Мне не нужны слуги. Всё, что мне нужно, это…

И он снова замолкает.

И снова смотрит на Баю – и впервые Бая хочет отвернуться.

Потому что его взгляд говорит слишком многое. Потому что его взгляд говорит совсем не то, что слетает с его губ.

Потому что его взгляд говорит: «Всё, что мне нужно – это чтобы ты была со мной. Хотя бы сейчас. Хотя бы на этот раз».

К сожалению, Бая не может ему этого предложить.

– …чтобы волки жили спокойно и свободно, – кивает Бая. – Что ж, Вран. Пусть будет так. Надеюсь, ты не добьёшься прямо противоположного через свой рассвет. Скажи им, что они всегда могут вернуться, если не захотят испытывать прочность своих шкур. Скажи всем, даже Зиме.

– Приходи завтра в то же время, – говорит Вран ей в спину.

Бая ждала этого. Бая знала, что он об этом попросит.

– Зачем? – спрашивает она, не оборачиваясь. – Ты придумаешь тройку новых занятий для своих подопечных, чтобы они смогли произвести на меня впечатление?

– Нет, – отвечает Вран.

И Бая чувствует, как его руки накрывают её стан – и как Вран возвращает на место её пояс.

– Просто приходи, – шепчет он ей на ухо. – Я буду ждать тебя, Бая с Белых болот.

Бая ничего ему не отвечает. Бая не хочет оборачиваться, пока идёт вниз по склону, но всё равно делает это – у самого подножия.

Вран всё ещё стоит там, провожая её взглядом. Красное на красном. Проседь над серьгой. Рубцы на узком худом лице. Синие-синие глаза.

Бая уже не уверена, что её саму пустят в вечный лес – потому что знает, что действительно придёт.

Глава 20

Иди за мной

Бая решает не идти.

Бая решает не идти и даже не говорит Сиверу, что Вран её куда-то звал. Бая говорит Сиверу: «Да, ты прав, он сумасшедший».

Бая говорит Сиверу: «Да, ты прав, он безнадёжен».

Бая говорит Сиверу: «Да, я пыталась воззвать к его разуму – но, похоже, он растерял его остатки».

Бая возвращается на Белые болота глубокой ночью, Бая улыбается русалкам у границы, Бая кивает дозорным на холме, Бая проходит через его земляные стены – и тут же слышит, как препирается Сивер с молодёжью в землянке: никто снова не смог сомкнуть от любопытства глаз, и Сивер обещает им «весёленький денёчек».

Бая вспоминает, как ласково разговаривал с молодыми волками Радей, вспоминает, как всегда прикрывала на их выходки глаза Лесьяра, – и улыбается. Бая вдыхает родной, знакомый, совсем не манящий её в давно минувшее прошлое запах дома, Бая вдыхает запах выскочившего из землянки на звук её шагов Сивера, нежно обнимая его в знак приветствия, – и кивает сама себе. Это. Это – и ничего больше. Это – всё, что ей нужно, всё, ради чего она живёт. Не ради Врана и перемен в его сердце. Не ради его запаха. Она была у Врана уже дважды – и всё без толку. Сивер действительно прав: ей не стоит заниматься этим и дальше. Она не должна тратить своё время на того, кого всё равно не сможет спасти.

Сивер спрашивает её о Веше – осторожно, словно боясь вспоминать о нём сам. Бая отвечает, что у Веша всё… хорошо. Что Веш, кажется, на своём месте – пусть и, конечно, глава у этого места сомнителен. Но ведь это выбор Веша, верно?

Затем Бая говорит, что Вран правда собирается совершить набег на свою бывшую деревню. Через рассвет. Со всеми, кого он привёл в своё племя – включая Веша.

Как ни странно, Сивера это не удивляет. Сивер не хватается за голову, не начинает осыпать Врана проклятиями. Сивер тяжело вздыхает. Смотрит на Баю мягким, даже понимающим взглядом.

И говорит только:

«Что ж, ты сделала всё, что могла. Надеюсь, вечный лес будет к ним благосклонен. Они сами выбрали этот путь, Бая».

Они сами выбрали этот путь…

Весь короткий остаток ночи Бае снится этот самый путь. Весь короткий остаток ночи Бае снятся вчерашние неумелые волчата, падающие под меткими стрелами человеческих воинов. Веш, взмахивающий когтистой лапой – и в следующий миг пронзаемый крепким копьём. Веш так радовался, когда ему впервые удалось перекинуться через нож, – Бая помнит, как горели его глаза. Почти как когда Сивер делился с ним знахарскими премудростями о редких целебных цветах. В этом сне его глаза горят болью, а на его тёмной, почти чёрной пропоротой шерсти тоже распускаются цветы – только кровавые.

В этом сне потухают глаза Зимы, падают друг на друга Горан и Зоран, обращается к лесу, словно ища кого-то, словно желая увидеть оставленного двенадцать лет назад брата хотя бы напоследок, волчья морда Нерева. В этом сне совсем нет Врана – зато почему-то есть Солн. Прошитый стрелами, стоящий поодаль от бойни, развернувшейся на поле перед деревней. Почему-то поле заснежено – как в первый раз, как в первую и последнюю зиму, когда Бая увидела Врана. Почему-то Солн в человеческом обличье – хотя погиб он волком.

Следующий день пролетает быстро и незаметно. Баю расталкивает недовольная Искра, до сих пор спящая с ней в одной землянке, хотя она давно должна была перебраться в общую – но Искра всегда умела добиваться своего, и Бая решила не связываться с ней.

«Бая, ты мешаешь мне спать, – укоризненно морщит нос Искра. – Что это тебе снится? Зачем ты зовёшь Солна? Мне от этого грустно. Может, ты поспишь снаружи?»

«Может, ты поспишь снаружи». Не такие слова следует слышать главе племени, пусть и от собственной сестры. Сивер никогда не позволяет себе подобных вольностей.

Сивер, впрочем, никогда бы не позволил себе сказать подобное Бае, будь она даже самой последней горшечницей.

«Может, это ты поспишь снаружи, если я столь тревожу твой сон, сестра? – поднимает брови Бая. – Мне кажется, ты немного запуталась в том, чьё именно это место».

«Я просто…» – мигом заминается Искра.

Бая выставляет её из землянки – больше в поучение, чем по собственной нужде. Бая совсем не хочет спать.

Искра тоже ничуть не изменилась за эти годы. Ни внешне, ни внутренне – разве что разнообразились искусные украшения, нанизанные на её волосы, да появился новый любимый вопрос: «Бая, ты вообще собираешься рожать наследниц? Почему ты не выбираешь себе мужа?»

Однажды Бая сказала Искре: ещё один такой вопрос – и Искра отправится в общую землянку навечно. Искра послушно замолчала, но вопрос никуда не пропал – просто навсегда застыл в её задумчивых тёмных глазах, поглядывающих на Баю из темноты землянки.

Землянка стала слишком большой для них двоих, в этом Искра права. Землянка предназначена для семьи, а не для двух волчиц, не обременённых ни детьми, ни мужьями. Искра, впрочем, тоже не спешит с выбором суженого: кажется, она перепробовала уже всех подходящих ей по возрасту волков, но так ни на ком и не остановилась. Бая не спрашивает её об этом – это её дело. Они с Искрой никогда не были настолько близки, чтобы делиться такими вещами. Бая спрашивает порой Сивера, не одиноко ли ему – и всегда получает мгновенный ответ: нет, у меня же есть ты.

Сивер…

Возможно, Бае и впрямь не о чём больше мечтать – у неё правда есть он. Сивер. А у Лесьяры был Радей. И Лесьяра прекрасно справлялась только с ним.

Бая обсуждает с несколькими волками, каких волчат они уже приглядели, чтобы взять над ними старшинство, – Бая знает, что так делать нельзя и глава должна выбирать волчатам старших сама, но это ещё одна вещь, в которой она расходится с Лесьярой. Если Бая может соединить тянущиеся друг к другу души – почему бы не сделать это?

Бая заходит в землянку к роженицам и недавно родившим, проверяет, справляются ли со своими поручениями приставленные к ним юные волки. Бая навещает и стариков. Бая придумала кое-что новое и здесь – в племени больше нет пожизненных горшечников, никого не отправляют к беременным и старикам в наказание, словно уход за другим – худшее, что может случиться в жизни. Бая определяет на эти места молодых волков и волчиц, уже вышедших из волчат, но ещё не достигших зрелости, чтобы научить их заботе и уважению, показать им, как много может значить твоя поддержка и помощь для тех, кто не способен на некоторые вещи самостоятельно. Волки и волчицы не сидят в землянках от рассвета до заката, как это было при Лесьяре, Бая вплетает это в их ежедневные поручения – и обязательно каждый вечер спрашивает, как прошёл их день. Разумеется, если кто-то попросится заниматься этим всю оставшуюся жизнь, Бая выполнит его просьбу – но пока желающих не находится.

Затем Бая заглядывает к Сиверу – куда же без него. Сивер – благодаря ей, постоянно напоминает ей взгляд Искры, – до сих пор не обзавёлся учеником, и Сиверу приходится разбираться с запасами трав и пытающимися увильнуть от своих обязанностей молодыми волками в одиночку; иногда Сивер не выдерживает. Бая приходит как раз вовремя: Сивер вкрадчиво предлагает вывихнуть хитрящему сыну Снежи лодыжку по-настоящему – чтобы он знал, каково это на самом деле, и в следующий раз описывал свои мучения правдоподобнее.

Бая успокаивает Сивера. Бая мягко объясняет сыну Снежи, что первая охота – это совсем не страшно, тем более что его старшая собирается показать ему, как выслеживать обычных маленьких зайчиков, а не могучих оленей или боровов. Бая беседует с его наставницей, выясняя, всё ли у них в порядке или им стоит немного передохнуть друг от друга. Бая собирает желающих помочь Сиверу в сборе грудной травы – приближается пора болезней, и Сиверу нужно как можно больше рабочих рук. Бая посылает нескольких молодых волков сопроводить стариков к реке – и, конечно, разрешает им не заниматься сегодня, хотя их старшие смотрят на неё весьма неодобрительно. Бая проверяет запасы еды: близятся к концу, через несколько дней пора устраивать общую охоту. Бая разговаривает час с болтливым водяным, недавно приютившим в своих водных покоях двух новых жителей: девушку и юношу из разных деревень, утопившихся в одной реке от неразделённой любви. Водяной очень разговорчив – и очень недоволен своими новыми подопечными: ничем их не возьмёшь, днём в глубинах среди тины прячутся, а ночью убегают, дураки такие, в деревни своих возлюбленных, и не подозревают, что возлюбленные-то их тоже здесь. Бая обещает ему всё исправить. Бая подзывает к себе Искру и её подружку, бездельничающих с русалками неподалёку, и поручает им вразумить несчастных русалку с упырём. Искра лениво кривится, переглядываясь с подружкой и явно придумывая отговорку, но Бая говорит ей: чудо. Поможешь им – получишь новое чудо. Сможешь, например, разогнать тучи в непогожий день, чтобы дождь не испортил твою причёску. Разве не замечательно?

Бая тяжело вздыхает, когда это срабатывает. Бая вспоминает, как Бушуй, давно ушедший в вечный лес, называл Искру пустоголовой сорокой – Бая всегда защищала её, но не знает, стала бы сейчас.

Бая вспоминает, как всегда веселился от этих раздражённых бушуевских замечаний Солн. Бая вспоминает Солна – и вспоминает свой сон.

А ещё она вспоминает, что Сивер заклинал её найти нерадивого старшего, взявшего у него несколько книг «для дополнительных занятий с подопечным» и так их не вернувшего. Кто именно это был, Сивер не помнит – но книги ему очень, очень, очень нужны.

Отлично. Этим Бая и займётся.

Один волчонок не хочет учить грамоту – аж ручей слёз из глаз, другая ускользнула от взора матери и старшего брата в лес и находится у ручья самого настоящего, заворожённая переливающимися в свете мягкого осеннего солнца камушками. Сцепились два волка, не поделившие недавно сшитый плащ из общей кладовой, чтобы покрасоваться перед нравящейся им обоим волчицей. Юный старший не знает, чему научить своего подопечного. Так и говорит Бае: я не знаю. С чего мне начать?

У волка, отвечающего за одежду, закончилась кожа, а один из стариков только что порвал свои любимые сапоги и ему нужны точно такие же. Кузнец жалуется Бае, что у него кончаются белые камни для ножей, а Сивер сказал ему, что беременная волчица принесёт двойню. Нет, на двойню точно не хватит. На одного, может, и хватило бы, но на двойню – точно нет.

Стаю боровов опять спугнули люди, и никто не может их найти. Кто-то перестарался с ласками в яркую лунную ночь и теперь не знает, как сказать об этом родителям, – похоже, стаю ждёт новое пополнение. Прилетела птица из племени Костяных пещер – не хочет ли Бая навестить их и приглядеть себе жениха? Прилетела ещё одна птица из Закатных лугов – их знахарю показалось, что он видел во сне кого-то, похожего на предка, но он не уверен – они с сестрой ещё моложе Сивера с Баей и никогда этих предков не видели. Не могли бы Бая с Сивером им помочь, ответить, и как можно скорее? Вот подробное описание того, что видел и чувствовал знахарь с того мига, как закрыл глаза, и до того, как проснулся. Кстати, перед сном у него болела голова. Это случайно не знак?

Бая валится на утоптанный пол своей землянки, тупо глядя в окно. Искры всё ещё нет – и, скорее всего, уже не будет. Если Искра не появляется здесь после захода солнца, то не появится и утром.

Луна почти полностью скрылась за низкими тучами, прихватив с собой звёзды. Жаль – Бая любит считать их перед сном. Это хорошо расслабляет. Бая помнит, что когда-то Лесьяра учила её и Искру складывать звёзды в созвездия, рисовать глазами тени волков, русалок и раскидистых деревьев – но Бая всегда была в этом слабовата. Бае просто нравилось смотреть на красоту неба, а не искать в нём некие очертания. Что-то хорошо само по себе, и не стоит пытаться разглядеть в нём своё.

Что-то хорошо само по себе…

Бае чудится, что колеблется воздух перед оконцем.

Совсем как вчера, на холме с Враном.

Бая прикрывает глаза. Бая не хочет думать о Вране. Бая не хочет, чтобы её взгляд искал в пасмурном небе не случайные узоры звёзд, а вполне определённую остроту его лица. Проведёшь две изломистые черты – и вот, смотри-ка, совсем как его скулы. Проведёшь ещё три – и вот пересекающие эти скулы рубцы…

По Бае пробегается холодный ветер.

Не свежий осенний ветерок – настоящий ветер. Ветер треплет её волосы, взбивает подол плаща, в который она закуталась. Бая заворачивается в него не потому, что ей холодно, – просто ей так уютнее. Просто так ей кажется, что она не одна. Что хоть кто-то лежит в этой одинокой землянке рядом с ней – даже когда в противоположном углу сладко спит Искра.

Ветер не утихает. Ветер лижет её лицо, призывно и требовательно. Ветер холодит её шею, колет её пальцы, ветер словно трясёт её за плечи – и Бая не выдерживает. Открывает глаза. Резко поднимается, оглядываясь.

Никого.

Как будто никого, но…

– Кто ты? – спрашивает Бая в пустоту. – Что тебе нужно? Я могу тебе чем-то помочь?

Бая помнит – подобным образом однажды появилась у них Мора. Солн рассказывал, как она пугала так же дозорных на холме – а потом Лесьяра всё поняла.

Но что должна понять сейчас Бая?..

Ветер не отвечает – только тянет дальше, вверх, подталкивает в спину, тянет за плащ вперёд: иди, иди, иди. Иди за мной.

Что ж.

Скажет ли Бая Сиверу, что её пригласил на ночную прогулку закравшийся в её землянку ветер?

Наверное, нет. Сивер решит, что Бая совсем спятила. Тронулась рассудком после встреч с Враном два дня подряд – безумие не заразно, но очень заразительно. Сиверу ли не знать – эта заразительность когда-то увела у него Веша.

– Хорошо, – говорит Бая. – Пойдём.

Бая думает на половине пути, поняв, куда несёт её этот ветер: Вран.

Вран всё-таки сумел выдрать из этого леса, у одного из Хозяев, возможно, и не знавшего, чем Вран насолил первому, одно-единственное, хранимое долгие годы чудо.

Потому что ветер ведёт её прямо к бывшей стоянке её племени.

– Нет, – говорит Бая, останавливаясь. – О нет. На это я не куплюсь. Я закончила там со всеми своими делами. Я туда не вернусь.

Ветер толкает её в спину сильнее. Ветер умоляюще шелестит листьями ближайших деревьев. Бае кажется, что она слышит в этом шелесте своё имя. Бае кажется, что этот шелест складывается не в голос Врана – в чей-то другой, знакомый, но услышанный ею в последний раз очень давно, пять, десять, двенадцать лет назад…

«Помоги, – шепчет ей этот голос. – Помоги ему. Иначе он не доживёт до рассвета. Хотя… зачем нам это нужно, верно? Может, ты и права…»

– Кто ты? – повторяет Бая.

На это ветер не отвечает. Конечно не отвечает. Возможно, он и не шептал ничего из своих прежних слов. Возможно, Бая и впрямь сошла с ума и гоняется теперь за промозглыми осенними дуновениями, сама задавая им желанное направление. Ты молодец, девочка, – днём твоя голова занята, это у тебя всегда выходит на славу. Но как насчёт ночи? Так ли ты сильна в это время, когда все заботы о племени скрываются под пеленой общего сна?

– Хорошо, – повторяет Бая. – Но если это твоя уловка, Вран из Сухолесья, знай: она будет последней. Я не намерена бегать по этому лесу по первому твоему зову. Я уже сделала свой выбор.

Бае кажется, что ветер одобрительно смеётся.

Бае кажется, что ветер говорит ей: «Молодец, малышка».

«Малышка». Малышка, малышка, малышка, кто же называл её малышкой, кто же может так знакомо называть её…

Бае кажется, нет, она отчётливо слышит: кто-то кричит.

Со стороны её бывшей стоянки. Со стороны нынешней стоянки племени Врана. Кто-то пришёл в себя и ужаснулся своему положению и грязным тряпкам вместо прочных земляных стен? Бая произносит это вслух. Ветер смеётся ещё веселее – и легонько подталкивает её в спину.

А потом Бае с ветром становится не до смеха: крик набирает громкость. Отчаянность. Крик рассыпается тысячей испуганных птиц по верхушкам деревьев, крик звенит страхом, беспомощностью и мольбой. Крик складывается в слова. В одно-единственное слово.

«Вран».

– Вран! Вран! Вран!

Бая узнаёт голос. Зимин. Бая узнаёт края натянутого между деревьями полотна. Бая узнаёт спины Зорана и Горана, мощные плечи Самбора, крепкого, но невысокого Нерева. Бая узнаёт и Зиму – и, конечно, сразу же узнаёт Врана.

Но совсем не узнаёт его состояние.

В лагере снова пусто и тихо, в лагере снова не видно ни души, кроме верных соратников Врана, – видимо, всех предусмотрительно разогнали по палаткам. Тёмные и тонкие деревья качаются под другим, настоящим ветром, тёмное небо словно опустилось на землю – и коснулось своей чернотой Врана.

Вран стоит у одного из деревьев, чуть поодаль от палаток. Вран смотрит в лес и слегка вверх – если закатившимися глазами, потерявшими всю синеву и зияющими лишь красноватыми белками, вообще можно куда-то смотреть. Тело Врана тяжело привалилось к узкому стволу, рот приоткрыт, губы дёргаются, будто он пытается что-то сказать, – дёргаются и руки, будто он пытается кого-то оттолкнуть, дёргаются и ноги, будто он пытается сделать шаг и от кого-то уйти, – но у Врана не получается ничего. Трясётся его тело, трясётся его запрокинутая голова, трясутся конечности, трясутся губы и, кажется, даже глаза. Одна волна дрожи прокатывается по его телу – и тут же сменяется другой.

– Вран! – почти плачет Зима, почему-то не подходящая к нему и стоящая рядом с остальными. – Вран! Вран! Вра-а-ан!..

Бая замирает на мгновение. Замирает и ветер за её спиной – Бае кажется, что он превращается в чьё-то дыхание, щекочущее её шею сзади.

Бае кажется, что она понимает, почему Зима не может подойти.

Бая вновь видит эти колебания воздуха. Воздух вокруг Врана рябит вовсе не ветром – какими-то тенями, очертаниями, едва уловимыми наваждениями, расплывающимися в тот же миг, как только ты попытаешься их разглядеть. Тени ложатся Врану на грудь, тени смыкаются на его горле, тени сжимают его руки – и гудят, гудят, гудят, как далёкий улей пчёл. Но это не совсем жужжание – скорее клокочущее рычание. Слабые, клокочущие звуки вырываются и изо рта Врана.

– Вран!.. – бессильно шепчет Зима – и замечает Баю.

И не говорит ничего – но в её глазах ясно читается: «Помоги».

Бая делает к Врану шаг.

Воздух тут же смыкается и вокруг неё – о, этот воздух, эти тени совсем не хотят, чтобы Бая шла дальше. Всё становится плотным, сопротивляющимся, удушающим, плывущим перед глазами, размывающимся в неопределённые очертания. Бая с трудом разбирает нужное дерево, Бая с трудом разбирает Врана рядом с ним. Баю толкают в грудь. Баю хватают за ноги. Баю тащат назад за волосы, вцепившись в них грубой, властной хваткой: нет. Нельзя. Ты здесь лишняя. Тебя сюда никто не звал. Мы тебя не пропустим.

Но Бая упрямо делает ещё один шаг. Снова. И снова. Бае чудится, что она ступает не по земле, а по воздуху, вязкому, как топь, что у её сапог нет опоры, а тело вот-вот беспомощно упадёт в несуществующие ноги этих туманных теней – что у неё вообще нет никакого тела и она никак не может им управлять. На мгновение Бая забывает, как шагать. На другое мгновение Бая забывает, как делать вдох. На третье мгновение Бая не понимает, идёт ли она вовсе…

Но то, что привело её сюда, – другой, мягкий, прохладный воздух, щекочущий ветер, смутно знакомое дыхание, складывающееся в смутно знакомые слова, – не покидает её. Бая чувствует его – запястье холодит невесомым прикосновением, пространство вокруг становится немного свободнее, и Бае удаётся шагнуть. Удаётся найти глазами Врана. Удаётся вдохнуть и потянуться пальцами к поясу. Удаётся…

– Вран!

Пояс смыкается у Врана на животе. Щёлкает пряжка – небольшая волчья морда собирается воедино. Бая забывает все нужные слова – да у неё бы всё равно не повернулся бы язык, чтобы их произнести. Кадык Врана прокатывается вверх-вниз. Синева его глаз возвращается на место. Вран смотрит на Баю – но едва ли её узнаёт. Воздух, помогший Бае дойти, окутывает их полностью, укрывает своей прохладной защитой, дразнит воспоминания своим старым-старым, совсем забытым Баей запахом – а потом исчезает вместе с тенями.

«ЗРЯ, – отчётливо слышит Бая их прощальный шёпот. – ЗРЯ, БАЯ С БЕЛЫХ БОЛОТ. ВСЁ БЫЛО БЫ ИНАЧЕ. ВСЁ БЫЛО БЫ НЕ ТАК».

Вран сползает по стволу на землю. Бая опускается вместе с ним – Баю качает, ведёт из стороны в сторону, Баю совсем не держат ноги. Сегодня Вран почему-то не в красной рубахе. Сегодня на нём… старая рубаха Веша?.. Бая рассеянно думает, что это странно. Бая рассеянно думает: неужели Зима за всё это время не смогла сшить им новые рубахи?..

Зима не заставляет себя ждать – Бая слышит, как она срывается со своего места, как торопливо подлетает к Врану. Не к Бае с Враном – только к Врану. В глазах Врана появляется узнавание. Вран продолжает смотреть на Баю, не откликаясь на крики Зимы.

– Вран! – Зима падает на колени сбоку, почти отталкивая от Врана Баю, хватается за его плечо. – Вран, пожалуйста… пожалуйста, скажи мне, что ты…

– Я вижу их, – хрипло говорит Вран.

– Я заметила, – так же хрипло отвечает Бая.

– Кого? – спрашивает Зима, умоляюще заглядывая Врану в глаза. – Кого ты видишь, Вран?

– А ты видела их? – спрашивает Вран у Баи.

– Нет.

– А… его?..

– Нет, – повторяет Бая. Вран медленно кивает. – Но он привёл меня сюда. Кто он, Вран?

Вран молчит.

– Отлично, – раздаётся голос Нерева откуда-то сзади. – Как раз то, что нам нужно. Прямо перед выходом.

– Успокойся, Нерев, – бесстрастно говорит Самбор.

– Успокоиться? Что мне им говорить? Что мне им придумывать? Как мне им это объяснять?

– Он объяснит всё сам.

– Он? Посмотри на него – ты думаешь, он в состоянии что-то объяснить? Мы дождёмся, что к следующему рассвету здесь не останется никого, Самбор. Мы дождёмся, что после его выкрутасов нам придётся идти на людей ввосьмером… нет, вшестером – Веш уже куда-то испарился, Жилка я тоже не видел с тех пор, как…

– Веш пошёл собирать травы.

– Да? От рассвета до рассвета? У нас не наберётся столько волков, сколько он соберёт этих трав. Белава уже сбежала. Жар ушёл ещё вчера. Где Явор? Где Ивица? Где…

– Замолчи, Нерев! – сердито рычит Зима, не оборачиваясь и тревожно обхватывая Врана уже не за плечи – за лицо. – Вран, всё же закончилось, верно? Всё же прошло, так ведь? Бая дала тебе этот пояс, и теперь никто не будет тебя беспокоить. Тебе нужно сказать что-нибудь всем остальным. Тебе нужно…

Вран морщится.

– Да, Бая дала ему этот пояс, – холодно говорит Бая. – Дала – но не дарила.

Зима наконец переводит взгляд на неё.

– Ему нужен этот пояс, – выплёвывает она презрительно – как будто это она сделала одолжение неблагодарной Бае, а не Бая – Врану. – Ты же пришла сюда, чтобы ему помочь? Спасибо – ты ему помогла. Дальше мы разберёмся сами. Ты сама отказалась к нам присоединиться. Можешь отдохнуть и уходить. У нас есть другие заботы, кроме выслушивания твоих острот. Ты нам здесь больше не нужна.

– Ох-х-х, – говорит то ли Зоран, то ли Горан.

– Зимка, ну ты куда опять полезла?

– Зимка, ну мы же тебе говорили…

Зима задыхается от бессилия и отчаяния – возможно, даже большего, чем когда она выкрикивала имя Врана, неспособная сделать к нему и шаг. Бедное, запутавшееся, живущее в потерянном мире из своих несбыточных чаяний и самообмана дитя. Как и все они. Бая не может злиться на неё – Бая не может злиться ни на кого из них. Вран по-прежнему смотрит на Баю медленно оживающим взглядом. Врану нет никакого дела до того, что наговорила Бае Зима. Возможно, Вран даже её не слушал.

– Любовь бывает слепа, Зима, – мягко говорит Бая. – Но у нас всё ещё есть уши.

– Уходи, Зима, – говорит и Вран. Словно в горькое подтверждение её слов. – Пожалуйста. Уйди.

«Каким образом хоть кто-то из них может быть счастлив?» – спросил Сивер у Баи несколько дней назад.

Бая смотрит, как медленно, послушно, с болезненной покорностью поднимается с колен Зима, – и не знает ответа. Бая оглядывается через плечо на выдыхающего через нос Нерева, совсем затерявшегося в своей густой чёрной бороде, на равнодушного Самбора, всем своим видом стремящегося к Радею – но упускающего самое главное: улыбку. Радей всегда улыбался. Радей действительно всегда был счастлив и доволен своей судьбой – пусть он и не выбирал её сам.

Только Горан с Зораном, кажется, чувствуют себя здесь в своей тарелке – но это и неудивительно. Горану с Зораном нужно совсем немного: братское плечо, чтобы опереться, повод, чтобы посмеяться, и отсутствие ворчливых стариков, за которыми надо убирать горшки. Бая уверена, что поводов для веселья – в их понимании – у Горана с Зораном здесь предостаточно, а старики здесь и не появятся. Кроме, возможно, их самих. И Самбора с Неревом. И Зимы – несчастной старушки, так до последнего вздоха и продолжающей заглядывать в глаза Врану, плавая в тёмной, затягивающей мути своих неосуществимых надежд.

– Кто это был? – спрашивает Бая у Врана снова, когда Зима отходит к остальным – и они направляются к палаткам под усталое бормотание Нерева. – Кто пришёл за мной, Вран?

И Вран снова молчит.

– Я уйду, Вран, – твёрдо говорит Бая. – Я уйду, если ты не скажешь мне. Это твоё право – молчать. Но и моё право – уйти от тебя.

Вран продолжает молчать.

И Бая начинает подниматься.

И Бая задерживается взглядом на своём поясе у него на животе, и мелькает у Баи мысль снять его, стянуть, забрать вместе с серьгой, забрать вместе с последним напоминанием о себе, с последней надеждой, которой живёт и эта заблудшая душа, – но у Баи не поднимается рука.

Бая выпрямляется и отворачивается от Врана. Бая делает шаг в сторону палаток, встречается случайным взглядом с чьими-то любопытными тёмными глазами, мгновенно скрывающимися за пёстрым навесом, – и Бая слышит голос Врана:

– Солн.

Солн…

Бая продолжает стоять, глядя на этот навес. Бая узнаёт в нём несколько старых, распоротых рубах и штанов из своего племени.

Как Бая могла не узнать Солна?

Наверное, он сам не хотел, чтобы она его узнавала.

– Ты видишь Солна, – говорит она, как будто обращаясь к палатке.

– Я вижу Солна, – повторяет за ней Вран.

Из палатки доносится едва слышный шёпот. Знают ли те, кто там находится, кто такой этот Солн с Белых болот? Сколько лет им было, когда Солна объявили погибшим на том собрании? Что они думают, услышав его имя?

Бая пытается вздохнуть – и её грудь вдруг опять забывает, как дышать. Запах. Смех. «Малышка».

Солн ничуть не удивился, когда Лесьяра назначила его старшим у Врана. Временами Лесьяра слишком увлекалась этим – раздачей не слишком приятных поручений тем, кто ей не угодил. Лесьяра, что бы кто ни говорил, была не самой совершенной главой племени. Солн порой шутил, что они с сестрой перепутали время рождения – Ясна, мягкая, мудрая, лукавая, умеющая находить со всеми общий язык, Ясна подошла бы на это место гораздо лучше.

«А может, я просто слишком сильно в неё влюблён, – задумчиво добавлял Солн. – Ах, любовь, любовь, слепящая любовь…»

«Что ж, из него может выйти толк, – сказал Солн Бае столь же задумчиво после первой встречи с Враном. – А может и не выйти. Да, я бы поставил на то, что ничего из него не выйдет. Но тебя ведь это не волнует, верно, малышка? Ах, любовь, любовь, слепящая любовь…»

– Значит, он не в вечном лесу? – негромко спрашивает Бая.

– Похоже, что так.

Двенадцать лет. Двенадцать лет прошло со смерти Солна – двенадцать лет с того мига, когда он должен был воссоединиться с Ясной. А Солн всё это время был здесь. Видимо – с Враном. Видимо – не просто так.

– И почему же? – спрашивает Бая, поворачиваясь к Врану.

В темноте ночного леса и в тёмной рубахе Веша Вран сам кажется тенью – усталой и бесплотной, совсем не самодовольной, совсем не готовой обрушиться самоуверенным смерчем на людскую деревню.

Ночь сняла с него вызывающий красный, которым он так упорно прикрывался. Ночь сняла с него всю надменность, всю спесь, всю насмешку синих-синих глаз на худом, повзрослевшем лице. Ночь готова была убить его, унести туда, где он никогда бы не увидел ни солнца, ни рассвета – но Солн помешал этому руками Баи.

– Кажется, это уже слишком много правды для одного раза, красавица, – слабо усмехается Вран.

И почему-то Баю совсем не задевает это «красавица». Почему-то Бае не хочется сказать Врану: нет, Ворон из Сухолесья, это время прошло. Теперь я для тебя просто Бая – и никак иначе.

– Кажется, ты пока не умер от неё, – замечает она, возвращаясь обратно – и замирая над Враном. Сесть рядом или не сесть? Сесть или не сесть?

– Ну это пока, – усмехается Вран чуть шире. – Неужели ты хочешь потерять меня сразу после того, как спасла?

– Я уже потеряла тебя, Вран из Сухолесья, – отвечает Бая, всё-таки опускаясь перед ним. – А ты потерял меня. Я просто занимаюсь сейчас тем же, чем и все вы – пытаюсь ухватить то, что ускользнуло от меня много лет назад. Кажется, это заразно.

– Но, похоже, ты не сдаёшься, – замечает Вран.

– Возможно, – говорит Бая.

Вран всё ещё тяжело дышит – иногда его глаза мечутся на малейший звук со стороны, на шорох палатки, на лёгкое покашливание за грубо сшитой тканью. Бая знает – Вран беспокоится не о навостривших уши соплеменниках, наверняка прислушивающихся к каждому их слову. Пальцы Врана лежат на поясе, то и дело сжимая его: Вран ожидает возвращения теней. И ничего не может поделать с этим ожиданием.

– Я сделал кое-что очень плохое, – вдруг говорит Вран.

– Да, я догадалась, – говорит Бая.

И спрашивает, не слишком надеясь на ответ:

– Что?

Вран качает головой.

– Не сейчас.

– А когда? – только и спрашивает Бая.

– Когда у меня всё получится, – говорит Вран.

Губы Баи трогает горькая улыбка.

– А если не получится?

Вран смотрит на неё растерянно. Вран смотрит на неё так, словно она задала ему вопрос, на который у него нет ответа. Словно с тем же успехом Бая могла бы спросить его, сколько ей отведено лет – или сколько детей будет у Искры.

– Как же это – не получится? – говорит он негромко, с едва уловимым вопросом. – Как же это – не получится, Бая? Мне нужно, чтобы получилось. Мне очень нужно, чтобы всё получилось.

– Зачем? – вновь просто спрашивает Бая.

Вран молчит достаточно долго, прежде чем ответить. Молчание накрывает его губы, молчание бережёт их, молчание бережёт его и Баю, позволяет им задержаться на несколько мгновений в тишине – в этой простой, безопасной, не требующей ничего, кроме взглядов, тишине. Иногда тишина бывает безболезненнее всего. Иногда тишина может подарить гораздо больше, чем любые, даже самые искренние на свете слова.

– Затем, чтобы ты увидела, что я могу, – наконец отвечает Вран.

– Вот как, – говорит Бая. – Но я вижу совсем другое, Вран.

И вот они – болезненные, ранящие, такие лишние слова. Если бы только Бая могла пробыть в этой тишине ещё немного. Ещё чуть-чуть. Если бы Бая могла просто смотреть в эти синие глаза, вдыхать этот свежий, колкий запах. Если бы Бая могла притвориться, что это она и Вран, настоящие она и Вран, двенадцать лет назад. Если бы Бая могла подарить себе этот обман – но Бая совсем не умеет обманывать себя.

А порой так хочется.

– Я знаю, Бая, – говорит Вран. – И всё же…

– …я здесь.

– …ты здесь.

Бая хочет спросить его, почему Солн мучает и охраняет его все эти двенадцать лет. Бая хочет спросить его, чем он заслужил это проклятие и одновременно благословение. Бая хочет спросить его, что случилось тогда, когда он без всякого благоговения и страха прыгнул в костёр, разведённый для прохода в вечный лес, – какую злую шутку он сыграл тогда сам с собой, что натворил, как получил нож и пояс от тех, кто так безжалостно напал на него сейчас? Бая хочет спросить его, почему он посмотрел на неё с таким испугом, когда она придумала эту сказку о волчатах, рождающихся людьми. Бая хочет спросить его, сколько слов правды он сказал ей за всё это время – и были ли они вообще?

Но Бая могла бы спросить обо всём этом давным-давно. Могла спросить об этом в ответном письме. Могла бы уйти, убежать, ускользнуть сначала от Лесьяры с Радеем, а потом и от Сивера куда угодно – хоть на другой край леса, к другому Хозяину или туда, где не живёт ни один Хозяин. Бая могла бы найти ответы на все эти вопросы ещё тогда, когда Вран жил на Белых болотах, – Бая могла бы схватить его за руку и потребовать ответов прямо на кургане, когда видела его в последний раз перед долгим, долгим перерывом.

Бая пришла вовсе не за ответами. Никогда не приходила за ними.

– Знаешь, Вран, – говорит она задумчиво, поддевая пальцем железную голову волка на поясе, – я никогда не требовала от тебя никаких подтверждений. Я никогда не смотрела на то, что ты можешь и чего не можешь. Я взяла тебя за руку и привела в своё племя – и, да, возможно, ты не получил в нём того, чего хотел, возможно, ты совсем не понравился моей матери и даже моим предкам, но я была готова держать тебя за руку вечно, даже если твоя вторая рука так и не превратилась бы в волчью лапу. Мне никогда не было нужно, чтобы ты доказывал что-то мне или другим – не нужно это и сейчас. Я смотрела, как ты втираешь в себя, нагого, крошки какого-то заледеневшего бесполезного снадобья, стуча зубами от холода, и думала: это так… необычно. Я видела, как ты скачешь по всему лесу то через брёвна, то через ножи, то через коромысла, в волчьих шкурах и без, как сидишь на нашем кургане, как бродишь пальцами по дереву наших предков, и думала: он такой… любопытный. Я помню юношу, который умудрялся смешить меня до слёз – и который всегда был чем-то недоволен, но тщательно скрывал это, чтобы не ранить мои чувства. Я помню, как ты растерялся, когда впервые увидел нашу границу, и как загорелись твои глаза, когда ты впервые увидел меня после долгого перерыва. Я помню, что ты не любишь читать и писать, но любишь, когда тебя слушают, и я помню, как хорошо ты умеешь слушать сам. Меня, во всяком случае. Но, наверное, и других тоже – иначе вокруг тебя не было бы тех, кто остаётся с тобой даже сейчас. Я не знаю, чего хотят от тебя они, Вран – но я знаю, чего никогда не хотела от тебя я. Каких-то побед. Каких-то достижений. Каких-то успехов. Мне всегда было достаточно того, что твоё сердце билось под моей щекой, когда я засыпала у тебя на груди. Что не размыкались наши пальцы. Что я могла зайти в землянку к вновь укравшему тебя Бушую и сказать ему: успокойся, дедушка, я забираю его. Я просто хотела провести с тобой все отведённые мне под этой луной ночи – а потом рука об руку пойти к другой луне, которая светила бы нам вечно. Мне не нужны деревянные дома, преклоняющиеся передо мной люди и их кровь, скрепившая твоё превосходство. Мне вообще не нужно это превосходство. Даже если ты сядешь на новый украшенный каменьями стул, закинув ноги на человека и уничтожив все волчьи ямы в округе, я всё равно не увижу перед собой кого-то другого. Я буду видеть тебя. Всё того же тебя. Тогда стоит ли хоть чего-то всё это?

– Но ты же не можешь сказать наверняка, – просто отвечает Вран.

Бая качает головой, усмехаясь.

Непробиваемый. Какой же непробиваемый.

– Никто не может сказать наверняка ничего, Вран.

– Ну почему же, – отвечает Вран. – Как дела на Белых болотах? Уже получили радостную весть о том, что до Тенистых берегов добралась Ивица с подругой? Сивер, должно быть, вне себя от счастья.

– Нет, до этой вести мы ещё не добрались, – отвечает и Бая. – Мы были заняты тем, что объясняли таким же молодым дуракам с Закатных лугов, как и мы, как распознать, явились ли им во сне предки или они просто съели на ночь что-то не то – могли бы, впрочем, не тратить время зря. Похоже, большинство предков собрались сегодня в другом месте.

– Молодые дураки? – переспрашивает Вран невозмутимо, словно не расслышав её последних слов. – Бая, мне кажется, ты слишком строга к себе. К брату, возможно, нет, но к себе…

– Спасибо за добрые слова, Ворон, но я правда слегка безнадёжна, – качает головой Бая. – Как ты сказал? Правый сапог на левую ногу? Ну сапоги мы уже не путаем, но вполне можем надеть котелок на голову, а плащ – на оленя. На последнем собрании племён я проболталась, что позволяю старшим выбирать себе волчат, а волчатам отказываться от своих старших – кажется, если бы главы других племён могли изгнать меня из собственного племени, это был бы конец.

– Ого, – говорит Вран, чуть подаваясь вперёд. – Право выбора? Бая, точно ли ты с Белых болот?

– Да, Белые болота в последнее время – сосредоточие чудес, Ворон, – отвечает Бая. – И не только лесных. Жаль, что кое-кто до этого не дотерпел.

– Терпение никогда не было моей сильной стороной, – покладисто соглашается Вран. – Что же ещё навыбирали волки на таких чудесных Белых болотах, Бая? Что любопытного выбрала ты?

Бая смотрит на его серьгу.

Бая прекрасно понимает, к чему он клонит.

– А что, те, кто сообщил тебе об уходе в вечный лес Лесьяры, Радея и Бушуя, не размениваются на мои выборы, Ворон? – спрашивает она.

– Мне сообщал об этом Веш, – морщится Вран. – А теперь, как понимаешь, Веш может сообщить мне лишь то, что он забыл, из чего состоит грудной сбор. Наши разговоры стали… не такими занимательными, какими были в письменном виде.

– Ворон заманил к себе неоперившегося птенца, а теперь жалуется, что птенец не может летать так высоко, как он грезил, – щёлкает языком Бая. – Какая досада. Может быть, твоё гнездо не так надёжно, как тебе бы хотелось…

– Может быть… – вдруг перебивает её Вран, – может быть… тебе не стоит обращаться ко мне по этому несуразному имени?

Бая поднимает брови.

– Не ты ли его придумал?

– Конечно нет, – спокойно отвечает Вран. – Как тебе могло прийти такое в голову, Бая? Я всего лишь выполнил многочисленные просьбы моих соплеменников. Они так просили меня об этом, так радовались своей придумке, почти умоляли меня – как я мог им отказать?

– Какой же ты дурак, Вран из Сухолесья, – только и говорит Бая.

Вран открывает рот, чтобы ответить ей… чем-то. Остроумным или не очень. Находчивым или шутливо сдающимся: да, признаюсь, бывает. Бае стоило бы покончить с этим давным-давно. Бае стоило бы попрощаться со своим поясом и с Враном – и уйти восвояси. Бае стоило бы…

Стоило бы…

Бае стоило бы…

Бая накрывает его губы своими.

Бае не стоило бы.

Но Бае уже всё равно.

Бая чувствует его. Чувствует все слова, застывшие в его горле. Чувствует осторожную неподвижность его тела, чувствует, как он задерживает дыхание, чувствует, как колотится его сердце. Чувствует его губы, замершие под её губами. Его узкие, тонкие, сухие, колкие от так и не сбритой щетины губы. Бая чувствует их – и Бая чувствует, как её лопаток касается его ладонь.

Бае всё равно. Всё равно, всё равно, всё равно. Всё равно, что Сивер бы воскликнул: «Бая, двенадцать лет!» Всё равно, что Искра бы понимающе хмыкнула: «А я так и думала». Всё равно, что вздохнула бы Лесьяра, что слегка поднял бы брови улыбающийся Радей, что, что, что…

А что сделал бы Солн?

Солн наверняка знал, что этим всё и закончится. Солн наверняка знал – знала и Бая.

Поэтому и не хотела сюда приходить.

Но что уж теперь?

Бая целует его долго. Долго-долго. Бая позволяет ему прикасаться к себе, сначала неуверенно, затем – с трепетным нетерпением. У Врана дрожат руки. Очень сильно дрожат руки. Дрожат, когда он проводит ладонями по её спине, направляет одну из них вверх, в её волосы. Дрожат, когда он зарывается в них пальцами, – дрожат, когда он притягивает Баю к себе. Бая думает, что если бы сейчас из-за соседнего дерева высунулось сердитое лицо Бушуя, она не остановилась бы даже тогда. Бая представляет это лицо – и начинает смеяться. Улыбается и Вран – Бая понятия не имеет, почему он улыбается. Наверное, потому, что он просто дурак. Полнейший болван. Невозможный глупец. Неисправимый дур… нет, дурак уже был…

Вран продолжает улыбаться, глупо и счастливо, когда Бая отстраняется. Его глаза сияют – и наконец-то это сияние не одержимого ожидания чего-то невозможного.

– Тебя не пустят в вечный лес, Вран, – говорит ему Бая. – А ты можешь оказаться там уже завтра. И прихватить с собой всех, кто не успеет от тебя убежать.

– Не волнуйся, Бая, – отвечает ей Вран. – Они наверняка успеют. Хотя… ты как будто и не волнуешься вовсе?

– Не волнуюсь, – качает головой Бая. – Уж лучше вечный лес, чем твоё племя.

Вран смеётся, хотя Бая не шутит. Но и не лукавит – предки всегда были слишком снисходительны, Бая слышала множество угроз, передающихся из поколения в поколение, – но никогда не слышала ни об одном волке, действительно застрявшем на этой баснословной границе.

– Что ж, – говорит Вран. – Тогда до встречи у вечного леса, Бая с Белых болот. Надеюсь, ты всё-таки найдёшь способ провести меня туда. Когда-нибудь.

– Может быть, начнём с Белых болот? – спрашивает Бая.

Вран смеётся снова. Искренне, мягко и впечатлённо.

– Боюсь, после такой выходки на Белых болотах не хватит ваших волшебных поясов, чтобы спасти нас от гнева твоих предков, – отвечает он, отсмеявшись.

– У нас очень трудолюбивый кузнец, – пожимает плечами Бая.

Вран оказывается прав: на выходе из лагеря к Бае подходит дюжина юных волков и волчиц, робко спрашивая, можно ли им временно остаться на Белых болотах, пока они ищут разрешения глав своих племён на возвращение.

Вран остаётся сидеть под деревом, провожая её взглядом. Кажется, к Врану сразу же подбегает Зима.

Бая говорит всем волкам и волчицам: конечно.

Бая слышит по их переговорам за спиной, ведя их за собой, что Веш так и не вернулся.

Похоже, Веш всё это и начал.

Что ж. Наконец-то у Сивера появится новая мишень для его ядовитых стрел – на молодёжи с Белых болот уже не осталось от них и живого места.

Глава 21

Снег и кровь

Баю будит Сивер.

– Бая, – говорит он. – Веш здесь.

И Бая понимает, понимает сразу по его голосу, понимает сразу по его глазам, едва открыв свои: что-то не так.

Бая не обнаружила Веша на Белых болотах, приведя на них бежавшую от Врана молодёжь. Бая не дождалась его и к рассвету, время до которого она провела в хлопотах столь бесконечных, что совершенно забыла, что должно произойти на нём.

Бая вспомнила об этом, только выдохнув после того, как сомкнул глаза в общей землянке последний волк и были отправлены в другие племена последняя подозванная из леса птица и умасленная русалка из болота. Бая выдохнула прямо в розовеющее робким рассветом небо – и вдруг поняла, что сулит этот рассвет.

Наступление Врана.

Волки, подобранные с его стоянки, рассказали Бае, что там действительно не осталось почти никого. Кто-то сбежал вчера, даже не попрощавшись, кто-то ускользнул якобы по своим очень ответственным, полезным и важным для племени делам – и не вернулся. Волки уходили поодиночке, волки уходили небольшими стайками, волки уходили целыми племенами – а кто-то, всё ещё раздумывавший, не остаться ли, принял окончательное решение после припадка Врана у всех на виду и на слуху. Волки неуверенно пожимали плечами и переглядывались, когда Бая спрашивала их, есть ли хоть малейшая возможность, что к Врану кто-то вернётся. «Дураков нет», – читалось в их осторожных взглядах.

Что ж. Вран остался с теми, с кем сам ушёл когда-то – а может, растерял половину и от них. Но никуда не ушла Зима, никуда не ушли Горан и Зоран, не бросился за Баей к покинутому много лет назад брату Нерев и не променял своё знахарство, всё-таки вырванное у судьбы, на безопасность Белых болот Самбор.

Бая смотрела на этот рассвет – розовый, совсем не красный. Бая смотрела на этот рассвет – и почему-то не верила, что Вран и впрямь решится выступить с таким скромным набором союзников. Вран улыбался, когда она уходила. Вран смотрел с этой улыбкой ей вслед – сквозь Зиму, сквозь все воздвигнутые им же стены, которые разделяли его с Баей. Это была не улыбка безумца, не улыбка самоубийцы, не улыбка, как любит говорить Сивер, «самодура». Это была улыбка Врана. Просто Врана. Разве мог бы Вран, её Вран, её настоящий, проглядывавший всё это время сквозь пелену своего помешательства Вран, пойти на это? Когда-то Вран был способен остановиться. Когда-то Вран умел держать себя в руках – умел молчать, отступать, даже смиряться. Когда-то Вран делал это ради Баи.

Понял ли Вран, что она просила его сделать это и ради неё тоже и на этот раз?

«До встречи у вечного леса, Бая с Белых болот», – сказал ей Вран.

Скорее всего, нет.

Бая смотрела в это проклятое просыпающееся небо около часа – а может, и больше.

Потом Бая смотрела на лес. Ещё дольше. В ту сторону, откуда короче всего путь с их бывшей стоянки.

Бая ждала. Бая не могла не ждать – Бая не могла заставить себя пойти в свою землянку. Бая ждала, что увидит его. Вдали, едва заметным, непринуждённо ступающим очертанием – словно ничего и не произошло, словно он просто возвращается на Белые болота после долгой охоты или – ну ладно, это уже что-то совсем невозможное – даже после помощи заблудившемуся деревенскому. Бая ждала, что увидит его невозмутимо выпрямленную спину, его невозмутимые синие глаза, его невозмутимую улыбку на губах: ну вот я и здесь, Бая. Ты звала меня – и вот я здесь. Знаешь, я слегка покривил перед тобой душой, отказываясь вчера от твоего предложения, – и впервые сделал это к месту. Знаешь, я передумал – возможно, люди правда того не стоят. Кстати, почему в нашей землянке живёт Искра? Если память меня не подводит, в мужья стоит брать мужчин, а уж никак не сестёр. Или это просто ещё одни перемены, произошедшие за время моего отсутствия? Ну, красавица, что-то эти перемены мне совсем не по душе. Может, изменим всё ещё раз?

Вран не пришёл.

Бая слушала, слушала и слушала. Бая ловила каждый звук – уже не из леса, а из деревни. До Белых болот порой долетают слабые, очень слабые отголоски деревенских празднеств.

И битв.

И битв…

Лес молчал – деревня тоже. Бая не слышала ничего. Бая не слышала даже ратного рога – а уж его-то зов за всю окропившуюся человеческой кровью недавнюю историю Сухолесья она запомнила отчётливо. Этот рог звучит совсем не так, как тот, что знаменует начало гуляний в честь новых божеств, или тот, что поддерживает своим гулом многоголосые обрядовые песнопения.

Бая покинула своё место только тогда, когда заметила, что за ней пристально наблюдает Сивер из своей землянки. Ничего не говорит, не упрекает, даже не подходит – но наблюдает.

«Успокойся, – сказала себе Бая. – Успокойся и не тревожь его. Хотя бы его. Он сделал свой выбор. Хватит повторять себе эти слова – прими их. Прими его. Прими то, что…»

В своей землянке Бая залпом выпила снадобье из маленького глиняного сосуда – она позаимствовала его у Сивера, когда тот не видел. Снадобье вообще-то предназначено для того, чтобы как можно скорее погрузить в спасительный сон тех, кто пострадал на охоте от оленьих рогов или боровьих клыков, – и его совсем не стоит без нужды принимать тем, кто не мучим никакими ранами.

Но Бае был очень нужен сон. Бая была уверена – если бы её грудь пропорол сопротивляющийся олень, она бы вряд ли болела больше.

Бае был нужен сон, потому что безумие Врана поистине заразно – потому что надежда, бессмысленная, непобедимая, терзавшая её своей близостью и одновременно далёкостью надежда, мучила её куда сильнее, чем клыки всех боровов на свете. Потому что, даже засыпая, Бая надеялась: она проснётся – и он будет здесь. На Белых болотах.

Но на Белые болота пришёл только Веш.

Бая не спрашивает Сивера, что случилось. Сивер стоит над ней, произнеся всего три слова – и эти три слова говорят ей обо всём.

Или не совсем.

– Он мёртв? – просто спрашивает она у Сивера.

Сивер прекрасно понимает, кого она имеет в виду.

Сивер молчит несколько мгновений.

Сивер качает головой.

Бая поднимается на ноги одним рывком. Баю словно снова подхватывает ветер, оказавшийся вовсе не ветром, – Бая снова вспоминает, как дышать.

Бая думает: если Вран жил в этой безумной надежде все эти двенадцать лет, возможно, не удивительно, что он стал таким, каким стал. Бая прожила в ней всего несколько часов – и, кажется, уже сама начала сходить с ума.

– Остальные? – коротко спрашивает она.

– Пойдём, – отвечает Сивер. – Я убью его. Бая, я его убью. Я не позволю ему вернуться. Я не пущу его. Делай со мной что хочешь, но я его не пущу.

Сначала Бая думает, что Сивер говорит о Вране. Конечно, о Вране. О ком же ещё?

Сначала Бая думает, что всё-таки увидит его.

Бая думает об этом, стремительно поднимаясь за Сивером по земляным ступеням. Бая думает об этом, выходя наружу – и видя всех членов своего племени и дюжину членов племён других, тоже выскочивших из землянок. Старики и дети, старшие и их подопечные. Те, кто должен был сейчас находиться в лесу, – и те, кто, разумеется, поспешил покинуть его, как только узнал, кто пожаловал на Белые болота.

Пожаловавший – пожаловавшие? – стоит за границей. Бае приходится дойти до холма. Бае приходится преодолеть его земляные стены. Бае приходится сдерживать себя, насильно сдерживать себя, чтобы не сорваться на бег. Бая сама не знает, что чувствует: может, она ещё и не сошла с ума окончательно, но её бешено колотящееся сердце – точно да.

Бая думает: Вран. «Я убью его». «Я не пущу его». Разве мог Сивер выплюнуть такие слова в сторону своего любимого, пусть и ускользнувшего к Врану когда-то Веша? Нет, конечно же, нет.

Или…

За границей стоит один Веш.

Сивер стискивает зубы при виде него так, что Бае кажется – он вот-вот сломает себе челюсть.

«Я убью его».

«Я не пущу его».

– Я предупредил людей, – говорит Веш, глядя на Баю.

«Я убью его…»

«Я не пущу его…»

– Зима, Нерев, Самбор, Горан и Зоран мертвы, – говорит Веш.

– Вран у людей, – говорит Веш.

– Я не мог поступить иначе, – говорит Веш.

– Они собирались напасть на людей на рассвете – а у людей есть дети, – говорит Веш.

– Такие же дети, каким был я когда-то, – говорит Веш.

– Я тоже жил в этой деревне. Я тоже… – говорит…

Говорит, говорит, говорит…

Веш говорит и говорит. Сивер стискивает пальцы Баи в своих, словно желая её от чего-то удержать, – но на самом деле сдерживая себя.

Веш рассказывает, как он пришёл в племя Врана несколько лет назад – Веш и сам не помнит, когда именно. Небо затянуто тучами, рассвет уж давно отгорел. Веш рассказывает, как племя Врана, как сам Вран, поначалу казалось ему очень даже разумным – Веш рассказывает, как со временем он понял, что ошибался. Небо затянуто тучами, небо пасмурно и равнодушно, небу совершенно безразлично, что происходило под ним несколькими часами ранее – и что происходит сейчас. Веш рассказывает, как Вран опутал его своими сладкими речами, догадками и предположениями – как Вран говорил ему, что, возможно, Веш способен обращаться в волка не просто так, что, возможно, один из волков Белых болот – а может, и из гораздо более далёких племён – заделал волчонка, спутавшись с деревенской девкой, а деревенская девка решила на всякий случай от Веша избавиться. Небо затянуто тучами, у неба своя жизнью – небо не желает разбираться, сколько жизней было потеряно под ним совсем недавно.

Веш говорит: да, может быть, так оно и есть. Веш говорит: он и сам не знает, кто он – благословлённый ли волчьими предками человек или преданный человеческой матерью волк. Но Веш знает одно: то, что пытался сделать Вран, делать нельзя. Ни с кем и никогда. Веш всё-таки вырос среди волков – и Веш не мог допустить, чтобы Вран, не то волк, не то человек, посягнул на жизни тех, среди кого Вран родился. Посягнул на жизнь любого человека.

Веш ушёл перед последним закатом не для того, чтобы собрать травы. Не для того, чтобы бежать на Белые болота – не для того, чтобы спастись самому, но для того, чтобы спасти деревню. Веш пришёл в неё – пришёл в эту бывшую деревню. Веш предупредил живущих там, что на рассвете их ждёт набег.

Веш остался на опушке леса, чтобы увидеть всё своими глазами. Веш хотел пойти к Врану, к тем, кто остался с ним, несмотря ни на что, чтобы предупредить, уговорить, образумить и их – но что-то не позволило ему сделать это. Веш так и говорит, глядя Бае в глаза: «Что-то мне не позволило».

Наверное, они сумасшедшие все. Наверное, в этом лесу не осталось ни одного здравомыслящего волка – разве что Сивер. Глаза Веша ясные, искренние, в них нет ни капли вины – Веш уверен, что поступил правильно. Что он спас деревню. Что он спас неких детей, к которым он возвращается раз за разом.

Бая думает: какая же она дура.

Дура. Дура. Полная дура. Почему она просто стояла здесь? Почему ждала, надеялась, уповала на чей-то здравый смысл – чей? Врана? Зимы? Может быть, Горана с Зораном? Бая стояла здесь, смотря в небо, а Веш стоял там, смотря на короткое и бесславное сражение, которое нельзя было назвать и сражением, – и Бая ничем, ничем, ничем не отличается от Веша.

Люди расправились с пятёркой волков за несколько мгновений – им не пришлось даже покидать свои дубовые стены, они сделали то, что и пророчила Врану Бая: пронзили эту пятёрку десятками стрел, прежде чем та достигла ворот. Ворот. Вран даже не попытался зайти с тыла. Он даже не попытался найти одну из своих излюбленных лазеек.

Но шестого волка – шестого волка люди оставили в живых, словно почувствовав: это – их вожак. Вран действительно вёл всех за собой. Всех своих верных безумцев, не придумавших ничего лучше, чем присоединиться к нему и в этом безрассудстве, – не придумавших ничего лучше, чем прервать свои запутавшиеся, бестолковые, всегда преданно следовавшие за Враном жизни хотя бы так. Бая понимает, почему пошла на это Зима, почему решились на это Самбор и даже Нерев – но зачем это Горану и Зорану? Этого Бая не знает. Может быть, это просто показалось им забавным – в последний раз потешиться удивительной дуростью своих жизней, перед тем как уйти в тихий и всепрощающий вечный лес.

Веш рассказывает, как Врана, раненого, но не убитого, худого, некрупного волка с синими-синими глазами, затащили внутрь поселения. Веш рассказывает, как взобрался на ближайший холм – и увидел большую деревянную клеть прямо в середине разросшейся деревни, и Врана в этой клети. Веш рассказывает – он знает это потому, что часто тайком наблюдал за всеми человеческими поселениями, которые встречались племени Врана на их бестолковом пути, – что в таких клетях обычно держат зверей, которых собираются принести в жертву божествам. Веш путается в именах этих божеств – зачем он вообще их вспоминает? Бая не мешает ему. Не прерывает его. Веш добавляет: и колдунов. Зверей – и колдунов. Веш сказал людям, что их деревню вот-вот захватят колдуны. Веш поясняет: так им было понятнее. В деревне много новых жителей, знать не знающих про сказания о лютах – но о колдунах, умеющих перекидываться через ножи в волков и превращающихся после смерти в упырей, знают все. Деревне не нужно поднимающееся по ночам полчище упырей, – чтобы этого не случилось, колдунов нужно обезглавить, а их главного жреца – сжечь, предварительно содрав с него шкуру. Люди уже готовят костёр. Люди уже…

– Ты сошёл с ума, Веш, – медленно произносит Сивер низким, угрожающе дрожащим голосом. – Колдуны? Жрецы? Упыри? Обращение в волков? Ты пришёл в эту гнилую деревеньку – и выложил людям всё? Слушайте, слушайте меня, защитника ваших детей, спасителя ваших рожениц – на рассвете к вашим стенам подбежит кучка облезлых волков и пощёлкает зубами под вашими вышками, пока большинство из вас будет спать и даже не увидит этого, но не ждите, пока они угомонятся и уйдут ни с чем – о нет, это вовсе не волки, это двоедушники, собирающиеся накрыть вашу деревню своим тёмным колдовством, и вы должны встретить их во всеоружии. Так ты сказал своим беззащитным людям, Веш? Так ты позаботился о тех, кто глупо, неумело, но худо-бедно кормил тебя и поил, следил, чтобы твоя задница была прикрыта плащом от ветра, а голова – навесом от дождя? Колдуны? Колдуны, Хозяин тебя раздери с проворотом? Колдуны, водяной тебя оприходуй? Колдун…

– Хватит, Сивер, – негромко говорит Бая.

– Он убил их, Бая, – яростно разворачивается к ней Сивер – и сверкают гневом его глаза, и сжимается у Баи сердце: Сивер, Сивер, вот как тебе «наплевать» на тех, кого ты хулил при каждом удобном и неудобном случае. – Он убил эту дуру, эту сумасшедшую Зиму, которая понеслась за Враном верным хвостом! Он убил двух этих недоумков, этих разделивших не только души, но и разум на двоих Горана и Зорана! Он зашвырнул в вечный лес своей «помощью» эту бестолочь Нерева, так и проторчавшего полжизни лес знает где без брата! Он отправил к предкам и своего великого брата по недознахарскому делу, тупоголового Самбора, который не может отличить луковицу от ромашки! Он посадил твоего самодура, твоего любимого ополоумевшего Ворона из Сухолесья, кое-как собравшего лапы в кучу на четвёртом десятке, которому ты отдала свой пояс – спасибо, что пояс, а не нож! – в какую-то проклятую клеть, чтобы с него содрали шкуру и сожгли, и ему плевать, что люди уже готовят щипцы, чтобы ободрать Врану пёрышки, и угли, чтобы птичка не стала упырём! Что они будут делать в вечном лесу? Что они скажут предкам? Они бы порычали под стенами и успокоились! Они бы поиграли в искусных захватчиков человеческих деревень час, два, три – а потом бы убрались обратно на нашу стоянку к лесной матери, и на этом бы всё закончилось! Они не готовы представать перед предками! Они умалишённые – все до единого! Может, хотя бы этот провал заставил бы что-то сдвинуться в их головах! А теперь? Что теперь? Ты представляешь, что творится сейчас в вечном лесу? Ты представляешь, сколько несмываемой тупости и дерьма заляпало их души? Их не пустят ни-ку-да!

И Бая понимает: вот на чём была основана её надежда.

Именно на этом.

Именно на том, о чём говорит сейчас Сивер.

На провале. На неудаче. На плохо подобранном времени. На том, что и не будет никаких стрел – потому что опять заснёт в сторожке какой-нибудь Деян, о любви к отдыху которого Вран когда-то прожужжал Бае все уши, потому что и не будет никакой битвы, никакого сражения.

Но она была. В том или ином виде.

– Где они оставили свои ножи с поясами, Веш? – спокойно спрашивает Бая. – На стоянке?

Веш кивает.

– Хорошо, – так же спокойно говорит Бая. – Значит так, Веш из Сухолесья – или как ты там предпочитаешь себя называть. Ты забираешь их тела из деревни, а я позабочусь о Вране, ножах и поясах.

– Их тела?.. – моргает Веш. – Их тела… уже обезглавлены. Их головы на ограде – а где остальное, я не…

– Мне всё равно, как ты сделаешь это, Веш, – холодно прерывает его Бая, сжимая пальцы вновь напрягшегося Сивера. – Я дала тебе задание – и ты должен выполнить его, иначе я никогда не пущу тебя обратно на Белые болота. Ты помог смерти забрать твоих соплеменников – значит, тебе и заботиться о том, чтобы их тела вернулись домой, а не гнили на человеческом заборе и не подметали пол за одетыми в них людьми. Ты зашёл в эту деревню однажды – значит, зайдёшь и ещё раз. Можешь пойти со мной, можешь взять с собой тех, кто согласится помочь тебе, если таковые найдутся, можешь заняться этим не сегодня, а завтра, послезавтра, когда снег покроет эту землю, или даже когда он растает – но таково моё слово: я не позволю тебе пройти за эту границу, пока ты не выполнишь то, что я тебе сказала. Если ты хочешь вернуться в наше племя – всё в твоих руках.

– Мне на хер не нужно, чтобы он возвращался в наше… – вскидывается было Сивер.

– Сивер, – говорит Бая. – Так же, как тебе было не нужно, чтобы в него возвращались Зима и все остальные?

Сивер молчит.

– Вот именно, – говорит Бая. – Вперёд, Веш. Идём, Сивер.

– Деревня не будет спать до рассвета, – растерянно говорит Веш. – Сегодня ночью деревня будет…

– Да, любоваться на моих братьев и сестёр, нанизанных на частокол, и сдирать кожу с моего мужа, – вновь прерывает его Бая. – Вот почему я иду туда прямо сейчас. Не волнуйся, Веш – я не причиню там вреда ни ребёнку, ни опытному воину, можешь не предупреждать их о повторном нашествии колдунов. Я просто заберу то, что им не принадлежит. И прошу тебя сделать то же самое – если ты, конечно, по-прежнему считаешь себя волком, а не человеком.

– Волки никогда не приходили за теми, кого забирали люди, Бая, – замечает Веш уже ей в спину.

Бая оглядывается через плечо.

– Да, – соглашается она. – Не приходили. А я – приду. Вот и узнаем, чья это ошибка – моя или моих предков.

Сивер не возражает ей ни словом, трогаясь за ней.

Бая знала, что он и не возразит. Однажды Сивер сказал ей, что последует за ней куда угодно – и сколько бы Сивер ни ворчал на неё и не перечил ей скорее из вредности, чем из-за действительных разногласий, Бая всегда знала: он правда пойдёт.

Сивер ругается сквозь зубы, когда видит ограду.

Бае не хочется ругаться. Возможно, Бае хочется отвернуться. На мгновение.

В кожаной сумке Баи, перекинутой через плечо, только что звенели друг о друга пять ножей – в ровные толстые, заострённые кверху брёвна воткнуты пять волчьих голов. У людей есть байка, что после смерти волки… волколаки, люты, колдуны, двоедушники, что после смерти они превращаются в людей – это полная чушь. Бая не знает, кто это придумал. Наверное, случайно прибивший заблудившегося в лесу путника человек, с честнейшими на свете глазами рассказывавший потом своим односельчанам: да волком, волком он ко мне вышел!..

– Всё будет хорошо, – негромко говорит Бая вместо привычных слов прощания – то ли Сиверу, то ли этим головам. – Всё будет хорошо, Сивер. Они не сделали ничего плохого – они просто запутались. Вечный лес не изгоняет своих детей из-за их ошибок в лесу этом – иначе бы он был таким же пустым, как головы Горана с Зораном.

Бая осознаёт, насколько двусмысленно это звучит, только произнеся это вслух.

– Да уж, – только и говорит Сивер.

Да уж.

Веш не пошёл за ними – так и остался у Белых болот, глядя Бае вслед. Кажется, Бая противоречила сама себе, когда предложила ему обратиться за помощью к своим бывшим соплеменникам – как он может, если она запретила ему проходить через границу? Впрочем, возможно, кто-то выйдет к Вешу сам.

Или нет – но это уже не Баина забота.

Бая идёт вперёд.

Бая идёт вперёд, решительно ступая по почти докошенному полю – и Баю не волнует, что её прекрасно видно со всех сторожевых вышек, что сейчас совсем не рассвет и едва ли вечер, что пасмурное небо не собирается темнеть, накрывая её спасительным мраком. Бая и не думает ни от кого прятаться. Бая и не думает искать никакие потайные ходы.

А Сивер и не пытается убедить её сделать это.

– Кто идёт? – раздаётся с одной из вышек.

Бая поднимает голову.

Прореженное, тусклое в отсутствие солнца золото поля щекочет её сапоги. Начинает моросить мелкий дождь. У Горана с Зораном приоткрыты рты, у Зимы выбит левый глаз, у Нерева нет половины морды – один только Самбор сохранился таким, каким он сюда и пришёл. Если не считать того, что у Самбора отняли тело.

Вышка – высокое прочное прямоугольное строение с приземистой треугольной крышей – нависает над Баей, а из небольшого квадратного оконца высовывается внимательное круглое лицо. Лицо держит у губ рог. Светло-голубые глаза на лице смотрят на Баю с подозрением и недоверием.

Бае кажется, что этот человек как-то не похож на матёрого воина. Хотя что Бая знает о матёрых воинах?

– Зачем явились? – громко спрашивает человек ещё раз. – Назовите себя! Завтра!

– Что – завтра? – спрашивает Бая.

– Завтра мы всех ждём, – отвечает человек. – Завтра перунов день. Не сегодня. Ужо прости, красавица – не положено сегодня. С берьего леса ты, что ли?

«Красавица».

Бая сужает глаза.

– Да нет, из Сухолесья, человече, – отвечает она. – Перунов день? А разве не был он недавно совсем?

Бая не уверена, что был. Что-то точно было – что-то точно пели, что-то точно праздновали, точно жгли костры и огромной толпой шли к кургану, бросая перед самым большим человекоподобным образом щиты и копья, топоры и ножи. Бая наблюдала за всем этим со своего излюбленного холма и, кажется, даже слышала что-то об этом «Перуне». «Перун». «Перунами» в старых-старых книгах у Баи в племени назывались молнии. Молниями он, что ли, бьёт? И какое отношение это имеет к ножам?

Человек смотрит на неё с ещё большим подозрением.

– Был обычный – а завтра необычный, – отвечает он настороженно. – Колдуны с ведьмой к нам пришли, колдуны с ведьмой на деревню нашу пошли – а Перун к нам гонца от себя послал, и всё мы про них узнали, и благодарить его завтра будем. Это из какого же ты Сухолесья, красавица? Нет в Сухолесье поселений других, кроме нашего. А гонцы наши до соседних ещё не добрались. Назови-ка себя, пока я чего плохого не подумал.

– Перун ваш, значит, у вас за предупреждения отвечает? – задумчиво спрашивает Бая.

Теперь человек смотрит на неё как на полную дуру. Рог неумолимо приближается к его губам. Бае, в общем-то, всё равно.

– Какие ещё предупреждения? – всё-таки спрашивает он. – Ты чего это городишь?

– За молнии тогда, может? – предполагает Бая.

Человек хмурится. Подносит рог к своим губам ещё ближе.

– Может, и за молнии, – отвечает он напряжённо. – Ты назовись, назовись. Кто ты и откуда. И этот пусть представится. Нам гости незваные не нужны – на забор наш они уже сели, гости одни.

– Хорошо, – говорит Бая. – Молнии мне подходят. Ведьма я по-твоему, человече. А это – колдун. И не один Перун твой молниями управлять способен.

Бая видит страх. Бая видит резкость. Страх и резкость переплетаются в одно, страх и резкость подхватывают руку человека, страх и резкость открывают его рот, надувают его щёки, чтобы разорвал тревожный, призывный гул рога ленивый шелест мелкого дождя по сонному осеннему полю – но Бая не даёт ему этого сделать.

Проснувшийся, вырвавшийся из леса порыв ветра расправляет плечи и хрустит пальцами: что ж, начнём. Ветер выбивает рог из руки человека, отправляя его к ногам Баи. Ветер отбрасывает человека прочь, вглубь и вдаль его защитной вышки, ветер затыкает ему рот и связывает ноги, смыкаясь вокруг его тела в неумолимом вихре, – Бая кивает самой себе.

А затем посылает в крепкую, такую неприступную ограду молнию, одним ударом раскалывая её надвое.

Бая вызывает дождь. Бая вызывает снег. Бая вызывает уже не ветер – настоящий бушующий смерч, захлопывающий двери всех домов и уносящий внутрь людей. Дождь не даёт им моргнуть, снег не даёт ничего увидеть – хватает, хватает, хватает вьюга людей за ноги и за руки, за туловища и плащи, расшвыривая их по красивым деревянным, выросшим вдвое домам. Ветер не даёт им подойти к окнам, ветер не даёт им схватиться за луки и копья, ветер не даёт им даже встать на ноги, – люди разлетаются в стороны и сами падают в свои красивые деревянные клети, как опавшие листья, подхваченные головокружительным, но милосердным вихрем. Бая просит ветер: помягче. Бая просит ветер: просто держи их от меня подальше. Совсем недолго – пока я не сделаю то, что должна.

Бая идёт между этими красивыми деревянными домами, припорошенными свежей крошкой снега, идёт мимо хлевов с тревожно мычащими коровами, мимо каких-то сараев и выглядывающих из-под них погребов, а ветер расчищает ей путь, загоняя последних людей туда, откуда они не выберутся, пока она не уйдёт. Ветер не задевает её и Сивера, снег не падает на их головы и плащи, зато падает на чужие – Бая успевает заметить безумное, испуганное, искажённое гневом выражение на чьём-то залепленном снегом лице, прежде чем захлопывается дверь и за ним. Конечно, люди сильны. Конечно, у людей есть стрелы и копья. Но, к несчастью для людей, природа может превратить в беспомощных букашек, беспорядочно крутящихся в водовороте её желаний, всех без исключения – и природа сломает надвое любой лук и выбьет из рук любое древко.

Деревня пуста. Пуста и бела. Белое покрывает крыши и землю, белое кружится вокруг окон, не позволяя выглянуть из них, белое образует перед Баей ровный, прямой проход: туда.

И Бая видит эту клеть.

И видит волка, лежащего в ней. Тоже не тронутого снегом. Зато тронутого кровью, сочащейся из его бока.

– Сивер, нож, – говорит Бая, ускоряя шаг.

Глаза волка закрыты – а когда они открываются, когда Бая ломает одним движением незатейливую перекладину, скрепляющую двери клети, поддерживаемая силой ветра, ведущей её руку, – когда они открываются, Бая не видит в них привычной яркой синевы.

Глаза Врана потускнели. В глазах Врана исчезла вся жизнь, вся насмешка над этой жизнью, весь вызов ей. Глаза Врана смотрят на Баю с той же безжизненной тусклостью, что и глаза Зимы, Нерева, Самбора, Горана и Зорана, живущих уже совсем в другом месте.

Ну уж нет, думает Бая.

Ну уж нет.

Сивер кладёт ей в руки нож. Нож Врана – нож не с белыми камнями, а с красными. Такими же, как кровь на его тёмно-русой шерсти. Как кровь, засохшая на кольях под отрубленными головами его друзей.

Белое и красное. Снег и кровь. Бая отвечает за снег – Вран отвечает за кровь. Может, именно это хотели сказать ей предки, посылая ему этот нож? Кровь расцветает на снегу, кровь заливает снег, кровь всегда превращает белое в красное – кровь всегда побеждает снег, впитывается в него, окрашивает его собой и пропадает только тогда, когда пропадает и он. Кровь не вытравишь из снега ничем, одна крошечная капля – и до конца зимы. Можно раскидывать этот снег в стороны, топтать его, брызгать на него водой – но он лишь порозовеет, а не побелеет.

Что ж, пусть будет так, думает Бая. Пусть хотя бы порозовеет.

– Быстрее, Вран, – говорит она. – Нож. Тебе нужно перекинуться.

– Какая разница? – нетерпеливо спрашивает Сивер. – Он не будет держаться на ногах и человеком. Посмотри на него – кожа да кости, мы дотащим его и так. Мы провозимся с ним слишком долго. Ты и так еле держишься. Давай, недоумок, давай-ка я тебя…

– Нет, – качает головой Бая, опускаясь перед Враном на колени. – Он должен перекинуться.

– Зачем?.. Бая, ты занимаешься какой-то…

Бая сама не знает, зачем. Бая просто чувствует: так надо. Бая просто знает: долго волком Вран не проживёт. Бая видела, видела не раз, как с трудом Вран делает в волчьем обличье вдох, как старается дышать реже и неглубоко, как расцветает в его глазах боль – сколько же он пробыл волком сейчас, сколько тысяч этих мучительных вдохов он сделал? Нет, если они и дотащат Врана до Белых болот, то только его оболочку. Сам же Вран сделает то, о чём так беспечно шутил в их последнюю встречу, – останется ждать её на краю вечного леса, и почему-то Бае кажется, что там ему вовсе не станет легче дышать.

– В последний раз, – обещает Врану Бая. – Сделай это в последний раз. Из волка в человека. Тебе всё равно не идёт быть волком, Вран с Белых болот. Это совсем не твоё. Мне совсем не хочется называть тебя красавцем.

– Чем ты занимаешься, Бая, – обречённо повторяет Сивер.

А Бае чудится – может, только чудится, – что на мгновение в глазах Врана всё-таки мелькает слабая усмешка.

Буран продолжает бушевать вокруг, сковывая людей, – Бая и сама начинает дрожать, как заброшенная в самую середину хрупкая, тонкая веточка. Бая никогда прежде не просила Хозяина послать ей чудо на такой долгий срок – и, похоже, Хозяин начинает забирать своё. Узкая морда Врана слегка колеблется у Баи перед глазами, словно прикрытая рябью воды, когда Бая помогает ему подняться на ноги – и Вран сразу начинает крениться вбок. Как, впрочем, и Бая. Сейчас она не самый надёжный помощник.

Но тут же опускается рядом Сивер, с грубой поспешностью ухватив Врана за шкирку. Бая чувствует, как рябь перед глазами немного разглаживается – кажется, Сивер воззвал к Хозяину сам.

– Чем мы занимаемся, – бормочет Сивер. – Чем мы… а, к лесу всё это. Ты понимаешь, что от тебя требуется, Ворон, мать твою, из Сухолесья? Ты хоть помнишь, как это делается? Давай, сгибай свои нескладные ноги…

Теперь Вран пахнет по-другому – не так, как в человеческом обличье. С кровью, духом человеческих жилищ и свежей морозностью воздуха смешивается душок чего-то… подпаленного?.. Бая узнаёт этот запах – он всегда исходил от Врана, когда он обращался в волка. Тлеющая шерсть, тлеющая кожа – и никаких признаков огня снаружи. Бая прикрывала на это глаза. Бая ни о чём не спрашивала Врана. Бая догадывалась, что не получит вразумительных ответов – так зачем тратить на это время?

Возможно, в этом и заключалась главная Баина беда. Возможно, она продолжает идти, нет, бежать, раскинув руки, навстречу этой беде и дальше – но белое уже стало красным, на снег уже попала кровь. Вран уже сделал к ней первый шаг – и она никогда не сможет по-настоящему отвернуться от него.

Сивер выхватывает нож из рук Баи. Сивер вонзает его в тонкую корку льда на земле, Сивер почти насильно подгибает задние лапы Врана одной рукой, продолжая держать его второй за шкирку.

– Давай, Вран, – говорит он. – Мне надоело сидеть среди этого уродства, а боров из соседнего дома вот-вот проломит дверь. Давай, мать твою. Иначе мы окажемся в этой клетке все трое. Ты будешь сидеть в ней со мной, ты понимаешь, что это для тебя значит? Я не позволю тебе дожить в спокойствии твои последние часы. О нет, я не собираюсь оказывать тебе такую услугу. Я доведу тебя до того, что ты сам воззовёшь к своим проклятым людям, лишь бы они прикончили тебя поскор…

Тело Врана неловко валится на землю по другую сторону ножа.

Тело Врана – не волка, которым он никогда не был.

«Кожа да кости». «Кожа да кости», – сказал Сивер, едва взглянув на Врана в волчьем обличье.

Вран лежит на спине, впалый живот со светлой дорожкой волос, испачканных в крови, рёбра, выпирающие так, словно готовы рассечь своей остротой воздух, ключицы, будто собирающиеся прорвать кожу. Бая проглядела эту худобу под его рубахами и плащами – Вран успешно скрывал её под одеждой, под ухмылками и самоуверенными взглядами, Вран умудрился скрыть её даже тогда, когда притягивал Баю к себе, целуя её вчера – дрожью своих губ. Вран всегда был поджарым, но сейчас он выглядит так, словно толком не ел несколько месяцев.

Или гораздо, гораздо дольше.

Во что же превратил свою жизнь этот самонадеянный дурак?

Вран что-то хрипло говорит. Едва слышно.

Бая наклоняется к его губам – и кое-что понимает.

На Вране нет пояса. Нет и серьги. Конечно нет. Вран снял их, обращаясь в волка – Вран ведь не знает, что серьги не снимаются никогда. На Вране нет никакой защиты – и Бая уже чувствует, как сгущаются вокруг него не только хлопья снега, но и уже хорошо знакомые ей тени.

Бая вскидывает руку к поясу, забранному со стоянки вместе с ножами – но Сивер вдруг опережает её, брезгливо набрасывая на Врана свой пояс.

И тени отступают.

И Вран что-то повторяет – и Бая снова не слышит ничего.

– Что? – раздражённо спрашивает Сивер. – Что ты там бормочешь, полоумный?

Бая наклоняется к Врану ещё ниже.

Лицо Баи оказывается у его лица. Узкого, скуластого, такого вроде бы умного – и такого на самом деле глупого лица. Бая наконец-то чувствует его настоящий запах – без гари неизвестно чего. Бая наконец-то видит синеву его оживших глаз.

И Бая наконец-то слышит то, что он так упорно пытался ей сказать.

– Не самое лучшее зрелище, да? – сипло выдыхает ей в губы Вран, указывая своими синими глазами на своё нагое тело.

Вот это.

Он хотел сказать ей вот это.

Да, Сивер прав – полоумный.

И Бая, видимо, тоже – потому что ей вновь хочется улыбнуться.

Или она улыбается и впрямь – потому что губы Врана трогает слабая ответная улыбка.

Тащит Врана Сивер. Бая хочет помочь ему – но очень быстро обнаруживает, что не способна на это. Ветер и снег, Хозяин, прикрывший её ими, забрали почти все её силы – остались лишь жалкие ошмётки, чтобы она могла делать не слишком-то быстрые шаги.

Деревня, городище, что бы это ни было, остаётся далеко позади. Остаются далеко позади люди, всё-таки высыпавшие из своих домов – далеко позади их сторожевые вышки, далеко позади их попытки броситься в погоню, прорваться через лес, догнать «ведьму» и «колдуна», забравших своего «жреца». Хозяин, видимо, всё-таки любит Баю, Хозяину, видимо, всё-таки приходится по душе её упрямство – в отличие от упрямства Врана. Метель не прекращается даже после того, как Бая уже никого и ни о чём не просит. Метель, вызванная ею ранней осенью среди одних только человеческих домов, внезапно накрывает и опушку леса, вставая там колючей, непроходимой, свирепой стеной, пропуская их – но не людей. Ломая все летящие в них стрелы. Сбивая всех бросающихся за ними мужчин с ног. Выбивая из их рук копья и топоры, заталкивая их гневные крики обратно в глотки – и на что они злятся, на что обижаются? Бая сдержала своё обещание – Бая не отняла у них ни одной жизни. Кроме, конечно, той жизни, за которую она когда-то взяла ответственность перед Хозяином. Возможно, Хозяину понравилось именно это. Хозяину всегда нравится, когда его дети выполняют свои обещания.

Сивер несёт Врана на руках – Сивер одного роста с Враном, но Вран худее его вдвое, и порой Бае, порой её то и дело теряющемуся среди темнеющих деревьев взгляду кажется, что Сивер несёт не мужчину своих лет, а восемнадцатилетнего мальчишку, вырванного из лап человеческой деревни. Да, «из лап человеческой деревни». Врану наверняка бы понравилось такое описание. Наверное, Вран бы и сам мог сказать что-то подобное.

Вран, Вран, Вран…

Рана в боку Врана продолжает лениво кровоточить, пачкая руки Сивера и окрашивая осенний воздух железным привкусом крови – но Сивер говорит Бае: «Ничего, выживет».

«Ничего, пусть поживёт ещё немного».

«Ничего, мне ещё нужно с ним поговорить. Ты успеваешь, Бая? Может, отдохнём? О, я поговорю с ним, я поговорю с ним обо всём, и пусть только попробует притвориться спящим – я выбью из него его лживый сон вместе с его погаными зубами. Ты слышишь меня, Вран Лес-пойми-откуда? Ты же у нас любишь говорить – вот и побеседуем. Я не позволю тебе сбежать в вечный лес, нет, Вран, я не пущу тебя к твоим застрявшим на его границе дружкам. Тебя нельзя подпускать к ним и на ширину реки – если они увидят тебя сейчас, для них всё точно будет потеряно, а мне ещё утешать их родителей и братьев. Или, может, ты сам с ними поговоришь? Может, мне стоит попросить Верена тебя навестить? Хотя нет – тогда нам придётся делить твои зубы, а этим я не готов пожертвовать…»

Если бы Сивер лишал зубов всех, кому угрожал, на Белых болотах не осталось бы ни одного волка, способного прожевать кусок мяса. Кроме Баи. И, возможно, Искры? Нет, кажется, однажды Сивер грозил подобным и ей, когда она неудачно огрызнулась на Баю в его присутствии…

Они добираются до Белых болот, когда ночь опускается уже окончательно. Бая впервые в жизни чуть не проваливается в топь, оступившись, и только чутко ловящий каждое её движение Сивер спасает её от этой участи; Бая не соображает уже ничего, и единственное, о чём она думает в этот миг, – забавно: «Какое необычное ощущение. Неожиданность и лёгкий испуг. Неужели Вран испытывал нечто подобное каждый раз, когда шагал по Белым болотам?»

Бая замечает, что у холма нет Веша. Бая замечает голову местного водяного, торчащую из трясины, – и то, как он в сердцах сплёвывает на землю, завидев Врана.

– Ну кудай-то ты его, милая? – вопрошает у Баи водяной. – А ты кудай-то его, Сива? Ну чего же ты её слушаешь? Ну ты зачем грязь эту полудохлую домой к себе тащишь, вору этому поганому снова разум её красть позволяешь?

– Уже давно он его украл, дедуля, – сквозь зубы отвечает ему тяжело дышащий Сивер. – Ты давай, со своими ворами разбирайся, а этим я сам займусь.

– А нету у меня воров, – гордо заявляет водяной. – Никогда не было – и этого бы к себе не пустил! И вы его не пускайте. Бая, Баюшка, Баечка – ну чего же ты? Ну что бы мать твоя сказала?

– Ох, не знаю, дедуля, – говорит Бая, едва шевеля языком. – Может, похвалила бы?

– Похвалила?..

Волк и волчица, стоящие на холме, таращатся на Баю круглыми-круглыми глазами. Забывают даже выпрямить спины, почтительно склонить головы – ну и ладно, думает Бая, но Сивер тут же сердито напоминает им, что они неотёсанные невежи, в самых несдержанных выражениях, и на губах Баи появляется новая улыбка.

А за границей Баю ждёт новая неожиданность.

Веш. Сидящий на камне круга для собраний Веш, а рядом с ним – Искра.

– Совсем сдурела? – шипит Сивер, наверное, на всё болото. – Что он здесь делает? Искра, ты его сюда…

Искра поворачивает голову в их сторону.

Искра вскидывает брови, пренебрежительно пробегая взглядом по Врану. Задерживается глазами на его пропоротом боку – но без особого любопытства.

– Фу, – перебивает она Сивера на полуслове. – А что он здесь делает? Лесьяра изгнала его.

– Сивер, иди к себе, – быстро говорит Бая: глаза Сивера сужаются очень, очень нехорошо. И смотрит Сивер не на Искру – на Веша. – Иди, Сивер. Я сказала тебе идти. Позаботься о нём.

– Лесьяра изгнала его, – повторяет Искра, безразлично смахивая с себя крайне недовольный взгляд Сивера, всё-таки брошенный на неё напоследок. – А ты притащила его обратно.

Взгляд. Взгляды. Бая чувствует их на себе – Бая чувствует взгляды всех, кто успел занять удобные места у окон землянок. Конечно, никто сегодня опять не спал. Конечно, все ждали, вернётся ли Бая одна – или с тем, кого не ждал никто.

Конечно, все узнали о том, куда направилась Бая, от Искры – а Искра узнала это от Веша.

И самовольно впустила его за границу, хотя Бая прямо сказала ему: нет.

– Изгнала? – сухо переспрашивает её Бая. – Похоже, ты, как всегда, думала на том собрании о чём-то своём, сестра. Я не помню, чтобы кто-то кого-то изгонял. Но так и быть – в таком случае Лесьяра изгнала и его.

Бая кивает на Веша. Веш избегает смотреть ей в глаза – зато смотрит на Искру.

И Бае вдруг становится смешно. Горько и смешно.

Бая узнаёт этот взгляд – о, она знает его очень хорошо.

Именно так смотрела на Врана Зима.

– Так вот куда ты порой пропадаешь на целый день, Искра? – спрашивает Бая.

Искра морщит нос – так, как она морщилась всегда, когда Бушуй в очередной раз пытался учить её уму-разуму. «Ну почему вы все такие скучные?» – читается на её лице.

Что ж, видимо, Веш стал тем единственным, кто смог её развеселить.

– Если ты привела сюда его, то и я могу привести Веша, – заявляет Искра невозмутимо. – В чём разница?

В землянке Сивера что-то грохочет. Бая снова слышит его ругательства – и слышит тихий хрип Врана.

– Разница в том, что я могу привести сюда кого угодно, Искра, – негромко говорит Бая. – Если я захочу – я могу привести сюда хоть всю людскую деревню, и пока ты Искра с Белых болот, Искра от Баи, ты не сможешь мне возразить. Выведи его отсюда – или в следующий раз, когда я увижу тебя рядом с ним на земле моего племени, ты отправишься за границу вместе с ним.

– И когда же будет этот следующий раз? – фыркает Искра. – Когда ты наконец разродишься наследницей от этого недомерка и вылезешь наружу из-под охраны Сивера, чтобы показать её племени?

Стон повторяется.

Бая смотрит на Искру – и Искра кажется очень довольной собой.

Бая смотрит на Искру – и радуется, что Сивер сейчас слишком занят Враном, чтобы выскочить из землянки и оттаскать Искру за волосы.

– Очень остроумно, Искра, – просто говорит Бая. – Но, боюсь, если ты не сделаешь то, что я тебе сказала, ты будешь радовать своей находчивостью только своего верного друга.

Искра что-то бросает ей в спину. Что-то про то, что ей всё равно, что там несёт Бая, – и что ни один волк на Белых болотах не хочет видеть здесь Врана.

У Искры всегда было плохо со счётом, думает Бая, быстро спускаясь в знахарскую землянку.

Как же – «ни один», если этого хочет Бая?

Глава 22

Прости, прощай

Вран рассказывает ей всё.

Вран рассказывает ей всё, распахнув глаза, как только из землянки отлучается по нужде Сивер, – конечно, Вран не спал. Конечно, не забывался никаким навеянным волшебным снадобьем сном – Бая видела, как Вран незаметно сплюнул это снадобье на пол, когда Сивер отвернулся.

И ничего Сиверу не сказала.

Вран распахивает свои синие глаза, Вран опирается на свой худой локоть, Вран смотрит на неё – острая, угловатая, чужеродная тень в тихой ночной темноте землянки – и Вран говорит ей:

– Я украл душу Травного.

Будь перед Баей кто угодно, но не Вран, Бая бы решила: бредит. Бредит от потери крови. Бредит от пережитого. Бредит от всего, что на него обрушилось, – и того, что обрушится.

Но перед Баей Вран – и Бая ничуть не удивлена этим откровением.

– И как? – только и спрашивает она.

Правда. Правда, которую так хотела Бая, – правда, которую так упорно скрывал от неё Вран. Правда о душе, вырванной из груди Травного, и о проклятии, которое он выплюнул Врану вслед. Правда о том, как жгла эта лишняя, ненужная, так и не вставшая на место душа его собственную грудь – и как разгневался на него за это Хозяин. Как Хозяин, а не люди, оставил на лице и теле Врана эти рубцы – как Вран сам хотел сжечь все деревянные образы предков, чтобы с ними не смог связаться никто из волков, но его каким-то чудом опередили люди. Как Вран видел застывшую в воздухе ногу Хозяина каждый раз, когда ступал в одиночку в лес – и как увидел в первый день после своей кражи, едва вернувшись с Баей на Белые болота, поигрывающего ножом и торчащими из его тела стрелами Солна.

– У него осталось не так много стрел, – задумчиво говорит Вран.

– Прости, что?

– Ах да.

Вран объясняет ей: Солн вынимает из себя стрелу и ломает её каждый раз, когда Вран попадает в какую-нибудь передрягу. До того как Вран покинул Белые болота, Солн сломал всего две стрелы – после бурной и не всегда удачной новой жизни Врана запас стрел изрядно истощился. Осталось штук пять, не больше. Но поиссякло и терпение Солна – иногда Врану казалось, что с новым сломанным пополам древком Солн не спасёт его жизнь, а ускорит её потерю.

– Он даже почти не шутит, – всё так же задумчиво говорит Вран. – Представляешь, Бая? Он вообще не шутит. Кажется, я его довёл.

У Врана слегка заплетается язык, мысли перескакивают с одного на другое – Вран внезапно начинает размышлять, можно ли сказать, что Солна настиг возраст, или Вран ему просто надоел.

– И совсем не называет меня Врашей… – продолжает Вран, подперев узкий подбородок рукой. – Нет, нет, совсем нет. Не то чтобы мне это нравилось – меня это дико раздражало, но всё же. Солн. Солн! Почему ты больше не называешь меня Врашей? Мы оба вышли из этого возраста? Сколько тебе сейчас, около ста? А мне?

Вран поворачивается к тёмному углу землянки – Вран смотрит туда, закатывает глаза и отворачивается к Бае.

– На чём я остановился?..

– На том, что с тобой всегда рядом Солн, – отвечает Бая.

– Точно.

Украденная у Травного душа, проклятие предков, выплюнутые из расколотого деревянного волка пояс с ножом – тоже, видимо, принадлежавшие Травному, – появление Солна, поспешное бегство в лес, чтобы избавиться от других образов предков, встреча с Хозяином, беспомощное противостояние разъярённым еловым ветвям, люди, опередившие Врана в его первой – или уже второй? – начинающей отдавать безумием затее, шарахающиеся от него русалки, лижущий его вечным напоминанием уголёк в груди, вспыхивающий особенно ярко и болезненно, когда Вран пытался обратиться в волка, Хозяин, Хозяин, Хозяин, уголёк, уголёк, уголёк, Солн, ломающий стрелы, Солн, говорящий Врану: «Ну признайся же наконец, Враша», Солн, Солн, Солн…

Вран зачем-то начинает рассказывать ей всё заново – видимо, забыв, что говорил ей об этом только что. Глаза Врана соскальзывают с её лица то ей за спину, то вбок, то куда-то к окну. В недоумении дёргает снаружи дверь Сивер – та не поддаётся. Солн – понимает Бая.

– Бая, что за хрень здесь происходит? – с раздражением вперемешку с тревогой заглядывает Сивер в окно, приседая на корточки. – Эй, ты, хмырь несчастн… эй, какого леса ты не спишь?..

– Побудь пока там, Сивер, – мягко говорит ему Бая.

– С какой это…

– Сивер, – Бая делает самый строгий и в то же время просящий взгляд, на какой только способна, – пожалуйста. Мне очень нужно, чтобы ты побыл снаружи.

– Тебе? – фыркает Сивер. – А может, ему? Я слежу за тобой, Ворон из Сухолесья. Только попробуй…

– Уж лучше не следи, – прерывает его Бая. – Всего… несколько часов, Сивер. Не следи.

– Несколько чего?

Бая не знает, как ей это удаётся, как ей удаётся это всегда – но Сивера она уговаривает. Наверное, Сивер просто слишком сильно её любит. Наверное, предки не ошиблись, определив его на место знахаря, – Сиверу достаточно Баи, и Бая с трудом представляет несчастную волчицу, которой пришлось бы делить с ней его сердце. Сколько бы Сивер ей выделил? Один жалкий уголок, как тот, в котором стоит сейчас Солн?

– Веш всё ещё здесь, – говорит Бае сдавшийся Сивер. – Он всё ещё здесь. Искра делает вид, что это в порядке вещей.

– Так выгони его, – отвечает Бая.

Сивер морщится.

– Не всё так просто, Бая. Не все… не все хотят его выгонять. А вот…

– Несколько часов, Сивер, – просит Бая. – Дай мне несколько часов, и я всё решу.

Почему-то Бае кажется, что решить это «всё» будет не так-то просто; Бая видит сомнение, яркими красками написанное на лице Сивера, видит, что Сивер хотел бы что-то добавить, что-то сказать ей, возможно, даже о чём-то предупредить – но Сивер лишь со вздохом кивает, с обречённой неприязнью посмотрев на Врана.

– Итак, Солн, – говорит Вран – и Бая не успевает перебить его. – Солн пришёл ко мне сразу после…

Бая выслушивает всю эту историю в третий раз – и Бая не останавливает Врана. На этот раз Вран продвигается дальше, добирается до того, что в последнее время его навещал не только Солн: стоило Врану сделать шаг в сторону Белых болот, как к нему тут же устремились предки, которые не желали посещать своих потомков, но почему-то очень хотели благословить своим присутствием Врана.

Предки приходили к нему, когда им вздумается. Предки мешали ему спать, не девали отойти от Зимы или других волков и на несколько хвостов, порой предков не останавливало даже это – предки наваливались на Врана всё кучнее, всё нестерпимее, но Вран терпел. Что ему ещё оставалось?

– Твои предки – странные существа, Бая, – говорит он рассеянно, рисуя правой рукой бессвязные узоры на земляном полу. – Может, они просто от вас устали? Или я так впечатлил их двойные души, что они решили сосредоточиться исключительно на мне? Травный прекрасно пришёл к Лесьяре во время солнцеворота, когда захотел устроить мне весёлую первую общеплеменную встречу. Его древние друзья прекрасно посещали меня все эти двенадцать лет, всё чаще и чаще – но, насколько я знаю, и не думали сказать «привет» самым благочестивым из знахарей и глав ваших племён.

– Да, ты умеешь произвести впечатление, Вран, – просто говорит Бая.

Вот от чего пахло этой гарью, вот что за невидимое нечто тлело каждый раз, когда лицо Врана превращалось в волчью морду, а конечности – в волчьи лапы. Украденная душа. «Воришка», «полудушник»…

Бая догадывалась о чём-то подобном.

Может быть, Бая очень плохая волчица и совершенно – в то время – отвратительная дочь главы племени, но Бая предполагала, что когда-нибудь, если земля поменяется с небом местами, а вместо воды в реках начнёт течь мёд, когда-нибудь она услышит от Врана такую историю.

Предполагала – и никому об этом не говорила. Даже Сиверу. И уж точно не Лесьяре.

Но, судя по словам Врана, которому уже незачем «приукрашивать» и «недоговаривать», Лесьяра тоже знала об этом давно – и не обмолвилась Бае ни словом.

Бая порой делает глупости, порой ведёт себя не слишком умно – но Бая не может назвать себя совсем уж бестолковой. Бая понимала, что всеобщая ненависть лесных жителей, обрушившаяся на Врана сразу после его путешествия к предкам, пусть и начавшегося не слишком удачно, не может быть вызвана одним лишь отсутствием поклонов и приветственных называний имён. Бая понятия не имела, что душу можно украсть – до этого Бая, конечно, не додумалась, но иногда ей в голову приходили очень близкие догадки. Сначала Бая думала, что Вран стащил с кого-то нож и пояс – но не душу. Потом – что, возможно, у Врана наконец сработал один из его бесконечных обрядов, который он, отчаявшись от отказа, провёл прямо в вечном лесу – и каким-то образом заставил предков подарить себе волчье обличье против их воли. Затем Бая думала, что Врана просто прокляли – прокляли, например, за то, что в порыве своей буйной души и уязвлённого самолюбия он набросился на того же Травного.

Бая правда много думала об этом. Никогда не требовала от Врана подтверждения или опровержения своих мыслей – но думала.

И знала, к сожалению или к неизбежности, всегда знала: она не оттолкнёт Врана, даже если он признается, что сравнял вечный лес с землёй и выхватил нож с поясом оттуда напоследок.

Бая не знает, развязывает ли так Врану язык и подкрепляет его смелость едва остановленная Сивером потеря крови, но Вран как будто ни капли не боится, выкладывая ей всё это.

А потом выясняется, что дело совсем не в потере крови.

– Что ж, – говорит Вран, наконец закончив – почему-то на середине, в четвёртый раз вернувшись к началу, – и остановившись на первой встрече с Хозяином в лесу. – Думаю, на этом всё. Пора возвращать пояс.

– Что? – моргает Бая. – Вран!..

Бая ловит его руку в последний миг – Вран с удивительным спокойствием почти срывает с себя пояс Сивера.

– Что? – озадаченно спрашивает и Вран. – Разве ты не собираешься?..

– Собираюсь что?

Вран молчит. Недоумение касается его расслабленного, почти умиротворённого лица, недоумение сводит его брови и залегает глубокой складкой на лбу.

– Разве ты не собираешься?.. – повторяет он ещё раз. – Разве вы не собираетесь?..

Он неопределённо взмахивает всё ещё сжимаемой Баей рукой – указывает одновременно и на неё, и на угол с возможным Солном, и почему-то на окно.

Бая тоже молчит. Бая не может понять, чего он ждёт от неё – чего он ждёт от Солна и, видимо, от всего племени с Белых болот. Чего он ждёт без пояса? Ещё одного нападения предков?

Ещё одного нападения предков…

Вран смотрел на неё так же спокойно и вчера, когда она уходила. Вран сказал ей, безмятежно улыбаясь: не волнуйся, Бая, от меня уйдут почти все. Вран пошёл на свою бывшую деревню впереди всех, впереди Горана и Зорана, умеющих хоть что-то, – Вран пошёл туда несмотря на то, что в его когда-то не таком уж маленьком племени осталось всего шесть волков, включая его самого. Вран рассказывал обо всём Бае сейчас так беспечно – хотя Врану никогда, никогда не было всё равно, что о нём подумает Бая. Но откуда-то взялась эта неожиданная, подробнейшая правда – как будто Вран и не задумывался о последствиях.

Как будто Вран полагал, что недолго этим последствиям длиться.

Как будто Вран полагал, что на этом для него всё и закончится.

– Ты решил, что я собираюсь убить тебя, Вран с Белых болот? – негромко и медленно спрашивает Бая.

И, возможно, по явной угрозе в её голосе и впрямь можно подумать, что она собирается убить Врана прямо сейчас.

– Ну… – тянет Вран.

Бая поднимается на ноги. Бая поднимается на ноги так же медленно и неторопливо – Бая заставляет себя делать это медленно и неспешно, чтобы не сделать что-нибудь другое. Что-нибудь необдуманное. То, что совсем не стоит делать с ранеными соплеменниками, только что спасёнными твоим знахарем.

– Не смей, – говорит Бая всё тем же низким, угрожающим голосом.

– Не смей, Вран с Белых болот, – говорит она громче – и, наверное, разносится её голос далеко за пределы землянки, но Баю это не волнует.

– Не смей делать это, Вран с Белых болот, – повторяет она, глядя Врану в глаза прямым, острым взглядом. – Не смей шагать навстречу смерти, которой я не позволила и не позволю забрать тебя раньше времени. Не смей снимать с себя этот пояс и говорить мне – ну что ж, прости и прощай. Не смей, не смей, не смей, Вран с Белых болот, не смей играть со мной в эти игры – и не смей позволять своему сердцу желать, чтобы оно перестало биться, потому что ты не выиграл в придуманной тобой же для тебя же игре. Не смей улыбаться мне так, словно улыбаешься в последний раз, – и не смей решать, что эта улыбка действительно должна стать твоей последней, потому что тебе не удалось кому-то что-то доказать. Да, ты потерял и лишился всего, что строил все эти годы – но только потому, что стены твоих прекрасных деревянных домов, о которых ты так мечтал, нужны были не тебе, а тем, кто внушил тебе их мнимую красоту. Тебе говорили, что ты должен быть волком – и ты стал им всеми правдами и неправдами, но принесло ли это тебе счастье? Голоса в твоей голове, приучившие тебя обязательно быть кем-то, требовали продолжать идти по этой скользкой дороге, закрывая глаза на то, что было тебе действительно дорого – и довели до того, что ты готов отказаться от собственной жизни, так и не получив желаемое не тобой, но этими голосами. Я стою перед тобой, Вран с Белых болот, – я стою перед тобой, глава этого племени, и говорю тебе, говорю снова: мне всё равно, сидишь ли ты передо мной на расписном стуле правителя всех человеческих деревень и волчьих племён от одного края леса до другого или лежишь, окровавленный и не способный обратиться в человека, в человеческой клети. Мне всё равно, кого спасать от смерти, – и всё равно, чьи губы целовать. Главное, чтобы это были твои губы. И главное, чтобы в твоём ухе была эта серьга.

Бая опускается перед ним на земляной пол обратно, Бая поворачивает его голову за подбородок в сторону, Бая возвращает серьгу на место, на её место, на её законное место – и поворачивает к себе Врана обратно.

Бае кажется, что его глаза прошьют её своей пронзительностью насквозь. Бае кажется, что невозможно, чтобы человеческий взгляд был таким – почти осязаемым, пробирающим тебя до костей и сердца, до обеих душ – волчьей и человеческой.

Бае кажется, что сейчас Вран точно должен ответить ей чем-то таким же пронзительным и искренним. Бая видит это в его глазах – и ждёт, что это наконец-то вырвется наружу, а не останется, как всегда, в безмолвной синеве.

Но, наверное, Вран был бы не Враном, если бы вместо всех искренних слов его губ не коснулась лишь впечатлённая усмешка.

И если бы Вран не сказал:

– Я очень польщён, красавица. Правда. Но я всё ещё украл душу твоего предка и отправил на смерть пятерых твоих бывших соплеменников – хоть я и предлагал им уйти. О, Солн может подтвердить – я предлагал им уйти. Весьма настойчиво – но ты же знаешь нашу Зиму. Наша Зима так просто не сдаётся. К сожалению, мы решили довести то, что ты так хорошо описала, до конца – и, боюсь, твоё племя и, конечно, мои любимые бессмертные друзья, посещающие меня каждую ночь, захотят, чтобы я понёс за это…

– Солн хочет, чтобы ты понёс за это какое-то наказание? – перебивает его Бая.

Вран поднимает бровь.

– Я говорю немного не о…

– А я спрашиваю тебя именно о Солне, – вновь прерывает его Бая. – Считает ли Солн, что ты должен снять с себя пояс и броситься навстречу предкам? Считает ли Солн, что я должна оставить судьбу своего мужа на усмотрение племени, которое вообще-то должно мне подчиняться?

Вран задумчиво смотрит в угол.

Потом задумчивость на его лице медленно сменяется растерянностью.

Вран снова хмурится. Зачем-то прищуривается. Приподнимается на локте выше, наклоняясь вперёд. Моргает несколько раз. Даже проводит по глазам ладонью, растирая их.

– И?.. – спрашивает Бая.

– Кажется, Солн уже ничего не считает, – говорит Вран озадаченно.

– Почему?

– Потому что Солна здесь больше нет.

Бая зачем-то смотрит туда же, куда и Вран. Бая прекрасно знает, что не увидит там никого – но всё равно смотрит.

– Он ушёл?.. – спрашивает она глупо, переводя взгляд на Врана.

Вран тоже смотрит на неё. Всё ещё озадаченно.

– Он… – тянет Вран. – Начал вытаскивать из себя остатки стрел во время твоей чудесной речи – и ломать их. Речь была правда прекрасной, Бая, – я решил, что не стоит прерывать её описанием причуд твоего дяди. Или, возможно, и не причуд вовсе – как бы ни ласкали твои слова мой слух, твоим предкам они могли не понравиться. Я подумал, что Солн… даже не знаю, как сказать, чтобы не расстроить тебя снова… помогает мне избежать их посягательств на мою жизнь прямо во время того, как ты обещаешь защищать её, несмотря ни на что? Я подумал, что мы с Солном сошлись в том, что будет весьма печально, если ты будешь вознаграждена за своё красноречие моим бездыханным…

– Вран, – выдыхает Бая. – Ты не мог бы не ударяться сейчас в своё велеречие?

– …да, – говорит Вран. – Да, хорошо. Я подумал, что твои предки вновь собираются меня убить – а Солн меня от этого уберегает. А потом я немного… увлёкся твоей пламенностью и уже не видел, чем он там занимается. Возможно, он испарился именно в этот миг. Точно… Кажется, он сказал что-то вроде «наконец-то». Или не «наконец-то»?.. Не знаю, красавица. Прости меня – похоже, я случайно пропустил мимо ушей последние слова твоего дяди. Это же не слишком большая потеря? Я ничего не мог с собой поделать – я слишком давно не слышал, как ты так долго говоришь. Бая всё-таки – очень подходящее для тебя имя.

– Я говорила столько же и даже больше совсем недавно, Вран, – только и отвечает Бая.

Вран вновь ведёт плечом – и его улыбка становится слегка виноватой.

– Ну тогда я, как ты очень верно заметила, готовился шагнуть навстречу смерти. Твой голос был волшебен, как и всегда, но смысл слов слегка терялся. Но я уверен – он был таким же впечатляющим, как и сейчас.

– То есть ты даже меня не слушал, – говорит Бая.

– Я был… немного погружён в свои мысли, – отвечает Вран. – И просто в то, что ты со мной говорила. Это было главным подарком того дня – и я очень польщён, что ты продолжаешь радовать меня этим даром и дальше. Но, к сожалению, мнение Солна о моих… проступках мы так и не узнали.

Теперь Вран смотрит на неё многозначительно.

Теперь взгляд Врана говорит ей: что ж, мы провели ещё одну прекрасную беседу, я вновь получил от неё искреннее удовольствие – а теперь давай не будем убегать от того, что мне суждено, Бая с Белых болот. Гневом ли твоих предков, недовольством ли твоего племени – но суждено.

Но, по крайней мере, Вран хотя бы слушает её – а не витает в своих мрачных предсказаниях самому себе.

– Мои бывшие соплеменники, о которых ты говорил, Вран с Белых болот, сами последовали за тобой, – говорит Бая. – Они сами сделали свой выбор – и я не вижу причин винить тебя за это, особенно если ты пытался их отговорить. Наши обычаи бывают порой слишком суровы к выборам тех, кто живёт в наших племенах, но они всегда оставляют самый важный выбор – уйти и делать то, что хочешь. Если так хотела Зима, если так хотели Горан и Зоран, Нерев и Самбор, значит, они чувствовали, что им это нужно, – и мне жаль их, Вран, жаль, что они присоединились к тебе в своём последнем походе, но я бы не стала их останавливать – у каждого из нас есть право решать, когда уходить. Из племени – или в вечный лес.

– Но за мной ты такого права не признаёшь, – замечает Вран.

– Да, не признаю, – просто отвечает Бая. – Потому что я не просто так подарила тебе эту серьгу двенадцать лет назад – потому что я не просто так, как ты сказал, дарю тебе все эти слова снова и снова. Я не вольна вершить судьбы тех, кто отказался от моего покровительства много лет назад – но я вольна взять тебя за твой упрямый подбородок, посмотреть в твои упрямые глаза и сказать тебе: нет. Только тебе. Ты же не станешь спорить со мной, что глава племени и её бывшие соплеменники и волчица, связавшая свои души с тем, с кем она пожелала всем сердцем, – это несколько разные вещи, Вран с Белых болот?

– Почему ты всё время называешь меня Враном с Белых болот, красавица? – усмехается Вран. – Я нахожусь на Белых болотах – но я совсем не с них. Кажется, совсем недавно я был для тебя Вороном из Сухолесья. Что изменилось?

– Ты никогда не был для меня Вороном из Сухолесья, – хмыкает Бая. – Просто, назови я тебя твоим настоящим именем раньше, вряд ли бы ты это понял. Хотя, кажется, ты не понимаешь этого и сейчас.

– Ну почему же, – негромко отвечает Вран. – Понимаю.

– Надеюсь, – говорит Бая.

Они замолкают – Вран смотрит на неё, а Бая – на него.

Бая не знает, удалось ли ей наконец достучаться до него, – или он просто в очередной раз любезно притворился, что полностью с ней согласен, хотя на самом деле голоса в его голове, зародившиеся вместе и с его рождением тоже, эти проклятые голоса, росшие и крепшие вместе с ним, требующие от него стать волком, затем – стоящим чего-то волком, затем – волком во главе других волков, продолжают шептать у него в голове, находя новые доказательства того, что Вран совсем не справился с главным делом своей жизни – тем же самым доказательством. Бая не умеет читать мысли – и даже если бы волки обладали такой способностью, она уверена, что Вран смог бы обвести вокруг пальца и эту силу. Это же Вран – это же то, чем он живёт и, возможно, будет жить. Несмотря на все её слова.

Но это не значит, что Бая перестанет произносить эти слова. Раз за разом. Столько, сколько потребуется. Столько, сколько потребуется, чтобы хотя бы иногда, хотя бы изредка лёд в неприступной усмешке глаз Врана трескался – и Бая хотя бы на несколько мгновений видела в нём то, что увидела совсем недавно.

– Хорошо, – говорит наконец Вран. – Допустим, мы мужественно приняли решение тех, кто когда-то сделал выбор покинуть Белые болота. Допустим, мы скорбим по Зиме, Нереву, Самбору, Горану и Зорану, но с лёгким сердцем отпускаем их в вечный лес, веря, что и он примет их выбор, – а он, возможно, и принял, иначе Солн бы непременно сообщил мне о пятерых моих незадачливых друзьях, застрявших по моей вине у входа в вечный лес под нечленораздельное, но весьма осуждающее клокотание их предков. Допустим, мы верим, что у них сейчас всё хорошо. Но у нас есть кое-кто, кому сейчас определённо не очень хорошо, – Травный, чья душа застряла у меня в груди. Я бы с радостью избавился от неё, я пытался, красавица – но что-то Травный не спешит её у меня забирать. Что мы будем делать с этим?

– С этим? – задумчиво спрашивает Бая. – Ну, я думаю, мы позволим Травному самому решать, что нам с этим делать. В вечном лесу. Куда предки так стараются тебя затащить. Ты никогда не думал, красавец, что они просто не могут вернуть душу Травного, пока ты здесь?

– О, – говорит Вран.

«О», – говорит его лицо.

Но это снова дурное, погружающее Врана совсем не туда, куда стоит, «о».

– Но это не значит, что я отпущу тебя туда прямо сейчас, – быстро добавляет Бая.

– Ну конечно, – хмыкает Вран. – И ты не сделаешь этого, потому что?..

«Потому что я не отпущу тебя от себя больше ни на шаг, – думает Бая. – Какой тебе вечный лес без меня? Ты не смог не превратить свою жизнь в бессмысленное и беспощадное издевательство над собой же. Нет, Вран с Белых болот, я уже отпустила тебя однажды – и я уже увидела, что из этого может выйти».

Но вслух Бая говорит:

– Потому что Травный – мудак.

Вран моргает.

– Прости, что ты…

– Потому что Травный – мудак, – невозмутимо повторяет Бая. – Я не умаляю его прежних заслуг, не забываю о той помощи, которую он оказал своему племени при жизни и продолжал оказывать всем племенам этого леса из леса вечного, но для меня Травный не сделал ничего хорошего. Он мог явиться во сне мне, а не моей матери, мог рассказать мне, чего хочет и за что он вместе с Хозяином мучает тебя всё это время, – но вместо этого он предпочёл пугать твоим именем русалок и болибошек и требовать расплаты от того, кто, как он уже мог понять за столько лет, совсем не был готов ни за что платить. Мой дядя не просто так остался рядом с тобой, Вран – думаю, что если бы мой дядя был согласен с тем, что тебя стоит лишить жизни сразу же и отправить на суд предков сейчас или двенадцать лет назад, он бы не стал им мешать. Но мой дядя всё-таки прожил на миг своей смерти дольше, чем я сейчас, – и мой дядя наверняка понимал, что это не лучший выход. Я возьму тебя за руку, Вран с Белых болот, когда придёт наш час, и проведу в вечный лес – как и обещала. Я возьму тебя за руку и подведу к Травному, возьму за руку и не отпущу её, пока мы не вернём Травному его душу там, где мы будем способны на это, – но ни один Травный, ни один предок, ни один Хозяин не сможет приказать мне отпустить тебя туда одного сейчас. Предки подождут – я ещё не готова лишать своё племя главы и оставлять брата здесь одного. И я уж точно не готова заставлять тебя ждать себя у вечного леса в обществе тех, кому ты не очень-то нравишься. Тебе не особенно рады и здесь, Вран, несмотря на то что ты здесь по моей воле – с чего ты взял, что тебе будет легче среди моих предков? Давай начнём с малого.

– Пожалуй, мне стоило прийти в твоё племя сейчас, – вдруг говорит Вран.

Наверное, слова Баи всё же как-то действуют на него – наверное, если Вран, никогда не страдавший от неразговорчивости Вран, почти всегда отвечает на её речи одним предложением, Бае всё же удаётся затронуть что-то в его душе.

– И что бы это значило? – спрашивает Бая.

– Ты прекрасная глава своего племени, Бая, – отвечает Вран. – Если бы Лесьяра сказала мне хотя бы часть того, что говоришь мне…

Бая смеётся.

Бая не выдерживает. Бае просто смешно. Как Врану порой приходят в голову такие мысли? Это же просто невозможно.

– Что? – озадаченно спрашивает Вран. – Что такое?..

– Ты так ничего и не понял, Вран, – улыбается Бая. – Это не слова главы племени. Это слова той, кто любит тебя.

– Вот как, – негромко говорит Вран.

Бая не ждёт от него ответных слов. Бая знает, что он пока к ним не готов.

Но в его взгляде вновь появляется то пронзительное выражение – и в общем-то, больше Бае не нужно ничего.

– У нас нет на это времени, – вдруг слышит Бая голос Сивера сзади и сверху.

Сивер сидит на корточках перед оконцем, заглядывая внутрь. Почему-то он не смотрит на Врана со своей обычной враждебностью или мрачностью – почему-то он вообще не смотрит на Врана. Только на Баю.

И его светло-голубые глаза говорят Бае: всё… не очень хорошо.

И Бая даже догадывается, что именно.

– Да, мы уже закончили, – отвечает Бая, поднимаясь. – Отдыхай, Вран. Сивер, запри за мной дверь.

– Отдыхать? – медленно повторяет за ней Вран. – Запирать дверь? Мне как-то не хочется отдыхать, красавица, – особенно за запертой дверью. Едва ли она вызовет у меня крепкий и наполняющий силами сон. Почему бы мне не пойти с тобой?

– Ну уж нет, – усмехается Бая. – Учись выполнять наказы главы своего племени, Вран с Белых болот. Если я хочу, чтобы ты был здесь, – значит, ты будешь. Недолго. Справишься с этим?

– Конечно, – растягивает губы в улыбке Вран.

Неискренней. Как же неискренна эта улыбка – но у Баи, похоже, и впрямь нет времени превращать её в искреннюю.

Бая взбегает по земляным ступеням. Бая пропускает Сивера, чтобы он воспользовался ножом и запер дверь. Бая замечает краем глаза, что Сиверу – уже с крайне недовольным и нетерпеливым выражением лица – приходится опуститься перед оконцем ещё раз, потому что его подзывает Вран. Бае было бы любопытно узнать, что нужно от него Врану, – если бы Бая не увидела того, что видит.

Круг для собраний заполнен – а в середине него стоят Искра с Вешем.

Круг для собраний заполнен. В кругу собрались все, кто способен ходить – от только-только окрепшего волчонка до дряхлой старушки. Заняты все камни и брёвна, для кого-то даже не хватило места – и они стоят позади, образуя второй, такой же плотный круг.

А Искра занимает место Баи. А Веш, Веш, которого вообще не должно здесь быть, занимает место Сивера – по правую руку от Искры.

Почему-то Баю злит именно это. Не то, что Искра самовольно собрала всех волков посреди ночи: разбудила волчат, вытряхнула из землянки стариков, потревожила сон тех, кто только-только успокоился после возвращения Баи с Сивером, впустила в круг собраний племени с Белых болот даже беглецов из бывшего племени Врана, которые не имеют к Белым болотам и их делам никакого отношения. Не то, что Искра встала в этот круг сама, словно желая Бае что-то показать, не то, что она не выставила за границу их дома Веша – но то, что она поставила Веша рядом с собой, там, где всегда стоит Сивер. Словно Веш – не просто милостиво принятый той, кто не имел на это права, обратно в племя беглый волк, словно Веш – знахарь, тоже имеющий свои права. Словно Веш хотя бы попытался сделать то, что полагается знахарям – не связываться ни с какими волчицами, например, чтобы быть полностью посвящённым своему племени. Даже Самбор, тоже самоназванный знахарь, следовал этому правилу – но не Веш, видимо, живущий по всем правилам сразу и ни по одному – одновременно.

– Бая, – говорит Искра. – Мы все тебя ждём. Садись.

Беременная волчица поднимается с камня, уступая Бае место.

Бая смотрит на эту волчицу. Смотрит на это место.

Волчица быстро садится обратно, пряча от Баи взгляд.

Бая идёт к кругу. Останавливается. Сдвигаются в стороны другие волки, другие члены её племени, молодые и старые, зрелые и недавно родившиеся. Освобождают ей проход, уступают ей новые места. Бая качает головой.

– Боюсь, я не привыкла сидеть на собраниях, устроенных неизвестно кем, сестра, – говорит она, смотря на Искру. – И я не очень понимаю, почему здесь сейчас сидят остальные. По-моему, я никого не созывала.

– А следовало бы, – цедит откуда-то голос Верена.

Бая находит его глазами.

И понимает: вот оно что.

– Да, следовало бы, – зевает Искра. – Почему-то за всё то время, пока ты бегала к своему Врану из Сухолесья, у нас не было ни одного собрания. А мы бы послушали, как Вран из Сухолесья убил, например, Нерева. Или Зиму. Или Самбора. Или как ты отправилась за ним в деревню, но не забрала их тела. Верен, что бы ты предпочёл – тело своего брата или Врана из Сухолесья?

Бая никогда не видела, чтобы на лице Верена, улыбчивого, немного вспыльчивого, но преданного и доброго обеими своими душами Верена отражалась такая злость. Даже не злость – ненависть.

И, похоже, не к одному Врану из Сухолесья.

– У меня не было времени для собраний, сестра, – спокойно отвечает Бая. – Я была занята делами не только своего племени, но и других – как видишь, в этом странном кругу почему-то есть и те, кто решил не участвовать в набеге на человеческую деревню, а вернуться в свои племена. А рядом с тобой стоит тот, кто должен был вернуть тела наших соплеменников, чтобы вернуться в племя наше – но решил этого не делать. Я не могу попросить Хозяина вырастить мне дюжину дополнительных рук, Искра, – я бы не унесла все их тела за раз. А Веш, уже принятый в деревне однажды и лишивший наших соплеменников жизней и голов, может договориться с людьми – я в нём не сомневаюсь, похоже, людям очень нравится слушать его истории о ведьмах и колдунах.

– Жизней и голов наших соплеменников лишил не Веш, а Вран из Сухолесья, – фыркает Искра. – Кстати, что он должен был сделать, чтобы вернуться в наше племя? Посмотреть на тебя грустными глазами и сказать, что он украл душу у Травного?

Вот как.

Какие, оказывается, длинные у Искры уши.

Или не у Искры?

Впрочем, это уже неважно.

– А какое тебе дело, кто и что должен делать, пустоголовая ты брехунья? – вдруг зло рявкает на все Белые болота голос Сивера. – Ты, может, глава этого племени? Или, может, твой болтливый дружок – его знахарь? Выходи из этого круга, Искра, или, клянусь лесом, я вытащу тебя из него за твои прилизанные волосы. Выйди из него – и хорошенько подумай, прежде чем в следующий раз осмеливаться открыть рот на свою главу. А ты…

Сивер подходит к Бае – и, о, Сивер явно не против воспользоваться этим освобождённым проходом. Сиверу совершенно безразлично, насколько законно устроенное Искрой собрание – конечно, безразлично, потому что, судя по всему, Сивер собирается прервать его прямо сейчас. Воплотив в жизнь свою единственную не пустую угрозу и намотав волосы Искры на кулак.

– Нет, Сивер, – ловит Бая Сивера за плечо.

И как раз вовремя – потому что за мгновение ока круг смыкается обратно, а волки вскакивают со своих мест уже не почтительно – угрожающе.

«Вот как, – отрешённо думает Бая ещё раз. – Вот как».

Бая утешала вчера этого молодого волка, совсем не знающего, что делать со своим подопечным. Бая разнимала вчера этих двух юных волков, чуть не подравшихся за кусок ткани из-за нравящейся им обоим волчицы. Бая спасала от Сивера вчера сына Снежи и объясняла ему, что первая охота – это совсем не страшно. Бая освободила от занятий со старшими эту молодёжь, чтобы они могли спокойно сопроводить стариков к реке и не переутомляться. Бая беседовала вчера с этими стариками, выслушивая их ворчливые жалобы то на слишком сухое, то на слишком жирное мясо, хотя всё мясо, которое они ели, было одинаковым. Бая привела вчера этих юнцов, бежавших из своих племён за Враном, в свой дом, не сказала им ни одного укоризненного слова, приняла их на Белых болотах такими, какие они есть – заблуждавшимися, но осознавшими свою ошибку. Бая никогда не требовала от всех них того, чего они на самом деле не хотели, – и вот она оказалась здесь. Среди тех, для кого она делала всё – и кто готов отплатить ей за это охраной занявшей её место Искры.

– Я вижу, все от меня очень чего-то хотят, – ровно говорит Бая, сжимая плечо Сивера ещё крепче. – Если так, скажите это – а не затягивайте наш разговор вопросами, не требующими ответа. Почему-то мне кажется, что без них ваше собрание будет гораздо короче.

– Да мне плевать, что они там хот… – раздражённо начинает было Сивер.

– Убери отсюда Врана, верни тела наших соплеменников и оставь Веша, – заявляет Искра.

Бая кивает.

И отвечает просто:

– Нет.

Верен делает к ней шаг. Верен делает к ней очень нехороший, порывистый шаг – и Сивер тут же вырывается вперёд, загораживая Баю собой.

– А ну стой, где стоишь, поганый…

– Нет, Сивер, – отстраняет его от себя Бая. Выходит вперёд него сама – но всё ещё не заходит в этот круг. О нет, она ни за что не зайдёт в этот круг. Она ни за что не станет частью этого созванного не ею, а Искрой собрания. – Нет, Верен, нет, Искра, нет, Веш. Те, кого я привела сюда, останутся здесь – а тот, кого я не звала, уйдёт отсюда, пока не сделает то, что я ему велела. Таково моё слово.

«Таково моё слово, – часто повторяла Лесьяра. – Таково моё слово».

Но почему-то после слова Лесьяры – любого, даже не устраивающего почти никого, – на Лесьяру не обращалось столько недовольных, почти угрожающих взглядов.

Похоже, слово Баи не понравилось никому.

Похоже, всех гораздо больше устраивают слова Искры.

Которая говорит:

– Тогда мы не будем…

– …слушаться свою главу? – заканчивает за неё голос Врана.

Сивер медленно поворачивает голову назад. Бая тоже оборачивается – не веря своим глазам. На мгновение Бая думает, на мгновение у неё в голове мелькает глупая, испуганная мысль, что Вран всё-таки снял с себя пояс Сивера – и что с Искрой сейчас разговаривает его дух. Вроде духа Солна, самого отказавшегося войти в вечный лес, – только Вран не попал туда совсем по другим причинам.

Но, кажется, этот Вран из плоти и крови – и прикрывший свою наготу великоватой ему одеждой Сивера. Тёмная знахарская рубаха с синими узорами делает его глаза ярче даже в ночной темноте, почти спадающие с него кожаные штаны кое-как удерживаются поясом – Вран даже надел зачем-то сиверский плащ, единственную вещь, которая не свисает с него мешком.

Бая слышит рычание.

Бая не успевает метнуться Верену наперерез – мечутся на него только её глаза. Дёргается она, дёргается Сивер – а потом замирает.

Как и Верен, у горла которого Вран держит ловко выхваченный из-за спины нож.

Тоже Сивера.

Вот и ответ, как он выбрался из землянки. Вот и ответ, зачем он подманил к себе Сивера. Бая понятия не имеет, как это возможно – стащить у бдительного Сивера его нож, но Вран справился и с этим.

Иногда Вран может быть очень находчивым. К сожалению, не всегда в самое подходящее время.

– Тише, Верен, – улыбается Вран, отодвигая от себя Верена лезвием ножа, щекочущим его кадык. – Я вижу, что ты не слишком рад меня видеть – но зачем же доходить до таких крайностей? Я ведь пришёл сюда не для того, чтобы с тобой драться. Хотя я бы мог.

«Хотя я бы мог».

«Хотя я бы мог», – говорит Вран, который ещё несколько часов назад не мог держать глаза открытыми.

«Хотя я бы мог», – говорит Вран с такой непоколебимой уверенностью в себе, что даже Баю на мгновение охватывает тень сомнения: а вдруг и правда мог?..

Верен продолжает рычать. Верен не двигается, смотря то на нож, то на Врана – не двигаются и остальные, хотя тоже смотрят на Врана с напряжённой враждебностью. Видимо, слово Баи всё-таки имеет здесь какой-то вес – видимо, пока этого веса хватает хотя бы на то, чтобы не дать наброситься на вруна, в чьём ухе вновь висит подаренная ею серьга.

Надолго ли?

– Тебе было велено оставаться внутри, Вран из Сухолесья, – недовольно говорит Искра. – Верен, кыш! Я не вижу его из-за тебя. Тебе было велено оставаться внутри, а ты даже этого не смог. Что ещё ты не сможешь? Отказаться от удовольствия предать наше племя ещё раз, украсть у нас новых членов – а потом повести на смерть и их? Нет, я не хочу себе такого соплеменника.

Верен не перестаёт смотреть на Врана полным ненависти взглядом – но к удивлению Баи, безропотно возвращается на своё место.

Чудеса. Бая и не подозревала, что в Искре пропадает такой блестящий руководитель. Или скорее блестящая пройдоха, сумевшая вовремя уловить общее недовольство племени и обернуть его себе на пользу? В любом случае Бая впечатлена – она и не знала, что эта покрытая блестящими украшениями головка способна продумывать и воплощать такие замыслы.

– Прости, Искра, – холодно говорит Бая, – но не помню, чтобы спрашивала тебя, чего ты хочешь.

– Ты умеешь хоть что-то, кроме подслушивания чужих разговоров, бесполезная ты вертихвостка? – щерится Сивер. – Что ты встала в этот круг, кому и что ты хочешь доказать? Что Вран из… с Белых болот не радует твой привередливый глаз? О, поверь, я тоже не слишком рад его видеть. Но знаешь, кого я рад видеть ещё меньше? Ублюдка, который первым побежал сдавать своих бывших соплеменников человеческой деревне. Который отчаянно хотел когда-то стать знахарем – и так и не понял своим тупым котелком, что знахарь должен в первую очередь заботиться о своём племени, а не натравливать на него тех, кто сильнее его. Это тебя не смущает? Это ты не считаешь плохим поступком, этого предателя ты с радостью затащила в свой круг, представив его взорам соплеменников?

– Не Веш… – начинает Искра.

– «Не Веш, не Веш, не Веш», – передразнивает её Сивер. – Да, не Веш всё это начал – но Веш всё усугубил, безмозглая твоя голова. Так что выходи из этого круга вместе со своим безгрешным Вешем, можешь сразу за границу – можете сразу приводить сюда людей, потому что Бая, например, сломала им забор. Это же тоже нехорошо, да, Веш? За это же тоже нужно расплатиться?

– Расплачиваться должен не Веш, – вдруг говорит мать Зимы. – А Вран.

Все согласно кивают.

Бая открывает рот.

– Хорошо, – вдруг говорит и Вран, бесстрастно пожимая плечами. – Разве я против? Чего хочет племя с Белых болот – чтобы я покинул его? Не стоит так волноваться из-за подобного пустяка – я с радостью сделаю это прямо сейчас. Мне всё равно никогда не нравились ваши запрятанные под землёй домишки, в которых нельзя толком повернуться, не наступив кому-нибудь на хвост. Или так тесно только в землянке стариков? Тогда вам следует послать Веша её расширить. Он же так любит стариков.

– Ты согласен уйти?.. – поднимает брови Искра.

Разочарованно. Как будто Искра ожидала чего-то большего. Как будто Вран обманул её надежды своей внезапной податливостью.

– Ни на что он не… – вновь пытается закончить Бая.

– Конечно, я согласен, – вновь перебивает её Вран. – Искра, неужели ты думаешь, что мне так дорого твоё вечно сонное лицо? Я прекрасно прожил без него двенадцать лет – и буду счастлив прожить без него оставшиеся годы.

Бая опять открывает рот – и ловит взгляд Врана.

И взгляд Врана, прямой, многозначительный и одновременно предупреждающий, говорит ей: «Не надо».

Говорит ей: «Я уйду».

Говорит ей: «Не спорь с ними. Посмотри, сколько шума я уже наделал, – неужели ты хочешь, чтобы этот шум продолжал терзать твои уши изо дня в день? Оно того не стоит. Я того не стою, красавица».

Бая сужает глаза.

«Стоишь», – отвечает она ему.

И говорит:

– Никто никуда не уйдёт. Кроме Веша. Веш, моё терпение может иссякнуть в любое мгновение. Не заставляй меня применять к тебе силу – я не хочу, чтобы всё закончилось так.

– Твой Вран сам сказал, что готов уйти, – морщится Искра. – Почему ты говоришь за него? Он не из нашего племени – он покинул его, и никто не хочет принимать его обратно. А вот Веша – хотят. Все знают, что делала с волками жизнь в племени Врана – они теряли там последний рассудок, запутался и Веш. Но Веш готов исправляться. А твой Вран только что мне нагрубил. И сказал, что ему не нравятся наши землянки. Ну и пусть вырывает себе свою – только от нас подальше.

– Я не потерплю его в этом племени, Бая, – сквозь зубы говорит Верен. – Делай что хочешь – но я его не приму. Я не буду делить свой дом с вором, убийцей и просто человеческим выродком. Он не научился ничему у нас – и не научится. Я убью его, как только предоставится возможность. Я убью его, как только он выйдет справить нужду или прополоскать своё грязное тело в реке, – и я дождусь того мига, когда он останется один. А если ты спрячешь его в своей землянке, я раскопаю крышу и всё равно убью его. Я не буду слушать тебя в этот раз. Только не в этот раз.

– Хорошо, – говорит Бая спокойно. – Кто ещё меня не послушает? Я жду ответа. Кто ещё считает, что Веш должен остаться, а Вран – уйти?

Верен поднимает руку.

Искра с Вешем, разумеется, тоже.

Поднимают руки родители Зимы, Самбора, Горана и Зорана. Поднимают руки Снежа и её сын. Поднимает руку Будивой, верный друг и отличный охотник, которого Бая проводила к старикам совсем недавно – и которого долго-долго утешала, объясняя, что с его слабеющим зрением ему правда стоит отдохнуть от прежних обязанностей. Поднимают руки те, с кем Бая смеялась и разговаривала каждый день, с кем делила еду и делилась советами, перед кем сама выступала в середине этого наспех созданного круга. С кем повязывала на деревянные образы Лесьяры и Радея чёрные ленты за умерших и зелёные – за родившихся. Те, кто сам повязывал за них с Сивером после смерти Лесьяры и Радея ленты голубые – чтобы они с Сивером были хорошими главой племени и знахарем, чтобы они преуспели на этом долгом и трудном пути.

Бая смотрит на эти образы – едва различимые с такого расстояния. Бая приглядывается – и видит пять новых чёрных лент.

Но не видит другой ленты, висевшей там с самого возведения этих образов.

Жёлтой – за Врана.

Сняли. Сняли совсем недавно – видимо, пока Бая была в землянке Сивера.

– Что ж, – говорит Бая, возвращая взгляд к своему племени – руки подняли все без исключения. Зачем-то подняли даже те, кто к её племени не принадлежит. Почему-то Бая ничуть не удивлена. – Значит ли это, что вы отказываетесь выполнять мою волю?

– Да, Бая, именно это и значит, – заявляет довольная Искра. – Никто не хочет исполнять твою волю. Наша воля совсем другая. И тебе придётся её принять.

– Ну я так не думаю, – задумчиво говорит Бая.

Она снова ловит взгляд Врана. Она снова читает в нём все убеждения, все просьбы, все увещевания на свете – и даже мольбу.

Но, увы, что-то у Врана и впрямь не складывается с общими собраниями – Бая не слушала его на общеплеменном двенадцать лет назад и не собирается слушать сейчас.

– Кажется, мы зашли в тупик, – говорит Бая. – А я как глава племени не могу допустить, чтобы моё племя топталось в тупике. Правильно ли я понимаю, что здесь нет ни одного волка, кроме меня и моего брата, который готов довериться мне и делать то, что я считаю для своего племени правильным?

– Это правильно не для твоего племени, а для тебя, сестра, – говорит Искра. – Вран нужен не твоему племени, а тебе. А Веш…

«А Веш, а Веш, а Веш»…

Бае и самой вдруг хочется передразнить Искру. Глупое, детское, ребяческое, совсем не соответствующее её положению в племени желание.

Её положению в племени. А какое оно, это положение?

– Возможно, ты права, сестра, – покладисто отвечает Бая. – В таком случае, наверное, мне не стоит вести за своими желаниями это племя и дальше. Тем более что в середине круга нашего племени сейчас стою совсем не я. Возможно, ты справишься с этим лучше.

– Что?.. – выдыхает Верен.

«Что? – проносится недоумевающим ветром по племени. – Что? Что? Что?»

Да ничего.

– Нет, – говорит Вран.

И разворачивается. И хлопает резким, сопротивляющимся, яростным вороньим крылом его тёмный плащ – и Вран делает один быстрый шаг прочь, второй, третий.

– Стой, Вран, – говорит Бая. – Не уходи так быстро, подожди меня немного – я уйду с тобой.

Спина Врана замирает. Вран не поворачивается – но останавливается. Как вкопанный. Как пригвождённый к земле. Бая догадывается, какая безысходность с отчаянием наваливаются сейчас на его сердце – но Бая не может по-другому. Бая никогда не была правильной главой племени. Бая всегда пыталась дать всем выбор – и в итоге племя сделало очередной, выбрав не её. Наверное, это было предсказуемо. Наверное, всё к этому и шло. Наверное, Бая сама привела всё к этому – наверное, они с Искрой тоже, как шутил Солн про Лесьяру и Ясну, перепутали порядок своего рождения. Но Лесьяра смогла с этим справиться – а вот Бае не удалось.

– Племена распадаются и соединяются вновь, – мягко говорит Бая бедному, растерянному, явно не ожидавшему такого исхода Верену. – Я не прощаюсь с вами – но и не могу оставаться там, где моё слово не значит ничего. Будь хорошей главой этого племени, Искра. Роди ему хорошую наследницу, воспитай её так, чтобы её слушались всегда – и чтобы никто не посмел сказать ей, что собирается разрывать крышу её землянки, чтобы убить её мужа. Научи её тому, что не выучила я, – и позаботься о том, чтобы твой сын стал таким же хорошим знахарем, как Сивер. Я уверена, Сивер тебе в этом…

– Ну уж нет, – цедит Сивер.

Бая в этом и не сомневалась.

Бая даже не смотрит на Сивера. Бая знала с первого своего слова, что Сивер не отпустит её одну. Бая смотрит на спину Врана – на неподвижную, окаменевшую спину Врана, укрытую сиверским плащом.

И думает: «Может, оно и к лучшему».

Может, Белые болота и впрямь не приняли бы его никогда. Может, прошёл бы год, два, три – и Вран бы не выдержал снова. А может, не выдержал бы Верен.

Бая, конечно, могла бы пойти племени на уступки. Могла бы отправить Врана за границу, могла бы найти ему укромное местечко в лесу, могла бы навещать его каждый день, могла бы…

…нет, не могла бы.

И дело даже не в том, что Вран не продержался бы один в этом лесу и часа – дело даже не в том, что его тут же забрал бы охотящийся за его жизнью Хозяин. Просто Бая поняла – не всегда стоит отпускать тех, кто хочет уйти. Чаще всего, конечно, стоит, но иногда – нет.

И Вран – как раз такое «иногда». «Иногда», которое она упустила однажды – но которое ни за что не упустит сейчас.

– Подавись своими травками, Веш, – хрипло и медленно произносит Сивер, смотря Вешу в глаза. – Подавись своей мечтой – но не давись ею слишком быстро, заделай Искре несколько детишек, которым придётся разгребать всё то дерьмо, которое вы нагородите. А ты, Искорка, помяни моё слово – не успеет выпасть снег, как ты прискачешь к Бае за помощью, потому что твой новый знахарь будет лечить чахотку сбором от поноса и вправлять вывихнутые руки не в ту сторону. Но ты не расстраивайся, Искорка, может, предки нашепчут ему на ушко несколько дельных советов, если, конечно, вообще захотят посещать горе-знахаря, не способного удержать член в своих штанах.

– Я беременна, – вдруг говорит Искра растерянно. – Бая. Не уходи. Я просто не хочу, чтобы…

Слетает вмиг с Искры вся былая спесь, заминаются и другие волки – но Бая помнит, Бая прекрасно помнит, какими глазами они смотрели на неё несколько мгновений назад. Такие взгляды не забываются. Такие взгляды Бая не забудет никогда.

И кто знает, когда они повторятся, – кто знает, когда Бая вновь сделает то, что не устроит всех? Бая не хочет играть в эти игры. Бая не хочет, чтобы Вран остался здесь вот так – из-за всеобщего испуга, кое-как покрывшего всеобщую ненависть.

Ведь кто знает, когда ненависть всё-таки перевесит?

– Вот видишь, Искра, – улыбается Бая. – Как всё хорошо сложилось. Ты правда всегда можешь обратиться ко мне, если тебе что-то понадобится, – я не откажу тебе в помощи, если тебе удастся меня найти. Думаю, Вешу не откажет в помощи и Сивер. Главное – правильно попросить.

– Ты не можешь лишить племя знахаря, – тут же цепляется за её слова Искра. – Ты крадёшь нашего знахаря. Ты крадёшь нашего знахаря, Бая. Можешь уходить сама – но оставь нам Сивера. Без Сивера мы…

– Мой брат не вещь, которую можно украсть, – прерывает её Бая. – И не вещь, чтобы его оставлять. Насколько я знаю, племя Врана как-то пережило без толковых знахарей двенадцать лет – а первые племена в этом лесу начинали без них вовсе. У Веша есть книги, Искра. Я знаю, что ты не любишь читать но у Веша, кажется, не возникало с этим затруднений.

– Знахарь должен заботиться о своём племени, – находится Искра. – Знахарь должен заботиться о своём племени – Сивер сам так сказал. Что это за забота, если…

– А что это за племя, если оно пляшет под дудку избалованной, ленивой, никчёмной бездельницы, которая открывает рот только для того, чтобы что-то сожрать или кого-то обосрать? – скалится Сивер. – Что это за племя, молчавшее и кивавшее в ответ на все её слова? Нет, сестрёнка, мне плевать на племя, которому плевать на мою настоящую сестру. И мне плевать, как вы будете выкручиваться – можете прийти на поклон к соседнему, вот вам мыслишка. А этим всё и закончится – всех волков сдует от тебя ещё быстрее, чем от Врана, потому что Вран хотя бы мог удерживать их подвешенным языком – а твой язык, видимо, предназначен только для того, чтобы запихивать его в глотку Веша. Пошла ты в вечный лес, Искорка. Пошли в вечный лес вы все – и ты, Верен, если ты так горюешь о своём брате, который послал тебя на двенадцать лет и даже не подумал с тобой связаться. Вран, которого ты так ненавидишь, хотя бы писал Бае свои бессвязные писульки – о, он одолел меня своими писульками, но они хотя бы были. Давай, живи счастливо и спокойно под главенством той, кто и забыл, как выглядит Нерев, – и под знахарством того, кто не заробел пойти в человеческую деревню, чтобы сдать ей твоего брата со всеми потрохами, но отказался возвращаться за его телом. Я уверен, они подарят тебе множество незабываемых впечатлений – я уверен, о, я готов поспорить, что ты вовсе не взвоешь через месяц от того, во что они превратят наше племя, и не проклянёшь себя за собственную глупость – но глупость должна быть наказуема, и ты поешь этого наказания…

– Хватит, – говорит Бая, подхватывая его под локоть. – Достаточно.

– …сполна, мой разрушитель землянок главы племени, – не успокаивается Сивер, даже когда Бая насильно тащит его вперёд – к Врану. – О, как захрустит у тебя на зубах эта земля – но, как жаль, твой новый знахарь решит, что ты простыл, и не сможет тебе ничем…

Сивер продолжает костерить несчастного Верена на чём свет стоит. Бая понимает, что его бесполезно останавливать, – и просто даёт ему выговориться.

Вран продолжает стоять, отвернувшись. Когда Бая подходит к нему, Вран даже не смотрит ей в глаза. Смотрит куда-то вперёд – отсутствующим, болезненным, невидящим взглядом.

А Сивер почему-то не переключается на него. Сивер всё поносит и поносит Верена.

«Что ж, – думает Бая. – Это неплохое начало.»

– Ты должна вернуться, – говорит ей Вран.

Розовый рассвет ласкает спокойную гладь реки. Продолжает бормотать что-то себе под нос Сивер, отправившийся умываться, – но, кажется, Сиверу не помогает остыть даже прохладная вода.

– Кому? – просто спрашивает Бая.

Вран смотрит на неё.

Вран смотрит на неё болезненно, недоумевающе и всё так же опустошённо. Вран уже смотрел так на неё однажды – когда Бая отказалась идти за ним. Теперь Вран недоволен тем, что она пошла. Что порой творится в головах этих мужчин?

– Что – кому? – спрашивает Вран.

– Что и кому я должна, Вран?

У Врана дёргается лицо – досадливо и бессильно.

– Давай обойдёмся без этих бессмысленных вопросов, Бая, – говорит он. – Ты сама знаешь на них ответ.

– Да нет, – пожимает плечами Бая. – Я правда не понимаю, о чём ты. Глава племени действительно обязана быть со своим племенем – но и племя обязано ей подчиняться. Если одна сторона отказывается от своих обязанностей, почему их должна выполнять другая?

– Потому что, – резко отвечает Вран.

«Потому что». Что-то ты совсем не стараешься, красноречивый Вран из Сухолесья, с Белых болот и далее по списку.

– Потому что, – задумчиво повторяет за ним Бая. – Нет, это как-то… неубедительно. Потому что так в последний миг захотела Искра? Потому что мой уход расстроил Верена? Ну, Искра впустила за границу сегодня того, кого я запретила пускать, а Верен пригрозил убить моего мужа, как только я отвернусь. Почему-то я не очень хочу прислушиваться к их желаниям. Моя сестра ленива, но не так глупа, как кажется, Вран. Её безразличие ко всему вокруг заканчивается, когда это «всё вокруг» начинает мешать ей вкусно есть и сладко спать – а Сивер прав, этот час не за горами. Она разберётся, как не угробить это племя. Возможно, она присоединится к другому – и пусть будет так. Возможно, кто-то из этого племени решит присоединиться к нам – пусть будет и так, пусть будет так, как им угодно. Но каждому, решившему жить под моим началом, придётся смириться, что я не стану делить свой дом с теми, кто угрожает твоей жизни. Почему я не могу ставить свои условия? Мне их поставили прекрасно.

– Нет, – говорит Вран ещё бессильнее.

Вран берёт её за плечи. Вран сжимает её плечи своими худыми, длинными, подрагивающими пальцами – и Бая замечает краем глаза, как приподнимает голову от реки склонившийся над ней Сивер.

Сивер-Сивер. И это ты укорял Искру за то, что она не прочь развесить уши?

– Нет, – повторяет Вран. Прерывисто выдыхает ей в лицо, обдаёт её своим запахом – и Бае хочется прикрыть глаза. Но это, наверное, будет слишком легкомысленно. Слишком неуважительно по отношению к Врану, который искренне пытается до неё что-то донести. – Нет, Бая, пожалуйста, послушай меня. Они наговорили тебе лишнего, они попытались что-то из себя состроить – но без тебя они не стоят ничего. Они не хотели, чтобы ты уходила. Никто не хотел. Твоя дурная сестрица запрыгнула в этот круг не потому, что хотела занять твоё место, – и потащила туда Веша не для того, чтобы отнять у Сивера место знахаря. Они просто… тупицы. Болваны. Глупцы, дуралеи, как их там ещё называет твой брат? Они сами не поняли, что натворили. Они сами не поняли, чего добились, – они этого и не добивались. Они…

– Как ты стащил у Сивера нож? – перебивает его Бая.

Вран моргает.

– Нож? Какой… А, этот. Этот нож.

– Да, этот нож.

– Какая разница? Неважно. Забудь об этом ноже. Забудь об этом ноже, Бая. Я украл у твоего предка душу – ты думаешь, мне сложно украсть у твоего брата нож? Подумай об этом, Бая. Подумай, за кем ты пошла. За вором и убийцей. За неудачником, за которым тебе придётся ходить хвостом повсюду, иначе его утащит в вечный лес первый же болибошка. За тем, кто врал, крал и убивал – а я ведь не остановлюсь, Бая. Я буду продолжать делать это. О, можешь во мне не сомневаться – я буду продолжать. Я не остановлюсь, пока не получу желаемое – а моим желаниям нет предела, я сумасшедший, я не остановлюсь ни перед чем. Я отправлю в вечный лес всех несчастных, которые по собственной глупости окажутся рядом со мной. Я придумаю что-нибудь ещё. Я…

Бая смеётся.

Нет, не смеётся – хохочет.

Бая запрокидывает голову, Бая прикрывает глаза – и Бая хохочет. Так, как не хохотала уже очень давно. Так, как не хохотала уже двенадцать лет. Так, как она может расхохотаться лишь над словами Врана – лишь над словами этого поистине сумасшедшего, только что попытавшегося спасти её от своего общества этими умопомрачительно нелепыми угрозами. Как он до этого додумался? Как он всегда додумывается до подобного?

– Нет, – повторяет Вран растерянно – и в который раз. – Нет, ты меня не поняла. Я не шучу. Я не…

Бая утыкается ему в грудь – и Бая продолжает смеяться и туда. Запах Сивера смешивается с запахом Врана, но запах Врана сильнее. Бая чувствует, как что-то острое упирается ей в лоб – вероятно, выступающие кости Врана. Что-то новенькое – раньше такого не было. Бедный – конечно, едва ли набранная им молодёжь была способна поймать и вылезшего из норы крота, а не дававшие ему покоя предки вряд ли способствовали желанию поесть. Ничего, Бая это исправит.

– Хватит, – говорит Вран беспомощно. – Бая. Прекрати. Это не весело. Это совсем не весело. Ты смеёшься сейчас над своей разрушенной жизнью. Ты смеёшься сейчас над тем, что я снова украл у тебя – а ты и не заметила – твоё племя. Твоё племя, от которого ты отказалась из-за меня. Твоему племени сейчас совсем не до смеха – твоё племя плачет горькими слезами из-за твоего ухода, и только ты в силах заставить их снова улыбнуться…

Кажется, слёзы вот-вот польются из глаз Баи. Или уже льются. Бая смеётся ещё сильнее – Бае кажется, что это уже невозможно, но смех не отпускает её, от смеха трясётся всё её тело, и, возможно, вечный лес окажется к ней куда ближе, чем она предполагала, – она просто этого не выдержит.

– Прости меня, Бая, – меняет подход Вран – и в одно мгновение меняется его голос, становясь вкрадчивым, глубоким и проникновенным. Нет, Вран сделал это зря. Очень, очень зря.

Но Вран не сдаётся.

– Прости меня, Бая, – повторяет он громче – потому что едва голос едва пробивается сквозь Баин смех. – Прости меня за всё, что я сделал. Прости за всё, что я натворил, – и прости за то, что я никак не могу это исправить. Но есть одна вещь, которую я могу сделать, чтобы всё не стало ещё хуже: уйти. Ты и сама этого хочешь, Бая. В глубине твоего сердца, твоего умного, всегда делающего правильный выбор сердца живёт это желание – сделать правильный выбор и сейчас. Признать, что ты поспешила. Поторопилась. Рассерчала на своё племя – но на самом деле оно тебе очень дорого, и ты не можешь его бросить. Нет, нет, ни в коем случае. Прости меня, Бая. Прости меня за то, что я вновь ухожу, – но я должен. Прости и прощай.

Вран пытается сделать шаг – но, разумеется, Бая его не отпускает. Вран дёргается раз. Ещё раз. Ещё. Вран дёргается довольно усердно – но и Бая его так же усердно держит.

– Прости и прощай, – упрямо повторяет Вран.

Как же ему понравилось это «прости и прощай».

– Прощаю и прощаю, – выдыхает Бая, всё-таки сжалившись над ним и сдерживая новый порыв смеха. Бая даже открывает глаза – нет, ни тени улыбки на его лице. Похоже, Вран и впрямь твёрдо вознамерился уйти. Кто бы его ещё отпустил. – Прощаю снова и снова, Вран. Тебе не нужно просить меня дважды – я прекрасно понимаю и с первого раза.

– Нет, – говорит Вран. – «Прощай» – это значит… «пока».

У Баи вновь начинают предательски подрагивать губы.

– Вот как, – говорит она. – «Пока». Никогда бы не подумала. Нет, Вран, я не готова прощаться с тобой. Только прощать.

– И очень зря, – негромко говорит Вран.

Бая закатывает глаза.

– Хватит, Вран. Хватит этих пустых слов – мы же оба знаем, что твоим словам нельзя доверять. Помнишь, ты говорил о шансе, который я дала тебе однажды и который ты так милостиво мне вернул? Вот тебе ещё один шанс, Вран. И ещё один, и ещё, и ещё – забери все эти шансы сразу, чтобы мы не возвращались больше к этому разговору. Расскажи мне лучше что-нибудь хорошее. Как ты думаешь, Искра правда беременна?

– Хорошее? – тянет Вран. – Бая, при всём уважении к твоей семье, я бы не стал называть детей твоей сестры чем-то хорошим. И уж точно не в том случае, если они встанут во главе племени…

Бая усмехается.

– Хватит врать, Вран, – говорит она. – Ты никогда не уважал мою семью.

– Ну, – вздыхает Вран, – только одного её члена, красавица.

– Спасибо, красавец, – отвечает Бая. – Но постарайся проникнуться уважением и ко второму – ему ещё обрабатывать твою новую рану.

– Сделаю всё, что в моих силах, – отвечает Вран. – Но ничего не обещаю.

– И хорошо, – говорит Бая.

И хорошо, что Сивер отворачивается обратно к реке, сплёвывая прямо в неё, потому что Бая притягивает Врана к себе, накрывая его губы своими, и ей совсем не хочется делать это под взглядом брата. Хотя она бы всё равно сделала.

И хорошо-хорошо, Бае очень хорошо.

Наконец-то – хорошо.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Content

Карина Володина
Сколько волка ни корми

Глава 1 Вран из Сухолесья

Глава 2 Побег

Глава 3 Граница

Глава 4 Договор

Глава 5 Трясина

Глава 6 Весна

Глава 7 Пальцы

Глава 8 Испытание

Глава 9 Волчья свадьба

Глава 10 Обряд

Глава 11 Хозяин

Глава 12 Вран с Белых болот

Глава 13 Красная рубаха

Глава 14 Первое чудо

Глава 15 Лес зовёт

Глава 16 Солнцеворот

Глава 17 Сбор

Глава 18 Послание

Глава 19 Стена

Глава 20 Иди за мной

Глава 21 Снег и кровь

Глава 22 Прости, прощай