Татьяна Юрьевна Соломатина

Община Св. Георгия

Роман-сериал. Первый сезон

© Соломатина Т. Ю., текст, 2020

© Камаев В. В., дизайн обложки, 2020

© ООО «Феникс», оформление, 2020

Мнение автора может не совпадать с мнением издательства. Текст, книги не направлен на характеристику отдельных лиц или групп лиц, объединенных по профессиональному или какому бы то ни было признаку, а также не содержит призывов к противоправным действиям.

Все действующие лица — выдуманы, все события — реальны.

Глава I

Александр Николаевич Белозерский был молод, красив, умён, богат и в совершенной степени несчастен. Подобное часто случается с мыслящими молодыми людьми, когда к промежуточноитоговым двадцати пяти годам они не совершили ничего великого или хотя бы выдающегося.

На войну Сашу не пускал отец. Сын, конечно же, не слушал и хотел пойти добровольцем, но его не взяли, поворошив бумаги. Там, поди, было привнесено дополнение от всесильного батюшки, чтоб ему! И смотрели на Александра Николаевича без должного уважения к его храбрости, если не сказать: с насмешкой. На эту великую войну, войну нового типа, шли даже девочки из Женского медицинского института. А он, один из лучших выпускников Императорской военно-медицинской академии, стал трусом поневоле! Точнее, по воле отца! И этого уже никак не исправить, потому что заключён проклятый мир!

О, конечно же, куда ж нам без мира, в тиски которого Россию заключил Сергей Юльевич Витте, женатый на иудейке, Матильде Исааковне Нурок! Ах, простите, Марии Ивановне Лисаневич! Кругом выкресты! И эта дамочка, к которой протягивалось много рук с предложением опереться, выбрала сильнейшего, чем нимало не смущалась. И ни Лисаневич, ни Витте нисколько числом оных рук не смущались. Слаженным хором досточтимых мужей все славят женскую чистоту, а solo вожделеют и с хрюканьем вкушают помойную порочность. Покинутый благоверный двадцать тысяч рублей отступных получил, не забруснявел! «Кот» продал проститутку в жёны государственному деятелю, каково?! Хорошо хоть новоиспечённую супругу Витте ко двору не приняли. Ей что до того? Толку от хождений ко двору, когда она влияет на государственные дела в своём алькове, блудливо вертя министром как того пожелает спрут Ротшильдов! Не зря Витте хотел отдать весь Сахалин! Смел спорить с государем! И в результате это ничтожество за государственную измену пожалован графским достоинством! Граф Полусахалинский, ха-ха! Так что Сергею Юльевичу Витте — ликторский пук и оливковую ветвь, а Александру Николаевичу Белозерскому — кукиш с постным маслом и дырку от бублика!

Саша Белозерский не краснел, ставя себя на одну ступень с Председателем Совета Министров Российской империи. Честолюбие и амбиции клокотали в нём. Эта война должна была его прославить! Вознести на вершины! Это его отчёт должен был прогреметь по всей России, а вовсе не ещё одной взбалмошной бабёнки, все газетные и журнальные вырезки о которой он, признаться честно, трепетно собирал в отдельную папку и был заочно в дамочку влюблён, хотя на фотографиях она была видом свирепа и до неприличия широкоплеча.

Александр Николаевич был принципиально недоволен тем, как государь реализует Большую Азиатскую программу. И, признаться, он был не одинок в недовольстве. Программа императора Николая II вызывала крайнее раздражение у правящих кругов США и Великобритании, имевших виды на Дальний Восток и Китай. Саша мало что понимал в предпосылках, причинах и поводах Русско-японской войны, но мнение, разумеется, имел. То есть вёл себя ровно так, как та самая «лимфатическая интеллигенция», над которой Александр Белозерский, хирург-ординатор сверх штата клиники «Община Св. Георгия», человек дела и ремесла, не раз потешался.

Он был уверен, что слишком мягкий государь, слишком хитрый Витте и слишком распоясавшийся президент североамериканских Штатов Теодор Рузвельт — лично несут ответственность за то, что Александр Николаевич Белозерский не покрыл себя славой. Они и, конечно же, папенька, Николай Александрович Белозерский, «император кондитеров», отсекший ему всякую возможность участия в подвигах Красного Креста, а равно и подвижных передовых дворянских отрядов. Из-за чего Сашенька устроил родителю безобразный скандал и отправился оплакивать заключение мира в то место, где ему были неизменно рады… В публичный дом. Что не мешало ему обвинять графа Витте в покупке супруги. Если бы ему указали на столь очевидное противоречие, он бы ответил, что честно покупает девок в разрешённом законом месте, где ими честно торгуют, в любовь с ними не играет и к решению государственных дел не привлекает. Его интересует только их тело ровно на время, необходимое для удовлетворения оного интереса. Расплатился и забыл. И занялся делом.

Заведение было очень хорошее. Даже отличное. Какое и пристало единственному наследнику одного из крупнейших состояний империи. С девочками здесь обращались исключительно заботливо. Хозяйка заведения никогда не препятствовала тем, кто решал выйти из занятия. Напротив, всеми силами способствовала, ежели какая питомица хотела работать или же учиться. Но таких, как правило, не находилось. Пределом их мечтаний, а точнее сказать: единственной на всех грёзой — было выйти замуж за богача, благо их в заведении кружило немало, и продолжить запивать эклеры шампанским, но уже на правах законной супруги.

С фантазиями на непрофессиональных нивах у вакханок было довольно скудно. И хотя многие из них неплохо поддавались обучению учительскому или же сестринскому делу, которое им оплачивала хозяйка, все они, пройдя курс, возвращались в родной публичный дом. Этот феномен когда-то давно рвал душу хозяйке, а затем она смирилась, как все мы рано или поздно смиряемся с тем, чего не в силах изменить. Смиряемся, даже не приобретя мудрости, потому что чаще всего смирение — это просто смирение, и никакой мудрости оно не требует. К теме смирения, проституции и смирения с проституцией придётся ещё не раз обратиться, ибо иная жизнь и есть или проституция, или смирение с оной. В самых разнообразных смыслах, не исключая буквальных.

С тех самых пор, как Сашу Белозерского впервые привели сюда, он дружил с хозяйкой, испытывавшей к нему тёплые дружеские чувства, до невероятности похожие на материнские.

Саша накануне так оплакивал своё горе, так упивался отчаянием по заключённому миру, что, открыв глаза, даже не сразу сообразил, где он. Жестокая засуха во рту, возникающая от чрезмерных возлияний шампанских вин, приводящих к дегидратации, напомнила ему о трагедии. И заставила потянуться к графину, стоящему на креденце. Он жадно глотал живую воду, и сердце стало колотиться в унисон с каким-то странным ритмичным звуком… Часы! Он посмотрел на большие каминные часы, показывавшие половину девятого!

— Чёрт!

Саша вскочил и стал впопыхах натягивать предметы туалета, разбросанные в самых неожиданных местах, отшвыривая кружевные панталоны и корсеты.

— Заполошный! — сонно пробормотала Клёпа и перевернулась на другой бок, не потрудившись открыть глаза.

Саша кинул на постель несколько купюр сверх положенного — Клёпа была девушка весёлая и занимательная, — и, схватив докторский саквояж, вынесся из комнаты, сбежал по лестнице и спешно выскочил из заведения. Благо поутру здесь всегда дежурили извозчики. Александра Николаевича знали хорошо, любили за щедрые чаевые и не упускали случая побеседовать о политике и экономике. Но сегодня попался ворчливый Авдей, к нему не расположенный. И ни к кому вообще! Довольно распространены на Руси такие мужики, неподвластные ни кнуту, ни прянику, ни самому обворожительному обаянию. Будто вытесали их из лиственницы, отменно просмолили, и не сдаются они ни времени, ни тлену, ни мзде, ни узде.

Авдей с ветерком доставил Александра Николаевича к парадной аллее университетской клиники. Белозерский выскочил из пролётки, и лишь пробежав несколько шагов, сообразил, что забыл рассчитаться. Хлопнув себя по лбу, он немедленно развернулся и, смеясь, подлетел к Авдею, на ходу доставая портмоне.

— Ты чего ж не окликнул?! — добродушно поинтересовался он, протягивая ассигнацию.

— Сдачи не наберу! — глухо пророкотал Авдей, теребя денежный билет.

— Оставь! — отмахнулся Саша и понёсся на всех парах в клинику.

— Оно, конечно, — продолжал не тише и не громче, а ровно так, как всегда, Авдей, запрятывая билет за пазуху. — Легко швыряться, когда не сам заработал. Когда сам — цену деньгам знаешь!

Авдей ласково тронул лошадку. И животина мягко пошла, довольно фыркнув, будто перекинувшись с хозяином не то шуткой, не то парой слов. В отличие от людей, к которым Авдей не испытывал ничего, лошадей и прочих тварей он любил. Любил настолько трепетно, что открой он кому свою любовь — удивление было бы не меньшим, нежели узнать, что мостовая лиственничная опора по утрам крошит булку голубям. Собственно, так же, как к неразумным созданиям божиим, Авдей относился к девицам из заведения. Он жалел их со всем трагическим надрывом простого доброго русского мужика, которому рвёт душу уестествление скота человеками. Авдей был немолод. Ещё совсем мальчишкой он принимал участие в Урыс-Адыгэ зауэ, затяжной русско-черкесской войне, перед самым её окончанием. И как-то стал свидетелем непотребства. Черкес, его ровесник, делал то, что полагается мужу делать с женой, с ничего не понимающей, отчаянно блеющей овцой. И хотя родился и вырос Авдей в Таврической губернии, славной, в том числе, и овцеводством, и знал, что овца предназначена для человека, но проткнул он казачьей пикой именно человека. А затем проткнул и овцу. И закопал невинное существо, обливаясь слезами и бормоча молитву. Почему-то не мог оставить так. Предавал земле яростно, будто сражался с твердью за то, что такое бывает. И даже крест соорудил. Овце. С тех пор никогда и не плакал. И до того не плакал, разве совсем маленьким, он не помнил. Несмышлёныши все плачут, пока не забывают что-то надмирное, подрастая.

Все девицы заведения вызывали в Авдее такой же мучительный надрыв. И будь его воля, он бы всех их проткнул пикой и предал земле, чтобы не мучились. А всех чистеньких господ, что их пользуют, оставил бы валяться падалью, как он оставил черкеса, в назидание и стервятникам на прокорм. Но не кружили над Петербургом стервятники, господа были своей веры, а овцы-девицы не блеяли, а хохотали, издавали непристойные звуки и в целом вели себя самым скотским образом: по-человечески. Но душу Авдея осознание и принятие этого не латало, так и жил он — ранами наружу. Только боли его никто не замечал. Кроме лошадей, собак, котов да всяких птах, что любят поклевать, в особенности по холодку, согревающий и питающий конский навоз.

В клинике уже начался профессорский обход, и Александр Николаевич, оправляя накрахмаленный халат, нёсся по коридору. Опаздывать на профессорский обход — высшая степень неуважения, и никоим образом не характеризует опаздывающего положительно. Но, во-первых, у Александра Николаевича была уважительная причина: он страдал! Разумеется, ординатор достаточно воспитан, чтобы не посвящать в это профессора. А во-вторых, профессор испытывает к Александру Николаевичу расположение, которым тот ни в коем случае не смеет злоупотреблять. В-третьих, ординатор Белозерский опаздывает первый раз. В принципе, он отлично характеризуемый всеми молодой человек!

Саша Белозерский действительно не понимал, что его могут не любить. У него в голове не уложилось бы, скажи ему кто, что иные товарищи по службе, однокорытники, знакомые и совершенно незнакомые с ним люди могут хотя бы и никак к нему не относиться, не ставя его в известность о факте их губительного для него равнодушия. Или того хуже — он может быть неприятен. Просто так, ни за что! Или именно за то, что он так вызывающе молод, отвратительно красив, весьма умён, а что ещё гаже — невероятно щедро одарён! За то, что он по рождению богат. И за то ещё, что принимает любовь к себе как должное. Как лёгкие — воздух, как органы — кровь, как принимает ласку котёнок — с полнейшим неосознанным, но изначально торжествующим правом.

Однажды ночью в дымину пьяный Белозерский, выйдя из заведения, подобрал помёт котят, тыкавшихся в гряду уже задубевших молочных желёз трупика матери-кошки. Любовно запрятал отчаянно пищащих несмышлёнышей под лацкан дорогого сюртука, свистнул Авдея и, протянув ему двугривенный, попросил поступить с коченеющим трупиком по-божески. Авдей пророкотал:

— Вы их куда?!

— Так к себе, на кухню! И папеньке на заводах не лишние! Только выкормлю, пока молочные. А там уж пристрою, не изволь беспокоиться! Кому их мамка мешала?! — прижав котят, Белозерский, шмыгнув носом, перекрестился.

Цепкий Авдей приметил, что на ресницах барчука сверкнула слеза. Пусть хмельная, но человеческая! Не пьяная, грязная, скотская. Добрая, чистая, людская.

Решительным жестом отвергнув плату, Авдей буркнул:

— Всё устрою в лучшем виде, барин!

Авдей редко кого именовал барином. Он в принципе был неразговорчив, так что на него мало кто из господ имел возможность обижаться. Но с тех пор Авдей уважительно определил для себя Сашку Белозерского настоящим русским барином, просто пока молодым чертякой, чья бесовщина не опасна для тварного мира, а посему отныне Авдей ему не угроза, а оберег.

Поутру после того случая под заведением всё по обыкновению сверкало прибранностью, ибо опрятный вид — свидетельство благочестия. Омрачило ту неделю разве что таинственное исчезновение залётного скоробогатого господинчика, бывшего в Петербурге по вопросам снабжения армии не то просроченной тушёнкой, не то некондиционной корпией, и почтившего присутствием бордель несколько раз кряду. Из заведения вышел — свидетельства были. Из гостиницы выезд положенным образом не оформил, да и вещи остались в номере. К хозяйке полиция приходила. Но она ничего не показала, да и не могла показать. В публичных домах не принято интересоваться делами господ. Разве отметила, что с девочками был жесток, но не фатально, в пределах допустимого по обоюдному согласию, смазанному щедрым пожертвованием сверх таксы за Клёпин фингал под глазом. Разошёлся во страстях, с кем не бывает. Господинчика поискали-поискали, да и списали как скрывшегося по экономическим соображениям. Таким, что любому понятны: аванс на поставки голубчик получил, а никакой тушёнки и корпии в армию так и не поставил. Кто бы не сбежал? Война на всём кресты ставит. Транссиб недостроен, какие там мелкооптовые поставки! Война империю разорила. Сгорел сарай, гори и хата!

Глава II

Александр Николаевич Белозерский с шиком вылетел на середину палаты. Пока он бежал по аллее, пока нёсся по коридору, вся его меланхолия вдруг исчезла, испарилась, как высыхает мостовая после недолгого дождичка в солнечный день. Он вновь окрылился, ему хотелось свершений, благоденствия, и немедленно осчастливить хоть кого-нибудь, ибо зачем мы ещё в этом мире?! «Не жизнь, а масленица, только вот человеческого чего-то не хватает!» — думалось молодому ординатору. Ибо только великие свершения он полагал человеческими. Всё остальное, всю эту подлую буржуазность, русскую косность, эдакую слюнявую распущенность и прочую обывательщину он считал попросту какой-то слякотью!

И пока он мысленно громил экзистенциальную пустыню обыденности, в коей погрязли буквально все слои населения богоспасаемой Российской империи, ему и в голову не приходило, что один его сюртук цвета маренго, сшитый на заказ модным лондонским домом, стоил как два хороших коня, на которых перед людьми показаться не стыдно. Или как шесть отменных дойных коров. Или порядка одиннадцати средних зарплат квалифицированного рабочего. Но Саша не считал деньги мерилом счастья или же несчастья, и уж тем более славы или же её отсутствия. Он их попросту не считал, и всё тут! В отличие от его товарища по ординатуре, Дмитрия Петровича Концевича, считавшего каждую копейку (куда там рубль!) и точно ведавшего, сколько сегодня стоит фунт мяса, фунт томатов и фунт судака. И когда ему изредка хотелось побаловать себя виноградом кишмиш, он вспоминал, что пить ему тогда пустой чай без сахарного песка второго сорта и не мечтать о кусковом отборном рафинаде.

Саша Белозерский крайне удивился, если бы узнал о таковом быте Мити Концевича, и непременно натащил бы ему и кишмиша, и рафинаду, и масла сливочного, и яиц отборных, и абрикосов в шоколаде, и мармеладу царского, и конфет «Утиные носы», и пастилы с компотом, и шоколаду «Зоология рыб», «Бабочки», «Ваниль», и удоборастворимого какао… Всего того, что в неисчислимом изобилии представлено в оптовом прейскуранте «Товарищества Белозерского сыновей», поставщиков Двора Его Императорского Величества. И не только. Не было ни одного дома — от роскошного особняка до простецкой избы, — в котором бы не были знакомы с продукцией кондитерского концерна, владельцем которого являлся батюшка Александра Николаевича Белозерского, Николай Александрович Белозерский.

Но Митя Концевич никогда бы не унизился до того, чтобы жаловаться на свои затруднения. А Сашка Белозерский никогда бы не подумал, что кто-то хоть в чём-то испытывает нужду. Ибо объективный мир, как общеизвестно, не существует вне субъективного восприятия. И посему мир Александра Николаевича был населён исключительно сытыми и нарядными людьми, несмотря на то что он не был слеп и был отнюдь не глуп. И ещё во время учёбы столкнулся с массой человеческих страданий. Просто он был молод, красив, богат и в совершенной степени — в данный конкретный момент, — счастлив. В таковой же степени, в которой вчера был несчастлив. И жаждал чем-то воистину человеческим осчастливить всех. Или хотя бы какого-нибудь одного человека, нуждающегося в его человечности.

Чуть не пролетев на щегольских балморалах (стоимостью всего-то в месячное жалование учителя гимназии) мимо койки, у которой толпился профессорский консилиум, Александр Николаевич лихо притормозил, изящно всем поклонившись:

— Прошу прощения, глубокоуважаемый Алексей Фёдорович и уважаемые коллеги!

Профессор Хохлов не удостоил его даже взглядом. Этого было достаточно, чтобы в мгновение ока из океана счастья молодой ординатор рухнул в бездну отчаяния. Впрочем, на достижение небес Луны, обители соблюдающих долг — в концепции Рая «Божественной комедии», — хватило такого же временного промежутка. В организме Саши Белозерского плескалось такое количество внутренних секреций, творящих иллюзию всесилия и поступающих в ток крови в момент выброса совсем иных секретов вовне, что он одномоментно ощущал себя и могучим кондором, и крохотной колибри. Говорят, такой же эффект оказывает опий, но в мире довольно разрешённых отрав. Те же девки. И для здоровья полезней.

На измятом белье метался безногий пациент, коих во множестве поставила «война машин», пресловутая война нового типа, о неучастии в которой так горевал Александр Николаевич. Несчастный калека был в испарине. Изменённое состояние сознания, балансируя на тонкой грани, отделяющей реальность от бреда, свалилось в галлюцинацию. Шипела и рвалась шимоза, свистела шрапнель, и, вцепившись в ворот ординатора Концевича, мученик яростно выплёвывал ему в лицо:

— Ротный! Уводи людей за фанзы!

Сестра милосердия Ася, добрый, хотя и несколько бестолковый ангел университетской клиники, пыталась обработать окровавленные культи. С соседних коек с опасливым любопытством, но в большей мере с неизбывным состраданием, свойственным простому русскому мужику, на него поглядывали товарищи по несчастью. Несчастью в той или иной мере меньшему или же несоизмеримо большему. Лишь сострадание было константой в плотном смраде многокоечной палаты, которую только и могли себе позволить те, кто является солью земли русской: солдаты. Вчера ещё бывшие крестьянами или рабочими, а теперь ставшие инвалидами. И различала их только степень и глубина инвалидизации.

Юные студенты медицинского факультета, так любящие бравировать детскими потугами на цинизм в разных «лигах любви», «свободных кружках» и «союзах», сейчас были бледны, как институтки, застигнутые за непотребным. Это были славные третьекурсники, ещё не сдавшие полулекарский экзамен, впервые вышедшие из академических садов в клиническую степь. Их буквально парализовало.

И только профессор, великолепный Алексей Фёдорович Хохлов, сохранял спокойствие.

— Перед нами, коллеги, классическая фантомная боль, впервые описанная…

Он строго оглядел студентов. Они не могли произнести ни слова. Вряд ли от незнания, ибо в университетскую клинику шли лучшие. А ни одна светлая голова, ежели она действительно светлая, не манкирует академическим чтением и старой доброй зубрёжкой теории. Студенты онемели от ужаса столкновения с действительностью практики. Желая всего лишь разбавить стоны, наполнить это чудовищное соло боли словесной оркестровкой, Белозерский выкрикнул слишком весело и легкомысленно для того, кто действительно весел и легкомыслен:

— …в тысячу пятьсот пятьдесят втором году отцом военной медицины Амбруазом Паре!

После чего Александр Белозерский достал из кармана медицинский несессер, свою собственность и любимую небесполезную игрушку. Хохлов нахмурился. И его выкрику. И тому, что его любимчик собирался сделать. Нахмурился, но не окоротил.

— Вот! Надо знать! — строго заметил он окаменевшим студентам.

Концевич наклонился к Асе и прошептал:

— Наша выскочка и здесь поспел! Студентов спрашивали, не его.

Ася хотела было ответить что-то в меру едкое (что не было её сильной стороной) и дозированно строгое (в чём она тоже не блистала) или хотя бы соответствующее (и в этом она была не слишком хороша в подобных контекстах), но не нашлась, и посему просто промолчала. К тому же её со страдальческим рыком оттолкнул несчастный пациент, вернувшийся из окопов в мирное время:

— Изверги! Мочи нет! Да сделайте что-нибудь! Хоть пристрелите!

Ася — тонкая до прозрачности — отлетела в сторону. Концевич бросился ей на помощь. Белозерский, ловко собравший шприц и наполнивший его морфием, уже вводил благостный яд пациенту под неодобрительным взглядом Хохлова. Чтобы хоть как-то отшутиться, потому как серьёзного профессорского неодобрения Саша не в силах был вынести, он снова слишком весело и легкомысленно воскликнул:

— Да будет вам известно, Белозерские — известные филантропы! Купечество угощает!

— Не может без помпы! — буркнул Асе Концевич.

— Благодарю вас! — холодно изрекла сестра милосердия и бросилась к пациенту, который затихал на игле, получив благость мощнейшего обезболивания.

— Увы, господа! — обратился Алексей Фёдорович к студентам, оживавшим по мере того, как буря страдания утихала, сменяясь рябью наркотического сна. — Болевой синдром при фантомных болях зачастую ничем не купируется. И приводит к самоповреждениям, кои мы наблюдаем, — он кивнул на изрезанные ножом культи, — и к алкоголизму. У нижних чинов. У чинов верхних — к опиомании и морфинизму!

И Алексей Фёдорович свирепо глянул на ординатора.

Пожав плечами, Александр Николаевич обратился к студентам. Как ординатору ему было позволено читать им нотации, давая разъяснения и без того очевидные:

— «Казёнка» и хлебное вино дешевле алкалоидов Papaver somniferum[1].

— И на какие шиши нищий безногий инвалид будет приобретать зелье, к которому вы его так любезно собираетесь приохотить по безмерной доброте, Александр Николаевич?!

Профессор злобно уставился на одного из лучших своих учеников, выставив указующий перст в направлении крепко забывшегося пациента. В ответ Саша безвинно заморгал. Хохлов, махнув рукой, прошипел:

— Мальчишка!

И решительно двинулся к следующей койке, окликнув Концевича:

— Дмитрий Петрович!

Концевич, Белозерский и студенты поспешили за профессором. Замешкалась только Ася. Она, наконец, толково наложила повязки — в этом она была великолепна! — на раны культей затихшему страдальцу. И никак не могла от него отойти, поправляя то одеяло, то подушку и украдкой смаргивая слёзы. Дмитрий Петрович уже докладывал следующего пациента, а профессор никак не мог оторвать взгляда от милой Аси, понимая, что с такой кожей, которая никак не дубится, надо или что-то делать, или… Мысль его дальше не шла, и мудрый Хохлов злился на себя.

— Прооперирован накануне на предмет нагноения инкапсулированной шрапнели…

Концевич выдержал красноречивую паузу, ожидая, что Ася вспомнит об обязанностях сестры милосердия и откинет одеяло, дабы господа врачи и студенты могли осмотреть предмет доклада. Ася не реагировала.

— Анна Львовна! — чуть добавил сердитого докторства Дмитрий Петрович.

Пациент от такого тона по-солдатски выпрямился под одеялом по стойке «смирно». Профессор застыл с выражением: «Чёрт бы вас всех побрал с вашими субординациями! И, главное, я не вправе…» Пока длилась сия пантомима должностных обязанностей и профессиональной этики, Александр Николаевич запросто откинул одеяло, обнажив прооперированное бедро.

— Как тут у нас дела? — ласково обратился единственный наследник миллионного состояния к простому мужику.

Тут уж профессора прорвало. Прорвало, как это и положено, на тех, на кого позволено прорваться, коли ты профессор, — на студентов.

— Вы, господа, что?! Себя расплескать боитесь, покуда сестра милосердия другим пациентом занята?!

Гневался Хохлов, конечно же, на ординаторов. На молодого, счастливого, талантливого, полного жизни дурака Белозерского. На не менее молодого, но уже куда более житейски опытного и какого-то надорванного, хотя и небесталанного, холодного Концевича. На Асю, с её чрезмерной увлечённостью каждой болью. На себя — за невозможность изменить ничего, куда уж мир, который он так хотел изменить в молодости. Он гневался на кого угодно, кроме этих чудесных щенков-студентов, лучших на курсе — Нилова, Астахова и Порудоминского. Но накричал он именно на них.

Мир в принципе несправедлив. И неизвестно, что с этим делать. Скорее всего — ничего. Возможно, несправедливость мира является несущей, основополагающей тканью его конструкции. Возможно, несправедливость — это печень мирового устройства. Пока она есть — болит, беспокоит, ноет. Убери печень — не станет и мира. Не станет его субъективной реальности, вне которой мир, собственно, и не существует. Или как минимум — становится несущественен. Для индивида без печени — уж так точно!

Глава III

Вуниверситетской клинике шёл обход, где-то плавили металл, мели улицу, готовили обед, доили корову, кто-то любил, кто-то умирал — совершалась обыкновенная жизнь города и всех населяющих его форменных элементов — жителей.

На Набережной царило оживление, представленное в самом широком спектре. Кто-то неистово выражал радость. В иных речах горчил сарказм. Восхвалений и осуждений заключённого мира присутствовало в равной степени, как и положено для сохранения той субстанции, что великие умы называют гармонией. В истинно питерском нервном ропоте толпы, состоящем всё больше из скрипучих голосов, вдруг неуместно разливался московский мелодичный весёлый смех, уравновешивая какофонию. Звучание напоминало фантазию для симфонического оркестра Модеста Петровича Мусоргского «Ночь на Лысой горе», воистину по-российски самобытного произведения, за которое, по собственному признанию композитора, его бы выгнали из консерватории, не будь он признанным мэтром к моменту написания. «Ведьмы сплетничали, шашничали и поджидали набольшего… В сущности, шабаш начинается с появления бесенят…»

В толпе тут и там носились мальчишки-газетчики.

— В Портсмуте заключён мирный договор!

— Граф Витте подписал с японцами мирный договор!

— Дяденька! Государь лично давал инструкции графу Витте, купите газету!

— Тётенька, по-цумасу-дзё-яку! Плансон-Набоков-Витте-Розен-Коростовец-Адати-Отиай-Комура-Такахира-Сато!

Речитативу «чертенят» позавидовал бы сам Фёдор Иванович Шаляпин.

Стройный высокий молодой человек военной выправки, которую не могло скрыть гражданское платье, ловко швырнул газетчику монету, получив не менее искусную моментальную подачу газеты. Мальчишка лишь на мгновение заглянул в лицо молодого человека, но тут же отвлёкся на следующего потенциального покупателя, вцепившись тому в рукав и яростно выкрикнув:

— Несмотря на договор, японцы не выводят войска из Маньчжурии! И не намерены!

Монета, кинутая в обмен на газету, казалась надёжной гарантией выполнения условий договора. Будто господинчик сам вложился в вывод японских войск. Малец был невероятно сметлив.

Молодой человек военной выправки, не без интереса наблюдавший за этой короткой сценкой, усмехнулся и пошёл дальше, помахивая газетой. Для мужчины он был слишком по-женски хорош собой. У него были изящные ладони с тонкими длинными пальцами. Впрочем, возможно, Оскар Уайльд нашёл бы молодого человека красивым не слишком, а ровно настолько, насколько и должно. Хотя нос у молодого человека был более изящным, чем у «златокудрого мальчика», лорда Альфреда Дугласа.

Внимание молодого человека привлёк безногий инвалид. Ничего необыкновенного в калеке не было. Низкая ампутация обеих ног, случалось и похуже. Но полное кавалерство Георгиевских крестов?! У нищего все четыре выстроились на груди по уставу. Да, Русско-японская война осыпала крестами, как ни одна прежде. Но тем не менее с 1856 года по сей день полных кавалеров не набралось бы и двух тысяч. Цифра ничтожная, учитывая количество солдат в империи. Если, конечно, награды не украденные и не поддельные. Что-то казалось смутно знакомым в лице христарадничающего. Хотя все солдаты, унтеры и офицеры казались ему знакомыми. И довольно близко. Можно сказать, изнутри.

Подойдя к нищему кавалеру всего Георгия, сидевшему с отрешённым брезгливым выражением, молодой человек достал из внутреннего кармана портмоне и коробку папирос. На банковские билеты попрошайка — если можно так назвать человека, всем своим видом демонстрировавшего, что не намерен унижаться до просьб, — взгляда не бросил, жадно уставившись на папиросы. Молодой человек вынул две. Одну сунул за ухо под шляпу, другую зажал между зубами, коробку же почти полную и деньги положил на ящик, стоящий перед калекой. Тот мигом схватил папиросы, вытащил одну, коробка же исчезла в надёжное потайное место. С одобрением глянув на эдакую ловкость рук, молодой человек достал коробок, чиркнул спичкой и поднёс нищему прикурить, держа огонёк в плотно сомкнутых ладонях.

Серый питерский день был по обыкновению уныл и ветрен. Казалось, шёл мелкий плюгавый дождик, хотя он вовсе и не шёл, но будто только что был или вот-вот собирается. Окунув лицо в ладони молодого человека, инвалид прикурил, с наслаждением затянулся и блаженно откинулся, выдыхая дым. И с искренней человеческой благодарностью, безо всякой надменной позы, которая, судя по всему, уже крепко пустила корни в его искалеченной натуре, просто произнёс:

— Спаси тебя Бог!..

Пристально глянув в лицо молодого человека, чуть не охнув, продолжил через запинку:

— Барин!

Молодой человек, подмигнув калеке, продолжил свой путь.

— Не ты ли под Сяочиньтидзы… — прошептал вслед полный георгиевский кавалер.

К нему подбежал мальчишка-газетчик.

— Дядь Георгий, деньжищ-то прорва, спрячь!

Но в голове Георгия вдруг предвестником персонального апокалипсиса зашипела шимоза, и в следующее мгновение адская боль разорвала то, чего уже никак не могла разорвать. Побелев, Георгий схватил мускулистыми руками несчастные культи и с размаху шваркнул о мостовую. Тирада сквернословия, которой позавидовал бы и ведьмовский шабаш, и сам Satan, рассыпалась по булыжнику, распугивая опрятных либералов, почтенных ура-патриотов и прочую мелкую и среднюю прихорошившуюся нечисть.

Мальчишка-газетчик припрятал денежки и выудил из нищенского скарба офицерскую флягу с казённым вином. Георгий, промокший от пота в мгновение, будто его окатили из ведра, пил водку словно воду, разве что она единственная могла погасить чудовищный огонь, полыхавший там, где ничего не было. Там, где давно не было его ступней, что сгнили, склёваны, истлели на сопках Маньчжурии, в грязи чужбины.

— Да как же это, дьявол?! — стёсывая зубы, ревел Георгий в тощие воробьиные рёбра мальчишки-газетчика, ласково обнявшего его голову. — Нет же их! И будто снова и снова!

Он зашёлся в по-детски бессильной истерике, в безысходности горя. И строгий городовой, стоящий в клеёнчатом колпаке и накидке по случаю всё-таки моросящего мелкого осеннего дождика, со всей суровостью делал вид, что на лицо вдруг упали крупные капли. Он даже откинул колпак для пущей убедительности. И свирепая физиономия его представляла надёжный щит для несчастных двоих — калеки и сироты. Чистая публика не слыхала, как в мозгу у городового громко сверлили триоли, как визжали хроматизированные пассажи, как угловато пёрли в низком регистре диссонансы, готовясь к взлёту демонического ми-бемоля. Как старый учитель музыкальной литературы сухим речитативом цитировал Мусоргского: «Характер шабаша именно таков, то есть разбросанный в постоянной перекличке, до окончательного переплетения всей ведовской сволочи!»

Глава IV

Профессор Хохлов широко шагал по коридору клиники.

Алексей Фёдорович всегда шагал широко, и по широте шага можно было точно определить его настроение. Сейчас он был со всей очевидностью не в радужном расположении духа, так что едва поспевающим за ним студентам приходилось местами прискакивать, а сестре милосердия Асе и вовсе переходить на рысь. Лишь Белозерский не отставал от любимого учителя, потому как мог беспокоить божество в любую погоду, не опасаясь прямого попадания молнии. А гром, как известно тем, кто знаком с физикой Краевича, не убивает. Но Сашка на всякий случай лебезил. И у шельмеца получалось настолько искренне и обаятельно, как получается только у добрых, хотя и балованных детей.

— Профессор, я…

Алексей Фёдорович лихо затормозил, по-военному чётко развернувшись кругом и оказавшись нос к носу с Сашкой. Процессия по инерции упёрлась в профессорскую спину.

— Ты понимаешь, что эта гадость — не выход! — отчеканил он, указывая в сторону палат. — Или вы благотворительную опийную курильню на дому желаете обустроить? Со всеми удобствами? Не убоявшись, так сказать, расходов, а главное — Уложения об уголовных наказаниях!

— Что же выход?! — так беспомощно и с таким состраданием к мученикам было это произнесено, что профессор немедленно сменил гнев на милость. Поморщась досадливо, как от невозможности объяснить любимому дитяти, почему в мире существуют боль, горечь и разочарования, отчего же добрый боженька так всё устроил, если он действительно добрый и даже всемогущий, как внушают ему с младенчества, учитель только тихо спросил:

— Сам хоть делетериум[2] не пользуешь?

— Господь с вами, Алексей Фёдорович! Зачем?!

Профессор махнул рукой и продолжил широко шагать, мысля, что необходимо состряпать иную жестикуляцию для выражения беспомощности, отчаяния и прочей риторики, из которой большей частью и составлена чёртова жизнь. Процессия не отставала, но к кабинету Алексей Фёдорович дошагал довольно скоро, так и не успев сочинить элегантный жест. Распахнув двери и увидав нечто такое, что заставило его немедленно захлопнуть створ, профессор прильнул спиной к полотну, хотя никто бы не рискнул зайти без приглашения. Белозерский снова-здорово впечатался в профессора, а вся процессия — в спину Александра Николаевича. Алексей Фёдорович махнул рукой, тут же мысленно обругав себя «мельницей»:

— Иди отсюда! Идите! Все идите! Вы! — обратился он к ординаторам. — Проведите со студентами занятие по десмургии. Чтобы у гнойных коек носы не кривили, скидывая всё на сестру милосердия. И самим нелишне будет отточить искусство! Уж я вам устрою экзамен! Пошли, быстро! Белоручки!

Процессия немедленно развернулась и понеслась по коридору обратно — в сторону палат. Прежде возглавлявший ход Белозерский оказался в арьергарде и не без любопытства оглядывался на двери кабинета, в которые против обыкновения профессор не вошёл, а протиснулся. Обычно по строгому распорядку, заведенному в клинике, после обхода устраивался подробный клинический разбор с показательной поркой тех, кто плохо знает, медленно соображает и у кого руки не из того места растут. Подобное действо в редкие минуты благодушия профессор Хохлов называл конвульсиумом, ибо справедливо полагал, что консилиумом стоит именовать лишь собрание знающих, мыслящих и владеющих искусством ручного труда.

На кабинетном диване расположился молодой человек с Набережной. Лицо он прикрыл шляпой, а на груди его покоилась развёрнутая газета, совершая размеренные экскурсии вместе с грудной клеткой. Он спал. Глубоко, ровно и тихо, как никогда не спят мужчины, даже очень молодые, но лишь дети и женщины. Профессор Хохлов был слишком опытным клиницистом, чтобы промахнуться. К тому же, в отличие от посторонних, он до чёртиков знал «молодого человека», во всех его ипостасях, маскировках и прочем, в чём мы знаем близких и дорогих нам людей.

— Вера! — негромко позвал он. И в тоне его чувствовались нежность и радость.

«Молодой человек» моментально встал по-офицерски чётко, ибо сон его был чуток, как и положено сну военного хирурга. Пепельные волосы рассыпались по плечам. Улыбнувшись, красивая женщина в мужском костюме шагнула навстречу профессору. Они заключили друг друга в объятия и несколько проникновенных мгновений молчали. И в молчании этом было много больше, чем можно выразить словами, которые, разумеется, вскоре воспоследовали.

— Старый добрый Алексей Фёдорович Хохлов! Здравствуйте, профессор!

— Княгиня Данзайр! Вера Игнатьевна!

Они уже разомкнули товарищеские объятия, но ещё не выпускали рук друг друга. Пора было переходить к русскому чуть шутовскому, но от этого не менее искреннему барству. Трижды облобызавшись, они смотрели друг на друга так, как смотрят лишь друзья, чья дружба не просто звук, не светская условность для обозначения человека своего круга, но то сущностное, существенное, что подкреплено совместно пережитым, пройденным. То, что называется вместе пуд соли съесть.

— Оставьте титулы, дорогой друг. Они приводят в восторг лишь тех, кто гноя бежит, — она кивнула на дверь кабинета. — Вы, как и прежде, горячи, громогласны и никому ничего не спускаете! Должен же быть в этом сошедшем с ума мире оазис стабильности!

— Так уж никому! Так уж ничего! — буркнул профессор, отправляясь к провинциально-пышному буфету в стиле буль, подарку спасённого им богатого помещика, налаживать «за встречу».

И профессор Алексей Фёдорович Хохлов с княгиней Верой Игнатьевной Данзайр уселись беседовать, пить чай и кое-что покрепче. Им было что поведать друг другу. Они давненько не виделись.

На заднем дворе клиники фельдшер Владимир Сергеевич Кравченко курил, наблюдая, как умело тачает упряжь госпитальный извозчик. Ворчание, коим Иван Ильич сопровождал свои манипуляции, наполняло смыслом господина фельдшера. Мир не может рухнуть, пока есть такие Иваны Ильичи. А если и рухнет, то Иваны Ильичи, выбравшись из-под обломков и встряхнувшись, начнут тачать из того, что осталось, латать, строить и созидать, непременно бормоча при этом.

Из клиники вышли ординаторы Белозерский и Концевич. Их почти все считали товарищами. И Белозерский считал Концевича своим товарищем. Он бы очень удивился, узнав, что фельдшер Кравченко так не считает. Его бы поразило, что так не считает сам Концевич, взятый в клинику, как и он сам, ординатором сверх штата — а значит, без положенного жалования. Сашка Белозерский был в халате поверх дорогого платья. Концевич был без халата, и на белоснежном фоне Белозерского его чистый, но старый костюм выглядел куда более бедным, чем являлся на самом деле.

— Доброе утро! — радостно поприветствовал всех Белозерский. Достал из кармана портсигар и прикурил от любезно протянутой Кравченко папиросы.

— Здравствуйте, Александр Николаевич! — кивнул фельдшер.

— Где ж доброе, будь оно неладно! — крякнул госпитальный извозчик, уколовшись шилом.

Когда поблизости был Концевич, Иван Ильич испытывал неясное чувство. А неясных чувств он не любил, в природе их копаться обучен не был, посему считал нелепым сие кефирное занятие. Он просто знал: если, к примеру, лошадка беспокоится, то в природе сего беспокойства есть основа. Коли кажется, что скотина попросту дурит, то сам ты дурак, не понимаешь природу и основу не сыскал. Все же прочие фигуры рассуждений — бессмысленная будада, пущай ими барыньки себя развлекают, для мужика это свойство зловредное, если не сказать прямо: скверна!

Белозерский и Кравченко усмехнулись, переглянувшись. Оба они любили госпитального извозчика. Концевич, казалось, вовсе не замечал существования Ивана Ильича. Так, инструмент при кобыле.

— Я в присутствие ненадолго. Может, земство выбью, — сухо сказал он, отказавшись от протянутого Белозерским портсигара, доставая из-за пазухи коробку дешёвых папирос.

— Рано, Митька, земство! Опыта нет. Мы в клинике едва-едва…

— Мне средства к существованию нужны. Не то ещё неопытным ноги протяну! — смерив Белозерского красноречивым взглядом, холодно заметил он и прикурил самостоятельно. Ибо считал ниже ординаторского достоинства прикуривать в неподобающей матросской манере. Тем более у фельдшера, пусть он сто раз сам господин Кравченко. Или у купеческого сынка Сашки Белозерского. Коробок спичек, слава богу, имеется. Свой собственный. Без игр в равные права на задворках. — В клинике я вполне достаточно для того, чтобы профессор Хохлов рекомендацию написал.

Не попрощавшись, Концевич ушёл со двора.

— Синдром Раскольникова! — добродушно, хотя не без иронии, заметил Белозерский, подмигнув Ивану Ильичу.

Кравченко ответил на шутку Белозерского мягкой полуулыбкой.

— Я про эти ваши синдромы не понимаю! — проворчал Иван Ильич. — Что от нищеты злоба накатывает — то да, то бывает.

— Ты ж, например, не злой, Иван Ильич! — рассмеялся Белозерский.

— Так я не нищий! — охотно откликнулся тот, радуясь возможности поучить молодого доктора уму-разуму. — Я бедный. Могло быть и побогаче, но мне достаёт. К тому же я — не из господ. Есть разница — и её надо понимать! Я вот и за санитара, на которого у Алексей Фёдорыча всё денег нет, постоянно носилки волоку, и шапка Мономаха ни разу набекрень не съехала. Картошки себе нажарю — руки не поломаю. А для иного благородного пустого чаю самому организовать — такое оскорбление евонной натуры, что у него желчь из организмы не выгонишь уже никак!

Иван Ильич сплюнул. По правде говоря, он терпеть не мог господина Концевича. В иерархии этого холодного субъекта госпитальный извозчик не значился вовсе, как уже было подмечено. Подмечено самим Иваном Ильичом, который никому ничего никогда не спускал. Хотя и был добрейший человек. Так не надо добро с нюнями путать.

Сашка Белозерский состроил Кравченко нравоучительную рожицу, призванную изобразить нотационное настроение госпитального извозчика. Белозерский обожал Ивана Ильича. И, подмигнув фельдшеру, высказал объекту своего благоволения:

— Я тебе сколько раз, Иван Ильич, помогал носилки волочить!

— Так щенок, когда заласканный да сытый, он ко всем с радостью кидается!

— Сдаётся мне, что ты, дорогой мой пролетарий умственного труда, испытываешь к Дмитрию Петровичу тайную привязанность!

— Тьху! — ещё раз сплюнул госпитальный извозчик. — Я, Александр Николаевич, таких мутных жеребцов знаю! Как наш Митрий Петрович-то. Ни коноводить, ни верховодить не выражает, но и в табун не попадает! Живёт будто сам по себе, и никогда не знаешь, чего от него, шельмы, сожидать! Нет, уволь! Я коняшку понимать должон!

— Ага! Значит, не привязанность, а интерес, так сказать, естественнонаучный!

Иван Ильич отмахнулся от смеющегося Белозерского точь-в-точь как профессор. Социальные слои, может, и разные. Суть крепкая — одна.

Из-за конфликта со своей крепкой сутью и психовал сейчас Алексей Фёдорович Хохлов, расхаживая перед княгиней Данзайр, чрезмерно жестикулируя, как случалось с ним в моменты душевных волнений.

— Вера, уволь, не могу! Хочу! Жажду! Но не могу никак! Клиника полностью зависит от власть имущих! Мы на государственном пайке, чёрт его дери! Прости, господи!

Накоротко перекрестившись, он воздел указательный палец в потолок. Вера, проследив взглядом за экстатическим движением, не удержалась и рассмеялась.

— Смеёшься?! Воздух сотрясаешь? Мне бы самому, за себя, на себя — плевать! Да вот они кому нужны?! — палец переместился в сторону двери. — Ты, как ни крути, теперь по-ли-ти-чес-кая! — отчеканил профессор, подскочил к столу и стал яростно размешивать ложечкой давно растворившийся сахар в остывшем чае. — Мало тебе быть героем войны! Мало обскакать на поворотах людей куда почище! Мало рубить правду, будто её без тебя никто не знает! Так ты теперь ещё и видный член партии! Партия тебе зачем?

— Затем, что России жизненно необходимы конституция и демократия. Наконец-то в Империи появилась приличная партия. Мирная, заметьте! И не ставит целью свергать благословенную монархию, но лишь подать на стол то, что закипело ещё при Екатерине Великой. И давно употребляется во всём цивилизованном мире.

— В цивилизованном мире?! В каком цивилизованном мире?! — забурлил профессор. — В том цивилизованном мире, где вешают женщин и детей только за умысел? Да уж, конечно, мы варвары, что говорить! — сарказм хорошим напором хлестал из профессора. — У нас же за совершённые преступления принято в основном журить, а если уж кого по неосмотрительности, не дай бог, по ветхозаветному предали смерти за смерть — так всё, сатрапы! Как вам всем хочется походить на Европу! А ведь немало же по той Европе походили, казалось! И уж от кого угодно такие речи, но не от тебя, не от тебя, человека мыслящего!

Улыбнувшись, Вера поднялась из-за стола.

— Вы сердитесь не на меня, дорогой мой Алексей Фёдорович. Вы сердитесь на себя. За бессилие.

Помедлив, он кивнул, опустив взгляд. В словах Веры не было ни упрёка, ни холодности, только дружба и милость. Хохлову было стыдно. Суть его крепкая утверждающе восклицала: возьми чертовку на службу! Но таковой поступок не остался бы незамеченным, в особенности после её доклада, прогремевшего на всю Россию. Жёсткого разноса разгильдяйства и бессилия организации и снабжения сухопутной военно-медицинской службы на Русско-японской войне с прямыми указаниями на халатность и воровство. Вера камня на камне не оставила, и это мало кому понравилось. Хотя и было встречено горячим одобрением не только врачей, военных, но и всеми, кто жаждал назревших перемен.

— Ладно вам, профессор! Вы хоть чаем напоили и на себя сердиты, что вынуждены отказать ученице. Другие на порог не пускали. С одной стороны, я — герой и знаменитость, с другой — изгой.

— Это одна сторона, Вера, одна. Герой и знаменитость — всегда изгой.

— Какова же другая?

— А нет другой! Не медаль и не монета! Нет другой! — воскликнул он, в запале ярясь на что-то глубоко личное. — Я тоже всё думал, что медалька. На одной стороне отчеканено «Совесть», на другой значится: «Дела житейские». И ты уж верти кверху какой хочешь. Да только нет никаких сторон! И по совести я обязан принять тебя. Но как быть с делами житейскими калек?! Как на них отразится мой поступок по моей совести? Самое гадкое — что, может, и никак! И я просто-напросто трус, худший из трусов: трус заранее!

Вере Игнатьевне больно было видеть, как мучается её друг и учитель. Будь она руководителем клиники, она бы не страдала. Действительно, никаких сторон. Точнее, одна: благо клиники. И всё, что может лишь гипотетически этому благу угрожать, отметается безо всяких сомнений. Но Алексей Фёдорович Хохлов был человеком глубоко нравственным во всех смыслах, и потому подобные решения давались ему нелегко. Она молчала, потому что любые слова только сильнее бы ранили его.

Глубоко вздохнув, профессор переменил тон на мягкий, вспомнив о делах житейских самой Веры, коими он так ни разу и не поинтересовался за время беседы:

— Давно из Москвы?

— Сегодня. Утренним поездом.

— Могу похлопотать на фабрику, в медсанчасть.

Княгиня усмехнулась.

— Ну да, ну да, понимаю твою иронию! Такой Швейцарии, как у Мальцова на уездных заводах, здесь, в столице, ты не найдёшь. И не по рангу тебе медсанчасть! — заведясь, Хохлов взметнулся ввысь: — Всё, Вера Игнатьевна, от твоей неуёмности! У меня тоже сейчас дурак один… Умный! Но дурак! Точь-в-точь — ты в своё время. Отец у него, конечно, великолепный! Тут никаких сравнений быть не может. Так и парень — не девка! Вот что ты со своей жизнью сотворила?!

— Не бабой родилась?

— В том-то и дело: бабой, Вера! Бабой! А гонору!.. И-и-эх!

Профессор Хохлов снова махнул рукой. После чего уставился на конечность с великим гневом, будто она подчинялась не ему, а вела независимую жизнь.

— Коснею я, Вера! Коснею!

Он обессиленно опустился на стул.

— Гимнастику необходимо делать, Алексей Фёдорович!

Он глянул на ученицу, в глазах у мерзавки, ей-ей, мелькали дьявольские огоньки. Профессор засунул руку в карман халата, отдав ей приказ не двигаться с места до особых на то распоряжений.

Руки Ивана Ильича и Владимира Сергеевича были заняты делом: они возились с госпитальной каретой, требовавшей капитального ремонта, а лучше — замены. Но у клиники не было средств. Сестра милосердия Ася под патронатом старшей сестры милосердия Матрёны Ивановны снимала бельё с верёвок. Белозерский, вышвырнув окурок, понёсся на помощь, как только Ася подняла тяжёлую корзину.

— Помогу!

— Что вы, Александр Николаевич, я сама!

Но Белозерский вырвал у Аси корзину и церемонно открыл перед нею двери, не обратив ни малейшего внимания на Матрёну Ивановну, перед носом которой дверь и захлопнулась. Поставив свою корзину на ступеньки, Матрёна Ивановна решила побрюзжать, пока особой суеты в клинике не наблюдалось.

— Помощник выискался! — недовольно сказала она.

— Завидки берут, что молодость прошла? — отозвался из-под кареты вездесущий Иван Ильич.

— Варежку разинет наша дурында — потом горько будет! По дорожке примеривай ножки! Чем Асе Концевич не угодил? Сохнет по ней!

— От них самих всё живое усохнет, от Митрий Петровича нашего! Крапивное семя!

Метнув осуждающий взгляд в сторону извозчика, Матрёна Ивановна подняла корзину и, демонстративно вздохнув, зашла в клинику.

Иван Ильич вылез из-под кареты и объяснил фельдшеру:

— Это Мотя мне намекала, что корзину не изволил ей поднесть. А что бабе корзина с бельём?! Баба рождена для корзины с бельём! Всё тоже строит: извольте да позвольте! А сама подкову разогнуть может не хуже кузнеца. Одним взглядом плавит, брр!

Госпитальный извозчик передёрнул плечами. Владимир Сергеевич улыбнулся. Ни для кого в клинике не было секретом, что Ивану Ильичу нравится Матрёна Ивановна. Как и то, что ни за какие коврижки он ей в этом не признается.

Но как бы ни были интересны дела профессорского кабинета и задворок, основная жизнь университетской клиники бурлила у коек больных. Мужская палата, где в наркотическом сне получал недолгое отдохновение от мук несчастный ампутант, была заполнена сверх нормы и более напоминала военный лазарет, нежели структурную единицу гражданской университетской клиники. На двадцати койках пребывали простые мужики, рабочие и крестьяне, ещё недавно бывшие солдатами и унтер-офицерами. Всех сюда привели последствия ранений.

Невозможно вернуться с войны здоровым, даже если бог дал возвратиться живым. И не всем мёртвым было отсыпано благодати упокоиться в родной земле. Сопки Маньчжурии нынче утыканы крестами. Не такой виделась государю русская экспансия на Восток. И как бы мучительно душевно и духовно он ни переживал последствия случившегося, не его раны нагнаивались, не его плоть бороздили очнувшиеся осколки.

Даже под блаженными опиатами по телу страдальца пробегали волны конвульсий. Он бежал на японские цепи, бежал на своих двоих, снова и снова предчувствуя первобытный ужас того, что свершится. Он опять и опять оказывался там, в грязи, под свистом пуль, на гудящей от разрывов земле, широко раскрытыми глазами глядя на свои ноги, лежащие невдалеке от него. Мгновением прежде он бежал — и вот они там, и он даже не заметил, когда и как это произошло. В животном ужасе он полз к тому, что ещё ощущал, что чувствовал неотъемлемой частью себя, но почему-то они в нескольких метрах, и если только успеть доползти и вернуть их на место, то…

«…И в той долине два ключа: один течёт волной живою, по камням весело журча, тот льётся мёртвою водою… И стал над рыцарем старик, и вспрыснул мёртвою водою, и раны засияли вмиг, и труп чудесной красотою процвёл; тогда водой живою героя старец окропил, и бодрый, полный новых сил, трепеща жизнью молодою, встаёт Руслан, на ясный день очами жадными взирает…» — бормотал тогда юный ротный, сошедший с ума над телом друга. Бормотал снова и снова, и эти слова въелись в память, солдат и не заметил как. И вот они явились ему сейчас, когда он полз к своим ногам и чья-то сильная рука схватила его. С этими словами он и очнулся, чувствуя адскую боль там, где ничего не было. С ними он проваливался в этот кошмар, с ними возвращался из него. Не представляя, кто такой Руслан, чей труп процвёл чудесною красотою. Не ведая, что юный ротный покончил с собой. Не зная ничего, кроме всепоглощающей боли и этих дьявольских слов, мёртвою водою ритмично льющихся в аду. Удивительно, но и в преисподней черти играли в шахматы…

На соседней койке действительно играли в шахматы. У одного игрока не было правой руки, у другого — левой. Они азартно рубились, окружённые болельщиками на костылях.

— Ты пешку про… это самое! Как император — Цусиму!

— Без рук, без ног — ни крестьянин, ни пролетарий! Ситуация патовая…

— Спасибо министрам и лично государю!

Удивительно, но эти простые люди умудрялись шутить, и в словах их было куда меньше желчи и надрыва, нежели в речах серьёзных государственных мужей, которых не обдавало внутренностями товарищей, смешанных с чужеземной землицей. Велик простой человек, несгибаем, спасаем шутовством, когда спасаться больше, признаться, нечем.

В палату тихо вошёл Белозерский. Сейчас в нём не было шиковатой лихости, явленной на утреннем профессорском обходе. Лица пациентов, насторожившиеся, когда дверь открылась, просияли. Александра Николаевича любили. Он был, что называется, добрый доктор. Нет, в клинике не было злых докторов, но Белозерского любили порой совершенно незаслуженно. Он был из тех людей, при появлении которых будто ярче светит солнышко. И серый петербургский полдень становится уютней. Редко когда природная доброта озарена таким ласковым обаянием.

Сашка Белозерский будто был рождён нести свет. Хотя слово Lucifer у этих простых мужиков вызвало бы отрицательную коннотацию, ибо с позднего Средневековья в христианстве отождествлялось с сатаной, дьяволом, падшим ангелом, восставшим против бога. И в гимназиях они не учились, чтобы знать, что lux — это свет, а fero — несу. Впрочем, у славян Денница — утренняя заря… Но никому сейчас в этой палате не было никакого дела до этимологии, схоластики и пустопорожних толкований. Александр Николаевич Белозерский, единственный наследник колоссального состояния, был для простых покалеченных мужиков свой — и этого было достаточно.

— Здравствуйте ещё раз! — мягко произнёс он.

Раздался ответный нестройный хор, состоящий из пожеланий здравия, шутливого «И вам не хворать!».

Он направился к постели прооперированного по поводу нагноения шрапнели. Тот было приподнялся на локте.

— Лежи, лежи! — заботливо упредил Белозерский.

Откинув одеяло, Александр Николаевич внимательно осмотрел состояние раны. Сейчас он был вдумчив и сосредоточен и по-особому внимателен. Становилось ясным то, что не понималось и не принималось в гостиных: отчего это «император кондитеров» позволил единственному наследнику учиться в военно-медицинской академии, если по факту рождения ему предстояло обучаться совсем другому делу. Если и существуют врачи от бога, Саша Белозерский, очевидно, принадлежал к их касте. Любому ремеслу обучить человека возможно, ежели человек не глуп, прилежен и с определённого возраста не ест козявки. Но совмещение призвания с ремеслом — высшая благодать. Ею Александр Николаевич и был пожалован.

Размотав бинты, осмотрев рану и убедившись, что заживление идёт положенным путём, ординатор Белозерский улыбнулся и, достав из кармана шрапнель, протянул пациенту на раскрытой ладони.

— Сувенир!

Тот взял с опаской, прежде перекрестившись. Осмотрев кусок металла с искренним детским любопытством, он произнёс с серьёзным мужицким уважением:

— Ишь! Япона мама! Год, значит, во мне тихонько сидела. А тут, смотри, добить решила! Врёшь, не возьмёшь!

— Вовремя обезвредили. Так что поступай с врагом, как знаешь. Хочешь — утопи, а хочешь — в красный угол поставь. Рана твоя дренируется…

— Вы по-русски, Александр Николаевич!

— Гной наружу вышел. Сухо. Перевязывать больше не будем. Без повязки, на воздухе, быстрей заживёт.

— Уж и не болит совсем! Два дня тому думал — всё! Взорвётся моя нога, так распёрло и стреляло. Я это… — мужик замялся, застеснялся, воздуху набрал, неловко потянувшись к прикроватной тумбочке, положил на неё шрапнель, да так и застыл. — Жена приехала, господин доктор! Дурында! Покос, а она шастает, переживает. Я сам-то сейчас фабричный, у Мельцера. Денег больше. Она на хозяйстве в деревне, баба моя, значит…

— Достать чего? Помогу.

Мужик кивнул. Белозерский нагнулся и вынул из тумбочки что-то округлое, завёрнутое в чистое полотно. Великолепный запах не оставлял места сомнениям: в руках он держал свежий хлеб, какой умеют печь только в деревнях.

Пациент выпалил, окончательно смутившись:

— Не побрезгуйте, Ваше благородие! Сама пекла!

Он поклонился Сашке, насколько это было возможно из положения лёжа. Белозерский расчувствовался простецкой душевной благодарности, стигме его признания. Развернув полотно, он предъявил всем любопытствующим большой красивый пшеничный каравай, смачно вдохнул запах, чуть не зарывшись носом в хлеб. Скорее, чтобы не расплакаться. Все жадно потянули воздух. Осмелев, завидя такую естественную реакцию, пациент решительно заявил:

— Ещё это! Полугар там! Отборнейшая рожь! Сама гнала!

Следом за караваем Белозерский извлёк бутыль самогону в четверть ведра.

— Ох ты! — чистосердечно восхитился он.

Увидав эдакий товар, израненные, искалеченные мужики присвистнули. Повисла напряжённая тишина, будто мир стал на паузу.

— Я сейчас!

Александр Николаевич выскочил из палаты. Пациенты сверлили бутыль взглядами. Даритель несколько растерялся.

— Сдаст профессору! — сглотнув, произнёс один из шахматистов, тот, что без левой руки.

— Не таков наш Саня! — заверил его товарищ без правой.

— Без царя в голове наш лекарь! — ткнул в направлении двери костылём один из болельщиков.

Конечно же, никого сдавать профессору Белозерский не собирался. Бутыль следовало изъять. Но и ничего не откинуть мужикам, уставшим от строгого больничного режима, было непозволительно. Следовало найти соломоново решение и как можно скорее. Вылетев из палаты, он обозрел коридор: пустынно! Только в дальнем конце из дверей кабинета Алексея Фёдоровича вышел высокий стройный молодой человек и пошёл в направлении, неизвестном обыкновенным посетителям, — на выход с непарадного крыльца. Белозерский испытал приступ ревностного любопытства, но тут из-за угла вышла Ася, торопившаяся по сестринским делам с кружкой Эсмарха. Соломоново решение явилось само собой, как являлось Сашке Белозерскому всё.

— Ася! — окликнул он, присовокупив нежнейший из своего арсенала взглядов. — Асенька! — он схватил её за тонкие плечики.

Ася моментально растаяла.

— Да?!

— Минутку часовым на посту, Асенька!

Белозерский увлёк девушку к дверям палаты и выхватил у неё кружку Эсмарха.

— Стойте здесь и немедленно сигнализируйте при приближении… кого бы то ни было!

После чего зашёл в палату, плотно прикрыв дверь.

Напряжённые лица сосредоточенно взирали на бутыль самогону. Александр Николаевич поставил кружку Эсмарха на тумбочку.

— Быстро вздрогнем, где же кружки?!

Вовремя доктор разрядил атмосферу. Все дружно потянулись за ёмкостями, каждый в меру личной маневренности. С одобрительным гомоном, под восклицание виновника появления хлебного вина:

— Вот это дело!

Белозерский ловко откупорил презент, скоро и несколько воровато разлил всем в подставленные тары.

— За веру, царя и отечество! — провозгласил он негромко, но торжественно.

Все сдвинули кружки, выпили, и только утолив первую жажду, немного успокоились.

— Вот, доктор, мы там из окопов шли за веру, царя и отечество! Нам в «Вестнике Маньчжурской армии» это каждый божий день прописывали. Как так? Ведь веры нашей никто не трогал, царя не обижал, а отечество — и вовсе китайское! Можете вы нам разъяснить? По-простому!

Мужики дружно грохнули. Объяснять сейчас Александр Николаевич не был готов, хотя намедни ввечеру, в компании развесёлых девиц приличного бардачного заведения, он всё понимал куда лучше государя, что уж говорить о министрах. Но здесь, вот им, пострадавшим на Русско-японской войне, лишившимся рук и ног, братьев, отцов, сыновей; оставившим семьи, чтобы воевать за… Да, проституткам в уши лить — это не мужикам звонить. Потому Александр Николаевич быстренько разлил по второй и тихо, но весомо произнёс:

— За себя и своих!

— Другое дело!

Опрокинувши, мужики уставились на каравай. Оторвав зубами первый кусок, Белозерский передал его по кругу.

— Угощайтесь!

Все с огромным удовольствием преломили хлеб с добрым доктором. Тем временем Белозерский чуть отлил из бутыли в кружку Эсмарха.

— Спасибо Фридриху фон Эсмарху за великолепную тару!

Оценив насупленные и просительные взгляды, коих он, впрочем, ожидал, подлил ещё немного и строго сказал, оглядев публику сурово как мог:

— Всё! На завтра оставьте!

Закрыв кружку Эсмарха, поставил в тумбочку и двинулся с бутылью на выход.

Ася стояла у палаты ни жива ни мертва, потому что часовым на пост Александр Николаевич просто так не поставит. Не иначе, опять чудит. Она заламывала пальчики в тревоге. Со стороны служебного входа появилась фигура… Слава богу, это всего лишь Концевич! То есть в любой другой ситуации — не слава богу, Асе неловко было наедине с холодным, надменным ординатором. Но сейчас лучше Концевич, чем профессор, или того хуже — Матрёна Ивановна.

Концевич поравнялся с Асей.

— Что вы здесь?

— Выбили земство, Дмитрий Петрович? — выпалила Ася, хотя это был неловкий вопрос, внезапно заданный тоном закадычного друга. Будучи абсолютно бесхитростной, сестра милосердия оказалась способной на игру.

— К сожалению, нет вакансий. Анна Львовна! Я могу надеяться… как-нибудь…

Ася пошла пятнами. Она догадывалась, что Концевич испытывает к ней определённый интерес. Как догадывается об этом любая девушка. Она не желала обижать его отказом и потому не хотела слышать от него чего-то хоть в стотысячном приближении похожего на проявление чувств. И ещё она звериным чутьём угадывала, что Концевич не простит отказа, уж такой он человек. Она молчала. Молчал и Концевич. В растекающееся жижей молчание из-за дверей мужской палаты ворвался гуттаперчевый Белозерский.

— О, Митька! Выбил земство?

Белозерскому студенческое словцо «выбил» шло, в отличие от Аси.

— Нет вакансий! — повторил Концевич с совсем другой интонацией.

— Ну, брат Митька, что бог не положит, всё к лу… Асенька! Спасительница! Благодарю! Это — в смотровую!

Он вручил Асе бутыль и совершенно по-братски поцеловал в щёчку. И Ася поверх пятен залилась алым. Концевич холодно поклонился и пошёл в сторону ординаторской. Сестра милосердия, опомнившись, воскликнула:

— А кружка, Александр Николаевич?!

— Кружка использована по неотложным жизненным показаниям! Для предотвращения русского мужицкого бунта, бессмысленного и беспощадного! Благодарю за службу.

И, чмокнув её ещё раз, в другую щёку, он снова нырнул в палату. Оставшись одна, Ася сделала дверям кокетливый книксен, присовокупив:

— Рада стараться, Александр Николаевич!

Напевая и чуть пританцовывая, она понеслась по коридору в обнимку с бутылью, окрылённая, совершенно не понимая, чем именно.

Пациенты разошлись по койкам. Исключая двух неугомонных шахматистов, у которых был неразрешимый вопрос: кто же всё-таки выиграл бы в тот день, когда партию двух бравых артиллеристов прервала внезапная атака японских коллег по оружию. Каждый, разумеется, утверждал, что выиграл бы непременно он, кабы пришедшийся аккурат между ними снаряд не лишил их партии. И рук заодно. Не будучи знакомыми до войны, они сдружились накрепко и перетащили семьи в одну деревеньку. Жили этой неразрешимой шахматной партией, в то время как бабы их поднимали хозяйство и покрикивали на детей, если те по малолетству донимали отцов.

В шахматы мужиков обучил играть капитан, погибший в той атаке. Эту дорогую доску с филигранными фигурами подарил один высокий военный чин, узнав их историю во время инспекции санитарного поезда. Они и знать не знали, что высокий чин в мундире тоже всего лишь врач. Тот самый, «почище», коим профессор Хохлов пенял Вере Игнатьевне, якобы она его «обскакала на поворотах». Быстрее надо было готовить доклад. Да и никогда бы он себе не позволил резкости, всё бы обставил так, чтобы не ранить верхушку, а значит, и резонанса было бы меньше.

Его имя ничего бы не сказало простым мужикам. Это был Евгений Сергеевич Боткин. Можно было рассмотреть полустёртую печатку внутри шахматной доски: «Высочайшее утверждённое товарищество чайной торговли Петра Боткина сыновей», но вряд ли это несло для мужиков персонализированную информацию. Добрый барин отдал им ненужную ему вещь, где-то раздобытую по случаю. Семейными реликвиями незнакомых калек не одаривают. В байках мужики приврали, не стесняясь, что шахматы подарил им сам генерал Куропаткин^1… Ах, если бы они знали, что правда куда бесценней их бесхитростной выдумки.

Белозерский присел на кровать несчастного с фантомными болями, откинул одеяло и сосредоточенно наблюдал конвульсии, проходящие по телу. Сейчас он будто не испытывал сострадания, полностью погрузившись в созерцание, в мышление. Дождавшись паузы между волнами, он провёл пальцем по сохранившейся верхней трети бедра — и пациент застонал, скрежеща зубами, даже находясь в опийном дурмане. И отчётливо произнёс со страшным надрывом:

— И в той долине два ключа: один течёт волной живою, по камням весело журча, тот льётся мёртвою водою…

— Это Пушкин! — обрадовался Белозерский, хотя радоваться было совершенно нечему. Тут же устыдившись, он огляделся. На него никто не обращал внимания, кроме выздоравливающего, вертевшего в руках коварную японскую шрапнель.

— Он постоянно это бормочет. Вы не волнуйтесь так, доктор! Ещё и не такое бормочут. Жалко его, сил нет. Я-то что! Хромой слегка. А он, бедолага! — и пациент сочувственно покачал головой. — Ног нет — а болят. Вот ведь!

— Природу фантомной боли величайшие умы понять не могут! — веско заявил Белозерский. Ему сейчас необходим был собеседник. Как и большую часть его жизни. Сашка Белозерский не выносил тишины ещё более, чем не выносил одиночества. В детстве Сашеньке казалось, что в одиночестве и тишине его нет, он растворяется, исчезает. С тех пор мало что изменилось в его отношениях с тишиной и одиночеством.

— Что ж тут понимать?! — охотно принял подачу простой добрый мужик. — Глаза могилку видят, крест на ней. Голове растолковать могу, что сыночек наш маленький у боженьки, хорошо ему в раю! Но сердце, сердце-то — ножом!

1 Куропаткин Алексей Николаевич, генерал-адъютант, командующий Маньчжурской армией.

Он сглотнул комок, сморгнул влагу и крепко сжал в кулаке осколок, больно впившийся в кожу. Слёзы отступили.

Белозерский подскочил.

— Как сказал?!

От неожиданности слегка испугавшись — вдруг не то ляпнул при докторе, — пациент постарался пояснить:

— У престола Господня праведники…

— Нет-нет! То есть — да. У престола, конечно же! Но я не то!.. А ты — ты как раз то!

Белозерский в ажитации начал расхаживать между койками, бормоча:

— Глаза видят… Голове растолковать могу… Глаза видят! Дорогой ты мой!

Подскочив к собеседнику, он поцеловал его в макушку, чем привёл в окончательное недоумение. Затем вернулся к койке страдальца с фантомными болями, вперил взгляд в пустоты под одеялом.

— Глаза не видят — растолковать не могу! Надо, чтобы глаза увидели!

Он экстатически воздел руки, видимо, желая подчеркнуть этим жестом, какой он невообразимый осёл и как же то, что понимает мужик, прежде не приходило ему в голову! После чего он понёсся к дверям. Через мгновение резко затормозил и, круто развернувшись, направился к пациенту, доставая на ходу портмоне. Извлёк крупную купюру и засунул под подушку.

— Не побрезгуй! Сам со счёта снимал!

— Господь с вами, Ваше высокоблагородие! Никак вы рехнулись! За что?!

— За идею, дорогой ты мой! Максимально простая идея — ценнейшее для величайших умов!

Воодушевлённый молодой ординатор полетел на выход из палаты, воображая себя тем самым величайшим умом, который наконец-то реализует ту самую простую идею. Идею настолько элементарную, что тысячу лет крутилась у мыслителей перед носом, но ни у кого не достало нюху её ухватить. И вот пришёл он, Александр Николаевич Белозерский! Он совершит революцию: навсегда избавит человечество от фантомной боли!

Сашка нёсся по коридору в сторону профессорского кабинета, на бегу бормоча, словно молитву, будто заклинание:

— Голове растолковать могу. Могу растолковать — могу обмануть. Могу обмануть — могу растолковать. Необходимо, чтобы глаза увидели! Узрели!

На заднем дворе клиники старшая сестра милосердия Матрёна Ивановна с подозрением вглядывалась в небеса. Извозчик, сидя на перевёрнутом ящике, сворачивал самокрутку.

— Чего выглядываешь? Вёдро.

— Именно что вёдро. Пусто там!

Иван Ильич тайком перекрестился.

— Злая ты, Мотя. С чего?

— С того! Долго доброй была. Вся и вышла.

Усмехнувшись, извозчик покачал головой.

— Ну, уж и вся. Вот, скажем, Асю ты любишь.

— Люблю.

— Чего ж тогда шпыняешь постоянно?!

— Того и шпыняю! Девка на свете одна-одинёшенька! И любую ласку принимает за сказку.

— Да что ж плохого-то в ласке? И в сказке?

Матрёна, зыркнув на него, вошла в клинику, хлопнув дверью так, что не мастери петли самолично Иван Ильич, их бы сорвало.

Она решительно вошла в сестринскую. Ася пила чай.

— Матрёна Ивановна, присядьте, я вам…

— В Сашку Белозерского влюбилась?!

Ася залилась краской, ничего не ответив наставнице.

— Не доведёт до добра!

— Зачем вы так! Александр Николаевич не такой…

В сестринскую без стука влетел Белозерский с ворохом какого-то тряпья. От неожиданности Ася подскочила, уронив чашку.

Та расколотилась вдребезги, чай разлился по полу. Побагровев, Ася начала собирать осколки.

— Некогда, некогда! Потом! Пойдём скорее, со штанами мне поможешь!

Белозерский выволок Асю из сестринской, прихватив за локоток.

Матрёна, недовольная тем, что её продуманное нравоучение было прервано самим предметом нравоучения, присела собирать осколки.

— С пола прибрать — это не по нам! Мы помчались доктору со штанами помогать! Ой, негоже! — ворчала она, качая головой.

Разумеется, Ася прибрала бы и за собой, и не только за собой. И Матрёна Ивановна это знала. Как знала и то, что сестра милосердия не вправе оспорить распоряжение доктора. Даже если он изволил приказать помогать ему со штанами. Судя по тому набору, что был навьючен на нём, штаны были профессорские. Фрачные брюки с шёлковыми лампасами.

Матрёну осенило. Она подскочила, уронив осколки. На кой чёрт этому заполошному сдались выходные брюки Хохлова?! С завидной прытью она выскочила из сестринской.

Постучав в кабинет профессора и не получив ответа, Матрёна Ивановна ворвалась в помещение:

— Алексей Фёдорович!

Хохлова не было. Одёжный шкаф был нараспашку, фрак брошен на кушетке, брюк к оному не наблюдалось. Заботливо пристроив фрак на вешалку и водворив на положенное место, Матрёна закрыла шкаф и выбежала из кабинета.

Население мужской палаты с недоумением наблюдало за докторскими хлопотами. Даже шахматная партия была отставлена. Лекарь «без царя в голове» с помощью доброго ангела милосердия Аси соорудил безногому, всё ещё пребывающему в забытьи, подобие ног из господских брюк, набив их ветошью. Поправив пояс, Белозерский критически оглядел дело рук своих и остался доволен. Анна Львовна суетилась, чего пациенты за ней обыкновенно не замечали, и пребывала настороже. Из чего следовало, что эта парочка в белоснежных халатах занималась либо чем-то запрещённым, либо неразрешённым. А тонкая грань между неразрешённым и запрещённым хорошо известна русскому человеку, он её чует, и потому солдаты в едином порыве склонились к версии о неразрешённом, и никто из них не проявлял особого волнения. Разве любопытство: удастся ли Сашке вот это, не пойми что или как? Что любимый доктор частенько блажит, знали все, кто пребывал в клинике более суток, будучи при этом хоть сколько-нибудь в сознании.

— Алексей Фёдорович не одобрит! — решилась наконец шепнуть Ася побелевшими от волнения губами.

— Я — врач. Вы — сестра милосердия. Выполняете мои указания. С вас взятки гладки при любом повороте! — добродушно и несколько легкомысленно произнёс Белозерский.

До него наконец дошло, что именно в композиции решительно не так!

— Ага! — воскликнул он.

Моментально скинув балморалы, приставил их к набитым ветошью брючинам, зафиксировал, насколько позволяли подручные средства. Расхаживая в носках, полюбовался делом рук своих. Выглядело пристойно. Будто мужчина прилёг отдохнуть на койку ненадолго, спину распрямить. Его и сморило. Жаркий день, оттого и пот на лбу.

Александр Николаевич достал медицинский несессер, собрал шприц, извлёк крохотный флакончик с мутной жидкостью и ловко затянул её в стеклянную полость.

— Вытяжка из крови надпочечных вен собаки! Анна Львовна, вы читали работы Альберта фон Кёлликера о волшебных свойствах этих крошек, чудо-органов?

Ася отрицательно покачала головой, глядя на Белозерского с суеверным ужасом. Пациентам все его слова и вовсе показались белибердой, и многие втихаря перекрестились, не говоря уже о тех, кто явно и широко осенил себя крестным знамением.

— Бог не выдаст, свинья не съест!

С театральной торжественностью ординатор оглядел публику, подмигнул Асе и ввёл пребывающему в грёзах пациенту содержимое шприца внутрикожно в латеральную поверхность верхней трети предплечья. Отложив пустой шприц на тумбочку, он приподнял голову подопечного так, чтобы очнувшись тот первым делом узрел фальшивые ноги. Все затаили дыхание, не в силах оторвать взгляды от происходящего. Несчастный распахнул глаза.

Он взмок ещё более, дыхание участилось — сказывались эффекты вытяжек. Он будто бы вернулся в сознание, но оно отказывалось принимать открывшуюся реальность: ноги были на месте. В чужих брюках и барских ботинках, но это были его ноги. Он их чувствовал. Ощущал. К тому же властный, сильный, но мягкий и убедительный голос вещал:

— Видал?! Раз — и ноги! Смотри! А хочешь — ногу на ногу закинь!

И Белозерский закинул пациенту ногу на ногу.

Несчастный почувствовал, как он сам — сам! — закинул ногу на ногу.

— Внимательно! Гляди!

Александр Николаевич улёгся рядом с мужиком. Так же закинул ногу на ногу, а руки вальяжно устроил за головой. Мужик чуть подвинулся от доктора, ничего не соображая, кроме одного, зато самого важного на свете: он чувствует ноги, и они не пылают огнём! В голове смолкло шипение шимозы и проклятый набор слов, ритмически сопровождающий волны адских мучений, выветрился, исчез, иссяк, испарился!

Лицо его просветлело. Никто слова не мог вымолвить. Все стояли уже не просто затаив дыхание, а будто и вовсе дышать перестали. У них на глазах совершалось чудо, а простой русский человек очень чувствителен к чуду, уважает чудо, трепещет и благоговеет перед чудом.

Только молодой доктор продолжал говорить без умолку:

— Мы с тобой старые товарищи, лежим на берегу, пальцами шевелим! Дамочек приглядываем.

Не прекращая тараторить, Белозерский пошевелил пальцами в носках:

— Ты неженка, песок не жалуешь, так ботинки не снял! А пальцами — мы оба шевелим! Давай, шевели!

Голос доктора, такой добрый, такой уверенный, благодушный, но в то же время — командный, проникал мужику в душу и ложился гладко поверх собственных ощущений. Инвалид расплылся в широкой улыбке:

— Шевелю! Шевелю пальцами!

Первой счастливо рассмеялась Ася. Её нежный колокольчиковый смех поддержали, подхватили басы и баритоны, духовые и ударные. Ася захлопала в ладоши, и население палаты поддержало её, аплодисменты грозили перейти в овацию, кто-то крикнул:

— Качать доктора! Ай да Сашка! Ай да сукин сын!

Все, кто мог ходить хотя бы на оставшихся ногах и качать хоть в одну руку, в едином порыве потянулись к ординатору Белозерскому. Он был молод, строен, пружинист, и качать его было вовсе не сложно, особенно на эмоциональном подъёме, который только усиливался радостными восклицаниями освобождения от адовой муки:

— Шевелю пальцами! Не болит!

На заднем дворе клиники госпитальный извозчик лежал под каретой. Фельдшер Кравченко сидел у рамы на корточках. Здесь же был и профессор Хохлов, силясь разглядеть то, что показывал ему Иван Ильич. Будто разгляди он — проблема немедленно устранится.

— Я, Алексей Фёдорович, специально призвал посмотреть самолично! Вот, извольте видеть, раму следует менять!

— Я тебе и так верю, Иван Ильич! Но где ж я тебе ту раму возьму?!

— Где взять, профессор, я знаю. Вы денег дайте, и я возьму в лучшем виде, незадорого, неновую, но справную.

— Ритор! — саркастически изрёк профессор, догадавшись наконец распрямиться. И тут взгляд его упал на Кравченко, отметившего реплику едва заметной улыбкой.

— Вы, Владимир Сергеевич, руководите бригадой и всеми этими делами. Не для того, чтобы они меня почём зря…

Из-под кареты донеслось скрипучее, недовольное, оскорблённое в самых лучших чувствах:

— «Они»! Вот тебе, Иван Ильич, и за верность! Вот тебе, Иван Ильич, и за службу! Вот тебе, Иван Ильич, ты уже и «они»! И «почём зря» тоже вот тебе, кушай на здоровьечко!

Алексей Фёдорович обратил молящий взор к фельдшеру, старавшемуся не рассмеяться. Но не успел Иван Ильич со вкусом разобидеться, только подбираясь к порогу ража, как из клиники выбежала Матрёна Ивановна.

— Алексей Фёдорович! Опять ваш Белозерский!

— Что «опять ваш Белозерский»? — слишком театрально, ничуть не уступая в актёрском мастерстве Ивану Ильичу, профессор нацелил всё своё внимание на старшую сестру милосердия, донельзя обрадовавшись её явлению, дававшему ему возможность избежать объяснений с уязвлённым извозчиком.

— Известно, что! Чудит!

Хохлов размашисто зашагал в клинику, Матрёна засеменила за ним, кивая и поддакивая. Профессор закипал:

— Неслыханное!.. Неслыханная!.. Ты ему — вдоль! — он тебе — поперёк!

Когда поступью командора Хохлов зашёл в палату, грозный и возмущённый, а за ним мелким бесом залетела Матрёна Ивановна, Белозерского качали. Он пребывал на вершине блаженства. Он чувствовал себя победителем. Да что там — чувствовал! Он и был победителем! И наглядным подтверждением его победы было то, что пациент, которого круглые сутки мучали чудовищные боли, лежал на кровати румяный, восторженный, без облачка недомогания на лице, и громко торжествующе ликовал:

— Шевелю пальцами!

От неожиданности Белозерского выпустили из рук, но он ловко приземлился, да и калеки не слишком высоко его подбрасывали. Немного полежав в картинной позе, нарочито выждав, покрасовавшись триумфом, Белозерский подскочил с пола и столкнулся с пылающим взором Хохлова, скромно потупив глазки.

— Профессор, простите! Я взял ваши брюки!

Выдержав паузу, ординатор торжествующе огласил:

— Но изобрёл способ купировать приступы фантомной боли!

Сашка не мог понять, отчего Алексей Фёдорович не разделяет радость его победы. Неужто из научной ревности? Не может быть! Профессор Хохлов для этого слишком… профессор! Учитель воистину академичен. И не может не разделять успех ученика. Но вот он перед ним лишь яростно раздувает ноздри, голос строг, тон холоден:

— Прошу вас пройти ко мне в кабинет!

Приложив руки к груди, Белозерский поклонился притихшей аудитории и последовал за Хохловым как был, в носках. Несмотря на таковую реакцию обожаемого учителя, он был счастлив. Ничто не могло омрачить его радости. Вот оно, великое свершение Александра Николаевича Белозерского! Его ликторский пучок, его оливковая ветвь! Нет, безвкусный герб Витте копировать не стоит, это пошло, к тому же геральдика должна соответствовать заслугам. Надо подробнее изучить вопрос чуть позже, когда его работа будет признана, найдёт широкое внедрение и возведёт фамилию Белозерских в потомственное дворянство! Разве в серебряной главе щита пусть будет три червлёных абрикосовых цветка, как дань делу предков, обогатившему семью. Александру Николаевичу осталось лишь раздобыть доблесть.

Оглянувшись, он подмигнул замершей Асе. Пациент тем временем не замечал ничего. Ему наконец не было больно.

— Я чувствую ноги! Они есть! И они — не болят!

Хохлов обернулся, с состраданием оглядел мужиков, траченных войной. Они, кажется, гораздо раньше образованного Белозерского сообразили последствия. Жизненный опыт, тяжёлые испытания — всё то, что выпадает щедро простым людям, гораздо раньше обучает вот чему: обман — никогда не спасение, фальшь — никогда не избавление. Или правда. Или смерть.

— Анна Львовна! — пустым надломленным голосом, будто звуки давались ему с трудом, распорядился профессор Хохлов: — Не дайте пациенту прикоснуться к вашим… декорациям!

Ася испуганно кивнула, присев в книксене.

В профессорском кабинете Белозерский устроился в уголку, в роли скромного победителя, вынужденного выслушивать нотацию от вышестоящего. Хохлов по своему обыкновению расхаживал, яростно жестикулируя, обращаясь к ученику на повышенных тонах:

— Вы думаете, ординатор Белозерский, до вас сообразительные люди не рождались?!

— Рождались, профессор! — покорно поддакнул Александр Николаевич.

— Вы считаете, прежде никогда не размышляли, как победить фантомную боль?!

— Размышляли, профессор!

— Вы полагаете, никто не был таким же дураком, как вы?!

— Был, профессор, — как можно тише и подобострастней произнёс Белозерский.

Хохлов осёкся и свирепо глянул на ученика.

— Остроумец! Всё-то тебе кажется, что жизнь — это искромётный бурлеск! А между тем наш Иван Ильич уж куда остроумней тебя будет. Парадные портки ещё взял! Мне вечером в театр, — и профессор снова махнул рукой, подумав, что ампутирует мерзавку, если она не перестанет своевольничать.

Белозерский, вообразив, что вожжи ослабли, а гнев иссяк, обратился к профессору горячо, с огромным воодушевлением:

— Алексей Фёдорович, сработало же! Я нигде о таком не читал…

— Потому и не читали, молодой вы идиот! — взвился профессор. — Потому-то и не читали, что не работает!

— Но как же? — опешил Саша. — Вы же собственными глазами видели: боль ушла!

— Мой мальчик, это фокус! Трюк! Вы бы малышу подсунули ловко свёрнутый фантик, в котором нет конфетки?

— Бог с вами, профессор! Я вырос из подобных глупостей…

Он вдруг осекся. До него дошло, что именно подобную глупость он и совершил. Хохлов глубоко вздохнул:

— То-то же! Малыш расплачется, обнаружив фальшивку, и только. Нейрофизиология — не ярмарочный балаган! Мозг — не малыш! Наш мозг — монстр! Когда он сообразит, что его подло надули, он отомстит. Вдвойне! Втройне! Вдесятеро!

Белозерский внезапно стал похож на дитя, которому открылись сразу все несправедливости мира и его собственное бессилие перед ними. Профессору стало жаль ученика. Он чуть было не перестал сердиться. Но педагог взял верх. И вместо того чтобы сказать что-то поглаживающее, профессор хлёстко выкрикнул, стараясь разогнать себя до жестокости к безответственному юнцу:

— Ты мне ангельские глазки не строй! Потому что мы с тобой сейчас, человек с человеком, пойдём и поглядим, что ты — человек! — сотворил с человеком же! Ты, врач, должен понимать, что медицина — это прежде всего ответственность! Теперь из-за ваших вытяжек персонал будет сбиваться с ног. А главное — пациент испытывать ещё более тяжкие мучения! Благодарю покорно!

Хохлов в пояс поклонился Белозерскому, который бы заплакал, не будь он мужчиной. Профессор схватил его за руку и поволок из кабинета обратно в палату.

Несчастный глухо ревел и метался по кровати. Фальшивые ноги были смяты, сбиты и окровавлены. И студенты, и пациенты, могущие оказать помощь, удерживали его. Матрёна набирала в шприц камфору, Ася с ужасом наблюдала, не зная, как подступиться к культям — они снова нуждались в обработке, страдалец сорвал повязки. Вошедший Концевич решительно подошёл к койке, скрутил салфетку и всунул её между зубов инвалида, окрикнув сестру милосердия:

— Он зубы крошит, как карамель! Что вы застыли?! Вам всё с рук не сойдёт, как Белозерскому!

— Зачем вы так, Дмитрий Петрович? Александр Николаевич хотел как лучше. Он хотя бы попытался!

— То-то теперь хорошо!

В палату вошли решительный Хохлов и понурый Белозерский.

— Фиксируйте простынями! — крикнул профессор Матрёне. — Наркотик не раньше чем через час! Убьём!

— Камфору я ему ввела. Сердце иначе не выдержит!

Студенты, Концевич и Ася принялись вязать обезумевшего. Почему-то пока не явился профессор, никто не сообразил. Хотя это было очевидно. И только Белозерский подошёл к стене, уселся на пол и всё-таки заплакал, проклиная себя. Он уронил голову на колени и накрыл её руками. В этот момент рядом с ним с сухим стуком упали его балморалы. И склонившийся Алексей Фёдорович прошипел со странной смесью злости и сочувствия:

— Обуйся! Ты врач, а не шпана! Наделал делов — разгребай! А не товарищи за тебя. И… И не показывать пациентам и персоналу, что ты живой человек, состоящий из незнания, ошибок и чувств! Всегда сохранять присутствие духа! Не сметь раскисать при неудачах!

Глава V

Покинув клинику, Вера Игнатьевна решила прогуляться, дабы привести в порядок смятённые чувства. Ей казалось, что она привыкла ко всему, что нет ничего, что могло бы её ранить, уязвить или попросту взволновать. Но отказ старого друга и любимого наставника неожиданно болезненно уколол. Она понимала причины, осознавала, как мучительно далось это Алексею Фёдоровичу, но доводы разума не приносили облегчения. Вот уж воистину самая загадочная из фантомных болей, преследующая человечество! Возможно, не всё, лишь некоторую его часть. Но и самый подлый, самый низкий человечишко порой нет-нет да и воскликнет: «Душа болит!» И воскликнет, бывает, искренно, не стилистического эффекта ради. А это же совершеннейший оксиморон! Нет души, не нашли её, не видно. Но болит другой раз похлеще спины, сорванной на войне.

Ноги сами привели её на Набережную. И только увидав в стельку пьяного безногого инвалида, полного кавалера Георгиевских крестов, она поняла, что пришла не просто так. Вера могла обойтись без многого, даром что княгиня. Единственное, без чего она ощущала немалый дискомфорт, — это цель. Без этой вожделенной штуки, идеального бессознательного стремления, достижимого лишь в парадигме реального сознательного преднамеренного процесса, Вере было чудовищно неуютно. А именно сейчас жизнь казалась ей бесцельной. И это было ужасней безденежья и отвратительней безделья.

Потирая ноющие культи и щедро прихлёбывая из фляги, калека, стекленея, со злобой таращился в проходящие штиблеты и дамские ботиночки.

— Гуляют господа и дамы, мать их за ногу! Ногами гуляют, крысы тыловые!

Вера присела на корточки напротив и, глядя прямо ему в глаза, насмешливо продекламировала:

— Не торопись дочитать до конца Гераклита-эфесца. Книга его — это путь, трудный для пешей стопы, мрак беспросветный и тьма. Но если тебя посвящённый вводит на эту тропу — солнца светлее она[3].

— Я тебя хорошо помню, Ваше высокоблагородие! Уж лучше б ты меня помирать бросила, чем обрубком сделала!

Вера кивнула на крупные, хорошо контурированные бицепсы.

— Руки-то целы!

Сняв сюртук, положив его на асфальт и усевшись поверх по-турецки, она закатала правый рукав рубахи.

— Схлестнёмся?

— С бабой?! — язвительно усмехнулся Георгий, сплюнув на сторону.

— С бабой, с бабой!

Достав портмоне, она вытряхнула золотую пятирублёвую монету.

— На кон.

Жадно глотнув из фляги и встряхнув её — оставалось маловато, — Георгий не оставил иронический тон:

— Я-то что поставлю?! То, что поутру подали, Ваше высокоблагородие, уже того-с! Что не пропил, в кости спустил.

— Азартному человеку всегда есть что поставить.

— Что же?

Георгий красноречиво окинул взглядом свой нищенский скарб и тут же схватился за кресты, будто прикрывая их от мира.

— Доблесть не предмет игры, это святое, на неё не посягну! — серьёзно сказала Вера. — А вот твоя жизнь, как я погляжу, не особо для тебя ценна. Её и ставь.

— Жизнь?

— Да. Свою жизнь. Ставишь?

— Да на что вам моя жизнь?! — презрительно усмехнулся инвалид.

Пожав плечами, Вера с насмешкой бросила:

— Тебе всё равно больше нечего ставить.

Глянув на золотой пятирублёвик, затем скептически оценив с виду такую изящную руку княгини, уже выставленную наизготовку на ящик, Георгий всё одно медлил. Как подхлестнуть игрока?

— Бабы боишься или жизни жалко?

— Япошек не боялся и жизни никогда не жалел! Раз Ваше высокоблагородие изволит порукоборствовать, наше вам!

Материализовался мальчишка-газетчик, мигом организовавший тотализатор среди зевак. Он же взялся командовать поединком, шустрый малец. Вера сделала знак: момент! — и, скинув шляпу на мостовую, встряхнула волосами. Публика испустила хоровое «ах!».

— Готовность! — возвестил мальчишка.

Княгиня и бывший унтер стали на изготовку по всем правилам древнего, вовсе не шуточного искусства рукоборства.

— Марш! — крикнул пацан.

Самый выдающийся военный хирург современности, ныне опальный, и унтер-офицер, полный кавалер Георгия, теперь нищий калека, схлестнулись в нешуточном армрестлинге. Здесь не было ни чинов, ни сословий, ни заслуг, ни последствий, но лишь чистый азарт честного соревнования. Что-то из тех времён, когда на святки тысяцкого Москвы, а то и самого великого князя мог одолеть простой кузнец, и оба после валились в сугроб, хохоча и не выпуская друг друга из медвежьих объятий. Или ещё туда, глубже, дальше в века, когда норманн, викинг, варяг — должен был уйти зимовать в одиночестве в завершение своего взросления и, может статься, сразиться сам на сам с медведем. Или же приручить его, как Сергий Радонежский. Честная битва достойного с достойным. Достойная битва равного с равным.

Нахрапом взять Веру Георгию не удалось. Хотя он навалился на неё в прямой мужицкой манере, верхом, атакуя захватом с агрессивной пронацией. Вместо ожидаемой женской ручки Георгию противостояла сталь. Долгое время они сохраняли равновесие, будоража толпу. Но вот будто бы грубая мужская сила начала брать верх. Совсем немного оставалось Георгию до победы. Он взмок, хрипел и гипнотизировал сжатые в замок ладони. Вера же оставалась спокойной, хладнокровной и смотрела скорее в никуда, нежели куда-то конкретно. И в тот момент, когда болельщики уже не чаяли иного исхода, кроме единственно верного в рукоборстве дамы и солдата, княгиня незаметно, чуть подвернув запястьем, моментально уложила руку Георгия.

Толпа взревела. Раздались аплодисменты. И оскорбительный свист в адрес Георгия.

— Концентрация, друг мой, концентрация! Ты совсем не умеешь концентрироваться! — шепнула Вера, наклонясь за шляпой. — И пренебрегаешь техникой трицепса. Научу.

Георгий сидел как оплёванный. Зеваки расходились, большей частью разочарованные. Мальчишка-газетчик, поимевший гешефт, и тот сплюнул под ноги, несмотря на то что горячо любил Георгия:

— Тьфу! Бабу положить не смог!

Вера протянула Георгию руку. Он сидел, будучи не в силах посмотреть на неё. Она пожала плечами.

— Неспортивно! Как хочешь, но уговор дороже денег!

И, ухватив левой его правую, она насильно пожала ему руку, чётко выговорив прямо в лицо:

— Баба этими самыми руками волокла под огнём с поля боя на левом плече генерала Гурко, на правом — тебя, не для того, чтобы…

Резко оборвавшись, она выпустила руку Георгия из захвата. Он откинулся от неожиданности. Легко поднявшись, Вера проговорила уже безо всякой страсти, ровно, как человек, привыкший командовать, а более всего привыкший к тому, что его командам подчиняются:

— До вечера. Приду — чтоб здесь был!

Оказалось, несколько бездельников ещё стоят, разинув варежки.

— Расходимся, дамы и господа! Ножками расходимся! — гаркнула Вера не хуже заправского ротного. И тех как ветром сдуло. Только мальчишка-газетчик смотрел на неё во все глаза. Дети так легко заводят кумиров!

— Как звать?

— Кто звал, тот и знал! — огрызнулся мальчишка.

Чтобы не задавалась. Подумаешь!

— Тогда кыш отсюда!

Вера выписала мальцу лёгкий, но ловкий пинок по филею.

— Присмотри за ним! — крикнула она.

— Чего за ним смотреть! — пробурчал Георгий, чтобы просто что-то наконец сказать, удостовериться, что не лишился дара речи.

— Я не тебе!

Вера Игнатьевна отчалила.

Чем она занималась целый день — бог весть. Человеку, сошедшему поутру с поезда Москва — Питер, наверняка найдётся чем заняться. Человеку довольно видному. Хотя любому видному человеку не составит ни малейшего труда затеряться. Видные люди редко походят на газетные дагерротипы, и любая кафешантанная певичка всегда более знаменита, нежели действительно видный человек. Таков удел. И не сказать, чтобы видные люди не довольствовались оным. Быть видным почётно, создавать видимость — суетно. Быть видным — самобытность. Видимость — постоянная потребность быть частью чужого быта, неутолимая жажда, что-то на манер сахарного мочеизнурения, фатального сбоя обмена веществ. Видимые легко вычисляются по ацетонному смраду. Чистое дыхание видных гармонизирует мир, не являя себя ему.

Завершив свои невидимые дела, Вера Игнатьевна возвращалась на Набережную. Как это ни удивительно, сейчас она находилась в гармонии с миром и с собой, хотя дела её не были хороши. Но так неожиданно приятен был светлый вечер, так спокойна и беззаботна мирная жизнь. Нарядные дамы и господа не перебегают под взрывами, а прогуливаются, расправив плечи. Лошади не вздымаются к небесам в предсмертной агонии, путаясь в собственных кишках, а чеканят подковами булыжник, гордясь своей профессией. Приятны чистые экипажи. Невероятно мил грустный молодой человек, помахивающий докторским саквояжем. Какая печаль может тревожить столь совершенное молодое тело?

Внезапно выстрел разорвал невозмутимое течение Вериных мыслей и мирного светлого питерского вечера. Возмущённо заржали лошади. С визгом кинулись в разные стороны чистенькие дамы и господа, сгущая опасность. Страх всегда превращает толпу в угрозу. Ещё один выстрел… Свисток городового…

По обыкновению рефлексы тела сработали слаженней прописей мозга. Вера обнаружила себя у экипажа, из распахнутой дверцы которого сползал грузный мужчина, показавшийся ей смутно знакомым. По белой фрачной сорочке расплывалось кровавое пятно. Городовой поймал свечащих коней под уздцы, не переставая издавать истошные трели. Вера нагнулась к мужчине. Ухватив её за рукав сюртука, он прохрипел:

— Дочь! На руках сидела…

Вера поняла быстрее, чем он договорил. Кивнув, она опустила его на тротуар. Он с облегчением закрыл глаза. Последний вздох его был спокоен: он передал полномочия. Он понимал — кому. Он был из тех, кто знает видных. Если кто-то и мог спасти его Соню — исключительно она. Он умер спокойным. Он упокоился с миром.

Вера уже была внутри. Её взору предстала девочка лет семи в праздничном белом платьице, крепко сжимавшая в ручке плюшевую собачку. По лифу растекалась алая кровь. Девочка была без сознания, но жизнь ещё не оставила её. Вера моментально разорвала ткань и погрузила указательный палец правой руки в глубокую рану детской груди. Отныне и до исхода в распоряжении Веры была только левая рука. Но если хирург не амбидекстр — то дрянь он, а не хирург. Легко подняв девчонку левой, Вера, пятясь, спустилась с экипажа.

У тела грузного мужчины присел тот самый молодой человек, вызвавший интерес княгини. Вероятно, не столько статью и красотой — он был молод для неё, — сколько докторским саквояжем и тем удивительно детским выражением лица, иногда случающимся у сильных и цельных мужчин. Когда их, конечно, никто не видит. А где можно пребывать в большем одиночестве, нежели в толпе?

— Я доктор! — торжественно объявил Белозерский — а это был именно он, — увидав молодого человека.

— А я всё больше по слесарным работам! — саркастически усмехнулся «молодой человек», обернувшись.

На долю секунды Белозерский онемел. Он моментально узнал княгиню. Это её он ненавидел и любил, не будучи знакомым с ней, хотя и очень надеялся когда-нибудь быть представленным, и завоевать, и… Это же звезда военно-полевой хирургии Русско-японской кампании!

Сейчас у неё на левой руке лежала девчонка, а правая рука женщины его мечты была опущена в детскую плоть, разодранную огнестрельным ранением. И всё это в обрамлении кровавых лохмотьев у композиции «мёртвый мужчина в луже крови», под свист городового и ржание перепуганных коней. Грезивший подвигами Сашка Белозерский не так представлял себе знакомство с этой недостижимой, непостижимой царицей. На балу. В салоне. На каких-то пошлых наборных зеркальных паркетах, в мерцании свечей, у камина. Канделябрами бредил, срам какой-то! Представлялось, как он, во фраке, рекомендуется…

— Лёгочная аорта! Пневмогемоторакс! Ближайшая больница! Чёрт, не успеть! — разметала Вера жалкие остатки его грёз.

Скорее среагировав, чем сообразив, Белозерский залихватски свистнул, перекрывая трели городового, и выбросил вверх руку с зажатыми в кулаке ассигнациями. Немедля подкатила пролётка. Вера вскочила в экипаж, он запрыгнул к кучеру.

— Лихо домчишь — все твои!

Извозчик не заставил повторять дважды и, с оттяжкой стеганув лошадку, поднял её в галоп. Никто и не заметил, что девочка выронила собачку, и та теперь промокала кровью её отца.

Городовой, устав дуть в свисток, лишь всплеснул руками, чуть не выпустив лошадей:

— Тпру, любезные! Кучер-то ваш куда подевался? Малышку что за субчики уволокли? Что я сыскным скажу, господи?!

Возбуждённый озвученными, крайне неблагоприятными для себя обстоятельствами, он стал свистеть с утроенной силой.

Глава VI

Вбогатом особняке царил покой. В огромном белом фойе, украшенном лепниной, мраморными и бронзовыми статуями — всё работы известных мастеров, — зеркалами, панорамными окнами и роскошными дверями, стоял белый рояль. В полукресле Генриха Даниэля Гамбса, вещи уже не только дорогой и винтажной, но в некотором смысле исторической, скрестив вытянутые ноги, сидел Василий Андреевич, олицетворение и дух дома Белозерских. Назвать его старшим лакеем значило бы нанести смертельное оскорбление. Дворецкий и мажордом, равно и управляющий хозяйством, тоже категорически отвергались Василием Андреевичем. Более всего его слух ласкало английское слово butler, глава дома. Он обладал всеми качествами, необходимыми для столь значимой должности. Он был надёжен, как сварной дамаск в крепкой умелой руке. Он был предан, как пёс, и способен хранить тайны, как рыба. Он считал семью Белозерских своей, и так оно и было на самом деле. Белозерскому-старшему частенько казалось, что Василий Андреевич являет собой не главу дома, а именно что главу семьи. Это Николая Александровича иногда раздражало.

Василий Андреевич был тактичен, если не считал необходимым быть бестактным. Он был ненавязчив, ежели обстоятельства не требовали быть предельно настойчивым или лучше сказать — настырным. Он соблюдал дистанцию как со старшим, так и с младшим Белозерскими до тех пор, пока забота о них не требовала эту дистанцию резко сократить. Он знал традиции и предпочтения фамилии. Некоторые из них он сам и завёл. Он был пунктуален, и это не имело оговорок. Его организаторские способности были выше всяких похвал. И если бы Василий Андреевич правил Российской империей, возможно, это было бы лучшее из правлений, но он не был честолюбив. Он был беспредельно внимателен к деталям, чем выводил из себя ту самую семью, заботу о которой считал делом чести и всей жизни.

Сейчас Василий Андреевич, удостоверившись в том, что вверенный ему дом окружен тщательной заботой, читал. Он был большой любитель литературы. Пожалуй, из него вышел бы отменный профессиональный критик, кабы его интересовало хоть какое-то поприще, кроме заботы о клане Белозерских. В руках у Василия Андреевича было первое издание пьесы «Ревизор», типографии А. Плюшара, от 1836 года. У Белозерских была богатейшая библиотека.

Василий Андреевич был во фрачной паре, разве что на фраке его не было шёлковых отворотов, а на фрачных брюках отсутствовали шёлковые лампасы. Но белая крахмальная сорочка была голландского полотна, и Василий Андреевич не надевал жилета. В другом доме ему бы непременно выговорили, ибо подобную вольность могли позволить себе лишь господа, но только не здесь. Здесь ему давно говорили, что он может носить сюртук и какой ему угодно и удобно костюм, ибо считали Василия Андреевича членом семьи. Но фрачной лакейской пары Василий Андреевич держался, как держится капитан корабля дисциплины. Можно сбиться с курса. Нельзя сбиться с организации. Так считал Василий Андреевич, и никто в доме не хотел с ним спорить — себе дороже.

Требовательно задребезжал дверной звонок. Василий Андреевич ненавидел эту сволочь за его настырный нрав и препротивный голос. Он никогда не подскакивал и не нёсся, потому что принципиально не шёл на поводу у истерик любого рода. К дверному молотку Василий Андреевич относился с уважением, но теперь эта система оповещения, как именовал её старший хозяин, отжила своё, по его же утверждению. Хотя у них на дверях имелась львиная морда с зажатым в зубах кованым кольцом, очень достойная штука, и сам Василий Андреевич пользовался только ею, подолгу колотя и после подолгу же выговаривая горничным, чтобы уши мыли тщательнее. Как может спокойствие и достоинство отжить своё?! Не хотел бы Василий Андреевич дожить до тех времён, когда настырная надрывная скандалёзность станет неотъемлемой частью быта таких достойнейших людей, как Белозерские.

Василий Андреевич встал, заложил книгу закладкой, неспешно проследовал к входным дверям и так же несуетно их отворил. Вошёл старший Белозерский.

— Здравствуй, Василий Андреевич!

— Добрый вечер, Николай Александрович!

Приняв у барина газеты и письма, Василий помог ему снять лёгкое пальто. После чего вернул газеты и письма. Всё это было проделано неспешно, с огромным уважением и к прессе, и к пальто и изрядно начало выводить из себя старшего Белозерского, который и без того был на взводе.

— Александр Николаевич появлялся?

Вопрос был задан якобы спокойно, но Василий Андреевич умел понимать хозяина лучше его самого. В этом спокойствии таилось сейчас и волнение, и раздражение, и гнев, и нежность — всё то, что таится в любом родителе дитяти, сколько угодно взрослого. Приготовившись к тому, что все горшки полетят в него (впрочем, не привыкать), Василий Андреевич изобразил равнодушие дворецкого:

— С позавчерашнего вечера не изволили…

В этот момент незапертые двери распахнулись настежь, и в фойе ворвалась женщина в мужском платье с окровавленной девчонкой на руках. Удерживавший створки младший Белозерский выкрикнул:

— Наверх и направо!

Незнакомка понеслась к широкой мраморной лестнице.

— Привет, Василь Андреич! Папа! — Белозерский клюнул отца в щёку. — Позволь тебе представить… потом!

Сын полетел следом за незнакомкой, уже одолевшей первый широкий пролёт.

Василий Андреевич остался невозмутим.

— Вот и Александр Николаевич пожаловали. К ужину.

Заподозрить в старом верном слуге сарказм не было никакой возможности, хотя хозяин внимательно вгляделся. И изрядно рассвирепел.

— Да что ж такое! — воскликнул старший Белозерский, швырнув письма и газеты и пнув полукресло, с коего слетело первое издание нашумевшей некогда пьесы. После чего потопал к лестнице.

Сохраняя совершенную безмятежность повадки, Василий Андреевич неспешно и аккуратно собрал корреспонденцию, сложил на рояль, поднял полукресло. И лишь затем со священным трепетом поднял книжицу.

— Так-то оно, конечно, так. Но Гоголь-то в чём виноват?

В правом крыле второго этажа располагалась прекрасно оборудованная клиника. А Вера Игнатьевна повидала клиник. Эта была выше всяких похвал. Если оставить тот факт… Впрочем, сейчас никакие факты Веру не интересовали, кроме одного: оборудование и оснащение позволяли оказать должный объём хирургической помощи.

— Набор на грудную полость! — скомандовала она, укладывая девчонку на операционный стол. Один из лучших, доступных за деньги. На войне таких очень не хватало, хотя всё обещали поставить и демонстрировали бумаги о закупке. Кто-то получил прибыль, и немалую, и посредники — ничуть не меньшую, чем производители, а до фронта столы так и не дошли, не успели. Пространства огромны, время конечно. Теперь они шли назад, чтобы пылиться на складах, изрядно претерпев по дороге и ожидая своей судьбы. В то время как их недостаток в клиниках по всей Руси великой был чрезвычаен.

Молодой человек весьма шустро предоставил всё необходимое, успев скривить эдакую рожицу: сам знаю! Сообразил дозу морфия, что в данной ситуации было куда предпочтительней эфира, и ловко ввёл пациентке в область каротидного синуса. Вера одобрительно кивнула. Сдёрнув пиджак, он стал на место ассистента.

— Стернотом! Вскрывай грудную полость!

На мгновение в его глазах мелькнул страх. Вера красноречиво указала подбородком на свою правую ладонь. Стоит ей вынуть палец, перекрывающий просвет лёгочной артерии, и малышка истечёт кровью.

— Марш! У девчонки нет времени на твои ментальные барьеры! — язвительно подстегнула она. — Вскрывай! Разрез одномоментно! Да обойди мой палец, он мне нужен!

Александр решительно вскрыл грудную полость, немедленно вставил и раскрутил ретрактор.

— Шить артерию!

Он подал иглодержатель с заправленной нитью. Удерживая правую ладонь в ране, Вера левой ушила артерию на пальце.

— Быстрый мальчишка! Откуда такая роскошь на дому?

Николай Александрович Белозерский в волнении расхаживал по кабинету. Разумеется, он не стал врываться во владения сына, хотя очень хотелось. Таковы были правила этого дома. Здесь полностью доверяли друг другу. Если и ожидали объяснений, то никогда их не вырывали. К тому же старший Белозерский безмерно любил единственного сына. Обожал. Хотя так было не всегда. Первые дни после его появления на свет он ненавидел новорождённого яростно и глубоко. Потому что рождение сына стоило жизни его матери. Молодой красивой женщины, боготворимой мужем, чья жизнь обещала быть настолько безоблачной, насколько может быть жизнь невероятно богатой и безусловно любимой особы.

Несколько раз промаршировав по кабинету — надпочечники гневливых людей поставляют куда больше того таинственного субстрата, коим так интересовался швейцарский гистолог Альберт фон Кёлликер, и потому они швыряют предметы и склонны к движению, — он сосредоточился на стенах. Они все пестрили грамотами, дипломами, рекламами — иные из которых являли собой произведение искусства — и прочими свидетельствами побед на профессиональных фронтах. Особую гордость представляли собой специальные удостоверения из Канцелярии Министерства Императорского Двора, с цветным изображением торгового знака «Белозерского сыновей» и указанием статуса поставщика «Высочайшего Двора» — «Поставщика Двора Его Императорского Величества», «Императрицы Марии Федоровны», «Императрицы Александры Федоровны», «Великих князей и княгинь».

Стоит остановиться на истории рода, чтобы лучше понимать характер господ Белозерских, как старшего, так и младшего, ибо кровь — не водица.

Жил больше века тому назад в селе Троицком Чембарского уезда Пензенской губернии крепостной крестьянин Степан, сын Николаев. Очень хорошо готовил, в особенности сладости. В смысле сливового варенья и пастилы из абрикосов сущий виртуоз был. Тесно ему стало на месте с таким искусством, и попросился он у барыни походить по оброку в Москву. Она, не будь дура, отпустила. Больше доходу будет. Мужики на Руси случались. Призвать в свидетели хотя бы возлюбленного Василием Андреевичем Гоголя: «А Еремей Сорокоплёхин! да этот мужик один станет за всех, в Москве торговал, одного оброку приносил по пятисот рублей. Ведь вот какой народ!»

Только Степан, Николаев сын, не в крепости помер. К 1804 году была у него, начинающего кондитера, своя мастерская, пусть маленькая, зато с постоянной клиентурой. Не пил, не кутил, оброк платил справно, и в кубышку доставало. Семью выкупил, в Москву перевёз и производство расширил. Жена, дочь да двое сыновей — большое подспорье. Пахали от зари до зари, обслуживая званые вечера, чиновничьи балы и купеческие свадьбы. А уж как игумен Ново-Спасского монастыря абрикосовую пастилу Степана иконой благословил — тут и дворянство в клиенты подтянулось. И в семьдесят пять лет Степан Николаев, получив высочайшее дозволение открыть торговый дом, записался в купцы Семёновской слободы и лавку открыл. По оброку, надо сказать, не юным пошёл, а в шестьдесят четыре года, но талантом и трудолюбием неплохо за одиннадцать лет развернулся. В двенадцатом году помер, не пережив нашествия Наполеона, да и годы были серьёзные. Дело сыновьям перешло.

Далее были взлёты — внук Степана Николаева стал «шоколадным королём» России, случались и падения. Но ни одно разорение не могло сломить дух семейства, кто-то в роду снова и снова поднимал сладкое дело. То, что началось с крохотной мастерской, расширилось до «конфетной империи», включающей множество механизированных кондитерских предприятий, и потомок славного сына Николаева, Николай Александрович Белозерский, с гордостью носил титул «императора кондитеров», совершенно заслуженный. Он досконально знал все технологические звенья, никогда и никому не доверял закупку сырья, сам никогда не покупал сырьё вслепую, доверившись лишь отзывам или рекомендациям. Как и его славные предки, ходившие на рынок самостоятельно, даже когда штат мастерской составлял уже двадцать пять работников, Николай Александрович всегда самолично отправлялся проверять качество сырья и не важно, в какую точку мира и сколько времени это занимало.

Это был очень упорный род. Род упрямый, если не сказать упёртый. И довольно часто отец, всматриваясь в своего единственного сына, не подмечал в нём этой родовой черты. Со слишком близкого расстояния не охватить картины в целом и в глаза вперяются лишь отдельные детали. Потому временами Николай Александрович, будучи человеком большого ума, всё-таки усмехался, гордясь Сашкой. Хватило же у сына упрямства заняться именно медициной. А вдруг именно то, что его мать умерла родами, подвигло сына на таковое служение, и он вовсе не выдающихся способностей? Подобные мысли иногда тревожили Николая Александровича.

Люди ожидают от своих детей великого или хотя бы большего, нежели от детей посторонних. В особенности если для наследников созданы все условия. Не случится ли так, как всё у того же Гоголя? «Наконец толстый, послуживши Богу и государю, заслуживши всеобщее уважение, оставляет службу, перебирается и делается помещиком, славным русским барином, хлебосолом, и живёт, и хорошо живёт. А после него опять тоненькие наследники спускают, по русскому обычаю, на курьерских всё отцовское добро». Но, собственно, толстым Николай Александрович не был. Он был статным, мощным мужчиной в цветущем возрасте, безупречного здоровья. Никаких прямых мест не занимал, а имел своё дело. И собирался заниматься им ещё долгие и долгие годы.

Немного успокоивши себя ходьбой, он остановился у особого уголка. Там были фотографии жены, полной жизни юной красавицы. Вот и сам Николай Александрович, неотличимый от нынешнего Александра Николаевича, разве что тяжёлая поперечная складка на лбу, так с тех пор и не сгладившаяся. Потому с тех самых пор Николай Александрович казался человеком суровым. Тем, кто не знал его близко. Тогда и появилась эта складка, у гроба с женой. Когда ему сообщили, что она умерла, он не мог поверить, и его даже связали, оттащив от тела, которое он встряхивал, будто если тряхнуть посильнее, то она опомнится и оживёт. Василий Андреевич, здоровый бугай, только и смог справиться с молодым барином, уже отправившим доктора в нокаут.

Сашку от первобытного отцовского гнева спас именно он, его добрый ангел, его старый лакей, его дворецкий, член его семьи, Василий Андреевич. И воспитывал мальчишку исправно, уже в три года Сашенька Белозерский заслужил право на штаны, о чём тоже имелась карточка. Кажется, тогда отец впервые смог посмотреть на сына без ярости, без гнева. Хотя много раньше понимал, что не сын виноват в смерти матери. И не то чтобы такого мощного человека, как Николай Александрович Белозерский, могло мучить или хотя бы щекотать чувство вины, но захоти его наследник стать хоть цирковым борцом, он вряд ли бы сопротивлялся, а скорее просто купил бы ему цирк.

В таких стихийных порывах Николая Александровича мог обуздать только всё тот же верный Василий Андреевич. Но когда Саша захотел на войну, тут уже, несмотря на все разумные доводы про честь и Отечество, Николай Александрович воспользовался тем, что он гласный общей Городской думы, выборный купеческого общества, кавалер трёх золотых медалей «За усердие» (последняя — на Александровской ленте), купец первой гильдии, учредитель купеческого общества взаимного кредита, кавалер орденов Святого Станислава и Святой Анны 3-й степени, потомственный почётный гражданин города, член правления учётного банка и крупный домовладелец. В особенности помогло последнее, ибо в доходных домах бесплатно использовали квартирки для своих невидимых амишек[4] иные видные лица. Конечно, он ничего не сказал сыну, ловко провернув всё. Но врать не умел, а коли отец молча косит в сторону вместо ответа на прямой вопрос, так тут уж и сын не дурак. И откупился он от сына только средствами на домашнюю клинику. Хотя был чрезвычайно против этой идеи. У Александра Николаевича не было оснований для законной личной практики. Николай Александрович обстоятельно изучил Уложение, и пункт о безвозмездности, о «совершаемом по человеколюбию», освобождающий от уголовной ответственности, его несколько успокоил. Тем не менее, несмотря на кажущийся сложным замес, опара была великолепна. Отец и сын нежно любили друг друга. Этим решалось всё.

Потеплев взглядом, погладив изображение жены и улыбнувшись карточке маленького сына, Николай Александрович сел за стол и стал разбирать бумаги, привычно бормоча:

— Сашка, Сашка! Кому дело передам?! Не выйдет из тебя императора кондитеров, шоколадного короля России. Женился бы! Внука мне поставил! Чёрт! Поставщики какао-масло задерживают.

Наткнувшись на важное в груде корреспонденции, он тут же схватил телефон.

Вера уже зашивала кожу.

— Вы не похожи на фото в газетах! — решился наконец Александр. — Не представлял, что глава полевой военно-медицинской службы так сногсшибательно красива!

Он выдохнул, зардевшись от собственной отчаянной наглости.

— А кто похож? — усмехнулась Вера Игнатьевна, не поднимая глаз от оперполя. — Как же вы меня узнали?

— Только вряд найдёте вы в России целой… что-то там, парам-парам, ног…

— Три! — коротко хохотнула Вера. — Три пары стройных женских ног. Уж такие стихи молодые люди должны бы помнить наизусть.

— И одну женщину-хирурга! Такого уровня! Первую и единственную! Тампонада лёгочной артерии, дренирование перикарда — ваши методики, они…

— Всё равно умрёт! Слишком долго…

Казалось, Вера пропустила мимо ушей тираду, исполненную Сашей со щенячьим воодушевлением.

В кабинет Николая Александровича вошёл Василий Андреевич с подносом. На подносе стоял кофейник, графин коньяку и бокал. Молча поставив поднос на стол, Василий Андреевич отошёл к книжным полкам. Хозяин сам любил наливать себе и кофе, и коньяк. Однако прежде, уставившись в спину слуги, Николай Александрович произнёс вроде бы безразлично и будто немного искательно:

— Василий, кто это с Александром Николаевичем?

— Женщина в мужском платье и окровавленная девочка! — констатировал Василий Андреевич со всем возможным равнодушием.

Хозяин фыркнул:

— Умник!

Налил коньяку, опрокинул.

— Василь Андреич, а пойди погляди…

— Молодой барин не велят, если сами не зовут.

— Я! Я тебе приказываю! Я самолично на правах, чёрт вас всех дери, хозяина этого дома!

Василий лишь покачал головой.

Николай Александрович вскочил, отшвыривая бумаги. Он бы и кофейник уронил, но не хотелось заставлять Василия прибирать почём зря. Да и отменный кофе тоже рождается не просто так.

— Ёлки-палки, зелёные моталки! В собственном доме!

Несмотря на гневные интонации, он посмотрел на старого слугу просительно.

— Не пойду, — спокойно ответствовал Василий, выуживая с полки «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина.

Николай Александрович выскочил из кабинета, фыркая что-то про неповиновение, про неуважение. Хотя сейчас его разбирало в большей степени, конечно же, волнение. На девочке было дорогущее платье, это не нищим раны обрабатывать. Нет, он верил в сына, Саша был очень добрым мальчиком. Понятно, что ребёнку нужна помощь, но почему не в больницу, почему при таких странных обстоятельствах, ещё и с какой-то дамой, смутно знакомой… Да, следует признать, более всего Николая Александровича разбирало любопытство.

И как настоящий хозяин в собственном доме, он решительно переместился из левого крыла в правое, не менее уверенно промаршировал по коридору… Но чем ближе была сыновняя домашняя клиника, тем менее размашистой становилась поступь отца. Подойдя к двери, он и вовсе утратил праведное право быть в курсе всего, что совершается дома, и стал мяться в постыдной нерешительности. Лицо его из гневного преобразилось в растерянное. О, как они с сыном были похожи в этой прекрасной естественности смен настроений.

Собрался постучать. Передумал. К дьяволу! Стучать в собственном доме! И… Николай Александрович, воровато озираясь, припал ухом к тяжёлой дубовой двери. Жест не только бесславный, но и заведомо безрезультатный. Качество материалов интерьеров не оставляло никакой возможности расслышать хоть что-нибудь.

Между тем в приёмной домашней клиники ничего постыдного не совершалось. Александр Николаевич разговаривал по телефону. Возможно, кого-то могли бы смутить окровавленные рукава крахмальной сорочки, но, учитывая едва завершённое оперативное вмешательство и не терпящий отлагательств последующий патронат, не было времени сменить одежду. Он яростно крутил ручку, костеря телефонистку, не обращающую внимания на загоревшуюся лампочку. Наконец фея изволила воткнуть штекер в соответствующее гнездо.

— Барышня! — рявкнул Александр Николаевич, проглотив «вашу мать!» — Соедините с госпиталем «Община Святого Георгия»!

Вызвав карету, Саша вернулся в операционную, плотно прикрыв дверь. Мгновением позже в приёмную ворвался отец. Николай Александрович мучился соображением: как пристойней явиться в клинику. И, разозлившись на себя дальше некуда за экзерсисы с подслушиванием, что недопустимо даже для горничной, решительно толкнул дверь, оказавшуюся незапертой.

В операционной Вера осматривала маленькую пациентку, не приходящую в сознание. Вера Игнатьевна была настроена критически. Жизнь научила её не расстраивать себя надеждами. Но пульс был. Хотя и слабый. Она впрыснула девчонке камфору. Пошла к раковине, дабы попытаться привести себя хоть в сколько-нибудь пристойное состояние, и её настиг приступ ишиаса. Вскрикнув, она схватилась за процедурный столик. Вошёл Александр Николаевич.

— Сейчас прибудет больничная карета… Вера Игнатьевна, что случилось?

— Смещение позвонков поясничного отдела! Вправь!

— Я… не… никогда не делал подобного! — испуганно пролепетал Саша Белозерский.

— Господи! — простонала Вера, устраиваясь на столике поудобнее. Она расстегнула и приспустила брюки. — Становись позади меня и установи ладони на крестце! Да побыстрее, у нас не любовная прелюдия!

Покраснев, Александр подпрыгнул к Вере со всей решительностью, с тем чтобы показать, что он чужд глупых условностей, он же врач, и нет ничего невозможного для человека, окончившего курс с отличием и вошедшего в пятёрку лучших.

— Массируй в импульсной манере, сильно поддавая кверху.

Александр Николаевич начал, понукаемый и направляемый Верой.

Николай Александрович прокрался пустынной приёмной, проделал повторно недостойное упражнение с прикладыванием уха к очередной двери, но ни черта не расслышав, резко пихнул створы и вошёл в операционную.

То, что представилось его взору, являло верх неприличия! Даже если оставить без внимания тот факт, что сие совершалось рядом с малолетней, лежащей на операционном столе. И то, что оба участника… этюда были в окровавленной одежде. Ни боже упаси, Николай Александрович не был ханжой! Да, он любил покойную супругу и так никогда более не женился, но он не жил анахоретом и не был чужд плотских удовольствий, но есть же… В данный момент он затруднялся сформулировать, что именно есть. Рамки? Нормы? Нет, все эти определения прозвучали бы довольно слабо.

— Сильнее! — командовала его сыном незнакомка, поддаваясь его движениям, трактовать кои как-нибудь иначе Николай Александрович не мог и, от неожиданности застыв на месте столбом, попросту зажмурил глаза.

— Да! Так! Именно! Кверху! Основанием дави на низ! Чувствуй плоть! Не останавливайся! Проникай глубже! Синхронизируй нервные токи! Консолидируй энергию! Ты и я — одно!

— Папа! — выкрикнул Александр Николаевич, не останавливаясь.

Николай Александрович открыл один глаз.

— Позволь! Представить! Тебе! — продолжал он выкрикивать в ритм движениям. — Княгиню! Веру! Игнатьевну! Данзайр!

В этот момент раздался хруст и представленная отцу княгиня, блаженно застонав, опустилась на пол в бессильной истоме.

— О, да! Ты великолепен! Благодарю! Ноги отнялись! Они всегда ненадолго отнимаются после этого.

Старший Белозерский уже открыл оба глаза и несмело подошёл поближе. Имя княгини было ему, разумеется, известно. Как и её подвиги. Несмотря на некоторую, если можно так выразиться, небрежность её костюма и позы, тем не менее она была тем, кем была. Она была княгиней! И нельзя было не соответствовать протоколу.

— Папа! Поверь, это не то, чем могло показаться!

Отец не посмотрел на сына.

— На войне оперировала сутками. Спину сорвала! — запросто объяснила княгиня с пола, где возлежала как в спектакле, в коем патрицианка взялась изображать гетеру и делала это со всем природным талантом. — Папироски не найдётся?

Николай Александрович достал портсигар работы Фаберже, раскрыл и, став на одно колено, протянул Вере Игнатьевне. Она взяла, после чего он поднёс ей зажигалку работы всё того же Петера Карла Густавовича. Вера блаженно затянулась, выпустила дым. И только после этого хозяин представился.

— Разрешите отрекомендоваться, Ваша Светлость! Николай Александрович Белозерский, купец первой гильдии.

Вера Игнатьевна отсалютовала зажатой между пальцами папироской.

— Могу ли я надеяться, что вы присоединитесь к нашему скромному семейному ужину?

Саша с удивлением уставился на отца. Будь он воспитан не строгим Василием Андреевичем, у него бы, пожалуй, челюсть отвалилась.

— О, да! Жрать охота просто зверски! — радостно откликнулась княгиня. — По-моему, последний раз я ела ещё в Москве.

Девчонка на столе шумно вздохнула.

— Смотри ты, живая!

Вера с неожиданной прытью вскочила на ноги и подошла к пациентке.

— Кхе-кхе! — раздалось громкое покашливание.

На пороге операционной стоял Василий Андреевич.

— Госпитальная карета изволила подъехать, сказали: по вызову ординатора Белозерского.

— Александр Николаевич, я попрошу вас не афишировать моё участие в инциденте! — Вера употребила слово «попрошу», но оно прозвучало приказом. Александр кивнул прежде, чем она окончила фразу.

Носилки из особняка выносили Александр Николаевич и Василий Андреевич. На козлах госпитальной кареты сидел Иван Ильич. Он непременно бы соскочил подсобить, но сейчас в этом не было нужды. Да и присутствие за главного Концевича его останавливало. Дмитрий Петрович вполне способен был указать извозчику его место. А Иван Ильич и без напоминаний своё место отменно знал.

Вокруг моментально образовались зеваки. Удивительная исконно русская традиция: появление концентрированной кучи из сочувствующих, любопытствующих и просто мимо проходящих. Раздавались возгласы:

— Буржуя убили!

— Роковая страсть! Купоросным маслом плеснули!

— А полиция где?!

— Где-где! Известно где! Дождёшься их оттудова!

Тем не менее слишком близко подойти опасались, и Александр Николаевич с Василием Андреевичем беспрепятственно устроили носилки в салоне кареты. Головной конец ловко принял Кравченко. Со всей возможной важностью Белозерский сообщил Концевичу:

— Baby Doe!

Ни один из молодых ординаторов не обратил внимания на то, как изменилось лицо Владимира Сергеевича, бросившего взгляд на дитя. Но он немедленно взял себя в руки.

— Неизвестный ребёнок? Мне передали: Белозерский на огнестрельное вызвал.

— Так пуля — дура, возраст не разбирает! — нарочито легкомысленно брякнул Белозерский.

— Диагноз? — тревожно и строго уточнил Кравченко, чем вызвал неудовольствие Концевича. Фельдшер поперёд врача вылез. И был прав. Врач первым делом поинтересуется именно этим.

— Диагноз? Ранение лёгочной аорты. Ушито.

— Камфору ввели?

— Да, конечно.

— Едем скорее, Дмитрий Петрович! — поторопил Кравченко.

Концевич уже забрался в салон и потому недовольно дёрнулся на очередное несоблюдение субординации фельдшером. Мало ли кто и кем был, в этой жизни имеет значение только то, что ты есть сейчас!

— Ушил?! Один?! У тебя в укладке саквояжа долото и ретрактор? — с язвительным сомнением поинтересовался Концевич.

— А… что такого? Пневмогемоторакс дренирован! Везти с особым вниманием и…

Кравченко закрыл двери, Иван Ильич мягко тронул, ибо уважал хворых, в особенности деток, страдающих из-за взрослых.

— Не мы, Клюква, рессора! Не мы и булыжник! Но мы с тобой, Клюква, мастерство! — ласково проговорил он лошадке. Та в ответ понимающе фыркнула и пошла аккуратно.

— Носилки тоже в саквояже были?! — удивился Концевич, только в карете сообразив, что госпитальные носилки так и остались притороченными.

Белозерский мухой вернулся в дом. Непонятно отчего, но ему не хотелось надолго оставлять отца с княгиней. Разумеется, не из ревности, глупость какая! Папенька никого не полюбит, кроме покойной маменьки. А лишь потому, что папа способен полностью завладеть вниманием княгини. В общем, Александр Николаевич вёл себя как малолетка.

— Расходимся, расходимся! Всё узнаем из утренних газет! — прикрикнул Василий Андреевич на поредевшую, но не схлынувшую кучу зевак. — Ну! Нечего! Не кукиш с маслом обручились!

Мелкий чиновник, явно сострадающий увезённой в госпитальной карете девочке и, видимо, уже знающий контекст: нет той русской деревни, где слухи бы ни распространялись стремительно, будь это хоть Петербург, мнящий себя холодным европейцем, — произнёс:

— С путиловской стачки не уймутся. Уже на им: свободу слова! Свободу собраний? Пожалуйста! Habeas corpus! А младенец, получается, прикосновенен?! Тьфу!

Стоящий рядом люмпен-пролетарий, не осмыслив сказанного, горячо откликнулся лишь на милое его душе и складу ума сплёвывание:

— Правильно! Так! Бить миллионщиков и семя их давить!

Чиновник, мгновенно смутившись, поторопился уйти. Но люмпену хотелось самовыражения. И он плюнул в Василия Андреевича, присовокупив:

— Упырь расфуфыренный! Хабеас корпус ещё какой-то!

Но увидав в руках у Василия Андреевича внушительный стек, коим он, судя по манере удержания, владел уверенно, быстро припустил по мостовой.

Николай Александрович проводил Веру Игнатьевну к дверям ванной комнаты. Разумеется, княгиня изъявила желание взять ванну, коль скоро приняла приглашение на ужин. Неловко садиться за стол в окровавленном тряпье, учитывая, что она в доме первый раз. Откровенно говоря, ей доставляло удовольствие подтрунивать над старшим Белозерским, которого легонько замкнуло на её княжеском достоинстве или на чём ещё, или просто сказывалась её манера насмешничать над манерностью.

— Вот, княгиня, собственно говоря, наши скромные термы…

— Благодарю, Николай Александрович, полагаю, далее я сама, если, говоря «термы», вы не имели в виду и прочую римскую парадигму.

Матёрый был уже не так шустр на окрашивание в маков цвет, как его сынишка.

— О, нет, конечно же! — рассмеялся он. — Не с вами! Не…

— Отчего же не со мной?! Я нехороша?

— Вы прекрасны, княгиня!

— Чем же я отличаюсь от прочих женщин?

— Вам, наверное, надо бы во что переодеться! — переменил тему опытный купчина Белозерский. — Да только у нас в доме нет ничего приличествующего вам. Женского.

Вдруг будто бы из ниоткуда появился Василий Андреевич со стопкой мужского платья.

— Прошу вас, княгиня. Вы с Александром Николаевичем одного склада фигуры.

Расхохотавшись, Вера приняла стопку у заботливого батлера и скрылась за дверьми ванной комнаты.

— И тут не смог меня не сконфузить! Никак без этого! — бросил преданному слуге Николай Александрович.

Тот и бровью не повёл.

— Прикажете накрывать?

— Как? — язвительно всплеснул руками барин. — Неужто у тебя ещё не готово?! Или тебе сдались мои распоряжения?!

— Вам сцену накрывать? — по-прежнему никак не реагируя на иронию хозяина, уточнил Василий Андреевич.

— Уж изволь!

Ванная комната поражала роскошью и одновременно лаконичностью убранства. Термы, к слову, тоже имелись. Из ванной комнаты можно было проследовать в подвал, где располагался мраморный бассейн. В другое время княгиня с удовольствием оценила бы всё это. Поскольку, несмотря на то что она умела довольствоваться самым малым, как настоящая аристократка Вера Игнатьевна ценила комфорт и всё то, что можно приобрести, коли не стеснён в средствах.

Особняк Белозерских был создан Андреем Петровичем Вайтенсом. Николай Александрович уважал профессионалов и полностью им доверял. И никогда с ними не торговался, считая это ниже своего достоинства. Несмотря на то, что был купцом. А вот многие дворяне, владельцы олигархических состояний, рубились с архитектором за каждую копейку до кровавых соплей. До кровавых соплей самого архитектора, разумеется. Вспомнить хотя бы Николая Петровича Краснова, которого Юсуповы доводили до чудовищного заикания. А они были богаче императорской семьи, которой Краснов возводил Ливадию, и сам государь называл его удивительным молодцом, в отличие от мамаши Феликса Юсупова, доводящей светоча русской крымской архитектуры до нервных срывов.

В какое-нибудь другое время княгиня Данзайр с удовольствием бы оценила и конструкционные решения, и убранство, и поговорила об архитектуре, ибо была человеком всесторонне образованным. Но сейчас на неё вдруг навалилась та чудовищная усталость, которую испытывает человек на пределе возможностей, внезапно получивший краткую передышку. Так бывало на войне. Но сейчас же она вернулась в мирное время, в блестящий Санкт-Петербург! Так какого же дьявола она оперировала лёгочную аорту, травмированную огнестрельным ранением?! Пуля взорвала не грудь солдата на сопках Маньчжурии. Осколок металла, выпущенный из ствола, пробил хрупкую плоть малышки, сидевшей на руках у почтенного отца в дорогом экипаже, и всё это случилось в столице Российской империи!

Пустив воду, Вера сидела на краю мраморной лохани совершенно опустошённая и пялилась в стену, не имея ни одной мысли и не испытывая ни единого чувства. Когда ванна наполнилась, она скинула окровавленные вещи на пол и, опустившись под воду с головой, дала себе волю и заплакала. Она даже не почувствовала этого. И своей воли не почувствовала. Не было у неё сейчас воли. Зато была вода. Одна из самых почитаемых субстанций в синтоизме. И ярость ками[5] бессильна как перед толщей вод, так и перед каплей слёз.

К ужину Вера Игнатьевна вышла очищенной и обновлённой, как и положено настоящей аристократке.

Глава VII

Сыскари моментально установили личность убитого. Он был довольно известным, видным лицом. Более ничего им выяснить не удалось, они и не особо старались. Нынче покушения и прочая смута стали делом обыденным. Интересным же в конкретном происшествии было вот что: кто и зачем утащил раненую девчонку. Со сбивчивых показаний городового выходило: двое молодых людей, никак не похожих на возмутителей спокойствия. Один, судя по саквояжу и вслух заявленному, — и вовсе доктор. Возможно, в больницу поволокли, там искать и надо, а не то ещё и не надо, сама всплывёт. Правда, в тщательности сыщикам нельзя было отказать, они на измор опросили городового. Собрали всё, что можно было, включая плюшевую собачку, испачканную в стылой крови мертвеца.

В кабинете полицмейстера раздался звонок, имя алкающего связи с ним заставило вовсе не пугливого и не опасливого к чинам и званиям Андрея Прокофьевича встать и вытянуться во фрунт.

— Разумеется, Ваше Сиятельство!

Таковое титулование говорило о том, что звонил не меньше нежели князь или граф, впрочем, и это не имело никакого значения. Нынче Россией правили не титулы, но влияния. О влиятельности особы говорила манера полицмейстера, внезапно до отвращения подобострастная. Хотя и не таков он был человек.

— Дело под моим личным контролем! Девочку разыщем живую или…

Он осёкся, проглотив прилагательное, готовое вылететь. Впрочем, собеседник прекратил разговор и не услышал ничего после «разыщем». Полицмейстеру приказывали, а не интересовались обстоятельствами, соображениями и заверениями.

Андрей Прокофьевич бережно опустил трубку и тяжело присел на стул. Некоторое время смотрел на карточку жены и детей, стоящую на столе. У самого трое, и младшая — ровесница пропавшей с места преступления. Это рвало ему сердце. Помрачнев, он треснул кулаком по столешнице. Фотография подпрыгнула и упала, это вызвало в суровом полицмейстере мистический ужас. Он вскочил, поднял её, расцеловал изображения детей, замутив дыханием стекло, прижал к груди и подошёл к окну. Вглядываясь в ночь, он испытывал бурю чувств. Иные из них можно было бы охарактеризовать как взаимоисключающие. Полицмейстер имел характер воистину русский.

Как известно, в нашей доблестной нации в кварто-квинтовых, большесептово-тритоновых и прочих полиаккордовых сочетаниях гармонично сплетаются самые чудовищные свойства натур. Иначе как можно объяснить то, что Владимир Сергеевич Кравченко, отлично знающий, что за девочка перед ним, не бросился немедля уведомить её родных и близких, сходящих с ума? Впрочем, он в первую очередь сделал всё необходимое, дабы работа человека, чей профессиональный почерк он узнал, не пропала. Странный фельдшер обеспечил весь спектр неотложных лечебных мероприятий. После чего вышел во двор покурить и решился наконец сделать то, что должен: любым способом известить профессора Хохлова. Он затянулся и прислонился к стене. Иван Ильич, сидевший на перевёрнутом ящике и мастеривший самокрутку, оглянулся на фельдшера с беспокойством. Он знал всех и вся, в момент подмечая любые изменения в окружавшем его тварном мире. Владимира Сергеевича явно что-то заботило.

— Палят, взрывают! Плохого им дядя инператорский, Сергей Александрыч, сделал?! Нет же, хорошего! Акциз уменьшил. Отставился, значит, ушёл человек от дел. Бабах! — в куски разметали!

Госпитальный извозчик говорил, потому что отлично знал: если у человека тревога — тишина не помощник. А у господина Кравченко была ох какая тревога! И даром что добродушный Иван Ильич не мог понять её природы, потому что тут было что-то сильнее, нежели боль о маленькой пациентке, но точно знал: молчать — плохо. Надо разговорить человека.

Во двор вошли студенты. Астахов, восторженный молодой человек, мечтающий о благе для всех, надрывно вещал:

— Нужда и нищета! Вот что приводит в нашу клинику! Не можешь деньгами — изволь расплачиваться телом!

Более рассудительный Нилов возразил товарищу:

— Но иначе нельзя учиться.

— Социалисты всё решат! — чуть не экстатически воскликнул Астахов.

— Как? — поинтересовался Нилов.

Насмешливо отозвался мрачный Порудоминский, стремившийся заслужить репутацию циника:

— Придёт Максим Горький к нашему Астахову и скажет: «Режь мне, Лёха, аппендикс, не тушуйся! Это ничего, что ты прежде скальпель в руках не держал. Не на нищем же тебе руку набивать, давай сразу на мне!» Гапон перед Алексеем геморроидальные шишки раскинет!

Студенты вошли в клинику.

— Скубент в ночное пошёл! — колюче заметил Иван Ильич. И так глубоко затянулся, что закашлялся до слёз. Это привело его в несколько воинственное состояние ворчания. — Не в то горло, чёрт их дери! Социалисты, глядь, решат! Лошадь — вот социалист! Вместе пашем, но правлю — я! Начни кобыла править — куда понесёт? Ежели, скажем, «в охоте» — то жеребца искать. А так просто от дури обожрёт посевы кругом — и в стойло! Коли в недоуздке — пузо надует. В удилах чудила — гортань до кровяни раздерёт.

На дворе появился профессор Хохлов. Лицо Кравченко изменила болезненная гримаса. Извозчик, приподнявшись с ящика, поклонился.

— Вы ж в теятре быть должны, Алексей Фёдорыч!

Хохлов, едва кивнув, зашёл в клинику. Кравченко, выбросив окурок, последовал за ним.

— Вот! — обратился Иван Ильич к ночному небу. — День и ночь на ногах! Профессор наш и кобыла моя — социалисты. А не эти, что языками метут. Ежели б они ими, скажем, мостовые мели, так хоть чище бы стало.

Кравченко уже готов был сказать профессору чудовищно страшное, но и чудесно освобождающее, как из палаты навстречу им выскочил Концевич и, не глядя на отчаянно сигнализирующего взглядом Кравченко, точнее: решив его не заметить, — выпалил:

— Доброй ночи, Алексей Фёдорович! Baby Doe, женского пола, предположительно семи лет. Огнестрельное. По вызову из особняка Белозерских. Уложили в сестринскую. Девочка, очевидно, из дворян…

Не дослушав, профессор кинулся бежать по коридору в сторону сестринской. За ним устремился Кравченко, не изволив одарить Концевича укоризной. Формально: не за что. Что важнее: без толку.

В сестринской на кушетке лежало дитя. Повязка на груди пропиталась кровью. Дыхание было почти неслышным, но оно было! Рядом сидела Матрёна Ивановна и, держа крошку за ручку, истово молилась, несмотря на то что считала, что на небе никого нет. Может, и не надо им быть на небе. Кому «им», Матрёна не ответила бы. Непосредственно боженьке Матрёна давно не адресовала чаяний. У неё имелись на то серьёзные основания. Но она всё ещё оперировала просьбами к своей святой. Та, может, по-бабски подсобит, как однажды подсобила. Надёжней. Что на земле, то и на небе. Через знакомых, родню, кума и свата — оно надёжней, значит и через ангела-хранителя — тоже.

— Блаженная старица Матрона, попроси Господа Бога нашего Иисуса Христа о здравии чада. Избавь дитя от немощи. Отринь хворь телесную…

В сестринскую ворвался профессор Хохлов и упал перед кушеткой на колени.

— Соня! Сонечка! Софья Андреевна!

Он осыпал маленькую ладошку поцелуями, не замечая, что лобзает и руку Матрёны, ибо схватил их вместе, как застал.

— Жива! Нашлась! Слушать!

Концевич снял с шеи фонендоскоп и подал Хохлову. Кравченко стоял мрачнее тучи. Несколько минут назад он выслушал и проекцию сердечного толчка, и клапаны — аортальный и митральный, и лёгкие девочки. Но Алексею Фёдоровичу надо было себя занять, от бездействия человек лишается рассудка.

— Что ж вы не позвонили мне?!

— Владимир Сергеевич телефонировал! Так вы в театр поехали, а перед ним в ресторацию собирались, ваша горничная доложила! — резво выступила Матрёна Ивановна.

Продолжительное время будучи старшей сестрой милосердия в этой клинике, она знала, что гнев патрона надо гасить в зародыше. Ибо любой гнев бессмыслен и беспощаден и падает чаще всего на невиновных, а ещё чаще — на тех, кто помогает и спасает. Профессор медицины Хохлов и сам был отменно знаком с этим несправедливым законом бытия, но в конкретной ситуации было слишком много личного. Девочка приходилась ему родной племянницей, дочерью младшей сестры.

Взгляд Алексея Фёдоровича упал на Концевича.

— По вызову из дома Белозерского? Что за чертовщина?!

Хохлов подскочил с нехарактерной для него лично — что уж говорить о звании — прытью.

— Её мать сходит с ума! Я сейчас! Вы — неотрывно! Неотлучно! Он выскочил в коридор.

Матрёна Ивановна с достоинством кивнула. Концевич преспокойно пошёл на выход. Этот молодой человек прежде всего взял за правило постулат о непринятии близко к сердцу чужих страданий. Кравченко остался при девочке. Его мучила мысль, и мысль эта была во спасение Сонечки, но в отрицание всех современных норм и правил. Он не мог решиться. Не потому, что боялся последствий для себя. Владимир Сергеевич был человеком бесстрашным. Его разрывали сомнения на предмет исхода спасительного метода для маленькой пациентки, ибо метод сей мог оказаться как чудесно исцеляющим, так и смертельным.

Хохлов первым делом позвонил в дом сестры. Жена его находилась там же.

— Да-да, нашлась! Живая!

Профессор болезненно скривился. В трубке слышна была женская суета, перед которой он обессилевал. «Живая!» — это не ложь. Но он леденел перед необходимостью разъяснять подробности. Он немного отодвинул трубку от уха. Следовало прервать поток слов.

— Не могу привезти домой! Надо понаблюдать! — сурово сказал он. Но тут же его лицо изменилось, и профессор стал похож на перепуганного мальчика. — Нет-нет-нет! — заголосил он в трубку. — Ни в коем случае, о чём ты думаешь?! Лидочку в её состоянии сюда нельзя! Не смей! Настойки опия ей в чай! Почему до сих пор не сообразила? — раскричался он, и это вернуло его в норму. — Всё! Сидеть при Лиде неотлучно! Я сообщу!

Он с силой бросил трубку и, вновь подняв её, принялся яростно вращать ручкой.

— Немедленно соедините с домом купца Белозерского! — заорал он на неповинную барышню так, будто она явилась на показательный экзамен по анатомии, не имея ни малейшего понятия о том, что такое остеология.

Глава VIII

Ввеликолепной дубовой столовой особняка Белозерских ужин подходил к концу. Василий Андреевич зорко следил за тем, чтобы всё было в соответствии с буквой этикета. И хотя Вера Игнатьевна иногда нарушала эту букву, на неё он не сердился. Ибо и старый лакей вслед за старшим хозяином был очарован княгиней и про себя именовал её не иначе, как «белокурой бестией». Вслух бы он никогда не позволил себе такого. Да и труд Ницше «К генеалогии морали. Полемическое сочинение», вышедший в 1887 году и, конечно же, прочитанный Василием Андреевичем, он находил пошлым абсолютом беспредметного словоблудия. Но die Blonde Bestie запало в душу, ибо отсылало к первобытным немецким варварам с мощными витальными инстинктами, скитающимися в поисках добычи и победы. Ницше считал их первыми аристократами. Василий Андреевич не мог с ним не согласиться, так как сам был поклонником норманизма и вслед за Карамзиным, опиравшимся на серьёзные исторические источники, полагал, что народ-племя русь происходит из Скандинавии.

Василий Андреевич изучил множество работ по варяжскому вопросу, но если он был не согласен с Ломоносовым или Тредиаковским, то даже возрази они ему самолично, при всём уважении он бы не разделил их точку зрения. Так что, называя про себя Веру белокурой бестией, Василий Андреевич всего лишь утверждал очевидное: она белокура, она русская, она аристократка. Львица! Хотя слишком придирчивые книжные черви могли бы возразить, что лев по латыни всё-таки flava bestia, а вовсе не blond и что зануда Ницше крайне нетщателен в фонтане чрезмерной словоохотливости, ведь он прежде всего филолог, а в философы себя самоназначил! На что Василий Андреевич возразил бы, что несмотря на то, что ему лично не нравится Ницше, оный вовсе не случайно и не по небрежению изменил слова. Зануда-немец именно что намеренно и довольно изящно слил воедино льва с представителями высшей расы. К счастью, с Василием Андреевичем никто не вступал ни в философические, ни в филологические, ни в исторические баталии.

— Вы понимаете, что ваш мальчик нарушает Уложение о наказаниях уголовных и исправительных, играясь в доктора на дому? — обратилась Вера Игнатьевна к хозяину дома, игнорируя присутствие Александра Николаевича.

Василий Андреевич внутренне сгруппировался. Это был больной вопрос. Прежде всего для него самого, потому что Сашку он любил как сына. Белокурая бестия рискует, даже ей этого не спустят.

— Я не мальчик! И я — не играюсь! — обиженно воскликнул Сашенька.

На него никто не обращал ни малейшего внимания. Николай Александрович и Вера Игнатьевна буравили друг друга жёсткими взглядами. Вера не отводила взор, не выпуская из рук столовый нож, который уже следовало положить на тарелку. Ещё и провёртывая его в ладони эдак залихватски! Будь это не княгиня Данзайр, у Василия Андреевича начался бы приступ мигрени. Но ей можно всё, он это покорно принял.

— Понимаю! — холодно ответил Николай Александрович.

Положив нож, Вера встала, самостоятельно отодвинув стул, подошла к Николаю Александровичу и запросто поцеловала его в щёку. Тот расцвёл, как деревенский хулиган, впервые сорвавший поцелуй у первой красавицы.

— Вы — замечательный отец!

Вера Игнатьевна вернулась на место.

— Я — взрослый мужчина! Я — врач! Я — хирург! — надрывался Саша.

Василию Андреевичу было бы немного жаль своего питомца, кабы ни было так смешно. Чего, разумеется, ни в коем случае нельзя было показывать.

— То есть нам сегодня оказала честь та самая Данзайр! Женщина-легенда! Председатель общества врачей передовых дворянских отрядов! Сяочиньтидзы, Гудзяодзы, Фушинские копи, медаль «За усердие» на Аннинской ленте, на Георгиевской — «За храбрость»! — Николая Александровича вдруг понесло в натуральном купеческом угаре.

— Десерт будет? — прервала поток Вера Игнатьевна.

Хозяин подскочил со стула, уронив салфетку, и тут уж Василий Андреевич не мог его винить. Это был коронный выход купца.

— Вера Игнатьевна! Вы в доме Белозерских! Лучшие десерты империи! Василий Андреевич!

Он за локоток потащил дворецкого на выход, потому как Василий Андреевич старался всё-таки сохранять степенность хода. А у хозяина так свербело, что он пытался сорваться на бег. Надо сохранять достоинство! Тем более всё уже готово к спектаклю, разве что костюм надеть.

— Мы мигом! — обернулся старший Белозерский от дверей и подмигнул Вере, как мальчишка.

Вера и Александр остались вдвоём.

— В голове не помещается! Данзайр! Сама судьба свела нас!

Она в ответ одарила его насмешливым взглядом. Поперхнувшись, Александр Николаевич решил изобразить внимательного молодого лекаря, обращающегося за наставлениями к человеку более опытному.

— Я только в начале пути. Мне не дали возможности получить таковой опыт…

Кажется, он снова сбивался не на ту ногу. Вера смотрела на него заинтересованно. Как сытая кошка на лабораторную мышь.

— Я не о том. Вы тоже так молоды…

— Не так! — вставила Вера ласкательно.

— Столько всего надо уметь! Столько чувствовать! Вера Игнатьевна! Я…

Он хотел выразить что-то горячее, важное, единственно возможное. Но вместо этого из его уст вылетела пошлейшая тирада, которая и студенту в аудитории непростительна:

— Скажите, какие книги нужно прочесть, чтобы стать хорошим врачом? Я глотаю всё подряд, но в океане без опытного штурмана…

— Вы читали сочинение господина Вересаева? — колко перебила Вера.

— Да-да, конечно, мы выписываем «Мир Божий», как только стали выходить, так и прочитал. Но этот так называемый доктор опорочил своими непозволительными записками…

— Этот великолепный человек прошёл Русско-японскую войну! — наотмашь рубанула княгиня. — Не дискредитируйте себя, слепо доверяясь чужим поверхностным мнениям. Ничего и никого он не порочил, а написал правду! Но я спрашивала не поэтому. Читай вы внимательнее труд Викентия Викентьевича, вы бы знали, что я вам порекомендую.

— Что? — опешил Саша.

— «Дон-Кихота». Это очень хорошая книга. Для любого врача.

Нарастающий темпом и накалом диалог был прерван вернувшимися хозяином дома и его верным оруженосцем.

Николай Александрович был торжественно великолепен: в белоснежном двубортном поварском кителе, чистоты снежных вершин фартуке, шейном платке и высоком колпаке. Теперь не только на Василии Андреевиче, но и на нём были белые перчатки. Хозяин сам вкатил передвижной столик-поднос с установленной на нём газовой горелкой, верный слуга был снабжён идентичным — всякой необходимой утварью и продуктами.

— Любимое папино представление! — шепнул Вере Игнатьевне Александр Николаевич.

Вроде и тон его был шутлив, и пытался он казаться взрослым, но Саша смотрел на отца с обожанием, с детским восторгом, замирая, будто в ожидании чуда. Видно, не только старшему Белозерскому сие представление было любо.

Хозяин установил на огонь сковороду.

— Василий Андреевич!

Тут же на деревянном подносе материализовались слезящееся сливочное масло и нож. Мастерски отмахнув невесомый фрагмент субстанции, Николай Александрович едва уловимым мановением руки отправил его на раскалённую поверхность. Поднос немедля уплыл, и на его месте тотчас показался другой, с разделёнными на половинки абрикосами.

— Маньчжурский дикий абрикос! Твёрдой острой зрелости! — возвестил шеф-повар и ловко послал его в растопленное масло.

— Коричневый тростниковый гранулированный сахар и никакой иной!

Василий явил сахар. Обсыпав им шипящие промасленные абрикосы, Николай Александрович легко поворошил их деревянной лопаткой, поданной Василием так вовремя и так справно, как подаёт хирургу инструментарий давно сработавшаяся с ним, старая, проверенная операционная сестра милосердия. Вера Игнатьевна, увлёкшаяся действом, с детским восторгом, каковой изредка случается со взрослыми, много повидавшими людьми, только на Рождество или на Пасху, искренне ахнула:

— Какая слаженная бригада!

Александр Николаевич так возгордился, будто не папа, а он сам сейчас творил волшебство кулинарии. Но, опомнившись, он эдак ласково махнул рукой и молвил, стараясь, чтобы не звучало слишком влюблённо:

— Папаша совершенно одержимы!

Продегустировав аромат и сделав оперно-утрированную маску: «Чего же не хватает?», — Николай Александрович воскликнул:

— Имбирь!

В то же мгновение с поданного подноса смёл тончайшие пластинки заморского корня туда же, в сковороду. И легчайшими движениями перетряхнул.

— Добавляет неуловимой лимонной горечи, без которой жизнь — тщета и суесловие!

Аромат доходчиво подтверждал его слова.

— Если эдемский сад существует, пусть в нём пахнет именно так! — шепнула Вера Саше, потому что в такие мгновения невозможно не поделиться восхищением с ближним своим.

— Папа сегодня в необычайном ударе! Я бы сказал: в двух шагах от угара.

— Фламбируем! — как раз воскликнул отец.

Василий подал откупоренную бутылку коньяка, следом полуоткрытый коробок спичек. Оросив десерт лучшей марочной продукцией Appellation d’Origine Contrôlée, хозяин чиркнул спичкой, и поверхность сказочного озера запылала. Княгиня не смогла удержаться от аплодисментов и возгласа:

— Высший шик…

— … кавалергарда — отсутствие всякого шика! — подхватил старший Белозерский и, нарочито потупившись, моментально загасил пламя, едва коснувшись его крышкой.

На столике Василия, на подносе, уже стояла хрустальная креманка мальцовского завода с белоснежным мороженым великолепной консистенции. Николай Александрович щедро облил его абрикосовым соусом, не пролив ни капли, и присовокупил несколько абрикосовых половинок. Василий Андреевич торжественно преподнёс десерт Вере.

— Немедленно! Пока лёд и пламень не сошлись! — разразился громовым раскатом Николай Александрович и ревниво напрягся, с фанатичной настороженностью ожидая вынесения вердикта.

Княгиня попробовала и изобразила высшую степень блаженства, ничуть не лукавя.

— Это выше всяких похвал! Это лучше всего, что я пробовала! «Везувий на Монблане», поданный мне в Италии, просто ничто перед вашим шедевром!

Старший Белозерский получил, что хотел. Он представлял сейчас собою смесь куда более насыщенную и противоречивую, нежели ваниль и корица, ром и сливки, жгучий перец и мята душистая. Он был размерен в огне страсти, гордился и умилялся, наблюдая, как блаженная нега проявляется на Верином лице.

— А мне? — подал голос сынишка, о котором все, признаться, вовсе позабыли.

— И мне добавки! — потребовала Вера.

Василий подал.

— Фирменный пломбир Белозерского сыновей с карамелизированными абрикосами! — объявил Александр Николаевич, сняв изрядную пробу.

— Этот десерт — имя собственное. «Абрикосов»! Белозерского здесь нет! — торжественно объявил Николай Александрович, получавший, казалось, не меньшее удовольствие от наблюдения, чем Вера и Саша — от поглощения.

Вероятно, это и есть высшая услада творца — наслаждение востребованностью творения рук своих. Николай Александрович не был исключительно администратором дела пращуров, экономистом, финансистом и управляющим. Он любил свою кондитерскую империю, потому что вслед за предшественниками созидал её собственными руками не только метафорически, но и самым древним и проверенным способом — буквально.

В дверях столовой появилась встревоженная горничная. Василий Андреевич шагнул к ней, и та зашептала ему на ухо.

— Мне нельзя сказать?! — возмутился хозяин.

Горничная никак не отреагировала, преданно уставившись на дворецкого. Кивком тот отпустил её, и она с облегчением упорхнула.

— Видали, княгиня? — призвал Николай Александрович в свидетельницы Веру, окончательно завоевавшую его симпатию и доверие истовой увлечённостью десертом. — Завёл порядки, держиморда! Я для них прозрачный! Василий!

— Александр Николаевич! Из госпиталя! Срочно! — таким зычным голосом объявил Василий Андреевич, что все невольно вздрогнули.

— Господи, чего ж ты так орёшь! — выдохнул Николай Александрович.

— Профессор Хохлов изволили гневаться в не слишком присущих ему крепких выражениях. Велели прибыть безотлагательно.

В глазах отца мелькнули лукавые огоньки. Он был явно не против спровадить сына из дома.

— Ты ещё здесь?! — уставился он на младшего. — Начальство требует. Пошёл! Василий Андреевич! — мягко, уже не выговаривая «держиморде» за учреждённую в доме неукоснительную «вертикаль власти», обратился хозяин к слуге: — Кофе нам с княгиней подай в курительную.

Александр Николаевич поднялся и глядел на папашу в растерянности.

— Дуй в свою лавку на всех парах! — припечатал родитель.

Саша направился на выход, и старшему стоило немалых усилий не придать ему ускорения старым дедовским способом. Василий Андреевич предупредительно распахнул двери и вышел следом, прикрыв за собой.

Оставшись наедине с княгиней, Николай Александрович вдруг пришёл в давно забытое юношеское смущение. Что было уж совсем нелепо, в особенности после его триумфа. Он совсем забыл, как вести себя с женщинами не только красивыми, но и умными, не только умными, но и с характером. В общем, не с теми, что за деньги. И не с теми кутящими барыньками, стоящими на самой границе между светом и полусветом.

Николай Александрович, признаться, жуировал в Петербурге по разным увеселительным садам, изредка, хотя и щедро, вознаграждая себя за безысходность вдовства, но это были дела всё исключительно плотские. Девушек и почтенных молодых вдов он бежал, и бежал часто, потому как завидный был жених, и многие годы на него велась охота, и жестокая. Но интереса к насаждаемым на ярмарке невест он не испытывал и не то что сочетаться браком, а даже и ближе знакомство водить не имел желания. Не вызывали ни чувств, ни даже волнения. Сходиться, не любя, считал глупым и преступным. Да и здесь ни о какой любви речи, бог свидетель, быть не могло ни сейчас, ни впредь! Но как с женщиной, с великолепной женщиной, вызывающей восхищение, вести себя на равных, совсем позабыл. Порастряс себя, голубчик, порядком! Как же это, чёрт?!

Заметив, что Вера Игнатьевна окончила трапезу и смотрит на него прямо и открыто, бросая спасательный круг этикета, он подошёл и взялся за спинку стула.

— Прошу вас!

Она поднялась, глянув на него с понимающей улыбкой.

— Я тоже подзабыла, как ведут себя дамы и господа, Николай Александрович. На войне всё больше товарищи, в лазарете — раненые. Давайте ошибаться вместе!

— А давайте!

Он вдруг опомнился, что в поварском колпаке. Быстро сдёрнул его и взъерошил густые волосы. Этот естественный жест как-то запросто всё вернул на круги своя. И они отправились в курительную.

Глава IX

На заднем дворе клиники на ящике восседал госпитальный извозчик. Чего греха таить, он принял хлебного вина, потому что душа у Ивана Ильича болела. Не имея ни малейшего понятия о фантомной боли, он знал некоторые механизмы её облегчения. Словосочетание «эмпирически познаваемое» он, пожалуй, счёл бы скверным, а вот что забубнить иное страдание можно — это знал давно и крепко. Сейчас разговаривать было не с кем, но ему было не привыкать вести долгие беседы с Клюквой, а коли скотина заслуженно отдыхает, так и с самим собой. А уж если русский человек выпьет, то о чём погутарить с альтер-эго — завсегда найдёт. Иван Ильич вспоминал былое, дабы отвлечься от дум.

— Был я ванькой! — загнул он мизинец, пожевав губами. — Был и лихачом! — широко раскинул руки, забыв, что решил провести строгий учёт на пальцах. — Теперь вроде как живейный. При государственной должности! — извозчик высоко поднял указательный перст. — Городовому мзду — не обязан! — скрутил он кукиш.

Скорым шагом подошёл ординатор Белозерский. Был он в немалом волнении, кое старался скрыть.

— Всё рассуждаешь, Иван Ильич?

— Как же человеку без этого?! — с готовностью откликнулся извозчик. — Сколько нонче лаковая пролётка с ветерком дерёт?

— Трёшку.

— Ох ты!

Иван Ильич покачал головой. Выражение его физиономии было многосложное.

— «Пиастры, быть может, сделают их ещё несчастнее»! — процитировал Александр Николаевич.

— Не знаю, не знаю, — всё мотал головой извозчик. — Не знаю, как пилястры, а три рубли от колон теятру по городу — это при всех поборах авантаж выходит…

Извозчик зашевелил губами, одновременно загибая пальцы, прикидывал сальдо, останься он «лихачом».

— Ты, Иван Ильич, не злоупотребляй! — Белозерский щёлкнул пальцами по горлу. — Не то турнёт тебя Хохлов с «государственной должности»!

— Я меру знаю! Лексей Фёдорыч — добрейшей души человек и завсегда с пониманием к мере. Хотя сейчас — туча! Свояка в луже кровищи нашли уже, значить, мёртвым. А племянницу…

Тут Ивана Ильича, по всей видимости превысившего свою меру, наконец осенило. Он вскочил, пуча глаза:

— Мы ж её-то, племяшку, Сонюшку, от вас, значить, и забирали!

Ординатор Белозерский быстро нырнул в дверь и побежал по коридору, сердце его колотило громче каблуков, отбивающих по паркету. Разумеется, он уже понял, что повёл себя как безответственный человек. Попросту непозволительно для врача. Он сам должен был сопроводить маленькую пациентку в клинику и находиться при ней неотлучно! А он, ослеплённый Верой, не желая отходить от своей грёзы, внезапно воплотившейся, перебросил раненую… Пусть, передоверил — заботам дежурных. Но бог ты мой, он и понятия не имел, что она — племянница профессора! Нет, так ещё хуже! Значит, будь она сиротой, нищенкой… Кругом повёл себя отвратительно, омерзительно, погано, из рук вон!

Запоздалое раскаяние и трудно поддающаяся систематизации буря чувств сейчас взрывали его крошки-органы, расположенные над почками, и перегревали «мотор», поскольку он был сыном своего отца, в точности унаследовавшим чувственность, гневливость, совестливость и нежнейшую доброту родителя.

Профессор Хохлов мерил шагами кабинет, чувствуя себя ничуть не лучше молодого идиота, своего ученика. Но всё же, будучи более опытным и зрелым, он заставил себя прийти хоть в какое-то подобие взвешенных реакций. Сев за стол, он переплёл ладони, уткнулся в них лбом и постарался занять голову тем, что давно не совершал осмысленно. Молитва для него утратила суть, особенно не видел он необходимости молиться в праздной толпе привычных ритуальных воскресных служб, на которые и попадал-то, признаться, нечасто, обременённый в первую очередь профессиональным долгом. Но, в конце концов, молитва — это вхождение в резонанс с миром, успокоение внутренних вихрей, мешающих мыслить и действовать во благо.

— Отче наш, иже еси… Прости, что так долго с тобой не разговаривал, яко же сам не люблю досужие беседы…

Алексей Фёдорович вскочил.

— Чем бормотание тут поможет?!

Купец Белозерский подзабыл, как ухаживать за достойными дамами. Доктор Хохлов никак не мог вспомнить, как подобает обращаться к Богу. Два великолепнейших человека вдруг оказались бессильными перед элементарными практиками. Как такое могло случиться?

— Всё — скверна и суета! Мы стали скверны в суете своей и суетны в скверне!

Профессор Хохлов метался и бормотал, и это суетное скверное бормотание действительно ничем не могло помочь. В отличие от молитвы.

Матрёна Ивановна не оставляла молитв, сидя у маленькой Сони, крепко держа её за ладошку. Неизвестно, куда поступала её молитва — на немедленное рассмотрение или в долгий ящик, но успокоительный ритм её певучего голоса проникал непосредственно в восприятие Сони. И хотя нейрофизиология и находилась ещё в зачаточном состоянии как наука, но как искусство она издревле была познаваема эмпирически, и плох был тот шаман, что не умел добиться отклика колебательной системы на периодическое внешнее воздействие.

Соня всё ещё была в беспамятстве, но дыхание её стало ровнее, хотя и более поверхностным. Пульс стал чаще и менее напряжённым. Всё это заставляло Владимира Сергеевича Кравченко быстрее определяться. Но он медлил, неотрывно держа мембрану фонендоскопа на крохотной груди. Как будто это могло отменить необходимость принятия непростого решения.

— С детских именин вёз, — шепнула Матрёна Ивановна, с тревогой глянув на Кравченко.

Похоже, её слова не имели целью нести смысловую нагрузку. Просто старшая сестра милосердия не привыкла видеть господина фельдшера в такой мятежной чувствительности, причина которой ей была неясна.

— Хорошо, Хохлова насилу вытолкали! Родных не пользуют!

Всё это она говорила в молитвенном ритме, так же, как и Иван Ильич: попросту заговаривая смятение.

Есть такие люди, в присутствии которых никогда не страшно. Именно таков был Владимир Сергеевич Кравченко. И когда вдруг богом данную крепость и цельность их характера и силу сердца окутывает туман неопределённости, тут уж у окружающих начинается такая морская болезнь, что ой-ой-ой!

— Сонечкин отец хороший человек был, — подала голосок присутствующая Ася. — В Верховном комитете помощи оставшимся без кормильцев состоял. Я знаю. Он мне помог как сироте…

Она тайком промокнула глаза. Матрёне Ивановне стало полегче. Есть на кого прикрикнуть. Есть не только те, кто отвечает за тебя, а ещё и те, за кого в ответе ты. Это всегда выравнивает.

— А плохих что, не иначе как убивать?! — возмущённым шёпотом всё ещё в молитвенном ритме накинулась она на Асю. И, тут же остыв, с горечью добавила: — Они разве разбирают? Хороша одёжа — плох человек, вот у них всего и понимания.

— Владимир Сергеевич, как Сонечка? — шепнула Ася.

Кравченко молчал. Он снова принялся проверять пульс на запястье правой ручки девочки и у каротидного синуса. Асимметрия кровотока нарастала. Нужно действовать.

Матрёна Ивановна поднялась. Она почуяла, что фельдшера стоит оставить одного при Сонечке.

— Ася, пойдём! Работы полно. У нас в клинике не один почётный пост у профессорской племянницы! Владимир Сергеевич и без нас управится.

Сестра милосердия покорно двинула за патронессой, изо всех сил стараясь не пустить слезу.

Тем временем Иван Ильич ночью во хмелю, устав от повисшего в воздухе тягостного напряжения, решил разобраться с каретной рамой. От бессилия и невозможности помочь русского мужика может спасти только какое-нибудь занятие. Сперва он мрачно созерцал. Затем пнул её, пребольно ударившись и запрыгав на одной ноге, зашипел:

— Крепкая, зараза! Аглицкая вещь! Лес-то наш поди? А то как же! Лес, он что? Сам растёт. Приходи да бери. А вот чтоб самим так пообтесать да склепать — руки коротки!

Ординатор Белозерский остановился перед профессорским кабинетом. Сердце было на дне желудка. Он постучал, а точнее поскрёб, словно нашкодивший гимназист, ненавидя себя.

— Войдите!

Он вошёл. Не приветствуя его, Хохлов проорал:

— Где она?!

— Кто? — опешил Саша.

— Ты в увеселительных заведениях рассказывай, что с лёгочной аортой справился!

Совершенно глупо, как ребёнок, обрадовавшись тому, что его, похоже, не поставят в угол, по крайней мере не сразу, Сашка Белозерский затараторил:

— Алексей Фёдорович, это совершенно невероятное совпадение…

— Где она? — перебил Алексей Фёдорович, вперивши в ученика прожигающий взгляд.

— У нас дома, — пробормотал Саша.

Схватив шляпу, профессор направился к двери. Белозерский за ним. Хохлов резко обернулся:

— Мальчишка! Врачи пациентов не бросают!

Молодой болван Белозерский был раздавлен. Не словами — презрением, с которым они были высказаны. Презрением заслуженным. Если бы от стыда действительно сгорали, Александр полыхнул бы не хуже рома в десерте «Везувий на Монблане». Внутри у него как раз заледенело. Подобно озеру Коцит в Девятом кругу дантова ада, предназначенного для предавших доверившихся.

Но он не сгорел, не замёрз. Лишь на ватных ногах отправился к маленькой девочке с простреленной грудью. В голове вертелось из «Божественной комедии»:

Мы прочь пошли, и в яме я узрел Двоих замёрзших так, что покрывает Глава главу — мучения предел![6]

Иван Ильич отделил каретную раму, применив рычаг. И хотя добрый госпитальный извозчик не был знаком с трудами Архимеда, но методологический принцип: «Будь в моём распоряжении другая земля, на которую можно было бы встать, я сдвинул бы с места нашу» — был ему известен. Хотя и не в редакции

Опытная рука Данзайр, вооружённая хирургическим акушерским инструментом, вошла в матку Стеши, чтобы облегчить мучения матери. Нерождённый младенец уже был на небесах. Лара Плутарха. Ивану Ильичу, пожалуй, по вкусу пришлась бы более поздняя формулировка Диодора Сицилийского: «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю». Но скажи ему сам Архимед: «Усилие, умноженное на плечо приложения силы, равно нагрузке, умноженной на плечо приложения нагрузки, где плечо приложения силы — это расстояние от точки приложения силы до опоры, а плечо приложения нагрузки — это расстояние от точки приложения нагрузки до опоры», — госпитальный извозчик попросил бы древнего грека не выражаться. Как управляться с мотыгой, веслом и любой годной оглоблей, коей можно что-нибудь сковырнуть, применив мускульную силу, он и сам отлично соображал. Для большей ясности плана извозчик ещё употребил и теперь предавался излюбленному занятию: развлекал себя беседой.

— Торопиться, значить, не надо. Поспешишь — людей насмешишь! Вот курнём и…

Из клиники вышел Хохлов:

— Срочно ехать!

Однако увидав последствия рьяного хозяйствования Ивана Ильича, он мотнул головой, скидывая наваждение, и скорым шагом пошёл прочь со двора.

— Телегу разве могу запрячь, Алексей Фёдорыч! — крикнул вслед Иван Ильич, разводя руками.

В жестах, мимике, взгляде и голосе извозчика были и шутовство, и сострадание, и укоризна, и вина. Этот крепчайший замес был совершенно искренен и чист.

Кравченко решился. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Ни ему, ни маленькой девочке. Если он не примет решительные меры, Соня умрёт.

В сестринскую побитой собакой втащился Белозерский.

— Доброй ночи, Владимир Сергеевич! Как… пациентка?

Ему было чудовищно стыдно, и последнее слово далось с трудом.

— Вы читали работы Ландштейнера?

— Да. Красивая теория.

— Это не теория, Александр Николаевич. Соне плохо. Очень плохо. Она умирает. Надо лить кровь.

— Почему не льёте?

— Хохлов запретил. Потому что это его племянница. А мы переливаем кровь по Филомафитскому-Орловскому.

— Каменный век! — с чрезмерной горечью констатировал Белозерский.

Фельдшер пристально посмотрел на ординатора. Его взгляд говорил: «Хватит упиваться стыдом, ошибками; соображай быстрее!» Но Александр Николаевич никак не хотел соображать, и Владимиру Сергеевичу пришлось подстегнуть его:

— И наша признанная, одобренная, законная, более полувека пользуемая метода…

Белозерский подпрыгнул. Наконец-то в его потухших глазах загорелся огонёк.

— Как в американскую рулетку играть! Но если в соответствии с законом о изогемагглютинации Карла Ландштейнера, то…

Фельдшер кивнул, но немного охладил пыл молодого ординатора, высказав сомнение, тревожащее более всего его самого:

— Который не является законом, но лишь предположением…

— Не единожды подтверждённым предположением!

Вот чего не хватало Владимиру Сергеевичу. Пылкого единомышленника. Или в данном случае уместней выразиться — соучастника. Белозерский уже закатывал рукава.

— Де-юре я фельдшер, Александр Николаевич. Вы врач де-факто. Но в любом случае мы оба — преступники. На снисхождение можно надеяться только при благоприятном исходе. Вы можете покинуть меня, потому что я уже решился.

— За кого вы меня принимаете?

Белозерский подошёл к инструментальному столику. Владимир Сергеевич улыбнулся, но, подойдя следом и тронув его за плечо, снова стал серьёзен.

— Александр Николаевич, сосредоточьтесь! Вы должны отдавать себе отчёт в том, что не руководствуетесь голым энтузиазмом и что не я подтолкнул вас. Я не бегу ответственности и никогда не бежал, но, если вы останетесь, формально ответ держать вам. Вы это полностью осознаёте?

Белозерский глянул на Кравченко и поначалу хотел обрушить на него праведный гнев, но фельдшер смотрел так, что… Саша будто впервые увидел белую как полотно маленькую девочку. И до него внезапно в полной мере дошло, что от его решений и действий зависит: жизнь или смерть.

— Да-да, Александр Николаевич! — Кравченко мягко кивнул. — Это не азартные игры наших разумов, не восторг от экспериментов. По сути мы ни над чем не властны. Есть только попытка с призрачной надеждой на успех. В случае неудачи — вина на нас. Не формальная вина. А та вина, что будет разъедать нас изнутри похлеще щёлока. Это прекрасно, что у вас столь сильный момент осознания себя врачом, возможно, первый, но отнюдь не последний, поверьте мне. И если вы всё ещё в смятении, то просто сдайте кровь на пробу, так больше шансов ровно в два раза, нежели от меня одного. Я всё сделаю сам…

— Я проведу переливание. Соня — моя пациентка!

Это было сказано твёрдо, без эйфории, без контаминаций состояния героикой. Они пожали друг другу руки, и Владимир Сергеевич тоже закатал рукав.

Профессор Хохлов размашисто шагал сквозь ночной город. Ни единой мысли не было в его голове, только бешено колотилось сердце, и было одно стремление — как можно скорее добраться до княгини Данзайр. В этом не было никакого смысла, теперь она ничем не могла помочь его племяннице. Но почему-то ему надо было к Вере. Будто если он доберётся до неё, то и с Соней всё будет хорошо. Вера Игнатьевна уже сделала для Сони всё, что могла, и больше бы не смог даже господь бог! Зачем же он, профессор Хохлов, чеканит маршем мостовую, направляясь в особняк Белозерских? Видимо, ему надо было просто двигаться, ибо осознавать своё бессилие в бездействии — самое мучительное для физиологии человека.

Рядом с Хохловым появился экипаж. Лошадка шла шагом. Извозчик окликнул:

— Барин, куда ехать?

Алексей Фёдорович остановился, как громом поражённый. Он прежде и не подумал нанять карету. Похлопав себя по карманам, он понял, что забыл портмоне, и махнул рукой. Извозчик покатил дальше. Хохлов, очнувшись, снова начал мыслить, чего сейчас никак нельзя было себе позволить. Он припустил бегом, что было ему совсем не по чину. Но к чёрту! В несметном неразрешимом отчаянии ещё и не такое учудишь. Подумаешь, бегущий профессор!

Он пронёсся мимо безногого инвалида на тележке, не обратив на последнего никакого внимания. Инвалид был в состоянии мрачного отчаяния. Сегодня он проиграл свою жизнь бабе, это позорнее Портсмутского мирного договора, это самое постыдное, что с Георгием случалось за всю его жизнь. Он собирался топиться. Казалось бы, какие эмоции, когда твёрдо принято решение расквитаться с жизнью, лишь бы та не досталась женщине. Но его взбесил бегущий господин.

— Бежишь? На своих двоих? Горе какое! Долги да рога!

Георгий был несправедлив и непроницателен, как любой человек, считающий свою беду самой бедовой. То есть как любой человек в любой беде. Мальчишка-газетчик хотя и был при своей недавней беде, но то ли дети не склонны погрязать в осенних сумерках эгоизма, то ли в канун промозглой питерской зимы маленькому человеку нужен большой, даже если того укоротили немного, то ли повеление присмотреть гнало его, бог весть. Юркой тенью, неотделимой от игры света фонарей со стволами дерев, он крался за Георгием. Его опыт, которого иным благополучным не набрать до гробовой доски, подсказывал, что рыдать и хватать за рукава — ни к чему, кроме раздражения и тумаков, не приводит.

Если не можешь вытащить из беды силой, зови того, кто сильнее. Только успей, пока беда не стала неминуемой!

У Кравченко с Белозерским сейчас была своя беда. Кровь ни одного из них не подходила Соне. Успех тайной операции зависел от пополнения штата. Но кому можно довериться? Кто не выдаст? Кто со всей самоотверженностью…

— Ася! — воскликнул Александр Николаевич и выскочил из сестринской. Владимир Сергеевич не успел и слова вставить.

Оставшись в одиночестве, фельдшер ещё больше нахмурился. Нет-нет, в преданности Анны Львовны не было ни единого сомнения. Если её кровь подойдёт, нельзя не перелить. Но она была ещё так молода, так чиста, и, в конце концов, брать кровь у совсем юной девушки, которая, пожалуй, не доедает количественно, не говоря уже о качестве пищи… Пользы здоровью сестры милосердия процедура не принесёт. Владимир Сергеевич менее всего на свете желал этого.

Но ретивый молодой ординатор уже тащил под локоток недоумевающую Асю с поста в сестринскую.

— Асенька! Правило Ландштейнера гласит: в организме человека антиген группы крови и антитела к нему никогда не сосуществуют! Мы с господином Кравченко не сосуществуем с Соней! Наша кровь её убьёт!

С этими словами он втолкнул ничего не понимающую Асю в помещение. Увидав Кравченко, она немного успокоилась. Присутствие Владимира Сергеевича обнадёживало. Ежели что совершалось при его участии и под его руководством, можно быть уверенной: совершается добро.

Соне было плохо и становилось хуже, несмотря на вводимый в вену физиологический раствор.

— Пульс ещё участился, наполнение совсем ослабло. Ввожу изотоничный хлорид натрия, но…

— Кровь людская — не водица! — возвестил Асе Белозерский.

Он уже закатал ей рукав, и она покорно доверилась. Потому что Александр Николаевич тоже был очень хороший, может быть даже лучше Владимира Сергеевича. Не в том смысле что добрее. Добрее Владимира Сергеевича никого нет. Просто лучше! Так же бывает, что человек лично для тебя может быть лучше доброго к тебе.

Пока у Аси путались соображения с чувствами, молодой ординатор набрал у неё кровь быстро и безболезненно, рука у него была на удивление легка. Это знали и пациенты, и персонал, и ворчливая Матрёна Ивановна, всегда крайне недовольная Белозерским, но отдававшая ему должное в мыслях своих. Для похвалы вслух при честном народе, считала, он ещё не дорос.

— Если повезёт, то четвёртый нам не понадобится! — сообщил Белозерский, сливая взятую у девушки кровь в пробирку. Закрыв горлышко большим пальцем, он с минуту встряхивал её с такой силой и страстью, что Асе казалось, сейчас стекло разлетится. Но нет, всего лишь кровь разделилась на две фракции. Каплю прозрачной субстанции, полученной из Асиной крови, Александр Николаевич смешал с каплей Сониной капиллярной крови. Мужчины уставились в полученную смесь с таким чудовищным напряжением, будто от смешения крови Аси и Сони зависела судьба мира.

От этого и зависела судьба мира. Мира Сони. Её персональное «быть или не быть» решалось сейчас на простой белой тарелочке. Ася почему-то моментально взмокла, как мышь, застигнутая ливнем.

— Не сворачивается! — радостно возвестил Белозерский.

— Сыворотка не склеивает эритроциты «родственника по крови», который вовсе не обязательно кровный родственник! — пояснил Кравченко Асе, заметив, как та волнуется, не разумея, что творят ординатор и фельдшер.

— Что это значит?

Она с тревогой переводила взгляд с одного на другого.

— Что ты спасёшь Соне жизнь! — торжественно произнёс ординатор. — Укладку на переливание!

Ася бросилась к инструментальному шкафу, безотчётно подчинившись распоряжению врача.

— Я готова всю отдать, пусть только она живёт!

— Хватит миллилитров трёхсот, — охладил пыл самопожертвования Владимир Сергеевич, мягко улыбнувшись Асе. — Позвольте, я сам. — Он забрал у неё укладку и стал налаживать систему.

— Но потом тебе придётся по древнему обычаю пить кровь умирающих гладиаторов!

На радостях к Белозерскому вернулось его залихватское мальчишество. Это было неуместно. Поймав взгляд Кравченко, Александр Николаевич тут же поправился:

— Шучу, конечно же! Я вас, Анна Львовна, непременно угощу непрожаренным бифштексом.

— Прошу вас! — Кравченко устроил Асю на стуле рядом с кушеткой. — Александр Николаевич!

Владимир Сергеевич и сам мог бы справиться с введением катетера в вену, но сейчас… Он не хотел делать сестре милосердия больно ни в каком виде — это раз. И два: у Белозерского действительно была та самая рука, у которой всё ладилось. Заслуги особой в этом не было, таким родился. Родился бы не в олигархическом наследственном состоянии, а в бедной мужицкой семье, стал бы знахарем, и шли бы о нём легенды, мол, может снять боль, проведя рукой по хворому месту. И легенды эти имели бы под собой платформу достоверности. Ибо много их, невидимых и пока необъяснённых энергий в мире. Энергия Александра Николаевича была хороша, добра и созидательна. Хотя он пока совершенно не понимал этого. В бедных мужицких семьях быстрее взрослеют и понимают раньше.

Асина кровь пошла в Сонино русло. Оставалось надеяться, что для живительного ручейка ещё не поздно.

Георгий подбирался к Неве, надеясь именно через неё проникнуть в тёмные воды Стикса. Самоубийство — смертный грех, поскольку никто не может противиться божьему расписанию и назначать конец страданий по собственной воле. А ведь свобода оной дадена. Другое дело — старое доброе язычество, где все равны как минимум после смерти, безо всяких «но» и «если».

Он уже подкатил к гранитным ступеням схода, отстегнул тележку, спустился, помогая себе мощными руками. Вздохнул. Хотел было по привычке помолиться и осенить себя крестным знамением, да подумал, что пустое. И, сплюнув, кинулся в воду. Погрёб лихими саженками, надеясь вскоре устать, да и холод — не тётка, а там уж отдаться на волю волн.

Георгий плыл, плыл, и ноги перестали болеть, и он ощущал, как сливается с мглой. Это лишало чувствования, мыслей, и, чёрт, это было нехорошо. Но и плохо не было. Наконец-то становилось никак, и это уже было невообразимым блаженством.

Сильная ручища схватила Георгия за шиворот и поволокла назад в постылую жизнь. К этой-то сильной ручище и бросился мальчишка-газетчик, поняв, что намерения Георгия окончательны. Только Василий Петрович, при случае могущий и затрещин отвесить, способен вытащить Георгия. Больше никому до калеки дела не было, мало ли Нева таких принимала. Редкие замешкавшиеся гуляки едва ли могли вообразить, что столь неурочное ночное омовение носит вовсе не ритуальный характер, а равно не последователи фейхтмейстера Огюстена Гризье вышли на воду в бурную погоду продемонстрировать искусство управляться со стихией.

Городовой не мешкая понёсся спасать бедолагу, скидывая на бегу фуражку и стаскивая сапоги. Вытащив Георгия на плиты, он, отфыркиваясь и выжимая одежду, для начала разразился отборной бранью во всю ивановскую за всё про всё. Чуть успокоившись, заорал с гневным, но сострадательным русским весельем уже более адресно:

— До чёртиков допился! До греховного исхода! Врёшь! Вот тебе!

Он сунул Георгию в нос громадный кукиш.

— Вот на хрена ты, Василий Петрович? — с надрывом прошептал Георгий, вырванный из раскрывающихся объятий блаженного небытия.

— Это уж как мамаша с папашей назвали! — ответил городовой неожиданно спокойно, продемонстрировав, что и в такой ситуации не утратил чувства юмора. Как любой славный человек.

Против воли Георгий ухмыльнулся.

— Нашёл клоуна! Я тебя сейчас вот в часть запру!

— На что я тебе там?!

— Мокрый весь из-за тебя, дурака! — Василий Петрович беззлобно пихнул Георгия в плечо. Конечно, он не собирался запирать несчастного инвалида, которого, признаться, жалел, а это чувство у русских чаще всего сильнее любви. Все знакомцы Георгия жалели его. Он опускался всё ниже и ниже, а его всё жалели и жалели. Вот и сейчас городовой, натянув на мокрые волосы фуражку, пошарил в кармане и протянул калеке мелочь.

— На согреться хватит. Брось мне это! Господь не даёт больше положенного. В своё время должным чином концы отдашь. Не в моё дежурство, чтоб не мне бумаги писать! Мне на сегодня бумаг — во! — он резанул себя ребром ладони по горлу.

Это был тот самый городовой, из-под носа которого двое молодых мужчин утащили раненую девчонку. Так что бумаг ему на сегодня было действительно «во!».

В клинике дел тоже было по горло, и Владимир Сергеевич вынужден был оставить Соню и Асю на попечение Александра Николаевича. Неловко было давать ему указания, это было бы прямым нарушением формальной субординации, а морской офицер Кравченко считал неприемлемым нарушение оной ни при каких условиях, кроме исключительных. Вроде тех, когда старший по званию демонстрирует неадекватность до степени невозможности принятия им решений, или, как говорится в Малороссии, «с глузду зъихав». Александр Николаевич не выглядел сумасшедшим, он был сосредоточен и внимателен, и фельдшер Кравченко отправился помогать ординатору Концевичу, как и было предписано табелью о клинических рангах.

Доктор Белозерский коршуном контролировал клиническую ситуацию. Но поскольку пациенткой являлась Соня, сестра милосердия Ася совершенно выпала из-под его контроля. Он сидел к ней спиной и сосредоточенно выслушивал Сонины сердечные тоны, тестировал пульсацию крови на периферических и центральных сосудах, в шутку грозно выговаривая подопечной:

— Софья, отличный пульс! Приходите в себя! Вторая порция пошла. Больше из нашей прелестной сестры выкачивать непозволительно! Не будьте такой жадиной, маленькая шалунья! Помилосердствуйте!

Во время его взволнованной тирады у Сони дёрнулись веки. Девочка открыла глазки и, совсем не понимая, где она, жалобно и очень слабо прошептала:

— Пить! Хочу пить! Больно…

— Больно! Великолепно! Это просто прекрасно! Ася, пить!

Сестра милосердия, начавшая клевать носом от чудовищной слабости, вскочила с табурета по команде доктора, забывшего, что в вене у неё пункционная игла, и тут же упала в обморок. Александр Николаевич не успел окрикнуть:

— Я сам! Вы же… Сейчас отключу!

И надо было, чтобы именно в этот момент в сестринскую вернулся Владимир Сергеевич. Не сказав ни слова, он моментально бросился к Асе, хотя Белозерский уже ловко извлёк иглу. Они столкнулись лбами. Взгляд Кравченко был исполнен грозной укоризны, а Александр Николаевич выглядел как нашкодивший щенок, искренне не понимающий, как так вышло.

— Стакан красного — и будет как новенькая!

— Люди — не расходный материал, Александр Николаевич.

— Пить!

— Соня же в себя пришла! — вскочил Белозерский.

Тут как тут объявилась Матрёна Ивановна, прошипевшая что-то вроде:

— Мужики дубовые, бояре липовые, девку увидали, про дела позабывали!

Но уточнять, то ли она сказала, никто бы не рискнул. Матрёна уже поила очнувшуюся Соню.

— Всё, милая! Хватит, родная! По чуть-чуть, как лекарство.

Поняв, что девочка в надёжных руках, Кравченко занялся Асей. Привёл в чувство, усадил на стул, проверил пульс и реакцию зрачков. Только после этого позволил себе высказать молодому ординатору по возможности нейтральным тоном, что давалось нелегко, да не особо и вышло:

— Врач — это многозадачность!

Маленькая Соня негромко позвала:

— Дядя Володя!

Он немедленно подошёл к ней, прежде сердито указав Белозерскому взглядом на Асю. Александр Николаевич тут же принялся хлопотать о сестре милосердия, так бессовестно им позабытой в сражении за маленькую жизнь.

— Она знает нашего фельдшера? — тихо уточнил он у Аси.

— Конечно! Профессор Хохлов очень дружен с господином Кравченко. Бывает у него в доме запросто, и в доме его сестры, это все знают.

Ася смотрела на Александра Николаевича с удивлением. Казалось бы, с его наблюдательностью и пытливостью, он не мог не знать общеизвестного. Но он не знал. Он не слышал даже слишком громкого, потому что у него был весьма избирательный слух, и самый главный объект интереса — он сам.

— Барчонок горя не вкусит, пока своя вошь не укусит! — прошипела старшая сестра милосердия, и маленькая Сонечка отчего-то улыбнулась. Возможно, уютной Матрёне. Вероятно, дяде Володе, близкому, родному, с которым всегда безмятежно, пусть и редко она с ним виделась, но очень любила. Или же безотчётно улыбнулась жизни, не осознавая, что побывала на свидании со смертью. Соня пошевелилась, её тут же пронзила боль и страшное беспокойство. Она захныкала:

— Где мама? Где папочка? Где дядя Алёша? И где Пуня?

Сонечка чрезвычайно разволновалась. В особенности из-за неведомой Пуни, а рыдать ей позволить было никак нельзя, равно и переживать, потому ей в водичку капнули опия, и девочка уснула, не выпуская из цепких пальчиков ладонь дяди Володи.

— Я помогу Концевичу! Ой! Асе вина и чаю!

— Идите уже, Александр Николаевич! Я со всем разберусь! — скомандовала Матрёна Ивановна.

Это не было нарушением субординации. Не родилась ещё на свет та старшая сестра милосердия, которой бы не было дано право командовать молодыми ординаторами.

— Сообщите Хохлову! — напутствовал его Владимир Сергеевич.

Не то ещё и это забудет, разбираясь со своими чувствами.

С этого станется, хотя он и неплох как врач. И как человек. Может, и права народная мудрость: вшей ему не хватает. Откуда в особняке вшам взяться?!

Глава X

Вкурительной комнате особняка Белозерских царила та прекрасная атмосфера, которая случается не от внешней роскоши, но от внутреннего сродства. Вера Игнатьевна забралась на диванчик с ногами, напротив неё, в кресле, сидел Николай Александрович. В руках у них было по бокалу прекрасного коньяка. Они курили. И даже молчать вместе было комфортно, что случается настолько редко между людьми, что и сравнить не с чем.

Догорали дрова в камине, дворецкий поворошил золу кочергой.

— Василий Андреевич! Ты иди, брат! Я ещё способен кофе налить и очаг обслужить, ежели будет надо!

Хозяин говорил как можно мягче, но скрытое раздражение, подавляемое последние полчаса, всё равно прорывалось. Батлер распрямился, бросил выразительный взгляд на барина, подчёркнуто поклонился и вышел, чеканя шаг. Его прямая широкая спина была самоё воплощение незаслуженной обиды. Николай Александрович почувствовал себя неловко и бросил вслед Василию покаянный взгляд. В некотором смысле почтенный господин был рабом собственного слуги. Вера улыбнулась.

— Любопытен, дьявол! — усмехнулся Белозерский. — Но предан, как сто тысяч чертей! Он Сашке и мамка был, и нянька, и дядька.

— Где ваша жена?

— Где все ангелы. На небесах.

Николай Александрович привычно перекрестился. Смерть жены давно перестала быть трагедией. Раны, мнилось временами, зарубцевались. Не больше раза в год он вскакивал по ночам в поту, в ярости, с желанием задушить комок плоти размером с кошку, убивший свою мать и растоптавший его жизнь. После таких кошмаров первым чувством было покаяние. Но не перед некогда страстно любимой женщиной, которая за четверть века успела стать образом, а перед сыном, который за двадцать пять лет стал красивым умным мужчиной, его продолжением.

— Простите мою бестактность! — сказала Вера и, поднявшись, подлила коньяку гостеприимному хозяину и себе.

— Вы не могли знать!

Он кивнул в благодарность. С любой другой дамой он бы немедля встал, приняв на себя мужскую функцию «налить и подать». Но ни одна дама прежде не делала этого так легко и естественно, как Вера Игнатьевна. Дамы, как правило, ожидали, намекали, косили взглядом, даже если эти дамы были вольные и любящие выпить в мужском обществе. В княгине Данзайр не было кокетства. Вера Игнатьевна была так полна природного женского обаяния, что это лишало её необходимости лишний раз подчёркивать, что она — женщина. Она была женщиной по сути своей, и никакой мужской костюм, повадка и абсолютно мужская профессия не могли этого ни скрыть, ни изменить.

— Я зачастую элегантна, как полевая пушка! — извинилась Вера.

— О, нет, нет! — c живостью возразил Николай Александрович. — Вы… Моя жена была такой. Прямые естественные манеры. Живой характер. Порыв.

Внезапно он замолчал. Вера увидела, как лицо сильного весёлого открытого человека исказила чудовищная гримаса страдания. Скорби по бессилию. Он проглотил комок, справился с собой, только как-то весь обмяк. Она не торопила его. Не спрашивала.

— Роды. Доктор что-то говорит — я в мороке. Кинулся на него, хорошо Василий тогда здоров был, как Микула Селянинович! Сашку возненавидел! Его Василий и окрестил. Как покойница хотела, в честь наших отцов, она тоже Александровна… была.

Ему всё ещё не давался этот простой глагол, утверждающий окончательную завершённость прошедшего, невозвратность. Что толку говорить: пусть нет — но была же! Её никогда больше не будет, никакие воспоминания и фотографии, никакие свидетельства не вернут её, не будет больше никогда «она есть», только «была». И любви уже нет, наверное. Только пылающая острая боль, негасимая самым признанным лекарем — временем.

Вера не стала нести пошлые благоглупости. Она бы скорее отрезала себе язык, чем стала портить словами подобную исповедь. Быть конфидентом такого человека — высочайшая честь, и её следует принимать в тишине.

— Раздавить хотел! Сашку-то! — Николай Александрович тряхнул головой, сбрасывая самую память о таковом чудовищном желании, пусть сиюминутном. — Сашка, ишь! У какой-то розовой колбасы ещё и имени положено быть!

Последнее произнеслось с нежностью, с любовью. Нежностью и любовью настоящего времени.

Он рассмеялся. И тут же сконфузился.

— Вот ведь! Не знаю, что это я… Мы с вами едва познакомились, а кажется, будто знаю вас всю жизнь.

— Есть у меня такое порочное свойство, — улыбнулась Вера. — Да и вы его не чужды. Мне с вами тоже удивительно просто. Так что будем считать, что мы порочны в равной степени!

Она подошла к нему, поцеловала в щёку, он уткнулся ей в руку, как маленький, хотя был старше её на добрых пятнадцать лет. Ладонь стала мокрой. Он плакал.

— Страшно терять любимого человека.

Крепкий купчина Белозерский всхлипнул и, сильнее прижавшись к её руке, тихо ответил Вере, стараясь не сорваться:

— Бессилие страшнее. Она умирает — и ты ничего не можешь, ничего!

Он поднял мокрое лицо.

— Княгиня, прошу вас! Всё! Отпустило!

Они улыбнулись друг другу, и он выпустил её ладонь.

— Я пойду, Николай Александрович. У меня есть незаконченное дело. Не скажу, что человек мною любим, но спасти его ещё можно.

Белозерский ревниво нахмурил брови. Он не хотел отпускать нового друга к какому-то неизвестному человеку, тем более к такому: «не скажу, что любим». Но не скажу, что и нет?

— Вот же сразу видно собственника! — расхохоталась Вера. — Этот человек никак не помешает нашей дружбе. Как не помешает ей, например, Василий Андреевич. Не дай бог, не зовите его и не провожайте! Уйду непарадным входом. Я влюбилась в вашего батлера с первого взгляда, но его…

— … бывает слишком много!

Вера снова поцеловала его в щёку и сказала:

— Буду захаживать запросто!

Она быстро вышла, и очень хорошо, потому что зрелый мужчина положения господина Белозерского не может и не должен демонстрировать мальчишеский восторг ни в коем случае, никому и никогда. Исключая разве победу в сете тенниса. Теннису Николай Александрович учился в клубе самого Артура Давыдовича Макферсона! Сперва, конечно, Сашку отдал. Сынишка в третьем году даже участвовал в Первом чемпионате Санкт-Петербурга на кортах Крестовского лаун-теннис клуба. Потом и сам Николай Александрович втянулся. Жаль, участвовать в состязаниях ни разу не решился, всё-таки солидный человек! Сашка в Стокгольм в том году мог поехать, на международный турнир, но у него экзамены были. Особы царской крови отставили важные дела и участвовали, а он, дурак, вишь, экзамены лекарские отодвинуть не захотел!

Вере удалось проскользнуть чёрным ходом незамеченной, что в доме, где правил Василий Андреевич, было теоретически невозможно, но практически удалось. В тот момент, когда княгиня кралась задами, в парадную дверь трезвонили и одновременно колотили, по всей вероятности ногами, с такой силой и страстью, что вся прислуга ринулась туда. Но открывать не торопилась, ожидая своего повелителя.

— Что такое?! — возмутился дворецкий, открывая дверь по обыкновению с достоинством.

— Где она? — вместо приветствия воскликнул профессор Хохлов.

— Доброй ночи, Алексей Фёдорович. Позвольте, я доложу…

— Извольте-позвольте! Ох, оставьте уже!

Бесцеремонно отодвинув Василия, Хохлов понёсся наверх, перепрыгивая через две ступени. Будь это не профессор, давно известный в семействе, Василий Андреевич немедля кинулся бы за ним и зафиксировал со всем должным почтением, но гнаться эдаким манером за Алексеем Фёдоровичем на виду у прислуги Василий Андреевич не мог себе позволить.

— Брысь! Дел нет?! — рявкнул он на всех.

И вот когда стайка разлетелась, тут уж он припустил следом за профессором, беря и по три ступени сходу. В длинном коридоре они сперва сравнялись, а затем Василий Андреевич вырвался вперёд и со всей возможной в данной ситуации вежливостью выкрикнул:

— В курительную!

Обошёл Алексея Фёдоровича с солидным преимуществом, успел добежать первым и, распахнув двери, торжественно, хотя и с одышкой, объявил:

— Профессор Хохлов Алексей Фёдорович изволили… с поздним визитом!

Никто бы не смог заподозрить Василия в укоризне.

Старший Белозерский головы не повернул. Он пребывал в благостном расположении духа, в беспредметной мечтательности, какая бывает в детстве после славно проведенного дня на речке, в лесу, на природе — в общем, когда весь день все были счастливы, и ничем не омрачённым вечером дитя ложится в постель и просит нянюшку и боженьку, чтобы так было всегда. Но поскольку он был не дитя, то попросту расположился в кресле у камина, вытянув длинные ноги, с бокалом коньяка и, попыхивая отменной сигарой, созерцал огонь. Да, он действительно был способен сам подкинуть дров. И Василий Андреевич сообразил, что сейчас не тот момент, чтобы пенять хозяину.

— Где она?

Профессора явно заклинило на неразрешённом уравнении. Николай Александрович, не уточняя, ибо кого же любой нынче может искать, кроме неё! — с лёгким сожалением, в котором счастья и мечтания было куда больше сетования, ответил:

— Ушла!

И, обратив взор на Хохлова, он с детской страстью ожидания обещанного чуда, по-товарищески свободно уверил:

— Но обещала захаживать запросто!

Обессиленный Хохлов резко сник и, еле дойдя до дивана, упал именно на то место, где минутами прежде сидела Вера, и судорожно всхлипнул, пытаясь подавить рыдания.

— Я старый дурак, Николай Александрович! Я старый беспомощный трусливый дурак!

Белозерский поднялся с кресла, но Василий уже опередил его, поднося профессору бокал коньяку. Николай Александрович, присев рядом, принял бокал у дворецкого и стал поить Алексея Фёдоровича, как маленького.

— Хлебните, мой дорогой! Вот так, славно! Сейчас чуток оправитесь, и мы разыщем княгиню. Я с Мадагаскара сырьё получаю, так чтобы я в Питере человека не нашёл?!

Купец был настойчив и влил в профессора изрядную дозу коньяку. Целебная жидкость легла на нервы и усталость, и Хохлов всё-таки разрыдался на широкой груди Николая Александровича.

Василий Андреевич, отправившийся за закусками, бормотал по дороге со всем сочувствием к Алексею Фёдоровичу:

— Послушаешь — не человек, а зверь! Присмотришься — взбунтовавшийся голубь.

Обернулся он скоро, хозяин уже кое-как унял профессора. Николай Александрович понятия не имел, что в его доме оперировали племянницу Хохлова, и в первое мгновение был этим фраппирован. Но тут же ясно осознал, что был прав, отвалив сыну более чем щедро на обустройство операционной в особняке. Иначе неизвестно, была бы девчонка жива или нет. Не будь незаконной Сашкиной клиники, не встреть он Веру…

Николай Александрович увлекался математикой, в юности жаждал пойти по сей стезе, но семейный бизнес есть семейный бизнес. И математика ему не помеха. Он посещал в своё время лекции Пафнутия Львовича Чебышёва, обожал его работу «О простых числах» и любил себя занять на досуге — в основном в дальних поездках — теорией чисел, теорией вероятности, теорией приближения функций, математическим анализом. Всем тем, что тщится алгеброй гармонию поверить, так что случайности случайными давно не считал.

— Вы закусите, Алексей Фёдорович! Поспите немного. Я сейчас протелефонирую…

— Нет-нет-нет! — с новой страстью возразил Хохлов. — Не надо никому звонить! Вера Игнатьевна — поднадзорная! Только прибыла. Может, ещё не отметилась, где положено. Где там поднадзорные отмечаются?…

Николай Александрович с секунду таращился на Алексея Фёдоровича.

— Милюков соорудил какую-то партию! — разъяснил профессор. — Я не силён! Некогда мне в этом!.. Знаю, что человек неординарный, хотя и в тюрьме сидел. Не понимаю, за что такого в тюрьму можно сочинить?

— Глубокоуважаемый Павел Николаевич всё больше по заграницам, чем по казематам, насколько я знаю! — усмехнулся Белозерский. — И ничего нового он не удумал, девиз на его стяге потёрт, его бы уж давно следовало воплотить. При всём его центризме, в Милюкове очень много концентрированного честолюбия, это для политика славно. На эдаком агар-агаре хороший мармелад можно справить, если без контаминаций!

Хохлов махнул рукой и немедленно взял кусок сыра с тарелки, будто для этого и жест. Устал он от безнадёжной пустой отмашки, но никакой другой жестикуляции так сегодня на ум и не пришло. А чего на ум не пришло, того и телу не прикажешь!

— В гробу я видал всю эту политику. А эта дурында в неё полезла на кой-то!

— Сдаётся мне, Алексей Фёдорович, что после опыта на войне, после отчётов, нелицеприятно отразивших… После того, что я читал в газетах в её адрес…

Профессор бросил на Белозерского мученический взгляд. Он и правда всего лишь хотел делать своё дело, и делать его хорошо. Ничего более. Но и не менее.

— Я к тому, что она не могла иначе. Не вступи она в эту партию, получается, просто словесами воздух сотрясла — а вы что хотите с этим, то и делайте. Так что Вера Игнатьевна, с какой стороны ни глянь, — герой. Что за ерунда, женщин во враги империи зачислять! Вы отдохните, а у меня источники и кроме полиции имеются.

— Не надо, Николай Александрович! Глупо было бегать по городу. Это я разгонял ту субстанцию, о которой толкует Кёлликер. Иные люди больше склонны к выбросу оной в надпочечные вены. Спасибо за беседу и… — он кивнул на столик с пустым бокалом и закусками, — теперь мне надо в клинику и домой, — профессор печально усмехнулся.

До физического бессилия ему было, по всей очевидности, далеко, да и надпочечная субстанция подстёгивала. Находиться в покое он попросту не мог.

— Хотя, что я в клинике сейчас?! Что дома скажу? Девочки, всё хорошо. Сонечке прострелили грудку, разорвав лёгочный ствол, но вы не беспокойтесь, мимо пробегала княгиня Данзайр!

— Даже от горькой шутки — прок! — сказал Николай Александрович. И с детским любопытством выпалил: — Правда ли, что княгиня спасла жизнь наследника японского трона? — он подал знак Василию, и тот налил хозяину и гостю.

— Вера-то? Да, правда. Дважды. Отбив у наших озверевших — и было от чего! — унтеров и прооперировав под огнём. Принц называет её «княгиней милосердия с руками, дарующими жизнь». Всё пытается её щедро отблагодарить, но она из всего только какую-то важную ритуальную тряпицу приняла. Ох! — Хохлов окунул лицо в ладони и не то пробурчал, не то умолил: — Дарующими жизнь. Будем надеяться, будем надеяться!

— Её бы в герои империи надо. А её, вишь, во враги!

— Это бывает одно и то же, друг мой. За Веру!

Хохлов поднял бокал, но вошедшая горничная что-то нашептала Василию Андреевичу, и тот протрубил:

— Профессор! Из клиники звонили. Ваша племянница пришла в себя, состояние значительно улучшилось.

— Улу…

Хохлов выронил бокал. Тот бесшумно упал на мягкий ковёр. Следом рухнул профессор.

— Пороть бы тебя! — заорал Николай Александрович на Василия Андреевича.

Оба бросились к Хохлову, но тот уже пришёл в чувство, ибо спланировал аккурат носом в расплескавшийся коньяк.

— Улучшилось! Я… мне… Срочно в клинику!

Он резво подскочил с ковра и ринулся на выход. Вспомнил, что забыл попрощаться, обернулся от дверей.

— Спасибо! Я теперь, получается, тоже её ондзин. Похлеще принца! Ему-то самому жизнь была спасена. Для меня спасено то, что дороже моей жизни! А я утром Веру Игнатьевну фактически за порог выставил.

— Кто? Кому? Кого?

Но профессора уже не было в дверном проёме.

— Японская императорская династия — ондзин княгини. В неоплатном долгу перед ней и её потомками. Пока не иссякнут оба рода. Профессор страдает, что он с Верой Игнатьевной некрасиво поступил! — пояснил хозяину Василий Андреевич.

— Ты беги, проводи.

— Господин Хохлов пешком прибежали.

— Так вели запрячь, умник! — разозлился на ни в чём не повинного дворецкого Николай Александрович.

— Уже давно запряжены, ожидают, — произнёс тот, протирая ковёр. — Кто ж его одного отпустит в рассвет? Самое помойное время.

В голосе преданного батлера не было ни нотки обиды или ехидства, но хозяин знал, что тот обиделся и ехидничает. Потому подошёл к нему и поцеловал в макушку…

Тем самым помойным временем Георгий подкатил к одному из самых помойных мест. Из полуоткрытых дверей трактира несло скисшим пивом и потом. Остановившись у входа, Георгий некоторое время боролся с собой. Достал из-за пазухи кресты, долго смотрел на них. Затем, быстро сунув обратно, с деревянным лицом, на котором не отражалось ничего, двинул вовнутрь.

Вера нашла на месте Георгия только мальчишку-газетчика, спавшего как котёнок. Была бы шапка побольше — он бы весь в неё клубком завернулся. Едва разлепив глаза, он хамовато пробурчал спросонья:

— Тебе чего, дядь?

Поёжился и окончательно проснулся.

— А! Это ты, тёть!

— Где безногий?

— Георгий-то? Так утопнул!

— Как утопнул?!

— Известно, как! Поглядел, поглядел в воду — и бултых! Если в воду долго глядеть, завсегда охота утопнуть, потому в воду долго глядеть не надо. Я, к примеру, долго в воду не гляжу, потому что за мной никто не глядит, пока я в воду гляжу. Так я уж как-то сам понимаю, куда глядеть, а куда не глядеть.

— Вот, чёрт!

— Ты, тёть, не чертыхайся! Он когда утопнул, я Василя Петровича позвал, городового. Он его и вытащил. Так что живёхонький, потому что если за человеком глядеть…

Вера громко расхохоталась, а юный любитель прикладной философии получил подзатыльник, хотя и шуточный. За ним ему в ладошку прилетел двугривенный.

— И где утопленник?

— Полтинник дашь, отведу!

— Эй!

— Так то за то! — малец ловко подкинул двугривенный.

— Ладно, веди. Коммерсант!

— А полтинник?!

— Будет дело, будет и полтинник.

— По рукам!

Пацанёнок плюнул на ладошку куда больше требуемого, но тётенька и эту проверку на вшивость прошла достойно. Откуда мальчишке знать, в каких средах человеческого организма ей приходилось буквально купаться.

Он понёсся в сторону переулков так, что только пятки сверкали. Что ж, пришлось княгине и здесь не опозориться. Довольно скоро они слаженно прибыли к трактиру.

— Гони полтинник! Дальше не пойду!

— Чего так?

— Мамка не велела ходить! Я и не хожу. Точно там он! Я за полтинник надувать не буду.

— А за сколько будешь?

— За рубль! Серебром!

Вместо полтинника мальчишка-газетчик получил рубль серебром. Думал было скатать губу да отчураться, подумаешь! Но скоро холода, а на серебряный рубль можно доброй обувки справить и из зимы живым в весну выйти.

Вера спустилась в полуподвал. Малец прильнул к крохотному грязному окошку. Мальчишка был не из тех, кто позволяет себе привязываться к кому бы то ни было. Он был скорее как бездомный щенок-подросток, знавший только жестокость и бесприютность. Такому руку протянешь — тяпнет. Тем удивительнее было высказанное им с сожалением, которого никто из тех, кто его знал, не мог бы от него ожидать:

— Эх, хана тебе, тётенька! Здесь мою мамку и зарезали!

В трактире дым стоял коромыслом. Точнее, смрадный угар, слагавшийся из испарений давно немытых тел, большей частью нездоровых, а также дешёвого хлебного вина, отвратительного пива, и даже характерный запах кустарного опия можно было уловить. На заплёванном полу поскользнулся пьяный в стельку мелкий чиновник в истёртом форменном мундире морского ведомства, уронил фуражку и пытался поймать её, потому как посетители с гоготом принялись её гонять. Вера ловко приняла подачу, поймав фуражку на носок ботинка, и вручила бедолаге. Не поблагодарив, тот схватил головной убор и, натянув, поспешил на выход. Судя по маневрам, лоция заведения в рифах его сознания была похлеще Северной Двины.

Надо заметить, княгиня Данзайр была чужда сословных предрассудков вовсе не из-за прогрессивных взглядов на «подлую буржуазию» или неизбежно вырождающихся потомственных аристократов. Это те, первые, «с топором под мостом», были витальные. Заниматься отъёмом чужих земель, устанавливать и укреплять там свою власть — это держит в тонусе. А в ряду поколений уже наблюдается упадок жизнеспособности, пассивность, вялость, застой. В том числе крови. Да, в рядах аристократии развелось слишком много кровных родственников. Впрочем, иная публика дешёвых трактиров тоже, по всей очевидности, продукт инбридинга, скрещивания близкородственных форм. Причина одна на всех: нажитое должно оставаться в роду, и не важно, две ли это худые коровы или двадцать два роскошных дворца. Собственность. Эфемерный по сути, но краеугольный по факту камень человеческой породы.

На Веру не обратили особого внимания. Щеголеватые молодые люди без средств были здесь не редкость. В задней комнате курили опий и шла игра. Щеголеватые молодые люди со средствами предпочитали заведения почище. Хотя, в отличие от публичных домов, это было вне закона.

Княгиня присела за грязный столик, к ней подошёл половой.

— Чего изволите? — поинтересовался он таким тоном, каким повздорившие мужики друг друга на бабью радость шлют.

— Безногого не видал?

Вера сунула ему монету.

— Это за каждого или оптом?

Она ухмыльнулась. Какие времена, такие и нравы.

— Четыре креста.

Монета исчезла, половой мотнул нечёсаной сальной гривой в сторону задних комнат.

— В кости режется.

В неимоверно грязном помещении от дыма выедало глаза, а обоняние прекращало существовать как понятие, ибо не могущий его утратить на время по приказу мозга вряд ли бы выжил. Здесь концентрированно существовало только одно: азарт. Азарт нищих был ничуть не меньшим по накалу, нежели азарт феодалов, захватывающих земли, или же азарт капиталистов, захватывающих рынки. Это страстное болезненное предвосхищение успеха, горячечное состояние. Жажда, будучи никем, стать всем, поймав за хвост удачу, эту диковинную птицу, которую никто не видел, но все точно знают: она есть!

В азарте нищих страсти больше, как больше аппетита в воистину голодном, а не стоящем на пути изысканного гедонизма. Для опустившихся на самое дно людей, собравшихся в этой комнате, азарт заменял всё, вернее, подменил собой всё. Они шли сюда, казалось бы, разными дорогами. Но по факту, если кто-то, идя разными дорогами, оказывается в одном и том же месте, значит и дорога была одна, даже если причины могли казаться разными. Кое-кто из них прежде был высококвалифицированным рабочим и мог бы сейчас стоять у доменной печи. Кого-то били с малолетства, и, став взрослым, он точно так же поступал со своими малолетними. Роднило их одно: эти люди были азартны. Ведь что такое азарт как не отсутствие воли?

И азартными нищими, и азартными олигархами правит полное расстройство волевой сферы. И какая разница, в чём именно это выражается. И об ином промышленнике можно, пожалуй, сказать, что он «человек железной воли». Это же можно сказать и о простом крестьянине, который занимается своим делом. И о рабочем. И о ком угодно, кем правит разум, а не азарт — болезнь разума. Алкающие же всё более утончённых, а то и откровенно извращённых развлечений во дворцах абсолютно ничем не отличаются от пропитой толпы оборванцев. И те и другие преступно больны отсутствием воли, которой не могут управлять самостоятельно, без функции жестокого внешнего контроля. За то и платят богачи, отправляющиеся на похудательные курорты. За то, чтобы им не давали жрать. Потому что не жрать сами они уже не могут. Они не могут нажраться. И чем те лучше этих? А эти чем хуже тех?

Подобные соображения вертелись у Веры в голове, пока она осваивалась в атмосфере нечистой комнаты. На неё и тут никто не обратил внимания: за низким, чёрным от грязи столом шла игра в кости. Георгий поставил на кон свои кресты.

— Твои хоть? — равнодушно вопросил бросающий.

— Тебе что?! Серебро, золото! — с горечью выдавил Георгий.

Здесь действительно не имело значения, свои кресты или краденые. Имела вес только степень вовлечённости в азарт, и чем большую ценность для игрока представляет его ставка, с тем большей вероятностью она не сыграет. Это один из краеугольных механизмов полёта птицы удачи. Правильнее, пролёта её мимо того, кто настолько безволен, что делает игровой ставкой самое ценное для него. Бросающий почуял, что кресты для калеки важнее жизни, а значит будет весело тем особым садистическим весельем, которое присуще азарту, да и всем извращениям человеческим. Он взял их с деланным сомнением, чтобы рассмотреть поближе.

— Поди, фальшивые?

Георгия бросило в краску, но он сдержался. Бросающий пренебрежительно швырнул кресты на кон, встряхнул стаканчик и выбросил кости.

Георгий проиграл.

Княгиня любила эффектные выходы. Когда ты сам бесконечно азартный игрок, остаётся или погибнуть, или жестоко контролировать себя. Но сцена — это совсем другой вид игры, а сцена жизни — это сражение. Сражение — единственный путь воина.

Вера подошла к столу, сгребла кресты, положила в карман, властно кинув Георгию:

— Идём!

Воцарилась зловещая тишина. В месте, где никогда не бывает тихо, но может стать громче.

— Мужик, ты чего?! — обомлел бросающий, уставившись на княгиню. — Э! Да ты баба! Баба в штанах! — расхохотался он. — Крестики хочешь? Так они мои. Со мной пойдёшь, — продолжал он, ощупывая княгиню сальным взглядом, — твои будут. На что тебе калека сдался?! У меня и ноги есть. И другой прибор имеется!

Вера Игнатьевна смотрела на бросающего пристально, но совершенно спокойно. От такого взгляда тому становилось не по себе. Но более всего — от совершенного бездействия странной «бабы в штанах». Очевидно, она не боялась, но и не нарывалась истерически, как это бывает с женщинами любых сословий, уж он-то повидал, дай боже! Невозможно было считать, что она чувствует, и что ещё невероятнее: казалось, она не чувствует ничего. Бросающий отменно читал людей. Её — не мог разглядеть. Она была как чистый лист, как чистое оконное стекло. Таких он давно не видел, потому и подзабыл свойства чистоты.

Кругом похабно загоготали в ответ на грязную шутку бросающего, хотя сам он не смеялся больше. Георгий низко опустил голову и едва слышно пробормотал сквозь стыд, боль и горечь:

— Простите, Вера Игнатьевна. Уходите. Моя жизнь — конченная.

Она наклонилась, подняла его тележку, грубо и резко всунула ему в сильные большие руки.

— Ты мне свою жизнь проиграл. Когда она будет кончена — я решаю!

Княгиня вновь обратила взор на бросающего:

— Он весь, сам, со всеми своими потрохами — моя собственность. Моя ставка. Да только понимаешь ли, в чём дело — я не играю.

— Почему? — тот не знал, зачем спросил. Стоило сделать уже хоть что-то, чтобы паства не почуяла слабины, не вышла из-под повиновения. Но даже ехидного или дерзкого тона у него не вышло. Это был искренний интерес, в чём-то похожий на обыкновенное человеческое любопытство.

Вера усмехнулась, склонилась и прошептала ему в самое ухо:

— Потому что я слишком азартна!

Кто-то из оборванцев выкрикнул:

— Какая страстная барышня! Из господ, не иначе!

Чья-то рука начала обшаривать её ягодицу. Вот этого княгиня и ждала, потому и нагибалась. Иначе отсюда не выйти. Только с шиком!

Решивший причаститься господского тела получил мощнейший хук с разворота, да такой силы, что свалился на спину, из носа хлынула кровь. И началась такая куча мала, что любо-дорого!

Свора пыталась давить Веру численным преимуществом. Прижавшийся к стене бросающий с немым восхищением на грани мистического ужаса наблюдал, как молодая женщина сражается в какой-то странной манере, которую и дракой-то назвать нельзя. Она будто и не шевелилась вовсе, но при этом исполняла энергический ритуальный танец, и превышающие её численностью, весом и физической силой мужчины падали один за другим как подкошенные: кто, схватившись за выбитую в суставе стопу, кто, задыхаясь от резкого тычка в грудь. Оживший Георгий лихо помогал, молотя упавших тележкой без разбора.

В какой-то момент, воспользовавшись неразберихой и оторопью главаря вертепа, Вера и Георгий выскочили в предрассветный морок. Стоит отметить, калека был не менее шустёр, нежели княгиня. Он нёсся на своей тележке не хуже, нежели она на своих двоих. Из переулка инвалид выкатился первым. Вера залихватски свистнула, к ним подъехала пролётка, и протянутая Георгию рука была отвергнута, но без обиды, без позы, без того, что паче гордыни. В товарищеской манере лихого арьергарда.

— Трогай! — крикнула Вера.

Они с Георгием расхохотались, и даже обыкновенно крайне чуткий извозчик не приметил, как кто-то вскочил на запятки и затаился, привычно скрутившись пружиной.

Квартира Веры Игнатьевны располагалась в великолепном доходном доме и находилась в собственности. В своё время матушка получила гнёздышко в дар от владельца и ещё при жизни оформила на единственную дочь. Отец Веры этого не знал. Жизнь его жены и так нельзя было назвать безоблачной, узнай он о тайном романе, она могла бы покинуть юдоль земных печалей значительно раньше, а господь и так не был слишком щедр к ней. Славно, что мать всё провернула вовремя и втайне. Отец Веру из завещания давно вычеркнул. И изменять своего решения не собирался. Да и как можно что-то изменить, если ни он, ни дочь давным-давно знать друг друга не желали.

Миновав арку, двор и оказавшись в парадной, Вера неожиданно сделала Георгию знак откатиться чуть в сторонку, замереть и хранить молчание. Сама же, громко потопав для вида, затаилась у дверей. Ждать потребовалось недолго. От силы минуту спустя дверь неслышно приоткрылась, и в проём протиснулась юркая фигурка мальчишки-газетчика. Вера тут же цапнула его за шиворот.

— Так как звать?

— Егором! — буркнул мальчишка.

— Другое дело!

Георгий отлично справлялся с широкими мраморными ступенями, а Егор вдруг утратил залихватскую наглость и чувствовал себя весьма скованно.

— Добро пожаловать в мою гарсоньерку! — широким жестом пригласила княгиня калеку и беспризорника, отперев двери.

Георгий преспокойно закатился, виртуозно взяв порог, а мальчишка-газетчик застыл в нерешительности.

— Нет, тётя! Я этим не промышляю. Мне знаешь сколько разов авансы делали эдакие коки с соком?! Да только мне такое нужно, как горчица после ужина! Я баб люблю! — последнее он разъяснил ломающимся баском.

Вера расхохоталась.

— Коки с соком мы, значит, знаем, а гарсоньерку мы не знаем! Ну-ну!

— Знаем, знаем! Потому и говорим, — мальчишка охотно поименовал себя во множественном числе, — что таким не интересуемся. Квартирами эдакими холостяцкими! Самый там процветает порок! — важно сказал он, по всей очевидности процитировав газету.

— Читать умеешь, — обрадовалась Вера.

— А то! — важно сказал Егорка. — Мамка, пока не спилась, учительницей была. Ну, то есть была, пока я не родился. Когда уж меня заметно стало у неё в животе, со службы попёрли, соответственно, и с казённой квартирки. Уж помыкались мы с ней, ой!

Она ещё уроки давала, потом уж и полы мыть пошла, меня читать совсем маленьким научила, чтобы я не плакал без неё, пока занята. А пото-о-о-ом! — он махнул рукой, но за всей бравадой вперемешку с горьким житейским опытом сквозила любовь к матери и тоска по ней, которую он изо всех сил маскировал.

— Заходи, умник! — Вера улыбнулась, дала ему подзатыльник, и он залетел в квартиру.

Через четверть часа они втроём сидели за столом в гостиной, простой и элегантной, где и Георгий, и мальчишка-газетчик чувствовали себя несколько не в своих тарелках, хотя княгиня была донельзя проста. Да ещё и лицо её разукрасили пластыри на ссадинах, полученных в драке. На столе были чай, печенье и конфеты.

— С фуражом не очень. Только приехала. Даже не знаю, можно ли это есть, давнишнее.

— Да можно! — Егор жадно смотрел на угощение, но не брал, пока не пригласят. Заявил, что воспитанный парень — лопни, но держи фасон!

— И не такое едали, Ваше высокоблагородие! — заверил Георгий.

— Тогда рубай без церемоний! — скомандовала Вера.

Егора два раза уговаривать не пришлось.

— И ты давай, — кивнула Вера Георгию.

Тот несмело взял конфету.

— Ешь-ешь! Завтра чего-нибудь более съедобного прикуплю. А пока ешь и рассказывай, каково оно, полному георгиевскому кавалеру славу по трактирам на кон ставить! Чтобы и мальчишка твою историю послушал! Причастился боевой славы!

Она так рявкнула, что Георгий от страха выронил конфету.

— Так это… как ноги потерял… — начал лепетать он растерянно.

Княгиня гневно перебила, глядя ему прямо в глаза:

— Как ноги потерял — знаю! Сама отрезала! Я тебя спрашиваю, как ты честь смеешь терять?! Что это за бирюльки?! Утопленник хренов! «В следующий вечер Германн явился опять у стола»! — с сарказмом произнесла она последнее.

Георгий, сидевший во фрунт, вытаращив глаза на Веру — как подчинённый на старшего по званию, молчал.

— Это из «Пиковой дамы»! — пояснил ему мальчишка с набитым ртом.

— Чаем запивай, не то слипнется! — прикрикнула на него Вера. — И под руку не лезь!

Егор пожал плечами, но предпочёл промолчать и более не высовываться. Как минимум, пока конфеты с печеньем не закончатся. Нечего болтать, когда есть что пожевать. Неизвестно, когда снова доведётся.

Много времени рассказ Георгия не занял. Вера и сама знала его историю. Это была общая история покалеченных недавней войной русских солдат. Уж слишком много их принесло проклятое побоище «нового типа», где раскалённый металл, взвиваясь фейерверками, людей горстями валит. Империя оказалась не готова к таковому потоку «нахлебников». Семьи их разрушались, бабам детей поднимать. Пахарь и работник нужен здоровый. Вот и уходили бабы от калек. А кто не уходил, потому что справных мужиков очень мало было после войны, так отправляли инвалидов в город Христа ради просить, всё не семье обуза.

Георгию было проще, он хоть детьми не обзавёлся, а баба его ещё до войны в другую губернию махнула, на ярмарке познакомившись с горячим жителем юга российской окраины. И то слава богу. Работы безногому не найти. В государственном приюте совсем не сахар, горше, чем на улице. Вот и начал просить. Сперва стыдно было, да и позже не перестало, но водкой можно многое заглушить, стыд быстро сдаётся, в отличие от гордыни. А гордыня без стыда — всё одно что баба без мужика. Тяжело ей, если крепкая — не ломается, но надрывается, надрывается, надрывается… Пока совсем не надорвётся и не раздавит саму жизнь человеческую. Жизнь-то, может, и останется как биологический факт. Человеческое из факта вычитается.

Георгий, разумеется, не изъяснялся так кудряво, это у Веры Игнатьевны соображения бродили под его нехитрый рассказ.

— После и из общины инвалидов за пьянку выгнали. С тех пор на улице. И выхода не вижу, даже жизни себя лишить не смог, позорище!

Георгий опустил голову. Мальчишка тревожно глянул на Веру, мол, не сдавай, что я городового позвал! Уж столько боли было в повествовании Георгия, что славный пацан на секунду помыслил, что, может, зря он Василия Петровича кликнул. Мамка, хотя и числила себя атеисткой, в церковь ходила, и иконка дома была. Она вообще была существом крайне добродушным, но манерами и суждениями резка и неряшлива, то её бросало в мистику, в сеансы спиритические, то в кружки всякие. Она себе социалиста нашла, у которого нос всё время в белом был, так уж под его рассказы о справедливости и на панель двинула.

— Вот и всё, Вера Игнатьевна!

Княгиня вздохнула и оглядела гостей. И Егорка, несгибаемый мальчишка, заслуживший уважение всех нищих калек и беспризорников на набережной, вдруг заревел. Как маленький. Стал размазывать острыми кулачками слёзы по щекам.

— Ну вот! Только этого нам не хватало.

Вера встала, подошла к нему, прижала его голову к себе, подержала недолго, поцеловала в макушку.

— Иди умойся! Ванная комната в конце коридора. Ещё лучше — помойся весь. Иначе я тебе не в комнатах постелю, как приличному, а в коридоре тряпку кину, как псу помоечному!

Глаза Егора загорелись, он вскочил и отправился исполнять. Он очень любил ощущение телесной чистоты. За что в начале своей беспризорной карьеры подвергался осмеянию, но такой в нём был нерв, такая ярость, что убедительнее иной физической силы. И коллеги по несчастью довольно скоро стали уважать свободный выбор Егора — тратиться на баню вместо того, чтобы тратиться на «казёнку». Егор не пил. Что тоже делало его исключением, потому что малолетние сироты выпивали будь здоров, иных чистых господ могли легко за пояс заткнуть, хотя доблести в том не было никакой. Ещё Егор любил книги. Но позволить себе не мог. Очень дорого. Иногда заглядывал в книжные лавки Гостиного двора, но получал от приказчиков пинка под зад, что и было понятно: встречают по одёжке и с проводами не затягивают.

Вера подошла к буфету, раскрыла его и достала пыльную бутылку отменного коньяка. Взяла два бокала, дунула в них, скорее для проформы. Пыли Вера Игнатьевна не боялась. Отправиться мыть бокалы — упустить важный момент, утратить настроение. В воспитательных практиках это бывает бесценным — момент.

Разлив коньяк, один бокал она подала Георгию, сев рядом с ним. Он вытаращился на коньяк ничуть не меньше, чем таращился на неё во время грозных окриков, к которым она резко переходила от ласкового тона. И так же легко возвращалась обратно.

— Я даю — можно! — Вера Игнатьевна правильно поняла его страх, здесь не надо было быть семи пядей во лбу. — И сколько я даю!.. За упокой твоей прежней жизни!

Они отпили, помолчали.

— Вы-то сами как?

— Никак. На войне было всё равно: баба я, взгляды мои, — княгиня сделала ещё глоток. — Я принесу бельё, постелю тебе и мальчишке. Надо поспать. Слишком долгие сутки. Мне завтра… То есть уже сегодня ещё кое-где непременно требуется отметиться. Так что спать, спать. Допивай.

Вера опрокинула оставшийся коньяк залпом.

— Мирное время, Вера Игнатьевна? — с горькой иронией спросил Георгий, бывший гораздо чувствительней и гораздо умнее, чем могло показаться.

— Мирное время! — кивнула Вера.

Роднило этих, казалось, совсем разных людей гораздо большее, нежели разъединяло. Их навеки связала война.

Глава XI

Хохлов сидел рядом с племянницей, и всё, на что он был способен сейчас, — целовать её крохотную ручку. Он едва держался, чтобы не заплакать. Матрёна Ивановна и Ася замерли позади профессора, готовые броситься исполнять любое указание по первому едва уловимому жесту. Кравченко стоял с мрачным видом. Белозерский слегка приплясывал от возбуждения, как жеребец, ожидающий похвалы от хозяина за бравое поведение в бою. Концевич по обыкновению вёл себя равнодушноотстранённо, и непонятно было, считает ли он подобную мину профессиональной или же совершенно презирает какие бы то ни было страсти и проявление чувств в принципе.

— Мама скоро будут? — слабо прошептала девочка.

— Скоро, Сонюшка, скоро! Маме запрягают лошадок, — бессовестно лгал профессор, так и не решившийся сообщить своим о серьёзности ранения.

Он бы сейчас не выдержал. Он бы разорался на ни в чём не повинных женщин, обожаемую сестру и боготворимую жену, сходящих с ума. Он запретил им являться в клинику. Потому что они бы стали ахать, узнав, что Соня пережила серьёзное оперативное вмешательство. И что она чудом выжила. Чудом! Они бы разрыдались, увидав окровавленные повязки. А не радовались бы тому, что она жива и очень скоро будет здорова, потому что дети витальны. И ещё потому что эти негодники, Кравченко и Белозерский, не убоялись…

— А папа? Папа скоро будет? Моя Пуня у папы?

Хохлов вынырнул из круто замешенного бульона мыслей и эмоций и, признаться, растерялся. Насупил брови, покрыл её ладошку очередными поцелуями и сказал насколько возможно строго:

— Тебе нельзя так много болтать! Необходимо спать, отдыхать — только так выздоравливают!

— Я не хочу спать! Я хочу пить! — капризно захныкала Соня, любимица семьи, привыкшая милостиво помыкать родителями и бездетными дядюшкой и тётушкой.

Ася подхватила со стола графин, стакан и… упала в обморок. Стекло брызнуло в разные стороны, сестра милосердия удачно приземлилась мимо осколков. Кравченко с Белозерским бросились к Асе, Концевич остался на месте. Матрёна Ивановна с более чем красноречивым выражением лица отправилась к крану, налила воды в чашку, накапала снотворного средства и напоила дитя, шикнув Хохлову в лицо:

— Вы всех распустили!

— Не шипи, Мотя! — ласково ответил Хохлов старшей сестре милосердия. — Живая Сонька-то! Из-за их распущенности! — он кивнул на Кравченко и Белозерского, суетившихся вокруг Аси. Но тут же недовольно нахмурился.

Профессор был безмерно счастлив, что угроза жизни племянницы безвозвратно миновала, что в подобных клинических ситуациях приравнивается к сказке. Он был бесконечно зол на себя за то, что бессмысленно гонял по городу, потому что сам боялся сделать то, что сотворили эти обалдуи. Он их ещё пропесочит! В особенности Белозерского! А перед Кравченко он на колени упадёт. Потом. Наедине. И только перед ним!

Соня уснула. Хохлов ласково уложил её ручку под одеяло, ещё раз поцеловав. Потрогал губами лоб — и он не был горяч, слава тебе, Господи! Слава Вериной скрупулёзности, умению работать в ране и тому, что Сонечка очень здоровая и закалённая девочка. Профессор перекрестился, трижды поплевав через плечо. Он делал это точно в такой же манере, как и госпитальный извозчик Иван Ильич, и обыкновенно это было очень забавно. Но только не сейчас, когда вера христианская, православная была не просто продолжением веры языческой, первоприродной, а сливалась с ней. Вере — исключительно и только ей здесь и сейчас было место. Он мотнул головой, усмехнувшись.

Отойдя от кровати племянницы, Хохлов на миг задумался. Владимир Сергеевич поил Асю горячим крепким чаем.

— Вы — здесь! — строго адресовался профессор Асе и Матрёне. Те кивнули. — А вы трое! — он обвёл взглядом Белозерского, Кравченко и Концевича. — Ко мне в кабинет, немедленно!

В кабинете профессор первым делом неспешно водрузил на себя накрахмаленный до несгибаемости халат, сел во главу стола для заседаний и лишь после этого пригласил ординаторов и фельдшера присесть. Причём в манере, далёкой от субординации:

— Садитесь, Владимир Сергеевич! — он с искренней благодарностью посмотрел на Кравченко, заранее принося извинения за положенный спектакль. — И вы двое! — холодно и коротко кинул ординаторам.

Когда все сели, Хохлов вскочил и стал расхаживать по кабинету.

— Я сказал вам, господин Кравченко, что моя племянница не лабораторная мышь? Сказал! Вы со своим… новаторством — мало доигрались?!

Фельдшер глянул на профессора с такой горечью и болью, что Хохлова немедленно затопило раскаяние. Не стоило так переигрывать. Алексей Фёдорович покраснел.

— Вы свободны! — тихо произнёс он. Когда Владимир Сергеевич встал, профессор подскочил к нему и долго-долго тряс его руку, а затем ещё и обнял. Наконец он проводил Кравченко до двери, поддерживая его под локоть, и лишь прикрыв двери, развернулся к ординаторам и на повышенных тонах обратился к Концевичу:

— Вы, Дмитрий Петрович, сегодня ответственный дежурный! Ни одно решение не принимается помимо вас!

— Это же ваша племянница, Алексей Фёдорович, и господин Кравченко…

— Да хоть сам Господь Бог! — вскричал профессор, давая волю не столько справедливому гневу, ибо гнев его был несправедлив, сколько тому наболевшему в нём, что не было ни справедливым, ни несправедливым. — Смысл тогда в системе правил?! В иерархии?! Вы, ординатор Концевич, отстраняетесь от самостоятельных дежурств по клинике в связи с неспособностью принимать самостоятельные же решения. Идите!

Концевич встал, кивнул профессору и направился к двери, зло бормоча:

— Именно, что никакого смысла в ваших иерархиях! В системе правил всегда есть те, кто правее!

Алексей Фёдорович предпочёл не услышать, ибо уже сверлил тяжёлым взглядом своего любимца.

— Вы, Александр Николаевич, обязаны прежде всего уяснить вот что: выходить за рамки закона — преступно!

— Алексей Фёдорович, не лить кровь — смерть! — весь взвился Белозерский, порываясь встать, но профессор жестом пригвоздил его к стулу. — Лить кровь по Филомафитскому — смерть с вероятностью один к трём! А по Ландштейнеру — сто процентов жизнь! И потом, профессор, кто-то же должен создавать законы, за рамки которых остальным предписывается не выходить.

Последнее молодой ординатор произнёс с вальяжностью триумфатора, и Хохлов снова взвился тугой пружиной, подскочил к Белозерскому. Его воздетый указующий перст, казалось, проткнёт ординатору нос.

— Кровь Ландштейнер изучал, не ты! Идея правила нарушить не у тебя возникла! У Владимира Сергеевича! Ничего-то у тебя за душой и нет, кроме глупой детской бравады, никчемной подростковой смелости! И та бы, ладно, по делу! А то всё так, фу-фу! Тварь ли ты дрожащая или…

Профессор скрутил из трёх пальцев комбинацию и вот уже эту фигуру воткнул любимому ученику прямёхонько в нос.

— Вот ты кто! Отважный кукиш!

Сашенька Белозерский скосил глаза на фигу, и в них плескалось непосредственное растерянное огорчение, и совершеннейшим дитятею он начал бормотать скороговоркой, боясь остановиться, боясь не уловить свои ощущения, желая срочно поделиться ими пусть со строгим, но любящим взрослым:

— Алексей Фёдорович, мне у постели Сони открылась жгучая… Как бывало в детстве, на богослужении. Ясность! Ясность про врачебное ремесло. Открылась и тут же снова будто набросила непроницаемое покрывало. Но мгновения мне хватило, чувство осталось, хотя словами я его не выскажу… Я не из бахвальства, не из показной смелости вашей племяннице кровь лил.

Всё это Белозерский скоренько рассказал кукишу, и профессору стало смешно и очень жалко ученика. Он наконец убрал эту свою наглядную характеристику от лица Белозерского. И, хохотнув, сказал не без доброй иронии, как человек, испытавший это бесчисленное количество раз и радующийся за то, что и молодым открывается то же, снова и снова. Значит, не прервётся связь времён, не исчезнет решительность из мира и продлится милосердие:

— Ещё не раз откроется! И тут же закроется. Будешь мучиться, стараясь понять, описать, поймать… Но чаще — во мраке, шажками, на ощупь. Потому-то, Саша, так важны правила и законы. Встань!

Белозерский подскочил. Профессор протянул ему руку. Рукопожатие было искренним, горячим.

— Спасибо! За Соню. А теперь пошёл вон!

Белозерский мухой вылетел из кабинета. Успев, впрочем, немного приревновать к Кравченко, которого, в отличие от него, ещё и обняли.

Едва за Белозерским закрылась дверь, Хохлов подошёл к столу и, крутя ручку аппарата, усмехнулся в бороду:

— Одарил дурака бог сверх всякой меры! Горячее сердце открыто откровениям!.. Барышня! — скомандовал он в трубку. — Соедините с домом профессора Хохлова!

На заднем дворе Иван Ильич пыхтел в светлеющие небеса. Сашка Белозерский вышел, прикурил папироску. Некоторое время они молча пускали дым.

— Иван Ильич, ты про всех всё знаешь…

Барчук замолчал. Госпитальный извозчик пожал плечами, глянув на Белозерского прищуренным острым глазом.

— Всё про всех даже Господь Бог не знает, — он пустил кольца в небо. — До поры до времени.

Кольца плыли вверх, теряя контуры. Александр Николаевич уважительно следил за метаморфозами.

— Наш фельдшер. Кравченко. Владимир Сергеевич.

Иван Ильич глянул на Белозерского, как будто первый раз увидел. Сделав большие глаза, хмыкнул: эка ты меня разводишь на пожиже, мил человек! Но помогать не стал. Молча запустил в небо вторую эскадру.

— Он… какой? — совсем уж сконфузился Александр Николаевич.

Иван Ильич, внезапно поняв, что молодой серьёзен, поперхнулся дымом, чего сам от себя не ожидал. И со слезами на глазах пролаял:

— Хороший!

Уже откашлявшись толком, припечатал:

— А про остальное, барин, ты у него сам спрашивай, коли ты такая… эдакая!

Белозерский широко улыбнулся извозчику, видимо, посчитав, что тот корит его за бабьи способы.

— Люблю я тебя, Иван Ильич!

— Ты, барин, никого пока не любишь, ты уж прости старика за правду. Ты радуешься! Это у тебя от молодости. От беззаботности. Легко радоваться, когда так-то. Безалаберная радость! Ничего-то для неё и не надо! — он вскинул голову и широко развёл руками. После чего снова затянулся и продолжил поучительно: — Вот ты куришь, а Владимир Сергеевич, коим ты вдруг так поздно интересоваться изволишь, хотя, казалось бы… — он недоумённо пожал плечами и на лице изобразил нарочитое удивление. — Так вот он Аську-то, наверное, сладким чаем поит. Вот такая вот, Александр Николаевич, любовь. А у тебя пока так, щенячья радость, забавы с собственным хвостом.

Белозерский ахнул. Действительно! Иван Ильич сто раз прав! Асе же плохо стало. Крови выкачали, дежурство не кончилось, дважды чувств лишалась, а он ревнует профессора к фельдшеру! Вышвырнув недокуренную папиросу, он пулей залетел в клинику.

Иван Ильич подобрал солидный окурок, бережно затушил его и припрятал на потом.

— Любовь — она бережливая, — сообщил он уверенно посветлевшим небесам. — Дельная она, любовь-то!

В сестринской Ася и Владимир Сергеевич сидели за столом. На тарелке лежала прекрасная деревенская кровяная колбаса, которую сестра милосердия категорически отказывалась есть, несмотря на все уговоры фельдшера.

— Анна Львовна, ешьте немедленно! — он прибегнул к приказному тону, уж что-что, но командовать господину Кравченко было не привыкать.

— Не люблю я кровяную колбасу, Владимир Сергеевич, — пролепетала сестра милосердия, состроив умилительную извиняющуюся гримаску. — Ещё и… с чесноком! Мне пациентов перевязывать.

— Мы в конце концов не в ресторане, Анна Львовна. Что это за блажь: люблю, не люблю! Пациенты нашей клиники запах чеснока вынесут. Не такое выносили! — он ласково улыбнулся и добавил мягче, хотя и прежняя его сердитость была игрой: — Считайте, рецептурная пропись: кровянеус колбасеус!

Ася рассмеялась и аккуратно взяла с тарелки кружочек. Владимир Сергеевич смотрел на неё с нежностью, проникновенно. И это было очевидно больше, чем признательность за спасение жизни маленькой Сони. Вдруг он заговорил неуместно серьёзно, прерывисто и даже мрачно:

— Анна Львовна… Я на переломе жизни. К чему он приведёт и чем закончится — почём знать? Я пытался сделать хорошее, но чуть не натворил страшное… Уныния, впрочем, нет ни малейшего. Прежние неизвестность и неопределённость моего положения угнетали гораздо больше. Если бы не профессор Хохлов…

Ася тоже посерьёзнела, совершенно не понимая, к чему такая речь. У хорошеньких юных девушек есть особая черта: они абсолютно не замечают чувства, если это сложнее плотского интереса субчиков вроде Концевича или же экспансивной беззаботности молодости, бесконечного праздника вроде Белозерского. Владимир Сергеевич говорил о чём-то глубоком, и она понимала только то, что в такой момент жевать неприлично, хотя он сам её уговаривал съесть эту премерзкую колбасу.

— Я хочу донести до вас, Ася…

В сестринскую ворвался Сашка Белозерский, втянул воздух и констатировал:

— Ух, чесночищем прёт!

Разумеется, Кравченко оборвался. Ася покраснела.

— Я её битый час уговаривал принять это гематогенное средство внутрь, а вы в мгновение нивелировали все мои усилия! — вырвалось у фельдшера вроде в шутку. Но взгляд, который он адресовал ординатору, был красноречивее слов.

Свалявший дурака Белозерский быстро исправил ситуацию. Он подошёл к столу, сгрёб несколько ломтей колбасы и с аппетитом отправил великолепный продукт прямиком в рот. Безо всякого изящества, зато с огромным удовольствием.

— Обожаю кровяную колбасу! Да с allium sativum[7]!

Этюд Белозерского получил высшую оценку от господина Кравченко, который тут же одобрительно кивнул Асе.

— Следуйте нашему примеру! Если мы все будем источать чарующий аромат чеснока, то и чувствовать его друг от друга не будем. Ну что вы как маленькая, право слово, Анна Львовна!

Владимир Сергеевич тоже прихватил приличную порцию. Ася, тем не менее, пребывала в раздумьях. Откуда-то в её милой голове было засажено: непристойно есть кровяную колбасу в компании кавалеров. Хотя кавалером ни один из них не был. Это был всего лишь перекус ординатора, фельдшера и сестры милосердия. Никакими этикетами не возбраняется, а этикой и деонтологией, напротив, приветствуется. Видя её колебания, Белозерский с набитым ртом проговорил:

— А кто не ест колбасу — тому мы не дадим конфет!

Он стал выгребать из карманов полные жмени шоколадных конфет, к которым Ася немедленно потянула руку, как сущее дитя. И тут же получила по ладошке от Белозерского.

— Но-но! Как говаривал мой Василий Андреевич: «Конфеты только тем детям, которые хорошо кушали!»

К радости Владимира Сергеевича, Ася наконец-то взяла с тарелки кровяной колбасы, рассмеялась и стала не менее хулигански, нежели Белозерский, запихивать её себе в рот. Единственное, что могло бы расстроить господина фельдшера, — то обстоятельство, что сестра милосердия при этом во все восторженные глаза смотрела на молодого ординатора. Могло бы. Не будь он столь заботлив и опытен. Такого человека лишь обрадует клоун, заставивший любимое дитя съесть полезную еду.

Белозерский серьёзно обратился к Кравченко:

— Как наша маленькая пациентка?

— Стабильна. Прогноз благоприятный. Профессор планирует перевод в Царскосельский госпиталь. Неловко маленькой девочке в нашей клоаке…

Он осёкся. Не на флоте всё-таки. Ещё и в присутствии дамы.

Через полчаса все были на утреннем обходе. Жизнь клиники есть жизнь клиники, и она довлеет над остальными составляющими жизней тех, кто решил посвятить себя медицине. Здесь не может быть личных несчастий. Здесь в принципе не может быть несчастий. Ибо концентрация человеческой боли и страданий поглощает любые личные несчастия докторов и персонала, как поглощает кровь корпия. Когда корпия прекращает впитывать — она перестаёт быть функциональной.

Ординатор Концевич сухо докладывал в мужской палате.

— Пациент с извлечённой шрапнелью: рана очистилась, можно выписывать.

Профессор кивнул, улыбнувшись мужику.

— Я уж измаялся лежать! — подтвердил давешний даритель каравая.

Концевич равнодушно повернулся к койке, на которой лежал безразличный ко всему страдалец с фантомными болями. После вчерашних экзерсисов Белозерского в него вкатали такое количество разнообразных средств, что он был в оглушённом состоянии сознания. И если бы мог соображать, вероятно, не радовался бы этому.

— Самоповреждения санированы. Можно освобождать койку.

— Рано. Пусть! — коротко резюмировал Хохлов.

— Зря место занимает, — безразлично заметил Дмитрий Петрович.

Профессор сдержался. Он направился на выход, и вся процессия, включая студентов, последовала за ним.

Хохлов шёл по коридору, как быстроходный боевой корабль, пытаясь зря не расходовать боезапас. Говорил сдержанно, сдавленно:

— Рационализация процессов, коллеги, безусловно важна. Ремесло не терпит сантиментов…

Не выдержал, остановился на полном ходу:

— Но хоть не застывши ещё в карьерном благополучии, не утрачивайте души! Пусть душе вашей будет жутко! Пусть будет она милосердна!

Всех взяла оторопь. Кроме Концевича, на которого и был направлен этот залп. Видимо, его броня была воистину непрошибаемой.

Невероятным усилием воли профессор Хохлов взял себя в руки, и утренний обход прошёл в штатном режиме, будто и не было чудовищной ночи, добавившей его миокарду ещё один шрам не из самых мелких. Клиника живёт по особым законам, и посвятившие себя без остатка культу клиники имеют право быть собой ровно настолько же, насколько такое право имеет государь император. То есть примерно никакого права в беспрестанной череде обязанностей. Но монархи по рождению особой свободы выбора не имеют, а по какой причине рождённые свободными от постоянного служения идут на эту голгофу? Бог весть.

Александр Белозерский пошёл потому, что мать родами умерла. И не было в его чистой душе, в его безрассудно горячем здоровом сердце, в его ещё незрелом, но богатом щедром уме иного желания, кроме единственного: ни одна женщина не должна умирать, даруя жизнь.

Глава XII

Кворотам парадного подъезда клиники «Община Св. Георгия» неспешно шла молоденькая женщина, лет двадцати — не более. Она бы выглядела совсем как ребёнок, щуплым голенастым подростком, если бы не живот, размером и формой красноречиво свидетельствующий, что внутри этого дитяти созрело ещё одно дитя и, по всему очевидно, решило покинуть созидавшее его тело.

Женщина остановилась переждать схватку. По окончании тайком перекрестилась, бросив взгляд округ. Никому из спешащих немногочисленных утренних прохожих не было до неё ни малейшего дела. Это для неё совершалось таинство, а для других — эка невидаль, баба на сносях.

Миновав ворота, она пошла по аллее в клинику. Женщина была очень скромно, но аккуратно и чисто одета. В руках у неё был неожиданно дорогой мужской саквояж, довольно потёртый, знавший лучшие времена. Впрочем, подобные вещи не старятся, но лишь приобретают класс. Видимо, и само это дитя, готовящееся стать матерью, знавало лучшие времена. Законные владельцы таких саквояжей не прибегают за помощью в университетские клиники. А законность владения бросалась в глаза: она несла саквояж с гордостью, плотно прижимая к себе в момент схватки, будто он мог облегчить боль, разделить её, взять на себя или скорее — в себя.

В смотровую приёмного покоя вызвали Матрёну Ивановну. Она в клинике заведовала ещё и бабичьим делом, не требовавшим вмешательства серьёзных докторов. Хотя Матрёна в повивальном профессионализме могла дать фору и иным бородатым мужам, немало на своём веку повидала, ещё большему обучилась.

— Давно хватает? — бесцеремонно поинтересовалась старшая сестра милосердия, окинув цепким взглядом роженицу.

— С ночи!

— У! С ночи! Считай, начало! Первые роды, — последнее Матрёна констатировала, а не спросила. Но женщина кивнула.

— Раздевайся, милая! Я тебя осмотрю!

Матрёна Ивановна умела создавать атмосферу полнейшего доверия и становиться роженицам родной матерью. Потому излиха образованная нищая дворяночка — а это сестре сразу стало ясно, — даже не попыталась поставить ей на вид за тыканье. Она только глянула испуганно и принялась терзать застёжки.

— Как зовут?

— Огурцова я! Жена почтового чиновника!

Матрёна рассмеялась, но ласково, необидно.

— Матушка как зовёт? Не мелкой же почтовой чиновницей!

— Алёной звала. Умерла матушка. И батюшка умер.

Алёна Огурцова бросила взгляд на потёртый солидный саквояж.

— Сирота значит. Это ничего, ласточка, это бывает. Вижу, любили тебя матушка с батюшкой, и присмотрят за тобой. Давай, Алёна, чуть быстрее с пуговками. У нас не таинство консуммации брака.

— Больно! — воскликнула роженица, застигнутая схваткой. До сих пор она терпела, памятуя о достоинстве, которое следует хранить в любых жизненных коллизиях. Но вот поблизости оказался добрый внимательный человек — и маленькую женщину Алёну Огурцову накрыла волна страха. Так всегда бывает хоть и с самыми благородными, когда рядом оказывается порядочный человек, чья крепкая рука непременно вытащит из-под волны, за шиворот ли, за волосы, может быть даже даст подзатыльник, выторгует у волны тебя в обмен на собственный воздух — но не даст утонуть!

— Пошла вода в трюмы! — шутливо воскликнула Матрёна Ивановна и прижала тощую девочку-женщину к себе. — Такая наша женская доля. Терпи, — ласково прошептала она, умелой рукой гладя Алёне поясницу. С каждым круговым пассом опытная ладонь будто сметала боль. Матрёна знала своё дело.

Не прошло и четверти часа, как мелкая почтовая чиновница Алёна Огурцова была в палате, переодетая во всё больничное. Как дама высшего света — в гордом одиночестве. Так случилось, что женщин в университетской клинике сейчас было мало. Бабы не болеют, когда мужикам худо. Бабы или пашут, или умирают. Но редко когда позволяют себе хворать, лёжа на койке. Бабы иначе воспринимают действительность. Другое дело — дамы. Матрёна рада была, что никто тут сейчас не кашляет, не стонет, и напуганная девчонка хотя бы не будет слушать всякие бабьи глупости про роды, которыми любая так любит поделиться.

— Располагайся! Хочешь — ходи, а хочешь — лежи. Я тебя регулярно проведывать буду, Алёнушка. Ничего не бойся, ни о чём не думай! Как болью накрывает — представляй себя в воде. Плавать умеешь?

— Да! У нас именьице было, пока папенька всё не проиграли…

Матрёна нахмурила брови, но Алёна говорила эти слова без малейшего упрёка, с нежностью.

— Вы не подумайте! Он прекрасный человек был, добрый, только слабый. А когда уж казённые деньги на сукно пошли, так он пулю себе в лоб пустил, не выдержал позора.

— Добряк, что сказать! — язвительно пробурчала Матрёна. — Так что там в именьице было? Пруд?

— На берегу реки. Я очень плавать любила. Вода, она всё принимает: и радость, и обиды, и…

— Вот-вот! И здесь так! — перебила Матрёна. — Накрывает — плыви. И дыши так, будто саженками против течения. Поняла?

Алёна кивнула, улыбнулась. Её снова схватило, и она стала интенсивно дышать.

Она читала иностранные журналы, где всё было очень умно описано про дыхание во время родов с точки зрения физиологии, но рекомендация Матрёны Ивановны была ей понятнее. Барышня она была скорее романтичная, нежели тянущаяся к естествознанию. Сказать по правде, она была более начитанна, нежели образованна. И от беспрестанного чтения в голове у неё образовался какой-то смешной винегрет разных хлёстких афоризмов да блёстких максим, систематизацией её знаний было заниматься поначалу некогда, а затем и некому. Матушке роскошную родовую библиотеку пришлось пустить с молотка за батюшкины долги, но привычка к поглощению книг осталась. Алёна была записана в общественную читальню. И на собраниях кружков, до которых был так охоч прогрессивный муж, возлюбленный её Огурцов, она не сидела истуканом, а умела вовремя и кстати вставить и свою вескую фразу. Да только здесь и сейчас это всё казалось ни к чему и попросту глупым.

— Матрёна Ивановна, миленькая! Как муж придёт — вы ему всё перескажите, а если можно — то ко мне сопроводите, или меня к нему. Я ему записку оставила. На службе он.

— Не волнуйся! Ему на службе не тяжче твоего. Рожать — не марки клеить и пером скрипеть. Сосредоточься на себе и на дитяти.

— С ребёночком моим всё в порядке? — спохватилась Алёна, застыдившись того, что первым делом думает о себе, потом о муже, и лишь совсем после — о плоде их любви, который всё ещё оставался для неё некоторой абстракцией, несмотря на то что пребывал внутри, толкался и вот, наконец, рвался наружу, в свою отдельную, свободную и независимую жизнь.

— В порядке, в порядке! — заверила старшая сестра милосердия. — А если у меня что сомнения начнёт вызывать — и доктора позовём.

Огурцову бросило в краску. Она считала себя суфражисткой, конституционалисткой и бог знает кем ещё либерально-прогрессивным — но без террора! Алёнушке претил террор пусть даже как идея, и это было единственное, что омрачало их с Огурцовым великую любовь, из-за чего они спорили до хрипоты, потому что муж считал, что без террора никак. В остальном Алёнушка была девушка современная, полагала, что институт брака устарел, но в церковь они с Огурцовым сходили, потому что институт-то, может, и устарел, а такая любовь, как у них, непременно должна быть повенчанной! Впрочем, Огурцов был только за идею террора, а не за сам террор. Алёна справедливо возражала ему, цитируя книгу Притчей Соломоновых: «… потому что, каковы мысли в душе его, таков и он». Так или иначе, накричавшись, они всегда мирились, потому что были молоды, добры и очень сильно любили друг друга. Друг друга и новый мир, который построят. Мир, где нет горя, боли, печали и стыда. Потому что новым людям в новом мире нечего стыдиться. Но пока что в этом старом мире Алёне Огурцовой вдруг стало невыносимо стыдно, что её может пользовать доктор, который наверняка мужчина, потому что в старом мире откровенно мало женщин-докторов.

Матрёна была психологом похлеще Фауста, уровня Кутузова. Расщёлкать Алёну ей не представляло не то что ни малейшего труда, но и хоть какого- либо усилия.

— Что? Стыдно это?! Женское?! Как романы читать да по сборищам дурниной орать — то все вы современные! А как до малейшего дела дойдёт — так бабы бабами! Государыню императрицу мужчина-врач пользует. Дмитрий Оскарович Отт, лейб-акушер. Она первую, Ольгу, больше суток рожала, так он неотрывно при ней был. И до. И после. Уж он-то об Александре Фёдоровне точно поболе царственного супруга знает. Так что и тебе не стыдно в огурцовские владения специалиста допустить!

Матрёна рассмеялась так хорошо, так славно и, потрепав роженицу по щеке, пошла по неотложным утренним делам старшей сестры милосердия университетской клиники.

Дмитрий Петрович Концевич шёл по улице, курил папиросу, и гипотетическому стороннему наблюдателю не представилось бы возможным сказать хоть что-нибудь о его настроении. Он был после дежурства, но не выглядел уставшим. Он никогда не выглядел уставшим, равно и никогда не давал повода сказать, что он свеж и исполнен энергии. Никто и никогда не видел, чтобы Концевич хохотал или хотя бы смеялся. Дмитрий Петрович лишь улыбался, слегка приподнимая уголки губ, но глаза его всегда оставались холодными, цепкими, сосредоточенными. Чтобы он рыдал, плакал или хотя бы откровенно расстраивался — подобного тоже никто за ним не наблюдал. Дмитрий Петрович был безупречно воспитан, прекрасно образован и бог весть что было у него на душе.

Подойдя к почтовому отделению, он докурил, тщательно затушил окурок и выбросил его в урну. Затем, придержав двери для суровой пожилой дамы, зашёл следом в отделение. Через минуту вышел. Четверть часа спустя он подошёл к большому доходному дому, где квартировала публика ниже средней руки, а то и вовсе дошедшая до ручки. Во дворе бабы развешивали бельё, дворник тут же лениво поднимал пыль, пахло перегаром, мочой, нуждой и безысходностью. Это была квинтэссенция достоевщины, нимало не изменившейся за сорок лет.

Концевич пересёк двор, кишащий людьми, и его едва ли кто заметил, хотя он вовсе не таился. Но он отлично знал особенность подобной публики: туннельное зрение. Не патологическое, но функциональное состояние аппарата восприятия. Сохрани они способность видеть широко и ясно — они бы все разом сошли с ума. Нет, Концевич не презирал этих людей. Он был для этого слишком высокомерен. Он их попросту не замечал. Он — их, а они — его.

Дмитрий Петрович зашёл в парадную, поднялся на пятый этаж и постучал в обшарпанные двери крохотной квартирки под самой крышей. Подождав, побарабанил настойчивее. Толкнул дверь — она была не заперта. Он зашёл в тёмный коридор, без приключений миновал его, ибо видел в темноте как кошка, и как кошка же — предчувствовал то, что мгновением позже увидел, распахнув дверь в комнату, служившую хозяевам и кабинетом, и спальней.

На полу лежал молодой человек в форме чиновника почтового ведомства. В уголках его рта запеклась характерная пена. Не надо было щупать пульс, чтобы понимать: дело кончено. Но ординатор Концевич был рабом профессиональных привычек и потому проверил. Температура плоти уже сравнялась с температурой окружающей среды, или как заметил бы обыватель: тело остыло. Концевич вышел из комнаты. В коридоре щёлкнул дверной замок. Вернувшись, он подошёл к столу. На нём лежало две записки. Первая:

«Милый Сашенька, ушла в Общину Св. Георгия. Роды. Люблю тебя сильно-сильно, ужасно переживаю из-за вчерашнего, когда мы кричали друг на друга более обыкновения. Но то, что ты говорил, даже в виде идеи неприемлемо, потому что идея ложится в основании вещи, идея — это имманентная цель, согласно которой «Я» творит мир, а я не желаю даже представлять себе мир, в основании которого лежит то, про что мы с тобой вчера повздорили.

Хлеб и масло между рамами, приходи скорее и думай о мире, в котором живёт наше дитя, в мире, где никто никого не убивает ни в виде идеи, ни за неё.

Твоя навеки, Лёля Огурцова».

Эту записку Концевич тщательно сжёг в пепельнице, стоящей здесь же, на столе. Вторая записка была интереснее:

«Целый мир не стоит и одной слезы ребёнка».

Подписано не было, но Концевич знал почерк Огурцова. Подвинув стул, он присел, взял чистый лист из стопки. Выбрал перо, придвинул чернильницу. Пристроившись удобнее, неотличимо от огурцовского вывел:

«Нет средств к существованию. Не вижу выхода. Жизнь бессмысленна. Александр Огурцов».

Оригинальную предсмертную записку Концевич аккуратно сложил себе во внутренний карман. С минуту постоял над телом Огурцова. Перед тем как надеть шляпу, вздохнул и произнёс:

— Прекраснодушный идиот!

Нельзя было сказать наверняка, скорбел ли Дмитрий Петрович по покойному или всего лишь по тому обстоятельству, что покойный оказался прекраснодушным идиотом.

Уходя, Концевич оставил дверь незапертой. Как и было при его появлении.

Глава XIII

Княгиня выглядела так, будто одевалась у самого Поля Пуаре.

Впрочем, так оно и было. И одевалась у него она давно. Тем самым Пуаре он стал только-только, и все дамы высшего света ринулись к нему. Вере же не нужно было стороннее мнение или того хуже — глас толпы. Глас толпы никогда не бывает рождён толпой. Кто-то первым выкрикнет, чаще всего и не им самим выдуманное. За мнением и гласом всегда кроется личность. Не всегда эта личность алкает славы, иногда лишь денег и власти.

Поль Пуаре алкал славы. Но мерилом его личности всегда был его собственный вкус. И в одежде он идеально совпадал со вкусом княгини. В особенности когда обстоятельства требовали нарядиться в женское. Пуаре объявил войну корсетам, ибо находил смехотворным чудовищно неестественное разделение женской фигуры на две нелепые части, будто искусственно состыкованные между собой. Простое узкое платье от Пуаре вполне устраивало Веру, обладательницу прекрасной фигуры. Фигуры слишком широкоплечей и слишком узкой в бёдрах — на вкус уездных предводителей и дам, приятных во всех отношениях, но в простом узком платье от Пуаре она выглядела юной, несмотря на свои тридцать пять лет.

А главное, вещи от Поля Пуаре не сковывали движений, что от природы подвижная и живая Вера особо ценила в его крое.

Платья модельера были свободными. Это для Веры было главным. Ей очень нравилось его теперь уже знаменитое «пальто Конфуция» и в целом восточные и греческие мотивы, потому что ничего лучшего человечество в смысле одежды так и не придумало. Не считая меховых парок северных народов, конструкцией, собственно, мало отличавшихся от туник, разве поправкой материалов на климат.

Вера выглядела великолепно и неуместно для присутствия, что, впрочем, так и было задумано. Как ещё явиться поднадзорной политической княгине, звезде военно-полевой хирургии Русско-японской кампании? Исключительно в вызывающе роскошном виде. Чтобы в коридоре все были на чуть полусогнутых.

В двери этого кабинета Вера Игнатьевна вошла, что называется, в смешанных чувствах. С одной стороны, она шла отметиться в новом для неё качестве, с другой — в кабинете сидел её старый товарищ, друг детства, человек стальной воли, железного порядка и, что особенно важно в разрезе его высокого чина, человек порядочный. Не все на Руси ещё освинели, и не каждый уездный голова был идиот, не каждый исправник — хапуга, вовсе не всякий почтмейстер — и то и другое вместе, ну и остальные все в том же роде. И уж тем более не все перезабыли всё, что необходимо знать про честь и достоинство.

Друг Веры Игнатьевны был полицмейстером. И она его слишком хорошо знала, чтобы полагать, что все главы и статьи Устава благочиния он выполняет в соответствии с буквой. Но ведала, что моральный кодекс самого первого документа соблюдает, ибо сам по духу таков. Это у него в управлении даже в приёмной висело, для себя ли, для подчинённых, для плезиру ли, но в исполнении рукописном, каллиграфическом, в строгой раме. Ожидая его, она не без скрытой опаски перечитала вечные прекрасные слова, калибруя свои поступки последних лет на соответствие:

«Не чини ближнему, чего сам терпеть не можешь.

Не токмо ближнему не твори лиха, но твори ему добро, колико можешь.

Буде кто ближнему сотворил обиду личную, или в имении, или в добром звании, да удовлетворит по возможности.

В добром помогите друг другу, веди слепого, дай кровлю неимеющему, напой жаждущего.

Сжалься над утопающим, протяни руку помощи падающему.

Блажен кто и скот милует, буде скотина и злодея твоего спотыкнется, подыми её.

С пути сошедшему указывай путь».

Нет, вроде ничего не ёкнуло перед слегка перефразированной библейской мерой.

Явившийся грозный полицмейстер, увидав княгиню, моментально преобразился в обаятельного офицера, сопроводил её в свой кабинет, повелев принести чаю.

— Княгиня Данзайр, вы ослепительны! Прошу! Для меня большая честь…

— Да прекрати ты, Андрей Прокофьевич, вытаптываться! Ты хоть не отбил куда следует, что поднадзорная Данзайр вовремя не прибыла отметиться?

Они троекратно расцеловались, и у полицмейстера не получилось закипеть даже для вида.

— Язва ты была, Верка, язва и осталась! Ты хоть тех, кто тебя любит, почём зря не обижай!

— Ладно. Прости. Тех, кто меня любит, не буду обижать почём зря, а только за дело.

— Садись, птица!

Он обвёл взглядом кабинет, извиняясь перед Верой, что больше некуда присесть, не того фасона пенаты. Она присела на жёсткий приставной стул, он водрузился на своё начальственное место. Их теперь разделял солидный строгий стол. Полицмейстер достал соответствующие папку и бумагу. Княгиня смотрела растерянно, им обоим было неловко.

— Ну вот, прибыла… И… Я не так давно в подобном качестве выступаю, не знаю, что полагается в таких случаях.

— Документы, — сказал Андрей Прокофьевич, обмакнув перо в чернильницу и летящим почерком заполняя графы.

— Я не взяла… — пробормотала Вера Игнатьевна упавшим голосом.

— Не, не мне. Чего я про тебя не знаю? Говорю: тебе теперь всегда надо при себе документы иметь. Адрес материн?

— Да. Уже мой. Давно мой.

— По привычке.

Пока Андрей Прокофьевич заполнял чего следует, Вера осматривала кабинет. Заметив, что она уставилась на портрет государя императора — просто взгляд во что-то упереть, — он тихо, но внятно произнёс:

— Подругу попроси, и все надзоры и опалы с тебя сняты будут.

— Мало она без меня недоброжелателями обзавелась, за друзей испрашивая! Я не из тех, кто попусту кричит: волки!

— Да уж, ты кричать не будешь, ты их сама порвёшь! — расхохотался полицмейстер, протягивая Вере бумагу. — Вот здесь распишись, и с канителью покончено. Являться, как там указано, не надо. Я сам к тебе буду заходить.

— С проверками? — не удержалась Вера.

Вот тут он на неё зыркнул с обидой.

— Прости! Серьёзно: прости! Ляпнула, лишь бы…

— Я бы к себе позвал, но Ольга…

— У Лары бываешь?

Полицмейстер так дёрнул головой, будто получил удар тока. Но тут вошёл нижний чин, по виду и походке бывший вахмистр, с подносом. Андрей Прокофьевич так протяжно вздохнул, что вахмистр чуть поднос не выронил, отнеся сие на счёт своей нерасторопности. Когда он ретировался, Андрей Прокофьевич не вернулся к столь болезненной для него теме, а фальшиво-бодрым голосом завёл:

— С младенчества тебя, Верка, в мужские дела влекло! И на лошадях по-мужски скакать, как ноги не окривели, как у моего! — он кивнул вслед ушедшему кавалеристу.

— Андрей, ноги не от лошадей кривеют, они кривеют от рахита! — рассмеялась Вера.

— То хирургия, то поездом командовать! А то и вовсе — здрасьте, приехали! — политика.

— Поездом меня, положим, назначили командовать…

— Красивая, молодая, тебе бы в детстве…

Пришла очередь княгини перебить:

— Кстати, о детстве. Просьба есть.

Он уставился на неё с удивлением. Вера и просьба были куда несовместимее гения и злодейства. Ответил он сдержанно и учтиво, чтобы не ранить подругу, любая просьба для которой — уже рана, нанесённая самой себе:

— Вера, всё, что в моих силах и в моей власти!

— И в силах, и во власти. Андрей, вчерашнее… происшествие, где девчонка под пулю отца попала…

— Совсем распоясались, дьявол! — выкрикнул полицмейстер, сам не единожды отец. — Никакой управы! А ты…

— Ты уже всё знаешь, Андрей! Понятно, что мальчишка Белозерский сдал меня Хохлову, да тот и сам догадался, никто на такое с лёгочной аортой не решается, боятся, будто бездействие — вариант выбора. А уж Хохлову ты сам звонил, или Хохлов тебе, тут всё равно.

— Всё ваши партии!

— Перестань! Партия, к которой я принадлежу, ничего общего не имеет с этими… боевиками! — последнее было произнесено с таким неприкрытым презрением, что даже если Андрей Прокофьевич в каком-нибудь фантастическом выдуманном мире и подозревал бы причастность Веры к террору, то сейчас бы подозрения развеялись. Такое презрение не сыграть. К тому же Вера никогда не играла.

Он усмехнулся.

— Знаю-знаю, вы за исключительно конституционное решение всех вопросов.

— Именно! Так что оставь иронию. На месте стрельбы я оказалась совершенно случайно, хочешь — верь, хочешь — нет.

— Это ты умеешь.

— Девчонка собачку потеряла. Вели отнести Хохлову.

Вера поднялась, полицмейстер немедленно встал следом. Недоумение на его серьёзном красивом лице было очень забавно наблюдать.

— Какую собачку?

Вера улыбнулась.

— Плюшевую. Выронила. Сейчас наверняка страдает ещё и из-за этого, будто мало ей. А вы — взрослые мужчины при исполнении. Вам не понять. Вы забыли.

— Ты сколько с отцом не разговаривала?

— Это здесь при чём?! Как будто ты не знаешь! С четырнадцати лет, как и прежде. С тех самых пор, как из дому ушла. Сам считай, накинь два года с нашей с тобой последней встречи.

— С Покровским не виделась?

— Чёрт! Я не прошу тебя археологией заниматься! Я прошу отдать племяннице Хохлова её игрушку! Её детский мир и так разрушен! Не лишай её ещё и стража её младенчества! У тебя же у самого дочери. Или ими занимается исключительно Ольга, то есть в её случае верно сказать — никто?

— Я немедленно распоряжусь, — примирительно уверил полицмейстер, жалея, что задал глупые вопросы и разгорячил Веру. Эта в ответ рванёт похлеще снаряда.

Она направилась к двери.

— Не провожай. Хохлову обо мне не говори. Он кинется в муки совести, он уже в них тонет, к доктору не ходи, начнёт на службу звать. Себя под неприятности подведёт.

— Вот кабы ты не таким картонным голосом это говорила — поверил бы! Но в тебе же, Верка, гордыня лютует! Мол, сразу не взял — теперь и не надо!

— Не говори глупостей! И всегда рада тебя видеть, заходи запросто. Хотя ни у тебя, ни у Хохлова нет времени на то. Вы же государственные мужи на службе! А я пойду по своим бездельным бабьим делам.

Вера выскользнула из кабинета полицмейстера.

Спустя несколько часов, уже в простом мужском платье, с громоздким свёртком под мышкой, Вера Игнатьевна вернулась домой. Аромат в квартире стоял умопомрачительный! Георгий, ловко обвязанный кухонным полотенцем, стоял у плиты на табурете, Егорка справно выполнял обязанности поварёнка.

— Здравия желаю, Ваше высокоблагородие! Мы с Егором по хозяйству!

Вера села на табурет, прислонилась к стене и закрыла глаза. Давно в её доме не пахло так уютно. Никогда не пахло. Уют — это что-то давно забытое, из раннего детства, когда ещё не зазорно было маленькой княжне появляться в людской, вертеться на кухне. С тех пор Вере было уютно только на войне. Не по факту войны или беспросветного адского труда посреди людских страданий. Но иногда, нетерпеливо ожидая на ужин разогретых консервов, кто-то из персонала изобразит нетерпеливо бьющую копытом лошадь, и так ладно становилось, будто не на войне вы, а просто друг с другом.

— Тёть, что это у тебя?

Любознательный мальчишка подёргал большой, точнее длинный, пакет за бечёвку.

— Какая я тебе тётя, обалдуй! Вера Игнатьевна!

— Вера Игнатьева, что это у тебя?

— Не про твою честь. Георгий, я вдруг вспомнила, что с неделю что ли не ела горячего! Что там у тебя?

— Борщ!

— Где ты продукты взял?!

— Так я на рынок сгонял! — гордо объявил Егорка. — Знаешь, как я торговаться умею! Я помылся, отоспался, так на меня такой стих нашёл! Я сегодня тьму газет продал, да одному господинчику амишке записку занёс с букетом. Он мне денег на букет дал, а я, знаешь, как…

— Торговаться умеешь? — рассмеялась Вера. — Простите, забыла вам денег оставить.

— Не будем мы за бабий кошт жить! Мы ж мужики, обеспечивать должны!

Тут и Георгий не выдержал. Утерев слёзы, выступившие от хохота, он громогласно объявил:

— Всё готово, можно и дневку артели устроить! — он осёкся. — В смысле, я же помню, вы не брезгуете по-солдатски. Но может, вы желаете в столовой…

Вера улыбнулась. Встала, прислонила пакет к стене.

— Великий князь Константин Павлович Романов не брезговал. Потомок царственных Багратидов, князь Пётр — не брезговал. И я не из брезгунов. Ты вот что, Георгий… Как по батюшке?

— Романович и есть.

— Вот что, Георгий Романович. Здесь, вместе поедим. Ну, разве каждый из своей тарелки. Возражения имеются? А после мы с тобой за дело возьмёмся, — княгиня кивнула на пакет.

— Вот и славно. Не то без дела я умом и трогаюсь. Никто ж меня к делу пристраивать не берётся!

После восхитительной трапезы — Георгий действительно отменно готовил, — переместились в столовую. Вера приказала ему сесть на диван и снять штаны. Любопытного мальчишку прежде отправили в лавку по хозяйственным нуждам. Более, чтобы не смущать Георгия. Княгиня внимательно осмотрела и ощупала культи. Бёдра у Георгия были отменные. Рубцы на культях плотные, сформированные.

— Ещё в Древнем Египте воинов в строй возвращали, и тебе нечего из себя полчеловека изображать!

Вера вышла и вернулась с пакетом. Развернула и… Георгий помрачнел.

— Мучили меня этими деревяшками, Вера Игнатьевна. В общине для калек. От государства выдали. Измаялся. Не могу. И не буду!

— Неправильно, значит, мучили. Неумело. Или протезы первые попавшиеся сунули. Можешь! И будешь! А сразу сдаёшься — так иди топись! И мальчишку с собой прихвати! Он с тобой довеском теперь по жизни идёт, пока сам отвалиться не захочет. Не я за него отвечаю — ты! Решай!

— Вера Игнатьевна, оно конечно, за мальца я помучаюсь, коли так, да только мука адская, вот вам крест!

— Когда слабоумный берётся гвозди забивать — вот то мука адская! Давай без лишних слов: да или нет?

— Да, Ваше высокоблагородие!

В государевой общине для инвалидов никто так не возился с Георгием, тут он второго слова сказать не мог. И ложа протезов были мягкие, и княгиня особым ловким образом обернула его культи в какой-то чудесный материал. Но дальше стало сложнее. Она помогла ему встать, он опёрся на её сильные плечи — мужик на бабу опирается, тьфу, да и только! — и уже через несколько мучительных подобий шагов по несчастному градом катился пот. Вера Игнатьевна взопрела не хуже. Тем не менее она в течение четверти часа водила его вокруг стола, как какого-то циркового медведя!

— Пощадите, Ваше высокоблагородие! — просипел Георгий, когда они завершали очередной круг.

— Понятно, ханку жрать легче! Не хочешь чужие седалища разглядывать, хочешь в глаза людям смотреть — давай, топай!

Она ещё несколько раз буквально проволокла его на себе по тому дантову кругу. После чего аккуратно сгрузила на диван такого, что с креста краше снимают: мертвенно-бледного, с искусанными губами. Он закрыл глаза, и как ни старался удержаться, слёзы хлынули по щекам. Господи, как больно! И как стыдно! Стыд ещё хуже боли! Герой, называется! Четыре креста! Вера смотрела на него с мучительным состраданием. Но, как только Георгий открыл глаза, он увидел надменную княгиню, холодного равнодушного хирурга — не более. Как ей удавалось сохранять этот клятый аристократизм, опустившись на колени перед ним, унтером, калекой? Он её сейчас люто ненавидел. Но не восхищаться не мог.

Вера отстегнула протезы, сняла кожаные колпаки, размотала фланелевые бинты. Он почти не морщился. По сравнению с болью, испытанной при попытке ходьбы, это был даже не комариный укус.

— Лишнее это, Вера Игнатьевна. Не для меня. Я уж так, на тележке, — прошептал Георгий сдавленным голосом.

— Не для тебя — человеком быть? — княгиня была неожиданно спокойна, говорила ровно, деловито, обрабатывая свежие ссадины на культях. — Обрубком оно, конечно, удобней. Обрубку подают. А человек работать должен.

Георгий ойкнул, когда Вера Игнатьевна промокнула ссадины спиртом.

— И только попробуй мне солги, что тебе не понравилось быть со мной одного роста!

— Да, высоки вы как для ба… женщины, Ваше высокоблагородие! — усмехнулся Георгий.

— Смеёшься? Отлично! В общине бесплатной поди грохнулся в обморок минут через пять.

— Это вы много взяли. Сразу тошнить начал, чуть в блевоте не захлебнулся, прости господи!

— Вот и я говорю: для настоящего первого раза — отлично! Я на пробу взяла. Эти тебе великоваты. Индивидуальные закажем, по мерке.

Закончив обработку и закрыв укладку, Вера села на диван рядом с Георгием. С минуту они молчали.

— Зачем вы со мной возитесь, Ваше Сиятельство?

Вера пожала плечами.

— А почему Ёсихито спасла? Потому что не могла не спасти. Вот и с тобой не могу не возиться. Вы оба — и японский принц, и ты, русский солдат, — просто попались на моём пути.

Вера встала, отперла буфет, налила коньяка себе и Георгию, по чуть-чуть. Подала ему бокал.

— Я теперь как пёс, значит, — хмыкнул Георгий. — Только из хозяйских рук.

— Вроде того пока.

Вера села рядом, они чокнулись. Сделав глоток, она ещё немного помолчала. Георгий предпочёл бы водку, чем это господское пойло, от которого эффект тот же, а пить — гаже.

— Ты растягивай! У этого напитка вкус есть! — гаркнула Вера. И ещё немного помолчав, катая тёмно-янтарную жидкость по стенкам бокала, произнесла не очень понятные слова, но суть Георгий уловил, всё-таки не зря был полным георгиевским кавалером. Да и на войне был именно что на Русско-японской, а врага надо знать, понимать и уважать. — В синтоизме есть Путь Воина. Бусидо. Кодекс самурая.

Она допила коньяк. Встала, приняла бокал у Георгия. Себе налила ещё.

— Это вас принц-япошка научил так… ногами махать? Здорово вы в трактире выступили, — он осклабился.

— Ты тоже не промах был, славно в паре сработали! — Вера отсалютовала ему бокалом, улыбнувшись. — Ага, он. Ещё и палкой бил, если я что не так делала. А я тебя сегодня кулаком ни разу не треснула, хотя стоило бы!

Он улыбнулся, кивнул. Он всё понимал и всё ценил. Он не был глуп, напротив. Просто им так овладело отчаяние… К чёрту! Было и прошло!

— За него долго торговались, когда обменивали. Его жизнь много наших спасла, — княгиня отпила глоток, подержала коньяк во рту. Вот этого Георгий никак не мог понять! Аж поморщился! — У меня спина болела. Я же в операционной по тридцать шесть часов кряду отстаивала без перерывов. Начали с лечебной гимнастики. А там пошло-поехало!

— Думаете, получится у меня на деревяшках бегать?

— Не думаю. Знаю. Поначалу ходить. Затем и бегать. У японцев, Георгий Романович, есть искусство Кинцуги.

— Что за зверь?

— «Золотая заплатка». Философия этого ремесла состоит в принятии недостатков и изъянов. Твоя изломанность неотъемлема от тебя. Твой надрыв, твоя искалеченность, твоё отчаяние. Это часть тебя, принимаешь ты или нет — это часть тебя, так что скорее принимай, пока часть тебя не стала больше и важнее тебя самого. То, что у тебя нет ступней и голеней, — это часть тебя, и больше никогда не будет иначе! Всё! Их нет! — голос Веры возвысился, и вот бы у кого Сашке Белозерскому стоило поучиться искусству внушения. Оное, впрочем, кроме природной способности, базируется на совокупности самых разнообразных жизненных опытов, которых у молодого Белозерского, признаться, не было вовсе. — И это никогда уже не будет иначе! Но ты — есть! Твои ноги, которых уже нет, не должны стать больше, чем ты — который есть! Предавать забвению свою потерю нельзя. И ты не заглушишь её ни алкоголем, ни чем похлеще. И не стоит это заглушать! Твоя потеря не заслуживает забвения! — Вера залпом допила оставшийся коньяк. Выдохнула, как после казёнки, и торжествующе объявила: — Но! Твоя изломанность точно подлежит ремонту!

Георгий смотрел на неё, вытаращив глаза. А ведь верно мыслят, косоглазые, за ногу их дери! Вера усмехнулась:

— Ладно. Плесну тебе ещё анестезии чуток! Раз уж у нас в доме наваристый борщ есть.

Подавая Георгию ещё немного коньяка, она хихикнула. И стала такая озорная, весёлая. Такая светящаяся, совсем девчонка.

— Чему забавляетесь, Ваше высокоблагородие? — Георгий следом помимо воли разулыбался. Коньяк малыми порциями так грел нутро, что, казалось, согревал и душу.

— Одной из разновидностей Кинцуги является стыковка. Замена отсутствующих частей другими, подходящими по форме. Именно этим мы сейчас, по сути, и занимаемся. И уж больно оно по-русски неприлично звучит.

Она прыснула.

— И как же?

— Ёбицуги, Георгий, ёби-цуги!

Надо же было, чтобы он, задав вопрос, глотнул этого хозяйского напитка, попытавшись «по-барски» покатать его во рту. И он, сволочь, не в то горло от хохота попал!

Откашлявшись и отхохотавшись, Георгий только и сказал:

— Во-во! Оно самое! Ёби его за ногу, цуги!

Глава XIV

Алёна рожала уже довольно долго. Само по себе это было нормально. Не слишком нормальным было то, что за истекшее время предлежащая часть плода особо не продвинулась. Роженица металась, выла, и Матрёна никак не могла её успокоить.

— Ещё не приходил?!

— Алёнушка, если бы пришёл, я бы немедля его к тебе провела! Ты не вой во время схватки, ты дыши. Терпи!

— Он просто много работает. Мы еле концы с концами сводим. Ему обещали большую премию дать, — и это Матрёна Ивановна слышала сегодня не первый раз.

— Не думай о муже! Всё с ним в порядке.

— Неужели он даже домой не забегал? Записку не читал? Не похоже на него! Он у меня очень внимательный, ласковый.

— А если и зашёл, и прочитал! Так что же! Мужчины — они родов боятся. Зашёл в трактир рюмку для храбрости опрокинуть. Да и увлёкся! С ними это бывает! — последнее Матрёна сказала зло, будто с водкой у неё были личные счёты.

— Непьющий он у меня. Совсем.

— Прям совсем?! — с сомнением изрекла Матрёна.

— Совсем-совсем! Отец у него был пьющий. Сильно. Погиб точь-в-точь как Мармеладов у Достоевского!

— Не знаю, кто там у кого как погиб, — проворчала Матрёна, радуясь уже тому, что Алёна перестала метаться и охать, говоря о муже, — но если это мужика от пьянки отворотило, то не зря, значит, погиб! Хоть так царствие небесное!

Старшая сестра милосердия перекрестилась. Огурцова улыбнулась.

— Писатель это, Матрёна Ивановна. Достоевский. Фёдор Михайлович. Очень его мой муж любит.

— Тьфу ты ну ты! Муж жену должен любить, а не писателя!

Алёна было рассмеялась, но оборвалась, застигнутая очередной болезненной схваткой.

— Схожу я за доктором, Алёнушка! И не перечь мне! Всех государевых детей мужчина в руки принял, и ты не переломишься! Или тебе глупый бабий стыд дороже ребёночка?!

Алёна неистово замотала головой. Она очень старалась не кричать и в последние несколько часов искусала губы до крови.

Встретив в коридоре Асю, Матрёна Ивановна послала её за докторами в ординаторскую. У неё была тьма-тьмущая дел, и она немного сердилась на эту девчонку, что никак не разродится. Великое дело! Да и посидеть с ней могли бы студенты… Ах, нет же! Её величеству Огурцовой мужчины никак не подходят!

Белозерский хоть и глядел в окно, да ничего там не видел, весь уйдя в мечтания. Ася, тихо проскользнув в ординаторскую, несколько секунд любовалась им, отчего её бросило в краску, затем она побледнела и немного покашляла, чтобы привлечь его внимание, иначе попросту лишилась бы чувств. От слабости, конечно же. Всё-таки она сдала довольно много крови.

— Ася! Асенька! — далёким от реальности тоном проворковал Александр Николаевич, поворачиваясь. И, закинув руки за голову, уставился на сестру милосердия отсутствующим взглядом. Но затем вдруг вскочил, схватил её и продолжил со страстью: — Анна Львовна!

Так же вдруг оборвался. Вся эта невнятная пантомима была томительна для Аси. Она смотрела на Александра Николаевича со всем пылом, что присущ целомудрию, ожидающему важного признания.

— Я не знаю, с чего начать… — молодой ординатор сильнее стиснул Асины локотки. — Я встретил изумительную женщину! Встретил и… потерял!

Благо, Александр Николаевич так упивался иллюзиями, что не заметил, как преобразилось лицо сестры милосердия. Будто её неожиданно и щедро окатили ледяной водой. Да ещё на её беду зашёл Концевич, а у неё недостало сил отнять у Белозерского руки, налившиеся чугуном. Казалось, отпрянь она — и рухнет, пол пробьёт.

Дмитрий Петрович едко фыркнул. Но олуха Белозерского и это не проняло. Так и не выпуская Аси, он обратился к товарищу:

— Любил ли ты, брат Митька, всем сердцем? Всею душою?

— Мне и всем телом не часто доводилось. От дешёвых девок дурную болезнь подцепить опасаюсь. Дорогие не по карману. А искренние… движения, — он кинул на Асю быстрый, но красноречивый взгляд, — не мне достаются.

— Ну тебя! — хохотнул Белозерский, наконец-то отпустив Асю. Он-то не придавал этому жесту значения, он по природе своей требовал постоянных прикосновений с приятными ему людьми. И заметь он Асино смятение, он отнёс бы его на какой-нибудь другой счёт и тут же бросился выпытывать, что её так взволновало.

— Господа ординаторы, вас зовут на консилиум. Тяжёлые роды.

Неожиданно для себя Ася произнесла это буднично, в рабочем порядке. Внутренне подивившись тому, как умеет скрываться, она выскользнула из ординаторской.

Огурцова так мучилась, что Матрёна Ивановна привела профессора. Несчастная роженица больше не испытывала стыда. Никакому чувству, кроме боли, места в ней не осталось. Участившиеся схватки накатывались волнами изматывающей пытки. В кратких перерывах Алёна была отрешена. Наверное, такие же ощущения испытывает пусть и отменный пловец, пытающийся выбраться из прибоя в шторм. Ему почти удаётся, но следующий вал сметает его назад. Рано или поздно заканчиваются силы, а с силами заканчивается и воля. Единственное, что остаётся изнурённому сражением за жизнь, — ждать, чтобы кончилось или сражение, или жизнь. Изнемогание — это страшное. Возможно, самое страшное. Страшнее смерти.

У Алёны не осталось сил даже бормотать молитвы пересохшими губами. Она вся была покрыта испариной, она и вправду будто бы испарялась… Ася промокнула пот со лба роженицы и испуганно поглядела на Матрёну Ивановну. Асю страшило то, что вокруг страдающей женщины, не могущей разродиться, стоят профессор, ординаторы, студенты и кажутся равнодушными. Она понимала, что они просто спокойны. С виду. И что начни они стенать, причитать — было бы глупо.

— Прошу вас, голубчик! — обратился Хохлов к Астахову.

Студент зачитал историю родов:

— Госпожа Огурцова, двадцати одного года, первородящая. Брахицефалический череп, дефекты эмали на резцах. Укорочение верхних и незначительное искривление нижних конечностей, что свидетельствует о перенесённом в детстве рахите. Статус: двадцать часов после начала схваток, пульс восемьдесят ударов в минуту, температура тела…

— Узкий таз! Роды не продвигаются! — перебила студента Матрёна Ивановна. Её изрядно раздражала чепуха, не имеющая конкретно сейчас никакого значения.

Скривившийся Хохлов выразительно глянул на Белозерского, осмотревшего Огурцову.

— Дно матки на три пальца ниже мечевидного отростка, спинка вправо, мелкие части слева. Сердцебиение плода — сто двадцать ударов в минуту. Головка плотно во входе в малый таз, большая головная опухоль, доходящая до дна таза. Схватки сильные, с правильными промежутками, — отчитался тот.

Асю, для которой акушерство было terra incognita, поразило абсолютное спокойствие Александра Николаевича. Он что, не видит, как эта молодая женщина страдает?! Он разве не хочет ей помочь?! Уж кто-кто, но он-то не таков, как остальные! В нём есть чувство!

— Коллеги, что следует из доложенного ординатором? — Хохлов так же ровно обратился к собравшимся.

Решился студент Нилов:

— Рождение затруднено.

— Какая наблюдательность! — иронично воскликнул профессор. — Что же нам делать, господа?!

Понятно, что ординаторам следовало хранить молчание. Вопрос был обращён к студентам. Многоопытным зрелым тоном, хотя никакой зрелости, не говоря уже о многоопытности, в нём не было, выступил Порудоминский:

— Необходимо наложить щипцы!

— Вы будете прекрасным лекарем! — резюмировал Хохлов, да так, что в первые мгновения Порудоминский купился. — В вас есть главное для хорошего доктора: чванство, напыщенность! Людям это нравится. Им кажется, коли доктор важничает, то и соображение у него имеется. Ваше мнение, господин Астахов?

У Алёны началась сильнейшая схватка. Она давно не кричала и стонать перестала. Единственное, на что она пока оставалась способна, — стискивать челюсти так, что зубы скрипели. Переживающий Астахов выкрикнул:

— Необходимо выполнить симфизиотомию!

— Искалечить первородку лишь на том основании, что господину студенту тяжело видеть родовые муки?! Из жалости, так сказать, изувечить?! Как это гуманно!

Профессор саркастически скривился и, видимо решив, что пришла очередь ординаторов, обратился к Концевичу:

— Ваше мнение, Дмитрий Петрович?

— Я за перфорацию головки. И щипцы не будут нужны. Зачем её ещё мучить? Извлечём по частям.

— Но жизненные показатели плода в пределах нормы! — холодно глянув на Концевича, Хохлов обратился к Белозерскому: — Александр Николаевич?

— Профессор, не имеется никаких показаний к каким бы то ни было вмешательствам.

— С чего вы это взяли?!

Вопрос был задан едко, и студенты втихаря обрадовались, что сейчас профессор публично выпорет своего любимца. Глупцы! Урок был не для Белозерского. Урок был для них. Белозерский был глобально одарён в смысле медицины. Но кое в чём он был гениален. А именно: в акушерстве. Он не просто знал его. Он чувствовал и предвидел чувство. Это тем более удивительная интуиция, что опытности у Белозерского было пока немного, хотя, разумеется, больше, чем у Концевича или студентов. Саша Белозерский с первого курса сутками присутствовал на родах и в первый год умирал от боли при каждой схватке, дулся до гематом в глазных яблоках при каждой потуге. На втором году ему стали доверять манипуляции. К полулекарскому экзамену третьего курса Александр Николаевич заслужил профессиональное уважение искушённых повитух, а придирчивей этой породы зверя нет.

— Как уже было сказано: пульс роженицы, температура её тела и сердцебиение плода — в норме.

У Огурцовой как раз прошла схватка, и Матрёна выслушивала плод стетоскопом. Белозерский глянул на неё — Матрёна кивнула.

— После схватки — восстанавливается, брадикардии нет. Нет и явлений чрезмерного растяжения нижнего маточного сегмента. Ни мать, ни ребёнок не находятся в опасности.

Согласный с мнением ординатора Хохлов подхватил речь Белозерского, обращаясь к студентам, назидательно подняв указательный палец:

— Единственная опасность — это нетерпение чрезмерно спешащих с манипуляциями и операциями! В акушерстве значимы исключительно угрозы для матери и для ребёнка! А не эмоциональное состояние роженицы или ваших, господа, чувств. Ни узкий таз, ни продолжительные роды не могут считаться необходимым или хотя бы достаточным показанием ни для симфизиотомии, ни тем более для… — Хохлов грозно посмотрел на Концевича. — На чём основывались вы, Дмитрий Петрович, столь радикально предлагая перфорацию предлежащей части?! Умерщвление жизнеспособного плода!

— На сострадании, профессор! — Концевич ответил с таким несвойственным ему глубоким чувством, что профессор был чуть ли не сбит с толку.

— Хорошенькое сострадание, ничего не скажешь, — пробормотал он.

— Плодоразрушающая операция женщину оставит здоровой, риск инвалидизации нулевой, в отличие от симфизиотомии. А ребёнка потом родит, когда…

Концевич осёкся. Но никто не обратил на его слова внимания, потому что не услыхал. На Алёну Огурцову налетела шквальная схватка, она захлебнулась в вопле. А значит, силы и воля ещё не окончательно покинули её. Студенты побледнели, болезненно переживая муку вместе с ней. Хохлов и Белозерский радостно переглянулись. Молодая крепкая жизнь собралась и пошла в решительный бой, увеличив интенсивность и мощь схваток. Следовательно, будет и продвижение плода по родовому каналу. Просто надо ещё время.

Ординаторы вышли на задний двор.

За ритуальной пантомимой портсигаров невзначай наблюдал Иван Ильич, прислонившийся к запряжённой госпитальной карете, стоящей прямо у ступеней. Белозерский достал Фаберже, довольно скромный, не на заказ, из готовых. И не золотой — серебряный, с маленькой изумрудной застёжкой в золотой оправе и небольшим сапфиром, на который возложили лапы грифоны. Очевидно, Саше хватало такта понимать, что золото — не по рангу. Однако в сравнении с латунным портсигаром широкого потребления, коим владел Концевич, эстетика табели о рангах выглядела… прямо скажем, вызывающе. Особенно вкупе с услужливо протянутой товарищу зажигалкой работы того же мастера.

Иван Ильич вздохнул. В отличие от молодого купеческого сынка, его любимца, он не понаслышке знал: завистник — злее голодного волка. А что Сашка ввиду наивного великодушия никакой вины за собой не чуял, так её и не было. Судить да рядить — себя растерять. Одним это ведомо. Другим — нет. Оттого и беды…

Ординаторы глубоко затянулись. Первым молчание нарушил Белозерский:

— Ты чего сразу живому ребёнку башку крушить предложил?

— Ты девчонку видал?

— Ну?

— Нищета. Лучше сразу. Как она дитя поднимать будет? Чего голытьбу в мир пускать, её и так более чем вдоволь. Жалко мне эту Огурцову.

— Своеобразное милосердие у тебя, Дмитрий Петрович!

— Какое есть. Я, в отличие от тебя, Александр Николаевич, знаю, что такое нужда.

— Так замужняя. Справятся!

— Сегодня — замужняя. Завтра — почём знать?

— В смысле?

— Все под богом ходим. Более никаких смыслов. Если они вообще есть не в виде идеи.

— Нет, ты подожди. Вот дитя. Чем не смысл?

— Смысл чего? Дитя — это случайность. От встречи двух половых клеток.

Как это ни удивительно, но было похоже, что господин Концевич действительно испытывает своеобразное сочувствие.

Возможно, ему просто нравился типаж Алёны Огурцовой. Тонкая прозрачная светлая девочка. Вроде Аси. Интересно, у Аси ноги тоже слегка кривоваты? Вряд ли в приюте кормили вдоволь и разнообразно, да и солнца в Питере, прямо скажем… Хотя, в приюте кормили хоть как-то. У иных обедневших дворян, вроде тех, из которых жена Огурцова, и вовсе ничего не было, он в курсе. Белозерский безотчётно насторожился. Возможно, интуиция у него была не только акушерская. Ему показалось, что Концевич что-то знает. Но спросить он не успел, из клиники вышел профессор. Иван Ильич распахнул задние дверцы кареты. Кравченко и Астахов вынесли носилки с маленькой Соней, над которой кружил Алексей Фёдорович, поднимая крылами ветер.

— Всё хорошо, профессор! — Кравченко дружески тронул Хохлова за плечо, и тот немного успокоился.

— Вот! — обратился он к Белозерскому. — Сонечку в Царскосельский госпиталь перевожу. Вы, Александр Николаевич, неотлучно при роженице Огурцовой. А вы, Дмитрий Петрович, на приёме. На вас госпиталь. На вас! Я с Соней поеду! Бога ради, осторожней! — последнее относилось к Астахову, который, на взгляд профессора, был не слишком аккуратен с носилками. Что было неправдой, потому что студент разве что не парил.

Соню расположили внутри кареты со всеми возможными удобствами. Она крепко спала, потому что ей дали морфий. Все были против, но профессор настоял — на время транспортировки. Всё-таки родных нельзя допускать к лечебной тактике, сто раз они профессора. Соня, как и любой ребёнок, легче переносила боль, чем взрослый. И восстанавливалась довольно быстро, учитывая способность растущего организма к регенерации. Организма здорового, зреющего в условиях полного достатка и солнечной Ниццы если не несколько, то уж раз в год — точно!

Подошёл молодой полицейский с пакетом в руках. Молодой да ранний, в смысле — сообразительный. Тут же подошёл к Хохлову, козырнул:

— Профессор Хохлов? Здравия желаю! Господин полицмейстер велели передать.

Удивлённый Алексей Фёдорович поздоровался, принял пакет и достал плюшевую собачку, выпачканную в крови.

— Что это?

— Вашей племянницы игрушка.

— Точно! Господи! Спасибо! Вот я старый болван! Она всё время плакала, спрашивала, где её Пуня. Как я мог забыть?!

Не то профессор был так громогласен, не то — что скорее всего — Матрёна всё-таки не капнула в воду морфий, и хорошо! — Сонечка открыла глаза и, увидав собачку, тут же потянула к ней ручки. Скривилась от боли, потому что всё-таки травма её была куда серьёзней, нежели поцарапанная коленка. Профессор проявил прыть, неожиданную для его возраста, стати и положения, и в мгновение ока оказался внутри кареты.

— Вот! Вот твоя Пуня, моё сокровище!

— Пунечка! — девочка приняла собачку. — Я боялась, что её убили!

— Что ты, Сонюшка! Нет-нет! Даже слов таких не надо говорить! Никто никого не убил и не убьёт! Собачку ранили довольно легко. Пуня была в больнице… В больнице для собачек. Её там полечили, и добрый дядя вернул нам её…

— А папочка? Когда будет папочка? Раз никто никого не убил и не убьёт, то папа в больнице для папочек?

Тут Хохлову сдавило горло, он только рукой махнул. Кравченко закрыл двери кареты. Иван Ильич забрался на козлы и собрался трогать, но тут Хохлов выскочил из кареты, по лицу его ручьём лились слёзы, он бросился к молодому полицейскому и стал жать ему руку так, будто исключительно этим на земле и держался.

— Спасибо, спасибо! Нижайшее спасибо Андрею Прокофьевичу! Впрочем, я сам! Сам поблагодарю! Я совсем забыл… Она всё плакала… Пуня…

Профессор еле-еле успокоился, сел в карету, и наконец они отчалили. Иван Ильич управлял так, что казалось, Клюква не касается подковами мостовой, а плавно перебирает стройными мускулистыми ногами в нескольких сантиметрах над ней.

— Видишь? — обратился Концевич к Белозерскому, докуривая папиросу. — Переводит в Царскосельский. Сестре его отвалят за героическую гибель кормильца, будто мало он наворовал на должности. Бездетный дядя профессор заботами не оставит. А Огурцова Христа ради пойдёт. «На чём основывались вы, Дмитрий Петрович?!» — зло и точно изобразил он профессора.

Выбросив окурок и сплюнув под ноги, Концевич вернулся в клинику.

— Папироски не найдётся? — спросил у Белозерского молодой полицейский, которому не хотелось скоро возвращаться в управление. Александр Николаевич протянул полицейскому раскрытый портсигар. Тот аж присвистнул:

— Шикарная вещица! Кучу деньжищ стоит! Мне на такой не заработать! В доктора надо было идти! Впрочем, я столько не выучу! — он рассмеялся. Этот парень не завидовал. Он искренне восхищался. Белозерский поднёс ему огня. Полицейский с удовольствием затянулся.

— Надо же! Я-то думал, что наш Андрей Прокофьевич — скотина бесчувственная! А он, вишь, про игрушку девчонкину распорядился… — вдруг опомнившись, что разболтался с незнакомцем, явно из богатеев: — Только вы ему — ни-ни!

— Так вы ж хорошее о нём сказали! — улыбнулся Белозерский. — Да и не вожу я знакомств с полицмейстером, — он трижды поплевал через левое плечо.

Они вместе рассмеялись, как, бывает, смеются здоровые молодые люди, запросто, без причины, всего лишь от переполняющей их доброй энергии.

Ещё через несколько часов мучений схватки у Алёны Огурцовой сделались потужного характера. Надо отметить, что Александр Николаевич все эти часы провёл рядом с роженицей, даже покурить не выходил. И ничем более не тревожился: ни своим честолюбием, ни планами по завоеванию мира и княгини Данзайр. Да, именно в такой последовательности, поскольку завоевать Веру Игнатьевну он считал возможным только так: положив прежде завоёванный мир к её прекрасным ногам. Но сейчас для ординатора Белозерского не существовало никого, кроме роженицы Огурцовой.

Периодически заходившая Матрёна Ивановна исподтишка кидала на него одобрительные ласковые взгляды, сама на себя сердясь за них. Но, будучи человеком справедливым, не отдавать должное его акушерскому таланту она не могла. Как этот молодой барчук находил нужные слова, жесты, как он сумел в итоге сделать то, что не удалось бы сделать ей самой, а Матрёна числилась одной из самых грамотных и одарённых в бабичьем деле. Он проводил Алёну кругами ада умелей Вергилия, ведшего Данте.

И вот уже роженица лежит на спине, согнув ноги в коленях, взмокшая, обессиленная, но не бесчувственная, а настроенная на финальное сражение, грамотно ведомая Белозерским, будто подпитывавшаяся от него эманациями. Она не стесняется студентов. Не до того. Во всём свете для неё существует сейчас только голос врача. Матрёне в очередной раз осталось только подивиться, откуда в этом молодом человеке те интонации, на которые способна разве женщина.

— Подыши, милая, — тепло заговаривал он Алёну. И она вместо того, чтобы кричать, окончательно изматывая себя, послушно дышала, глядя ему в глаза. — Вот так, Алёнушка, вот так. Как начнётся — не голоси, — продолжал он заправской деревенской повитухой. — А вся туда уйди! Туда, родная, а не в щёки! Ни одна баба ещё через рот не родила!

О чудо! Изнемогшая роженица прыснула, и студенты стыдливо улыбнулись не бог весть какой шутке, но неожиданно уместной, приятной и успокаивающей.

— Помоги дитяти! Он тоже кричать хочет, да не может — работает! Вместе вам будет легче. Вдвоём-то грести всегда сподручней, если, конечно, не неумёхи на вёслах. А ты, Алёнушка, на воде выросла, какая же ты неумёха?! Покажи сыну пример!

Матрёна Ивановна сверкнула глазом и хотела съехидничать, как не раз уже ехидничала, когда молодой ординатор делал прогнозы. Но этот прохвост ни разу не ошибся с полом новорождённого! Будто насквозь видел, ведьмак! Ох, не зря он на Бабьи каши[8] родился! Невесёлая та ёлка для его отца была. Старшая сестра милосердия тряхнула головой. Отдавать должное врачу она была готова, но любить Сашку Белозерского?! Увольте!

Студенты изо всех сил пытались выглядеть опытными, но роды их, очевидно, пугали. Они очень напряглись, когда Александр Николаевич, всё время державший руку на животе роженицы, обратился к ней:

— Начинается, Алёна. Толкай его на меня изо всех сил! Он старается! Как любой человек, он жаждет жить!

Огурцова собрала всю волю в кулак и изо всех сил начала тужиться на чудовищную боль там, внизу, как учил её доктор. Только так можно было преодолеть её — не избегая, а идя на неё. Роды — действительно битва в некотором роде, как и всё в природе. Это тоже говорил этот замечательный доктор, немногим старше её, но каким он ей казался мудрым и опытным, будто отец, о котором она всю жизнь мечтала. Не просто хороший, но сильный. Не просто добрый, но поддержка и опора. Не просто образованный, но умеющий передать знание! Таким будет для их сына её обожаемый муж, Огурцов. Он выбросит из головы всю чушь, потому что когда у тебя есть ребёнок, то быть родителем — это прежде всего! Её Огурцов — чистый человек, они воспитают сына…

Эти мысли помогали ей в финальной волне чудовищной боли, на которую она смело пошла и…

— Поздравляю вас, мамаша! — торжественно возвестил Александр Николаевич, показывая ей… — Я же говорил: мальчик! Крепкий мальчишка, килограмма на три потянет! На конфигурацию головки внимания не обращай, это быстро пройдёт, это он старательно на свет двигался!

Алёна Огурцова не видела никакой таинственной конфигурации головки, о которой говорил врач, выкладывая ей на живот дитя, её дитя! Это он про смешную маленькую головушку, похожую на покрытый пухом мокрый огурец? Так всё правильно, Огурцов родился! Алёну накрыло такой волной пронзительной нежности, невероятного счастья, что она даже не заметила, что боль ушла. В этом мире просто не могло существовать боли и страдания! Разве все эти люди вокруг не радуются крику её дитяти, разве их не накрыло облаком, которым стали сама Алёна, её сын, их любовь…

Белозерский кивнул, улыбнулся, погладил Алёну по мокрой щеке — она плакала от счастья, как и положено.

— Да-да, это всегда так! Вон, смотри! — шепнул он Алёне, скосив глаза на старшую сестру милосердия. Разумеется, он знал, что суровая Матрёна Ивановна втихомолку утирает уголки глаз.

— Снова угадал, шельма! — проворчала она. — Мальчик! Радуйся! — обратилась Матрёна Ивановна к Огурцовой. — Всё им проще, чем девкам. Как ты уже сама почувствовала! Сынишку Сашкой назови. В честь доктора. Он у нас баловень судьбы, и рука лёгкая. Другие тебя тут кромсать собирались…

Белозерский признательно поклонился Матрёне Ивановне. Сам не ожидал от неё похвалы и признания. Чуть глаза на мокром месте не очутились. Пришлось срочно вспомнить, что он тут не просто с врачебной, а ещё и с педагогической миссией, и обратить внимание студентов на дитя, искавшее материнскую грудь:

— При узком тазе, господа студенты, между периодами раскрытия и изгнания добавляется ещё и период конфигурации, когда головка приспособляется к форме таза, формируется до известной степени. Задняя теменная кость заходит под переднюю. Самой верной тактикой является выжидательная, и лучше всего, когда в этот период, особо болезненный и болезненный продолжительно, с роженицей есть кто-то, способный успокоить её, провести сквозь мучения, именно поэтому повивальные бабки так часто читают молитвы, цель которых…

В этот момент отошёл послед, Матрёна Ивановна перерезала пуповину и, взяв плаценту с оболочками с белья, переместила её в таз. Вот тут-то и грохнулся на пол Астахов, мужественно державшийся из последних сил и успевший похвалить себя за то, что перенёс роды. Пусть и зажмурившись. Но вид кровавого осклизлого месива с синюшным канатом, оканчивавшимся разрезанными сосудами…

— Это что ж такое, господа?! — удивлённо посмотрел на студентов Белозерский. — Роды были самыми обыкновенными, период конфигурации не такая уж редкость. Что ж вы такие чувствительные!

Ася хлопотала у Астахова, поднося ему пробку от флакона с нашатырём.

— Ой, мой Огурцов, когда раздавленную колесом лягушку видит, кулём валится. Такой легкоранимый! — рассмеялась счастливая родильница. И тут же нахмурилась. — Неужели ещё не приходил?

— Вы адрес дайте, я сбегаю! — с поспешной готовностью отозвалась Ася. Ей более прочих было неловко находиться здесь, когда мужчина работает руками там, где… где Ася не могла представить ничего. Это было тем чудовищней, что Александр Николаевич казался ей таким возвышенным, таким эфирным… Мужские органы, гной, прочие части тел пациенток её не смущали, и она никак не связывала их напрямую с прекрасным ординатором Белозерским. Но при родах, ведомых им персонально, она присутствовала впервые, и это её поразило. Он стал для неё глубже, чувственней, крепче. Это её невероятно испугало. И это же стало причиной того, что её влечение к нему проявилось сильнее. Ей казалось — в том, что он делал, есть нечто порочное, и это порочное лишь крепче привязывало её к нему.

— Погодите бегать! Разрывы есть небольшие, необходимо ушить. Вам надо учиться, Анна Львовна!

— Успеет научиться! — вмешалась Матрёна Ивановна, увидав Асино состояние, которое она прочитала как невозможность ассистировать мужчине в такой женской области, в прямом смысле женской, анатомически и физиологически. — Беги уже!

Ася с огромным облегчением покинула палату, не в силах разобраться с тем огромным, что обрушилось на её девственное неразвитое восприятие.

Из парадной, где квартировала чета Огурцовых, выскочил встревоженный дворник, пересёк двор и выбежал в арку. Развешивающая бельё баба даже не оглянулась. Было понятно, что побежал за городовым. Или кто-то кого-то зарезал по пьянке, или так — и ножа не понадобилось — спился до смерти, такая уж тут публика. И точно, вскоре дворник вернулся с городовым. У городового лик был привычно сурово-обречённым, а дворник что-то торопливо и встревоженно рассказывал, чрезмерно жестикулируя. Типичная картинка.

В тёмном коридорчике убогой квартирки Огурцовых городовой обо что-то споткнулся, чертыхнулся, а дворник завершал своё повествование:

— Гляжу — дверь не заперта. Толкнул…

Вместе они прошли в комнату. На полу лежал Огурцов, точь-в-точь как при визите Концевича. Разве труп повосковел, и пена на губах засохла.

— Ну и вот!

Подытожив, дворник развёл руками, перекрестился. Городовой тоже перекрестился, затем подошёл к телу, нагнулся, пощупал, приметил скромное обручальное кольцо.

— Да он уж закоченел! Супруга где?

— Так рожать пошла! Того дня… Или раньше. Я и поднимался справиться, очень уж милая барышня, да и оба они, всегда по имени-отчеству, вежливые, в праздник — не обидят, хотя сами беднее церковных мышей. А тут — такое!

Городовой принюхался к синим губам в сухих хлопьях.

— Синильная кислота. Самоубивец. Поветрие у них такое нынче. Дня не проходит. То в ресторации две девицы уксусной эссенции с мёдом нахлебались. То недавно прям анекдотический случай. Сельский учитель приехал в Петербург, пображничал с более удачливыми однокорытниками, а по месту службы вернуться не захотел. Ну и кинулся в воду. В кармане записку нашли, как водится, это они любят! — городовой уже приметил сложенный лист бумаги на столе. — Написал, значит, этот сельский учитель, мол, не в силах я после счастливых дней жизни в центре культуры снова вернуться для жалкого прозябания, лучше уж счастливая смерть, чем беспросветная жизнь! Вот такие, брат, истории выеденного яйца. А мнят себя мыслителями, не меньше. Глянем, что наш жилец усочинил… когда ещё был жилец! — городовой развернул записку.

— Так… Что тут… «Нет средств к существованию. Не вижу выхода. Жизнь бессмысленна». Тьфу ты! Бессмысленна! Тут нет средств — в деревню бы поехал, как-то уж прокормился бы. Вона, и место сельского учителя вакантно! — он коротко хохотнул. — Так родила баба-то его? — озабоченно, со всей искренностью спросил он у дворника.

— Я почём знаю?!

— Так справиться надо и… не сообщать, что ли… пока. Есть у неё родня?

— Не-а, сирота.

— Тьфу ты, господи! Вот ведь, и тут клин! Может, её в сельские учительницы, а? И что — что ребёночек? Так он законный. Она вдова, всё честь по чести. Я бы похлопотал. Она из образованных?

— А как же! Всё с книжкой, хоть трава не расти!

Вдруг оба они замерли, инстинктивно почувствовав присутствие кого-то третьего. Разом обернулись — и увидели на пороге комнаты юную девушку в лёгком пальто, накинутом поверх формы сестры милосердия. Зажав ладонями рот, она изо всех сил старалась не закричать. Она только что присутствовала при рождении сына уже мёртвого человека, это добило её окончательно, и она лишилась чувств.

— И это сестра милосердия! — пробурчал городовой. — Учителя топятся, чиновники травятся, сёстры милосердия в обмороки падают! Страстно все желают посвятить себя выеденному яйцу! — повторил он, как припечатал. — Ну, давай сестру милосердия в чувство приводить. Может, она как раз про роды и прибежала… Будем надеяться, нормально всё, так я уж тогда за вдову замолвлю словечко, тот учитель, идиот, как раз на моём участке утопился, так у меня все адреса есть, им позарез учитель нужен, но никто не хочет в глухомань.

В том, что Василий Петрович — а это был он, — не оставит заботой юную вдову с ребёнком, можно было не сомневаться. Такой это был человек. Он бы и сам давно уехал в ту самую глушь. Но что-то его удерживало здесь. И это была вовсе не цивилизация, гори она вместе со всем этим культурным центром! Его удерживали здесь все эти ужасные люди вроде калеки Георгия, беспризорника Егорки, тьмы и тьмы прочих, как совсем конченных, так и с надеждой. Вот эта надежда — как чахотка — держала. И ещё то, что он не считал Устав благочиния всего лишь буквой. В полицию пошёл, потому что дух Устава благочиния был и его нравственным духом, составляя основу его личности.

Ночью Нева темна. Опершись на парапет, Дмитрий Петрович всматривался в воды, казавшиеся бездонными. Но бездна не страшила господина Концевича. Он был не из пугливых. Ординатор курил, безразлично глядя в равнодушную воду, и услыхав шаги, не вздрогнул, не повернулся. Он ждал этого человека. Такая уверенная поступь не могла принадлежать никому другому, даже окажись кто другой здесь в помойное время.

— Слаб кишкой оказался, — холодно сказал Концевич. — Не выдержал, что, целясь в отца, и в девчонку попал. Но дело сделано.

Он вынул из кармана пальто предсмертную записку Огурцова и протянул её в темноту. Через несколько мгновений записка вернулась к Концевичу. Он чиркнул спичкой. Наблюдая занявшееся пламя, он услышал звук удаляющихся шагов и снова головы не повернул. Догорающий клочок Дмитрий Петрович бросил в реку. Затем взял с парапета пухлый конверт с ассигнациями. Концевич положил конверт во внутренний карман пальто.

— Вот и твоя премия, Огурцов. Мне больше достанется.

Он опять посмотрел в воду, на секунду будто бы опечалившись. Это могло показаться своеобразной панихидой по ушедшему товарищу. Но более всего на свете Концевич не терпел сожалений. Не понимал, не испытывал и потому не терпел. Он бросил окурок следом за сгоревшей предсмертной запиской мелкого почтового чиновника Огурцова и прогулочным шагом пошёл по набережной, приходя в хорошее настроение.

Глава XV

Утром к парадной аллее клиники подъехала дорогая бричка, очевидно собственность вышедшей дамы, одетой с той безупречной простотой, что предполагает средства более чем достаточные. Дама быстро пошла по аллее, а кучер, чуть тронув лошадку, подал в сторону, ожидать возвращения хозяйки. Очевидно, что университетская клиника не была тем местом, где подобным дамам оказывается помощь. Но она, взволнованная, почти бежала, хотя и с достоинством. Лет она была около сорока, причём довольно трудно было установить, с какой стороны. В ней чувствовались сила, и опыт, и цельность много повидавшего человека, способного не растерять себя в любых обстоятельствах.

Войдя в клинику, дама несколько умерила прыть. Она отдавала себе отчёт в том, что среди нуждающихся — не только в медицинской помощи — она выглядит неуместно. Подойдя к сестре милосердия, осматривающей распухший палец у малолетнего подмастерья сапожника, ничуть не скривив нос, напротив, улыбнувшись парню просто и открыто, тихо сказала:

— Мне необходимо видеть господина Белозерского.

— Он занят.

— Скоро ли освободится?

— Он в операционной, ассистирует профессору. Но у нас есть другие доктора, и тоже очень хорошие.

— Благодарю, но я обожду.

Дама помедлила несколько мгновений, наблюдая за молоденькой неопытной сестрой милосердия.

— Это гнойный панариций. Надо вскрыть. Отведите мальчика к доктору.

Сестра милосердия пожала плечами, но тем не менее послушалась. Хотя, признаться, она собиралась назначить мальчишке примочки и отпустить восвояси. Но дама говорила с такой уверенностью, к тому же совсем не обидно, что сестра решила подстраховаться. Хотя сегодня на амбулаторном приёме сидел ординатор Концевич, который не любил, чтобы его беспокоили по пустякам, но гнойный панариций — это не пустяк, к тому же повод поставить на место этого напыщенного господина, считающего сестёр неспособными трёх слов связать! Пусть знает, что и сестра осведомлена о том, что такое панариций. К тому же она знала! Просто забыла. Бывает.

Дама несколько нервически курсировала по аллее от входа до ворот и обратно, когда из клиники вышел Белозерский. Увидав её, радостно побежал, как мальчишка, узревший любимую тётушку.

— Лариса Алексеевна! Сказали: меня ищет обворожительная женщина! И — так и есть!

— Саша, не до шуток!

Они обнялись наскоро, Белозерский заметил, что Лариса Алексеевна крайне встревожена.

— Саша, ты мне очень нужен в заведении.

— Присылай ко мне, по обыкновению…

— Срочно! Немедленно! Надеюсь, ещё не поздно! Стала бы я… компрометировать!

Белозерский рассмеялся совершенно искренне.

— Вот уж где-где, но здесь ты меня точно никак не скомпрометируешь. Здесь нет клиентов твоего оазиса. Пациентам, да и врачам нашей клиники, твой оазис не карману! — он резко оборвался и продолжил другим тоном. — Не говоря уже о том, что ты нигде и никогда не можешь меня скомпрометировать…

— Саша, перестань нести чушь, мне не до любезностей, поехали! Ситуация внештатная. Девочка из моих бывших. Приволоклась ко мне. Ну, к кому же ещё, дьявол! Избитая. На сносях. Кровища из причинного места.

— Лар, в больницу надо! — Белозерский понизил голос, но сказал настойчиво, требовательно.

— Тут она если и не помрёт, так за ней околоточный явится. Она любовника ночью зарезала. Пошевеливайся!

Через полчаса Белозерский сидел на краю диванчика в гостиной Ларисы Алексеевны, владелицы публичного дома для богатых господ. Квартира Ларисы Алексеевны находилась тут же — на третьем этаже заведения, в дальнем крыле, и кардинально отличалась убранством от прочих интерьеров трёхэтажного особнячка. Не зная, чем она занимается, не находись эта квартира здесь, Ларису Алексеевну запросто можно было бы принять за вдову мелкого лесопромышленника, нераздельно унаследовавшую небольшой капиталец да маленькое дело на полном ходу, коим сама и управляла.

На строгом диванчике распростёрлась девка, опустившаяся на самое дно, грязная, избитая, со свежими гематомами и кровоподтёками, а равно и с фингалами, демонстрирующими все стадии превращения оксигемоглобина в гемоглобин, затем последовательно в метгемоглобин, вердохромоген, биливердин и билирубин. Что говорило о том, что били её часто и регулярно, тут не надо было ходить за заключением к Бернгарду Августовичу Кёрберу, основателю русского института судебной медицины, и к его брату Эрнсту Фридриху Эдуарду Кёрберу, изучавшему гемоглобин для нужд именно судебной медицины. До Эрнста было уже и не добраться — он давно погиб на Кавказе, ещё в 1869 году, получил врачебное назначение в военное ведомство. Докторскую по гемоглобину, впрочем, успел написать. И Бернгард Августович, и поныне здравствующий, устал напоминать, что работы о гемоглобине не его, но брата. В общем, лишь бы на благо науке. Каждый раз, когда Саша Белозерский горячо жалел, что не попал на Русско-японскую войну, Василий Андреевич вытаскивал из своей набитой всяким хламом памяти факт о выдающемся русском враче Эрнсте Фридрихе Кёрбере, который погиб настолько рано, что даже его работа приписывается другому русскому врачу, Бернгарду Кёрберу.

Истерзанная девка была в сознании. И пульс её не вызывал у Белозерского особой тревоги. Он тщательно изучил его на предмет асимметрии, но нет. Что не могло не радовать. От шока она далеко. Хотя шок — дело такое. Сейчас далеко — через мгновение поздно.

— Как зовут?

— Стеша, — хрипло выдавила девка.

— Стеша, заголи живот. Лара, подай стетоскоп.

Лариса Алексеевна достала из докторского саквояжа Белозерского стетоскоп и опытным движением вложила его в руку. Белозерский приставил инструмент к надлобковой области, долго и тщательно выслушивал сердцебиение плода. Надо отметить, что дыхание он задержал исключительно потому, что выслушать хотел максимально тщательно. Врач должен быть небрезглив! И внимателен!

Выслушав, привычным движением попытался отправить его в карман халата, но обнаружил, что в сюртуке. Ну да! Он вспомнил, где он. Отдал стетоскоп Ларисе.

— Ритм не держит. Тоны глухие. Отмучивается.

— Я умираю? — безразлично спросила Стеша. Это испугало Белозерского.

— Не ты! Дитя… Плод!

— Слава богу! — выдохнула Стеша с облегчением.

— Тьфу ты, дура несчастная! — прикрикнула на неё Лариса Алексеевна, перекрестившись. Затем повернулась к углу с иконами и перекрестилась ещё раз. Уже более осмысленно, а не ритуально, как чаще всего крестятся, одновременно ещё и через левое плечо трижды сплюнув.

— Господи, прости её! — попросила она и отвесила красному углу поясной поклон.

— Лара, мне нужна водка. Объясни ей, как на осмотр…

— Да знает она! — с раздражением перебила Лариса.

Обработав руки, Белозерский произвёл внутреннее акушерское исследование, после чего снова обильно омыл их в водке.

— Поперечное положение плода, начавшаяся отслойка плаценты. Плодоразрушающая нужна моментально! Иначе — кровавый водопад.

Лариса Алексеевна кивнула, ей не надо было объяснять, что всё это значит.

— На диванчике не прооперируешь.

Хозяйка специфического заведения не выглядела напуганной, напротив, вид имела собранный и решительный.

— Саша, это — стол! — констатировала она твёрдо и властно, выкинув указующий перст на шедевр мебельного искусства из мастерских Абрамцево.

Белозерский колебался. Лариса понимала, что его пугает вовсе не мысль о том, что он осквернит работу выдающихся мастеров.

— Я помогу!

Подойдя к столу, она решительно смела с него все бумаги и приборы. Этот жест и торжественный грохот рухнувшего на пол мраморного письменного прибора отчего-то убедили Белозерского. На самом деле, конечно же, подруга взяла его на профессиональную гордость. Он почувствовал лёгкий укол в эго: ещё одна женщина решительней и опытней его. Это было невыносимо. Требовалось срочно доказать обратное. Не им, это бы ладно — себе!

— Что-то бабы взялись мною командовать! — проворчал он себе под нос. После чего взял несчастную проститутку на руки и отнёс на стол.

Тем временем по направлению к заведению Ларисы Алексеевны лёгким шагом шла не кто иная, как княгиня Данзайр собственной персоной. В мужском платье и так глубоко надвинув шляпу, что даже цветочница, к которой она подошла выбрать букет, поначалу одарила её самой обольстительной улыбкой «для мужчин». Вера Игнатьевна расхохоталась, и цветочница заимела вид настолько смущённый и нелепый, что получила сверхщедрую плату. Затем Вера подкралась в самой хулиганской манере к Авдею, стоявшему неподалёку от дверей в ожидании клиентов, и хлопнула его по широкой кучерской спине.

— Приметил, приметил я вас, барыня!

Авдей спокойно повернулся, и те, кто его знал, могли бы сказать, что он рад видеть княгиню. Или те, кто верят в то, что псы улыбаются, — и при этом улыбку не путают с оскалом.

— А я вот живая! — смеялась Вера, тиская Авдея, как маленькая племянница любимого дядюшку. Прохожие недоумённо оглядывались, вероятно размышляя, что могло быть общего у молодого господина щёгольской наружности с простолюдином людоедской внешности. Встреть последнего ночью в тёмном переулке — неприятностей не миновать, хоть бы живым уйти!

— Знаю! — пророкотал Авдей, и это было похоже на ворчание северокавказского волкодава, пугающее тех, кто не знаком с этой породой. Да и кто знаком, не скажет наверняка: рад тебе прирождённый убийца или сейчас в яремную вену вцепится. — Что ж я, газет не читаю?!

При этом Авдей не слез с козел, Вера крутилась вокруг него, но княжеский герб с неё не осыпался.

— Идите, распугаете мне клиента!

Вера поцеловала его в щёку и спросила:

— Можно?

— Валяйте!

Она спрыгнула и, достав из кармана наилучший сахар-рафинад, направилась к лошадиной морде. Дворник заведения, наблюдавший эту сцену, чуть ли не до смерти перепугался. Авдей никому не разрешал приближаться к своей кобыле. Куда уж угощать. Дворник был новенький. Он не знал причудливых переплетений судеб этих двоих. И того, что встретить однажды ночью в тёмном переулке Авдея было для Веры благословением божьим. А позже — и она спасла его, в той самой гостиной хозяйки борделя, хотя и не на столе, на столе Авдей бы не уместился.

Лошадь покосилась на хозяина. Авдей кивнул. Она, пытаясь сохранять равнодушную мину, потому как наши животные похожи на нас или очень хотят походить, схрумкала сахар с Вериной руки. Кобыла Авдея характер имела живой, эмпатичный, или же в переводе с греческого: страстный, — и потому после ткнулась мордой Вере в лицо. В это мгновение из-под личины Авдея показался его истинный лик. Вера Игнатьевна этого не видела, но ей не надо было видеть, чтобы знать.

Потрепав лошадку по холке, она направилась прямиком ко входу в заведение, на дверях которого стояла юная девица, из чистеньких, одета без вызывающей развязности, а то и откровенного скотства заведений дешёвых, что сути дела не меняло. Бордель и есть бордель. Увидав женщину в мужском костюме, девица не высказала ни малейших признаков удивления, разве что лёгкое презрение. Такова особенность падших женщин, они ко всему и вся относятся с презрением, и чем дольше и глубже они падают, тем тяжелее и одновременно боязливее это презрение. Эта была из начинающих.

Подойдя, Вера приподняла шляпу.

— Здрасссьте! — процедила девица, почуяв, как это умеют все проститутки, что это не клиент.

— И тебе не хворать! — приветливо произнесла княгиня. — Из новеньких? Давно сюда не заглядывала. Чего ж не в фабричные?

— Будто их мало е…т!

Девица с такой лихостью произнесла короткое бранное слово, означающее половой акт, что Вера Игнатьевна расхохоталась.

— Всё с тобой ясно!

— Ой, что вам ясно? Понимали бы чего! У меня сестрица старшая на фабрику пошла, так её мастер забесплатно имеет, когда пожелает. И даже шоколаду ей за это не полагается. Только сифилис!

— И тебе сифилис положат, дай срок. Это пока ты свежачок-с…

— Не про вашу честь! — процедила девица, не зная, чем ещё уязвить наглую весёлую тётку.

— Так точно, благодарю покорно! — Вера отвесила девице ироничный поклон. — Хозяйка на месте?

С девки моментально слетела спесь, она начала подобострастно суетиться.

— Госпожа хорошая, если вам чего специального надо, мы и без Ларисы Алексеевны разыщем лучшего сорта, в лучшем виде. А хотите — и меня!

— Из сапфического, детка, меня интересует разве стих!

Усмехнувшись, Вера подвинула девицу и вошла в заведение. Та метнулась за ней, что-то лопоча, опасаясь не Веры, но хозяйки.

В квартире Ларисы Алексеевны Стеша лежала на столе в гостиной, согнув ноги в коленях. Эта несчастная баба так привыкла к страданию, что не стонала. Белозерский в очередной раз сделал про себя заметку, что чувствительность к боли не настолько физиологическое состояние, коим его полагают даже величайшие умы. К страданию, как и ко всему другому, можно приучить. Сказать по правде, госпожа Огурцова чисто физиологически же испытывала куда меньшую боль от безусловно тяжких, но всё-таки эффективных схваток. Ибо её плод конфигурировался, продвигался, работа осуществлялась. Здесь же схватки были воистину мученические, поскольку не были ни на гран эффективными. Плод лежал поперёк, и вытолкнуть его полому мышечному органу — матке — не представлялось никакой возможности. Оттого орган сокращался всё сильнее, ибо его задача сейчас только в том и состояла: изгнать плод. Но Стеша не кричала, не маялась. Возможно, она была настолько измотана, что уже не могла. Вероятно, это была — как её для себя называл Белозерский — биохимическая усталость.

Он живо интересовался всем новым в науке, и чем новее, тем лучше. Новейшая наука — биохимия — вызывала в нём яростную страсть. И не менее яростную зависть к немцу Карлу Нейбергу, который, вишь, «ввёл термин в научную среду». Уже употребляли это словечко! Все давно знают, что нет биологии без химии и наоборот. Вот он, Александр Николаевич Белозерский, возьмёт и введёт в среду термин «биохимическая усталость». Завтра же пойдёт и запатентует! Или не торопиться? Серьёзно обдумать, провести серию наблюдений и написать работу о том, что нравственные страдания ни в какое сравнение не идут со страданиями физическими. Впрочем, если истоки нравственного страдания…

— Саша! Инструменты готовы!

— А? Да! Хорошо! — Белозерский осмотрел акушерский инструментарий, мастерски разложенный на накрытом чистым полотенцем табурете, по правую руку от него. — Кокаин достань из саквояжа. Морфинистка? — он кивнул на Стешу.

— Разумеется! — ответила Лариса Алексеевна. — Потому и выгнала. За то и промышляет. И себе, и «коту». Не принесла — вот и избил. На такое, — она указала на возвышающийся Стешин живот, — немного любителей.

— Тогда побольше дозу.

Лариса одарила Белозерского красноречивым взглядом. Естественно, она это знала.

— Доктор! — прохрипела Стеша. — Доктор! Ему… больно не будет? — она положила руку на живот.

— Раньше думать надо было! — зло отозвалась Лариса Алексеевна, возясь с кокаином.

Белозерский грозно зыркнул на неё.

— Нет, Стеша, — как можно ласковее сказал он.

— Правду говорите или врёте?

— Не знаю, Стеша.

— Чего не знаете?

— Правду говорю или вру.

Лариса Алексеевна всхлипнула и все силы мобилизовала, чтобы не дать себе разрыдаться. По щеке Стеши скатилась слеза. Она сама не сразу поняла, что это. Казалось, плакать она разучилась.

Вера Игнатьевна отлично ориентировалась в заведении и сейчас решительно шла коридором третьего этажа. За ней семенила девица, нервно лебезя.

— Не велено беспокоить! Что ж вы меня не слушаете совсем, дама хорошая! Лариса Алексеевна наказала…

— Ну не выпорет же она тебя!

Вера подошла к двери, рванула её на себя. Против обыкновения дверь оказалась запертой.

— Что за чёрт?!

Вера оглянулась на побелевшую девицу.

— Что тут происходит?!

Та лишь мотала хорошенькой головкой, да так, что казалось, этот орган, призванный у иных лиц как женского, так и мужского пола только головные уборы носить, сейчас отвалится.

Вера постучала. Постучала громче. Требовательней. Стала колотить в дверь.

Водный раствор кокаина, введенный в прямую кишку, подействовал, Стеша обмякла. Лариса Алексеевна придерживала ноги, Белозерский собирался приступить к работе, но оглушительный грохот заставил их подпрыгнуть. Стешины ноги безвольно разъехались.

— Наказала же: нет меня! Что за дьявол! Я мигом. Разберусь. Без меня не начинай! И вообще, чего ты прыгаешь?! Ладно, я! У тебя тут шимоза над ухом разорвись — ты глазом повести не должен! А если железо в матке?!

— Так не было ещё!

— Всегда веди себя так, будто оно там, акушер хренов!

Он бы ответил, но Лариса Алексеевна вынеслась из гостиной. Да и что ответишь, если она права.

— Я вам задам! — ворчала Лариса, подойдя к двери. Приоткрыв её чуть, она высунулась, грозно шипя:

— Разве я не ясно выразилась…

Она наткнулась на Веру.

— Здравствуй, Лара! — произнесла княгиня. — Я не могу понять, что ты испытываешь. Радость? Облегчение? Беспокойство?

— Всё сразу!

Приоткрыв дверь пошире, ровно настолько, чтобы втащить Веру в квартиру, она приказала девице:

— Ни для кого!

Лариса Алексеевна заперла дверь на замок, после чего дала волю чувствам. Она горячо обняла княгиню, приговаривая:

— Господи, Вера Игнатьевна! Верка, боже! Как я рада! Родная моя!

Княгиня обнимала хозяйку борделя не менее горячо.

— Лялька! Лариса Алексеевна!

— Девочка любимая!

— Лялька!

Наобнимавшись, они троекратно расцеловались. Вера, отодвинув подругу, спросила её:

— Ляля! А какого ты шепчешь?!

Вера всмотрелась в лицо Ларисы внимательней. Посуровела. Всунула ей букет — для неё и покупала, — и широким решительным мужским шагом пошла в комнаты. Лариса, прихватив юбки, побежала за ней.

— Вера Игнатьевна, я очень тебя прошу…

Белозерский как раз завершал контрольное акушерское исследование, когда в гостиную вошла Вера. Он ожидал увидеть кого угодно, от чёрта лысого до полицмейстера, но только не её.

— Княгиня!

Он уронил правую ногу Стеши и весь обратился навстречу Вере, протянув обе руки, причём ладонь правой по запястье была в крови и выделениях из родовых путей проститутки.

— Профессионал! — саркастически припечатала Вера Игнатьевна.

Его бросило в краску. Опростаться перед Ларой — ладно! Но перед женщиной, которую он собирался завоевать, прежде покорив мир!..

Он метнулся к Стеше, согнул ей ногу в колене, снова поворотился к Вере — нижняя конечность пациентки опять безвольно распрямилась. Вера в несколько мгновений оценила ситуацию, пока Белозерский вёл себя, как очумевший от радости цуцик, будь у него хвост, он бы отвалился сейчас.

— Княгиня! Я только о вас и думал! Сама судьба сводит нас!

Вера сняла пиджак, закатала рукава рубашки, кивнула Ларисе на графин с водкой.

— Обработать!

Пока Лариса поливала ей на руки, Вера ответила Белозерскому:

— Сама судьба, угу! Такая шутница! То на уличной бойне свидание устроит, то рандеву в борделе! А ты, калоша старая, — она гневно глянула на Ларису, — ты зачем мальчишку под монастырь подводишь?!

— Я не мальчишка! — выкрикнул Белозерский.

Но на него дамы не обращали внимания. Лариса ответила подруге. С горечью. С надрывом. С отчаянием. И с угрызениями совести.

— Вера Игнатьевна, а куда мне её?!

— В больницу!

— Верка, так зарезала она своего «кота»!

— Об этом в клинике голосить не обязательно. А если эта девка тут, у тебя, концы отдаст? То считай ты в этого юнца, — княгиня кивнула в сторону Белозерского, — собственноручно нож воткнула!

— Я не юнец!

Вера обработала руки, подошла к спящей Стеше, проверила пульс. Скомандовала Белозерскому и Ларисе Алексеевне:

— Ноги ей в коленях согнули, развели.

Она выполнила внутреннее акушерское. Ситуация была ясна. Вера села на табурет, где прежде сидел Белозерский, глянула на инструментарий. Одобрительно или, может, иронично — кто ж её поймёт! — хмыкнула.

— Ишь ты! Напёрсток Блонда[9] имеется! Какой предусмотрительный малыш!

— Я не малыш!

Но Вера уже потеряла интерес ко всему, что не касалось текущей операции. Она надела на большой палец инструмент для манипуляции, крайне травмирующей прежде всего душу оператора. Развернулась к углу с иконами. Так, в напёрстке, и перекрестилась.

— Прости, очередной предвечный младенец!

Если бы кто-то наблюдал эту сцену со стороны, кто-то совершенный ханжа, пустой человечишко, считающий себя нравственным лишь на том основании, что жизнь его не представляет ничего занимательного — он бы и то не посчитал сие за фарс. Ибо голос княгини, жест её, мимика её были искренними, проникновенными, как бывает не у всякого проповедника, пастыря. Если таковые вообще случаются искренними. В лучшем случае они бывают всего лишь проникновенными. В случае обыкновенном они походят на свою паству.

— Зафиксировали и замерли!

Опытная рука Данзайр, вооружённая хирургическим акушерским инструментом, вошла в матку Стеши, чтобы облегчить мучения матери. Нерождённый младенец уже был на небесах. Лара умела разводить кокаин в пропорции милосердия, коли того требовали неизбежные обстоятельства. Лариса Алексеевна много грешила и не просила прощения у Господа, в которого веровала. Из всех присутствующих, как это ни смешно, в Господа веровала она одна безо всяких но и если. По-настоящему. Как должно. А посему не верила в индульгенции. Она не считала происходящее грехом по целому ряду причин, включая медицинские: в любой больнице врач сделал бы то же самое. С той разницей, что Стеша немедленно бы оказалась в тюрьме за убийство. Слишком много свидетелей, к ней уже заходил следователь, и её словам «не знаю, давно не видела!» — поверил безоговорочно, у него выбора нет. У Стеши, может, ещё есть. Лариса Алексеевна должна была точно знать, что плод мёртв. Потому что никто из акушеров не может ответить на вопрос, будет ему больно или нет. Не потому что врёт. А потому что не знает, врёт или нет.

Спустя сорок минут Стеша лежала на диванчике, сон её был глубок, дыхание ровно, сердцебиение стабильно. Вера Игнатьевна сидела в кресле, положив ноги на журнальный столик. Она курила, стряхивая пепел в стоящую на подлокотнике массивную хрустальную пепельницу. Лицо её… Довольно сложно описать человека не столь уставшего, сколь начинающего смиряться с тем, что выхода из бессмысленности не существует, существует лишь её круговорот. Вера Игнатьевна была энциклопедически образованной женщиной и была достаточно знакома со вторым началом термодинамики. Согласно Клаузиусу, теплота не может самопроизвольно переходить от более холодного тела к более горячему. Формулировка Томсона звучала иначе, но суть была эквивалентна: невозможно преобразовать в работу всё тепло, взятое от тела, не производя никаких других изменений состояния системы. Собственно, многоумные мужи всего лишь пытались познать алгеброй давно известную гармоничную восточную концепцию Хаоса, Теоса и Космоса, трёх причин и составляющих компонентов Бытия, и что бы мы ни делали, всё будет так же, как если бы мы не делали ничего.

— Чушь! — хмыкнула Вера.

— Что чушь? — с готовностью вскинулась Лара, чувствуя себя виноватой перед подругой.

— Всё — чушь. Налей мне водки, будь любезна!

Лариса Алексеевна бросилась исполнять. Белозерский складывал в саквояж инструменты, тщательно им очищенные и обработанные должным образом. Он молчал, что было необычно для него. Втихомолку подглядывал за Верой, несколько минут кряду курившей, будто созерцая пустоту. Вот! Именно. Не «глядя в никуда», а не более и не менее как «созерцая пустоту». Он смог сформулировать для себя выражение её лица, и ему стало страшно. И точно как Ася, больше влюбившаяся в него из-за того, что он глубже её представлений о нём, так и он, в свою очередь, сильнее увлёкся Верой, хотя казалось, больше некуда, она и так целый мир.

Ахнув севастопольскую стопку до дна, Вера тряхнула головой и скорее проформы ради произнесла:

— В клинике вовремя кесарское сделать — был бы ребёнок живой. Может, и здоровый. Они, — кивнула она на Стешу, — крепкие. Плацентарный барьер защищает почти от всего.

— И куда его? — с болью спросила Лариса Алексеевна.

Белозерского вдруг осенило.

— Вы знакомы?! — он закрыл саквояж и посмотрел на Веру, на Ларису, как первый раз увидел.

Женщины переглянулись и расхохотались. До слёз. Напряжение выходит и так. И так гораздо лучше, чем через надрывные бессмысленные стенания.

— Какой ты наблюдательный! — язвительно заметила Вера Игнатьевна. Она выразительно посмотрела на его саквояж и сказала серьёзно: — Инструменты в пароэлектрическом шкафу обработай. Или формалиновым газом. Эта девка — энциклопедия венерических болезней.

Помимо воли Белозерский бросил взгляд на свои руки. Вера Игнатьевна усмехнулась.

— Ни порезов, ни ссадин у тебя, барин! Сразу видно благородного человека, ни разу в жизни картошки не чистившего.

— Чистил я картошку! — совсем по-мальчишески выкрикнул он. — Мне Василий Андреевич не разрешал, а я тайком к кухарке бегал и чистил, чистил! Я тайно чистил картошку!

Лариса Алексеевна прыснула.

— Если ты недавно тайно чистил картошку, то ещё раз руки водкой обработай. А нет, так давайте лучше внутрь примем. Как положено, на троих. Раз уж мы соучастники, то собутыльниками сам бог велел сделаться!

Лара подала серебряный поднос с тремя полными хрустальными севастопольскими стопками мальцовского завода.

— Страху я натерпелась!

— Ладно тебе, в переделках и пострашнее бывали. И вместе, и порознь. Вон и Сашка наш, оказывается, тайные вылазки в стан кухарки осуществлял! Ну! За боевое товарищество!

Все трое чокнулись, женщины опрокинули.

— Лариса Алексеевна меня от панели спасла, Александр Николаевич. Так что да, мы знакомы.

У Белозерского водка не в то горло пошла. От неожиданности. Он поперхнулся, закашлялся, из глаз брызнули слёзы. Лариса, делая Вере укоризненное лицо и едва сдерживая смех, похлопала молодого красавца по спине, и он довольно скоро пришёл в себя.

— Это не потому, что я водку пить не умею! Я умею!

— Мы поняли. Это от неожиданности. Я же люблю эффектные выходы, Александр Николаевич. Ваш папа быстрее догадался, и с ним теперь неинтересно проделывать эдакий кунштюк. А с вами каждый раз прекомично.

Глаза у Веры смеялись, хотя говорила она очень серьёзным тоном.

— Верка, рубашку переодень! Рукав весь в кровище! — опомнилась Лариса Алексеевна.

— Дай, если в арсенале имеется, переодену. Я к старой подруге в гости шла, с букетом и приветом. Не ожидала, что для меня стол накроют от всех щедрот сразу головкой, туловом и мелкими частями плода, причём с приоритетным правом самоличной разделки туши.

— Я бы и сам справился!

— Ой, заткнись! — отмахнулась княгиня. Впрочем, как-то совсем и необидно.

Лариса Алексеевна распорядилась послать Вере за рубашкой, княгиня переоблачилась. Затем сварила кофе, и сейчас все трое чинно распивали горячий ароматный напиток в гостиной, являя собой олицетворение пристойного зажиточного быта. Кабы не то, что делали они это в публичном доме, с видом на диванчик, на котором потихоньку приходила в сознание несчастная опустившаяся девка, перенесшая операцию, за которую и ей, и исполнителям грозили серьёзнейшие уголовные наказания.

Александр Николаевич вдруг почувствовал гражданский зуд. То есть причиной вспышки являлась жалость к этой конкретной и тьме других обездоленных женщин, но симптоматически это проявилось в форме нелепейшего гражданского зуда. Он заговорил с состраданием, с ужасом понимая, что помимо воли в его тоне густо ощущается барское презрение, недостойное как минимум хорошо воспитанного человека.

— В какое скотское положение у нас поставлена женщина!

Это вылетело первым. Вера незаметно подмигнула Ларисе.

— Безусловно, Александр Николаевич!

Она была так серьёзна и проникновенна, что вместо того, чтобы насторожиться, он окрылился и его понесло.

— Каким чудовищем надо быть, чтобы жестоко избить женщину на сносях! Чтобы заставлять отдаваться её другим за дурман!

— В чём же вы видите истоки такового чудовищного скотства, друг мой? — спросила Вера.

Хотя он внимал её интонациям, но ни грана подвоха не учуял. Потому продолжил в лучших традициях той самой лимфатической русской интеллигенции, которая прежде всего про «Кто виноват?»[10] месит, через семнадцать лет призадумается «Что делать?»[11], и все призадумки в слова ни о чём смесит. И так уже который век!

— Как же в чём?! — воскликнул Саша Белозерский, вскочил с кресла и стал нервически прохаживаться по гостиной. — Как же в чём, Вера Игнатьевна?! Вы, умнейшая женщина современности, не понимаете элементарного! Истоки оного скотства, безусловно, в среде, породившей этих несчастных!

— Какая же среда их породила?

Лариса Алексеевна лишь головой качала, глядя, как неразумный отрок сам в западню лезет. Белозерский, расхаживая, стал загибать пальцы, менторски вещая:

— Нищета — раз! Полное отсутствие образования — два! Те обстоятельства, которые гонят их торговать телом…

Вера вклинилась, органично вписавшись в его интонации:

— …И те господа, которые это тело покупают!

— Именно! — торжествующе изрёк молодой дурак.

И будто со стеной с разбегу столкнулся. Тут же стал цвета варёной свёклы. Стряхнул ладонь, сбрасывая счёт. Растерянно глянул на Лару — та беззвучно смеялась, не в силах более сдерживаться. На Веру боялся смотреть. Стало как-то неловко двигаться, дышать, существовать в целом. Если бы можно было застрелиться из воображаемого револьвера, он бы уже лежал на полу с дыркой в бестолковой головушке. Княгиня никак не помогала ему. Напротив, выждав нужную паузу, она спросила довольно ехидно:

— Вероятно, и с Ларисой Алексеевной вы, господин Белозерский, свели знакомство, когда обстоятельства погнали вас торговать телом?

— У меня без содомии! — утирая слёзы, выступившие от смеха, произнесла хозяйка публичного дома.

— Или же вы познакомились с великолепной Ларисой Алексеевной, тела приобретая? Раз уж имеется такая услуга. Да и заведение фешенебельное, ничего не скажешь!

Вера встала, подошла к нему вплотную, взяла за подбородок и посмотрела ему в глаза. Кровь бросилась к его вискам, в голове зашумел прибой. Он захотел умереть пуще прежнего, стал лепетать сбивчиво, понимая, что всё это не аргументы. Аргументов здесь быть не может, только покаяние, но, похоже, от него ждут не покаяния, а разумения. А разумение и детский лепет — категории несовместимые.

— У Ларисы Алексеевны действительно приличное заведение, она очень хорошо девочек содержит. Я не готов… не готов… был! Был не готов вступать в романические отношения. Организм же…

Он заметил в глазах княгини брезгливость. Она выпустила его подбородок — и это был жест презрения. По нему градом катился пот, господи, какая-то вегетативная буря, что ж такое-то, взрослый мужик! Лара подошла к нему и похлопала по плечу, как маленького. Тоном ласковой тётушки произнесла:

— Ну-ну, Саша! Ну-ну!

После чего обратилась к Вере, и сарказм если и был, то неуловим для Белозерского в его обстоятельствах. Казалось, он был ближе к шоку, нежели Стеша. Вот и разберись, какие страдания тяжелее, нравственные или физические, когда ты идиот.

— Господин Белозерский весьма щедрый и порядочный молодой человек, Вера Игнатьевна. Он никогда не поднимал руку на щедро оплачиваемые им тела.

— Организм же требует не руки! — подхватила Вера. — Ладно, хватит! — сказала она резко. — Он и так раздавлен, унижен.

А самое главное: он внезапно — надо же, внезапно! — понял очевидное: он и есть часть того, что порождает… и тому подобное, всего этого бреда из бездельных книжонок и газетёнок, что он тут нёс.

Белозерского спасла очнувшаяся Стеша.

— Пить…

Лариса Алексеевна бросилась к графину с водой. Вера подошла к девке, проверила высоту стояния дна матки. Попросила со всей профессиональной корректностью, суть холодностью:

— Ноги раздвинь, пелёнку посмотреть.

Дамы позабыли о стоящем столбом Белозерском. А он в очередной раз позабыл, что врач. И к пациентке был вызван именно он, а не княгиня Данзайр. И коли согласился… Он рванул к диванчику, остановился. Снова рванул.

— Проверь пульс на асимметрию, — сжалилась Вера.

Ей не чужда была концепция сострадания. Барчук имеет такое же право на сочувствие, как и опустившаяся девка. Перед Хаосом, Теосом и Космосом — все равны. Именно так. В прямом смысле. Поскольку Хаосу, Теосу и Космосу — всё равно.

Саша бросился исполнять. Дело оказывает анестезирующее пособие при нравственных страданиях. Убедившись, что со Стешей всё в порядке, во всяком случае в том, что проходило по их лекарскому ведомству на текущий момент, и попрощавшись с любезной Ларисой Алексеевной, Вера Игнатьевна и Александр Николаевич покинули заведение.

Они шли по улице вместе, не сговариваясь. Возможно, им было по пути, а возможно, и нет, ни один не уточнял у другого, куда направляется, просто они шли рядом, и всё. Белозерский был раздавлен и против обыкновения не размахивал саквояжем, будто изрядная часть мальчишества была извлечена из него опытной рукой, как части мёртвого плода из опустившейся проститутки. Некоторое время шли молча. Княгиня созерцала мир. Мир в самом простом смысле этого слова. Мир, в котором орудийные выстрелы не становятся всё чаще, и поневоле начинаешь считать промежутки между ними, будто между родовыми схватками. Мир, в котором не каждая твоя мысль связана с войною, не каждое действие твоё с нею сообразуется.

— Я совершеннейший идиот!

Она не сразу поняла, о чём он.

— Ах, вы всё об этом! Оставьте, Саша! Люди, мы все — совершеннейшие идиоты. Просто вы ещё не научились маскироваться.

Он так был ободрён её «Сашей» и тем, что она не бежит от него с омерзением, что завёл с энтузиазмом:

— Не замечать наглядного! Быть звеном в цепи зла!

Вера Игнатьевна глянула на него насмешливо:

— О боже, хватит! Самоуничижение паче гордости.

— Но княгиня!..

Белозерский застыл, будто громом поражённый. Вера прошла несколько шагов, прежде чем заметила, что он отстал и стоит столбом, округлив глаза и глядя на неё так, будто ему три года, ему открылось что-то страшное и он сейчас заревёт.

— Что опять?!

— Я законченный глупец! Как я мнил, что могу быть врачом или… или вообще хоть кем-то, когда путаюсь в понятиях, не замечаю бросающегося в глаза! Ничего, ничего не замечаю! Вы — княгиня!

Вера подошла к нему, потрогала лоб. Обратилась так, как доктор обращается к малышам. Ласково и не отделяя себя, чтобы маленькому не было страшно в одиночестве самоидентификации:

— Да, Сашенька. Мы это знали. Мы читали это в газетах. Мы не скрывали титула.

— Княгиня! — возопил Белозерский так, что случайный прохожий с шага ринулся в галоп, минуя рысь.

— Да, детка, княгиня. И?

Он уставился на неё из бездны отчаяния. Она наконец сообразила, о чём он, и рассмеялась.

— Ах, вы об этом, мой юный друг!

— Княгиня! Везде — княгиня! Все обращаются к вам: княгиня. И я обращаюсь к вам: княгиня. Вы настолько имя собственное, вы настолько… что будто бы и нет никого… И я так полагал, бездумно говоря, а вы… То есть вы… Вы!..

— Говорите, раз озарило. Это не так страшно, как вам кажется. Ну что вы окаменели? Я не юна, но не Медуза Горгона в самом деле! — Вера откровенно забавлялась. — Я вам помогу, Саша. Да, я не княжна, я именно что княгиня, потому что я… — она взяла учительскую паузу, такую, где уже всё разжёвано, осталось дать верный ответ, чтобы вытянуть удовлетворительную оценку.

— Замужем! — выдохнул Белозерский и зажмурился. Просто чтобы перекрыть слёзные шлюзы.

— Конечно, мой дорогой! — резюмировала Вера, спокойная, как море в штиль. Она старалась не расхохотаться. Это очень забавно, когда молодой мужчина пытается не заплакать из-за пустяка, а всё ещё молодая женщина, гораздо более зрелая, старается не осмеять то, что молодому мужчине пустяком не кажется.

Она взяла его под руку, и они продолжили променад. Саше пришлось открыть глаза.

— И уже давно, Саша. Иначе как бы я могла получить образование в Швейцарии? Не выйди я замуж, как я могла получить свободу?!

Она саркастично усмехнулась эдакому парадоксу. Действительно, очень странно. Чтобы стать свободной, надо выйти замуж.

— За кем же? — ревниво поинтересовался юнец.

— По всем вероятностям, за князем Данзайр.

— Почему вы постоянно надо мной смеётесь?

— Потому что вы постоянно меня смешите, более нипочему. Ну ладно, ладно! — она поцеловала его в щёку, и он тут же передумал дуться и постарался не взлететь. И чтобы не разулыбаться, ещё больше нахмурился. — За хорошим добрым другом. Князь Данзайр большую часть времени проводит за границей. Да и будучи в России, не принуждает меня к совместному пребыванию и отбытию супружеского долга. Если ваше горячее юное мужское сердце и прочие молодые органы беспокоит именно это обстоятельство. Но почему это вас так взволновало, Саша? Неужто вы решили мне предложение делать? Зачем? Переспать с вами я могу и будучи замужем. Я займусь с вами тем, чем вы грезите, с огромным удовольствием. И платить вам за это не придётся.

Он в гневе отшатнулся от неё и уставился с ужасом. Она смотрела на него прямо и открыто.

— Чего вы на меня так уставились, господин Белозерский? Это что? В потоке восхищения я замечаю нотку… — она пристальней глянула ему в глаза, — будто бы гадливости, разрази меня гром!

Белозерский аж рот открыл, такой откровенности он не ожидал. Таковая откровенность считалась куда более неприличной, нежели публичный дом, в конце концов мужчины при женщинах не говорят о публичных домах. При женщинах своего круга, а княгиня Данзайр была кругом повыше, чем сын пусть богатейшего, но всего лишь купца.

Вера ухмыльнулась, перешла на ты, добавив ироничной развязности:

— Ну ты и болван! Что ж тебя так напугало? Иконы — отдельно, мясо — отдельно? Ладно. Можешь заплатить. Хоть иконой для тебя быть перестану! Бери меня под руку, на нас уже оглядываются, — он подчинился, и они снова зашагали неспешно. — Понимаешь, что тебе мешает совершить какой-нибудь эдакий прорыв, о котором ты мечтаешь? И не ври мне, я тебя насквозь вижу! Грезишь больше, чем обо мне! Хотя вот, пожалуйста, я предлагаю тебе себя. И ты в ужасе. Так вот, прорыв тебе мешает осуществить отсутствие навыка сосредоточения, когда никто и ничто не может отвлечь от выполнения текущей задачи. Разве смерть в результате прямого попадания снаряда. И ещё неразвитость системного мышления, нехватка методологического подхода. Я — не икона.

Стеша — не мясо. И я, и она — женщины. Такие же, какой была Мария, родившая предвечного младенца… Подумайте над этим, Александр Николаевич, если раньше не давали себе такого труда. Мне пора. До скорого!

Она поцеловала его в губы и пошла широко и стремительно, ни разу не оглянувшись, а он минут пять не мог двинуться с места. И чувства терзали его самые противоречивые, а на мыслях сосредоточиться он не мог. Как и было сказано.

Глава XVI

Ася не могла сосредоточиться на работе. Она регулярно выходила на задний двор, чтобы поплакать. Фельдшер Кравченко вышел за ней, он был крайне обеспокоен её состоянием. Увидав его, она бросилась к нему на грудь и разрыдалась.

— Как же мы скажем Огурцовой, что её муж цианидом отравился?

Ах, если бы Владимир Сергеевич только мог отгородить её от всех бед и треволнений, от жестокости этого мира! Сейчас он мог только обнять её, но Ася не чувствовала, что стоит за этими объятиями, что таких объятий женщины ищут всю жизнь и редко когда находят. Ася упивалась горем, признаться честно, горем чужим. Эта черта не нравилась Владимиру Сергеевичу, но он относил её по разряду всеобщего женского, числил по ведомству неизбежного зла определённой половой принадлежности, вроде ежемесячных кровотечений, которые не есть зло, но лишь часть природы, природы разумной. С иными женщинами, даже самыми прекрасными, иногда стоит вести себя, как с детьми или со щенками. Любя, не попустительствовать. Потому он решительно отстранил её от себя, как бы ему ни хотелось, чтобы она подольше прижималась к нему. И сказал без жалости, строго и холодно:

— Мы и скажем, Анна Львовна! Мы, а не вы. Это не вашего ума дело — про такое говорить. Для этого доктора есть и руководитель клиники. Более опытные люди. Успокойтесь, Ася! — продолжил он уже ласково, глядя в её перепуганные глаза совсем ещё девочки. — Вы не пропустите всех и вся через душу, вы просто сгорите. На службе надо служить, а не гореть, моя драгоценная Анна Львовна! Давайте промокнём слёзы. Не трите лицо, иначе у вас нос покраснеет.

Он так бережно промокнул ей щёки и веки своим носовым платком, что любая другая, чуть более опытная или хотя бы чувственная особа, поняла бы, что господин Кравченко — её раб. Но не Ася. Она для этого была слишком чиста. Фактически стерильна. Даже её влюблённость в Белозерского носила какой-то книжно-романический характер, эта сторона жизни была для неё ещё не познана. Или же непознаваема в принципе. Кто знает?

Всю эту интермедию незаметно — по обыкновению — наблюдал госпитальный извозчик. Иван Ильич был человеком величайшего такта, каковой встречается среди русских крестьян гораздо чаще, чем принято полагать. При всём знании жизни и натуры, в том числе — чувственной натуры живых существ, в которую они погружены с самого начала, по факту рождения в самой что ни на есть природной среде. И этот простой мужик был крайне поражён тем, что Ася, девица годного возраста, не замечает, что к ней испытывает господин Кравченко.

Фельдшер завёл Асю в клинику. Иван Ильич горько-насмешливо пробурчал:

— Вот ведь! В деревне, на земле, каждая травинка к солнцу тянется без ошибки. А здесь и цветы света не замечают. Петербурх, одно слово, болото!

Профессор Хохлов говорил по телефону у себя в кабинете.

— Андрей Прокофьевич, ещё и ещё раз премного благодарю за Сонину игрушку, никогда не устану благодарить!

Встречный поток слов утверждал, что не стоит благодарности и любой бы на его месте, отец, порядочный человек и так далее… Обыкновенная сверхгорячая русская благодарность, не только в надрыве горя широк русский человек. Кое в чём другом тоже не мешало бы сузить.

— Нет-нет, стоит, стоит, мой драгоценный Андрей Прокофьевич!.. И вот ещё что смею, хотя не смею, но очень прошу вас о княгине Данзайр. Очень обяжете! Прикажите ей, если сама не… — профессор рассмеялся тезису собеседника. — Попросите, хорошо попросите! Скажите, что профессор Хохлов ползал перед вами на коленях, и вы не можете видеть, как старик страдает.

Вошёл Кравченко. Увидав, что Алексей Фёдорович беседует, хотел было выйти, но профессор сделал дружелюбный пригласительный жест.

— Благодарю!

Профессор положил трубку.

— Вот, Веру Игнатьевну ищу! — раздражённо повинился он фельдшеру. — Полицмейстер не изволит мне помогать. Мне что теперь, по улицам за ней бегать?!

— Вы бы на квартиру послали, Алексей Фёдорович!

— Посылал! У неё там безногий инвалид, который «ничего знать не знает»! Равно и мальчишка какой-то, из квартиры прошмыгнул. И дворник тоже, дубина, смотрит волком. У неё вечно всякие околачивались, не может она жить спокойно! И Вера всегда умела вызвать в людях собачью преданность. У меня, знаешь, времени нет у неё на пороге сидеть покорным псом.

Кравченко ничего не сказал, виду не подал, даже если и имел в мыслях. Однако Хохлов разошёлся.

— Что?! И ты считаешь, что не грех и псом посидеть?! А! Толку-то, если и сидеть? Это же Вера Данзайр! Из этих, из свободных женщин. Что уж она там понимает под словом «свобода». Лютую гордыню! — профессор крякнул и отмахнулся. Не от Кравченко, от себя.

— Может, и нет ничего плохого в гордыне, Алексей Фёдорович. Пока гордыня есть — не сломлен человек. Я вот свою гордыню сломил, и сам сломился.

— Ни черта ты не сломился! И гордыню не сломил, слава богу! Иногда, конечно, скатываешься в то, что паче оной! — профессор усмехнулся. Он и не подозревал, что сейчас мыслил так же, как Вера. Это довольно характерно для умных и опытных людей — мыслить в одном направлении. — Но ты же не из-за Веры и тем более не из-за себя пришёл, Владимир Сергеевич. Выкладывай!

— У свежей родильницы муж отравился.

— Знаю! Белозерский роды вёл — ему и сообщать, так и передайте, пусть учится!

— Я предлагаю пока вовсе умолчать, Алексей Фёдорович. Она слаба, натура чувствительная, молоко едва-едва…

— Обходитесь, как полагаете нужным! Нечего по всякому поводу к руководителю клиники ходить! Уж кто-кто, но вы!

— Профессор, я, собственно, по вопросу сестры милосердия. Нет ли возможности перевести Анну Львовну…

— В госпиталь почище?! — подхватил Хохлов, приходя в ярость, точнее сам себя в неё приводя, дабы не скатиться в сочувствие. Он тут же сам на себя рассердился, вскочил и стал расхаживать по кабинету.

— Вы полагаете, я слеп, как ваша Анна Львовна? Я понимаю ваши чувства к Асе, понимаю её чувствительность. Что ей здесь трудно… На этом свете вообще трудно! Уж извините, раз родилась! И родилась в сиротстве, а не где «почище»! У нас среднего персонала в обрез. Пусть привыкает. Учится. Тогда и где «почище» сдюжит. Только вы ей пока не говорите, что из тех, «почище», такие же субстанции выпадают, что и из смердов.

— Алексей Фёдорович, Анна Львовна ни в коем разе не в курсе, и я бы просил вас…

Профессор подошёл к фельдшеру, порывисто и коротко обнял его.

— Я знаю, дружище! Я знаю! Вова, прости старика!

Хохлов сел за стол, насупился. Взял перо, обмакнул в чернильницу, стал скрести какой-то ни жизни, ни работе непотребный, крайней степени важности бюрократический документ. И уже в документ раздражённо пробубнил.

— Вы не путайте, Владимир Сергеевич, свои романические чувства с… чем вы там их путаете! С иллюзией заботы! С миражом защиты!

Кравченко сдержанно поклонился и покинул кабинет, тихо притворив за собой дверь.

Профессор отшвырнул перо.

— Да что ж я всех обижаю, а?! Что я за человек?! Веру! Теперь и этого! Ну а будто мне жизнь мягко стелет! Трудно ей, ишь! Вот то-то овдовевшей родильнице Огурцовой легче! Своими страданиями по чужой муке каждый наслаждаться горазд. А городовой, вон, ей бельишко детское от части справил. Как же, от части! От себя и справил! Харчей девчонке занёс, передать велел. А слёзы лить много ума не надо!

Он поискал перо, обмакнул и продолжил писать.

По аллее клиники, тяжело дыша, шла исхудавшая юная девица, на вид лет пятнадцати, не более. Постояв у крыльца с растерянным видом, она в полнейшей нерешительности вошла в больницу.

Внутри ей немного полегчало. Не в смысле физического состояния, воздух здесь был спёртый. Но в очереди к кабинету доктора стоял самый простой люд, и стыд немного отпустил. Зато настиг приступ тяжёлого кашля, такого, что всё кругом стало расплываться, пока совсем не исчезло. За миг до наступления темноты она заметила, что к ней несётся ангел, разметав белые крылья. Она успела помыслить, что не врут значит, — и умерла счастливой.

Придя в сознание, она обнаружила, что рай сильно похож на кабинет заводского фельдшера. Ангел хлопотал над ней, пахло чем-то едким.

— Пришла в себя, Дмитрий Петрович! — обратился ангел к кому-то. — Я пойду, у меня дел тьма.

Ангел был женского пола, кто-то сухо ответил ему:

— Идите, Матрёна Ивановна.

Какое странное имя для ангела!

Девица окончательно пришла в себя и поняла, что, увы, не умерла, а лежит на кушетке в кабинете доктора. Строгий господин за столом и есть доктор.

— Как зовут? Сколько лет? — поинтересовался он.

— Татьяна Денисова, шестнадцать.

Доктор записал. Затем встал, подошёл к ней. Помог сесть.

— На что жалуетесь?

— Дышать нет мочи.

— Раздевайтесь! — равнодушно сказал доктор и отправился к рукомойнику.

Татьяна Денисова окаменела, и когда доктор, тщательно помыв руки, вернулся, она всё ещё не оголилась.

— Раздевайтесь, раздевайтесь же, голубушка! Я врач, меня совершенно не интересуют ваши женские прелести!

Татьяну Денисову бросило в краску. Будто восходя на эшафот, она принялась расстёгивать пуговки. Доктор терпеливо ждал, пытаясь скрыть раздражение.

— За дверью ваши коллеги по самым разнообразным несчастьям, и вы крадёте не моё, но их время! — веско произнёс он.

Алексей Фёдорович самолично сходил за Владимиром Сергеевичем, уговорив себя, что следует извиниться. К тому же он никак не мог победить чёртову казённую бумагу, у господина Кравченко с этим было куда лучше. Они вдвоём засели за соображения, и принести извинения за несдержанность профессор Хохлов запамятовал. Впрочем, никто на него никогда и не сердился. Всем был отменно известен его добрый нрав и проистекающая из него кажущаяся гнусность характера. Владимиру Сергеевичу доброта профессора была известна более прочих.

— Изволь видеть, друг мой! Это все наши наличествующие средства. И как ими распорядиться, будь любезен, посоветуй. Какую течь первой затыкать? У нас и по лечебной, и по хозяйственной части — полный швах!

Кравченко вдумчиво изучал бумаги, отключившись от внешнего раздражителя. Понятно, что сейчас профессор будет бороздить кабинет и гудеть.

— Что скажешь? Соображай! У тебя в распоряжении целый крейсер был!

— Не крейсер, а всего лишь медицина. И закончилось сие печально, как вам известно.

— Потому что глупцы и ворюги у рычагов! — горячо откликнулся профессор, дав юз на резком повороте. — Им лишь бы наверх! — он пришвартовался у портрета государя императора, кивнул ему как старому знакомцу, — лишь бы наверх гладкую бумагу отослать, всё зарыв. Чтобы не дошло!

— Вы свято верите в доброго царя-батюшку, Алексей Фёдорович? Опять наше вечное, русское: бояре — плохие, а царь — хороший? — спокойно спросил Владимир Сергеевич, не отвлекаясь от бумаг.

Хохлов чуть было из себя не вышел, но изо всех сил сдержался.

— Я, господин Кравченко, верю в не за всем успевающего царя-батюшку! Прадед его, Царствие ему небесное, хотел коррупцию в Российской империи победить. Все бумаги на себя брал, сельскую школу строят — и то смету просматривал. В четыре утра вставал, юридические дела обустроил, законы толковые впервые дал, подготовил крестьянскую реформу, чтобы уж сын Освободителем стал. И что?! Смог? Нет! Благодарны ему?! Кукиш! Всего и осталось, что Палкин. Благодарны сыну за крестьянскую реформу? Нет! Разве в куски разнесли в знак признательности да нижнее бельё на миру перетряхивать не остынут. Нынешний Азиатской программой озаботился, она необходима, иначе не империя мы будем, а так, территория между тевтонцами и японцами! И всех собак на него! А человек он, — Хохлов снова повернулся к портрету Николая Александровича и покивал по-свойски, — хороший. Я настаиваю, потому что честь имею!

— Возможно. Не имею чести. Теперь ещё не имею погон, лишён воинской пенсии, не достоин соответствующей мне по образованию и опыту врачебной должности. В фельдшерах топчусь, и то благодаря вашей милости и смелости. А император, скорее всего, у меня нет оснований вам не верить, человек хороший!

Хохлов подскочил к Кравченко, закипая от гнева, и почти прокричал:

— Он-то тут при чём?! Вот это поразительно лояльное отношение интеллигентов, Владимир Сергеевич, к идее террора, проистекающее из мелочных персональных обид, и приведёт к большим бедам! Огромным!

Кравченко оторвался от бумаг и с горечью посмотрел на Хохлова.

— Алексей Фёдорович! Мне террор отвратителен! Террор — это война против всех. Как некогда кадровый офицер, я более прочих против войны. Что до больших бед… Куда уж больше!

Он вернулся к бумагам. Хохлова, по обыкновению, накрыло раскаяние. Он понимал, что перегнул и озвучил грызущее его вовсе не по адресу. Он открыл было рот, чтобы наконец извиниться за всё махом, но тут в кабинет вошёл Концевич после едва обозначенного формального стука. Профессор забыл, что хотел прощения просить у фельдшера, и едко уставился на ординатора.

— А мы у молодых поинтересуемся, у молодых! Которые выросли на вот этом всём, чёрт знает чём! — профессор изобразил изящными руками хирурга эдакую фигуру. — Впитали с шампанским холостых попоек, где у них устройство государства — объект посрамительной энергии! Вы, Дмитрий Петрович, как относитесь к идее террора? Он ведь так привлекателен для незрелых умов из-за его внешней, повторяю: внешней! — бескорыстности!

— Мне, Алексей Фёдорович, об этом думать некогда, — ответил Концевич с совершеннейшим спокойствием профессионала виста. — Обратилась работница прядильной фабрики, шестнадцати лет, тяжелейшая крупозная пневмония. Госпитализировать?

— Госпитализируй! Что ко мне за этим таскаться! Ясно же!

— Вы, профессор, лишили меня права принятия самостоятельных решений.

Хохлов уж и запамятовал.

— Ну, не в таких очевидных случаях.

— Случаи оговорены не были, — без малейшей тени каких бы то ни было эмоций высказался Концевич, и Кравченко помимо воли уткнулся в бумаги, скрывая улыбку. — Алексей Фёдорович, страховой кассы на том прядильном производстве нет. У больной денег — тоже.

— На то мы и бесплатная клиника! Госпитализируйте! И… я возвращаю вам право принятия решений в очевидных случаях. Или вы сейчас потребуете у меня алгоритм-с очевидности-с? — зашипел профессор.

Концевич поклонился и вышел таким же обыкновенным для него манером.

— Я вам предлагал выход, Алексей Фёдорович.

— Вы о чём?

— О финансовой ситуации клиники.

Профессор аж руками замахал на подчинённого.

— Ни в коем случае! Профессор Хохлов руки не протягивает!

— Это взаимовыгодное сотрудничество, а не христарадничество, Алексей Фёдорович.

— Нет, нет и нет! Вы тут смотрите дальше, решайте, выкручивайте. А я пойду, эти оболтусы без меня девчонку фабричную умучают. Опыта же у всех лекарского — кот наплакал, а человеческого и вовсе нет, чистенькие! Всё у них славные мысли в голове толпятся, а изо рта чушь вылетает! А уж до рук и вовсе дело не доходит!

Профессор вылетел за дверь и так ею хлопнул, что расходы на хозяйственные нужды клиники тут же немного увеличились.

Кравченко взял бумагу и карандаш. Профессор совершенно ничего не понимал в финансах. Как он до сих пор умудрился не попасть в казённый дом, когда его каждый мог нагреть в любых вопросах, начиная от клизмы и заканчивая ремонтом перекрытий?!

Денисова сидела на постели в огромной пустой палате. Не совсем пустой, за ширмой кто-то стонал и вроде хныкал, как хнычут младенцы. В палату вошла та самая женщина, которую Таня приняла за ангела перед тем, как хлопнуться в обморок, будто из дворянок каких была.

— Сейчас к тебе доктора с визитом, ты уж слушайся! Особенно профессора. Он добрейший человек. Тут все хорошие и никто тебе дурного ничего не желает и тем более не сделает. Так уж и ты, будь добра, подчиняйся.

Строгий ангел улетел за ширму. Таня прислушалась.

— В командировку твой почтарь укатил. В срочную командировку. Ты сейчас об этом не думай, тебе надо кормление налаживать. Ты нервничаешь — он грудь и выплёвывает.

Хныканье превратилось в младенческий скрипучий плач.

— Дай, покажу как! — возвестил ангел из-за ширмы. Через несколько мгновений плач стих, а грозный ангел перестал быть грозным и ворчливо умилился: — Романы они читают, ишь! А простого-то и не понимают! Вот так! Я побуду…

В палату вошёл красивый статный немолодой мужчина, по виду главный, с ним ещё четверо молодых мужчин — уже знакомый Тане холодный доктор и трое совсем юношей. Таня снова залилась краской. Она надеялась, что мучительно-постыдные раздевания и касания закончились. Ей невыносимо было быть наедине с мужчиной, а тут их было пятеро! Кровь бросилась к юному хорошенькому простому личику. С ними была ещё и молодая девушка в такой же форме, как у ангела Матрёны Ивановны.

Благообразный старик подошёл к кровати, на которой сидела Таня, боясь прилечь. Слишком чистое бельё, она на таком вовек не лёживала.

— Здравствуйте, Татьяна Денисова! Я — профессор Хохлов, Алексей Фёдорович, мы с коллегами проведём консилиум, если позволите.

Таня никогда не имела дела с профессорами, она и значение этого барского слова не знала. Господское «если позволите» её чрезвычайно смутило, интуиция подсказывала, что её позволения не требуется. Фельдшер, отправляя работницу в бесплатную клинику, сказал, что её будут смотреть все, и студенты тоже, таковы реалии бесплатных клиник. Главное помнить, что ей помогут. Всё остальное — это дремучее, деревенское, а она — жительница городская, работает на фабрике, должна понимать! Но как Таня Денисова ни старалась, она не понимала, почему должна раздеваться при пятерых посторонних мужчинах и все они могут её осматривать, трогать и вертеть, будто она вырезка на прилавке.

— Докладывайте, Дмитрий Петрович! — обратился Хохлов к Концевичу, ободряюще улыбнувшись девчушке, смотрящей на него остекленевшими глазищами, сверкающими как крупные сапфиры на исхудавшем осунувшемся личике.

Ординатор Концевич обратился к студентам:

— Господа, перед нами типичный случай крупозной пневмонии. Начало было с потрясающим ознобом, как удалось выяснить из анамнеза. Кашель, одышка. Необходимо провести физикальное исследование. Татьяна, прошу вас раздеться!

Хохлов, состроив в сторону говорящую физиономию, сказал тоном куда более мягким, ласковым. Просительным, а не приказным.

— Татьяна… как вас по батюшке?

— Васильевна… — прошептала Денисова.

— Татьяна Васильевна, в человеческом теле, мужском или женском, нет ничего такого, что присваивают ему… — почуяв, что его понесло не туда и этой простой девчонке сейчас вовсе не нужна его лекция о прекрасной античности и подобное прочее, довершил добрым дядюшкой: — Один доктор — хорошо, а несколько мнений — или как у нас это называют: консилиум — вам в первую очередь на пользу. Через одежду слушать — мы будем слышать только шуршание рубахи, Таня. Вы смотрите на меня, а на остальных не обращайте внимание, будто вы — маленькая девочка, а я ваш дедушка, в этом нет ничего зазорного для людей.

Таня действительно стала смотреть только на доброго профессора, это помогло. Она несмело спустила застиранную больничную рубашку — это было не так стыдно, как расстёгивать пуговицы на собственном платье.

— До пояса достаточно! — равнодушно уточнил Концевич, и это немедленно сбило тонкий настрой, заданный профессором. Будто Таню уличили в том, что она собиралась обнажиться полностью. Она опустила голову низко-низко, побагровела и прикрыла руками обнажённую грудь. Студенты немедленно покраснели и попрятали глаза. Хохлов был страшно раздражён эдакими реакциями от элементарного, но у постели больных он старался не выходить из берегов. Тем более у постели этой несчастной девочки. Так что он терпел. Это была пациентка Концевича, ему и вести, он не вправе особо вмешиваться.

— Опустите руки! — потребовал Концевич. Это был нормальный рабочий момент, и слова были произнесены верным тоном, но у профессора дёрнулась голова. Тут ещё Анна Львовна пискнула:

— Я помогу Матрёне Ивановне!

Профессор мотнул головой в другую сторону — и это уже был произвольный жест. Если бы воспитание позволяло, он бы рявкнул: проваливай! Но воспитание не позволяло, да и Ася уже сбежала за ширму. Если сестре милосердия стыдно присутствовать, то можно себе представить, в каком аду пребывает фабричная девчонка. Хохлов стал злиться на Асю.

Денисова опустила руки. Концевич жестом пригласил Астахова выслушать лёгкие. У того, непривычного к обнажённым женским телам, зато в самом возрасте жажды оных, дрожали руки и хорошо, что накрахмаленный халат стоял колоколом, не являя миру гнусности неумения отделять сознание от похоти. Фонендоскоп его перемещался от нужной точки к нужной точке, а взгляд помимо воли был прикован к красивой юной груди.

— Выслушайте межреберья! — ординатор решил вмешаться и скорректировать действия студента, невыносимо долго уделяющего внимание банальным хрипам, которые он вряд ли и слышал. — Таня, приподнимите, пожалуйста, молочные железы.

После этого указания Концевича у девушки слёзы градом хлынули из глаз. Но она не всхлипнула, просто покорно выполнила указание. Астахов застыл столбом. Повисла неприятная пауза, и сгустился плотный туман той нездоровой чувственности, которая возникает там, где сверх меры фиксируются на том, что вовсе не стоит внимания. Хохлов не выдержал.

— Вы, господа, в музеях не бывали?! Картин и скульптур не видывали?! Вы же здесь все получили отменное академическое образование, чёрт вас дери! Довольно!

Он выдернул у Астахова фонендоскоп, хотя в кармане халата у него был свой. Этот жест выглядел так, будто командир отобрал у солдата оружие по факту того, что тот опозорил это самое оружие. И с правильной, единственно верной докторской повадкой, в которой нет и никогда не было места озабоченности студиозуса, обратился к пациентке:

— Татьяна, повернитесь-ка, детка, ко мне спиной и сложите руки на груди!

Испытав огромное облегчение и горячую благодарность к статному старику, Денисова сгруппировалась, скрывшись наконец от этого жестокого мужского мира. Хохлов выслушал лёгкие. Правое вызвало его горячий интерес. Он несколько раз сравнил его с левым. И будто бы совсем забыл обо всяких этиках и моралях, сосредоточившись на интересной клинической задаче. Завершив аускультацию, он довольно бесцеремонно, но исключительно профессионально и быстро осмотрел и ощупал пациентку, ища подтверждения своей догадке. Сопереживающий дедуля отошёл на зады, на передний план выступил врач и учитель.

— На чём основан ваш диагноз, Дмитрий Петрович?

Концевич был уверен в себе, случай действительно очевиднейший, он отвечал профессору спокойно, обращаясь в основном к студентам:

— Тотальные влажные хрипы.

— Они есть! — подтвердил профессор. — Я бы не сказал: тотально. Послушайте внимательно! — он вернул Астахову его фонендоскоп, кивнув на обнажённую спину Денисовой.

Студент, уже поборовший так внезапно и глупо вылезшую чувственную неловкость, внимательно выслушал лёгкие в тех же точках, где выслушал профессор.

— Слышите?

Астахов кивнул.

— Теперь вы, Дмитрий Петрович! — не помешает исключительно в педагогических целях при студентах укорить равнодушного молодчика за его невнимательность. — Уделите особое внимание средней и нижней долям правого лёгкого.

Концевич послушно аускультировал в соответствии с полученными указаниями. По завершении Хохлов посмотрел на него вопросительно.

— Средняя и нижняя доли правого лёгкого молчат. Я халатно упустил это обстоятельство. Видимо, множественные хрипы наложились, создавая фон. Это не извиняет меня…

Профессор жестом остановил его. Казнить ординатора при студентах он не собирался. Тем более, у Концевича достало мужества публично признать свою невнимательность.

— Пневмония есть, Дмитрий Петрович. Это вы верно поставили. Но пневмония есть как сопутствующее заболевание, присоединившееся днями. Имеется застарелый процесс.

Профессор обвёл вопрошающим взглядом подопечных.

— Возможно предположить туберкулёз, — осторожно заметил Астахов.

— Возможно. Каверны и гуммы дают схожую аускультативную картину. Но врач, господа, обязан уметь объединять услышанное с увиденным, мыслить системно, методологически! Особенно когда сама природа облегчает постановку диагноза.

Профессор указал на едва заметные узелки на спине Денисовой.

— Как вы могли не заметить эти бугорки, господа?! — Хохлов укоризненно оглядел студентов, намеренно игнорируя Концевича, хотя понятно кому здесь предназначался особый позор. — Бугорки свидетельствуют о весьма запущенном процессе, которому несколько лет.

— У пациентки третичный сифилис! — радостно воскликнул Астахов. — И потому уже — сифилис лёгких! — он никак не мог унять торжество от того, что догадался, что поставил диагноз. Наступившая гробовая тишина не могла остановить его в эйфории ощущения себя мыслящим системно. — А крупозная пневмония — так! — он легко махнул ладошкой.

Денисова, ахнув, обернулась и впилась взглядом в Хохлова как в единственную надежду. Он почувствовал себя чудовищно виноватым перед нею — надо было с этими идиотами обсуждать не в палате. Астахова он ещё выпорет. Не знает как, но непременно выпорет. Заставит ухаживать за сифилитиками несколько месяцев кряду со всеми функциями младшей сестры милосердия, авось поумнеет!

— Таня, милая, одевайтесь! — дружески обратился он к Денисовой. — Это всего лишь наше предположение. Вас необходимо детально осмотреть…

Её снова бросило в краску. Казалось бы, ей подписали смертный приговор, а она краснеет оттого, что придётся ещё раз раздеться, пусть уже и ниже пояса.

— Таня, мы поручим это Матрёне Ивановне! — Хохлов мотнул головой в направлении ширмы. — Когда мы уйдём, а она освободится. Татьяна, скажите нам, вы… вы замужем?

Понятно, Денисова не была замужем, но это единственная корректная формулировка, пришедшая в голову профессору. Он, разумеется, хотел знать, имела ли она дело с мужчинами в самом прямом смысле.

Денисова, уже одевшаяся, отрицательно помотала головой.

— Это для нас неважно, это… Но нам надо осмотреть вашего… сожителя.

— Нет у меня мужчины! — с отчаянием выкрикнула несчастная девушка. — Нет, и не было! И никогда не будет! Я ненавижу мужчин!

Единственное мудрое решение, пришедшее сейчас Хохлову, было верное. Он беспомощно проблеял:

— Матрёна! Матрё-о-о-на Ивановна, подите сюда!

Из-за ширмы вылетел разгневанный ангел, давно ожидавший, когда его призовут эти бессовестные, бездумные, беспомощные и бескрылые существа — мужчины! Налетев прежде всего на Хохлова, она шепнула ему:

— Эти — ладно! Но вы-то, вы-то, старый дурак! Уходите немедленно и этих с собой забирайте!

Профессор на крейсерском ходу нёсся к своему кабинету, и ватага следовала за ним. Раскрыв двери и всех пропустив вперёд, он снова так грохнул, что Кравченко, творящий расчёты, накинул в графу «штукатуры» ещё сумму.

— Отчего Владимир Сергеевич, работавший с мужиками, с матросами, с военными, почему он имеет нравственное чувство, такт и добросердечность, — с места в карьер начал бушевать профессор, — которых в вас — ни в одном! — днём с огнём не сыскать?!

Студенты потупились, лишь Концевич смотрел прямо и, нимало не смущаясь, иронично процитировал:

— «Существование медицинской школы — школы гуманнейшей из всех наук — немыслимо без попрания самой элементарной гуманности. Пользуясь невозможностью бедняков лечиться на собственные средства, наша школа обращает больных в манекены для упражнений, топчет без пощады стыдливость женщины…»

Хохлов осатанел. Подскочив к молодому ординатору, он зашипел ему в лицо:

— Вы это бросьте! Я новомодного господина Вересаева тоже читал! С карандашиком читал! В отличие от вас, господин Концевич, этот субъект имеет и смех, и слёзы, и любовь!.. Уж отличаете ли вы добро от зла, Дмитрий Петрович?! Вы, часом, не кукла механическая?!

Профессор отступил, оглядывая Концевича с ног до головы.

— Отличаю, Алексей Фёдорович. Просто не считаю нужным и достойным демонстрировать свои чувства и соображения на предмет этих категорий.

— А вы бы продемонстрировали этой несчастной девочке, что вы тоже человек! Из плоти и крови! Ей участие сейчас важнее всего!

— Не важнее достижений современной сифилидологии. Увы, бессильной перед третичным сифилисом.

— Молчите! — подпрыгнул профессор. — Вы и диагноза-то не сумели поставить! Больную будет курировать ординатор Белозерский. Где он?

Студенты слились с мебелью. Концевич молчал, глядя на профессора прямо и открыто, не испытывая раскаяния и не чувствуя страха. Страха профессор и не хотел.

— Идите!

Все вышли. Хохлов опустился на стул рядом с Кравченко и сказал упавшим голосом:

— Один — совершенно бесчувственный, другой — абсолютно безответственный. Студенты — безмолвны и трусливы. Будущее медицины в надёжных руках!

— Всё не так чудовищно, как вам представляется, Алексей Фёдорович, — успокаивающим тоном заметил Кравченко.

— Да? Неужто всё ещё хуже?! Как вы изволили сказать ранее про беды? Куда уж больше!

В кабинет без стука вошла Матрёна Ивановна.

— Осмотрела я девчонку с прядильной фабрики. Багровые узлы островками кругом на причинном месте. Уплотнение серьёзное в мочеиспускательном канале. Плотные бубоны в паху. Как нос ещё не провалился?! Девчонка-то такая славная, такая… — Матрёна сглотнула.

— Молодой организм. Сражается. Вот и не провалился. Ну да недолго до этого, на мизинцах хрящи уже съедены.

— Про женскую жизнь выяснила. Не было у неё никакой женской жизни. Двенадцать ей было, когда изнасиловал вернувшийся со службы солдатик. Её из деревни и вытолкали.

По щеке Матрёны потекла предательская слеза, она её злобно смахнула. Кравченко ниже склонился к бумагам.

— Не за жёлтым билетом пошла, как другие, когда с ними так-то! На фабрику устроилась!

Матрёна Ивановна не удержалась и всхлипнула.

— Матрёна, ну ты-то!

Хохлов вскочил и погладил старшую сестру милосердия по плечу.

— Что я вам, деревянная?! Вы все меня за Асю ругаете, мол, строга с ней сверх меры! А нет той меры, которая бы девчонку от беды уберегла!

— Ты иди к ней, к Денисовой. Я подойду.

Матрёна вышла из кабинета.

— В армии четырнадцать процентов сифилисом поражены. Это среди средних чинов! Среди солдатни и матросни и поболе будет! Я указывал и на это в той докладной записке, из-за которой…

— А в какой записке указано, насколько в целом скот человек? — упавшим голосом пробормотал Хохлов.

Кравченко молча уставился в сторону окна. Профессор проследил за направлением взгляда своего верного помощника и товарища. На широком подоконнике лежала изрядно запылившаяся Библия в дорогом переплёте.

Матрёну Ивановну ненадолго отвлекли более неотложные дела. В клинике таких дел — целый ком, который не разбить, который постоянно растёт. Персонала действительно не хватало. Потому профессор и не хотел переводить Асю в больницу «почище». В Царскосельском госпитале не было проблем с младшим и средним персоналом. А здесь те несчастные двадцать минут, в которые Матрёна Ивановна понадобилась мужику, попавшему в молотилку, пока его в операционную снарядили, оказались фатальными.

Денисова сидела на койке в полнейшей дисфории. Сказать, что она была раздавлена, — не сказать ничего. Единственное, о чём она жалела, что не умерла, а всего лишь потеряла сознание. Как нелепо! Если умирать так же легко, как терять сознание, зачем такие, как она, вообще живут. Конечно, это греховные мысли. Но если она, безгрешная Таня Денисова, больна сифилисом, то или она не безгрешна, или же мысль о нелепости её жизни не так уж и греховна.

Мимо неё прошелестела молодая сестра милосердия. Странная особа. Тоже нелепая. Таня Денисова не смогла бы выразить, почему. Тоже нелепая, и всё. По-другому нелепая.

— Вы ложитесь, Денисова. Зачем же вы сидите? Можно же лежать!

Будь сейчас в палате ангел Матрёна Ивановна, она наверняка нашлась бы, что сказать. Возможно, она прикрикнула бы на Денисову, как прикрикнула во время осмотра, когда Таня сообщила ей, что жалеет, что не умерла, и хочет умереть. Но окрик ангела Матрёны Ивановны успокаивал. А робость этой нелепой сестры милосердия вызывала жгучую ненависть к ней. «Не жалость мне нужна, нелепая! Не робость! Не позволение лежать, дура! Ты думаешь, жалеючи меня, что с тобой такое невозможно?! Ангел Матрёна Ивановна сказала, что это с каждой, с каждой может быть и никакой твоей грязи в этом нет, Танюшка! А эта: вы, можно лежать…»

Нелепая вернулась со столиком на колёсиках, на котором сверкали инструменты, один из них был очень похож на прядильную спицу.

— Что же вы всё сидите? Я родильнице швы обработаю и чаю вам принесу! Хотите конфет? У меня конфеты есть! Вку-у-у-сные!

Ася желала как-то успокоить несчастную девочку, но совершенно не знала как и не умела. Она была сиротой, и хотя выросла в образцово-показательном приюте, но того, что даёт семья или хотя бы жизнь на земле, с животными, — в ней не было, прав Иван Ильич. Ася, нежная, всех жалеющая Ася была в некотором смысле воспитана бесчувственной, и в том не было её вины. Чувства так же нуждаются в педагогике, как и всё другое. Отличать добро от зла, сострадать, лишь необузданно жалея, — мало. Ася не понимала, что надо делать, и отправилась заниматься своими непосредственными обязанностями: обработкой швов у Алёны Огурцовой. Оставив девчонку-прядильщицу одну во мраке.

Огурцова лежала, откинувшись на подушки, рядом спал сытый младенец. Ася переложила его в кроватку. Огурцова, разлучившись с младенцем, снова стала испытывать жгучую тревогу.

— Не может быть, чтобы Саша не оставил мне письма, уехав в командировку. Вы от меня что-то скрываете. Именно вы ходили к нам на квартиру, скажите мне правду!

— Я… Да, ходила. Алёна, если вам говорят, что…

Асин взгляд упал на окно. Окно выходило на аллею, ведущую к клинике. По аллее шёл Белозерский.

— Вам доктор всё скажет. Я немедленно его приведу!

Ася выскочила от Огурцовой, не в силах более выносить её тревожный, исполненный муки взгляд, пробежала мимо застывшей в той же позе Денисовой, уставившейся в одну точку. Пронеслась по коридору и выскочила навстречу Александру Николаевичу. Он точно знает, что сказать, как помочь. Она приведёт его к девочкам, у него получается, и даже лучше Матрёны… Она летела к нему, не думая ни о чём.

За ширму к Огурцовой зашла Денисова. Путеводной нитью во мраке блестел инструмент, похожий на спицу. Она взяла со столика зонд.

— Что вы! Нельзя трогать! Положите, пожалуйста!

Бесчувственная, оглушённая Денисова никак не отреагировала на крайнее беспокойство Огурцовой. Таня вышла из-за ширмы в палату — нет, только не при младенце, грудного можно на всю жизнь напугать, это она помнила, так в деревне говорили. Огурцова ещё и ещё раз окликнула, но Денисова не реагировала, и Огурцова, хоть и была крайне слаба и болезненно тянули внизу швы, кое-как перевалилась на бок, сползла с кровати и пошла за Денисовой, придерживая низ живота.

Таня села на кровать, уставилась в ту же точку, куда смотрела прежде, в правой ладони крепко сжимая зонд. Огурцова сообразила, что девушка в абсолютной прострации, и взывать к ней бесполезно и опасно. Она добрела до двери, вышла в коридор и со всем отчаянием как могла громче крикнула:

— Кто-нибудь! Помогите, пожалуйста!

Слава богу, в конце коридора появился спешащий доктор, принимавший у неё роды, и милая Ася. Увидав Алёну Огурцову, они припустили бегом.

— Помогите! Сотворит с собой греховное!

Когда Белозерский ворвался в палату, было поздно. Таня Денисова, шестнадцати лет, лежала на полу, в сонную артерию опытной сильной рукой прядильщицы был воткнут зонд. Алая кровь быстро вытекала, пульсируя. Он бросился к девочке, не понимая, почему так шумно, будто чаек напугали пушечным выстрелом. Это страшно кричала Ася. Не от вида крови, всё-таки она была сестрой милосердия. Так кричат добрые хорошие нелепые люди, когда кто-то погибает по их вине.

Таня Денисова ничего не слышала, но перед тем, как сознание окончательно покинуло её, к ней спустился ангел, на сей раз это был правильный ангел, молодой и красивый. Мужчина. Он поцеловал её перед тем, как унести на небеса.

Глава XVII

Спасти агонизирующую Денисову не вышло. Белозерского с трудом оттащили от трупа. Несмотря на юношеское изящество, силён он был, как отец, по-медвежьи. Ася лежала на полу, лишившись чувств. Шокированная Огурцова, застыв на месте, заворожённо созерцала лужу крови под девочкой, убившей себя. Кравченко наконец смог вывернуть руки молодого ординатора за спину, повторяя:

— Всё, Саша, всё!

Матрёна Ивановна увела Огурцову за ширму. Студенты бросились приводить Асю в чувство. Хохлов подошёл к телу Денисовой, проверил пульс. Всё было кончено. Он увидел зонд на полу. После суматохи и шума наступила зловещая тишина. Страшнее схлынувшей бури было то спокойствие, с которым Алексей Фёдорович поинтересовался:

— Откуда здесь инструмент, извольте мне объяснить.

— Это я оставила столик… Это я… я убила её!

Студенты мимо воли отшатнулись от Аси, пришедшей в себя.

— Ясно! — коротко проговорил профессор.

— Кровь тёплая… Кровь тёплая… — шептал Белозерский. — Она живая! — взревел он и вырвался от Владимира Сергеевича.

Фельдшер и студенты оттаскивали его от трупа в полнейшей тишине.

Профессор, не шелохнувшись, всё так же сидел на корточках и смотрел в пол.

Ася с бессмысленной надеждой не отрывала взгляда от перемазанного кровью Александра Николаевича, исступлённо старавшегося вернуть в тело Денисовой покинувшую его жизнь.

Казалось, мир остановился, зачарованный восковыми фигурами своих подопечных.

За ширмой требовательно заревел младенец.

Мир вздрогнул. И в следующий миг привычно наполнился движущимися картинками реальности.

Через четверть часа Белозерский, умытый и переодетый в чистое, сидел в кабинете профессора. Хохлов был мрачен и спокоен. Таковой настрой ранее бы перепугал ученика, но сейчас молодой ординатор пребывал в прострации.

— Вы самовольно покинули клинику, господин Белозерский, хотя курируемая вами родильница в раннем послеродовом периоде после весьма непростого родоразрешения. Да ещё и… Но раз уж вы вернулись, извольте пойти и сообщить ей о смерти мужа.

Белозерский посмотрел на профессора, силясь понять, о чём он говорит. Александр Николаевич был оглушён, всё доходило как через толщу. Пока смерть была параграфом учебника, частью обучения в клинике — она была абстрактной, чужой. Событием, которое не ты привёл, не ты передал полномочия распоряжаться человеком, мгновение прежде наделённым душой… Саша не мог осмыслить и, следовательно, принять.

— Смерть, смерть и смерть! Неотъемлемая часть. Жизни обыденной. И жизни профессиональной. Профессионально противостоять! Профессионально понимать и принимать! И профессионально извещать о смерти! Только не перепутай себя с архангелом Гавриилом! Вы, молодой человек, не вестник смерти! Вы всего лишь обязаны уметь преподнести факт! Обязаны! Учитесь этому.

— Алексей Фёдорович, я не смог её спасти!

— Никто бы не смог! Теперь идите, делайте свою работу. Если вам нужно время для бесплодного самобичевания — вы не то ремесло выбрали. Или трудитесь, или уходите! Потому что дальше, Саша, будет хуже.

Белозерский поднялся. Неизбывная горечь, мелькнувшая в его глазах, заставила профессора мысленно отмахнуться от собственных чувств. «Нет, это ещё не становление профессионала, — думал он, провожая взглядом ссутулившуюся спину ученика, постаревшего вмиг, казалось, лет на десять. — Чувство вины и ощущение немощности — лишь этапы на этом пути. Важные этапы. Необходимые».

Подойдя к палате, где всего полчаса назад он пытался… Нет. Александр Николаевич заставил себя не думать об этом. Сейчас стояла другая задача. Собравшись с духом, оправив халат, и без того безупречно сидящий на нём, он толкнул дверь…

Всё уже было прибрано и отмыто. Так это бывает в клиниках, рутинная метода. Ходячие пациенты, любившие перекурить на заднем дворе за-ради поболтать с Иваном Ильичом, удивительно умевшим врачевать простые души, частенько интересовались у него: как он думает, чего будет после смерти-то? «Чего-чего! Постелю твою перестелют и нового покладут, вот чего!» Эта грубоватая с виду констатация имела колоссальный терапевтический эффект, что частенько подтверждалось понимающим смешком, а то и вовсе хохотом. Глава клиники, профессор Хохлов, хотя формально и не одобрял эти сборища вокруг госпитального извозчика, но от души старался изыскать средства и премировать Ивана Ильича, справедливо полагая его добрым духом клиники «Община Св. Георгия». Природный крестьянин Иван Ильич нашёл бы нужные слова, чтобы сообщить Алёне Огурцовой о смерти супруга. Но этому должен научиться врач Александр Николаевич Белозерский.

Саша прошёл за ширму. Младенца не было, Матрёна Ивановна унесла его на обработку культи пуповины. Огурцова лежала на кровати, бледная, смертельно перепуганная, неосознанно чувствуя вину. Как любой добрый человек, не сумевший предотвратить, помешать. Возможно, будь она смелее и проворней, сумела бы отобрать у девушки инструмент. Или быстрее позвать подмогу. Но она не смогла. Это угнетало её.

— Алёна…

Белозерский не мог подобрать слов и понял, что и не сможет их подобрать. Здесь требовались не слова, что-то другое. Он никак не мог обнаружить в себе это жизненно важное другое. Чувствовал, знал, что оно в нём есть, но никак не мог извлечь, как бывает, если неправильно наложить бранши акушерских щипцов на головку плода. Тогда следует их разъять, вынуть и наложить заново.

— Как вы себя чувствуете?

Алёна повела головой. То, что она себя всё-таки чувствовала, создавало пропасть между нею и той девочкой, которая уже ничего не чувствует. Алёна не могла осознать эту пропасть. Это есть то, что отделяет живых от мёртвых? Это действительно пропасть или это крошечный шажок?

— Я чувствую… слабость! — выдавила родильница, исключительно потому что доктор задал вопрос.

— Это нормальное состояние женщины после родов! — Белозерский обрадовался отсрочке. — В особенности после затяжных родов, во время которых организм консолидирует все силы…

— Почему эта девочка убила себя? — перебила жена мелкого почтового чиновника.

Затем всхлипнула, и слёзы полились по щекам.

Александр Николаевич присел на край кровати.

— Она… Она была очень нездорова. Алёна, вам нельзя нервничать! В жизни всякое случается. Госпожа Огурцова, я должен вам сказать…

Конечно, приятный доктор, спасший и её, и младенца от опасных процедур — Матрёна Ивановна всё объяснила, — непременно сейчас скажет что-то хорошее! Обнадёжит! Вернёт мир на место.

— … что я должен осмотреть вас! Откиньте, пожалуйста, одеяло!

Она всё ещё неловко чувствовала себя оттого, что посторонний мужчина видел то, что предназначалось законному супругу, и потому её главная тревога перевесила шок от пережитого.

— Никогда бы Саша не уехал, он так ждал ребёнка! Он жаждал его больше меня! Колыбельные выучил, представляете, Александр Николаевич? — она улыбнулась. — Книг прочитал тьму об уходе и воспитании. И начальство у него хорошее, его бы не откомандировали, зная, что я рожаю.

Белозерский окончил осмотр, укрыл Алёну одеялом. Тянуть дальше было невыносимо. Он нырнул, как в холодную воду:

— Алёна, ваш муж скончался.

Никогда! Никогда смысл подобного извещения не принимается живыми. У живых нет заранее приготовленного места для этого смысла. Огурцова хлопала глазами на Белозерского:

— Как скончался?

Разумеется, вопрос был риторическим. Но Белозерский, чьё состояние и у самого было близко к обмороку, неосознанно отреагировал:

— Ваш муж убил себя.

Алёна резко села на кровати. Бросила взгляд за ширму, туда, где только-только девочка воткнула себе в шею зонд, и улыбнулась:

— Что вы! Он не мог…

И лишилась чувств.

Эта ситуация была чисто медицинская, ординатор знал, что с нею делать. Но ближайшие полчаса его жизни стали для него незабываемыми. Пожалуй, ничуть не меньше, чем предшествующие.

Алёна Огурцова захлёбывалась в рыданиях, колотя острыми кулачками грудь Александра Николаевича, прижимавшего её к себе, и кричала, как смертельно раненое животное:

— Нет! Нет! Нет! Он не мог убить себя! Нет!

— Алёна, Алёнушка, тише! Швы разойдутся! — он шептал, удивляясь, откуда в этой крохе, в два раза меньше его, столько силы, что он едва сдерживает её тщедушное тело, охраняя от самоповреждений.

С младенцем на руках в палате появилась Матрёна Ивановна.

— Тихо, милая! Тихо! Тебе о ребёночке надо думать!

Дитя взревело, среагировав на настроение матери.

— Что ты её держишь, будто связал, дубина! — прикрикнула старшая сестра милосердия на молодого ординатора. — Укачивай её, укачивай!

Саша на мгновение впал в ступор.

— Ох, ты ж, господи! Держи, остолоп!

Матрёна всунула ему плачущего малыша, а сама перехватила Алёну. И действительно, стала её укачивать, приговаривая:

— Ты поплачь, поплачь. Но не реви! Во-от так! Тихо поплачь, тихо-тихо, мы же не хотим сыночка нашего напугать!

Белозерский уставился в окно, в безнадежную питерскую ночь, его вдруг накрыло совершеннейшим бесчувствием, мозг перестал осмыслять происходящее.

— Что вы как чурбан, право слово, ну же! — прошипела Матрёна, не переставая тешить Алёну. — Понянчите его! Вас что, в детстве не баюкали?!

И Матрёна Ивановна, прижав к себе голову Алёны, стала напевать:

— Баю-баю-баюшки, да прискакали заюшки, люли-люли-люлюшки, да прилетели гулюшки. Стали гули гуливать, стал мой милый засыпать!

Белозерский, старательно подражая Матрёне, загундел, раскачивая орущий свёрток:

— Гули-гули-заюшки, прилетели баюшки…

Младенец заверещал ещё громче, Белозерский в свою очередь добавил размаху:

— Прилетели, на земь сели, баю-баю, карусели…

Матрёна Ивановна знала, чего добивалась. Опыта горя у неё было не занимать. Не успел Белозерский завести новый куплет, как Огурцова высвободилась из объятий Матрёны Ивановны:

— Доктор! Вы совсем не умеете! Дайте мне его! Он просто голоден!

Он передал младенца.

— Отвернитесь! — прикрикнула она на ординатора.

Матрёна Ивановна сделала Белозерскому знак идти вон. Он повиновался. Младенческий плач прекратился, ребёнок сосал грудь. По лицу Огурцовой катились слёзы, но самый страшный момент миновал. Этой хрупкой, совсем молоденькой женщине достанет сил, неожиданно стало ясно молодому врачу. Будто снизошло откровение.

Он уже выходил из-за ширмы, когда Огурцова окликнула его сорванным голосом:

— Александр Николаевич!

— Да, Алёнушка!

Он с готовностью и всё же невольно, но очень по-лекарски назвал её уменьшительным именем. Это его удивило. Оказывается, он может, как Хохлов.

— Александр Николаевич, я сына Сашей назвала. Конечно, не в вашу честь. В честь мужа. Но всё же… И в вашу. Он — его отец. Вы — помогли ему родиться… Я не знаю, как буду жить. Не знаю, почему Саша так… поступил. Но я знаю, что никто и ничто не заставит меня лишить себя жизни, потому что я отвечаю за жизнь сына. Спасибо!

Матрёна стала ещё суровее, но предательская слеза покатилась по её щеке. Сашка Белозерский сбежал в подсобку прозекторской и не выходил оттуда добрую четверть часа.

Глава XVIII

Часом прежде Николай Александрович Белозерский степенно шествовал по улице. Бодро, но не размашисто. В той манере, что и положена солидному деловому человеку. Букет цветов в руке и коробка шоколада под мышкой, и то, что он напевал под нос, — не нарушали весьма достойного образа.

Он направлялся к Вере. Разумеется, по делу. Впрочем, содержание оного он ещё не придумал. Не застав её дома, он не расстроился, а, положившись на интуицию, редко его подводившую, решил обождать. Расположился на подоконнике между лестничными пролётами и с удовольствием курил, глядя во двор. Для старшего Белозерского не существовало зря проведённого времени, поскольку он никогда не скучал в праздности, ему всегда было о чём поразмыслить.

Когда он увидел княгиню, пересекающую двор, засунув руки в карманы мужских брюк, он немного засуетился. Встал. Одёрнул сюртук. На мгновение пришёл в дурацкое романтическое расположение духа. Рассмеявшись, окоротил себя:

— Разошёлся, старый дурень!

Снова устроился на подоконнике в расслабленной позе и продолжил спокойно курить.

Поднявшаяся по лестнице Вера — она тоже напевала себе под нос, доставая ключи, — заметила Николая Александровича, совершенно искренне ему обрадовалась и перешла в несколько шутовскую манеру поведения. Возможно, потому, что тоже почувствовала укол романтизма, а это такая несусветная глупость, что её можно развеять лишь иронией.

— Ба! Господин Белозерский-старший! Доброго вечера!

Николай Александрович прекрасно владел собой, и никто на свете не смог бы заметить, как он на самом деле рад видеть княгиню. Примерно до степени — счастлив. Но он всего лишь встал, как и положено вставать при появлении дамы. Без торопливости, но и без медлительности, безо всякой неловкости, спокойно и элегантно. Огляделся, куда бы пристроить окурок. Не найдя, пожал плечами и затушил его о подошву весьма дорогого ботинка. Взяв букет и коробку шоколада в одну руку, а окурок — в другую, он спустился к Вере и, слегка поклонившись, протянул ей знаки внимания, положенные этикетом.

— Вера Игнатьевна!

Она приняла дары, церемонно поклонилась. Затем, отпирая дверь, немного укоризненно произнесла:

— Что ж вы на лестнице, ей-богу, как мальчишка!

— Так Цербер ваш безногий пролаял, мол, нет тут таких. А я адресок из надёжных рук доставал!

Вера усмехнулась.

— Прошу!

Зайдя в квартиру, Николай Александрович немедля снял шляпу, которую прежде всего лишь приподнял. В коридор на дощечке прикатил Георгий, и они с господином Белозерским уставились друг на друга. В глазах Николая Александровича плескалось: «Ценю преданных слуг», Георгий так же немо, но ничуть не менее красноречиво демонстрировал: «Сами понимаете, выполнял господское распоряжение!»

— Николай Александрович Белозерский, император российских кондитеров, прошу любить и жаловать! Цербера зовут Георгий Романович… Как фамилия? — обратилась она к инвалиду.

— Буланов.

— Георгий Романович Буланов, полный георгиевский кавалер! Тоже прошу любить и жаловать, хотя это и довольно сложно. Вас, Николай Александрович, любить и жаловать куда проще и приятней!

Неизвестно, хотела ли Вера проверить старшего Белозерского на вшивость, на равных знакомя его с нищим инвалидом, или же она в конституционалисты пошла, поскольку изначально считала людей равными. В любом случае некую долю хулиганства в этом можно было заподозрить, но купчина Белозерский человеком был истинно благородным и посему уронить достоинство не боялся. Он первым протянул Георгию руку, хотя для этого ему пришлось наклониться, так как высок был и весьма. Георгий повёл себя более заковыристо, но на Руси уважают калек, многое им прощают. Купец был глубинно русским человеком, так что даже не ухмыльнулся, глядя, как долго и тщательно обтирает о себя руку Георгий, прежде плюнув на неё. Руки жали долго.

— Здравствуйте, коли не шутите! Отставной козы барабанщик, изволите видеть, ваше купечество! У княгини на шее, значит, болтаюсь. Конфеты ваши знаю, вкусные. Чувствительные барышни часто в шапку кидают.

— Вот и подай нам чай и конфеты к нему. Если репризу завершил.

Георгий отдал Вере честь правой, покрыв голову левой, после чего укатил на кухню.

— С характером! — добродушно рассмеялся Николай Александрович, глядя вслед Георгию.

— Ага. Только не туда расходует тот характер.

— Это уж как у нас водится, как водится.

— Ничего, перенаправлю! Проходите, Николай Александрович. Я очень рада вас видеть! — Вера легко коснулась его щеки губами и прошла в гостиную, жестом пригласив следовать за ней. Обрадовавшись этой простецкой дружеской нежности, как бог весть чему, старший Белозерский, едва не уронив тяжёлую вешалку, рванул за Верой. Этой негодяйке всё-таки удалось его смутить. Более всего его смущало то, что она ничего специально не делала. Просто она сама была такая. Смутьянка!

В гостиной между ними возникла некоторая неловкая церемонность. Николай Александрович всё никак не мог придумать, какую бы назвать цель визита. Веру это, по всей очевидности, не интересовало. Тем больше ему хотелось эту цель обозначить.

— Не хотите ли выпить, Николай Александрович? Присаживайтесь. Что вы всё прохаживаетесь?

— Да? О, простите! Задумался. Я когда задумываюсь…

— Более никого и ничего вокруг не существует, и любое помещение становится интернированной сущностью вашего сознания. Известное мне состояние, не конфузьтесь! Так что насчёт выпить?

Белозерский присел к столу.

В гостиную на культях вошёл Георгий с подносом. На подносе стояли посуда и приборы, положенные к чаепитию. Георгий медленно продвигался к столу под холодным взглядом Веры. Николай Александрович, человек неподготовленный, к тому же невероятно сострадательный, немедленно подскочил.

— Позвольте, я вам помогу, Георгий Романович!

— Не смейте, господин Белозерский! — резко и отрывисто скомандовала Вера.

Николай Александрович немедленно осел, безотчётно подчинившись её властному тону. Он сам командовал огромным производством и не склонен был подчиняться. Но эта женщина умела так устроить, что мысли о неподчинении не возникало. Опомнившись, он всё-таки стал сверлить княгиню взглядом, семафорящим: «Что ты творишь?!» Но она не смотрела на купца, она сосредоточила взгляд на инвалиде, мучительно бредущем на культях с непосильной — это выглядело именно так — ношей. Смотрела надменно, без малейшего сочувствия.

Георгий добрался до стола. Водрузил поднос на стул. Взобрался на соседний. Поставил поднос на стол. Водрузил чайник. Сервировал, подпихивая чашки с блюдцами туда, куда рукой не мог дотянуться. Всё это в напряжённой тишине. Причём напряжение создавал Николай Александрович. У Георгия на лице застыла маска. Не то страдания, не то презрения. Вспотел он, впрочем, нешуточно. Завершив первый акт, достал тряпицу и утёр ею пот. Затем проделал всё в обратной последовательности и покинул гостиную.

Вера взяла стул, приставила его к буфету, достала с верхотуры ключ, открыла буфет, взяла бутылку коньяка и разлила две приличных порции по бокалам. Наблюдая её странные упражнения, Николай Александрович выдавил укоризненно:

— Вера Игнатьевна! Что ж вы… он же калека…

— Вы бы, само собой, предпочли сорить деньгами. Вот в кого такие манеры у вашего очаровательного сынишки!

Она преподнесла бокал Белозерскому, отсалютовала ему и сделала щедрый глоток.

— В смысле?! — Николай Александрович отхлебнул не менее щедро, он как-то совсем выронил своего очаровательного сынишку из контекста.

Вера села за стол, достала портсигар, Белозерский сделал движение встать и поухаживать, но она удивительно свойским жестом велела ему оставаться на месте и прикурила сама. Глубоко затянулась, выдохнула и только после этого заговорила.

— Неужто вы думаете, что мне тяжело подать чай собственноручно и что я получаю удовольствие, измываясь над увечным?

— О, нет, Вера Игнатьевна, я ничего не думаю…

— Мимика вас выдаёт, Николай Александрович. Вы не картёжник.

— Нет, не картёжник. Предпочитаю, само собой, не сорить деньгами, — шутливо отбил он подачу княгини и достал портсигар, пытаясь скрыть неловкость. — Вы позволите?

Вера красноречиво покосилась на свою сигарету.

— Вы осведомлены, Николай Александрович, что дамам в обществе курить неприлично?

Конечно, он был осведомлён. Равно как и о том, что дамы, даже самые великосветские, к примеру могущественная обер-гофмейстерина Мария Михайловна Голицына, — курят. Курила и сама императрица Александра Фёдоровна.

— Породистый сухарь Голицына обожает свои толстые папиросы, но этикет для неё превыше всего. Забавный случай был во время высочайшего посещения Киева. Дамское общество расположилось на палубе, напротив государыни сидела светлейшая княгиня Лопухина-Демидова, вздумала она раскурить папироску, тут и государыня расслабилась, достала портсигар. Обер-гофмейстерина подходит к Лопухиной, вынимает у неё изо рта папироску и швыряет за борт, и чеканит своим специфическим голосом: «Милый друг, ты забываешь, что курить в присутствии Её Величества нельзя!» Уж насколько Лопухина-Демидова вспыльчива и самолюбива, но сказать что-то Голицыной?! И государыня застыла, не зная, куда девать портсигар. Мария Михайловна оглядела обеих и ласково так, как ножницы по металлу, проскрежетала: «Я сама курю, как капрал… но нам, постаревшим при Дворе вельможам, надо пример подавать вам, молодым, слишком склонным к вольностям!»

— О, да! Имел я честь быть представленным Марии Михайловне! — оживился Белозерский-старший, обрадовавшись, что неловкая тема вроде как осталась позади. — При императрице не так страшно!

— На самом деле она не так свирепа, как кажется. Добрейшей души человек. Со временем Александра Фёдоровна разобралась и стала устраивать обер-гофмейстерине розыгрыши. Народ наш полагает, что государыня суха, высокомерна и совершенно лишена чувства юмора. Это не так. Она просто-напросто до крайности стеснительна. Очень долго привыкает к людям. Зато если проникается — то навсегда. Она сказала мне однажды: «Если друг, то друг навсегда, это моё правило». И я не знаю другого человека, который был бы настолько предан своим друзьям.

— Именно поэтому вы и не просите её о помощи?

— Я никогда и никого не прошу о помощи! — несколько поспешно ответила Вера.

— Так что там с розыгрышами? — Николай Александрович почувствовал, что не во все покои Вериной души стоит ломиться так сразу, и потому сделал вид, что ему ужасно интересно. К тому же ему на самом деле было любопытно, уж слишком долго снисходила к нему, купчине, эта великая Мария Михайловна Голицына. Снисходила, чтобы принять от него же благотворительный взнос. И не то чтобы дала понять, что они не одной крови. Просто в её присутствии все чувствовали себя смердами.

— Докуривает как-то Голицына пятую или шестую папиросу, «но только наедине с собой! И никогда в обществе при Дворе. Это против правил!» — Вера подняла вверх указательный палец и сделала строгое лицо, очень удачно спародировав княгиню Голицыну. — Тут к ней императрица с граммофоном изволила явиться. Во внеурочный час. Но Lady-in-waiting always in waiting[12], так что княгине ничего не оставалось, как слушать лебединую песню из «Лоэнгрина», к окончанию которой могущественная княгиня Голицына задымилась с тыла. Оказывается, когда к ней постучалась императрица, она с перепугу пепельницу швырнула в угол, а недокуренную папиросу воткнула в складки своей шикарной чёрно-белой полосатой камки. Голицына была готова сгореть заживо, но не признаться, что курит при Дворе. И если бы государыня не развернула её к себе и не загасила платье… Впрочем, сзади уже красовалась прожжённая дыра. — Вера рассмеялась. — Легенда, конечно, осталась легендой. Но как хохотала императрица, разоблачив радетельницу этикета, требующую его строгого соблюдения от молодых, «слишком склонных к вольностям». Склонитесь к вольностям, Николай Александрович, и закурите наконец-то! Я курю, и мы не при Дворе! Прошу вас.

Подождав, пока её гость прикурит и немного расслабится, Вера снова поинтересовалась:

— Так вы бы предпочли дать ему денег, которые он тут же пропьёт или проиграет?

— Кому? А! Вы о вашем Георгии Буланове. К слову, что там с моим «очаровательным сынишкой»? Он каким боком?

— К моему Георгию Буланову? Никаким. Просто я сегодня виделась с Александром Николаевичем.

— Где, позвольте поинтересоваться, хотя это и не положено этикетом?

Белозерский хотел сказать это шутливо, но вышло мрачно, ревниво, он даже брови сдвинул. Нет, не картёжник. Хотя и отменный коммерсант. Конечно же, он просто беспокоится за своего Сашку, понятно же, что щенок влюбится, страдать будет. Она ему не пара. Тут он мог бы запутаться, начни рассуждать, потому он не рассуждал, да и Вера шанса не дала, ответив без экивоков:

— В публичном доме.

Николай Александрович от неожиданности поперхнулся дымом и закашлялся.

— Неужели вы не знали, что ваш сын посещает подобные заведения?! — с наигранным удивлением, пожалуй, со слишком наигранным, воскликнула Вера.

Николай Александрович покраснел, даже побагровел.

— Господи, у вас с сердечной мышцей всё в порядке, господин Белозерский?

— Не извольте беспокоиться, княгиня, я здоров как племенной бык!

Вера подлила ещё себе и своему визави. Глотнув коньяка, Белозерский-старший вынужден был продолжить, потому что Вера Игнатьевна смотрела на него заинтересованно, словно искренне ожидая ответа:

— Кхм!.. Княгиня, не об этом мы с сыном говорим за ставшими довольно редкими семейными ужинами. Но когда он вошёл в возраст… Вы понимаете в какой, вы же врач, Вера Игнатьевна! Василий Андреевич отвёл его… Я, разумеется, буду счастлив, когда Александр найдёт истинную любовь, а до тех пор… Плотские желания… Я надеюсь… Уверен… — Николаю Александровичу приходилось выдавливать из себя слова и фразы, но Вера безжалостно смотрела прямо ему в глаза, и он вынужден был продолжать. — Александр пользуется дорогим, приличным заведением! — выпалил он, видимо, полагая это оправданием за этот мучительно-постыдный монолог.

И залпом допил коньяк.

— О, поверьте! Самым дорогим! — подтвердила Вера. — И он настолько щедр, что сегодня отвалил изрядную сумму из этого вашего милосердия-с! — точнее, из того, что вы все извращённо полагаете милосердием, — опустившейся на самое дно девице, начинавшей, с позволения сказать, карьеру в этом самом дорогом и весьма приличном заведении!

Николай Александрович, доселе боявшийся взгляд на неё поднять, внезапно уставился открыто, прямо и свирепо. Нрав его и горячность начинали брать верх:

— Что вы предлагаете, Ваша Светлость?

— Не покупать женщин, будто они шоколад!

Белозерский-старший посуровел и осуждающе покачал головой.

— Резвиться в свободной любви? Как эти?! — он мотнул крупной красивой головой куда-то вбок и с презрением процедил: — Новомодные?! И позвольте спросить, дорогая моя, вы-то сами что там делать изволили?

— Как раз оперировать эту изрядно опустившуюся девицу, — спокойно ответила Вера.

— Нешто у них штатных врачей нет?

Белозерский сдал назад, тональность беседы вернулась в русло если не приятное, то хотя бы свойское.

— Какое знание предмета, Николай Александрович! Безусловно, в заведениях столь высокого… пошиба есть штатные врачи. Да вот ситуация была внештатная. К счастью и для этой девки, и для вашего сына, я оказалась там. Но шла я туда не как врач, а как старая подруга хозяйки заведения.

Николай Александрович теперь подавился чаем, который, наконец, решил испить.

Спустя час графин с коньяком изрядно опустел, атмосфера за столом царила самая дружеская. Курили, не церемонясь, и Николай Александрович смотрел на Веру с глубоким чувством, более всего походившим на отцовское.

— Вот, собственно, и вся история моего знакомства с Ларисой Алексеевной. Не знаю, зачем я вам это рассказала. Что вы теперь обо мне будете думать? Впрочем, не всё ли равно, — она замолчала на мгновение. — Лукавлю, Николай Александрович. Мне не всё равно, что вы будете обо мне думать.

— Знаю, Вера Игнатьевна, — удивительно открыто, проникновенно, по-свойски, как это бывает между родными и любимыми, сказал купец Белозерский. — Вы удивительная женщина, княгиня. Вы глубже и добрее, чем хотите показать…

Он оборвался, вроде удержав негодное слово. Вера подхватила, улыбнувшись:

— …эпатажем? Да, грешна. А глубже и добрее как раз Лариса Алексеевна. И множество подобных ей женщин, возможно не так хорошо живущих. Но живёт она нехорошо. Она живёт всего лишь небедно. Но Лара живёт очень нехорошо, знает это, мучается этим. У неё есть совесть. Просто она приняла то, что никак не могу принять я.

— Что же?

— Мудрость отличить одно от другого, мой дорогой друг.

— Я вряд ли ошибусь, если позволю заметить: вы, Вера Игнатьевна, действуете в парадигме мужества изменять то, что можете изменить. Или считаете, что можете изменить.

Вера пожала плечами.

— Я просто такая, какая есть.

Николай Александрович хотел сказать проникновенную речь, но в гостиную вошёл Георгий. Он пристегнул ненавистные протезы, под мышками у него были костыли. Он скрипел зубами, пиная перед собой свою тележку. Вера Игнатьевна и Николай Александрович застыли от неожиданности. Было видно, что это упражнение доставляет инвалиду чудовищную муку. По нему градом катился пот, он был белее полотна. Добравшись до стола, он перенёс на один костыль весь вес своего тела, освободившейся рукой собрал чайные приборы со стола и умудрился опустить их на тележку. После чего, насквозь взмокший, он с большим достоинством, чем-то напомнив Белозерскому его Василия Андреевича, поинтересовался:

— Ещё чайку?

— Нет, спасибо, Георгий Романович, — ответила княгиня.

Когда Георгий покинул гостиную, Николай Александрович восхищённо резюмировал, в восторге не отметив, что перешёл на ты:

— Сработала твоя метода, а?! Взяла ты его на профессиональночеловеческую гордость!

— Ура! Если сам стал и сам преодолел, то дальше легче пойдёт! Я первый раз слышу такое определение — профессионально-человеческая гордость, и до чего же оно верное! Спасибо!

Вера вскочила, подбежала к Николаю Александровичу, обняла его за шею и поцеловала в щёку. Как счастливая девчонка — отца, когда тот искренне и заслуженно похвалит дочь.

Ещё полчаса спустя Вера провожала своего гостя.

Стоя у двери, оба испытывали странную неловкость. Ни один не смог бы разъяснить, в чём она. Николай Александрович поцеловал княгине руку.

— Вера Игнатьевна, в любое время… Двери моего дома… Я это уже говорил! Старый дурак, повторяюсь, да.

Он всё не выпускал её руку, и это уже выходило за рамки этикета. Пауза затягивалась. Вдруг он хлопнул себя по лбу свободной рукой:

— Вера! Я ж чего приходил-то! Вера Игнатьевна, ну не делай ты из Хохлова провинившегося мальчишку, бога ради! Он не заслужил. Он твой учитель, твой друг. Он вынужден лавировать…

Вера покраснела, запыхтела, попыталась высвободить ладонь из захвата старшего Белозерского.

— Ты сильна, но и я здоров! Вера Игнатьевна, две силы потенцируются единством. Иначе эти две равные силы бесполезны и превращаются в противоборствующих баранов на мосту.

Он выпустил её ладонь, неожиданно для Веры, и она чуть не отлетела к стене и рассмеялась.

— Княгиня, пообещайте завтра же зайти к Алексею Фёдоровичу!

Чуть помедлив, она кивнула:

— Ладно. Только у меня к вам тоже просьба. Я тут помимо калеки ещё и беспризорником обзавелась. Егором. Отца нет, мать зарезали. Мальчишке нужна работа, а я сейчас ему ничего не могу предоставить. Спит-то он у меня, а так-то жизнь его не изменилась.

— Сколько лет?

— Тринадцать.

— Пришли завтра к Василию Андреевичу с запиской. В карамельный цех пристрою. Жильё дам и стол. У меня с этим строго.

Ещё раз поцеловав ей руку, поклонившись и надев шляпу, он, наконец, вышел.

Вера, закрыв за ним двери, миг-другой постояла, должно быть в размышлении, а затем неожиданно откинулась к стене, сползла обессиленно на корточки и расплакалась. Георгий выглянул из кухни в коридор и тут же скрылся. Её высокоблагородие не из тех, кто желает свидетелей в минуту слабости. А мужик-то приходил сильный. Такой сильный, что с бабы вмиг броня слетает. Выбивает из колеи и баб, и воительниц — а её высокоблагородие как раз из этого племени, что не верят ни в чью силу, кроме собственной. Ни во что не верят. Потому любое подтверждение, что верить стоит, на некоторое время лишает их сил.

Но вот она уже окликнула его:

— Надеюсь, не снял протезы ещё? Отправляемся на вечерний променад!

Быстро, однако, в себя пришла! Зараза!

Глава XIX

Клиника никогда не спит. Если ты её часть — и ты никогда не спишь. Дремлешь урывками, падаешь без сил, где они покинули тебя — а покинут они тебя не раньше, чем дело сделано: клиника не то место, где можно прервать, не завершив, отставить на потом. Клиника — это образ жизни, и выбирая клиническую медицину, ты выбираешь не профессию, но путь.

Третий курс — первые шаги по этому пути. Не самостоятельные, о нет! Ознакомительные. Не столько обучающие, сколько помогающие понять, твой ли это путь.

Молодые ординаторы жили в клинике и жили клиникой, студиозусы ещё только присматривались к её устройству, с перепугу пытаясь казаться опытными, презирающими условности. Но иным ничем не удавалось скрыть чрезмерную чувствительность. Клиника не терпит чувствительных. Клиника благосклонна к чувственным. Клиника — сложнейший организм, и троим молодым людям, курившим на крыльце заднего двора университетской клиники «Община Св. Георгия», сегодня предстояло познать ещё один аспект её жизнедеятельности, который они прежде наблюдали в аудитории и даже выполняли самостоятельно на окоченевших безликих телах, с коими не имели никаких контактов, пока они ещё были живыми людьми, наделёнными душой и духом. Сегодня им предстояло вскрыть тело Татьяны Денисовой, а не просто безымянное скопление анатомических структур и топографических образований.

У Астахова папироска ходуном ходила в трясущихся руках. Нилов изо всех сил сохранял видимость спокойствия. Порудоминский в характерной для него манере записного циника постарался разбавить гнетущую атмосферу житейским анекдотом:

— Добрый мой приятель, Павел Иванович, тремя годами старше нас курс окончил, женился недавно. Супруга на недосиженного утёнка похожа, ей-богу! — он мрачно заскрипел, что подразумевало смех. — Я ему: «Не понимаю, как тебя угораздило жениться!» Отвечает: «Позвали меня к соседке, ещё девице. Жалуется на левое лёгкое. Попросил снять корсет. Только ухо приложил — мамахен девицы входит. Увидала — бац в обморок. Привели её в чувство, она и говорит: “Что ж делать? Я согласна…”» И за визит не заплатили!

— Это ты к чему?! — поинтересовался Нилов.

— К тому, что мы в клинике под защитой хотя бы от срамящихся девиц и их мамахенов. А как выйдем в практику — ни от чего не застрахованы. Столько канители слабый пол разводит вокруг своих прелестей. Потом нажрут фигуру, в три дня на тройке не объедешь. Оно если и сразу на недосиженного утёнка было похоже…

— Денисова очень красивая девочка была! — воскликнул Астахов и всхлипнул.

Все трое помолчали. Все трое скорбели по случившемуся. Переживали по-разному.

— На первых курсах теории всё вокруг становилось ясным. В клинике начался живой человек — и я не в силах выносить эту массу страданий, не в силах! — разразился Астахов нервической скороговоркой.

— Ну что ты, право! — Нилов положил другу руку на плечо. — Мы же все знаем, что само здоровье наше — суть иллюзия. При глотании и дыхании в нас проникают мириады бактерий. Незначительный ушиб может привести к саркоме…

— А сакральный акт — акт любви! — приводит к сифилису! — экзальтированно вскрикнул Астахов.

— Это ты изнасилование актом любви называешь? Сакральным! — мрачно оскалился Порудоминский. — Подожди, подожди… Лёха, ты что, ещё девственник?!

Астахов вспыхнул, от дальнейших расспросов въедливого Порудоминского его спас Нилов.

— Что теперь с Анной Львовной будет?

— Она же не специально! Никто не застрахован от ошибки! — горячо встал на её защиту Астахов.

— Никто. Но она грубейшим образом нарушила предписанный протокол обращения с медицинским инструментарием!

— Денисова всё равно бы умерла. И ещё мучительней. А нашей Анне Львовне пора разуть глаза! — Порудоминский щелчком вышвырнул окурок.

— Ты о чём? — поинтересовался Астахов. Нилов и Порудоминский уставились на однокорытника.

— Из вас с Асей вышла бы отличная пара восторженных болванов! — съязвил Порудоминский.

— Ваня, что он имеет в виду?! — Астахов обратился к Нилову. Злые вышучивания Порудоминского, к которым он, однако, привык, сейчас ему казались совершенно неуместными.

— Наша прекрасная сестра милосердия Ася по уши втрескалась в Белозерского. Ты правда не заметил?! Какой же из тебя выйдет клиницист, если ты настолько ненаблюдателен!

Астахов перевёл взгляд на Порудоминского. Тот кивнул и добавил:

— Ага… Наша Ася как раз Александра Николаевича в окошко увидала — и побежала к нему. Забыв и хирургический инструментарий, и то, что свежая родильница в одной палате с сифилитичкой, которая, в свою очередь, в изменённом состоянии сознания. Будь Анна Львовна унтером, её бы отдали под трибунал. Но наш профессор — добрейшей души человек, так что… Пошли Денисову вскрывать!

Последнее он сказал, как ему думалось, профессионально спокойно, но голос его предательски дрогнул. Он зашёл в клинику. Нилов последовал за ним.

— Сейчас! Я… я следом! — пробормотал Астахов и затянулся так, что окурок обжёг ему губы. Ойкнув и подпрыгнув, он отбросил его от себя и последовал за друзьями.

Ходивший туда-сюда с ведром Иван Ильич остановился, хмыкнул и сообщил в темноту:

— Одно сказать: интеллихенты! Глянешь — слова умные. Приглядишься — что бабы на завалинке! Тьфу!

Концевич и Белозерский уже были в прозекторской, когда пришли студенты. Тело Денисовой покоилось на цинковом столе, накрытое белой простынёй.

— Господа! Впредь не позволяйте себе опаздывать! — строго, но весьма корректно высказался Дмитрий Петрович, снимая простыню.

Студенты отвели взгляды. Тело Денисовой, омытое, чистое, было великолепно. Им стало чудовищно стыдно, потому что ни один из них не помыслил о трупе как об объекте исследования. Все трое подумали исключительно и только об обнажённой женщине, лежащей перед ними.

— Господа студенты, отриньте от себя любые поползновения на некрофилию! — грубо пошутил Концевич, за что немедленно был удостоен укоризненного взгляда Белозерского, коего, впрочем, не приметил. — В первую очередь отмечаем телосложение, состояние кожных покровов, степень трупного окоченения, пятна, раны, язвы и опухоли. Прошу!

Студенты мялись в нерешительности.

— Прошу, прошу! Смелее!

— Господа, вы три года провели в анатомическом театре, право слово!

Первым решился Нилов. Подошёл к столу.

— Препарирование трупов в анатомическом театре, Александр Николаевич, удивительно упрощает взгляд на тело. Но когда лишь несколько часов назад это тело было живым человеком… Который действовал и говорил при тебе…

— О, сколько нам открытий чудных! — язвительно заметил Концевич.

— Иван Сергеевич, мы вас очень хорошо понимаем. Не так давно мы с Дмитрием Петровичем испытывали подобные чувства, поверьте.

— И вы перестали их испытывать? — спросил Астахов шёпотом, на цыпочках подбираясь к столу, словно боясь разбудить ту, что казалась спящей, по факту будучи усопшей.

— Да, — без паузы ответил Концевич.

— Нет! — через несколько мгновений раздумий признался Белозерский.

— Руками, господа! — приказал Концевич всем троим. — Только так учатся медицине. Лишь созерцая труп, многого не узнаешь. После детального осмотра его необходимо ощупать и разъять.

Порудоминский начал пальпировать мышцу бедра.

— Rigor mortis[13] выражено. В сгибателях и разгибателях наступили посмертные изменения.

Астахов помимо воли уставился на молочные железы. Он понимал, что это жутко, но отвести взгляд не мог. Концевич, заметив это, обратился к студенту с едва уловимой насмешкой:

— Алексей Владимирович, вы помните из теоретического курса, что окоченение гладкой мускулатуры проявляется так называемой «гусиной кожей», соответственно, и сокращением сосков. А также сфинктеров, что приводит к выделению экскрементов. Будьте любезны, осмотрите…

Астахов рухнул на пол, как подкошенный. И здорово приложился головой. Белозерский тут же бросился к нему, бормоча:

— Как же он с такой падучей в клинике-то работать будет?!

Даром что он был абсолютно не согласен с методами Концевича по форме, но суть одна: клиника исторгает неспособных. Чем раньше это произойдёт, тем лучше.

— После детального осмотра переходим к вскрытию полостей, — напомнил Концевич Нилову и Порудоминскому и протянул секционный нож, взятый с инструментального столика.

— Иван Сергеевич, прошу! Вы спокойны и принимаете себя и свои реакции осмысленно и не картинно, — он посмотрел со значением, — вы отменно справитесь.

Два часа спустя тело Денисовой было ушито после вскрытия. Студенты занимались исследованием органов, извлечённых из трупа.

— Взвесить, измерить, подробно описать! — отдал финальное распоряжение Белозерский. — Не забудьте тщательнейшим образом обработать руки по окончании манипуляций, господа! У нас каменный век! Несмотря на то, что уже шестнадцать лет как есть возможность работать в перчатках…

— Перчатки крадут тактильную чувствительность! — перебил Концевич. — Положим, с мёртвыми телами это не так важно, но работать с живыми субстанциями не непосредственно, а создавая искусственный барьер… Тебе ли не понимать, учитывая твою страсть к акушерству! Более чувствительного ремесла не сыскать. Впрочем, об опасности, — он обратился к студентам. — Более всего, господа студенты, сегодняшняя секция и этот случай в целом должны вас научить вот чему: опасны не только девицы из борделей, но и в бесплатных свободных отношениях вы никоим образом не застрахованы. Ибо нет в женщине, как бы хороша она ни была с виду, — он театральным жестом указал на труп, — ничего привлекательного и поэтического, одна лишь скверна!

— Которую эта несчастная женщина, господин Концевич, получила от мужчины! — угрожающим тоном произнёс Белозерский.

Верины экзерсисы не прошли для него даром.

Некоторое время они с Концевичем сверлили друг друга взглядами, как два бойцовых петуха. Студенты насторожились и приготовились в случае необходимости разнимать ординаторов. Да, атмосфера внезапно загустела именно настолько. Но Дмитрий Петрович примирительно воздел руки, улыбнулся и миролюбивым тоном произнёс:

— Разумеется!.. Даже в том, Александр Николаевич, что сестра милосердия допустила преступную халатность, в результате которой погибла вот эта женщина, — он кивнул на труп, — а мы, как следствие, проводим ночь в прозекторской, отчасти виноват мужчина!

Конечно же, миролюбивость Концевича была всего лишь упаковкой для язвительной колкости. Устраивать драку при студентах было глупо. В особенности немытыми кулаками. К тому же Белозерский остро ощущал свою вину. И далеко не одну. Потому он вдруг весь как-то ссутулился и поплёлся на выход, ничего не ответив. Дмитрий Петрович во всём был прав.

Ася лежала на кушетке в сестринской. Кравченко ввёл ей морфий. Она уже затихала, когда вошёл Белозерский.

— Как она, Владимир Сергеевич? Вы не переусердствуете с…

Кравченко бросил на Белозерского столь выразительный взгляд, что тот осекся и с шумным вздохом опустился на пол у кушетки:

— Что за сутки!

— Что? Что за сутки, Александр Николаевич?! Вас обрызгало мозговым детритом вашего товарища? Вы оперировали под проливным огнём? У вас полсотни раненых в лазарете, эскадра тонет, и ваш крейсер её возглавляет с пробоиной в борту? Что у вас за сутки?!

Владимир Сергеевич отшвырнул полотенце и вышел из сестринской.

В коридоре он встретил профессора.

— Алексей Фёдорович, Анна Львовна в порядке, успокоилась.

— Какая радость! — раздражённо бросил Хохлов. — Анна Львовна в порядке, Денисову выпотрошили, все и всё мне докладывают, идеальная иерархия в одночасье наступила!

— Она страшно переживает и так искренне раскаивается. Вы же не выгоните её без рекомендаций…

Хохлов уставился на Кравченко.

— Сопливое раскаяние не есть покаяние! Грехи не замаливаются, а искупляются! Работой! Если ваша Ася сама себя со свету не сживёт от излишней, понимаешь, чувствительности — более аккуратной сестры милосердия не будет!

До Кравченко не сразу дошёл смысл сказанного профессором. Собственно, Хохлов не говорил, а гневно шипел. И лишь когда он с глубочайшей благодарностью и совсем другим тоном завершил тираду:

— Она Сонюшке кровь дала…

Только тогда до Кравченко дошло, что Анне Львовне не сделают даже дисциплинарного взыскания. Хотя это, разумеется, против правил. Но «разумеется» — это для тех, у кого разум имеется. А «против правил» — это всегда против или это новые правила? Как, например, переливание крови, проведённое племяннице профессора, которую случайно тяжко ранил убивший её отца Огурцов, вовлечённый в не пойми что «во имя светлых идеалов»? Как сам Огурцов, затем убивший себя, оставивший жену без средств, а сына — сиротой? И о вдове заботился нынче наследник «императора кондитеров». А о месте для неё хлопотал городовой — олицетворение того, что мешало явлению «светлых идеалов», с которым Огурцов мнил сразиться, слепо считая вслед за своими вдохновителями, что цель оправдывает средства, и не вынесший этого, как не вынесет подобного самый пропащий, но не утративший окончательно нравственное чувство человек… Так что не так с правилами?

Господина Кравченко сейчас жгло изнутри то самое нравственное чувство, которого в нём было на троих. Но и он чуть было…

— Спасибо, профессор! — прошептал он вслед удаляющемуся Хохлову.

За тьмой всегда идёт свет. За светом всегда идёт тьма. Есть циклы, которым не может противиться человек. Единственное, что человек может, — это оставаться человеком. В любой из ипостасей.

Глава XX

Ранним утром Александр Николаевич прохаживался перед парадным входом в клинику. Он предпочёл бы камерную обстановку для своих репетиций, но непременным атрибутом заднего двора являлся госпитальный извозчик. А ординатору Белозерскому ни с кем, даже с Иваном Ильичом, не хотелось обсуждать стоящую перед ним задачу. Он желал найти верные слова для того, чтобы снять вину с сестры милосердия, успокоить её, вернуть ей душевное равновесие.

Запечатлев, как ему казалось, лицо «мудрого наставника», он обратился к воображаемой собеседнице:

— Анна Львовна, вы ни в чём не виноваты!..

Зашагал, бормоча:

— Чушь! Что за официоз?! Анна Львовна… — передразнил он себя. — И как же не виновата? Когда именно что виновата!

Походив ещё, он решил попробовать роль друга. Или брата.

Взял предполагаемую визави за руку, погладил по ладони:

— Асенька! Ну что вы, дружочек! Со всеми случается. Вот и я, балда, фальшивые ноги приделал! Что вы на это скажете? Ха-ха!

Болезненная гримаса как нельзя лучше отразила собственное отношение к этакой репризе. Он заходил быстрее, бубня под нос:

— Господи, что тут скажешь-то вообще?! Может, воспользоваться методом свободных ассоциаций, вроде этого, новомодного… — Александр Николаевич пощёлкал пальцами, припоминая: — Как его, дьявол?! Ученик Жана Шарко… О! Сигизмунд Шломо Фройд! Сейчас! Вот-вот!

Белозерский принял самый беспечный вид, представив себя в летнем ресторане где-нибудь на взморье в Ницце, приятная девушка в белом платье, в шляпке — Ася, — он приглашает её выпить кофе с пирожными и заводит беседу:

— Какие слова рождает у вас образ лужи крови, отвечайте не задумываясь!.. Господи, я совсем баран! — упавшим голосом молодой ординатор завершил попытку воспользоваться новомодным методом свободных ассоциаций.

Бараном он не был, а вот то, что молодые мужчины гораздо пластичнее юных девушек и много быстрее элиминируют из психики нездоровые моменты, — это факт.

От нелепых упражнений Белозерского отвлекло явление человека в начале аллеи. Это был простой рабочий. Он еле шёл, очевидно задыхаясь. Ещё подбегая к нему, Александр Николаевич успел подметить, что вдох у бедолаги значительно дольше выдоха и даётся ему весьма тяжело, сопровождается шипящим свистом. Лицо землистое, с сильным оттенком в синеву, отёчное. Белозерский уже знал, что необходимо экстренно предпринять, когда рабочий прохрипел ему в лицо:

— Кончаюсь…

— Погоди, брат, кончаться!

Тут рабочий и рухнул, и хорошо, что Белозерский был здоров и отменно тренирован. Он подхватил бедолагу и устремился в клинику, из дверей которой как раз вышла Ася. Пространный взгляд делал её обыкновенно всего лишь хорошенькое личико иконописно красивым. Возможно, это были последствия инъекции морфия, введённого ей с успокоительной целью. Или же она приняла важное решение. Нельзя было сказать наверняка. Все эти перемены остались незамеченными Белозерским, всего лишь отдавшим короткое распоряжение:

— Набор на трахеотомию!

Привычка беспрекословно подчиняться предписаниям докторов взяла верх над… чем бы то ни было. Точнее, не привычка, а уже два года как условный рефлекс. После доклада Ивана Петровича Павлова на XIV Международном медицинском конгрессе в Мадриде в 1903 году, после получения им Нобелевской премии в следующем, 1904-м, врачи частенько стали именовать привычки условными рефлексами. В соответствии с теорией господина Павлова, закрепление временной рефлекторной связи происходит на уровне коры головного мозга, и в его основе лежит принцип доминанты. Что Анна Львовна сейчас наглядно проиллюстрировала. Действие условного раздражителя — распоряжение ординатора — вызвало безусловную реакцию, доминирующий очаг победил!

Белозерский уложил бедолагу на кушетку, проворно всунул под лопатки валик и установил голову в нужном положении.

— Скальпель! — рявкнул он Асе, поняв, что в протянутую руку не ложится необходимый инструмент.

Анна Львовна вздрогнула. Бедняга рабочий издал агональный хрип. Вся её медлительность, связанная со страхом прикоснуться к колюще-режущим предметам, страхом, вызванным вчерашним инцидентом, моментально испарилась, уступив место более прочной, выработанной ранее, доминанте. Она вложила в ладонь Александра Николаевича скальпель рукоятью, как это и положено.

В несколько мгновений Белозерский вскрыл трахею.

— Канюлю!

Ася подала требуемый инструмент. Белозерский установил трубку в просвет вскрытой трахеи, и страдалец с шумом втянул воздух, разбрызгивая кровавую слизь. Пациент розовел на глазах и улыбался, беззвучно артикулируя благодарности.

— Что, брат?! Ловко распатронили?! То-то! А ты — «кончаюсь»!

Белозерский радовался, что мужику стало лучше, и даже забыл, что это он собственноручно ему помог. Он не заметил, что перешёл на следующую профессиональную ступень — не зафиксировал сознание на моменте «экий я ловкий хирург!». Он просто был счастлив оттого, что кто-то был счастлив возможностью дышать. Потрепав улыбающегося работягу по плечу, он обратился к Асе докторским тоном:

— Анна Львовна, перед нами типичное сифилитическое сужение гортани. Оно и привело к обструкции дыхательных путей.

Ася вдруг изменилась в лице и стала пятиться к двери.

— Не волнуйтесь, эта стадия не заразна! Куда же вы, его необходимо перевязать!

Но Ася выскочила из кабинета. Пожав плечами, Белозерский сам занялся пациентом.

Донельзя уставшая Матрёна Ивановна зашла в сестринскую в надежде хоть полчаса соснуть. На столе лежала записка. Она прочла её, и усталость как рукой сняло на выбросе из надпочечных вен тех самых удивительных веществ. Матрёна ахнула и с места поднялась в галоп.

На заднем дворе Иван Ильич нёс вёдра, полные овса, в конюшню. Кравченко курил у госпитальной кареты. Сбив извозчика и тем доставив радость мелким птахам, Матрёна подлетела к фельдшеру, тыча ему в нос бумагу.

— Эта дурища! Смотри! Вот!

Владимир Сергеевич, пробежав глазами записку, бросил папиросу и понёсся со двора, старшая сестра милосердия припустила за ним.

Иван Ильич отряхнулся, отгоняя птиц, что смог — сгрёб в вёдра, ворча:

— Как не понос, так золотуха!

Ася, забежавшая в сестринскую, записки на столе не обнаружила. И пустилась мелкой рысью по следам Матрёны.

Извозчик мастерски увернулся от Анны Львовны, вылетевшей из дверей клиники.

— Иван Ильич, Матрёну Ивановну не видали?

— Убёгла! Туда убёгла, к воде, значить. С фершалом. Цидульку ему какую-то показала — и обое в аллюр.

Проводив взглядом убегающую Асю, Иван Ильич, крякнув, уселся мастерить самокрутку. Клюква была накормлена и напоена, конюшня прибрана, все утрешние дела справлены, можно и перекурить со вкусом.

— Дело делай как следует — и носиться не придётся как оголтелым.

Тем временем Белозерский управился с повязкой на шее пациента. Лицо последнего всё ещё лучилось счастьем. Так чувствует себя человек, уже простившийся с жизнью в бурных водах, и вот в последний момент протянута рука помощи, и ничто теперь — как минимум недолгое время — не омрачит простой бесценной радости наполнять лёгкие воздухом. Радости, не осознаваемой каждое мгновение и оттого не полагаемой радостью.

— Писать умеешь?

Мужик кивнул.

— Садись сюда, — Белозерский пригласил его за лекарский стол. — Вот тебе бумага, карандаш. Пиши пока. Имя. Фамилию. С какого года. Где работаешь. Я скоро…

Александру Николаевичу не терпелось выяснить, что могло заставить Асю ослушаться врачебного указания и бросить его самого накладывать повязку. Нет, с ординатора Белозерского корона не упала, он не раз делом доказал, что не чурается сестринской работы. Ему было волнительно за Асю, в свете последних событий, и ещё потому, что он так и не смог поутру найти нужных слов, хоть бы и по прогрессивному Фройду.

Иван Ильич попыхивал самокруткой, когда ординатор вышел на крыльцо. Александр Николаевич рта не успел открыть, как извозчик махнул рукой:

— Туда! Туда бегите! Все туда бегут, ну и вы скорей бегите, как же оно без вас-то!

Белозерский застыл на мгновение, осмысливая, и помчался. Иван Ильич, сладко затянувшись горьким дымом, выпустил его в небеса.

— А больничка на нас с кобылой будет!

Спустя минуту на задний двор вышел ординатор Концевич, слегка поёживаясь от утренней питерской промозглости, особо неприятной в этот час. Потянувшись, закурил.

— А вы, доктор, что ж не бежите? — поинтересовался Иван Ильич.

Дмитрий Петрович от неожиданности бросил взгляд на извозчика не высокомерный, по обыкновению, а искренне недоумевающий.

— А то и правильно, Митрий Петрович! Не бежите — и далеко пойдёте!

Концевич хмыкнул, но до беседы с извозчиком не изволил снизойти.

На гранитной бровке Невы двое молоденьких полицейских под руководством городового вытаскивали баграми тело молодой женщины. Немногочисленные зеваки из раннего люда с любопытством наблюдали, крестясь, охая и сплёвывая, ибо нет для живого человека зрелища притягательней, чем посторонняя смерть. Нёсшийся на всех парах Кравченко вдруг застопорился и осел, схватившись рукой за левую половину груди. К нему подлетела запыхавшаяся растрёпанная Матрёна.

— Ты что, Владимир Сергеич?

Фельдшер стал сереть на глазах и смиренно лёг на тротуар. Спас его мальчишка Егор — видимо, такое было предназначение у этого подростка — спасать. Справедливо рассудив, что карамельная мастерская — это дело, но отчего бы поутру ещё и газет не продать? — он привычно оказался в эпицентре событий. С важностью солидно пожившего типа — и увы, отчасти так оно и было, — он сообщил Матрёне, расстёгивающей Кравченко воротник:

— Лизка. Из уличных. Пять раз топилася! Интересно, сызнова откачают? Если откачают, вот ужо Василий Петрович ей задаст! Он ей каждый раз задаёт, а она снова-здорово — бултых! Ну что ты с курвой делать будешь!

С чувством выполненного долга Егорка понёсся дальше, газеты сами себя не продадут.

— Не она это! — заорала Матрёна Ивановна, отвесив Владимиру Сергеевичу пощёчину. Это было лишним, он уже и так розовел. Слова мальчишки сняли спазм с миокарда, кровь снова понесла к сердечной мышце живительный кислород. Он кое-как сел.

Тут к ним и Ася подбежала, голося на ходу:

— Матрёна Ивановна! Владимир Сергеевич! Я… Я пошутила!

Матрёна с разворота отвесила Асе такую оплеуху, которой позавидовала бы сама княгиня Данзайр. Анна Львовна аж на пятую точку опрокинулась, приземлившись аккурат рядом с Владимиром Сергеевичем. Из носа у неё потекла тонкая струйка крови. Рука у Матрёны была сильная. Кравченко обнял Асю, отчего-то рассмеявшись. Она разрыдалась и попросила у него прощения. Тут расплакалась и Матрёна, присев на корточки, обнимая обоих в кучу и умильно щебеча:

— Срам какой! Остолопка! Пороли тебя мало!

Кое-как все встали на ноги. Владимир Сергеевич утёр Асе кровавую юшку своим белоснежным платком. После чего сказал строго:

— Больше никогда так не делайте, Анна Львовна! Решили покончить — кончайте без записочных мелодрам. Это по меньшей мере дурной вкус. Не говоря уже о том, что у кого на записочные мелодрамы силы есть — есть силы и для жизни. Я пойду… туда… — он мотнул головой в сторону полицейских. — Может, помощь нужна. Я всё-таки…

Обретшей твёрдость походкой он направился к сходу.

— Стыдобища! — с укоризной отчеканила Матрёна, осуждающе качая головой. После чего вынула из кармана записку и ткнула её Асе. Та, зардевшись, смяла бумажку, опустив себе в фартук.

— Я… Меня Белозерский спас!

— Что-то не вижу я его здесь! — язвительно отозвалась Матрёна, про себя сокрушившись, что не выбита дурь из Аси.

— В том смысле, что я как раз собиралась… Уже вышла… А ему помощь нужна была с пациентом.

Матрёна отвесила Асе ещё одну пощёчину, более щадящую, нежели прежняя, — для лучшего усвоения следующего тезиса:

— Человек, которому нужна была помощь, тебя спас! И дальше эти хворые и убогие, в милосердии нуждающиеся, будут тебя спасать! Как ты не видишь, что не нужна барчуку?! Настолько слепа, что…

Приметив возвращающегося Кравченко, Матрёна оборвалась.

— Вышло на сей раз у уличной Лизки. Мы без нужды. Ася, как вы себя чувствуете?

— Что ей сделается! — злобно прошипела старшая сестра милосердия.

— Простите меня, Владимир Сергеевич!

— За что мне вас прощать? Вы живы — это главное! — ответил он с любовью, которую не замечала только Ася, принимая её за заботу старшего.

— Ну да, а что Владимира Сергеевича чуть удар не хватил — это такие мелочи, ей-богу! — не могла унять язвительность Матрёна Ивановна. И кто бы её осудил?

— За глупость простите! И вы, и Матрёна Ивановна! — она умоляюще посмотрела на наставницу. — За глупость, за глупость и за ещё большую глупость простите меня!

В порыве горячей благодарности и обжигающего раскаяния Ася схватила Кравченко за руки. Но тут подбежал Белозерский, и она моментально оставила ладони Владимира Сергеевича будто ненужную вещь и кинулась к Александру Николаевичу:

— Вы меня спасли! Я хотела совершить глупое, а вы мне приказали набор на трахеотомию!

Матрёна укорительно покачала головой и сплюнула. Кравченко улыбнулся, как улыбаются детям, когда они шалят.

Спустя четверть часа все вернулись в клинику. Первыми на задний двор вошли Белозерский под руку с Асей.

— Вы, Анна Львовна, зря так!.. — он не мог подобрать слово. «Переживаете»? Это как раз не зря. «Убиваетесь»? Это вроде как обвинение в излишнем мелодраматизме, который как раз имеет место быть, а значит, будет обидно. «Зря так!..» — самая подходящая к случаю конструкция. Сама решит, чего она «зря так», чтобы не было слишком справедливо и потому чрезвычайно в цель. — У меня, Ася, год назад пациент умер. Совсем малыш. Была температура, я сказал матери, что ничего страшного. А у него развилось воспаление мозговых оболочек, и он… Это был мой первый пациент, который умер. У нас у всех будет много таких пациентов. И так или иначе и на наш собственный взгляд, и уж тем более на взгляд посторонний, мы будем… — он опять сделал паузу. «Виновны»? Не годится. «Повинны»? Та же суть. «Причастны»? — соучастие в убийстве, что ли?! — Мы будем свидетелями множества смертей. Это часть профессии.

— Но вы же ничего не могли сделать, Александр Николаевич, чтобы помочь малышу! И вы уж точно не оставляли рядом с ним убийственного инструмента.

— Этот мир, Ася, и есть самый что ни на есть убийственный инструмент. Не корите себя. Что было, то прошло. К тому же, а вдруг — мог? Если я мог его спасти вместо необоснованных заверений, а? Моё незнание, Анна Львовна, оно много хуже вашей… вашей… — на языке вертелось слово «халатность», Белозерский заарканил его в последнее мгновение. Он слишком поверхностно и бегло изучил метод Шломо Фройда. Да тот и сам его ещё толком не изучил! А уже, ишь, метод! — Вашей поспешности! — выпалил он. Вот, это, кажется, не острое слово, не порежет. — И моей, моей тоже! Я бываю поспешен в выводах, вы — поспешны в действиях. У нас такая работа! Мы обязаны научаться быть хладнокровными в любой ситуации! — он так разгорячился, что отпустил Асину руку, потребность жестикулировать возобладала. — Дом горит, а мы холодны как лёд! Муки детей и стариков, страдания дев — а мы обязаны быть безразличны им во благо! Понимаете, Анна Львовна? И я, и вы, и все мы в белых одеждах, мы должны стать безразличны!

Асю несколько напугала горячность, с какой Александр Николаевич вещал о необходимости безразличия. Она не поняла, что он сам запутался в своих чувствах, посему и не мог найти должных формулировок. Будто бы кто-то мог их найти! И особенно она перепугалась, когда Белозерский воскликнул в манере профессора Хохлова — когда тот бывал в крайней степени раздражения:

— Денисова бы всё равно нашла способ! Хватит уже об этом!

Позади них на некотором отдалении шли Матрёна Ивановна и Владимир Сергеевич.

— Я нашей дурочке наказала помалкивать!

— Перестаньте вы её малостью ума попрекать. Её ум не мал, просто юн.

— Одно и то же! Вот чего она с Александром Николаевичем под ручку поволоклась?! Неприлично же, ей-богу! Да он руками ещё машет, чумовой!

— И он не чумовой, драгоценная наша Матрёна Ивановна. Он талантливый, умный и добрый. Вы сами это прекрасно знаете. Просто тоже… молод.

— Вот и нечего юной дурёхе и молодому чумовому рядом лишний раз находиться! Ничего путного из этого ни разу не выходило! Уж я-то знаю!

Кравченко только улыбнулся.

— Этого нет в тебе, Володя! — Матрёна ткнула подбородком в сторону ординатора.

— Чего во мне нет, Мотя?

— Огня в тебе нет! Как в этом!.. У тебя любовь вся в чувстве долга. А у Сашки — вся в чувственности!

— Чувственность без долга, Матрёна Ивановна, не предвещает ничего хорошего.

— Вот и говорю, всё-то ты бу-бу-бу! Огня нет, огня! Юным незрелым стылым умишкам огонь нужен.

— Это потому что я в реальном огне был. Хватило. Александр Николаевич же весь в умозрительном огне пребывает, и дай бог, чтобы так было и впредь.

— Хоть бы Аську не обжёг!

— Умозрительным-то? Не изволь беспокоиться! Лишь разогреет!

Иван Ильич стоял у запряжённой кареты, поджидая процессию.

— Побегали? — поинтересовался он, когда все подошли к крыльцу. — А теперь поскакали! Алексей Фёдорович велел больного привезть!

— Профессор в клинике? — поинтересовался Белозерский.

— Не, он мне телеграфом отстучал! У меня аппарат в конюшне в уголку имеется, али не приметили? — съязвил извозчик.

Ординатор, коротко хохотнув, немедленно скрылся в клинике. У него было срочное дело к профессору. Неотложная идея по реорганизации акушерской помощи. И Сашке было абсолютно плевать, что у Общины Св. Георгия не было на это средств. Он всё собирался провернуть на свои. О бюрократических препонах и о том, что пожертвовать куда сложнее, чем украсть, Александр Николаевич не задумывался. В его мире деньги были просто средством. Средством, которое всегда в избытке под рукой. О сложнейшей навигации финансовых потоков сын богача не имел ни малейшего представления.

Пока все бегали туда-сюда, во врачебный кабинет, где была оказана помощь рабочему с сифилитическим сужением гортани, вошёл Концевич. Бедняга сидел на кушетке, и первоначальная эйфория оставила его, теперь он выглядел перепуганным. Едва кинув взгляд на пациента, Дмитрий Петрович понял, в чём тут дело. Сифилис реально пожирал Российскую империю, так что операция была рутинной. Подойдя к столу, он обнаружил каракули рабочего.

— Прохоров Федот Иванов сын, сорока трёх лет. Подсобник карамельной мастерской фабрики Белозерского, — прочитал он.

Прохоров кивнул, беззвучно шлёпая губами.

— Хм!

Ординатор внимательнее оглядел мужика.

— Чего задрипанный такой, Прохоров Федот? У Белозерского заработки в три раза больше, чем у большинства фабрикантов.

Прохоров замялся, застеснялся, изобразил, мол, в деревню отсылаю, но Концевич продолжал его пристально сверлить. Работяга сдался и признался: пощёлкал себя пальцами по горлу, изобразил бабью фигуру.

— Всё с тобой ясно, Прохоров Федот. Сладкая жизнь в копейку влетает?… Так отпустить тебя не можем. Вылечить, впрочем, тоже. Сейчас пришлю сестру милосердия, она тебя в палату снарядит.

Аккуратно сложив бумажку вчетверо, Концевич положил её в карман.

— Надо же! Карамельная мастерская!

Глава XXI

Посреди гостиной Ларисы Алексеевны стояла Стеша. Она была ещё слаба, её слегка пошатывало. Бледная, синяки под глазами. Но в хорошем скромном платье, преподнесённом ей Ларисой, она выглядела измотанной учительницей. Некогда Стеша была хороша собой, и былая красота исчезла ещё не безвозвратно. Лариса Алексеевна бесконечно сострадала своей бывшей девке, но оставлять её здесь далее становилось опасным. А посему — невозможным. Лариса Алексеевна не могла ввергать себя в неприятности — по ряду поводов и из-за одной, единственной, главной причины.

Она протянула Стеше пачку ассигнаций:

— На вот, возьми! Доктор дал. И я добавила.

Девка равнодушно привычным жестом спрятала ассигнации за лиф. Следом хозяйка поднесла и поставила у её ног небольшой ладный чемоданчик.

— Вещей тебе собрала.

— Сейчас уйду, — глухо выдавила та.

— Уйдёшь! Только не останавливайся. Из Питера, из России убирайся!

— Куда? — Стеша посмотрела на Ларису Алексеевну с немалым удивлением.

— Да хоть куда! Лучше всего в Америку. Чтобы стать гражданкой Соединённых Штатов, достаточно до берега добраться. Тут хватит, — кивнула она на лиф. — И даже на первое время останется. Начнёшь новую жизнь!

— Кто сказал, что новая будет лучше старой?

— Никто не сказал! Но ты хоть попробуй, дурища!

— Ах, хозяйка! Куда ни доберись, добираешься туда ты и только ты, и никто, кроме тебя.

Лариса посмотрела на Стешу, словно впервые увидела.

— Не продажной же девкой ты родилась! Ты двигай отсюда, а по дороге, может, и вспомнишь, кто ты есть! И кем ты могла стать, а кем стала! Может, вот это, во что ты превратилась, ещё обратимо!

Лариса Алексеевна обняла Стешу, поцеловала её в лоб, перекрестила. Та стояла абсолютно бесчувственная.

— Претерпевший же до конца спасётся… Уходи! Иди в порт. К кассам. Не дай бог поймают, про нас молчи! Иди же, иди! Тебя Клёпа чёрным ходом выведет. Ко мне вот-вот придут!

Механической куклой Стеша пошла на выход, из коридорчика вынырнула бойкая Клёпа, приняла у неё чемоданчик. Блеснув ярким карим глазом, спросила у хозяйки:

— Что там, в Соединённых Штатах? Говорят, хорошо! Может, мне туда рвануть, как думаете?!

— Что ж ты на учительские курсы не рванула, когда я тебя посылала?

— Ой, ну то курсы! А то — Америка! — Клёпа мечтательно закатила глаза. — Там и господа, поди, почище наших!

— Проститутка ты и есть проститутка! — обозлилась на Клёпу Лариса Алексеевна. — Господа везде из одного теста. Девки, впрочем, тоже. Идите уже! Проводи её в порт! И не дай зелья купить, а лучше сама ей билет на пароход возьми! На вот! — Лариса метнулась к секретеру, достала бумаги и сунула Клёпе. — На этот документ. Ты её накорми, посади, и пока не отойдёт пароход, здесь не появляйся! Поняла?

— Поняла!

Клёпа и правда была понятливая, сообразительная, талантливая и надёжная. Но уж слишком… проститутка.

Лёгкая штатская бричка с господином полицмейстером, снаряжённым, впрочем, не по форме, подъехала к заведению, аккурат когда Стеша с Клёпой скрылись в переулке. Рядом с полицмейстером мостился добрейший простак самого затрапезного вида. Цепкие умнейшие глаза немного разрушали этот образ, но полицмейстер хорошо знал своего спутника, и им не надо было ломать комедии друг перед другом. Но они так давно привыкли к своим маскам, что даже зная суть товарища, несколько театральной формы разговора оставить не могли.

— Россию, дражайший Андрей Прокофьевич, погубит не эта их рэ-во-лью-ция, а люэс! Нашу богоспасаемую империю пожрёт именно лю-эс! — язвительно подчеркнул простак, слишком демонстративно туго спускаясь вслед за легко спрыгнувшим полицмейстером.

— Вы так говорите, Яков Симеоныч, как если бы о разных вещах. Будто у революционеров нет люэса. Революция по природе вещей своих и есть люэс.

— Есть, есть! Как же не быть! — живо откликнулся Яков Семёнович. — Вы совершенно правы о природе иных вещей этой девки, революции! Иные их идеи и есть порождение пожранного спирохетами сознания. Ибо здоровому человеку они и в голову не придут. Среди них же тьмы и тьмы образованных. Казалось бы, уж они-то должны понимать, что революция в диалектическом смысле всегда есть перемена правящего класса на уголовный. Между оными классами по существу нет никакой разницы. И что любой дорвавшийся до власти занимается грабежом, насилием, пропагандой…

— Прежде пропагандой, мой дорогой.

— И далее — не менее прежнего, ибо проскрипции требуют взвинченности этих несчастных глупцов, жаждущих стать рабами свободного труда!

Яков Семёнович расхохотался, словно изрёк невесть какой гениальности остроту. Они уже подошли к дверям, он резко оборвался и зловеще прошептал:

— И плодим этих сифилитических революционеров мы! Мы с вами, господин полицмейстер! Мы здесь именно для того, чтобы плодить сифилис, убивающий чувства, честь, совесть. Мы множим заразу революции!

— Вы здесь именно для того, господин доктор, чтобы пресекать распространение сифилиса!

Полицмейстер глянул на товарища холодно и, распахнув двери, пригласил войти первым.

Вскоре они пили чай в гостиной Ларисы Алексеевны. Хозяйка была суха и заносчива с полицмейстером. С господином доктором — сверх меры любезна.

— Андрей Прокофьевич, прошу простить, у меня не прибрано, — сказала она совершенно безразлично.

Полицмейстер поедал Ларису Алексеевну взглядом настолько личным, что это нарушало все приличия. Если уместно о каких бы то ни было приличиях вести речь в борделе.

Яков Семёнович делал вид, что чрезвычайно увлечён конфетами. Или же не делал. Штатный врач публичного дома, господин Сапожников, страстно любил кондитерские изделия.

— Грешен! — объявил он, шурша очередным фантиком. — Люблю сладкое. Белозерский совершенно заслуженно носит звание «императора кондитеров». Больше ста лет семейного ремесла, не кот чихнул! Его пращур в шестьдесят четыре года пришёл по оброку в город на заработки, барыня его смекнула, что так от него выгоды больше. Скоро и выкупился, и своих…

— Яков Симеоныч! — перебил его полицмейстер, любивший произносить отчество товарища на сионский лад.

Сапожников простодушно хлопнул себя ладошкой по лбу, с виноватой миной отложил взятую конфету и достал из внутреннего кармана официальную бумагу, неспешно её развернул, тщательно прочистил горло и начал торжественно декламировать:

— «Приказ по кавалерийскому юнкерскому училищу…» Номер, число, печать, соответствующие факсимиле. «Дабы обезопасить юнкеров от заразы при половых отправлениях, устанавливается следующее…»

— Лариса Алексеевна — женщина образованная. Читать и писать обучена на нескольких языках. Просто передайте приказ! — вновь прервал его полицмейстер, на сей раз почти грозно.

Врач сделал вид, что смутился, и, привстав, неловко сунул бумагу Ларисе. Затем, усевшись, безо всякого смущения принялся за отложенную конфету.

Лариса Алексеевна, пробежав бумагу, подняла на полицейского исполненный гнева взгляд.

— Взводами?! Понедельник, вторник и четверг?! Три дня обслуживать… взводами?!

Сапожников, жуя и прихлёбывая чай, сочувственно тряс головой и поднимал плечи, как бы дивясь подобному расчёту пропускной способности борделя. Проглотив конфету и взявши ещё одну, со значением, за которым не слишком хорошо была припрятана издёвка, молвил:

— Сам Владимир Викторович счёл ваше заведение достойным высокой чести…

— Дешева же нынче честь! Рубль двадцать пять копеек за визит! — потрясла она бумагой в полицмейстера. К тому же что тут, — она заглянула в бумагу, — «…до ухода посторонние лица в дом не допускаются»?!

— Высокопревосходительство уведомил юношей, что более позорного долга, нежели в доме терпимости, не существует! — вставил Яков Семёнович.

— Ах, как это благородно с его стороны! — желчно отметила Лариса Алексеевна.

Полицмейстер поднялся, отставив чашку с блюдцем. Стройный, красивый зрелой мужской красотой и отчего-то теперь злой на Ларису, никаких искательных взглядов. Следом неуклюже, эдакой особой виртуозной неуклюжестью клоуна, поднялся и господин доктор, не забыв наполнить карманы конфетами.

— Извольте к четвергу быть во всеоружии, Лариса Алексеевна. Приказы не обсуждаются. Ваше заведение, коль скоро существует, обязано приносить пользу Отечеству.

— Да-да, — преданно затряс головой Сапожников. — А также вере и царю! Подумать только! «На каждую допущенную врачом для совокупления женщину — по три юнкера»! Хех! Я ваших девочек осмотрел. На первый взгляд здоровы. Но у люэса, дражайшая Лариса Алексеевна, есть инкубационный период, как вам известно, и во время этого периода…

— Яков Симеоныч! — рявкнул полицмейстер.

— Иду-иду, — и врач отправился на выход, бормоча под нос весьма внятно и так, чтобы было слышно: — Господи! А эта кровь тебе угодна, Яхве?! Золотарные ладьи!

Лариса Алексеевна не стала провожать посетителей. Собственно, полицмейстер вовсе не обязан был являться сюда, вполне хватило бы врача. Оставшись одна, она стояла с минуту, осознавая, что на неё свалилось. Какими неприятностями и убытками грозит подобное расположение самого. Она знала, за каким чёртом сюда явился полицмейстер собственной персоной и кидал голубиные взгляды. Стоило попросить его избавить от такой милости — был бы издан следующий приказ, не затрагивающий её заведения. Но она не могла его просить.

Вздохнув, она подошла к секретеру, достала альбом, обитый кожей, и, сев за стол, принялась пересматривать фотографии. Тысячу раз виденные ею, знаемые наизусть до малейших деталей. Раз за разом причиняющие боль. И нежность. И любовь.

Вот она сама, юная сестра милосердия последней Русско-турецкой кампании. Вот молодой врач Сапожников, смеющийся, живой, не простак, не потёрт. Военные, сёстры, раненые. Вот и роковой офицер. Точь-в-точь Андрей Прокофьевич, без малого на тридцать лет моложе. Эту карточку Лариса Алексеевна достала из пазов, аккуратно и трепетно. Перевернула и снова прочитала надпись, каждый раз причинявшую ей мучительнейшие из страданий: «Куколке Лялечке». Она была его куклой десять лет, а потом они расстались, потому что…

В гостиную вернулся полицмейстер. Лариса Алексеевна захлопнула альбом и так подскочила, что стул упал.

— Ляля, я так по тебе скучаю! Я любил, люблю и буду любить только тебя! Все эти годы моя жизнь…

Он попытался её обнять, но Лариса Алексеевна залепила ему такую затрещину, что он опешил.

— Это ты по большой любви самому великому князю порекомендовал именно моё предприятие для удовлетворения нужд его юнкеров?

— Лара, там моих рекомендаций не спрашивают. Просто верхушке известно, что у тебя самые здоровые девочки.

Он увидел альбом, отлично ему знакомый. Это был его подарок. Хотел было взять, но она опередила, схватив и прижав к груди.

— Андрей, уходи!

Полицмейстер смотрел на хозяйку публичного дома с такой крепкой смесью чувств… Не существует любви без ненависти, и что из них что порождает — неизвестно. Наверняка Господь хотел любовью облагодетельствовать человека, но ничто не приносит человеку столько лиха, сколько приносит любовь. Или человек не понял замысел Творца.

— Убирайся!

Страсть в его очах потухла, уступив место тлению застарелой горечи. Он поклонился, развернулся и вышел. По-военному чётко и по-начальственному презрительно. Разрыдавшись, Лариса Алексеевна достала из потайного кармашка альбома недавно сделанную фотокарточку. На ней был тот же роковой офицер, разница была лишь в форменной одежде. На старом Андрее был офицерский мундир гренадерского корпуса русской армии. Молодой Андрей был в форме студента Женевского университета.

С материнской нежностью поцеловав карточку молодого Андрея, Лариса спрятала её в потайной кармашек, отправила альбом в секретер, привела себя в порядок и отправилась заниматься делами. Прибыль сама себя не принесёт. В особенности теперь, когда три дня в неделю девки будут работать на износ за веру, царя и отечество!

Глава XXII

Алексей Фёдорович стоял у раскрытого окна, испытывая чудовищную неловкость, из рук вон плохо пытаясь её скрыть. В его исполнении это более всего походило на ажитацию. Состояние двигательного возбуждения и эмоционального подъёма. Хотя впору духом было падать. Но кто поднимет?!

В кабинете профессора стоял тот характерный запах, что приносят на себе золотари. На пороге маячил типичный представитель этой почётной профессии, без которой любое людское скопление превращается в загаженное ретирадное место. И аристократы, и простолюдины, и гении, и злодеи снабжены Творцом одной и той же «инженерной системой». Если что-то на самом деле и отличает человека чести от человека прямоходящего, так это отношение к отхожему месту. У профессора в голове совершенно неуместно вертелся пассаж, услышанный им ещё юным студентом Военно-медицинской академии во время первой лекции по заразным болезням, склонным вспыхивать в больших скоплениях людских масс. Убелённый сединами прижизненный медицинский классик рассказывал аудитории об эпидемиях, охвативших русскую армию во время Русско-турецкой кампании 1828–1829 годов, и в особенности о кошмаре осады Варны, когда дизентерия унесла больше жизней, чем военные действия. Особо отмечал он, что куда реже болели офицеры, нежели простые солдаты, и просил логически помыслить, отчего так. Студиозусы выдвигали предположения, которые одно за другим отвергались академиком. Пища лучше? Нет. Из одного котелка. Условия лучше? Нет. Такие же.

— Руки! И отношение к отправлениям организма! Иначе говоря, элементарная чистоплотность!

Хохлов был до крайней степени чистоплотным человеком, и вовсе не потому, что был врачом. Гений хирургии Пирогов, например, вовсе не был чистюлей… Профессор отогнал от себя все мысли. Он вынужден был вызвать золотаря: человеческий помёт превысил все допустимые нормы, и случилась некоторая аварийная неприятность, ибо университетская клиника до сих пор не была оснащена образом, соответствующим современности. А расплатиться прямо сейчас ему было с ним нечем.

Когда у профессора возникла ментально-чувственная пауза, парашник успел продвинуться в глубь кабинета, ибо народ этот требовал к себе уважения и получал его. Отнесись к отходнику непочтительно, так он зарвавшемуся содержимое бочки на его же двор опорожнит.

— Драгоценный вы мой! — опомнился профессор. — Едва деньги будут, клиника рассчитается за вывоз экскрементов.

— Ну кане-е-ешн! — протянул золотарь, смелее подступаясь к профессору. В глубине души он никак не мог понять, отчего такой солидный человек, чистого происхождения, господской должности, никогда не гаркнет на него. Справедливости ради, он к профессору относился благосклонно, потому как тот спас его сынишку, и совершенно бесплатно, стоит отметить. Но если разок-другой кому спустишь, так на третий он уже и на голову присядет, да и слухи пойдут, а у Прохора — солидная репутация в своём деле! Так что он не то чтобы бедствовал, напротив, как говорится, «мы в день целковый получаем, а тебе и вся цена грош». Так что скорее по привычке без платы не желал удаляться. — Снова-здорово! Экс… кс… кр… «ночное золото» для Прохора всегда есть! — как и положено уважающему себя цеховику, говорил он о себе в третьем лице. — Это всегда пожалте! А денег для Прохора у нас нет, этого нет так нет, пардонов просим!

Прохор размашисто развёл руками, и профессор поневоле сморщил нос, за что его тут же обожгло стыдом. За то, что смеет быть недовольным запахом жизненно важной профессии Прохора, но особенно за то, что денег нет. Даже личных. Деньги давно были в ведении супруги. Иначе бы профессор все их тратил на нужды клиники.

— Голубчик Прохор Иванович, я вам премного благодарен! Если бы не вы…

Но Прохор Иванович раздухарился. В любой другой день он отпустил бы услугу в долг, как делал не раз. Да и не столько оплаты ему хотелось, сколько погутарить с приятным человеком. А как к этому «зверю» — беседе с хорошим образованным человеком — подойти, позолотчик не знал.

Матрёна Ивановна, важная как главнокомандующий перед наступлением, шла по коридору на всех парах. Рядом с ней семенила Ася, виновато лепеча:

— Мне надо пойти к Алексею Фёдоровичу…

— Ты себя какого полёта птицей возомнила, чтобы без приказа к руководителю клиники являться?!

— Я должна объясниться, покаяться…

— Не терпится опрокинуть на старика свою душевную плевательницу?! Мало нас всех обслюнявила?! Хватит! Когда и если позовёт, тогда и пойдёшь! А для погашения твоей совести — пойди исповедуйся, для этого священники имеются. У нас больница, и шестнадцать свежих на перевязки! Вчера стольких приняли, что горшок…

Внезапно Матрёна из суровой старшей сестры милосердия превратилась в сущее повидло, увидав стройного молодого человека в конце коридора. И рванула к нему такой рысью, что Ася, по инерции поспешая за наставницей, чуть не упала, путаясь в юбках.

— Вера Игнатьевна!

Выкрикнув женское имя, Матрёна Ивановна схватила молодого человека в объятия и стала его так трясти, что с мужчины слетела шляпа, и Асе стало ясно, что он — женщина.

— Мотя! Выпусти меня! Чёрт!

Женщина выкрутилась из захвата, обняла старшую сестру, они троекратно поцеловались.

— Матрёна Ивановна! Рада видеть тебя всё в том же добром медвежьем здравии!

Женщина ловко подхватила шляпу носком ботинка — такого же, как у Белозерского, отметила Ася.

— Вы же к нам? К нам?! Всё, кончилась война! Кого не убили, тот спился. Кто не спился — тот пулю в лоб пустил. Эва, живём! Ординаторы совсем птенцы, Хохлов с ног сбился!

Матрёна ещё и слезу пустила, от радости к печали и обратно — настроение у душевных людей быстро меняется.

— Иди сюда, баляба! — рявкнула Матрёна на Асю. И, конечно же, была неправа. Не стоит никого называть рохлей и разиней при незнакомом человеке. Даже заслуженно. — Познакомься! Княгиня Вера Игнатьевна Данзайр!

Вера грозно зыркнула на Матрёну, что смутило Асю ещё больше. Она глупо присела в неловком книксене. Но княгиня открыто и радушно протянула руку и запросто произнесла:

— Вера Данзайр. Хирург. Доктор медицины.

Ася смутилась ещё больше. Но ладошку протянула. Доктор медицины крепко пожала Асину руку, подбодряя:

— Смелее! Вы же сестра милосердия! Не бывает милосердия без силы и смелости!

— Анна Протасова, — представилась Ася.

Княгиня Данзайр показалась ей совсем не такой страшной, как о ней говорили.

— Хохлов у себя?

— Где ж ему быть! Ни врачей, ни кошта! Бьётся из последних сил! Но что он может один?!

Матрёна Ивановна покачала головой и укоризненно посмотрела на Веру. Та рассмеялась. Тогда старшая сестра милосердия прикрикнула на Асю:

— Что стоишь столбом?! Заняться нечем?! — схватила её за рукав и потащила в сторону перевязочной.

Вера посмотрела старшей вслед, радуясь, что есть ещё реперные точки, и Матрёна Ивановна — это уж такой кронштадтский футшток, что просто загляденье! Пока есть такие, миру ничего не страшно. Даже если самой Вере сейчас очень страшно, тревожно, неясно, есть Матрёна с её несгибаемой волей, чёртов стоик, божий стратилат, — и рядом с её благостным ворчанием наполняет покоем. Пусть ненадолго. Отойдёшь — и снова к ней, за калибровкой.

Тем временем золотарь разошёлся не на шутку и вёл себя как распоясавшийся говнарь. По сути своей он был мужиком нахрапистым, самозаводным, как на Руси положено. Профессор сидел за столом, обхватив голову, а Прохор, размахивая руками, назидательным тоном вещал о дороговизне овса, поборах, мзде и прочих неурядицах ремесла и быта. Поучал барина.

Явление Кравченко спасло Хохлова. У Владимира Сергеевича опыт общения со здоровыми мужиками был обширнее профессорского.

— Вязать койки! — коротко рыкнул фельдшер. И хотя золотарь не понял смысла, но суть уловил, замолк и стал по стойке «смирно». — Ты что, шельма, себе позволяешь! Вон!

Отходник попятился к дверям, оправдательно лопоча:

— Мы ж токмо по ночам право имеем! А их высокоблагородию срочно. Так днём вёз. Бочка лопнула. Всё на дорогу! Там господа с барышнями и дамы с молодчиками! Тьфу ты, дамы с господами! Тут как тут городовой со свистком! Ой, несчастье!

Последнее он произнёс на слезе, и Кравченко чуть не рассмеялся, ибо хорошо знал русского матроса, русского солдата… русского мужика. Он тебе и соль земли, но если в горсти крепко не держать — рассыплется, пересолит и землю, и себя!

В кабинет вошла Вера Игнатьевна, и пятящийся Прохор въехал задом аккурат в княгиню. Он резво отпрыгнул, но тут же призвал её в свидетели со стороны защиты.

— Вот вы, господин хороший, захотите по «золоту» ножками гулять? — взмахнул он шапчонкой.

Вера не поморщилась. Сверкнув глазом, ответила со всей серьёзностью:

— Ни за что! Ни по тому, которое смердит. Ни тем более по тому, которое блестит.

Услышав голос Веры, Алексей Фёдорович вскочил из-за стола. Прохор Иванович прищурился и внимательней пригляделся: никак баба? Моментом считав мизансцену и уловив главное, княгиня достала бумажник.

— Вера! Вера Игнатьевна! Руки тебе целовать!

Профессор подбежал к Вере и грохнулся перед ней на колени. Вера бросила портмоне Кравченко, он ловко его поймал.

— Рассчитайтесь с ассенизатором, Владимир Сергеевич!

— Руки тебе целовать! — повторял профессор, ловя, собственно, Верины руки и осыпая их благодарными лобзаниями.

Испуганный Прохор Иванович застыл на месте, не в силах оторвать взгляд от упавшего на колени профессора, благодарящего женщину в мужском платье.

— Сколько? — окликнул его Кравченко.

— А?… Господи! Да я бы подождал! Что ж теперь из-за меня в ноги падать… такие люди…

— Прекратите, Алексей Фёдорович!

Вера пыталась поднять Хохлова с колен, Кравченко вытолкал за двери золотаря, бормотавшего между тем:

— За работу, за штраф, итого… Да могу я подождать, вот вам крест!

— Поздно, остолоп! — прогрохотал Владимир Сергеевич.

— Ей-богу, неловко, ваши высокоблагородия! — перекрестился Прохор, но деньги, тем не менее, взял. Раз уж профессор на колени за них падал, то не уважить и вовсе грех.

— Благодарю тебя за Соню, благодарю! Как дядя, как брат, как твой учитель, как…

Хохлов не прекращал целовать Вере руки, она довела его до стола, усадила, наконец вырвала у него ладони и, не удержавшись, рассмеялась.

В коридоре золотарь прислонился к стеночке дух перевести. Пересчитал купюры, спрятал за пазуху. Выдохнул, перекрестился и ещё раз повторил мимо проходящему молодому мужчине в белом халате — это был Концевич, — исключительно потому, что хотелось поделиться:

— Батюшки святы, как неловко вышло, господин доктор! Я ж и подождать мог! А что ждать не пришлось, так инда лучше, вот оно как!

Дмитрий Петрович задержал дыхание и ускорил шаг.

— Фу ты ну ты! — скривился Прохор. И не поленился крикнуть вслед: — Из господ всё то же самое выпадает, не отличить! Господским и пахну!

После чего он со всем почтением перекрестился на двери профессорского кабинета, поклонился в пояс, напялил шапку и отчалил восвояси.

Вера шире распахнула окно.

— Не то чтобы я брезговала, но дух крепкий. Я, Алексей Фёдорович, не знала, что раненая — ваша племянница. Для меня все раненые равны.

— Но так вышло, что несчастье случилось именно с моей племянницей. И не кто иной, как ты оказалась рядом. И спасла её.

— Да-да… Откуда же это?… «Всё это неизбежно. Отдельные несчастья создают общее благо, так что чем больше таких несчастий, тем лучше!» — саркастично процитировала она.

— Что? — профессор ошарашенно уставился на Веру.

— Язвительный старик Вольтер, «Кандид, или Оптимизм». Княгиня изволила процитировать, — прокомментировал Кравченко.

— Она неисправима!

Хохлов вскочил со стула.

— Вера Игнатьевна, позволь представить тебе…

— Владимира Сергеевича Кравченко! — Вера договорила сама, подойдя к фельдшеру и протягивая ему руку. — Нет ни единого фронтового врача, не знакомого с доктором крейсера «Аврора» и его докладной запиской о состоянии медицинской и прочих служб на флоте! Горячая благодарность! От всех истинных патриотов России.

Кравченко не менее горячо пожал Вере руку.

— Мне стыдно за то, как с вами поступили, Владимир Сергеевич. Стыдно за себя.

— Вам стыдиться нечего. О ваших подвигах широко известно, ваш доклад не менее актуален…

— Меня не лишили заслуг, наград, врачебного звания.

— Вы всё-таки проходили по гражданскому ведомству, что не отменяет вашего военного героизма. А погоны для того и придуманы, чтобы их срывать, Вера Игнатьевна. Не корите себя.

— Мне стыдно ещё и за то, что я позволяла себе ныть, дуться и глупо обиделась на Алексея Фёдоровича, пока один хороший сильный человек не преподал мне урок.

Вера обратилась к Хохлову, довольно потирая руки:

— Ну что, профессор Хохлов! Средств нет. Клиника «Община Святого Георгия» на грани краха. Сплошные проблемы без проблеска решений. Всё, как я люблю!

Она обняла обоих мужчин за плечи простым товарищеским жестом.

— Силы потенцируются единством. Вот что сказал мне этот хороший сильный человек. Кстати, он богат. И щедр.

Хохлов тут же вырвался из-под руки Веры и пошёл закрывать окно.

— Никогда ни у кого Хохлов не просил!

— Вам и не надо. Я попрошу.

— Ты?!

От изумления Хохлов уронил книги, стопками громоздящиеся на подоконнике.

— Давно надо разобрать эту кучу!.. И как же ты, позволь узнать, обуяешь свою фанаберию?!

— Ох, профессор! Никогда я не была ни спесивой, ни чванливой! Это всё ваша горячность!

— Ну да, старик Хохлов — горяч, а ты, значит, лёд! Ха-ха!

— Не буду с вами спорить. Но если я раздобуду средства на нужды клиники, вы примете на работу моего протеже.

— И кого же? И кем?

— Безногого. Санитаром.

Кротость, с которой это было сказано, была мощнее язвительности старика Вольтера.

— Пф! Понятно!

Хохлов махнул рукой и сел за стол.

— Как же я сразу не понял, что речь идёт о чудесах. Ты — просишь. Просишь денег! Ты! А безногий будет работать санитаром.

— То есть пятью хлебами верующих окормить — это не чудеса! — хмыкнула Вера.

— Видал?! — Хохлов обратился к Кравченко. — Богохульствует! Это у неё как у нормальных людей — молитва. Она без богохульства ни к чему не приступает.

Кравченко улыбнулся.

— Кстати, могу приступать.

— Когда? Чем скорее, тем лучше, Вера Игнатьевна. Мы на разрыв…

Княгиня подошла к шкафу и стянула с вешалки один из халатов Алексея Фёдоровича, накрахмаленный так, что стоял колоколом.

— Как только это сооружение надену, так и приступлю!

— Вот как с ней?! — взвился профессор, взывая к Кравченко. — Она же упёртее говнаря Прохора Ивановича, но тот хоть дубина, что с него спросу, лишь бы своё дело делал!

— А я чьё буду?! — и княгиня Данзайр невинно посмотрела на Хохлова.

Кравченко понял, чего клинике не хватало. Ей не хватало Веры.

А Вере не хватало умения просить. Но просить она не собиралась. Она собиралась сделать предложение. Это не моление, но мена.

Но чтобы отворили, надо постучать.

Вечером княгиня, ещё более элегантная и стильная, чем она являлась к полицмейстеру, стояла у дверей особняка Белозерских. Вдох-выдох… Она рассмеялась. Вот уж действительно, надо чтобы вокруг война, а в миру нам нескладно. Задумано же наоборот!

Она позвонила.

Через некоторое время на пороге возник строгий Василий Андреевич, но, увидав Веру Игнатьевну, из чопорного английского батлера немедленно сделался милейшим из русских управляющих.

— Княгиня! — воскликнул он. — О вас отдано распоряжение: в любое время без доклада!

— Надеюсь, Николай Александрович не изволят принимать ванну, не то я ж и туда без доклада ввалиться могу!

То, что Василий остолбенел на мгновение, её успокоило, вернуло в норму. Она чмокнула его в щёку и взлетела наверх так быстро, что лишила верного слугу возможности её сопроводить.

В то же самое время младший ординатор Концевич сидел в неприличествующем ему заведении. По доброй воле он бы сюда носа не сунул, но свидание ему было назначено именно здесь. Он мысленно перекрестился, завидев своего куратора или же, вернее обозначить, патрона. Кстати сказать, Дмитрий Петрович не разумел, как определить их отношения. Этот чистый богатый господин чувствовал себя в этом похабнейшем трактире, фактически притоне, как рыба в воде. Это было то самое заведение, из которого княгиня Данзайр с форсом вытащила безногого унтера Буланова. Здешняя публика обтекала чистого господина, надменный половой услужливо изогнулся. А вот Концевича несколько ранее намеренно толкнули плечом. Чего, впрочем, тот предпочёл не заметить.

— Какая нужда встречаться в эдаком смраде?! — возмутился он вместо приветствия.

— Гнушаетесь, Дмитрий Петрович? — осклабился барин, в свою очередь не пожелавший молодому человеку здоровья или хотя бы доброго вечера. — Разве не ради малых сих?… Мда-с! Так что за срочное дело?

Концевич достал из кармана сложенную вчетверо бумагу и положил на засаленный стол.

— Следует в ведомство господина Вержейского передать. Пусть санитарно-эпидемиологическое бюро проведёт расследование на фабриках Белозерского в части заразных болезней и сифилиса. Есть уложение о врачебно-полицейских задачах, и если быть достаточно настойчивыми, то можно и здесь денег раздобыть! На благое дело, разумеется.

В глазах барина отчётливо высветилась гадливость, когда он взял бумаженцию. И омерзение это относилось вовсе не к заразным болезням, сифилису или фабрикам Белозерского. Половой поднёс водки, а к ней груздей. Господин по-мужицки опрокинул и, подцепив не самой чистой вилкой доброго груздя, отправил его в пасть, полную сахарных зубов.

Концевича передёрнуло:

— Вы не опасаетесь здешней закуски?

— У груздей смертельно опасных двойников нет, Дмитрий Петрович. В отличие от несчастного русского народа.

— И кто же смертельно опасный двойник несчастного русского народа? — язвительно поинтересовался Концевич.

Барин налил вторую, опрокинул, крякнул, закусил. Взгляд его и тон из благостно-лукавых оборотились металлом, заиндевевшим на морозе:

— Его хилая тень, Дмитрий Петрович. Лицемерная, фальшивая, истеричная и разве с виду воспитанная русская интеллигенция.

Глава XXIII

На следующее утро профессор Хохлов официально представил княгиню. Хотя и прошло представление на ходу, не по протоколу. Клиника была перегружена пациентами, и потому режим ежеутренних пространных штудий был временно отменён — пульс жизни локализовался в палатах.

У койки Алёши Семёнова — того самого, за которым по распоряжению Хохлова «скакали» накануне, — собрались ординаторы, студенты и сёстры милосердия.

После недолгого перерыва к нему снова подступала рябь, предвестник шквала боли. Он покрывался испариной от её предчувствия. И ненавидел себя, поскольку юношей был глубоко воспитанным и, как следствие, сдержанным. Сколько раз он, начитавшись трактатов о мистических и послушнических практиках, представлял себя на месте своих героев! А сам в урочный час оказался не в силах справиться не то что с болью мира, но с болью собственного тела.

— Коллеги, каков ваш предположительный диагноз? — обратился Дмитрий Петрович к студентам.

— Мы ещё толком не собрали анамнез. Затруднительно. Пациент большую часть времени неконтактен, он недавно пришёл в сознание, — проблеял Астахов.

Концевич хотел нагнать значительной назидательной чуши, но в палату вошли профессор и княгиня.

— Коллеги, позвольте представить вам нашего заведующего хирургической и акушерской службой, доктора медицины, княгиню Веру Игнатьевну Данзайр!

Всё внимание Веры между тем моментально сосредоточилось на подростке, старающемся держать себя достойно. Она и не заметила, как восторженно уставился на неё Александр Николаевич. Ему и дела не было до того, какой ревнивый взгляд бросила на княгиню Ася, отметив его воодушевление.

Вера Игнатьевна подошла и спросила молодого человека:

— Предположили туберкулёзный коксит?

Он кивнул.

— Алексей Фёдорович попросил на одной ноге попрыгать — и вы упали, испытав острейшую боль?

Парень снова кивнул.

Вера присела, без церемоний откинула одеяло и стала ощупывать поражённый тазобедренный сустав, не обращая ни малейшего внимания на то, что юноша побагровел, а тот его орган, что отвечает за радость бытия молодого тела, слишком очевидно и стремительно увеличился в размерах.

Хохлов наклонился к Вере:

— Я по просьбе его родителей…

— Коллеги! — не дослушав профессора, Вера обратилась к собравшимся. — Что помешало провести вам физикальное обследование пациента, со вчерашнего вечера находящегося в стационаре? Спит — и ладно? Так и сейчас не живодёрствуйте! Вводите морфий. Только дозы распределите. Это не туберкулёз. Это костномозговая саркома. Ощупай вы сустав, вы бы это знали. Потому что при туберкулёзном коксите действительно бывает больно при вышеупомянутом тесте. Но сей тест не вызывает перелом в случае туберкулёзного коксита. Юноша — истинный стоик. Вероятно, он вскрикнул, и только. А вы бы должны были голосить, не останавливаясь! — последнее Вера сказала, обращаясь непосредственно к Алёше Семёнову, и в глазах её сверкало настоящее уважение и, пожалуй, восхищение. — Зря вы так терпели, молодой человек. Ещё древние греки утверждали, что боль — сторожевой пёс здоровья. Увы, о здоровье речь уже не идёт… Как давно у вас боли в костях, извольте мне ответить?

Белозерский решил проявить себя, разобиженный тем, что княгиня на него и взгляда не бросила. А может, его возмутила та чрезмерная резвость, с которой она вывалила на юношу смертный приговор.

— Его зовут Алексеем. Алексеем Семёновым.

— Как благородно, что вы удосужились выяснить данные метрики! — усмехнулась Вера, не отводя взгляда от молодого человека.

— Достаточно давно, — ответил тот. — Но я практиковал пранаяму, описанную в йога-сутрах Патанджали…

— Ах, господи! — Вера ласково погладила Алёшу по щеке, отчего тот потупился. — Сожалею, что такой начитанный молодой человек пал жертвой отсутствия методологического развития ума. Пранаяма — отличная техника, инструмент. Но не более. Манипуляции с дыханием могут ненадолго перенастроить сиюминутную химию тела, но не способны удалить первопричину болезни. И боли. Уж лучше бы вы, Алексей, ревели белугой с первой вспышки, не боясь потревожить маменьку и папеньку и не тратя попусту такой великой силы духа. Тогда бы ещё… А теперь…

Матрёна, отобрав у Аси шприц, подошла к койке, свирепо глянув на Веру, вернула на место одеяло и вколола юноше наркотик. Вера Игнатьевна смутилась под окорачивающим взглядом старшей сестры милосердия. Как будто не всё равно теперь. Или есть способ сообщать человеку элегантно о его скорой кончине. Не более, чем сообщать о смерти близких.

— Отдыхайте, Алёша, — Вера погладила его по плечу. — Я приду с вами поговорить наедине. Позже.

Она встала и направилась к другой койке, куда ранее устремился её слух. Любопытный кашель… Все направились за ней. Даже профессор, который был совсем раздавлен. Ему сообщать родителям Алёши о диагнозе, поставленном этой чертовкой. А вдруг ещё, несмотря на весь её диагностический талант… Его сомнения, точнее — надежды, озвучил Концевич:

— На каком основании…

— А вот вы, господин ординатор, и подготовите клинический разбор случая на завтра. На утро. Совместно с коллегами, — Вера кивнула на студентов. — Ординатор Белозерский, вы на персональном круглосуточном посту у Алексея Семёнова! — имя и фамилию парня она акцентировала. — Личное надо испытывать на шкуре, а не по метрике, Александр Николаевич. Теперь же все сосредоточимся на сухом кашле!

Вера подала знак мужику задрать рубаху.

— Слабость? Кровохарканье?

Больной кивнул. И, выполняя указание строгой дамы, очевидно имевшей право здесь распоряжаться, зашёлся в приступе сухого надрывного кашля.

— Коллеги! — прикрикнула Вера на студентов и Асю, задержавшихся у койки Семёнова. — Очевидный случай, диагноз поставлен! Если бы ваши скорбные физиономии смогли повернуть время вспять, я бы приказала торчать вам там изваяниями! Здесь же ещё, может быть, есть шанс, извольте присутствовать у небезнадёжной койки! Подойдите! Кто принимал?

— Степан Амиров. Поступил ранним утром…

Вера жестом оборвала Белозерского. Она уже принялась выслушивать грудную клетку несчастного, пережившего приступ кашля. Надо было успеть вклиниться. Следующий был не за горами.

Внимательно изучив партитуру дисгармоничной симфонии лёгких в симметричных проекциях с обеих сторон, она вынула из ушей аускультативный инструмент и сделала знак ординатору: продолжай!

— Работает в мебельном цеху. Очевидно, плеврит, связанный с производственными вредностями. Стружка, лак… Аппарата Вильгельма Рентгена у нас не имеется, хотя изобретению добрый десяток лет.

— Исхудал за последние несколько месяцев? — уточнила Вера Игнатьевна у пациента, не обращая внимания на Белозерского.

— Есть такое, — сипло подтвердил обследуемый. — Кусок в горло не лезет.

— Боли в груди? Дышать тяжело?

— И это так.

— Лимфоузлы? — бросила Вера в стайку, сгрудившуюся у койки.

Все промолчали. Хохлов недовольно нахмурился. Недоволен он был сейчас поведением Веры Игнатьевны. Но более — своими питомцами, а значит, и собой. Не выполнить рутинную процедуру — не изучить состояние лимфоузлов при подобной клинике — это ни в какие ворота!

Княгиня собственноручно исследовала лимфоузлы в подмышечных впадинах, в паху. Повисшее молчание производило впечатление безнадёжно капающего осеннего дождика, и Александр Николаевич не в силах был более выдержать:

— Возможен недостаток не только в малом круге из-за плеврита, но и в большом…

— Как объяснить кровохарканье? — обратилась Вера Игнатьевна ко всем.

— Вероятно, скорее обязательно: туберкулёз! — поспешно выступил Белозерский, хотя княгиня обращалась не к нему.

— Лимфоузлы значительно увеличены и уплотнены, увы, даже бугристы. И вы бы знали это, господа, если бы дали себе труд исследовать их при поступлении ранним утром! — последнее было обращено к Белозерскому.

— Вера Игнатьевна, вы предполагаете рак? — несколько саркастично уточнил Хохлов. — Исключительно по аналогии с первым случаем, хотя я и не принимаю диагноз безоговорочно.

— Именно, Алексей Фёдорович. И у Алексея Семёнова, и у Степана Амирова — рак. У первого — кости, у второго — лёгких. То, что эти случаи идут подряд, ни о чём не говорит, кроме того, что они идут подряд.

— Но рак лёгких — редчайшая патология, в отличие от костномозговых сарком! — ворвался Александр Николаевич в дуэль профессора и ученицы. — За весь предыдущий век описано лишь одиннадцать случаев. Я понимаю, что их было значительно больше, но если бы их было действительно значительно больше, то и описано было бы не одиннадцать, а хотя бы сто одиннадцать или тысячу сто одиннадцать!

— Ещё будут, Александр Николаевич. Не было рака лёгких как такового — и вдруг в американских Штатах и Западной Европе случилась эпидемия, подбирающаяся и к нам. Небезосновательно полагаю, и не я одна, что сие есть прямое следствие технократической революции.

— Вера Игнатьевна, и всё-таки мы не можем утверждать наверняка, что у пациента рак лёгких. Простое решение, как правило, самое верное — именно методологически! Как вы сами изволили заметить, как раз методологии недостаёт молодым. Я буду постарше вас, и я бы не горячился с выводами…

— Это плохо? — перебил профессора Степан Амиров, дотоле внимавший беседе врачей, мало понимая, о чём они.

— Это — рак! — сказала Вера, обращаясь вовсе не к нему.

Она утверждала безошибочность своего диагноза, свою непогрешимость. Это страшно раздражало Хохлова. Но он был слишком академическим человеком старой школы, чтобы хоть что-то высказать ей при публике. Они просто буравили друг друга глазами.

— Почему технократия?! Нынче чуть что — сразу технократия! — выпалил Сашка Белозерский, мечтавший о мерседесе и уже почти выбивший его у отца. — Муссируется теория вирусной природы рака. Альберт Петрович Браунштейн, изучая опухолевые штаммы…

— Вирусы вирусами, а природу рака мошонки у трубочистов Потт показал полтора века назад! Сажа! — громогласно обрушился профессор на ординатора. Белозерскому пришёлся гнев, предназначавшийся княгине Данзайр. — Вы молоды, вы читаете! Как же вы упустили?! Во французском медицинском журнале пишут: катастрофическое увеличение опухолей дыхательных органов уже связали с бензиновым двигателем.

Сообразив, что он льёт воду на Верину мельницу, Хохлов опомнился и снизил градус, тише, но язвительнее обратившись к ней:

— Всё это оч-ч-чень хорошо, но чем новомодные теории могут помочь постановке диагноза нашему пациенту? Причём исключительно ухом!

— Господа хорошие! Доктора! — взмолился Амиров, — вы мне пропишите чего-нибудь, чтобы полегчало. Мне работать надо, у меня семья!

Тут все вспомнили, что в палате не место интермедиям, тем более уже забывшийся морфиновой грёзой Семёнов отчётливо простонал. Спит сознание, могущее подавить многое, если не всё, — спит и сторожевой пёс организма. Не спит только патологический процесс и боль, причиняемая им на самом генуинном уровне. Профессор красноречивым жестом отослал персонал на выход. И у себя в кабинете устроил ординаторам и студентам капитальный разнос. Веру он, разумеется, не трогал, решив переговорить с нею наедине. Позже… Вырастил на свою голову!

Поздним вечером Александр Николаевич сидел у постели Семёнова, как и было предписано новой главой хирургической и акушерской службы госпиталя. Он бы сидел и по доброй воле. По всей вероятности, в этом пункте он врал себе, но если необходимость, обусловленная приказом, призывает человека думать, что он внимателен и добр к каждому от души, — то больше бы таких приказов.

Алексей Семёнов пришёл в себя, боль его временно не тревожила. В глазах его стояли слёзы. Умирать он не хотел, но был достаточно умён, чтобы понимать, что смерть неизбежна в принципе, а в его случае — она неизбежна вскоре. Его многое заботило. Славно, что рядом был конкретно этот молодой ординатор.

— Родители полагают, что я маленький.

— Для родителей мы всегда маленькие. Взять хотя бы моего отца! Он считает…

Ах, Александр Николаевич!

Реальность близкой смерти заставляет стремительно взрослеть. Смерть же как отдалённая абстрактность никак не влияет на душевную чуткость. Даже самым лучшим из здоровых людей не очень понятны партитуры, которые уже прочитаны смертью и она готова их исполнить.

— Значит — всё? — перебил Алёша. — Я никогда не увижу Рим? Не буду учиться в университете? Не узнаю женщин?…

Он с надеждой посмотрел на Белозерского. Но, увы. Любое старание сгладить, обнадёжить — обречено и выглядит неуклюже:

— Врачебная наука несовершенна… Мы многого не знаем и ещё большего не понимаем. Узнать твою болезнь, когда нельзя было ещё обнаружить самой опухоли, в высокой степени трудно. Если честно: положительно невозможно…

— Вера Игнатьевна сказала, если бы я не был настолько терпелив…

— Мы бы узнали раньше лишь симптомы. И тыкались бы во тьме, и тебя бы таскали по водам, лечили бы от ревматизма.

Надо признать, Александр Николаевич был прав. Прав в том случае, если бы рядом не оказалось диагноста уровня Веры Данзайр. Или Евгения Боткина. А их бы не оказалось, потому что помощь указанных персоналий доступна единицам и то, судя по всему, в качестве подарка судьбы, нежели как товар.

— Так что я буду так же безжалостно честен, как Вера Игнатьевна. Прости, Алексей. Саркома почти полностью разъела кость изнутри, уничтожила обыкновенную твёрдость субстанции. Не заберись процесс так высоко, можно было бы ампутировать ногу…

— Но он забрался высоко, слишком высоко, — горько констатировал мальчик, и Белозерскому стоило недюжинных усилий не сбежать в прозекторскую, чтобы побыть наедине со своей слабостью.

— Да, мой друг. Плюс метастазы в тазовые резервуары. Ты не всегда уже можешь произвольно контролировать некоторые отправления своего организма, что свидетельствует…

Алёша закрыл пылающее лицо руками.

— Извини, брат! Но я — врач, со мной ничего не стыдно. И это вовсе не стыдно в том случае, когда саркома прорастает в человека. Она уже проросла в значительную часть тебя.

— Бесстыжая саркома! — вымученно улыбнулся Алёша.

— Извини, я на минутку!

Белозерский выскочил в коридор смахнуть непрошеные слёзы и отругать себя «Астаховым каким-то!» за неуместную сентиментальность. После чего взял себя в руки. И просидел рядом с Алёшей всю ночь. Он не хотел спать, а если бы и захотел, то кашель Амирова вряд ли подарил бы ему такую возможность.

Ранним утром явилась Ася сделать Семёнову очередную инъекцию морфия. Всё, что осталось молодому человеку при жизни, — это милосердие. Все это понимали. И всем было совестно. В особенности было совестно молодому ординатору за то, что сдавая пост, он испытал облегчение. Он ещё не осознал, что врачу совестно быть нормальным человеком, что непозволительно испытывать простые человеческие реакции, что синдром выживших — основной аспект выгорания в среде врачей.

— Доброе утро, Александр Николаевич! — прощебетала Ася чуть нежнее, чем следовало бы сестре милосердия, приветствующей доктора. — Здравствуйте, Алексей! Как вы?

— Когда под морфием — выносимо, Анна Львовна. Пожалуй, это единственное из взрослых удовольствий, выпавших на мою долю.

— Анна Львовна, оставляю Алёшу в ваших добрых руках. А ты, брат, не куксись! Ты… — не найдя, что сказать, он пошёл на выход.

У порога его притормозил кашель, накативший на Амирова. Похоже, Вера права. Слишком сух, надсаден и мучителен.

— Александр Николаевич! — окликнул его Алёша. — Умирать больно?

— Нет! — поспешно ответил он, обернувшись. — Думаю, что нет. Я недавно был в собрании, где доктор Боткин читал свои письма жене с Русско-японской войны. Там был удивительный пассаж. Я его запомнил очень хорошо, он врезался мне даже не в память, но в самую душу: «Умереть — это ещё самое лёгкое. Мне кажется, что художники навязали миру совершенно неверное изображение смерти в виде страшного скелета. Мне представляется смерть доброй любящей женщиной в белом, с материнской нежностью и сверхъестественной силой подымающей умирающего на руки. Он чувствует в это время необычайную лёгкость, ему кажется, что он подымается на воздух и испытывает истинное блаженство… Так засыпают маленькие дети на коленях нежной матери… Какое счастье это должно быть!»[14]

— Доктор Боткин жив. Ему только представляется.

— Но он видел очень много смертей, Алёша. Евгений Петрович не боится смерти. Мне показалось, что он к ней готов.

— А я не готов, Александр Николаевич! Не готов! Я никем не стал, нигде не побывал! У меня нет никаких представлений, кроме книжных, и раньше они казались такими глубокими, достаточными. А оказались такими… пустыми.

Белозерский застыл у дверей, запрещая себе жалость, потому что это совершенно выбьет из колеи!

— Скажите честно, что вы не знаете! — упавшим голосом констатировал юноша и откинулся на подушки.

— Не знаю. Никто не знает. Прости меня. И всех прости.

Белозерский вышел.

Ася, едва сдерживая слёзы, протирала спиртом кожу предплечья. Алексей взял её за руку.

— Анна Львовна, за что?! Почему я?!

— Нужно молиться… — пролепетала сестра милосердия, и предательские слёзы закапали Алёше на руку.

— Зачем молиться?! Кому?! Я ничего не успел! Не защищал родину! Не целовался ни разу…

Он с надеждой посмотрел на Асю. Она покраснела и прошептала:

— Я сделаю вам укол. Вам станет легче.

Семёнов выпустил её руку, и страшная досада сквозила в его тоне:

— Вы меня всего лишь жалеете! Вы не умеете ничего другого! Станет легче… — он посмотрел на неё с сарказмом. — Легче умирать?! А вы!.. Не хотите целовать, так станьте ангелом смерти! Вы можете! Станьте доброй любящей женщиной в белом. Я знаю, что такое морфий. Он действует на центры в мозгу, и человек просто засыпает.

— Господь с вами, Алексей! Что вы такое говорите!

Она уже закончила манипуляцию, и хорошо, потому что страшно вздрогнула. Её так жгла халатность, из-за которой погибла юная девушка, и можно себе вообразить, какую бурю вызвало в ней предложение стать убийцей. Хотя цепкий Алёшин ум, несмотря на всё отрицание и неприятие скорой смерти, впитал слова Боткина. Обладая недюжинным талантливым воображением, он уже и не мнил смерть иначе.

— Вы — не добрая любящая женщина в белом, — печально вынес вердикт страдалец. — Вы всего лишь девочка немногим старше меня, в форменной одежде.

В коридоре Ася столкнулась с Верой Игнатьевной.

— Анна, у вас что-то случилось? — поинтересовалась княгиня, глянув на мокрое хорошенькое личико.

— Семёнов… — всхлипнула сестра милосердия.

— И? Чего сырость разводим?

— Он умирает! — страдальчески выдавила та.

— Понятно. Я уж подумала, у вас что случилось.

Вера пошла дальше по коридору, напевая «Мокшанский полк на сопках Маньчжурии»:

— Вверх и вперёд! Близок окопов ряд. Гибель свинец навстречу несёт, но нет нам пути назад… Рукопашный бой удалый разыгрался в море огня. Враг не забудет день схватки кровавой, русский наш штык кляня… Венский вальс оркестру полковому в парке городском не играть. И трубачу, и альтисту младому в сопках судьба лежать…

Сильный голос княгини, не на шутку распевшейся, отражался от сводов, и ей отдавали честь ходячие пациенты, с радостью и горечью подхватывавшие трагическую сагу о духе. Вера Игнатьевна раскланивалась с ними, иных товарищески хлопнув по плечу, иным поклонившись глубже. Ася смотрела ей вслед, не понимая, что она сейчас испытывает: обожание или ненависть? Кто она вообще такая, эта странная княгиня? Как она смеет?! И как она умеет! Почему все смотрят на неё с таким почтением, и почему сейчас она сама, Ася, злясь на княгиню за холодность, восхищена ею до предела?

Когда Вера скрылась за поворотом, Ася опомнилась.

— Это ты их высокоблагородие ещё в операционном вагоне не видала! — крякнул прихрамывающий, один из тех, с кем Вера раскланялась. — Доложу тебе, сестричка: благодатный огонь, а не баба! Не она бы, так я не хромал, а тоже там был бы, в утренней мгле сопок уснувших… Ты не гляди, что она такая. Она не такая, их высокоблагородие! Но она такая одна!

Он похромал по своим делам, и Ася двинулась дальше, толкая перед собой мобильный столик сестры милосердия.

Выйдя на задний двор, Вера прислонилась к стеночке, достала портсигар, закурила.

— Как звать?! — окликнула она госпитального извозчика, вертевшегося тут же, разумеется.

— Иваном Ильичом, — размеренно ответил извозчик, степенно подойдя к высокой даме в белом халате.

Вера протянула ему распахнутый портсигар.

— Не, я свои. Чего мне это баловство.

Он достал самокрутку, Вера щёлкнула зажигалкой. Иван Ильич не побрезговал, прикурил из рук княгини. Дождавшись, пока он распыхтит ядрёную смесь, Вера протянула руку.

— Вера Игнатьевна!

Госпитальный извозчик и здесь не изменил себе. Прищурился, пыхнул.

— Господа, случалось, руку подавали. Но чтобы дамы!

— Жми, не тушуйся, Иван Ильич. Новый опыт!

— Старую собаку новым фокусам не обучишь.

— Обучишь, пока живая! Жми давай, мне тут так и торчать с протянутой рукой? — Вера прикрикнула, но глаза её смеялись.

Иван Ильич тоже был не дурак, так что, тщательно обтерев ладонь о волан, под Верино понукание:

— Давай, проворнее! Не жениться же я тебя заставляю! — он, наконец, пожал руку Веры, о чьём княжеском достоинстве был, само собой, осведомлён. Облегчённо хохотнул и с искренним благоговением, хотя и не без крестьянского лукавства, сказал:

— Скажете тоже, Вера Игнатьевна! Не того я полёта птица!

Вере удалось смутить Ивана Ильича, о чём она и не догадывалась, а он сам ни за что бы не признался.

— Вы, значит, наш новый дохтур!

— Я, Иван Ильич, старый доктор. Просто до войны здесь другой извозчик был. А вот должность у меня новая. Не старший ординатор, а вроде как начальник.

— Слыхал, слыхал! Скубент в ночном болтал, мол, непорядок, баба в командирах.

Вера усмехнулась.

— Я ж для господ скубентов и дохтуров, кроме разве сильно некоторых, вроде как лошадь. Они мыслят себе, что лошадь слов не разбирает. А лошадь, бывает, поболе ихнего разбирает! Я люблю Клюкве газеты почитать, так что я знаю, что вы — командир! И спасибо, Ваше высокоблагородие, нашего полку прибыло. Тут до вас лошадей уважали токмо Хохлов, Кравченко и молодой наш, Белозерский.

— И Белозерский говоришь?

— Он. Хорошая компания у лошадей.

Вера рассмеялась.

— Меткий вы человек, Иван Ильич. Рада знакомству, надеюсь на дружбу. Пойду, у меня для Хохлова новости хорошие!

— Хорошие новости — это хорошо. Я тоже Клюкве не всё читаю. Чтоб, значит, колик желудочных не было. Вы, ежели чего, Вера Игнатьевна, кликайте. Куда князьям без толкового холопа?!

— Ох, и хитёр же ты, Иван Ильич! Холоп из тебя, что упряжь из бумазейки! Но ты совершенно прав! — добавила Вера серьёзно и ещё раз горячо пожала руку госпитальному извозчику.

Когда княгиня скрылась в клинике, Иван Ильич задумчиво произнёс в небеса, прежде запустив туда рядок дымных колец:

— А и баба, и врач, и командир! И в штанах! Так и чего? Кобыла вон поболе мерина потащит… Жеребцы — те дурные. Или покрыть, или в бой. Ежели умная кобыла верховодит — и конюшня в порядке.

Ася зашла в сестринскую. Матрёна Ивановна пила чай и была, похоже, в прекрасном расположении духа. Посему Ася осмелилась.

— Вера Игнатьевна… она какая?

Матрёна проницательно посмотрела на подчинённую.

— Какая надо. Тебе что за забота? Она — начальник. Про начальство думать и рассуждать — не твоего ума дело!

— Ей совсем мальчика умирающего не жалко!

— Почём знаешь? Учись лучше у неё! Вон как она диагноз поставила. Даже Хохлов не справился, — старшая сестра милосердия покачала головой. Но тут же нашла оправдание любимому профессору. — Измотался, понятно.

— Толку от того диагноза, Матрёна Ивановна?! Не более чем надежды лишила. Так бы он не знал, что умирает, и умер бы спокойно. А теперь знает наверняка, что умрёт.

Матрёна стала ехидной.

— Ты чего разгорячилась-то?! Аж зенки засверкали! Ой, одно ли тут милосердие к юноше?! ВСЕ умрут! И ВСЕ об этом знают. Давай теперь рыдать с утра до вечера. Пофамильно по каждой живой душе. Ты мне это брось! Ты другим ври, да себя-то хоть из сапог в лапти не обувай! Тебе не этот мальчишка интересен, а совсем другой! Марш дело делать! Чего интересно — у самой княгини спроси, у неё ответ не заржавеет. А так, знаешь, кто про кого за глаза говорит, тот того боится!

В кабинет профессора Вера зашла в самый разгар корпения Кравченко и Хохлова над бумагами. Правильнее сказать, корпел Владимир Сергеевич. Алексей Фёдорович бороздил кабинет, не всегда удачно закладывая галсы, потому доставалось стульям, которые в текущей финансовой ситуации клиники тоже стоило бы поберечь.

— Ну что там?! — несдержанно выкрикнул профессор.

— Морфий и перевязочные материалы все средства заберут. На новый инструментарий не достанет, — спокойно констатировал Кравченко.

— Отставить считать копейки! — провозгласила Вера Игнатьевна.

Мужчины уставились на неё с удивлением. Княгиня подошла к подоконнику, взяла Библию, сдула с неё пыль. И, потрясая первоисточником в направлении коллег, процитировала:

— Просите, и дано будет вам; ищите, и найдёте; стучите, и отворят вам; ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят.

Хохлов чихнул.

— О! На правду! — рассмеялась Вера.

Профессор встряхнул головой и раздражённо прокомментировал:

— Это ты себя научаешь умению просить?

Вера небрежно вернула книгу на место.

— Будьте здоровы, Алексей Фёдорович! Я уже попросила господина Белозерского, Николая Александровича…

— Он дал вам денег?! — вырвалось у Кравченко. — Не иначе как благотворительность, подати списать!

— Да, Владимир Сергеевич. Дал. И не благотворительность на подати подменил, нет. Это не одноразовое вспомоществование. Он становится нашим попечителем, но не только. Ещё и деловым партнёром. Для начала мы подпишем с ним контракт на медицинское обслуживание всех его производств.

Профессор вытаращил глаза на ученицу и никак не мог прийти в себя, в основном из-за себя самого. Очевидно же, что из-за лютой гордыни своей он любую финансовую помощь, и прежде предлагаемую Сашиным отцом, рассматривал как подачку. Оказывается, что человек с деньгами может иметь свой интерес, и ты вовсе не в должниках у него, и не обязан.

— Что ж, у господина Белозерского страховая касса есть, и солидная. У него заработки пристойные. Забавно, он премирует своих рабочих за трезвость. То есть фактически за норму. У нас в России за норму полагается премировать! — Кравченко улыбнулся.

— Ага. А зарплату сезонным рабочим у него в руки не выдают, жёнам вручают. Он русский народ знает и понимает. Ещё у него на фабриках есть столовые, и мужчинам в рацион положено мясо и красное вино, во как!

— Да-да! — пробормотал Хохлов, опускаясь на стул. — Прачечные, электричество, печи, паровое отопление, высокие потолки в цехах. Его заводы — образцовые по всем санитарно-гигиеническим нормам, хотя само слово «норма» не применимо к едва зарождающейся отечественной санитарной гигиене.

— Николай Александрович — капиталистический флагман социальной ответственности до вопиющего какого-то неприличия! — иронично подхватила Вера.

— Он дал просто потому что ты попросила? — прищурился Хохлов.

— Нет. Мне пришлось всю ночь… — Вера выдержала хулиганскую паузу, заставив мужчин чувствовать себя до крайности неловко, — …всю ночь просидеть рядом с ним, пока он изводил бумагу на расчёты. Он виртуозно считает, великолепно соображает. Я чувствовала себя рядом с ним недотёпой. Ну, кроме тех случаев, когда он задавал вопросы, связанные с медициной, оборудованием. Это очень острый и быстрый ум, ему ничего не надо объяснять долго или дважды! Я от него в совершеннейшем восторге!

— Слава богу, хоть от кого-то ты бываешь в восторге! — язвительно бросил профессор. — Вера Игнатьевна, мне с тобой надо поговорить на предмет твоего модуса операнди…

— Мы обо всём поговорим, Алексей Фёдорович! Владимир Сергеевич, мы обсудим все подробности финансов, в которых я сама, признаться… А сейчас я хочу побыть врачом. В основном для этого я здесь. Вы, Алексей Фёдорович, нынче не обязаны присутствовать на каждом обходе, это совершенно лишнее для руководителя клиники.

Вера выскочила за двери, не дав Хохлову сказать ни слова о том, что его беспокоило.

Разыскав Белозерского, который при виде Веры завертел хвостом от радости, она потащила его в палату к Семёнову. Алексей был в сознании. Мрачен и подавлен.

— Как ты? — ласково спросила Вера, присев на край кровати и взяв его за руку, оказавшуюся совершенно безвольной.

— Я умираю, мне больно и страшно. Спасибо.

Княгиня нахмурилась. Крепко сжала ладонь Семёнова, добившись ответного движения жизни, наклонилась к нему близкоблизко и чётко проговорила:

— Умирать, юноша, следует с чувством собственного достоинства! Как и жить. А не изводить всех вокруг беспричинными высказанными и невысказанными попрёками и бесплодными скорбями! Которые вам изрядно облегчают. У большинства и того нет. Так что извольте сохранять достоинство, если вы русский дворянин!

Она крепко пожала ему руку, и он ответил на её рукопожатие. Тотчас страшно закричал:

— Отойдите от меня! Отойдите! Немедленно отойдите, о каком достоинстве может идти речь, если… Выйдите из палаты! Только не вы! Уходите же!

Опешившая Вера подскочила и от неожиданности не сообразила, в чём дело. Равно как и Белозерский. Надсадно кашляющий Амиров, идущий из палаты по нужде, объяснил докторам, ко всему привыкшим, простое. То, что им бы и в голову не пришло:

— Вы ж красивая молодая баба. А пацанчик обгадился, не чуете разве? Уж не в первый раз! Вот он и не хочет, чтобы вы…

Амиров вышел, надсадно кашляя, что не помешало ему мотнуть головой, и выражение лица у него было красноречивое: экие эти дворяне! Помирает, а стесняется, что в штаны наклал!

Семёнов постыднейшим образом рыдал, накрывшись одеялом с головой. Если бы у него был револьвер и он умел с ним обращаться, пустил бы себе пулю в лоб. На сей раз не от боли, от позора. Последнее казалось ему много хуже.

Впервые Александр Николаевич увидел княгиню растерянной. Это длилось мгновение. Затем лицо её стало решительным, она двинула на выход. Прежде всего она отдала Матрёне Ивановне распоряжения: обработать мальчика, перевести в укромный угол за ширму; расписала дробную схему так, чтобы к вечеру он был в сознании, но не слишком страдал от боли.

Лечебный день пошёл своим порядком, работы было невпроворот. Больше Вера Игнатьевна о пациенте Семёнове сегодня ни с кем не говорила.

Вечером она пришла к нему, устроенному со всем возможным комфортом. При нём была Ася. И Алексей даже пытался вести с ней подобие беседы.

— Теперь вы точно меня никогда не поцелуете! Женщина не может поцеловать мужчину, которому меняла исподнее и мыла…

— Я вас поцелую, Алексей!

Вера зашла неслышно, знаком велела выйти Асе, присела на край кровати и коснулась его губ.

— Надеюсь, вы простите меня за не слишком чувственный поцелуй, Алёша. За нежное касание мне не предъявят развращение малолетних, а вам — геронтофилию. Как эстет эстета ты меня понимаешь.

Семёнов улыбнулся. Вера взяла его ладонь. Немного помолчав, они переплели пальцы.

— Самая интимная ласка, Алёша, именно эта. Поверь мне. Я знаю, что тебе страшно. Я держу тебя за руку, и я чувствую всё, что чувствуешь ты.

Он кивнул.

— Мне тоже страшно, Алёша. Только никому не говори! Если успеешь проболтаться, скажу, что у тебя отравление мозга ядами распадающейся опухоли!

Удивительно, но Алёша коротко рассмеялся, совершенно искренне.

— Но чего же вы боитесь, Вера Игнатьевна?

— Того же, что и ты. Боюсь смерти. Боюсь не успеть важного. И не просто боюсь — точно знаю: не успею! Не успею осуществить всё задуманное. Всё, что хочу, не получу. И от этого ещё страшнее.

Они оба вздохнули. Так бывает, когда тела переплетены, пусть это всего лишь пальцы. Хотя не стоит бросать пренебрежительное «всего лишь», ибо на фреске «Сотворение Адама» Микеланджело Бог передаёт энергию сущности именно перстом, и ничем иным.

— Твой страх скоро закончится, Алёша. Возможно, и мой закончится куда быстрее, нежели я полагаю, ибо располагает Господь.

— Более всего я боюсь, Вера… Я могу называть вас Верой?

Княгиня согласно кивнула.

— Вера, я страшусь глаз маменьки. Она ещё надеется, и это рвёт мне душу. Мне страшно умирать долго и некрасиво. В частности некрасиво, как вы уже догадались. Я не хочу, чтобы те, кто меня знают, запомнили меня таким, не могущим справить нужды там, где положено. Я не хочу, чтобы таким вы запомнили меня. Вы запомните меня, Вера?

— Да.

— Я не хочу быть грязным. Я не хочу разъедающей жалости. Особенно в глазах женщин, хоть бы эти женщины — сёстры милосердия. Но они — ещё ладно, но вы! Вы не обиделись на меня?

— За что?! А! Что ты! Я всё понимаю. И потом, Алёша, я — доктор медицины. Я прошла войну, и по локоть в дерьме я бывала куда чаще, чем может себе представить простой питерский говнарь.

— Не знаю почему, но даже когда вы говорите такое, что не пристало даме, тем более такой, как вы, — это не ужасно, а остроумно, не грубо, но просто… В вас нет липкой жалости. Я в вас влюбился! — открыто признался мальчишка. — Я влюбился в первый и в последний раз в жизни.

— Не буду врать, я не первый раз испытываю это чувство, — улыбнулась Вера, — но поверь, оно глубоко взаимно. Я тоже влюблена в тебя, малыш!

Не расплетая пальцев, княгиня ещё раз коснулась его губ.

— У меня уже не действует то, что обязано действовать у мужчины в таких случаях. А ещё вчера…

— У мужчины, Алёша, обязано действовать совсем другое. И это у тебя отменно действует, несмотря на жестокую стерву, костномозговую саркому.

— Что же это?

— Честь. Если ты требуешь от меня сохранить твою честь…

Он горячо подался вперёд, но Вера приложила указательный палец к его губам.

— И знайте, молодой человек! — шутливо-назидательно сказала она. — Ничего плохого в жалости нет. Как и в опорожнении кишечника. Опухоль уже проросла сквозь нервные окончания, прежде контролирующие подвластность тебе процессов опорожнения тазовых резервуаров и не всегда подвластного — наполнения полового члена кровью.

Алёша светло улыбнулся.

— Даже это вы умудряетесь говорить так, что никакого смущения не возникает.

— Смущение проистекает из тех же мест, Алексей, что и жалость. У большинства людей в норме истечения жалости, гнева, смущения, ханжества — неконтролируемы. У них будто бы опухоль души, она их мучает, и что с этим делать, они не знают.

— А вы знаете?

— Нет, мой юный возлюбленный. Не знаю. Но я стараюсь сохранять честь. Бог весть, получается ли у меня, но я пытаюсь изо всех сил.

Она немного помолчала, крепче стиснув пальцы на тонкой, почти детской руке молодого человека, обещавшего со временем стать писаным красавцем. Но, увы, как раз времени у него не осталось.

— Да будет тебе известно, — Вера склонилась к Семёнову и конспиративно прошептала, — что герой войны генерал Василий Иосифович Ромейко-Гурко, когда я выносила его, раненого, с поля боя… уделал меня по самое не балуй!

Алёша рассмеялся, и тут его настиг жесточайший приступ боли. Вера обхватила его голову ладонями и около минуты удерживала. Боль удивительно быстро отступила. Алёша с удивлением прикоснулся к своим вискам, словно опасаясь обжечься.

— Прошло!

— Увы, это ненадолго. В сущности Божией тварь не может участвовать, в энергии же — может. Это не фокус, а физика. Ещё на несколько раз нам с тобой хватит. Твоя тварная энергия уже не совсем твоя.

— Моё тело больше не храм её? — печально улыбнулся Семёнов.

— Именно так. В любой системе верований, на любом из языков, в любой комбинации слов — это всегда и именно так. Приятно оказаться влюблённой в единомышленника в синтоизме, буддизме…

— …иудаизме, христианстве, мусульманстве, — подхватил Алексей. — Да и всё это глубже, раньше. Я хотел стать египтологом, Вера.

— Всё не раньше. Всё — всегда.

Она снова взяла его за руку.

— Я хочу уйти в своё всегда достойно.

Вера поклонилась, подтверждая уже высказанное твёрдое намерение.

— Но прежде… Не окажете ли вы мне честь, Алексей, отужинать со мной?

Княгиня привезла своего молодого кавалера в ресторан «Палкин». Прекрасное заведение без лишнего шика. К тому же ещё и богемное, писатели и поэты его весьма жаловали за не самые дорогие цены при сохранённой возможности лоска.

Прежде Вера Игнатьевна распорядилась провести юноше все необходимые очистительные процедуры во избежание конфуза. Её-то это не беспокоило. А вот ему было совершенно ни к чему на его персональном последнем пиру, который он жаждал провести как Петроний Арбитр. Передала ему смокинг, раздобытый ещё днём. Сама принарядилась как на самое настоящее свидание. Ибо по сути оно для неё таким и было. Вера врать не умела. Её действительно восхитил этот юноша. Совсем ребёнок, принимающий неизбежность смерти.

Приехали в модной пролётке, швейцар открыл двери, метрдотель провёл к столику, организованному по высшему разряду, и вручил юноше винную карту. Алёша был смущён обстановкой. Подобного рода развлечения не были ему знакомы.

И в силу возраста, и по финансовым обстоятельствам его родовитого, но крайне обедневшего семейства. Княгиня ободряюще ему улыбнулась, подмигнув. Метрдотель — предупреждённый ею, — был всерьёз любезен, да и человеком был тонким. Не жалеющим, но сострадающим. Вере Игнатьевне был обязан, у врачей должников всегда в избытке, и далеко не каждый, хвала небесам, забывает о долгах.

Алёша, заглянув в винную карту, рассмеялся над собой.

— Я вина в жизни не пил!

— Если вы позволите, Алексей, передоверим выбор профессионалу.

Метрдотель отвесил учтивый поклон, принимая у Алексея карту.

Довольно скоро принесли заказ, поскольку понятно было развитие событий, и всё приготовлено ко времени. Княгиня ела с аппетитом. Её спутника более радовало наблюдение за радостью жизни, нежели её вкушение. Его свет уже действительно преобразовывался в фаворский. А юношеская истовая влюблённость лишь добавляла сияния превращению энергий. Уходить в подобном ореоле позволительно лишь безгрешному. Но вина он пригубил, и оно вдруг наполнило его силой и смелостью.

— Вера, скажи, если бы я был здоров и жил, возможно ли…

Разумеется, княгиня поняла, о чём он. И хотя разделяло их без малого двадцать лет, она сказала:

— Да!

Сказала со всей щедро отпущенной от природы честностью. Алексей Семёнов сейчас был прекрасен. И невозможно было представить иного развития событий, если бы… Если бы.

— Жозефина была старше Наполеона!

— Не настолько! — рассмеялась Вера.

— Лора де Верни была старше Бальзака на двадцать два года.

— Ты очень начитан, мой дорогой возлюбленный! Так что ты знаешь, что она не была его женой.

— Аполлинария Суслова и Розанов?

— О, да! — княгиня опустошила бокал и наполнила вновь, чуть подлив и Алёше. — Эта сучка сперва высосала жизнь из и без того несчастного Достоевского. А теперь впилась вампирскими клыками в повзрослевшего Розанова. Я — кто угодно, но не вурдалак, мой мальчик!

Семёнов сделал большие глаза, услыхав слово «сучка» из уст княгини Данзайр.

— Заметил, малыш? Даже на пороге смерти нас преследует моторика так называемого «хорошего воспитания». Это то, о чём я говорила тебе в палате, — Вера склонилась к нему и понизила голос до интимного шёпота. — Я и правда живу так, как если в следующее мгновение умру. И потому позволяю себе всё. Всё, что соответствует моим понятиям о совести, чести и достоинстве. Нет ничего бессовестного, бесчестного и недостойного в том, чтобы назвать суку сукой! Недостойно было бы не сказать правду, — она откинулась и громко произнесла: — Скажи же! Скажи, что думаешь! Тебе совершенно нечего бояться!

Через паузу, всё ещё смущаясь, Алёша негромко произнёс:

— Сучка.

— Громче!

— Сучка! — выпалил Алёша.

— Смелее! Вот так! — она крикнула в зал: — Аполлинария Суслова — сучка!

— Аполлинария Суслова — сучка! — воскликнул следом за ней юноша. И вдруг понял, что ему действительно совершенно нечего бояться. И дело вовсе не в том, что и про кого он сейчас выкрикнул. И плевать, действительно ли сучка Аполлинария Розанова. Если и так — это её выбор, её путь, и насколько она на своём пути честна и достойна, знать только ей. И никакие сторонние мнения не изменят сути того, кто избрал путь… какой бы то ни было.

На них оглядывались. Иные дамы — с надменными лицами, выражавшими лишь ханжеское недовольство. Забавно, но именно эти дамы первыми полагали Суслову — сучкой. Вере, признаться, было всё равно. Мужчины одобрительно кивали, а иные даже аплодировали.

— Видишь? Мужчины с нами согласны. А женщины в основном ей завидуют. И знаешь что, мой юный возлюбленный? Ничего ты здесь, в этой земной жизни, не потерял. Любовь, мой милый друг, слишком перехвалена. Плотские удовольствия — чрезвычайно переоценены. В тебе довольно чувственности — самый пик её, Лёша, — чтобы понять, что сцепленье рук есть квинтэссенция земной любви, всё прочее — страстные забавы, и, поверь, они мало чем отличаются от наверняка уже не раз случавшихся с тобой непроизвольных пачканий, инициированных сновидениями. Это физиологическая норма, а если тебе внушили иначе — сейчас я отпускаю грехи тем ханжам, которые назвали семяизвержение пачканиями. Тебе отпускать нечего. Ты чист и прекрасен.

— Но есть же ещё дело всей жизни! — Алёша, подкреплённый вином, со всем пылом юности пустился в дискуссию. Вера не стала уточнять, что беседа — ещё одна важная составляющая любви. Он знал это помимо всяких объяснений. — Вот ты — врач. Ты любишь свою работу… — он замолчал, и эта была та особенная пауза, которую нельзя прерывать. У княгини всегда была обострённая интуиция. — Вера, почему мы здесь?

Конечно же, он спрашивал не о ресторане. Она выдержала ответную паузу. Не потому что не знала, что сказать. Что сказать, она знала. Она не знала ответа.

— Я полагаю, Алёша, мы здесь потому, что больше нас нигде и нет. Будь ты менее умным, менее чутким, незрелым — я бы с чистой совестью наврала тебе про рай. Будь ты слишком умудрён, чрезмерно образован, осмыслен до расстройства равновесий в голове — мы бы с тобой побеседовали о жизни вечной и бесконечной в иных формах, об энергетических токах… Но мы с тобой равны, мой юный возлюбленный, и как равная равному, я говорю тебе: только здесь мы и есть.

Алексей поднял бокал и умиротворённо улыбнулся.

— За то, что мы всё-таки есть.

— Всегда.

— Всегда!

Они сдвинули бокалы, пригубили…

— Работа… — Вера вернулась к беседе, ощутив, что последний барьер взят. Не ею. Самим мальчиком. Он больше не боится, не сожалеет. Он готов. — Я — это суть моя работа. И я, наверное, была бы куда счастливее, чище и достойней, если бы я умерла, не узнав о своём предназначении! Я бы ушла безгрешной!

И Алёша, кроме готовности, осознал себя чистым. Чистейшим из чистых. Если и есть на самом деле благодатное приобщение души к вечной жизни, то Таинство Причащения с ним совершилось сейчас. Да, в кабаке вместо храма. Да, вместо священника, бубнящего свою положенную ритуальную ерунду, с ним была странная княгиня Вера. Но вера в жизнь вечную и бесконечную заполонила его вмиг. В миг, равный вечности. В вечность, равную мигу. Он был острием иглы Вселенной. Вселенной, состоящей из мириад игл. Он был ничем и всем.

— Ешь, балда! Следующая остановка — «Небытие». Кто знает, что там у них подают?! А если и ничего! Великая жизнь энергии несопоставима с жалким существованием плоти. Свет фаворский не есть ни сущность Божия, ни тварь, но энергия сущности. Это даже сучкам на дальних подходах понятно! Энергия сущности нераздельна с сущностью и неслиянна с нею. Энергия сущности нетварна. Энергия сущности не вносит разделения в саму сущность и не нарушает её простоты. Имя «Божество» относится не только к сущности Божией, но и к энергии. Энергия Божия тоже есть сам Бог. В сущности Божией тварь не может участвовать, в энергии же — может.

Вера изложила мальчишке постулаты православного Собора от 1351 года. Собственно, это не имело никакого значения. С таким же успехом она могла сейчас зачитать парню меню. Но она добилась того, что редко какому священнику удаётся. И вряд ли хоть когда-нибудь удастся многочисленной армии поклонников учения Шломо Фройда, или бесконечных псевдомистиков, путающихся в коротких штанишках недознания о полуощущениях. Она подвела тело живое к преобразованию в душу живую. И видит Бог, гордящийся ею, какое количество энергии она на это потратила. Потратила, не считая, не гордясь, не жалея. Не жалея себя и конечной жизни своего несовершенного тела! Ах, если бы те, кто жалеют, поняли бы, насколько порочен путь жалости, закрывающий шлюзы бесконечности. Но и не надо. Таков защитный механизм. Мы должны исполнить предназначения тел, каждый — своё. Как платье. Для светского раута, для боя, для операционной, для соблазнения… Лишь любовь творится, обнажаясь.

Алёша Семёнов с огромным аппетитом, давно не испытываемым им, съел бифштекс. В первый раз испил вина. Оценил десерт «Абрикосов», который подавали здесь. Они прогулялись до клиники пешком. И целовались куда более чувственно, чем позволено священнику прикасаться к причащаемому таинства.

Что вы знаете о таинствах, жалкие блюстители формы?!

Когда они пришли на задний двор клиники, первым — и единственным! — кого они там встретили, был, само собой, госпитальный извозчик.

— Иван Ильич, ты вальсы Штрауса знаешь?

— А как же, Вера Игнатьевна! Я уж сколько тех господ под теятрами на лаковой пролётке поджидал!

— Напоёшь «Сказки венского леса»?

— С огромным нашим удовольствием, Ваша Светлость!

Иван Ильич вскочил и воздел воображаемую дирижёрскую палочку. Вера положила Алёшины руки себе на талию и на плечо. Извозчик вытянулся, откашлялся, и…

Зазвучал вальс в виртуозном исполнении, в великолепнейшей оркестровке, и музыка сфер была согласна с рёвом мужика и напевами княгини. Неведомая физика гармонизации душ отменила известную механику тел. Алёша Семёнов танцевал так, что небо танцевало вместе с ним. Они кружили в вальсе с самой Вселенной, с Богом, и паркетом их были светила, и свечами в канделябрах вспыхивали сверхновые и гасли солнца. Вера сжигала звезду, чтобы верующий попрощался с телом. Прощальный поцелуй, воистину чувственный, явился завершающим аккордом.

Иван Ильич подхватил Алёшу на руки.

В отгороженном ширмой уголке Бесконечности и Безвременья Вера взяла шприц.

— Готов?

Алёша кивнул. Вера ввела иглу в вену. Распустив жгут, она начала размеренно декламировать, в соответствии с ритмом поступления смерти в тело:

— Ты соткал меня во чреве матери, дивно устроил меня, и всё время жизни записано в книге Твоей…

— Вы будете со мной до самого конца?

— Алёша, я буду с тобой до самого конца мира. И это записано. Мы неуклюже перевели, но мы с тобой чувствуем не форму, но суть.

Она закрыла ему глаза после того, как он перешёл в мир, из которого ещё никто не возвращался. Потому что кто же захочет снова обратиться тварью, став энергией.

Глава XXIV

Вквартиру Вера Игнатьевна явилась поздней ночью. В коридоре, споткнувшись о протезы Георгия, крепко выругалась.

В гостиной обнаружился и сам Буланов, сидевший посреди окровавленных заскорузлых бинтов. У него выдался нелёгкий день.

Поутру княгиня была с ним суха, памятуя, какой спектакль закатил полный георгиевский кавалер при Николае Александровиче. Георгий управлялся по кухне на дощечке, руки у него были мощные, как у бурлака. Он поприветствовал её, подал кофе. Она же лишь кивнула на костыли и протезы, стоящие у стены.

— Как любой русский мужик, ты отменно представляешь на публике. Синдром Хлопуши.

— Чего? — пробурчал инвалид.

Вера Игнатьевна вышла и вернулась с томом пушкинской «Истории пугачёвского бунта», швырнула книгу на стол.

— Не чего, а кого! Афанасия Тимофеевича Соколова, пугачёвского атамана. Яркий был человек. Надрывный. Почитаешь, если захочешь.

Княгиня достала бумажник, отсчитала деньги, положила их рядом с книгой. Снова выразительно кивнула на протезы и костыли.

— Как почитаешь — в лавку сходишь. Славно, что Егор на работу пристроен, вот и ты делом займись. Провизии закупишь, обед справишь. И давай, знаешь, без страданий. У нас в клинике мальчишка лежит. Так он бы и рад остаться как ты, всего лишь без ног. Но брюхо с задницей протезировать ещё не научились. Там органы посерьёзней копыт. Так что ты завязывай с театральщиной! Тебе господь богатырского здоровья выдал, а ты балаганы устраиваешь.

Георгию и самому было стыдно, как любому хорошему русскому мужику, который сперва учинит эдакое злое, скоморошье, ни для чего, а потом мучается. А уж когда Вера про мальчишку сказала…

— Что с мальчишкой-то?

— Всё с мальчишкой-то!

Вера в один глоток опустошила чашку кофе и ушла.

Помыв посуду, Георгий попытался читать. Но, во-первых, навыка не было, а во-вторых, не выходил из головы мальчишка, с которым всё. Глубоко вздохнув, он направился к ненавистным протезам.

Через четверть часа взмокший Георгий пересекал двор, неумело используя костыли. Дворник, наблюдая за ним, преисполнился жалости.

— Ты б присел, служивый, передохнул.

— Не, если присяду — уже никогда не встану. Так и буду ползать. А я хочу ходить!

Спустя полтора часа Георгий стоял у дверей квартиры на последнем издыхании. Авоську с продуктами он держал в зубах. Рука дрожала, и ключ никак не желал попадать в замок. Пот по несчастному калеке катился градом, протезы причиняли невыносимую боль, перекладины костылей под мышками — ничуть не меньшую. Едва справившись с замком и кое-как зашедши в квартиру, он выпустил авоську, отбросил костыли, рухнул на пол и начал сдирать брюки, чтобы добраться до протезов. Он ревел, потому что трезвым плакать не умел. Но зато ревел от всей своей надрывной мужицкой души, для которой синдром Хлопуши не патология, но норма.

Затем он приготовил обед. На вновь прилаженных протезах. Боль, рёв.

Позже — убрал квартиру. Боль, рёв.

Но Георгий вдруг ощутил невероятную жажду жизни. Жажду, порождённую стыдом от того, что мальчишка, с которым необратимое «всё», рад был бы остаться без ног. Остаться в живых.

Княгиня оглядела сверкающую гостиную, не говоря ни слова, направилась к шкафу, по дороге прихватив стул. Достала с самого верха бутылку казёнки. Вернулась к Георгию, села рядом с ним на пол, как и он, прислонившись спиной к дивану. Открыла ёмкость и сделала щедрый глоток из горла. После чего протянула водку Георгию.

— В следующий раз протезы на место ставь. Чуть ноги не поломала.

Георгий сделал не менее щедрый глоток.

— Вы в следующий раз свет включайте, Ваше высокоблагородие.

Он протянул бутылку Вере, она отхлебнула как прежде.

— Поговори мне ещё!

— Вы бы не заливались на голодный желудок, Ваша Светлость! — Георгий принял бутылку и снова выпил целебного русского напитка. — Я обед приготовил. Из трёх блюд!

— Я в ресторане поужинала.

В коридоре послышался шум, кто-то крепко свалился и не менее крепко, хотя и менее умело, чем Вера, выругался. Ни княгиня, ни её Цербер не среагировали. Верный пёс всегда реагирует на состояние хозяина, а её высокоблагородие не изволили тревожиться, лишь усмехнулись. Значит, знали, чей голос.

В гостиную ввалился пьяный в дымину Александр Николаевич Белозерский. Растрёпанный, в порванном сюртуке, с начищенной физиономией. Недолго думая, он упал на колени в корпию, пропитанную кровью Георгия, и выпалил:

— Я люблю вас!

— Вы в следующий раз двери на запор закрывайте, Ваше высокоблагородие! — ровнее ровного произнёс Георгий.

Княгиня отобрала у него бутылку. И, отпив ещё, поинтересовалась у младшего Белозерского, взирающего на неё сияющими глазами:

— Кого из нас?

Так вышло, что шлёпнулся он напротив Веры и Георгия аккурат посередине. Может, и хотел прицельнее, да состояние не позволило.

Георгий, принявший бутылку обратно и делающий глоток, рассмеялся, обрызгав лицо ординатора водкой. Тот поморщился, но не от брезгливости, а от того, что на свежие ссадины попал жгучий антисептик. Белозерского тоже настиг приступ хохота. Эдакая эскапада, а промахнулся!

Глядя на них, смехом заразилась и Вера. Смеялись они долго, но Георгий, успокоившийся первым, отметил, что по лицу княгини текут слёзы, и это не те слёзы, что выступают от хохота. И глаза её… В них было что-то такое, что совсем не должно было касаться прекрасного молодого болвана, валяющегося сейчас у неё в ногах. Слава богу, болван в совершенно невменяемом состоянии, и вовсе не от опьянения и не от горячки драки, а от великого самоупоения. Как там их высокоблагородие говорили? Синдром Хлопуши? Так он не только у смердов и кметей, он и у бояр, и у князей. По лестнице сколько ни иди, а внизу у всех фамилий одно — русский мужик. С этим самым синдромом.

Надо признать, у молодого болвана день выдался тоже, прямо скажем, не ах! Поутру, оставив Алёшу Семёнова на попечение Аси, он выскочил перекурить на задний двор. Ему надо было развеять то тягостное, что заставляло его распускать нюни, обратиться к чему-то жизнеутверждающему, к мечте…

— Иван Ильич! — заорал он извозчику, что-то строго выговаривающему Клюкве. — Скоро лошадей отменят!

Тот не замедлил ворчливо откликнуться:

— На своих двоих бегать будете, господа?

Множественное число было вызвано явлением Концевича из дверей клиники. Для здравой работы в подобном госпитале необходимо поддерживать должную концентрацию Nicotiana tabacum в крови. Жан Нико не зря преподнёс немного драгоценного табака Екатерине Медичи как средство от мигрени. Сия пользительная субстанция проясняет сознание, улучшает пищеварение, купирует нервозность, облегчает симптомы крапивницы и сенной лихорадки. И даже лечит женскую истерию и менструальные боли — последнее господам Белозерскому и Концевичу ни к чему, но как доктора они были осведомлены об этих фактах.

— На самоходных повозках станем ездить! — весело ответил Белозерский Ивану Ильичу, а затем поворотился к Концевичу. — Я, Дмитрий, мерседес заказал! Как у князя Орлова! Скоро прибудет. В американских Штатах и Западной Европе автомобильный бум. А у нас в империи разве у князя. Да вот ещё, смешно, у издателя «Одесского листка». В Южной Пальмире форс дороже денег! Даже императорские авто только к концу года доставят. И лады у Орлова — ему государь и поручил. Но чтобы у владельца либеральной, извините, газетёнки! Это очень смешно, учитывая все эти пропечатанные напыщенные риторические страдания по чудовищному положению народа русского!

Белозерский залился беззаботным смехом. Он не в первый раз говорил товарищу про автомобили, стоившие грандиозных денег. И не впервые раздражал того. Собственно, в дискуссии о раке лёгких Концевич высказывался не столько против технократии, сколько против того, что Белозерскому плоды оной доступны по щелчку пальцев.

— Ах, эти! — госпитальный извозчик подошёл ближе и задымил самокруткой. — Чих-пых, вонища!

— Государю Орлов заказал французские машины Delaunay-Belleville. А я и мерседесом, как у самого Орлова, перебьюсь!

Сдаётся мне, он просто не хочет, чтобы у императора был мерседес. А у меня — будет!

Концевич скривил рот в желчной гримасе. Непонятно было, то сардоническая улыбка или попросту спазм.

— Утереть, значить, князю баки, ага, — проворчал Иван Ильич, прощупав Дмитрия Петровича всепроникающим взором.

Александр Николаевич в остром приступе юношеского лихачества, возникшем на фоне хронической сытой благости, не замечал нарастающей досады Концевича.

— Папенька, конечно, орать изволил, — пожаловался Белозерский непонятно кому из присутствующих. — Мол, у него модернизация на фабриках…

— Сашка! — зло перебил его коллега, выпустив дым из ноздрей. — Ты каждый день сталкиваешься с человеческим страданием, не в последнюю очередь проистекающим из нищеты, и неужели ты ни разу не задумался, что деньгам можно найти лучшее применение, нежели дорогие игрушки, совершенно никчемные, да и, судя по всему, ужасающе вредные?! Где твоя социальная совесть?!

В ярости отшвырнув окурок, Концевич зашёл в клинику. Растерявшийся Белозерский беспомощно пролепетал в захлопнувшуюся дверь:

— Я разве когда кому-то жалел? Или украл у кого? Я — единственный наследник…

Замолчав, он обиженным маленьким мальчиком посмотрел на Ивана Ильича, ища сочувствия или хотя бы оправдания.

— Чего он? Я ж не его средства трачу!

Иван Ильич закатил глазки и состроил многозначную мину. Её можно было трактовать двояко. И в пользу Концевича. И в пользу Белозерского. Или же во вред обоим. Но вслух он сказал лишь:

— Зависть, барин. Русскому человеку завидовать что дурному с горки катиться. От рождения это в нас. Вы бы языком поменьше молотили. Нешто батюшка единственного наследника не научил?

Белозерский ещё раз затянулся, выбросил окурок и зашёл в клинику, понурившись. Разогнать тоску не вышло, только нагнать дурнины, как обычно! Необычным было то, что он стал задумываться над тем, что ему говорили небезразличные ему люди, хорошо к нему относившиеся.

Иван Ильич вернулся к Клюкве, недовольно зафыркавшей. Но хозяин решил не продолжать начатую ранее проповедь, прерванную явлением ординаторов, а ласково погладил её по морде и обратился самым дружеским тоном:

— Оно, конечно, Клюква, обоих тех жеребцов понять можно. Но — тут уж кем уродишься. Но кем бы ни уродился — радуйся, что уродился! Живой скотиной, божьей тварью! Не грудой железяк, портящей воздух! Будто мало им, что паровой котёл с очага на колёса переставили. Оно вроде как лучше должно было сделаться, а не сделалось! Небо токмо всё в угольной саже, ни черта не видать, а душу живую не производят по роду их, лишь пар. Скажет ли Господь, что это хорошо, когда посмотрит? Да и как он разглядит сквозь копоть и дым?! Тьфу, Клюква, да и только!

Белозерский отправился возиться с Амировым, у которого Вера Игнатьевна предположила рак лёгких. Сперва от Хохлова было получено распоряжение пациента почём зря не мучить. А через час профессор отменил им же самим данное распоряжение, когда Сашка под руку сунулся с уточнением, выписывать ли на казённый кошт средства от мучений.

— Делайте что хотите! Ничего ему не выписывай! Оперировать его завтра сказали-с! Мне-с наказали не соваться! — накричал Алексей Фёдорович на ученика.

Александр Николаевич не знал, что у Веры Игнатьевны с профессором состоялось рабочее совещание.

Хохлов призвал её к себе в кабинет, чтобы спокойно поговорить при закрытых дверях. Будучи по природе своей человеком деликатным, он, при всей наблюдательности, так и не рассмотрел оного качества в любимой ученице. Но и ей стоит отдать должное: она виртуозно маскировала свою деликатность.

Вот и сейчас княгиня сидела в совершенно расслабленной позе, была спокойна и холодна. В то время как профессор опять мерил быстрыми шагами кабинет, размышляя о том, что словосочетание «княжеское достоинство» как нельзя лучше отражает суть этой заразы, хотя далеко не все князья — князья. Чаще всего просто титул, безжизненная форма, лишённая какой бы то ни было сути. А разговор с нею надо было начать, и совершенно не об этом. Заготовив взвешенную аргументированную речь, он сбился с мысли, как только Вера Игнатьевна явилась к нему.

— Вера! Ты обязана давать им возможность мыслить самостоятельно. И молодым ординаторам, и студентам!

— Кто же в силах отнять подобную возможность у человека, действительно мыслящего? На первичный приём больной приходит именно к ним. А в них, Алексей Фёдорович, уже прошиты бездумные шаблоны. Боль в тазобедренном суставе? Ерунда! Коксит. Сухой кашель? Безделица: плеврит. Влажные хрипы? Пневмония!

— Туберкулёзный коксит мальчику, положим, я поставил!

— Это потому что родных и близких, а равно и знакомых не зря не пользуют. Ваше сознание блокирует самою вероятность скорой смерти для близкого круга, и потому нарушается связь между тем, что знает ваш мозг и что чует ваша душа. Вот вы и выбрали исключительно душевно туберкулёзный коксит, хотя ваш разум понимал, что это костномозговая саркома! Откуда бы это знала я, кабы не была вашей ученицей?

Хохлов нервно мотнул головой. Не то согласился с Верой, не то не согласился с волей провидения.

— Ты не уводи меня! — он отодвинул стул и сел напротив, решив перейти к более доверительному формату увещеваний. — Что шаблоны существуют — замечательно! На данном этапе развития начинающих врачей и тем более студентов. Где есть шаблон — там нет ошибок, по крайней мере фатальных. А где, знаешь, творческий полёт без знания аэродинамики, без ремесла, без опытности — там тебе и ежеминутные ошибки!

Вера Игнатьевна проникновенно посмотрела учителю в глаза. В этом взгляде было всё. И любовь, и уважение, и даже преклонение.

— …Считать научившего меня врачебному искусству наравне с моими родителями, делиться с ним своими достатками и в случае надобности помогать ему в его нуждах; его потомство считать своими братьями, и это искусство, если они захотят его изучать, преподавать им безвозмездно и без всякого договора; наставления, устные уроки и всё остальное в учении сообщать своим сыновьям, сыновьям своего учителя и ученикам, связанным обязательством и клятвой по закону медицинскому, но никому другому[15].

— Ты чего вдруг?! — смутился профессор.

— Вы мне больший отец, чем мой родитель, — улыбнулась княгиня и поцеловала учителя в щёку. — Вы, Алексей Фёдорович, вот что! Вы будете осуществлять общее руководство клиникой. У вас лекции в академии, в университете, ещё и в женском институте. Общественные обязанности. Семья. Ваша нагрузка непомерна. Я беру на себя всю лечебную работу, иначе на черта я здесь вообще?! Вам совершенно необязательно присутствовать на обходах и ежеминутно править. Отдайте мне поводья. Вы меня выучили, воспитали, у меня сильные руки, мне уже нет надобности держать свои ладошки поверх папиных.

— Да ты их утопишь, как новорождённых кутят! — вскочил профессор. — Тут не санитарный поезд! На мальчишках нет погон!

— Не утоплю, а выдрессирую. На мне тоже нет погон. А вы себя убьёте. Всё-таки возраст…

— Дожил! — Хохлов снова опустился на стул. Устало вздохнув, попытался обратить пассаж в шутку. — Женщины возрастом попрекают!

— Я в первую очередь ваша ученица, прошу считать меня наравне с вашей племянницей, — у Алексея Фёдоровича не было дочери, так что Вера была тактична, она была прирождённой княгиней. — Я не попрекаю, мой дорогой дядюшка и учитель, я…

— …диагностирую! — печально улыбнулся Хохлов. — Что, так заметно?

— Совершенно незаметно. Вы в отличной форме. И я хочу, чтобы вы как можно дольше оставались в таковой, иначе к кому мне нести свои печали, свои ошибки, на кого выплёскивать собственную муть?!

Они оба рассмеялись. После чего Вера со всей серьёзностью произнесла:

— Поскольку сегодня ещё вы держите поводья, я прошу дозволения оперировать Амирова.

— Без нужды, Вера! — нахмурился профессор. — Опухоль, каковой бы природы она ни была, судя по всему, проросла средостение и…

— И в интересах тех самых щенков, которых я собираюсь выучить в отменных хирургов — по крайней мере некоторых из них, — я намереваюсь прооперировать пациента.

— Господи, да как помрёт — так вскрывайте на здоровье! Учись — не хочу!

— Не то же самое, что живую опухоль в живом теле. И потом, Алексей Фёдорович, диагностическая цель. Мы не можем сказать наверняка…

— Ой, делай как знаешь и что хочешь! — вскочил профессор. — Может, ты и права. Ты наверняка права! Это теперь твой поезд. Ты и финансирование на него изыскала. Держи поводья! Только меня с колесницы не сбрасывай раньше времени, ладно?

Вера поднялась, улыбнулась. Ещё раз ласково поцеловала профессора, поклонилась и вышла из кабинета, оставив его в полнейшем недоумении. Он призывал её, дабы приструнить. А по факту последним его бастионом остался профессорский кабинет, всё то огромное, что было за его дверями, княгиня взяла на себя.

И втайне он испытал огромное облегчение. Она справится лучше него.

И некоторую досаду. Оттого, что она справится лучше него.

И огромную гордость. За то, что она справится лучше него.

И вспыльчивое недовольство. Как ей удалось перевернуть всё с ног на голову, не вставая со стула, не повышая голос, не размахивая руками и не вертя лицом туда-сюда?!

Потом Белозерский нарвался ещё и на Веру Игнатьевну, встреч с которой искал как бессознательно, так и самым осознанным образом. А в клинике по сто раз на дню пересечёшься, даже если специально не бегать. Хотя бы и на перекуре.

Вера курила одна, и Сашка не дал себе труда заметить, что ей не до него. Ему не хватало элементарного такта Ивана Ильича, который аж крякнул, увидав, что пащенок сунулся к взрослой суке. Но поскольку не мог припомнить ни единого случая, когда бы взрослая сука обидела цуцика, то и спешить с подмогой не стал. А если лапой под зад получит, так и поделом ему.

— Вера Игнатьевна! Никак не мог застать вас в одиночестве! Мне необходимо переговорить с вами наедине.

— О чём, дитя моё? — усмехнулась княгиня.

— Какое же я вам дитя! В десять лет вы меня изволили родить, что ли?!

— Ах, вы об этом! Вы жаждали признаться мне в пылкой страсти?

Белозерского бросило в жар. Собственно, именно в этом он и мечтал признаться Вере.

— Без нужды, Саша.

— Почему?!

— Я и так знаю о вашей пылкой страсти.

— А! Ну да… Мы же с вами столько всего вместе пережили!

Княгиня затянулась, выпустила дым и произнесла холодно и саркастично:

— Две операции мы пережили вместе. На грудной полости — и вы ассистировали. И на органах малого таза — там и вовсе выступили санитаром. Это пока всё, что мы с вами пережили, Александр Николаевич.

Белозерский был огорошен.

— Мне показалось, я вам нравлюсь.

— Вам не показалось. Вы мне нравитесь.

— Правда?!

Он так обрадовался, что в порыве чувств схватил княгиню за плечи и поцеловал в щёку. Надо же было, чтобы именно в этот момент на задний двор вышла Ася с полной корзиной мокрого белья, заметила этот совершенно невинный порыв и страшно взревновала. Чего, разумеется, никак не могла продемонстрировать, потому всего лишь отправилась развешивать бельё, надувшись как мышь на крупу оттого, что прежде бы ординатор Белозерский непременно бросился ей помогать. А теперь не оторвёт взгляда от своей княгини. Ну и пожалуйста!

— Primum non nocere! — иронично сверкнув глазами сквозь пелену табачного дыма, Вера подбородком указала в сторону сестры милосердия, самоотверженно сражающейся с простынёй, не желавшей устраиваться на верёвке.

— В каком смысле?! — с искренним непониманием вытаращился Сашка.

— Первое: не навреди.

— Вот уж спасибо, но латынь я знаю.

— Мало ли у нас бестолочей, знающих латынь! Девчонка в тебя влюблена. Надо быть не просто олухом, а олухом исключительной самовлюблённости, чтобы этого не замечать!

— Ерунда какая! — тряхнул волосами Белозерский. — Мы с Асей просто добрые товарищи.

— М-да! Дуралей, обученный чувственности за деньги, абсолютно неразвит в чувствительности.

— Да что вы всё: бестолочь, дуралей! Сами же сказали, что я вам нравлюсь.

— Будто бы бестолочь и дуралей не может нравиться! И вот ещё что, Болван Николаевич. Завтра утром оперируем Амирова. Поскольку вы мне нравитесь, беру вас первым ассистентом. Или, вернее сказать, так: поскольку в вас прирождённый хирургический талант, нуждающийся в развитии и совершенствовании, беру вас первым ассистентом. И на это никак не повлияло то, что вы мне нравитесь.

Саша хотел развить тему, но на крыльцо заднего двора выбежала Матрёна Ивановна и заполошно прокричала:

— Вера Игнатьевна, подкинули нам мужика! С телеги сбросили и умчали. Идём быстрее, сдаётся мне, бешеный! Крючит его страшно, выворачивает!

— На телеге умчали? — усмехнулась Вера, однако немедленно отправилась вслед за старшей сестрой милосердия. Белозерский вдогонку, само собой.

Матрёна Ивановна оказалась права, но особых диагностических навыков и не требовалось. Все характерные признаки, включая сардоническую улыбку, сильно запрокинутую голову и спутанное состояние сознания. Вера Игнатьевна запретила госпитализировать подброшенного в палату, из-за острой нехватки помещений несчастного расположили в сестринской. Там как раз плакала Ася, когда Белозерский с Иваном Ильичом занесли носилки.

— Анна Львовна, морфий! — распорядилась Вера, сочтя за лучшее не замечать сырости. — Типичный случай rabies, Владимир Сергеевич! — обратилась она к Кравченко, слишком, на её взгляд, обеспокоенному глупым поведением хорошенькой сестрички. — А у нас инфекционного бокса нет. Надо включить в спецификацию.

— Типичный случай чего? — поинтересовался госпитальный извозчик.

— Гидрофобия, Иван Ильич, водобоязнь, — со всем почтением пояснила княгиня.

Извозчик уставился на неё, и взгляд его выражал недоумение вкупе с укоризной.

— Бешенство.

Иван Ильич перекрестился и прыжками помчался на выход.

— Он не будет тебя кусать, Иван Ильич! Просто не сможет! — крикнул ему вслед Белозерский.

— Вы лучше плотно шторы задёрните, господин ординатор! — распорядилась Вера. — Анна Львовна, что вы возитесь, колите! Мышцы порвутся у живого — пока — человека!

От понукания Веры Игнатьевны Ася лишь выронила шприц, а бросившись собирать — порезалась. Тут ворвалась Матрёна Ивановна, увидала, ахнула!

— Успокойся! Твоя любимица не успела плоть живую понянчить. Не донеся милосердия, расплескала. Видимо, решила: хворь сия безысходно смертельна для человека — и нечего на него субстанцию тратить. Лучше на пол разлить!

От Вериной беззлобной иронии Ася разрыдалась и бросилась вон из сестринской. Матрёна Ивановна тем временем набрала новый шприц, ввела бедолаге, а Белозерский собрал осколки с пола. Кравченко метнул в княгиню острый взгляд: нет тут никаких чувственных гонений, княгиня просто иронична, ничего более.

— Александр Николаевич, зовите студентов. Пусть мышцы пальпируют, статус изучают. Он под хорошей дозой, прикосновения не будут причинять всплески адовой боли. А вы, Матрёна Ивановна, как-то справьтесь с неловкостью вашей подчинённой. Не хотелось бы, чтобы она впредь была так неаккуратна.

Слишком печальные последствия. Возможно, сестра милосердия — это вообще не её дорога?

— И так персонала не хватает! — пробурчала Матрёна, сердясь и на Асю, и на Веру Игнатьевну.

Белозерский продемонстрировал студентам пациента с гидрофобией. Астахова изрядно напугали конвульсии, вызванные прикосновениями.

— Не пугайтесь вы так, Алексей! Мозг отключён морфием, это реакция всего лишь тела.

Не только чрезмерно впечатлительному Астахову, но и Нилову, и Порудоминскому было тяжело отделить тело от сознания, они-то сами были целостны, и все реакции зеркально переносили на себя.

— Главное, панацея есть! Луи Пастер сочинил антирабическую вакцину. Если немедленно инъекцию внутрь раны и в мягкие ткани вокруг неё — ничего не будет, будет здоров мужчина! А равно женщина и ребёнок.

— Он умрёт?

— Понятное дело, — печально кивнул Белозерский. — И это уже никак не изменить.

— Зачем же мы его пальпируем? Зачем смотрим на его муки?

— Затем, что мы — университетская клиника! — рявкнул Александр Николаевич на студентов ничуть не хуже Хохлова. — Затем, что, узрев воочию бешенство, вам станет понятно, что санитарно-просветительская работа — не бессмысленная фигура речи, а насущная жизненная необходимость! Да, пусть мы ещё бессильны перед раком лёгкого, перед костной саркомой, но мы уже можем спасти человека от бешенства! — Александр Николаевич торжественно завершил тираду, вздохнул и продолжил без пафоса. Ну, почти без пафоса: — А всё, что мы можем обеспечить нашему страдальцу, — это покой, темнота, тишина, морфий. Вот и всё. Он уже не боец. Он побеждён.

Он посмотрел на мужика, и в его глазах вспыхнул удалой огонёк, предшественник того, что Белозерский будет «чудить».

— Хм! Его тело ещё живо. Среды и ткани ещё сражаются. Это уже арьергардные бои, но… Всё-всё, посмотрели и хватит, идите на приём, на перевязки, в клинике много работы!

Александр Николаевич вытолкал студентов из сестринской, оставшись с умирающим наедине. Будь Вера в этот день чуть свободнее, держи она ординатора под постоянным контролем, и не было бы… Впрочем, не стоит забегать вперёд.

Ещё раз осмотрели Амирова. Левое лёгкое страдальца было немо, сердечные шумы приглушены. Под маской межрёберной невралгии скрывалось чудовищное свидетельство: опухоль проросла плевру. Профессор на контрольном осмотре не присутствовал, не хотел мучиться сам и укоризненными взглядами причинять беспокойство Вере. Она права, невозможно научить оперировать на трупах. Но можно ли относиться к человеку как к лабораторному животному? Но разве и животные — не божьи твари, и разве не прав пресловутый господин Вересаев, приводя в своих «Записках…» примеры вопиющей неграмотной обывательщины? Пусть Вера Игнатьевна делает то, что считает нужным. Он устал идти по лезвию бритвы Оккама.

— Ты не ешь сегодня ничего! — напутствовал Амирова Белозерский.

— Нет охоты, — сквозь лающий кашель выдавил пациент. Промежутки между приступами становились всё короче. Странно, как он в сознании-то оставался при очевидной гиперкапнии.

— Завтра поутру прооперируем тебя. Нужны порожние желудок и кишечник.

С перепугу Амиров перестал кашлять.

— Не надо меня резать! Порошков дайте! Какими фельдшер от катаров лечил, мне помогало! Отпустите меня домой, я в баньке попарюсь, мне и полегчает. А помру — так всё лучше в своей постели…

— Не зря тебя фельдшер к нам послал! Так что ты давай не бузи! И помирать не торопись!

Произнося последнее, ординатор Белозерский слегка косил глазами, но бедолагу снова накрыл приступ кашля, так что он и не заметил.

— Я не утверждаю, что наш диагноз бесспорен! — сказала Вера врачам и студентам, когда они покинули палату. — Считайте, что мы идём на диагностическое вмешательство. Если повезёт — это окажется не опухоль. Или же не та опухоль, что мы предполагаем. В любом случае, мы даём человеку шанс. Не то, как вы сейчас полагаете, что у меня руки чешутся. Поверьте, я так начесала руки в Манчьжурии, что не дай вам господь никогда! А синдром начинающего хирурга у меня задолго до того прошёл. Я именно хирург, а не последовательница маркиза де Сада. Если же шанса нет и рак подтвердится, мы постараемся, насколько возможно, провести паллиативную операцию. В любом случае, мы не слишком укоротим ему жизнь. Надеюсь, я сумела выписать индульгенцию всем, кто в ней нуждался! — Вера Игнатьевна красноречиво посмотрела на ординаторов и студентов, отметив, что единственным, кто в индульгенции не нуждался, был Концевич. Она не стала присваивать этому обстоятельству знаков, но подобная характерологическая особенность никогда не нравилась ей в людях. Кто знает, может, человек умело маскирует свои чувства? Настолько умело, что ей стоит у него поучиться? Если она подменяла одни чувства другими и под суровостью чаще всего пряталась чуткость, то этот молодой человек или виртуозно научился имитировать равнодушие, или же был равнодушен на самом деле.

Больше этим днём Александр Николаевич с Верой Игнатьевной не пересекался. Он пригласил Дмитрия Петровича пройтись где-нибудь ввечеру, и тот неожиданно согласился. Чтобы не ставить товарища в неловкое положение, заведение Белозерский предпочёл попроще, но приличное и достойное. Но похоже, что и «Палкин» Концевич находил вызывающе дорогим.

— Красиво живёшь, Саша! Вот сколько здесь водка стоит?

— Какая разница, водка и водка! — отмахнулся Белозерский. — Митя, я позвал, я угощаю!

— А ты никогда не задумывался, что антуражную разницу можно тратить на благие дела?

— Ой, отец столько отдаёт на благотворительность, что… — он напоролся на серьёзный проникновенный, но отчего-то почти дружеский взгляд Концевича, и ему захотелось сказать что-то прочувствованное и значительное. И даже прочувствовать и значить на самом деле. Хотя он и так сегодня ощущал себя значимо, ибо провернул важное дело. — Дмитрий Петрович, я понимаю: жизнь требует от меня чего-то большего, чем просто работа, чем сохранение капиталов отца… Но для меня работа не просто работа, а дело всей моей жизни. Равнозначным может стать любовь…

Ах, если бы Сашка Белозерский знал, чего стоило Мите Концевичу не кривиться во время прослушивания восторженной ерунды с вечным «я», водружённым на флагшток. Он-то хотел подвести этого богатого дурня совсем к другому. Концевич преследовал конкретные цели.

— Как ты относишься к социал-демократической рабочей партии? — вклинился он в монолог Александра об идеальной женщине. Хоть Белозерскому казалось, что он говорит отвлечённо, но не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: из тучи этой воображаемой отвлечённости барабанил град по имени Вера Игнатьевна Данзайр.

От неожиданного поворота Белозерский ошарашенно уставился на приятеля.

— В смысле?

— Ты же читаешь газеты? В Российской империи живёшь! Как ты мог пропустить январские события?!

— А! Ты про это! Конечно, читаю, живу… Отец полагает, что всё это дурь. Жадность некоторых фабрикантов, леность иных работников.

— Некоторых?! Иных?! Слишком уж много и тех и других, не находишь? К твоему папаше, положим, претензий никаких. Можно утверждать, что по модусу операнди он и есть социалист. Но таких, как твой отец, — единицы, на пальцах одной руки. Да и он, поди, взятки даёт в виде той же благотворительности.

— Ну, куда ж без взяток? Но то чиновникам, а благотворительность у него совсем отдельной статьёй…

— Саша, сосредоточься! Мы говорим не о тебе и не о твоём замечательном отце. Мы говорим о России в целом!

— Как же я могу говорить о России в целом? Если я её в целом не знаю всю. Я ж не проехал, как государь император, насквозь её…

— Как будто ему, когда он ехал, прям всё с ладошки показывали. Я не отрицаю, что человек он хороший. Возможно, слишком. Из, так сказать, прекраснодушных… — последнее Концевич изрёк саркастично. — Но что он один может или не может? Да ещё и, как все добрые люди, легко становясь объектом манипуляций. Решают нынче партии. Я расскажу тебе, чем занимаются социал-демократы…

Дмитрий Петрович пошёл что-то бубнить, но Александр Николаевич, признаться, в первые же мгновения утратил нить, ибо практически против воли был утянут в глубины своих фантазий. Включился он, когда подошёл официант, разлил водки из запотевшего графина, а потому Концевич ненадолго стал на паузу. Опрокинув рюмку, продолжил:

— …И членом эр-эс-дэ-эр-пэ считается всякий, принимающий её программу, поддерживающий материальными средствами и оказывающий регулярно личное содействие под руководством одной из её организаций. Ленин считает, что необходимо личное участие, а не только содействие. Но наша фракция стоит на позициях Мартова. Она шире.

— Членом чего? Кто стоит? — поморгал Белозерский. Но вдруг ожил и с пылом поведал собеседнику: — А княгиня Данзайр тоже в партии! Я только забыл, в какой.

— Кадетов, — неохотно ответил Концевич, внутренне обругав себя. Не хватало ещё, чтобы лакомый Белозерский достался и без того не бедствующим кадетам.

— Кадетов? Почему кадетов?

Он действительно был девственным в этом смысле.

— Конституционные демократы. Сокращённо «кадеты».

— А!.. Ясно. А ваш этот набор согласных — аббревиатура, да?

— Да! Российская социал-демократическая рабочая партия! — ещё раз раздельно и внятно произнёс Концевич, изо всех сил стараясь не выйти из себя.

Белозерский прыснул.

— «Кадеты» — элегантней. А у вас просто какой-то сложный набор неблагозвучных слов. Пойду-ка я в партию княгини. Слуху приятней.

Дмитрий Петрович обязан был срочно принять какое-то решение, дабы выправить ситуацию. Рассказывать этому болвану что-то — пустое. Не поймёт. Лучше один раз показать…

— Мы сейчас в мире кадетов, дружище. Этот кабак — суть центристской партии. Либеральная интеллигенция играет в бирюльки. Позволь показать тебе всю Россию.

— Это как же ты мне её всю покажешь?!

— Очень просто! Идём!

Замечательно, что они покинули «Палкин» до явления Веры Игнатьевны с Алёшей Семёновым. Вряд ли мимо ординаторов прошло бы такое явление, и ладно Белозерский — тому страстное увлечение застило всё, ну или почти всё. Но точно всё, что могло бы очернить княгиню. А вот у Концевича хватило бы разума связать явление Данзайр со смертельно больным мальчишкой и скорую кончину оного, о которой станет известно на следующее утро. Отличное состояние сердечной мышцы Алексея Семёнова могло позволить ему чудовищно мучиться ещё месяца два-три.

Концевич не хотел идти в это заведение, но понадеялся, что явление его там накануне в обществе барина оставило по себе добрую память хотя бы у полового. Но какое там! Зато появление было эффектным!

— Добро пожаловать, господин Белозерский, в реальность самодержавной Российской империи! — Концевич распахнул дверь кабака, предусмотрительно отстранившись, пропуская Сашку вперёд. Из трактира вывалился пьяный в зюзю грязный мужик, изрыгающий проклятия, состоящие в основном из ядра лексической триады не без добавочной экспрессивной. Ординаторы, безусловно, были неплохо знакомы с русским матерным, не в эфире взросли, опять профессия нет-нет да вынуждала воспользоваться. Да и просто щегольнуть острым словцом в исключительно мужской компании… Но сейчас их багаж в сей области языкознания разом скукожился до размеров спичечного коробка.

— Так вот о каком великом и могучем, правдивом и свободном языке Тургенев написал в Буживале! — восторженно ахнул Белозерский.

— Не лай непотребно! — подсунул ему мужик под нос кулачище.

Александр Николаевич с искренним уважением посмотрел на размер структуры, и это вызвало одобрение мужика. Пьяный-то пьяный, а чует русский мужик почище зверя. Одобрительно похлопав Белозерского по плечу и сплюнув под ноги Концевичу, состроившему презрительную мину ещё прежде, — мужик поковылял прочь, не слишком ровно, но удивительно крепко. Сашка со щенячьим восторгом посмотрел ему вслед и с радостью искателя приключений потащил Концевича в заведение.

— Идём же быстрее, желаю знать всю Российскую империю!

Обиднее всего Концевичу было не то, что пока он своей цели не достиг и от вовлечения в ряды РСДРП Александр Белозерский был дальше прежнего, а то, что в заведении самого низкого пошиба к Сашке отнеслись с уважением. Не иначе как за дорогие тряпки, за набитый бумажник. Но ни раздеть, ни обнести никто не пытался. Даже драку затеял сам Белозерский. Обсадив себя люмпенами и немедля став душой компании, он объявил, что всю свою жизнь посвятит удивительной женщине. На что ему накидали таких бабских характеристик, в основном на том самом великом и могучем, правдивом и свободном, — что он, не на шутку разойдясь, обнаружил в своём стройном и гибком теле могучую ярость папаши-медведя и отмудохал всех собутыльников разом. Они, положим, не сильно-то и сопротивлялись, так, помахали и разбежались. Самому же Сашке лишь несколько царапин досталось. Ярость быстро прошла, и он хохотал до слёз, уперев руки в боки, затем отстегнул ассигнаций половому.

— Настоящий русский барин! — заключил тот с почтением, взбесившим Концевича, чувствовавшего себя здесь неожиданно жалким и неспособным не то что помочь пресловутому русскому народу, но хотя бы найти с ним общий язык, один нерв. А сынок богача — как рыба в воде! Так он сам и есть мужик! Из крепостных род-то!

Зло и презрительно думал Дмитрий Петрович о мужиках. О тех самых мужиках, о которых «пеклась» его партия. Как заботиться о дитяти, не зная его? Как любить «малых сих», ставя низко? Как принимать заботу от ураганного Белозерского, ненавидя его? Однако Концевич милостиво позволил усадить себя в бричку, оплатить извоз. А разбушевавшийся Сашка на своих двоих умчал куда-то в ночь, крикнув, что у него неотложное дело!

Глава XXV

Саша Белозерский проснулся, не сразу сообразив, где он. Не в больнице. Не в своей постели. И не в… туда он больше никогда не пойдёт!.. Он в квартире Веры на диване в её гостиной! Подскочил, понял, что без штанов. И без рубахи. Без ничего, собственно! Тут ни бессильно вопить, ни радостно кричать… У него бы от ужаса пропал голос, а возможно, он бы и попросту рухнул без чувств, но тут обнаружил на стуле рядом комплект его собственной одежды, что был выдан Вере в особняке Белозерских в день их встречи. Под одеждой нашлась короткая записка:

«Опоздаешь в операционную — выгоню!»

На фронте ему побывать не довелось, но оделся он со скоростью бывалого служивого, услыхавшего сигнал к атаке. Тут и Георгий зашёл. На костылях. Вера Игнатьевна порекомендовала сегодня сделать перерыв, но если русский мужик кинулся из одного в другое, то середины не дано. Вчерашние ссадины невыносимо пекли, но боль побеждается болью. Не водкой.

— Доброе утро, Александр Николаевич!

— Привет, Георгий Романович! — радостно воскликнул Белозерский.

Георгию польстило, что барчук, сын давешнего барина — для этого и фамилия не нужна была, природа расписалась на физиономии и стати, — запомнил его имя.

— Кофе ежели желаете, на плите, не остыл ещё. Вера Игнатьевна недавно ушли. Я как раз вас будить шёл, распоряжение было. Ушла раньше, не хотела вас смущать. Сама она, конечно, такого не сказывала, но…

— А что сказала? — перебил заполошный барчук.

Георгий головой мотнул, незаметно усмехнувшись. Они уже прошли на кухню, причём как ни желал Саша сорваться бегом в клинику, однако врождённый такт заставлял подстраиваться под мерную поступь инвалида.

Белозерский опередил Георгия, метнулся к плите, налил кофе и себе и ему, не спрашивая, и даже прикрикнул:

— Да сядь ты, употел весь, подам тебе!

И это было так запросто. Природное обаяние, которого мучительно не понимал Концевич. Или же отрицал, считая, что основное достоинство Сашки Белозерского — неограниченные средства. Чаще всего людям в других видится не то, чем эти другие на самом деле являются, а лишь собственное отражение, которому якобы чего-то не хватает. Дмитрий Петрович полагал, что, будь у него столько денег, и к нему бы тянулись люди. А люди стремились к молодому Белозерскому лишь по той причине, что он стремился к ним.

— Что вчера было?

— Совсем не помните?! — растянулся в улыбке Георгий.

— Ну-у… В общих чертах… Хотелось бы более подробного… рабочего чертежа.

— Вы вчера на коленках расчерчивали гостиную, хватая её высокоблагородие за штанину, клялись в вечной любви и лобзали её следы.

Вместо того чтобы почувствовать неловкость, Сашка Белозерский расхохотался.

— Отлично! Отлично! Я вчера решил, что необходимо непременно признаться ей в любви! И признался! А как — не столь важно. Что же Вера Игнатьевна?!

— Смеялась. Насилу вас успокоили. Она вам обработала царапины, раздела…

Белозерский сделал большие глаза.

— Что она там нового увидит, господи! Она причиндалы и почище ваших видала, Александр Николаевич! — Георгий хитро прищурился и после паузы расшифровал: — Генеральские!

Белозерский закатился в гомерическом хохоте так искренне, будто отродясь лучшей шутки не слыхал.

— Да вот сдаётся мне, Александр Николаевич, не до смеху ей вчера было. Когда весело на душе, беленькую с горла не хлещут. Не пьянея при том…

— Что случилось? Знаешь?

— У каждого на душе тяжело бывает, не каждый спешит ношей поделиться, и не с каждым. С папашей вашим она долго беседовала…

Георгий понял, что сболтнул лишнего, но выпустишь словечко — не догонишь на крылечке. И понесло его ещё быстрей, потому как оплошал, а наклонность к шутовству — то уж такое русское, как птица-тройка. Мели Емеля — твоя неделя!

— Ваш батюшка знатно выступил: с конфетами, с букетом. Полы воротником не подметал. Да вы не майтесь так, барин, не по тем делам тут Николай Александрович…

— А по каким? — хмуро вопросил Белозерский скорее у себя, нежели у собеседника.

— По делам, по делам. А вам по делам не пора? Вера Игнатьевна не для котильона же вас велела будить.

— Чёрт!

Белозерский залпом допил кофе, пожал Георгию руку и выбежал из квартиры.

В клинике на заднем дворе Иван Ильич со скепсисом наблюдал привычную уже картину. Ася хлюпала носом, Владимир Сергеевич её успокаивал. Ночью скончался пациент Алексей Семёнов, и профессор Хохлов никому бы и ни за что не признался, что он рад, что Господь прибрал юношу так своевременно, когда боль ещё не превратила его в обезумевшее животное. Смертельно раненного в бою жеребца пристрелить — благо, страдающую собаку — милосердие. А Господь иногда в бесконечной благости своей так измордует человека… Не дороговаты ли таковые билеты в рай? И если, положим, туда первым вошёл разбойник, претерпев крестную муку, не такую, признаться, долгую, каковая ждала Алёшу с его сильным молодым сердцем…

Профессор бросился на колени у себя в кабинете, ровно в том месте, где его застала крамола, и стал молиться, едва вспоминая прописные слова, а больше неся отсебятину. Со стены на него своим патентованным, чуть ироничным добрым взглядом смотрел один из его любимейших учителей — Сергей Петрович Боткин, создатель учения об организме как о едином целом, подчиняющемся воле. Но не воле Господа, а собственной воле человека. Той свободной воле, что даровал Господь. Профессор рыдал, потому что его сердце рвалось на части. И потому что Алёша Семёнов заболел так серьёзно, так внезапно и так смертельно. И потому что Алёша Семёнов умер. И последнее, будучи страшным горем, было господним благословением.

Алексей Фёдорович давно не был на исповеди. Он много раз собирался, но духовника себе так и не нашёл. Пастырь нужен овцам. Профессор овцой не был. Профессору не хватало интеллектуального собеседника. Разве что сын Боткина, но он слишком занят, как и любой врач его уровня. Вера Данзайр? Но она не просто собеседник, она фактически его альтер-эго! Она смеет вслух произносить то, о чём он думает. И осмеливается делать то, что он только воображает. Она смелая, умная, независимая! Но совершенно не собеседник.

Чья бы то ни было смерть, тем не менее, не останавливает жизни клиники. И строгая Матрёна Ивановна уже призвала Асю готовить операционную, грозно глянув на Кравченко и бросив злобный взгляд на Ивана Ильича.

— Посватайтесь к Анне Львовне, и дело с концом! — позволил себе вольность госпитальный извозчик, но лишь потому, что Кравченко протянул ему папиросу, улыбнулся, и вообще всё кругом представлялось ему отчего-то незатейливой жанровой картинкой, на которую весело смотреть.

Вера Игнатьевна ни о чём его не просила особо, зная, что, несмотря на всю якобы болтливость, Иван Ильич никому не проговорится о вчерашних вальсах. Удивительного чувства был человек. Не надо разбираться в медицине, чтобы понимать иные вещи. Надо разбираться в природе. В природе Иван Ильич разумел. И шепнул вчера княгине, что ежели его Клюкве настанет такой край, что ни один коновал не поможет, то он сам…

— Как же я посватаюсь, когда она меня не любит?

— Полюбит! Вы ей нравитесь, а этого достаточно! Матрёну Ивановну осчастливите. Ей наша Ася вроде дочки, токмо поздно досталась. Своих у Матрёны нет…

— Так, а ты чего к Матрёне не посватаешься? Вот и сострогали бы. Она не старая ещё.

— Да уж сорок годов есть!

Кравченко рассмеялся. Уж таким тоном Иван Ильич сказал про сорок годов.

— Тебе самому уже… сколько тебе? Пятьдесят?

— Пятьдесят шесть! — гордо ответил госпитальный извозчик, выглядевший для своих лет весьма и весьма неплохо.

— Ну вот! На шестнадцать лет её старше, а туда же: «уж!»

— Я старый бобыль, Владимир Сергеевич.

— Тебе же нравится Матрёна!

— Нравится. Но уж очень она… ядовитая!

— А ты подход найди. Ты ко всем подход имеешь.

Иван Ильич вздохнул.

— Лучше уж чёрта посватать!

— Да ты точно в неё влюблён! — улыбнулся Владимир Сергеевич.

— Вот уж не думал я, Владимир Сергеевич, от вас таких оскорблений дождаться! — с сердцем ответил извозчик и пошёл в конюшню.

Кравченко ласково посмотрел Ивану Ильичу вслед. Надо же! Кто бы мог вообразить!

— А ко мне, значит, можно соваться с советами? — смешливо крикнул он вслед.

Иван Ильич отмахнулся, не оборачиваясь.

Вере Игнатьевне доложили, что Алексей Семёнов скончался. Анна Львовна пришла в три часа ночи ввести морфий по листу назначений и обнаружила его бездыханным.

— Разумеется, рыдала! — не удержалась Вера.

— Рыдала! — рявкнула Матрёна. — Не все умеют, как ты и я!

— Даже мы с тобой умеем по-разному! — улыбнулась Вера и поцеловала старшую в висок.

Та, разумеется, немедленно оттаяла. И проворчала:

— Операционная готова.

Атмосфера в операционной вынудила Веру заявить:

— Дамы и господа, я осознаю, что вы преисполнены скорби по усопшему, но сейчас нам необходимо сосредоточиться на помощи ещё живому. А с такими похоронными… — у Веры чуть не вырвалось великое и могучее слово, не раз помогавшее на фронте, — физиономиями стоит окружать свежую могилу, вовсе не операционный стол!

Напротив Веры Игнатьевны стоял Белозерский — первым ассистентом, и преданно глядел, забывая моргать. Похоже, он один не был расстроен смертью Алёши и не осуждал её холодность по этому поводу. Всё это в него уже просто не помещалось после ночи, проведённой подле неё. Пусть не так подле, как грезилось, но всё же близко!

Амирова уложили на стол, он чудовищно трусил. А кто бы на его месте не трусил?

— Неужто как порежут — легче станет?

Вера кивнула, и Матрёна дала несчастному хлороформ. Он попытался высвободиться, вдохнул, ещё вдохнул, Вера взяла скальпель… Лицо Амирова начало синеть, дыхание прекратилось, глазные яблоки перестали подёргиваться. Отложив инструмент, Вера пропальпировала сонную. И немедленно приступила к закрытому массажу сердца.

— Раз!.. Два!.. Три!.. Четыре!..

Белозерский выбежал из операционной под удивлённые взгляды студентов и сестёр. У Концевича появился шанс проявить себя перед Верой.

— Пять!.. Экскурсия!

Дмитрий Петрович уже набросил на носогубный треугольник Амирова марлевую салфетку и через неё вдохнул воздух из своих лёгких в лёгкие пациента, вздумавшего дать дуба на операционном столе.

Сашка Белозерский нёсся по коридору, сжимая в руках свой несессер, где хранил посреди прочего вытяжки из надпочечных желёз собаки. Да, не все его опыты с ними были удачными, но сейчас подходящий случай! Лишь бы Вера поняла…

Он влетел в операционную, набрал содержимое флаконов в шприц…

— Надпочечные железы! — крикнул он изрядно вспотевшей Вере. Сердце никак не удавалось завести.

— Бери самую длинную и толстую иглу! — с лёту сообразила княгиня. — Коли в насос, я разгоню!

Она убрала руки, Александр Николаевич мгновенно проткнул грудину и ввёл в сердечную сумку Амирова волшебные вытяжки. После чего Вера Игнатьевна снова начала тур упражнений.

— Я и сам догадался, что в грудину! — пробурчал Белозерский. Довольный тем, что ему позволили ввести чёрт знает что прямиком в остановившееся сердце человека. Но недовольный тем, что сам он вколол бы под кожу или в периферический сосуд, а толку? То есть и так, возможно, был бы толк, но Вере пришлось бы дольше разгонять вручную магию по руслу, продвигая к сердцу.

На пятом сильном толчке Концевич приготовился сделать выдох в лёгкие пациента, как вдруг Амиров с шумом вдохнул сам и резко сел на столе, мало что соображая, зато первый раз за долгое время относительно нормально вдохнув. Надпочечные железы хранили множество секретов, не все из которых ещё были известны, и познавали их в основном эмпирически. Как и всё в этом мире.

Оглядев присутствующих шальными глазищами и отметив, а чего это баба-доктор будто под ливнем побывала, он с изумлением констатировал:

— А вроде полегчало мне!

Первым, как это ни удивительно, прыснул Концевич. За ним рассмеялась Вера. После подхватили студенты, Матрёна и даже Ася. Один Белозерский перекрикивал дружный хохот, жаждая признания или хотя бы похвалы.

— Мои вытяжки! По методике Кёлликера! Цыбульский с Краковской кафедры физиологии Ягеллонского университета уже исследовал их свойства!

— Я читала эти работы, — Вера приняла у Матрёны салфетку, промокнула пот, заливавший глаза. — «Надпочечные железы вырабатывают антитоксины…» Сдаётся мне, не всё так просто. Не только антитоксины. Но ты совершенно прав, пришла пора применения в клинике.

В принципе этого хватило, чтобы в данный текущий момент времени Александр Николаевич Белозерский ощутил себя совершенно счастливым. Услышать от любимой женщины: «Ты прав». Что может быть лучше для мужчины?! Да, про себя он уже иначе не называл Веру. Разве не может быть женщина любимой, не будучи любящей? Очень даже может!

Чудес не бывает, через час Амирову — который не сообразил, что умер и воскрес, — стало хуже. Действие неизведанной до конца субстанции надпочечных желёз, увы, краткосрочно.

Поскольку Хохлов всё ещё властвовал в своём кабинете, Вера — с ординаторами и студентами — пришла обсуждать ситуацию к нему. Княгиня не могла сердиться на учителя. Он столько лет возглавлял клинику, да и соглашение между ними было принято пока исключительно джентльменское, и вряд ли, учитывая поднадзорный статус Данзайр, в ближайшее время можно было оформить смену модуса документально. Здесь требовалось какое-нибудь выдающееся медицинское событие, желательно и целый ряд оных, чтобы всем стало плевать на политическую неблагонадёжность в связи с заслугами на профессиональном поприще, которые, к тому же, в богоспасаемой империи вмиг обнуляются.

Кто уже помнит заслуги на русско-японском фронте, хотя это было буквально вчера! Разве узкий хирургический мирок знает, что она уникальный выдающийся специалист. Зато вся Россия в курсе, что она в печати и с трибуны обвинила генералитет в хищениях и прочем: «Кому война, а кому мать родна!» А перед теми, кто мнит себя интеллигенцией, её умело испачкали, ничего не скажешь, мастерски! Во всех газетах и журналах пропечатали, что княгиня Данзайр поставила под угрозу жизнь раненых и медицинского персонала, потому как задерживала эвакуацию поезда, требуя вывезти прежде её архив! Где мозги этой, прости господи, интеллигенции?! Как они себе представляли её архив? Обоснованно уникальный, потому что война была проклятущего «нового типа» и таких ранений не случалось прежде, соответственно, не было никакого опыта по течению и ведению раненых. Неужто думали, что архиву нужен ещё один поезд? Этим поездом, который в прессе списали на неё, вывозили что-то совсем другое. А её архив поместился в углу одного вагона. Вот уж прав Чехов: «Не танцующие интеллигенты без масок — их было пять душ — сидели в читальне за большим столом и, уткнув носы и бороды в газеты, читали, дремали и, по выражению местного корреспондента столичных газет, очень либерального господина, — “мыслили”»[16]. Ну их к дьяволу, хотя и ему они не сдались! Просто всё это чудовищно мешает делу.

И как ей сердиться на Алексея Фёдоровича, когда сегодня ночью скончался сын его приятелей. Но профессор не мог не понимать, что двоевластие в клинике — ситуация неблагоприятная. И пока он здесь с утра до вечера, а не просто на академической работе, у неё не то чтобы связаны, но в значительной степени стеснены если не руки, то как минимум образ действия.

— Идиосинкразию на хлороформ невозможно предвидеть! Как и любую другую идиосинкразию. Благо, что Александр Николаевич спас Амирову жизнь. Пусть и методом, опробованным только на собаках, — Вера обратилась к профессору, хотя речь её должна быть обращена непосредственно к собранию коллег. Помимо воли в ней поднималось глухое раздражение. Никто не уважает командира, который вынужден при подчинённых докладывать вышестоящему.

— Родители против вскрытия, — жалобно сказал Алексей Фёдорович, не поднимая на Веру глаз.

— Чьи родители? Амирова? Он жив!

— Алёши Семёнова! — гневно рявкнул Хохлов.

— Простите, я не сразу поняла, потому что мысль моя была сосредоточена на живом ещё пациенте, — прохладно ответила княгиня. — И не мне напоминать вам, профессор, что клиника наша — университетская. Посему тело подлежит вскрытию, а саркома — препарированию.

— Но он…

— Здесь все равны. Вскрытие даёт возможность уяснить во всех деталях анатомическую картину болезни, без вскрытий не может состояться хороший врач, не может совершенствоваться врачебная наука. Будь это совершенно постороннее тело — вы бы первым настаивали!

— Это Алёшка Семёнов, которого я маленьким качал на руках…

— Это уже не Алёшка Семёнов. Это труп, внутри которого анатомическая карта костномозговой опухоли. Изучение этой карты — ключ к диагностике.

— Я обязался перед его матерью — не вскрывать, если он умрёт в клинике.

Вера невольно сжала кулаки, чтобы подавить возмущение, готовое выплеснуться на Хохлова, так ослабевшего в последнее время.

— Что ж вы не обязались перед всеми матерями, что их детей никогда не поразит раковый распад?! — она вдохнула, выдохнула и произнесла ровно и спокойно: — Тело Семёнова я вскрою, такие саркомы раритетны, ординаторы и студенты должны их знать. И Амирова я буду оперировать, как только придумаю как. Это я заявляю вам как глава хирургического департамента госпиталя «Община Святого Георгия». Коль скоро вы только на словах передали мне руководство всей лечебной частью. Если вы не согласны с моими распоряжениями на предмет вверенного мне фронта работ, я покину госпиталь. Да, это шантаж. Да, будь мы в армии, с меня бы сорвали погоны. Как их сорвали с Владимира Сергеевича.

Вера Игнатьевна покинула кабинет Хохлова. Ординаторы и студенты не ринулись за ней, что лишний раз наглядно подтверждало вред двоевластия. Профессор остался один на один с ними, и без того раздавленный, теперь ещё и растерянный. Повисла гнетущая тишина, во время которой ни стар ни млад не смел поднять глаза.

Вера знала, что профессор рано или поздно уступит её напору. Но у неё не было ни времени, ни желания ждать «поздно». К тому же специально она ничего не делала. Самая простая манипуляция- прямая. Её и манипуляцией-то нельзя назвать. Поэтому вовсе не в рефлексию она была погружена, расхаживая по заднему двору, размахивая папиросой. Ася вешала бельё, и сестре милосердия казалось, что суровая Вера Игнатьевна за ней пристально наблюдает. Это было не так.

Княгиню волновали ритмичные движения сестры милосердия: вниз, в корзину за бельём, вверх, повесить, расправить, прищепить. Ещё раз. И снова. Странным образом ряд простейших монотонных действий был прочно сочленён с ручным кузнечным мехом, который починял госпитальный извозчик. Ася совершала простую последовательность однообразных действий — на глаза опять попадался кузнечный мех, и так снова и опять под монотонную ходьбу Веры и определённый ритм: затяжка — выдохнуть дым.

— Готово, зараза! Не травит! Я ж сам Клюкву кую, я знатный коваль…

У княгини идея окончательно оформилась.

— Иван Ильич, нужна ваша помощь!

— Это завсегда! Для того мы здесь и поставлены! — с чувством собственного достоинства изрёк он.

— Возможно немного усовершенствовать этот инструмент? Я набросаю чертёж.

— А пройдёмте ко мне до кабинета! — Иван Ильич указал на конюшню, и Вера Игнатьевна, выбросив окурок, последовала за ним с тем же простецким обаянием, которое так роднило её с обоими Белозерскими, отцом и сыном.

Ася перестала механически развешивать простыни и уставилась вслед уходящей парочке. В её маленьком мирке княгини не ходили по конюшням с извозчиками, что-то обсуждая, жестикулируя и смеясь. У Анны Львовны промелькнула нехорошая мыслишка что, будь она княгиней или занимай соответствующее положение в обществе, она бы ни за что не стала так запросто вести себя с теми, кто ниже рангом. Не зря же в народе говорится, мол, каждый сверчок знай свой шесток! Милая Ася даже не сочла подобный помысел нехорошим.

Объяснив Ивану Ильичу задачу и в очередной раз поразившись тому, насколько достоверен инженерный склад ума у простого мужика, Вера Игнатьевна отправилась в прозекторскую. Ординаторы и студенты потрусили за ней. Алексей Фёдорович изрядно выпустил на них пар, после чего велел беспрекословно подчиняться Вере Игнатьевне.

Тело Алексея Семёнова покоилось на цинковом столе. Покойный был наряжен в форменный гимназический костюм. Персонал постарался вовсю, следуя ранее полученным от профессора указаниям: «отдать родным в приличествующем виде». Поработали на славу, даже Вере стало несколько не по себе, настолько Алёша производил впечатление спящего. Она отвернулась, и взгляд её упал на скрюченное в углу, обнажённое мёртвое тело «бешенства».

— К нему, значит, не надо «со всем уважением», — взревела княгиня так, как позволяла себе последний раз разве на войне, где её прокуренное табаком и припорошенное порохом контральто порой перекрывало гул артиллерийского обстрела.

Все отступили на шаг, невольно вздрогнув, а студенты с перепугу бросились к безымянному телу.

— Стоять, идиоты! — уже тихо, но внятно скомандовала княгиня. Студенты застыли. — Осмысленно и со всеми мерами предосторожности! Руки свои осмотрите, на простыню его переложите. Если не обнаружится родни… А лучше всего — кремировать до обнаружения.

— Разве можно?! — ахнул Астахов.

— Нет, лучше прикопать неглубоко, чтобы лисички и собачки повозились и дальше заразу понесли!

— Но как же и где же…

— Сейчас унесите его из секционного зала. Устроили здесь!

Устроили не они, строго говоря, это никак не было в ведении ординаторов и тем более студентов, да и случались в секционном зале дни и похуже. Но Вера уважительно относилась к смерти. Hic locus est ubi mors gaudet succurrere vitae[17]. И это не пустые слова. Охота помогать может и пройти, коль к помощнику относятся абы как.

Когда тело безымянного, сражённого бешенством, было вынесено, а Семёнова снова разоблачили, что для непроворных, непривычных к данному ремеслу студентов и ординаторов оказалось не так-то легко, наконец приступили. Не будь Веры, к делу перешли бы куда позже. Кроме навыков и умений, эта женщина являла такой сгусток энергии, что мало кто успевал вращаться в её поле. Она отметила, что Александр Николаевич отменно подстраивался под её ритмы. Когда она поняла, что не может вскрывать Семёнова, она передала секционный нож Белозерскому.

— Саркому выделить, описать, приготовить препарат.

На ватных ногах она дошла до конюшни. Забилась в угол денника Клюквы и молча давилась глухими рыданиями. Выждав несколько минут, Иван Ильич поднёс княгине с полкружки ядрёного самогона, отдававшего сивухой.

— Вы залпом. Не побрезгуйте. За упокой!

Он знал, что она оплакивает мальчика. Он знал, что она убила его. Он всё знал, драгоценный Иван Ильич.

— Я не смогла коснуться ножом плоти того, кого назвала возлюбленным. Это была игра, шутка, манипуляция с сознанием мальчишки… Ложь. Чтобы ему было проще.

Госпитальный извозчик присел рядом с княгиней.

— Не знаю я этих слов, что вас, господ, учат. Однако ложь не живуща. Так народ говорит. И давно говорит. Испокон веку. А вы человек живой. В вас ни вершка лжи. Он и был вам люб. А вы ему. Потому и просто было парню уйти. В любви-то. А вам непросто оставаться… Я, Ваше высокоблагородие, мальцом ещё совсем любил одну. Одружились, всё чин по чину. А она помри родами. И дитёнок наш. Так я на похороны не смог прийти… Из села выгнали. За такое-то. А вы говорите — разтынать.

Иван Ильич редко кому открывался. Сам головой тряхнул.

— Вы прям не иначе как добрый поп, Ваша Светлость! Аж Малая Россия из меня попёрла. Оттуда я, — он поднялся. — Вы опрокиньте. Сивуха — она встряску даёт. Встряхнулся поверх встряски — и снова жить можно. Как в драке первый раз кулаком по морде — тяжко. А со второго — лёгкость во всём теле необыкновенная, и сам чёрт не брат! Пошёл я вашу механизму докраивать.

Вера Игнатьевна легко опрокинула в себя тяжкий маслянистый самогон. Надо было пойти к профессору, принести извинения за форму и окончательно прояснить ситуацию по сути.

В кабинете Хохлова восседал господин Белозерский Николай Александрович. И Владимир Сергеевич Кравченко присутствовал. Профессор был искренне благодарен купцу Белозерскому за более чем щедрое… Но принимать не умел. За него выкручивался Кравченко.

— Позвольте, господин Белозерский, выразить вам огромную благодарность…

— Да-да! — ворчливо перебил профессор. — Спасибо, что согласились облагодетельствовать клинику по её ходатайству, лишив меня малейших рычагов управления этой самовольной взбалмошной вольтерьянкой!

— Так понимаю, речь идёт о княгине Вере? — улыбнулся Николай Александрович.

— Простите, простите меня, дорогой! — Алексей Фёдорович моментально устыдился, — я раздражён на целый ряд обстоятельств, в особенности на собственное бессилие! Разумеется, я от всего сердца благодарен вам! Если бы не вы!..

— В чём провинилась Вера Игнатьевна?

Профессор махнул рукой и уставился в окно, предоставив Владимиру Сергеевичу удовлетворять любопытство почётного посетителя.

— В добросовестном исполнении своих обязанностей, — тихо пояснил Кравченко.

— Ах, это! Добросовестные на Руси всегда виноваты, это естественный ход событий, — выдохнул Николай Александрович.

Они мирно пили чай, и старший Белозерский всё никак не мог найти верную ноту для начала деловой беседы, когда в кабинет ворвалась Вера, с порога строго чеканя:

— Всё элементарно! Амирова буду оперировать под высокой спинальной анестезией…

Она оборвалась, заметив гостя. «Император кондитеров» поднялся, подошёл к ней, поцеловал руку, отметив, что поверх отчётливого запаха едких дезрастворов отдаёт сеном и лошадиным навозом, и отчего-то эти запахи вскружили ему голову, показавшись самыми чудесными из возможных. Он тут же выбросил это из головы, поскольку непростой разговор с Хохловым начался сам собой. Стало ясно, как простая гамма, что профессор не желал начала беседы, в мыслях своих уже сдав все дела Вере.

— Вот, княгиня! Явился лично засвидетельствовать почтение господину Хохлову. И уверить его в том, что мы сделаем нашу клинику лучшей в городе! Медицина — такой же товар, как и любой другой. С хорошей командой единомышленников при разумном подходе…

— Где вы видите разум, Николай Александрович?! — взвился профессор, уставившись на Веру. — С ней же как на пороховой бочке! Никакого уважения к личному горю! Их светлость, понимаете ли, не способна на компромиссы!

— Оставьте, мой дорогой учитель! Не обязательно сообщать родителям Семёнова, что мы его вскрывали. Тело забальзамировано, ушито, приведено в пристойный вид, наряжено в приготовленное погребальное.

— Вот! Слышите? — перевёл он возмущённый взгляд на Николая Александровича. — Ей, господин Белозерский, даже «не обязательно сообщать»! Такие у неё высочайшие моральные устои!

— Я не заявляла свои моральные устои высочайшими. Я лишь продемонстрировала способность идти на компромисс, профессор!

— Алексей Фёдорович, не обессудьте, — мягко вклинился старший Белозерский в пикировку. — Но в словах Веры Игнатьевны есть резон. Я не могу поверить в то, что она совершает какое-то действие исключительно из бравады. И волки сыты, и овцы целы — это и есть компромисс. Ради общего блага. Не все и не всегда понимают…

— Ясно, что эта особа вас очаровала! — припечатал профессор. Поворотившись к Вере, отчеканил: — Делай что хочешь!

Княгиня поклонилась профессору. Пошла к двери, но не смогла удержаться от хулиганской выходки, обернулась:

— Работяга Амиров, умирающий от рака лёгких и уже убитый мною на операционном столе, Николай Александрович…

Купец перекрестился, изменившись в лице.

— Ваш сын его воскресил, аллилуйя! Так вот, работяга Амиров — не сын приятелей Алексея Фёдоровича. Потому его позволено потрошить как угодно ещё при жизни во благо медицинской науки. А за изъятие из мёртвого тела уникального патанатомического препарата пришлось выдержать бой!

Она выскочила за дверь, не дав профессору слова сказать. Хохлов был готов лопнуть от гнева. Николай Александрович с восторгом взирал на уже закрытую дверь. Кравченко слегка улыбался, качая головой. Но купец Белозерский был прежде всего купцом. Так что, хлопнув в ладоши, повернулся к профессору.

— Алексей Фёдорович, я хотел обсудить с вами ряд некоторых моих соображений…

Препарат саркомы вышел удивительный. Александр Николаевич потрудился на славу. Деформированный тазобедренный сустав с разрастаниями пористой изменённой костной ткани был полностью очищен от плоти, ординатор занимался дальнейшей его обработкой, когда Вера зашла в прозекторскую.

— Вера Игнатьевна, поразительная саркома! — воскликнул он. — Как мальчишка держался — непонятно! Она уже в такие отдалённые места проникла. Какие же невозможные боли он терпел! Вот что значит молодой сильный организм!

Княгиня дала ему такую сильную пощёчину, что у него кровь из носа пошла.

— За что?! — от неожиданности он даже не ойкнул. — Если я вас оскорбил своим вчерашним визитом, что же вы сразу меня не выгнали?

— Это часть человека, ещё не погребённого. Имей уважение! Завтра утром оперируем Амирова.

— Снова?

— Снова.

— Но как?

— Завтра! Сейчас у меня дела с твоим отцом. Выпиши я ему такую оплеуху, он бы не вопил: «За что?!»

— А что бы сделал папа? — ошеломлённо спросил Александр Николаевич. И тут же понял, как глупо это выглядит.

Княгиня сделала шаг назад и посмотрела на него насмешливо.

— Или бы дал сдачи. Или поцеловал.

Саша усиленно заморгал. Бросаться с лобзаниями на княгиню было поздно, после таких-то заявлений. Да и в руках был препарат.

— Но у него же непереносимость хлороформа! — наконец выдавил Александр Николаевич, совершенно растерявшись под пристальным, изучающим взглядом княгини. — У Амирова, не у моего батюшки. У папы — не знаю, тьфу-тьфу-тьфу!

— У тебя отличные хирургические рефлексы! — уважительно произнесла Вера, улыбнувшись.

— В смысле?

— У тебя кровь течёт, но ты ни единого движения не сделал её утереть.

Она достала марлю из кармана халата, промокнула юшку и поцеловала ординатора в щёку.

— Завтра будешь рвать и метать, что сам не догадался!

Глава XXVI

Утром следующего дня бригада стояла в операционной. Несчастный Амиров покорился судьбе, сил сопротивляться не было. Он не понимал, что происходит, и в голове его крутился старый анекдот, пересказанный ему в перевранном виде, о том, как некий граф косил косой капусту, а крестьяне, наблюдая беспричинное непотребство, лишь головами качали: кто ж их, образованных, поймёт?! Он знал, что надо молиться, но молиться вслух было страшно, а там, где молятся внутри, не оставалось места, всё пространство заняло чёртово «кто ж их, образованных, поймёт?!» Вот что несёт этот парень?

— Опыты Августа Бира по кокаинизации спинного мозга удались лишь при операциях ниже пояса. Симпатические эффекты при высокой дозе обезболивания такого рода приведут к параличу респираторных мышц! — восклицал Александр Николаевич.

Красивая баба, отчего-то здесь всеми командующая, молотила ему в ответ тоже невнятную ерунду, эдак с подковыркой, что называется:

— Вы, Белозерский, весь во власти заграничного! Не верите в отечественного человека. Всё «Немецкий хирургический журнал» читаете! Между тем русский хирург Яков Бертович Зельдович…

— Так уж и русский? — не без той же подковырки парень перебил бабу.

— Русский! — припечатала она так, что тот захлопнулся. — Русский хирург Яков Бертович Зельдович опубликовал работу аналогичной тематики, но куда более глубокую…

— В журнале «Врач» ещё в тысяча девятисотом году… — подхватил слова бабы-командирши ещё один паренёк, менее видный, чем первый, неясный, таких на Руси испокон веку не любят. Вроде и русский, а не из татар, не из свеи[18], но мало ли какая переводня[19] на такой-то псарне!

Баба одобрительно кивнула переводне, на что породистый кобелёк, беспрестанно колотивший перед ней правилом[20], бросил на непростую дворнягу недобрый взгляд.

Амиров любил собак, всё сейчас смешалось в голове у бедолаги — капуста с косой, и люди, и звери, и боги. Ему что-то укололи перед тем, как привели сюда, уложили калачом на столе, в чём мать родила, стыдобища какая… Если перед людьми. Со зверями и богами — иначе, нет стыда, ажно страх стал отпускать. Косой! Капусту! Животики надорвёшь! Амиров хмыкнул. Умнейшая сука ослепительнейшего экстерьера бросила на него внимательный взгляд, повернув красивую голову чуть набок.

— Справедливости ради, Зельдович равным образом работал ниже пояса. Так что, Дмитрий Петрович, упомянутые Александром Николаевичем эффекты имеют место быть. Локация нашего вмешательства предполагает блокаду дыхательных мышц, включая диафрагму.

— Как же он будет дышать?! — воскликнул кобелёк.

В дверном проёме появился славный мужик Иван Ильич, с которым Амиров успел перекинуться на перекурах несколькими словами между приступами кашля. В руках у славного мужика был двуручный кузнечный мех с неясными деталями, инженерия которых — а мебельных дел мастер Амиров в рукоделии разбирался — предполагала будто бы надевание меха на человеческую морду. Сука бросила кобельку, кивнув на странные меха:

— Вы будете дышать за него!

— Переделал я, Ваша Светлость, по чертежу. Все клапана, всё справно, я рукастый! — важно произнёс Иван Ильич.

— Вы и головастый, мой дорогой друг! — без ничего эдакого, уважительно ответила ему баба-командирша.

Амирову стало так хорошо, вроде на богослужении побывал, справном таком, с рукастым-головастым попом-мужиком. Покоем укрыло. Командирша обошла его, свёрнутого калачом, кругом. Стала тешить чуть повыше голого зада. Но срамота сия не смущала Амирова. Все конфузы он поистратил ранним утром, надрывно выкашливая:

— Что ж вы меня всё мучаете, господа хорошие! Худо мне, мочи нет! Вчера тащили, сегодня тащите! Дайте помереть по-людски!

Он и сейчас залаял — над этим он был не властен.

— Замри и не шевелись! — гаркнула командирша. — Не то ноги отнимутся, будешь гнить заживо.

Слово «заживо» добавило покою радости. Отчего добрая девушка, сестричка милосердия, так зло глянула на командиршу? Командирша ведает, что делает. Иногда без окрика дела не будет.

Из иглы, введённой Верой Игнатьевной в спинномозговой канал пациента, вытекло несколько капель прозрачной опалесцирующей жидкости. После чего княгиня ввела в канал мастерового раствор кокаина.

— Ты как?! — спросила она и пощекотала ему пятку. Он хихикнул, дёрнув ногой. Затем пощекотала между рёбер.

— Страсть щекотки боюсь! Ревнивый я до беспамятства!

Амиров словно со стороны услыхал собственный голос, неожиданно игривый.

— Ждём! Уложим пока.

Компания не то людей, не то зверей, не то богов перевернула Амирова на спину, укутала белоснежным бельём, и он стал настолько лёгок и безмятежен, что совершенно не чувствовал своё тело.

— Отлично! — сказала командирша. — Едва начнёт задыхаться, вы, Александр Николаевич, работаете мехом. Помните, объём при спокойном дыхании…

— …около пятисот кубических сантиметров. Частота экскурсий — четырнадцать в минуту! — преданным подмастерьем оттарабанил кобелёк.

— Так, готов, вот и ревновать перестал… — Вера Игнатьевна провела по межреберьям пациента рукоятью скальпеля — тот не среагировал.

Амиров чувствовал, что дыхание его становится короче, воздуха не хватает, но страшно не было, он будто перешёл из бытия в небытие, но при этом не перестал дышать. Покинув тварный мир, он утратил тело, но превратился не в свет, как положено, а в поток простого лёгкого дыхания. Это было прекрасно. В течение нескольких лет он не дышал свободно, проклятая хворь! А теперь он превратился в дыхание, потеряв ненужное тело.

— Работаем! — отрезала княгиня. — Дай ему проболтаться, снимай мех после экскурсии. Его накрыло эйфорией, не дашь говорить — будет срывать.

Она скоро сделала полулунный разрез, обойдя грудину, начала виртуозно послойно входить в полость…

— О Господи, Создатель всего окружающего мира, Ты Всемогущий и Всемилостивый! Перстами ангелов своих прикоснись к телу и душе моей, исцели меня и здравием наполни… — восторженной скороговоркой возвестил Амиров, едва Александр Николаевич снял мех, отсчитывая про себя, через сколько секунд следующий подход.

Студент Астахов, глянув на вскрытую грудную полость и на лицо говорящего пациента, рухнул на пол. К падениям Астахова все привыкли, никто к нему не кинулся. Не до того было. Слишком уникальное совершалось на столе, чтобы хоть кто-то мог покинуть свой пост. Даже Ася не ахнула, она сосредоточенно подавала Вере Игнатьевне инструменты, в строгой последовательности.

— Вы отменная операционная сестра! — похвалила её Вера, не отрываясь от раны. — Саша! Больше ему говорить не давай, у него временно отключилась кора. Если будет двигательное возбуждение — просто крепче фиксируй.

Войдя в грудную полость с ревизией, Вера констатировала:

— Это не рак!

Огромное образование было филигранно выделено и покоилось в тазу. Грудная клетка послойно ушита. Белозерский, осуществлявший вручную функцию дыхания пациента, был похож на лошадь, галопом проделавшую путь из Твери в Москву. Хотя прошло всего лишь полтора часа. Отличная физическая подготовка его не подвела, он был фактически профессиональным спортсменом и мысленно благодарил отца и Василия Андреевича, с младенчества закалявших его и приучивших к физической культуре. Когда Амирова вернули, он поручил его заботам Концевича, а сам, стараясь не рухнуть на глазах у студентов, Аси и, главное, Веры, отлучился принять душ и переодеться. И беззвучно повыть под ледяными струями воды: бицепсы сводило судорогой от долгого и, что хуже, монотонного усилия.

— Невероятно огромная гамартома! — Вера Игнатьевна ещё раз осмотрела удалённое новообразование. — Хрящевую опухоль лёгкого — посмертную — описал ещё Рудольф Вирхов. У нас же эксклюзивный случай прижизненного обнаружения.

Студенты и давно пришедший в себя Астахов, бродивший где-то всю операцию, сгрудились у таза.

— Мы приготовим великолепный патанатомический препарат! — горячо заверил Астахов, чувствуя вину за то, что прогулял уникальную операцию. С раннего детства он мечтал стать врачом и сейчас не оставил этого стремления, но как быть, если его собственный организм не приучается к живой крови и человеческим страданиям. Но уж извлечённое из тела, отделённое от личности, чуждое персонализации — здесь он виртуозен ещё с первых курсов.

Никто лучше Алексея Астахова не готовил предметных стёкол, а его теоретическая работа по заживлению ран взяла почётную грамоту. Правда, наносить раны зверушкам он сам не мог, это проделывал лаборант. Так что экспериментальные области медицины, связанные с опытами на живых организмах, — тоже не по нему. Астахов серьёзно рассматривал патологическую анатомию как сферу своей дальнейшей деятельности.

Княгиня заметила и оценила блеск в его глазах. Бессмысленно поносить человека за неуспехи в том, к чему у него нет способностей. Следует развивать данное. Вера подбодрила студента:

— Обязательно! Полагаю, у вас получится великолепный препарат, я освобождаю вас от работы в клинике на время его приготовления. Но главное во всей этой истории, — она обратилась ко всем, — наш больной имеет все шансы на выздоровление!

— Вы — гений, Вера Игнатьевна! — воскликнул вдохновлённый Астахов.

Она скептически усмехнулась:

— В чём?

— Меха…

— Вы историю медицины нынче не учите?! Ещё Парацельс применял кузнечные меха, пытаясь оживить скончавшихся. Так почему же, позвольте, нельзя ими вручную дышать ещё живых, которые по тем или иным причинам не способны делать этого самостоятельно? Ничего гениального. Всё придумано до нас. Нам осталось доработать.

В клинике никто не аплодировал Вере. Она бы этого не приняла. А тому, кто не готов принимать восторги, не принято оные выражать. Княгиня Данзайр, как и положено настоящему аристократу, человеку самодостаточному, довольствовалась хорошо исполненной работой.

День покатился по расписанию. Обходы, манипуляции, лечебные и хозяйственные дела. Ближе к вечеру Матрёна Ивановна и Ася пили чай в сестринской. Естественно, тщательно обработанной после того, как здесь содержался и скончался безымянный пациент с бешенством. Никому и в голову не пришло уточнить, сколько усилий Вера Игнатьевна потратила на то, чтобы его тело было кремировано. И ей не было никакого дела до нарратива. В мире сильных талантливых трудоспособных людей факты правят бал.

— Что надутая такая? — сварливо уточнила старшая сестра милосердия у подчинённой.

— Я… просто…

— Что у тебя ещё «просто»? И так вся проще простого, как на ладони!

— Обыкновенно Александр Николаевич очень переживает, когда кто-то что-то раньше него удумал. А мехами от Веры Игнатьевны искренне восхищался. И смотрит он на неё…

— Если и до тебя дошло, что барчук наш в княгиню влюблён, то уж действительно проще некуда! — усмехнулась Матрёна.

Ася старательно пыталась извлечь из себя хорошее. Хотя ненавидела Веру всей душой, как это и положено у женщин.

— Вера Игнатьевна одарённая. Смелая. Рука у неё в ране твёрдая и быстрая.

— То-то она бы прыгала до потолка, узнав, что пигалица её, ишь, снизошла похвалить. Веру Игнатьевну ведущие европейские клиники звали. А она здесь. Вот и учись, коль посчастливилось рядом с такой величиной стоять, инструменты ей подавать! А главное — твёрдости учись, собранности!

Матрёна тяжело вздохнула и заключила совсем другим тоном:

— А скоростям у Веры не учись. Не женское это дело — скорость.

Уже стемнело, когда Вера твёрдым мужским шагом направилась на выход из клиники. Её догнал запыхавшийся ординатор Белозерский.

— Вера Игнатьевна! Я хотел…

Она резко развернулась.

— Да знаю я, чего ты хочешь. Я тоже этого хочу. Через два часа у меня. Не опаздывай. Но и раньше не приходи. У меня кое-какие дела. Все назначения Амирову проконтролируй.

Когда княгиня скрылась из виду, Белозерский выполнил серию ловких антраша. Постыдных, учитывая его лекарское звание и белые одежды.

Глава XXVII

Господин Сапожников подходил к публичному дому. Он был в прекрасном настроении. Вернее сказать, он так привык сохранять видимость прекрасного настроения, что сам себе не смог бы ответить, прекрасное ли у него на самом деле настроение или же только иллюзия оного. Можно представить, вся наша жизнь — не иллюзия!

Состроив девице на входе вежливое лицо, врач приподнял шляпу и, получив в ответ презрительное фырканье, зашёл в заведение.

Хозяйка сидела за счетами, когда он появился в гостиной. Он был свой человек, с правом входа без доклада в любое время.

— Всё сальдо, брутто-нетто, любезная Лариса Алексеевна?

— Яков, не ёрничай! Хотя бы когда мы наедине.

Они обнялись, расцеловались. На мгновение Сапожников стал собой. На то малое мгновение, которое не рассмотрел бы никто, кроме Ларисы. Но и оно было не для неё. Эти мгновения были отдушиной для него самого.

— Здравствуй, Лара! — сказал он запросто.

— Ты по делу или чаю выпить?

— Четверг.

Лариса Алексеевна посмотрела с непониманием.

— Знал, что забудешь. Потому пришёл заранее. Юнкера.

— Чёрт! — воскликнула хозяйка борделя.

Она действительно забыла. Было у разумнейшей Ларисы Алексеевны два небольших дефекта: она путалась в днях недели; и если что-то ей было не по душе, а то и травмировало — её сознание передвигало это за глухую перегородку.

— Холера! Пойду распоряжусь!

Лариса Алексеевна резво выскочила из гостиной. Яков Семёнович безо всякого деликатничанья подошёл к столу, просмотрел бумаги и, пожав плечами, добродушно пробормотал:

— Грех жаловаться! Хорошо Лариса Алексеевна поживают-с! Равно и сынок ихний в Лозанне.

Вскоре всё было готово к приёму взвода юнкеров. Врач осмотрел проституток. Девицы пришли в самое легкомысленное расположение духа, если оно бывает у шалав каким-то иным.

— Девочки, сегодня работаем на благо общества, прости господи!

— Да-да-да, юнкера по высочайшему распоряжению, мы всё поняли, чай не девственницы! — бойко выступила Клёпа, заводила, бывшая любимица Сашки Белозерского. Она скучала по нему, но исключительно потому, что он был красив и щедр. Никаких чувств она к нему не испытывала. Хотя иногда и любила вообразить, как он на ней женится. Что она делает после замужества — она себе не представляла. В её редких скудных фантазиях богатый красивый молодой человек — Сашка наиболее соответствовал этому миражу внешне и карманом — похищал её из публичного дома. Они тайно венчались и сбегали за границу. Почему надо было её похищать? Бог весть.

Лариса Алексеевна никогда не препятствовала своим девочкам, если они хотели выйти из ремесла, и не только замуж — чего не случалось, сказать по правде, никогда. Не только не препятствовала, но и способствовала.

Давно, когда она начинала дело — и дело совсем другое — её друг, тот самый Сапожников, что теперь числился штатным врачом борделя, толкнул пламенную речь.

— Лара! — воскликнул он горячо. Тогда он реже носил костюм равнодушного шута, который нынче прирос к нему. Хотя «равнодушный шут» — это парадокс, оксюморон. Прежде он и парадоксы не любил, другое дело сейчас… И теперь не любил, просто они стали второй натурой. А натуру люби не люби — она есть, и всё тут. — Ларочка, дорогая моя! Ты не спасёшь их! Они не нуждаются в спасении! Девицы оного поведения — это не беда, не нужда и не профессия. Это призвание, обусловленное типом личности. И личность сия — шизопатична. К новомодной шизофрении отношения не имеет. Девицы оного призвания не имеют чувств, отсюда их обожание всяческой роднулести, милости, столько богомерзких уменьшительных суффиксов в их речи. Они созидают химеру. У девицы оного поведения всегда есть сказка. Целый сборник сказок. Многотомник. Антология! Разнообразием сюжетов, что правда, былины не пестрят. Сия скальдическая поэзия непременно включает стандартный набор штампов о тяжёлой судьбинушке. Сиротка. Или: матушка не любила, била, равно и батюшка. Будучи соблазнённой, бежала с офицером. Непременно с офицером. Была на содержании у богатого любовника по великой страсти, но он остыл и выкинул без выходного пособия. Или передал товарищу, а там уж понеслась! Множество этих побасёнок зиждется на платформе достоверности, но так приукрашены, что будь оные девицы сочинительницами для слезливых балаганов, обогатились бы! Но вот беда, они ленивы, и леность их необратима! Девица оного поведения может быть ласкова — чем и подкупает, в том числе тебя. Жалостливая история — и готова баба, сто раз разумная! Но в подобной ласке осмысленности — менее кошачьей. Девица оного поведения легко ярится, но и в этом осознанности не больше, чем в лае пса-пустобрёха. Девица оного поведения всегда глупа. Она может быть хитра, иметь отменные способности к калькуляции, владеть тем или иным ремеслом. У некоторых встречается и вовсе прекрасное образование, какое и в Смольном институте не дают. Сумма знаний, знаешь ли! Методология там не ночевала, но память оказалась остра. Девица оного поведения может происходить из хорошей или дурной семьи — не важно, ибо вне зависимости от происхождения, образования, способностей и опытности — оная девица всегда беспросветно тупа! Всегда, Лара! У девицы оного поведения нет вкуса и привить его невозможно, ибо ни один витальный привой не оживит сухостой. У девицы оного поведения напрочь отсутствует важнейшая составляющая интеллекта, а именно: чувственная. Подменена бутафорией чувствительности, как я уже упомянул! Оная девица не способна понимать и, соответственно, испытывать эмоции, хотя научается в иных случаях их отменно имитировать. Поскольку, как я выше отметил, девица оного поведения хитра — она может подсмотреть, запомнить и соответствовать. Девица оного поведения с лёгкостью демонстрирует эксцентрику, эпатаж. Но вкуса у неё нет и быть не может. Девица оного поведения способна быть лишь яркой кучей ничего ни о чём. У оной девицы нет формообразующих связей, нет смысла — без чего невозможен вкус, как без воды невозможен водоём. У девицы оного поведения нет стержня. Хотя могут быть и воля, и обаяние. Но всё что угодно без стержня — это всего лишь клубки шерсти без выкройки и спиц. Если эти клубки долго валять туда-сюда — полная чепуха получается. Хотя порой довольно цветастая и фактурная. Со временем — мусор, свалка. Девица оного поведения — это психопатология, психопатия. Посему девица оного поведения не способна на привязанность. Она не понимает, что такое любовь или же страсть, хотя знает эти слова и знакома с их значениями. И способна изображать. Один из главных классификационных признаков девицы оного поведения: она умудряется всё растерять, продуть. Рано или поздно. Много или мало, но зато — абсолютно! И ещё сюжетообразующее: девица оного поведения никогда не перестанет быть девицей оного поведения. Как не может кот перестать быть котом, а собака не может сделаться не собакой. Все они — попросту девицы оного поведения, такими родились, такими и умрут. Ты их не спасёшь! А поскольку бросить не сможешь — ты их возглавишь! Я умоляю тебя, умоляю на коленях! — и молодой врач Яша действительно распростёрся перед юной сестрой милосердия Ларой. — Умоляю, не берись за подвиг! Ты его не совершишь! Ты не станешь спасительницей падших женщин, ты и не заметишь, как окажешься бандершей, «мамочкой», паханом в юбке, держательницей блудилища, старшей lupa[21] в лупанарии!

Сапожников оказался прав, чего ни в коем случае не желал. Но сил переубедить не достало. Яша был очень умным, но не в должной степени сильным — это его и сломало. Лара была слишком восторженна и верила в лучшее — это сломало её, вернее сказать — переплавило. Так они и дружили, поломанный и переплавленная. И много странного было в этой дружбе мужчины и женщины, где мужчина любил глубоко и безнадёжно безответно. А Лариса Алексеевна давно никого не любила, кроме сына.

— О, молоденькие, молоденькие! Юнкера! — Клёпа мечтательно закатила глаза. Девочки захихикали.

Лариса Алексеевна метнула в звезду борделя окорачивающий взгляд.

— Я вас предупредила! Работаете без болтовни. В чувства не играете! Не демонстрируете распущенность!

Она ещё раз красноречиво посмотрела на Клёпу.

— Понятно, понятно, — фыркнула та. — Мы навродя снарядов в гимнастическом зале, господам юнкерам не положено в кулак!

— Прикуси язык!

— Я ж им работаю!

Девицы захохотали. Лариса Алексеевна давно извела из себя риторические конструкции, душевные и ментальные терзания. Не восклицала внутренне: что я с моим умом, образованием и воспитанием здесь делаю?! Известно что: деньги зарабатываю, и немалые. И как повелевать народцем этим, проститутками, знала.

— Засохли! — рыкнула она сильным красивым голосом.

Девицы заткнулись и застыли.

— Без изысков. По три юнкера на каждую!

— Это зараз или по очереди?! — деловито осведомилась Клёпа. И всё бы ничего, но Лариса Алексеевна заметила в глазищах Клеопатры дьявольский огонь. Подошла и выписала девке оплеуху от всего сердца. Та не вздрогнула. Но когда хозяйка пошла на выход, показала ей в спину язык и подмигнула товаркам. Глаза её снова хулигански блеснули.

— Я, может, какого дворянчика сегодня в себя влюблю. А то и троих разом! Я им такое устрою — небо с овчинку покажется. Мужчины это дело ни на что не променяют! — сообщила она застывшим фигурам. — Расслабьтесь, дуры. Ушла Лара.

Коллеги по mamillare[22] заискивающе глядели на Клёпу. Она была самой востребованной у клиентуры и любимицей Ларисы Алексеевны — вовсе не по причине востребованности.

В указанное время Александр Николаевич Белозерский стоял под дверями княгини, разодетый ещё большим франтом, нежели обыкновенно. С огромной коробкой шоколада и помпезным букетом. Опыта в ухаживаниях у него не было никакого. Он, признаться, никогда ни в кого толком не влюблялся. Учёба и спорт занимали всё время, для прочего был бордель. И более всего постельные экзерсисы напоминали именно что гимнастику. Сейчас он чудовищно нервничал, не представляя себе, о чём говорить и как. Пригласить в ресторан? Первое свидание — это ведь оно? — предполагает разговоры, ресторан и променад. Вроде так. Чтобы всё красиво, как в романах.

Внешне он выглядел спокойным, всё-таки спортсмен и хирург, умеет владеть собой. Да, он на десять лет её моложе, но всё-таки он мужчина, а она — женщина. Тоже, поди, сейчас наряжается и волнуется. Или уже нарядилась. Нет, наверно, ещё наряжается, у женщин с этим всегда долго, в романах страницы по три-четыре. Но он — мужчина, потому обязан явиться вовремя. Ему откроет Георгий. Он с удовольствием обождёт в коридоре или на кухне за чашкой кофе. Женщину нельзя торопить.

Он позвонил. Открыла Вера Игнатьевна. В незапахнутом халате поверх нижнего белья. С языка Белозерского успело только слететь заготовленное:

— Вера Игнатьевна, я приглашаю вас!..

И оборвалось.

— Вы ещё не готовы?!

— Готова! — рассмеялась она и за руку потащила его в спальню.

Через некоторое время, продолжительное, что делало честь Александру, Вера блаженно откинулась на подушки, закрыв глаза. Он же, без единой мысли в буйной головушке, любовался ею, опершись на локоть. И всё ему не терпелось, то погладит её по щеке, то проведёт пальцем по спинке носа, то волосы поправит.

— Ты прекрасна! — прошептал он.

Вера прижалась щекой к его ладони и хрипло прошептала:

— Как я соскучилась!

Молодой дурак засиял.

— Я тоже! Тоже скучал по тебе!

Княгиня уставилась на него, и во взгляде её мгновение плескалось непонимание, на смену которому пришла насмешка.

— Как ты мог по мне скучать? Мы едва знакомы и видимся каждый день.

Пришла очередь Белозерскому изумляться.

— Ты же только что сказала: «Как я соскучилась!»

Вера расхохоталась.

— По крепкому трудоспособному мужскому половому члену!

Александр отпрянул. Он был шокирован такой откровенностью, столь же внезапной, сколь и непринятой в обществе… В каком обществе? Что он знает об обществе в альковном смысле? Он занимался этим прежде исключительно с проститутками. Они всегда ластились после и ворковали милую нежную чушь. Клёпа всегда говорила ему, как он красив и хорош, но не в самом акте, а вообще…

— Чего ты так перепугался? Для тебя откровение, что женщине могут нравиться половые забавы? Иди сюда…

Конечно, он немедленно прильнул к ней. Ах, молодость! Он был готов немедленно заниматься этим снова. Ему очень хотелось сказать, как он восхищается ею, как она нравится ему, несмотря на противоречивость… Или это не её противоречивость?

Путаясь в чувственных ощущениях, которые затмевали в данный момент все его другие способности, он пробормотал:

— Вера! Вера… Я… Я люблю вас!

— Да заткнёшься ты уже наконец? — не слишком вежливо оборвала его княгиня и, повалив на спину, уселась на него верхом.

Ещё через час они сидели в гостиной и чинно пили чай. У Александра вид был откровенно нескладный. Его картина мира слегка треснула, но он не мог понять, в каком месте.

— Ещё чайку? — вежливо поинтересовалась княгиня.

Белозерский посмотрел на неё, как первый христианский мученик на льва, ещё не решившего: растерзать или отпустить? Дело в том, что Вера Игнатьевна не утрудила себя даже халатом, но хоть бельё надела, и на том спасибо.

— Да, я тоже больше воды не хочу. Может, чего покрепче?

Вера полезла на буфет. Эти её прыжки тоже не добавили крови коре головного мозга Александра Николаевича, всё снова хлынуло к иному органу.

— Отдаю тебе должное: ты очень талантлив!

— Как врач? — деревянным тоном уточнил Белозерский.

— Как любовник, дубина! — рассмеялась она. — Выпей! — она сунула ему под нос рюмку.

Вскочив и опрокинув водку в манере, напоминавшей разгневанного батюшку, Александр стал прохаживаться, яростно выдавливая возмущённое:

— Я не понимаю, Вера Игнатьевна! Я испытываю к вам искреннее глубокое чувство…

Княгиня перебила его, насмешливо цыкнув:

— Мне надо было.

Тормознув, как породистый жеребец, он остановился нос к носу и, отчаянно недоумевая, прошипел:

— Чего тебе надо было?!

— Господи, Саша! Ты воображал, что только мужчинам бывает надо? А женщина всего лишь снаряд для удовлетворения оной безусловно рефлекторной надобности? Реальность устроена иначе, нежели навязанные тебе представления о ней. Добро пожаловать в настоящий мир, где женщина имеет половую потребность и стремится её удовлетворить. Женщина! А не проститутка. Притом женщина, равно как и мужчина, в состоянии обуздывать свои страсти и желания. В отличие от проститутки, равно и насильника или же покупателя тел — что тождественно. Мы с тобой, зрелая женщина и взрослый мужчина, откровенно неплохо удовлетворили обоюдную половую потребность, по добровольному согласию и с превеликим удовольствием. Чем ты недоволен, что пыхтишь как паровоз и очень сильно, признаться, напоминаешь своего отца? Впрочем, это мне по нраву.

Улыбнувшись, она нежно поцеловала Сашу в губы, чем в клочья порвала все привычные паттерны. В нём бушевали сейчас самые разнонаправленные эмоции и желания. Хотелось надавать ей по щекам так, чтобы у неё в голове помутилось, и затискать до обморочной нежности, и всё это в силу возраста и здоровья проявляло себя довольно очевидно и крайне непристойно для гостиной.

— Ты мне тоже нравишься! — прошептала Вера, крепко ухватившись за восставшее неприличие.

— Но я… люблю тебя! — простонал он.

В дверь гостиной постучал Георгий, очевидно костылём, выкрикнув:

— Разрешите войти, Ваше высокоблагородие!

— К бабке не ходи, добрый ангел какой-то! — выдохнула Вера, испытав огромное облегчение. Ей очень не хотелось хоть что-нибудь говорить этому славному мальчишке, огромного потенциала врачу, с которым надеялась работать, дружить и проводить прекрасные часы за альковными экзерсисами. У неё не было никакого желания возиться с его щенячьими чувствами или трепетно носиться с детской, незрелой капризной чувствительностью.

— Заходи! — крикнула она, надев халат.

Сашка прыгнул за стол и, немедленно налив себе рюмку, выпил без приглашений, тостов и не предложив даме. Кто бы его осудил, но только не Вера. И не Георгий, моментально считавший всю мизансцену. Для чего не надо было быть новомодным Фройдом.

— Добрый вечер, господа хорошие! Вера Игнатьевна, приказанную вами норму марша выполнил.

Он был на протезах, перекладины костылей были обмотаны мягкими тряпками — догадался, наконец! Взмокший, с красным лицом, обессиленный.

— Налить? — спросила княгиня.

— Не! Чего-то так ухайдокался, что казёнка в глотку не проскочит. Ишь, надо же! — он покачал головой, сам не веря в то, что подобное возможно. — А коли залью насильно, ещё обратно попросится, ну её! Адское изобретение! — последнее относилось к протезам, которые он, тем не менее, уже не стремился тут же с себя содрать. Он дошёл до диванчика, присел и обессиленно откинулся на спинку. Вытянув ноги так, как вытягивает их уставший человек. Пнул носком ботинка костыли: — И эти грабли не лучше!..

Резко выпрямившись, он с изумлением уставился на обувку. В глазах его были недоумение, страх и… радость.

— Как это, чёрт?!

— Это, дорогой друг Георгий Романов, называется положительная динамика! — довольно рассмеялась Вера. — Нервные окончания быстро координируются, если их беспрестанно тренировать!

— Вы бы попроще, Ваше высокоблагородие!

Княгиня указала на носок ботинка:

— Твоё тело начинает воспринимать протез как природную часть себя.

Александр Николаевич, уже позабывший, а точнее — отложивший пока прояснение вопроса с любовью, вскочил с неизбывным исследовательским энтузиазмом:

— Это поразительно!

— Ага! — с насмешливым скепсисом прокомментировала Вера Игнатьевна. — Невероятно поразительно, как всё давно и хорошо известное. Не сиюминутная декорация, которую вы изволили устроить в своём детском опыте. Да-да, в клинике не бывает ничего, о чём бы не помнили её коридоры, скамейки, подоконники и курилки, мой юный — это она намеренно подчеркнула — товарищ по ремеслу! — Не иллюзия, а капитальный ремонт, требующий не хитроумия, но вложений труда. В реальной жизни, Саша, всё стоящее, настоящее даётся очень нелегко. И сильно отличается от эфемерной конструкции воображения.

Нимало не стесняясь Георгия, она поцеловала Белозерского в шею. Он не совсем понял, о чём именно настоящем был её пассаж. Он открыл было рот, слова неудержимо рвались из него, и если она не стесняется унтера-инвалида, то и он… Раздался звонок. Георгий посмотрел на костыли, но Вера обратилась к Белозерскому:

— Саша, открой, будь любезен!

Он бросился исполнять. Ему не важно было, как она с ним говорила, что она говорила. Важно, что она с ним говорила. Один голос её сводил Александра Белозерского с ума, что-то творил с его глубинными внутренними структурами, гораздо более потаёнными, нежели простенькие механизмы эрекции, возникающей в результате наполнения артериальной кровью кавернозных тел полового члена, на время закрывающих венозные клапаны. Сама эта штука, инженерная конструкция её, если разобраться, создана природой именно для доставления удовольствия, а вовсе не для продолжения рода. Эякуляция возможна и без эрекции.

— Поломаете мальчишку, Ваше Сиятельство! — будто бы безразлично выдал Георгий, как только Сашка выскочил из гостиной.

— Не твоего ума дело! — словно бы равнодушно отозвалась княгиня, покачивая домашней туфлей.

Александр Николаевич открыл дверь, размышляя, кого принесло к княгине в столь поздний час. На пороге стояла запыхавшаяся проститутка из заведения Ларисы Алексеевны. Судя по её выражению лица, она была удивлена ничуть не меньше, увидав, кто открывает двери этой квартиры.

— Сашка? Ты чего здесь?!

— А ты?!

— Меня Лариса Алексеевна к княгине Данзайр послала с запиской.

— Так отдавай её мне!

— С чего это?! Не тебе писано! Хозяйка распорядилась: лично в руки княгине. Про то, что ты у неё в прислугах подвизаешься, мне ничего не сказано!

Ехидства девице было не занимать. Александр Николаевич понял, что ему записку не вручат. Девочки Ларисы Алексеевны были преданы ей. Как минимум до поры до времени, пока не находили приключений.

— Тогда жди здесь!

Он вернулся в гостиную. Копируя манеры Василия Андреевича, менее громогласно и слегка шутовски изволил доложить:

— Княгиня! Важная корреспонденция от вашей подруги!

Вера не отказала себе в удовольствии ещё раз заставить его прогуляться в коридор и привести проститутку в княжескую гостиную. Та мигом всё цепко оглядела, нисколько не удивившись странному обществу, состоящему из унтера-инвалида, сынка богача и княгини. И не таких извращенцев видывали-с!

Пробежав глазами записку, Вера Игнатьевна поднялась, распорядившись:

— Ординатор Белозерский, на сегодня — свободны. Ты, — обратилась она к проститутке, — обожди меня здесь, оденусь.

После чего вышла из комнаты. Александр Николаевич несколько мгновений поторчал в гостиной, выглядя, ей-ей, как незаслуженно обиженный подросток. Затем вышел. Хотел броситься за Верой в спальню, но вспомнил, что ещё не совсем потерял гордость, достоинство и прочую подобную чепуху. Хотя если бы она только свистнула — немедленно бы потерял, бросил и не пытался бы найти и подобрать. Но она не свистнула.

Проститутка, глянув вслед Сашке, обратилась к Георгию:

— Не знаю, чего ты на княжеских диванах развалился, это мне неинтересно, а вот Сашка наш, похоже, пропащий. Он венчания ждёт, а его в кибитке для пользы катают!

Девка зло расхохоталась. Она была обижена на Александра Николаевича, отдававшего предпочтение Клёпе. Хотя и её иногда пользовал, когда приходила блажь заняться двумя или тремя. Вот пусть его теперь попользуют, поделом!

— Да, — вздохнул Георгий. — Была у нас баба в деревне, всем хвоста крутила — от малолеток до старцев. Та ещё была… — Георгий употребил чёткое слово.

— Есть такие особы, совершенно невоздержанные на передок! — осуждающе резюмировала проститутка. Что в любой другой ситуации было бы невыносимо уморительно.

Спустя полчаса Вера со спутницей подходили к публичному дому. Вера шла быстрым шагом, проститутка едва поспевала за ней. С княгиней она была наигранно-почтительна и слишком уж переигрывала в изображении жалости к товарке по ремеслу.

— Клёпа — она без царя в голове совершенно! Лариса Алексеевна держит её только потому, что на Клёпу большой спрос. Мужчинам же нравится, когда им нервы щекочут, вы же понимаете. Ну вот, щекотала-щекотала — и дощекоталась! То ж мужчинам нервы можно щекотать. А юнкера — они же не мужчины ещё. Так!

Вера бросила на болтушку проницательный взгляд. Нет, безо всякого умысла метёт. Какой у девки умысел? Радуется, что Клёпе досталось. И жалеет, и злорадствует одновременно, и в обоих движениях искренна, вот уж действительно душа проститутки, иначе и не определишь.

В гостиной хозяйки борделя на диванчике лежала Клёпа. Кто-то более чувствительный, нежели Вера Игнатьевна, мог бы решить, что несчастная проститутка в спутанном состоянии сознания. Но Веру — особу чувственную — невозможно было провести. Ей не нужны были новейшие воззрения на истерию, наконец-то наглядно продемонстрировавшие, что истерия в подавляющем большинстве случаев не что иное, как банальный обман, и в битве Шарко и Бабинского Вера Игнатьевна однозначно была на стороне последнего. Юзеф Бабинский убедительно доказал, что все эти истерические отёки, гипертермии, кровохарканья, а то и стигматы — всего лишь проделки самих страдалиц.

Конечно, Клёпе было нелегко, ей изрядно досталось, но сие трактовалось как лёгкие телесные повреждения. Хоть и было чудовищно в силу целого ряда обстоятельств, но жизни и здоровью, в том числе психическому, не угрожало. С Клеопатрой уже возился Сапожников. Увидав княгиню, он приветственно кивнул и, сняв очки, стал перечислять обыденно, с интонациями пожилого земского лекаря, точно бы докладывая о симптомах простуды:

— Ничего страшного. Лёгкие гематомы на бёдрах, ссадины влагалища и небольшой надрыв заднепроходного отверстия. Укольчики поделаем, я ввёл обезболивающее. Сильнодействующее. Ну, вы понимаете, Вера Игнатьевна… Мази пропишем. Уже и помазал. Девица наша более демонстрирует страдание, нежели страдает, и, сказать по правде, она сама спровоцировала…

Лариса Алексеевна коршуном набросилась на Якова Семёновича:

— Ты идиот?! Что она может спровоцировать, она же…

— …в принципе проститутка! — мягко вставил доктор.

— С ними был взводный унтер!

— Ну так что, Лара, взводный унтер? Ему в приказе написано: «На каждую допущенную до совокупления — по три юнкера». Читать унтер, положим, умеет. Что не одномоментно, а за всю трудовую смену, это ещё потребно уметь размыслить. К тому же наша славная Клеопатра сама изволила предложить господам юнкерам эдакую сатурналию.

— Хорошо, девочки шум подняли!

— Меня-то ты чего выдернула? — наконец поинтересовалась княгиня у подруги, присматриваясь к груди Клёпы, мерно поднимающейся и опускающейся, морфий подействовал, девка крепко спала. Видимых повреждений не было, ни гематом, ни царапин, но что-то заинтересовало Веру.

— За обоими послала! Проще мне с тобой, чем с Яковом Семёновичем!

— Яша, дай очки! — попросила княгиня.

— Боже мой! Юнкера! Русские дворяне! Должны бы уважать женщину! Их же мать родила, в конце-то концов! — причитала Лариса Алексеевна, пока Вера сквозь линзы, поднесённые к коже Клёпы, что-то изучала.

— То женщину. Мать. А то…

— Яков Семёнович! — позвала коллегу Вера. — Пора тебе очки посильнее заказывать. Посмотри-ка внимательнее. Лара, лупа есть?

Лариса достала из шкафа мощную линзу в бронзовой оправе. Вера показала Сапожникову свою находку.

— У твоей девки на шоколад реакции нет? Или ещё на что? Клубника, ананасы, шампанское? — обернулась она к Ларисе Алексеевне.

— Да какой там! Она гвозди переваривает. Одним шоколадом мне кассу делает!

— Ответят господа юнкера! — удовлетворённо констатировал Сапожников, возвращая лупу. — Сифилитическая розеола!

— Как ты шанкр пропустил?! — ахнула Лариса. — Ты их каждую неделю осматриваешь!

— Лара, это дело такое! Как инкубация — так и нет ничего. Да и как заметишь на натруженных органах?! Там же хронические отёки, уплотнения и воспаления. Да и атипических случаев сколько! Увы, но наша Клеопатра уже с месячишко «сеет разумное, доброе, вечное». Что тут скажешь? — Сапожников махнул рукой и загундосил, воображая, что напевает: — Фуражка милая, не рви-и-ися-а-а, с тобою жизнь моя прошла! С тобою круто пронесли-и-ися мои кадетские года!

— Так, ты не юродствуй! — Вера строго посмотрела на Якова Семёновича. — Немедленно залей в мочеиспускательные каналы малолетних идиотов какой-нибудь ядрёный раствор. Надеюсь, у вас хватило ума их не отпускать?

— Здесь они, здесь! Я унтеру пригрозила!.. — Лариса повертела ручкой, не уточняя.

— Иди, Яша! Действуй. Им так прожжёт, что и для наказания на первый раз достаточно. Их же никто не учил, что делать со своими восставшими палками, чтобы и самим не покалечиться, и других не поломать. Картинок похабных насмотрелись — вот и вся их половая наука. А тут ещё твоя дурища! С фантазиями! Может, их ещё и пронесёт.

— Ты ещё здесь?! — закричала на Сапожникова Лариса.

Он ретировался из гостиной.

— Для того тебя и позвала! В Яше я последнее время не уверена. И в себе не уверена. Устаю я, Вера. Начальника корпуса в известность ставить? Или не ставить? Не знаю, что делать!

— Ничего не делай. Если посткоитальная профилактика не поможет — господа юнкера будут с лихвой протравлены ртутью и сулемой. Лечение сифилиса изрядно сажает печень, так что воздастся так или иначе. И за глупость. И за жестокость, проистекающую из оной. Ты мне сейчас вот что скажи: Саша Белозерский ею пользовался?

— Да. Но он аккуратный. Предпочитает с парижскими и американскими резиновыми предохранителями.

— Что-то я не заметила.

Лариса уставилась на Веру, как громом поражённая. Только через несколько секунд смогла вымолвить:

— Ты что же?! Сама уж… попользовалась?!

— Представь, да! Как полная дура, сегодня вечером! Чтобы какой-то час спустя выяснилось, что он развлекался с сифилитичкой.

Подруги разразились совершенно неуместным хохотом, не иначе нервным.

— Хорошо, я спринцевалась. Но всё равно идиотка. Ладно эта! — она кивнула на всхрапнувшую Клёпу. — Но я-то!.. Лариска, какого лешего ты не бросишь этим заниматься?!

— А то ты не знаешь! Как мне вырастить незаконнорождённого?!

— Вырос давно твой незаконнорождённый! Ах, ну да, — Вера сказала саркастично, — как же выучить в Швейцарии и обеспечивать ему Ниццы с Парижами и Берлины с Лондонами?! Это же я, княжна по рождению, с четырнадцати лет работала — не поломалась! А твой-то незаконнорождённый никак без гардероба от лучших европейских домов, не хуже Белозерского наряжен! Так тот хоть сын богатея, который конфетами торгует, не телами!

— Не с этого я начинала! — надрывно закричала Лариса так громко, что Клёпа, пребывающая в наркотическом сне, вздрогнула.

— Ох, и набралась ты, Лара, манер у своих б…! Ты мне-то не пытайся на жалость давить и мною манипулировать. Ты же дворянка, мать твою!

— Какая разница! — неожиданно спокойно ответила Лариса, видимо, действительно поднабравшись чего за полтора десятка лет от своего «товара». — Давно всё смешалось. Дворянка! Какой двор подвернулся, тот и застолбила.

— У нас недавно девчонка нищая, тоже из дворянок, родила, муж застрелился. Ей место в сельской школе исхлопотал городовой, простой мужик.

— Так она хоть вдова. Кто бы меня, незамужнюю, с байстрюком в подоле принял?

Подруги посмотрели друг на друга. Это была неприятная для обеих дуэль. Лариса неожиданно бросилась к Вере на грудь и разрыдалась, ворча сквозь слёзы:

— Сама двадцатипятилетнего купеческого сынка оприходовала, кобыла изношенная, а мне морали о нравственности читает!

— Не такая уж и изношенная! — Вера погладила Лару по спине, бормоча слова немецкого богослова Фридриха Этингера: — Господи, дай мне спокойствие принять то, чего я не могу изменить, дай мне мужество изменить то, что я могу изменить. И мудрость отличить одно от другого! — после чего встряхнула Ларису и отодвинула от себя: — И дай мне сил не забыть, за что мне так дорога эта чёртова бандерша!

— То-то! — тут же успокоилась Лариса Алексеевна и поцеловала подругу.

Ничья душа не остаётся интактной при долгосрочном тесном контакте с девицами оного поведения.

— Разумеется, ничто не извиняет мужчин. Если ты это хотела от меня услышать. Тебе самой удалось создать абсолютного законченного эгоиста. Извини, но я не думаю, что он смотрит на тебя как на мать. Исключительно как на бесконечный источник ассигнаций. Внушила ты ему этим уважение к женщине и труду, а?

Так что, Ларочка, ничто не извиняет и тебя, уж прости. Всем в равной мере…

— Аз воздаст! — огрызнулась Лариса Алексеевна.

— Это и имела в виду! — рассмеялась Вера Игнатьевна. — Ладно, пойду проверю, как там Яша флюгера у юнкеров обрабатывает. Чтобы сослепу не напортачил. Ставь чай… Точно Сашка всегда в резиновых предохранителях?

— Я девками торгую, а не свечки им держу!

— Ну да, ну да, свечки ты в церкви держишь. И потолще, потолще! Русский бог как символ русского бесстыдства… Мне такого интеграла не взять. Неспособна-с! — язвительно припечатала Вера, шутовски разведя руками.

— Тьфу на тебя! — беззлобно прикрикнула Лара и перекрестилась на красный угол.

Вера только рукой махнула.

Глава XXVIII

Выставленного Верой Сашку Белозерского ноги сами принесли в клинику. Обдумывая по дороге всё произошедшее… Не обдумывая, а кружась в вихре взаимоисключающих чувств, он страшно на неё разобиделся. На задний двор молодой человек вошёл уже до крайности униженным и до глубины души оскорблённым. Увидав на крыльце Ивана Ильича с шилом и ремнём, Белозерский осознал, что совершенно не имел цели, перебирая ногами. И, вероятно, нет никаких любовей, есть ремесло, и необходимо сосредоточиться на нём и отточить до искусства.

— Чего смурной, барин? — поинтересовался госпитальный извозчик, когда Александр Николаевич присел рядом и, глубоко вздохнув, прислонился к Ивану Ильичу, как, бывало, маленьким — да и до сих пор ещё — приникал к Василию Андреевичу. — Дежурите?

Саша пожал плечами.

— Значить, ноги сами в стойло привели.

— Ты когда-нибудь любил, Иван Ильич?

Извозчик ни на секунду не отвлёкся от починки ремня.

— А то как же! Не один раз.

— А горячо-горячо любил?

— И такое было. Но так давно, Александр Николаевич, что и не припомню…

Сокровенным имеет смысл делиться с равными. Одно дело открыться Вере Игнатьевне, видевшей и знавшей смерть, много перенёсшей и принявшей немало непростых решений, исполнившей их… Другое… Совсем другое.

— Так, чтобы дышать невозможно, Иван Ильич! — Белозерский подскочил и начал говорить быстро и горячо. — Что рвётся всё внутри! И получив… ну… то… о чём не принято… Даже получив, вместо облегчения и блаженства — ещё мятежней!

Саша смешался, покраснел. Иван Ильич усмехнулся вполне добродушно.

— А! О чём не принято. Ну то такое. В море тоже вроде за рыбой идут. Да только рыба — для живота. А для души — ветер. Ты, доктор, — насмешливо глянул извозчик, — дышишь и не порван. Значить, снова в море пойдёшь! А и порвёшься — подлатают, и снова фьють!

Иван Ильич изобразил надувающийся парус. Белозерский, опять пригорюнившись, сел рядом с Иваном Ильичом и подпёр щёки кулаками — ни дать ни взять расстроенный гимназист.

— И всё-таки море, барин, оно наперёд для промысла. И токмо опосля — для ветра. А уж как пообветришься, заматереешь — и различить трудно. Но то когда совсем морской волк. Такой волк никогда не забудет ни о парусах, ни о команде! Я вот не знаю, что там у тебя снова-здорово за горе такое, но раз уж ноги тебя сюда притащили, то иди в своё море. Там все носятся с мужиком, что моими мехами пользовали. И ты иди, работай боле — тебя и помнить будут доле.

Белозерский подскочил, поцеловал Ивана Ильича в лоб и решительно вошёл в клинику.

— Любви, огня да кашля от людей не утаишь! — пробормотал извозчик, фыркнув. — Разве за непосильщину не берись! И лошадка в хомуте везёт по могуте. Тебе, барин, их светлость — гужи пополам!

Дмитрий Петрович завершил осмотр Амирова, вкушавшего благость морфия. Анна Львовна принялась за перевязку.

— Он будет жить после всех мучений, которым его подвергла Вера Игнатьевна?

Концевич уставился на сестру милосердия в крайней степени недоумения.

— Будет жить, и преизрядно. Опухоль доброкачественная. Хотя и колоссальных размеров. Именно масштабом она и была убийственна. И с каких это пор персонал позволяет себе называть действия руководителя… Ах, я догадался, дорогая моя! Вы мучительно ревнуете Веру Игнатьевну к предмету ваших девических мечтаний, — Дмитрий Петрович едко расхохотался. Обида за то, что Ася предпочла не заметить его знаки внимания, была ещё свежа. Впрочем, у господина Концевича обиды не имели степеней свежести и сроков давности. Он детально и тщательно документировал их в своём сознании, отменно функционировавшем, в отличие от его души. — Благодаря врачебной тактике непревзойдённого клинициста и гениального хирурга княгини Данзайр работяга скоро вернётся к своему ремеслу. Княгиня — профессионал. То, что она женщина, делает её профессионалом вдвойне. А вот Сашку Белозерского, милая, вам не видать никогда. С княгиней или без неё. То, что он без ума от Веры Игнатьевны, даже наша госпитальная конюшня знает. Что вы на меня уставились? Если вам слёзы работать мешают, я и сам пациента перевяжу.

Концевич забрал у Аси корнцанг и поддел край промокшей повязки. В палату зашёл Александр Николаевич и, подойдя к Амирову, осмотрел рану. Лишь потом заметил, что Ася беззвучно плачет.

— Анна Львовна, что случилось?

Всхлипнув, Ася выбежала из палаты.

— Никакого толку от такой сестры милосердия! — деловито произнёс Дмитрий Петрович, виртуозно завершив перевязку. — Никак ничему не научится, бестолочь!

— У неё доброе сердце, — вступился за сестру Белозерский.

— И толку? К тому же не доброе, а сентиментальное. Чувствами не владеет, никакого самоконтроля, сплошные истерики. Взялось же эдакое из приюта! Уж, казалось, их там закаляют.

— Мить, ты чего злобствуешь, а? Пойду успокою!

Белозерский нашёл её в сестринской.

— Анна Львовна, я задолжал вам бифштекс! Увлекшись ветром, забыл о парусе! Позвольте пригласить вас, если вы сегодня не заняты по окончании смены.

— Конечно! — воскликнула Ася слишком радостно и чрезмерно поспешно, не поняв, при чём тут ветер и парус. Для прогулок подобного рода было уже прохладно, правда, за ним она была готова хоть в Сибирь пешком.

— После я провожу вас домой, не извольте беспокоиться.

Ася на мгновение смутилась. Но в конце концов, он не обязан знать. А то, что это знают, кажется, все — и точно знает Владимир Сергеевич, довольно часто приносящий ей чаю или конфет, — так и что?

— Я живу при клинике, Александр Николаевич.

Пришла очередь Белозерского смущаться. Он горячо и долго приносил извинения, именовал себя невнимательным болваном и всё такое. Асе это было приятно. Ей всё было приятно, лишь бы он с ней говорил. Или просто был с ней.

Через полчаса — время было довольно позднее, но не для столицы Российской империи, которая никогда не спит, — Александр Николаевич ожидал её у парадного входа. В ночи бодрствует ресторанно-кафейный Невский проспект, и, разумеется, Сашке Белозерскому будут рады в «Палкине».

Ася вышла — и внезапно юная особа, пусть скромно одетая и как-то нелепо умудрившаяся украсить себя безвкусной брошкой, показалась ему невероятно красивой. Она таковой сейчас и была, ничто так не красит девушку, как соответствующий гормональный фон. Да и он сам ещё не совсем отошёл от боёв с Верой, так что фон на фон, и не важна их причина, и только разум может ограничить тело от последствий скрещения мужского и женского электричеств, но Белозерский сейчас ни о чём не думал. Как ему казалось. На самом же деле он был зол на Веру, он её ненавидел и желал сделать княгине больно. Ещё и поэтому Ася приобрела какой-то ореол. И он совершенно не отдавал себе отчёт в том, что сие гало — эдакая пыль алмазная вокруг Анны Львовны — являлось свечением вторичным. А первичным источником мощного излучения являлось его собственное эго и бурлящая кровь, никак не желающая отхлынуть.

— Вы прекрасны, Ася! — он бросился к ней и принялся целовать руки. — Простите меня ещё раз, я остолоп!

— Перестаньте, Александр Николаевич! Вы не обязаны знать, где и как я живу. Алексей Фёдорович сам предложил мне жить при клинике. Это удобно. Я экономлю на квартире. И получаю два жалованья сестры милосердия, потому что фактически круглосуточно нахожусь в госпитале. Профессор мне помогает, я очень ему благодарна. Мне было непросто…

— Анна Львовна, если вам нужны деньги, вы только извольте мне приказать, и я…

— Да вы что! — перебила Ася, изрядно напуганная горячностью Александра Николаевича. — Мне всего хватает! Непросто — это лишь фигура речи. И стол у нас в клинике отменный!

— Я не в том смысле, что… я… — он сам растерялся. — Позвольте предложить вам руку!

Они пошли по аллее, и оба чувствовали себя не в своей тарелке. Они оба были неопытны в элементарном. В том, что дети и подростки проходят в соответствующем возрасте первых влюблённостей при общении со сверстниками на летних дачах, на садовых скамейках, на мостках. Не было прекрасной школы детского кокетства и юношеского флирта. Сашина мать умерла родами, он был слишком богат и воспитан мужчинами — и потому не знал женщин, физиология не в счёт. Ася была круглой сиротой, воспитанной в приюте для девочек исключительно женщинами — и потому не знала мужчин, знание сестрой милосердия их структурно-анатомических особенностей не в счёт. В каком-то смысле они были куда более покалеченными, нежели Георгий Буланов. С той разницей, что у него ноги не отрастут никогда. Молодые люди имели все шансы развить в себе чувственность. Равно как и все шансы пойти другим путём и остаться эмоциональными инвалидами.

Разговор не вязался. Александра Николаевича носило от эмпирея до пояса Джудекка, и он сам себя-то поймать не мог, какое уж на Асю тратиться! Анна Львовна же более всего переживала о том, что наряд её плох, вопиюще небогат, а её попытки как-то улучшить его до соответствия моменту привели к полному фиаско. И сейчас уже никак не избавиться от безвкусной дешёвой броши. То есть снять её — несколько мгновений, но учитывая, что это мгновения стыда и неловкости, они растянутся в вечность.

— Вы какой ресторан предпочитаете? — спросил Белозерский.

Ася от ужаса забыла все слова, абсолютно все, куда уж там подходящие к случаю. Сколько раз проигрывая в воображении подобную сцену, где милый Саша именно так и спрашивал, она, искренне смеясь, отвечала просто и без малейшего смущения: «Я ни разу в жизни в ресторанах не была. Так что на ваш вкус, Александр Николаевич!» А сейчас у неё взмокли ладони, лишив возможности быть искренней и непосредственной.

Ася застыла на месте. Дама остановилась, по инерции замер и Александр Николаевич, представляющий себе, как он холодно проходит мимо Веры Игнатьевны с разодетой в пух и прах Асей. Он самолично закажет ей у Поля Пуаре полный гардероб. А вещи такого класса из любой женщины сделают… Нет, не сделает тряпьё от кутюр из Аси женщину класса Веры. Княгиня и в мужском костюме, и в операционном халате — княгиня. Чёртова магия взгляда, мимики-голоса-жеста, откуда бы у приютской Аси? И воспитанием ли это даётся или же от природы, от бога, от дьявола?

Так они и торчали в ночной аллее. Навстречу из темноты вышел мужчина, рабочего сословия, неся на руках мальчишку лет трёх.

— Господин хороший, здесь бесплатная больница? — взволнованно обратился он к Александру Николаевичу.

— Верно! — Белозерский включился в пространство и время. От его внимания не ускользнул тот факт, что реакция малыша, бывшего в спутанном состоянии сознания, на его не слишком громкое восклицание была пугающе характерной.

— Господи, он горит! — воскликнула Ася, потрогавшая лоб ребёнка. — Идёмте же, идёмте скорее!

Александр Николаевич отметил, что и на её прикосновение мальчик отреагировал судорогой.

— Собака укусила? — на ходу поинтересовался Белозерский у рабочего.

— Недели две тому было, и так, несильно. Бродячий пёс едва цапнул, подорожник приложили, да и прошло всё. А вот загорелся весь, бог знает с чего, на сквозняке, может, играл. Крючить начало, вести себя стал невпопад, а потом и вовсе вот… — жалобной скороговоркой отрапортовал отец, словно стараясь тревогу переложить на других. — Я бы его водкой растёр, до утра бы прошло, так баба стала голосить — неси до врача.

Ася была рада сменить плохонький наряд с ненавистной брошкой на привычную форму. Белозерский переключился на конкретную задачу, к тому же если предположительный диагноз мальчишки подтвердится, то это или смертный приговор, или… Есть идея!

Рана на икроножной мышце отлично затянулась, на детях всё хорошо заживляется. А вот симптом Брудзинского… В ответ на сгибание к груди маленькой головки, покрытой льняными кудрями, малыш непроизвольно подтягивал ноги к животу. При надавливании ниже скуловой дуги плечики рефлекторно поднимались и ручки сгибались в локтевых суставах.

— Менингеальные симптомы, раздражена мозговая оболочка, — констатировал Белозерский. — Давно от пищи отказался?

— Не знаю… я ж работаю. Баба моя всё боится, что худенький. Перед тем как совсем сомлел, пыталась хоть напоить — а он весь выгнулся! Ну, я уж сюда побежал. Вы скажите, он выздоровеет?

— Вас как зовут?

— Зотов я. Николай.

— А мальчика вашего?

— Петенька.

— Вы вот что, Николай Зотов, идите домой. Бабу свою… в смысле супругу, успокойте. Вам скоро вставать по гудку. А завтра вечером приходите.

Этот красивый молодой человек в белом халате говорил так уверенно и спокойно, что Николаю Зотову вдруг перестало быть страшно. Переживания не ушли, но страха не стало. Что-то в манере врача было такое, что сработало как добрая чарка после покоса. Есть общая тревога о погоде, природе, но вот сегодня и сейчас сделано всё, что возможно.

Александр Николаевич ни за что бы не поверил, что оказал на отца смертельно больного мальчика такой терапевтический эффект. Когда он пытался осознанно проникнуть в методики Шломо Фройда, получалась полная ерунда. А вот когда он был самим собой — он успокаивал людей. Он был интуитивно чувственным человеком, и медицину, в отличие от дисциплины «отношение между полами», знал хорошо.

В сочетании с укусом бродячего пса менингеальные симптомы и водобоязнь, а равно судороги в ответ на звуковые и световые раздражители — безмолвно и окончательно подписывали крохе приговор: бешенство.

Отправив отца восвояси, Белозерский шёл по коридору, прижимая к себе маленького Петю Зотова, красивого, как открыточный херувим. Он шёл в прозекторскую, в морг, в место смерти. Только там сейчас было место надежды. Один шанс на миллион.

Никаких разрешений, никаких консилиумов. Ему однозначно запретят использовать этот шанс. И лишат лекарского звания. Не отмашешься тем, что мальчишке всё равно умирать. Он и не собирался оправдываться. В его голове окончательно оформилось всё. Он точно знал путь. Он шёл туда, где смерть ликует, помогая жизни.

Чтобы Петя Зотов выжил, Александр Николаевич Белозерский должен был его убить.

Глава XXIX

Если бы тем вечером Александр Николаевич привёл Асю в «Палкин», он мог бы встретить там Концевича в занимательной компании. И среди прочих лиц — невысокого лысоватого мужчину лет тридцати пяти, с острыми умными глазами и небольшой бородкой. А случись у них беседа, Белозерский узнал бы, что в настоящее время сей персонаж проживал на даче «Ваза» в финском Куоккала, но часто приезжал в Петербург по нелегальному паспорту.

Владимир Ульянов, так же как и княгиня Данзайр, был поднадзорным. Но, в отличие от неё, не отмечался, предпочитая скрываться. Если можно назвать сокрытием регулярное посещение ресторанов и прочих людных заведений. Сатрапы спустя рукава относились к своим сатрапским обязанностям, не считая мелкую сошку реальной угрозой. Какой невидный господинчик! Кто пойдёт за откровенно агрессивной партией с её нелепыми лозунгами? Другое дело — кадеты, шибко грамотные и взвешенные господа, действующие исключительно в рамках закона. Эсдэков всегда прищучить можно. Сажали. И ещё посадим! Есть за что — от мелкого хулиганства до террора. А вот за конституционными демократами глаз да глаз нужен. Те опасней откровенного криминала. Благородством и опасней. Глядь, и протянут свою ересь, развалят империю!

Потому господин Ульянов, будучи видным, одним из первых лиц партии РСДРП, на нелегальном положении — совершенно спокойно выпивал и закусывал, разъезжал по дачам оказывавших ему покровительство господ и нимало не беспокоился. Прошлый год был проведён им в основном в Женеве, ещё и в Лондон смотался на Третий съезд РСДРП. В Российской империи провёл всего сорок пять дней. В этом году дела партии требовали более плотного присутствия — надо было готовиться к стокгольмскому съезду российской рабочей партии, писать статьи в газеты «Вперёд» и «Эхо», организовывать нелегальные собрания, спорить с Мартовым, дел было невпроворот.

Вот и сейчас компания, возглавляемая господином Ульяновым, автором книги «Развитие капитализма в России», о чём-то бурно спорила. И окажись здесь Сашка Белозерский, Концевич не преминул бы познакомить его с вождём, у которого талант убеждения был куда более выраженным, чем у самого Дмитрия Петровича. Последний, впрочем, в вожди не метил. У него в организации были свои цели и задачи. Харизма у этого невысокого человека была такова, что у купеческого сынка не успел бы возникнуть вопрос: «Отчего это заботники о простом русском мужике собираются не в трактире, а в самом что ни на есть буржуазном ресторане, более подходящем партии конституционных демократов?» Он бы щенка одним взглядом задавил, даже если бы недолго смотрел на него снизу вверх. Обыкновенно, пожав руку оппоненту, господин Ульянов тут же приглашал его присесть. И начинал говорить, говорить… Совсем в другой манере, не в той, в которой вещал с трибун. Впрочем, тоже отменно отработанной. Но не легла судьба так, чтобы Александру Николаевичу пришлось заботиться о всём рабочем народе.

Предметом его текущей заботы являлся сынишка рабочего, и не было ему никакого дела до мировой гармонии, ибо «весь мир познания не стоит тогда этих слёзок ребёночка»[23]. Первым делом Белозерский уложил Петю Зотова на секционный стол, застеленный чистой простынёй. Снял халат, сюртук, закатал рукава рубашки. Обнаружил подходящую цинковую лохань в подсобке. Её следовало наполнить льдом. Раскалывая большие кубы в леднике, он вёл диалог с собой:

— Чем живёт вирус бешенства, Александр Николаевич? Нервной системой, батенька. Кто император нервной системы, господин ординатор? Головной мозг. А если временно отключить большую часть функций мозга, будущий профессор Белозерский?… Смелее, смелее! — колун расшиб ещё один куб на ледяные фракции. — Организм успеет выработать достаточное количество антител!

Наполнив корыто льдом, он охладил физиологический раствор до тридцати трёх градусов. Уложив малыша, обёрнутого чистой простынёй, на лёд и установив ему внутривенную систему с холодным физраствором, Александр Николаевич достал из несессера флакон с мутной опалесцирующей жидкостью, набрал в шприц и ввёл малышу в спинномозговой канал. Странно, что потолок мертвецкой не разверзся и вмёрзший в льдину сатана не свалился ординатору на буйную голову. То, что он сейчас творил, казалось, нарушало все законы морали и нравственности.

Проделав всё это, он надел сюртук, поверх — кожух, висевший у входа в ледник, и сел на пол рядом с лоханью, где на льду лежал обнажённый маленький мальчик, в русло которого поступала прохладная солёная вода. В полутьме подсобки прозекторской Александр Николаевич остался наедине со своим деянием. Прикинув, что у него есть около получаса до того, как сменить капельницу, он прикрыл глаза. Стоило подремать. Даже у двадцатипятилетнего тренированного организма иногда истончается ресурс. Но он очень быстро восстанавливается. Ресурс организма трёхлетнего — неисчерпаем. Сколь хрупок, столь же и неисчерпаем.

Вера Игнатьевна и Яков Семёнович неспешно прогуливались по ночному городу. Княгиня решила пойти в клинику. Сапожникову некуда было спешить, спать не хотелось, и он решил проводить Веру. Не столько джентльменства ради, сколько из желания поболтать.

— Вы же понимаете, Вера Игнатьевна, что ни царь-батюшка, ни ваши прекраснодушные конституционные демократы не научат господ, простите за неумную шутку, построенную на омонимичности, кадетов^1 и юнкеров быть людьми. Скотство пребудет с человеком во веки веков, и всё повторится вновь и вновь. И когда они будут в поле, восстанет Каин на Авеля, брата своего, и убьёт его… В общем, как полагает Авдей, милый штатный извозчик Ларисы Алексеевны, человек и есть скот. А скот и есть человек.

— Он не так полагает.

— Ты можешь проникнуть в образ мыслей Авдея? Кажется, камень понять проще.

— Не ёрничай! Ты осведомлён, что Авдей отличает добро от зла. Если и творит то, что законами трактуется как зло, то уж нравственный закон у него внутри есть.

— То есть он не такой дурачок, как Том Сойер? — рассмеялся Яков Семёнович.

— Ну разумеется, Авдей — Гекльберри Финн, раз ты без сравнений не можешь обойтись. Но мы сейчас не об американских мальчишках, а о наших, русских. В том, что кобельки раздухарились на собачьей свадьбе, виновато то, что у нас притоны узаконены. И не стоит из этого делать выводов библейских масштабов.

— Мне национальность, дорогая Вера Игнатьевна, иначе не велит! Только библейских и никак не меньше!

— Перестань кривляться! Ты потомственного православного вероисповедания.

1 Партия народной свободы, Конституционно-демократическая партия, к.— д. партия, конституционные демократы, партия ка-детов, позже кадеты. Соответственно омоним слову «кадеты» в его значении «воспитанник кадетского корпуса».

— Так и есть. Батюшка у меня, положим, был уже Сапожников. Но зэйде[24], или саба[25] — это смотря для быта или для справления религиозной нужды, — тот был ещё Шустер. А масштабы всегда библейские. И никакая конституция, которой хочет твоя партия, и никакое обобществление производства, коего алкают хипесники эсдэки, — не отвратят кобеля от сучки, а человека — от зависти, лени, зла… Не знаю, какой у Него был план, когда Он создавал нас настолько несовершенными.

Последнее прозвучало так скорбно, что Вера пристально глянула на собеседника. Нет, Сапожников не был эмоциональным уродом. Как не был им и Авдей. Напротив, они оба были людьми глубоко чувственными, добрыми. Как водится, по этой же причине невыносимо претерпевали. До смирения таким разным и таким схожим Сапожникову и Авдею было не добраться никогда.

— И я не знаю, Яша. Может, для того чтобы мы совершенствовались? Или хотя бы пытались?

— Да только воздаст каждому по делам его, а не по попыткам. А дела, и мои, и твои, и Авдея — самые разные. И по земным канонам…

Их внимание привлекла приближающаяся толпа мальчишек-беспризорников. Они кружили и улюлюкали вокруг чрезмерно полной, юной, очевидно слабоумной особы, чьё лицо было искажено гримасой боли. Она мычала, как страдающая корова. Вера немедленно кинулась в толпу и, раздав тумаков, быстро разогнала малолетних негодяев. Сапожников неспешно подошёл к княгине, на которой повисла несчастная, животным чувством уловившая, что Вера — не угроза, а защита.

— А ты говоришь: не библейскими масштабами мыслить. Или точнее сказать, чувствовать. Будь я господь бог, я бы немедля стёр человека с лица земли. Или тебе важно: негодяи — юнкера из дворянских семей или беспризорники? Насиловать, издеваться, улюлюкать — вот и всё. Человек — скот. И не спорь, Христа ради!

— Ну мы-то с тобой не из таковских! Помоги мне, тяжёлая, чёрт!

— Да уж! — тяжело вздохнул Яков Семёнович, будто скорбя, что не таков.

Спустя полчаса кое-как добрались до клиники. Обуздать кобылу-первородку было бы проще, чем слабоумную, окончательно утратившую навыки социального взаимодействия от боли. Вера взмокла, несмотря на отменную физическую подготовку. И никак не могла приступить к внутреннему акушерскому обследованию, потому что безумная была огромна, а родовые схватки придавали ей немыслимую силу. Она сжимала бёдра, отпихивала Веру.

— Поздновато бросилась целомудрие беречь! — хмыкнул Сапожников, присевший за стол в смотровой.

— Яков Семёнович! Вы не изволили бы мне помочь?!

— Не моя юрисдикция, Вера Игнатьевна!

— Как насчёт клятвы Гиппократа?

— Боже мой, что вы такое говорите! — с притворным ужасом воскликнул Сапожников, неторопливо подойдя к кушетке. — Вы об этических обязательствах асклепиадов? О морали язычников?! — он укоризненно покачал своей ироничной головушкой. — Я православный человек, Вера Игнатьевна! Так что не оставлю свою сестру во Христе, и я не об этой несчастной, а исключительно о вас, моя дорогая! Не умеете вы с контингентом! Вам бы только командовать, чтоб они у вас на столе лежали по стойке «смирно», пока рауш-наркозом в «вольно» не отправят. Смотри и учись, подруга!

Яков Семёнович ласково погладил слабоумную по жидким волосам, отечески провёл ладонью по необъятной щеке, потрепал за жирный подбородок. Достал из кармана пиджака шоколадную конфету. Обрадовавшаяся ласке, как грудное дитя, роженица выхватила конфету и запихала её в рот вместе с обёрткой.

— Тётя врач должна тебя посмотреть. Тёте врачу нужен твой животик и то, что пониже.

Слабоумная крепко схватила Сапожникова за руку и уставилась на него нехорошим маслянистым завлекательным взглядом.

— Тьфу ты! — Яков Семёнович не изменил ласкового тона и не прекращал зрительный контакт с отвратительной похотливой жижей, плескавшейся в оловянных глазках неполноценной. Но обращены его слова были к Вере Игнатьевне: — Единственная доступная её мозгу функция: она вычленила мужчину, она знает, что ему интересно. Перед нами, княгиня, эректильный имбецил. Живой, непоседливый и покладистый. Дай-ка мне стетоскоп, тётя доктор. Пациентка явно предпочитает дядю. Сердцебиение плода послушаю. Приведи, будь добра, кого-то из ваших докторов положенного пола. Тебе она не дастся. А передо мною, вишь, вся раскинулась.

— Яша, я поняла, кто перед нами. Я посещала семестр лекций Эмиля Крепелина в Гейдельбергском университете. Знакома с его классификацией слабоумия.

Сапожников выслушал сердцебиение плода. Долго искал, проверял, перепроверял.

— Сквозь такие толщи жира, сама понимаешь, что со звуковой проводимостью. Но я тебя поздравляю, княгиня! У тебя в родах олигофрен. Индивид, неспособный к независимой социальной адаптации. Блаженный. Дурачок. В нашем случае — дурочка. И в мир она исторгнет двойню. Оба плода предлежат головами, что крайне удивительно. Приведи кого-нибудь, я пока с ней посижу. А потом — честь имею. Непременно расскажешь, чем дело кончилось.

Подумав, что Сапожников не рассыпется посидеть, пока она перекурит, Вера вышла на задний двор. Менее всего она ожидала встретить там Сашу Белозерского, полагая, что он или спит, или заседает в ресторане с какой-нибудь приличной девицей, дабы осознать и осмыслить похвалы и обиды, по большей части им воображаемые.

Белозерский курил, прислонившись к стене, глядя в тёмное небо. На плечах его был наброшен кургузый кожух, которым пользовался служитель морга, заходя в ледник. Она кивнула ему и стала рядом. Он поднёс ей зажигалку и заговорил совершенно обыденно и очень просто — на ты, и это было приятное ей «ты», товарищеское «ты»:

— Помнишь неизвестного, скончавшегося от бешенства? Я набрал у него кровь. Пока он ещё был жив, разумеется. Я не успел должным образом прогнать пассажи через кроликов… Господи, я с тех пор ещё дома ни разу не был!

Он внезапно рассмеялся как-то зрело, опытно, по-мужски. Вера поймала себя на том, что любуется им, тем, как он чертовски хорошо сложён, как обаятелен, как умён. Какой потрясающий мужчина из него выйдет со временем.

— Что тебя так рассмешило?

— Между безумиями здесь я получил мощную порцию безумия по имени Вера…

— Не болтай ерунды, я очень рассудочный человек.

— А я тогда Простодушный из повести Вольтера.

— Так и есть, ты прекрасное дитя природы. Ты плоть от плоти этого романа воспитания.

— Не хочу с тобой говорить ни о чём таком сегодня. Вы мне уже наговорили, Ваша Светлость! В клинику, Вера Игнатьевна, поступил мальчишка трёх лет с бешенством. Я ввёл ему сыворотку, полученную мною из крови больного бешенством.

Он сказал это с неожиданным для себя равнодушием. Может, сказывалась усталость. Вера пожала плечами, хотя он ожидал бури.

— Свежеукушенный? Нет, тогда бы ты ещё имел только подозрение на рабиес, а ты говоришь с уверенностью.

— Две недели назад, развёрнутая клиника.

— Тогда мальчишка всё равно умрёт, вреда ты ему не нанёс, но никому, кроме меня, об этом не говори.

— Вера, ты разве не хочешь спать?

— Нет. Я привыкла. Я у Лары полчаса поспала, пока Сапожников…

Она замолчала. Этот мальчишка оказывал на неё расслабляющее действие. Это нехорошо. Ей не до того. Какого лешего она пустилась в объяснения? Вопрос — ответ. Не хочешь? — Нет. Хочешь? — Да. К чему эти нарративы?

— Вера Игнатьевна, не знаю, насколько мне удастся никому не говорить, потому что я сделал следующее…

Он поведал ей свою идею, к реализации которой приступил без чьего-либо разрешения. Внимательно выслушав, она горячо поддержала. Её очень обрадовало, что он так глубоко мыслит. Обрадовало не только как врача, увы. Она снова поймала себя на этом.

— Чертовски верно! Анабиоз у человека невозможен, но биопауза, контролируемая гипотермия — вполне! И чем моложе человек… У холода в принципе огромный потенциал и большое будущее. Но, боже мой! Это надо скрыть от Хохлова! Его наш эксперимент в восторг не приведёт.

— Это мой эксперимент! — пробурчал Саша.

Она рассмеялась.

— Спасибо!

— За что?!

— За то, что ты всё-таки щенок. Почаще напоминай мне об этом!

Выбросив окурок, она поцеловала Белозерского.

— Тебе бы стоило обратить внимание на Асю. Идеальная пара для тебя.

— Анна Львовна — прекрасная девушка со множеством достоинств.

— Я знаю. В неё влюблён Кравченко. Хотя как раз для него она не пара.

— Это почему же?

— Он сильный, умный, чувственный, зрелый.

— А я, значит, слабый, глупый, бесчувственный и неспелый?! И потому отличная пара для Аси? Как вам не стыдно, княгиня, оскорблять прекрасную девушку!

— Саша… Я из ревности.

Он так вспыхнул от радости — хорошо, конюшня была в отдалении, иначе она бы занялась.

— Так, всё! — строго сказала Вера Игнатьевна. — Есть невероятно увлекательная работёнка как раз по твоей специализации. Надо только с малышом пост обустроить.

— А где, думаешь, студенты? Я, может, и неспелый, но не слабоумный.

— В воду глядишь, малыш!

Когда Вера Игнатьевна с Александром Николаевичем явились в смотровую, Сапожников уже был в обществе Матрёны Ивановны, которую слабоумная тоже никак не желала подпускать к своему необъятному телу. Схватки становились всё сильнее, и она так трепала во время оных Сапожникова, что на него жалко было смотреть. Совместными усилиями не удалось вырвать Якова Семёновича из лап удивительной роженицы. Было принято коллегиальное решение обратиться за помощью к высшей силе. К Ивану Ильичу.

Тот, в момент оценив обстановку, строго выговорил Сапожникову:

— Вы, господин доктор, вроде и по-доброму с ней, однако насмешничаете и высокомерничаете, простите мужика за правду. А любая скотина, насколько бы сирой ни была, чует притворство. Её как зовут? — он оглядел всех присутствующих.

— Да не знаем мы, Иван! — рявкнула старшая сестра милосердия. — Как тут узнаешь? — она развела руками.

— Как ты имя для кошки узнаёшь? Или для кобылы. Берёшь и придумываешь. Коню, если, положим, породистый, то надо из имён…

— Ваня! — рявкнула Матрёна.

— Прозвище, в общем, всякой твари надо. Если нет — то дай! Будет она у меня… Катенька! Ты как насчёт Катеньки? — посмотрел он на слабоумную строго, но добро.

О чудо, несчастная посмотрела на него исполненным страдания и боли взглядом, не иначе раненое животное! А не так, как смотрела на Сапожникова! Матрёна Ивановна отвернулась, чтобы её тут в излишней чувствительности не заподозрили.

— Отпусти доктора, милая! Я тебе свою руку дам. У меня, вишь, рука крепкая, надёжная. Не то что у наших докторов, хотя они тоже работу работают, не совсем бездельники…

Иван Ильич говорил, говорил, говорил веско, но ласково, убедительно нёс какую-то ерунду, и Вера Игнатьевна спонтанно осознала, что у простого, казалось бы, древнего деревенского заговора есть целительная сила. Как и у молитвы. Это невероятная сила не столько слова, сколько личности произносящего. Все эти конструкции вроде «жнива ты жнива, отдай мне всю свою силу, земля родит, земля возрождает, земля меня силою награждает». Или… У Веры в памяти вдруг всплыло давно забытое, что шептала ей нянька в детстве, в таком глубоком, что и помнить не положено: «Батюшка Огнебог, ты всем богам бог, всем ты огням огонь! Как ты жжёшь и палишь в поле травы-муравы, чащи и трущобы, у сырого дуба подземельные коренья, семьдесят семь кореньев, семьдесят семь отраслей, так и спали с Веруши скорби и болезни. Ныне и присно и от круга до круга! Тако быть, тако еси, тако буди!» Всё это — определённый ритм, резонанс. Физика.

— Вот и славно, вот и идём, Катенька, куда доктора прикажут…

— Господи, кто с нею такое сотворил! Это же не человек, разве можно так?! — и железная Матрёна Ивановна расплакалась. Видимо, голос и ритм Ивана Ильича и её встряхнул. Ей оно, пожалуй, на пользу.

Хорошо, Аси не было. Она спала у себя в каморке крепко-крепко. Ей было стыдно и страшно, и очень многого она не могла уложить в своей хорошенькой головке и маленьком сердечке. Она накапала себе немного капель морфия. Совсем немного. Всего разочек.

Под патронатом Ивана Ильича Катенька позволила себя осмотреть. Матрёну Ивановну не подпустила, так что внутреннее исследование делал Белозерский. Во время схваток она выла так, что старшая сестра милосердия крестилась и бормотала:

— Всех перебудит, корова. Как шальной пёс на луну, ей-богу!

Александр Николаевич для верности выждал две схватки, дожидаясь их высоты.

— Что ты там так долго! — не выдержала Вера.

— Убедиться хотел. Предлежат две головки рядом и баллотируются синхронно.

Матрёна и Вера переглянулись.

— Ещё одну выжду для верности, Вера Игнатьевна.

Она кивнула. Спустя ещё одну схватку Белозерский с уверенностью огласил вердикт:

— Цефалопаги^1. Уникальный случай.

— Ты не ошибся?

— Вера Игнатьевна, мы можем ввести ей морфий, и вы её спокойно исследуете! — сказал Белозерский ровно, но исключительно высокомерно. Раз она смеет сомневаться в его акушерском гении!

Вера потёрла лоб.

— Что делать будем?

— Плодоразрушающую, Вера Игнатьевна. Не родит она. Акушерский постулат гласит: всегда спасай мать!

— Поучи отца е… ерунду нести! — прикрикнула на него Вера. — Алфавит мне ещё расскажи! Но если это действительно цефалопаги… При всём уважении к твоему акушерскому дарованию ты мог ошибиться. Сколько ты руками цефалопагов диагностировал?

1 Сиамские близнецы, срощенные головами.

— Эти — первые.

— То-то и оно! На голой теории идёшь.

— Отчего же головки двойни синхронно баллотируются, зависнув над входом в малый таз? Почему нашей роженице всё больнее, а схватки всё чаще и сильнее? Так и до разрыва матки недалеко.

Вера пожала плечами. Потрогала подбородок.

— Вера Игнатьевна, вы как хотите, надо делать плодоразрушающую.

— А если ты не ошибся и это действительно цефалопаги?

— Идём как можно скорее в операционную и берём в руки краниотом.

— Нет, если это действительно цефалопаги, не хотелось бы их разрушать, потому что…

Она замолчала.

— Потому что ты жаждешь получить уникальный препарат для клиники? — уточнил Белозерский. — Княгиня, это негуманно.

— Для университетской, — Вера акцентировала. — Для университетской клиники. Любой вариант развития событий негуманен, Саша.

— Господа хорошие, решайте скорее что-нибудь, меня эта кобыла измотала! — взмолился Иван Ильич.

— Матрёна Ивановна, разворачивайте операционную, будем кесарить!

— Вера Игнатьевна! При её габитусе от такого вмешательства у неё все шансы помереть.

Княгиня посмотрела на ординатора. Спросила тихо, проникновенно:

— Сейчас она живёт?

— Но с чего ты взяла, что цефалопаги нежизнеспособны?! А вдруг…

— Никакого вдруг! — резко перебила она. — Саша, ты идиот?! Если они родятся жизнеспособными и мать-олигофренка выживет на радость всем нам, скажи мне, Александр Николаевич, как они будут жить?! Или ты решил открыть цирк уродцев и бордель для извращенцев?

— Вера, тише ты! — бросилась к ней Матрёна.

— Чего тише-то?! Все свои! Или ты меня побежишь сдавать? Или Иван Ильич, который наверняка быстро бы окончил мучения раненой твари. Кто тут и что не понимает?!

Олигофренка Катенька взвыла так, что Матрёне показалось, что страшно мучается корова, и добрый крестьянин в таком случае прирежет её.

Александр Николаевич не мог понять… Только что Вера одобрила его чудовищный эксперимент, который вряд ли приведёт к результату, однако она поняла его и дала этот мизерный шанс на жизнь. А сейчас она в открытую заявляет, что собирается убить трёх живых существ… Она кем себя считает?! Богом?!

— Саша, я себя считаю человеком разумным, а не просто прямоходящим. Не вскидывайся, как породистый жеребец! У тебя всё на морде… извини, на лице написано, — прошептала ему Вера.

Как же различен человек. Безобразен он в своей разности или прекрасен — сложно сказать. Потрясение от того, как мыслит княгиня, какие решения она принимает, не помешало ему получить мгновенное и острое удовольствие от того, что она назвала его породистым жеребцом.

— Тьфу, болван! — заметила она. — Помоги Ивану Ильичу и Матрёне, не стой фонарным столбом, мигая светильником разума. — Никто никого не собирается убивать. Классическое кесарское сечение с надвлагалищным удалением матки. Если она останется жива — на что я очень надеюсь, потому как слишком дорожу своей репутацией, хоть в этом мне не откажи, — она хотя бы лишится репродуктивной функции. Если мы проведём плодоразрушающую операцию, она будет регулярно плодоносить, что, согласись, миру радости не прибавит.

Транспортировать Катеньку в операционную оказалось непростой задачей. Как-то справились. Но кто в силах её сдержать, пока Вера, Александр и Матрёна будут разворачиваться и мыться? В одиночку Иван Ильич уже не справлялся. Катеньке становилось всё больнее и страшнее, и она вела себя как ничего не понимающее смертельно раненое животное. Нужны были студенты. Белозерский побежал за ними. И требовалась Ася — на пост на леднике.

Он выяснил у персонала, где квартирует Анна Львовна. Оказалось, он тысячи раз проходил мимо этого помещения, но полагал его кладовкой для швабр и, сказать по правде, был недалёк от истины. На стук никто не ответил. Дверь оказалась незапертой, Ася крепко спала. Александр Николаевич и не представлял, что юные девушки могут спать таким богатырским сном. Насилу растолкал — не до церемоний. Извинился, конечно, но ситуация неотложная.

— Знаете ли вы, Анна Львовна, термин «анабиоз»? — скороговоркой начал он. — Термин был предложен в тысяча восемьсот семьдесят втором году немецким физиологом Вильямом Прейером. Анабиоз — это состояние, в котором жизнь останавливается, но не прекращается. Человека нельзя ввести в состояние анабиоза, во всяком случае на нынешнем этапе развития науки. Но в близкое к анабиозу состояние — летаргию — возможно. Поступивший мальчик…

— Боже мой! — ахнула Анна Львовна. — Я хотела всего лишь прилечь, а потом пойти к нему.

— Мы к нему и идём.

— Разве мы не в мертвецкую?

— Да, Ася, именно туда.

— Он умер?!

— Нет-нет, погодите, Ася, не плачьте. Я же вам и объясняю!

Они почти пришли, и толком объяснять было нечего. У Аси не хватало знаний и быстроты соображения. Она была всего лишь молоденькой сестрой милосердия. Стоило просто поставить ей задачу и сделать так, чтобы она не рухнула в обморок.

— Мы пришли! Пусть вас не шокирует то, что вы увидите. Это всё на пользу малышу. Может быть, на пользу, но точно не во вред. Что бы вам ни показалось.

Открыв дверь в подсобку, он сказал:

— Господа студенты! Вы срочно нужны в операционной, вам на смену я привёл Анну Львовну!

Студенты с радостью покинули мертвецкую, им было чудовищно не по себе нести пост при с виду мёртвом ребёнке, уложенном на лёд.

«Хоть бы чувств не лишилась, как Астахов…» — мелькнуло у Белозерского.

— Анна Львовна, маленький пациент уложен на ледник.

— На ледник?… Словно мясо или…

— Да-да, словно мясо или мёртвое тело.

— Но это же убьёт его! Переохлаждение…

— Нет. Ну то есть… Поймите же, его уже убивает вирус бешенства.

Ася часто моргала, не понимая, отчего Александр Николаевич, который ещё несколько часов назад был с ней так нежен и учтив, сейчас повысил голос. Поняв, что пугает Асю, он стал говорить спокойнее и проще. Ох, как же это сложно — говорить просто!

— Ася, умирает ли вода, становясь льдом? Нет. Но в замедленном, скованном токе её погибает всякая тварь, если не уйдёт в глубину. Если тело человека — вода, то глубины этих вод — нервная система, состоящая из нейронов. Термин «нейрон», Анна Львовна, ввёл в обиход немецкий анатом и гистолог Генрих Вальдейер… Господи, что ж меня уносит лекции читать! Я всего лишь хочу, чтобы вы поняли: нейрон — это глубина нашего тела, функциональная единица нервной системы, мозг состоит из нейронов, и не только он. Они — повсюду, но они — глубина. Есть надежда на то, что вирус бешенства ещё не поразил головной мозг маленького Пети Зотова. Потому мы замедляем его токи, чтобы вирус погиб. Ясно?

— А когда станет ясно, не ушла ли тварь в нейронную глубину и не заморозим ли мы вместе с водой младенца?

«Фуф!» — Белозерский мысленно выдохнул. Всё-таки какая она замечательная и сообразительная девочка! Он обнял её. Для него тактильность была актом проявления радости по любому поводу. Как это воспринимают другие, в особенности такие девушки, как Ася, он не задумывался никогда.

— Дней пять. Возможно, неделя. Всё это время нам придётся держать малыша в состоянии гипотермии, не поднимая до температуры жизни, но и не опуская до температуры смерти. Ваша задача — следить за состоянием льда, температурой и скоростью введения физраствора. И помнить, что это тайная миссия. Во всяком случае, пока. Хотя, конечно, в секрет посвящено довольно людей. Но все они надёжны.

— Я вас не подведу, Александр Николаевич!

Анна Львовна решительно вошла в подсобку. Чуть отшатнулась, ибо вид маленького ребёнка во льду вряд ли кого-то оставит равнодушным. Но то ли те капельки, что она приняла, придали ей мужества, то ли слово «миссия», употреблённое её кумиром. Белозерский накинул на неё кожух, целомудренно поцеловал в лоб и унёсся наверх, в операционную.

Студенты с большим трудом удерживали мычащую от боли и ужаса слабоумную на операционном столе. Вера и Александр помылись, и Матрёна Ивановна наконец успокоила её хлороформом, на что тоже ушло времени куда больше положенного.

— Батюшки святы, здоровая какая! — прошептала старшая сестра.

— Чего смотришь, скальпель в руки — и вперёд! — прикрикнула Вера Игнатьевна на Белозерского.

— Вы позволяете мне быть хирургом? Серьёзно?! В вашем присутствии?!

— Нет, ну что ты! Самое время для шуток!

Он взял скальпель и, весьма ловко пользуясь им, в момент послойно вскрыл брюшную полость. Вера одобрительно присвистнула, не забывая споро ассистировать.

В предбаннике операционной сидел Иван Ильич и плакал. Нет, слёз не было видно на его лице. Но он плакал. Выданный ему пузырь со льдом, во избежание образования гематом от захватов Катеньки, валялся рядом. Барское это дело, на нём и так ничего не останется.

— Когда человек мучается — ладно. А когда божья тварь бессловесная… — пробормотал он в пол.

Александр Николаевич выполнил разрез на матке остро, растянул его и начал извлекать младенцев, действительно сросшихся головами. Это было невероятно сложно, несмотря на его ярко выраженные хирургический и акушерский таланты. У него не хватало опыта манипулирования плотью в нестандартных ситуациях. Вера же созидала нестандартные методики, потому он уступил главенствующее место её рукам. Когда она извлекла плоды, даже многое повидавшая Матрёна Ивановна осенила себя крестным знамением. После чего грохнулась в обморок, предусмотрительно отдёрнув руки от инструментального столика. Порудоминский, стоящий на маске, сглотнул, но невероятным усилием воли остался в сознании. Нилов выбежал в предбанник и там приник к умывальнику. Надо ли уточнять, что Астахова сознание покинуло прежде всех.

— Что стоишь столбом! Зажимы на пуповины! Ты не мог при внутреннем исследовании предположить, что это цефалоторакопаги^1!

— И они живые! — побелевшими губами пробормотал Белозерский.

Матрёна кое-как пришла в себя и забрала с операционного поля слегка попискивающую химеру.

1 Сиамские близнецы, сросшиеся головами и туловищами.

— Бихориальные моноамниотические, плотно сросшиеся головами и грудными клетками сиамские близнецы. Живые! — в хтоническом ужасе шептал Александр Николаевич, пока руки делали привычную работу.

— Где же твоя радость?! Не то страшно, что чудовище живо. То страшно, если чудовище выживет. И знаешь почему?

— Потому что никто не заслуживает чудовищных мук, в особенности невинное чудовище.

— Мой славный мальчик, — ласково сказала Вера. — Вот ты и всё понял. Иногда для этого достаточно лишь раз увидеть. Что будет значить тысяча слов о гуманизме, когда Матрёна Ивановна сейчас не может решиться на акт гуманности. Мотя! — крикнула она старшей сестре милосердия, — ты нам нужна как операционная сестра! Просто отойди от них! Они — не раненая в бою кобыла, наматывающая на копыта собственные кишки. Им не нужна спасительная пуля. Им не больно и не страшно. Они уйдут спокойно и безболезненно, всего лишь оставь их.

Матрёна Ивановна вернулась на позицию операционной сестры и сдавленно, хрипло произнесла:

— Бог мёртв. Он умер, не вынеся людских страданий.

— Матрёна Ивановна, вы читали Ницше[26]?! — ошарашенно отозвался Белозерский, не отрываясь от раны.

— Саша, ты малолетний недотёпа! — хмыкнула Вера. — Мотя, двузубые щипцы!

Матрёна подала инструмент.

На этапе удаления матки началось гипотоническое кровотечение, и спасти несчастную Катеньку не удалось. И никто бы, даже сам Господь Бог, если он жив и наблюдал эту сцену, не придрался бы к хирургической тактике и лечебным мероприятиям. Когда Вера была хирургом и врачом, она действовала со всей отдачей ремеслу. Студенты впервые видели, как женщина умирает на столе от гипотонического кровотечения. Они жались друг к другу, как перепуганные дети, а между тем это были взрослые молодые мужчины. Астахов ещё и разрыдался. Его долго не могли успокоить и оттащить от тела Катеньки, уже накрытой белой простынёй. Всё-то он не мог поверить, что человек — это просто анатомический набор, снабжённый физиологическими функциями, всё-то ему хотелось души, смысла, понимания того, зачем была соткана во чреве матери такая Катенька. Он обнимал её огромное обескровленное мёртвое тело, и его еле отволок Иван Ильич, приговаривая:

— Что ж вы, господин скубент! Вертайтесь в себя! И мы умрём — города не залягут. Умереть — то самое лёгкое. Смерть добра, смерть любит, смерть нежна, как матерь 1. Легко нашей Катеньке, вознеслась по воздусям, заснувши как дитя малое. Счастлива наша Катенька, что ж вы всё бьётесь, господин скубент!

Нет, Иван Ильич не читал Евгения Сергеевича Боткина. Как Матрёна Ивановна не читала работ Фридриха Вильгельма Ницше. Это были их собственные мысли и чувства. Не всем приходит в голову записать. Да и некогда.

1 Иван Ильич повторяет почти в точности уже встречавшуюся в романе цитату из книги Е. С. Боткина «Свет и тени русско-японской войны 1904-5 гг.».

Глава XXX

Вера Игнатьевна и Александр Николаевич курили на заднем дворе. Занималось марево, принятое в Петербурге за рассвет.

— Вера…

— М-м-м?

— А если бы плодоразрушающая — она бы осталась в живых.

— Если бы её кто-то не родил, она бы и не мучилась. Если бы неизвестно кто её не оприходовал, то она бы и не понесла. Если бы я не шла в тот час по той дороге… Если бы не бы, выросли бы грибы, да все белые бы. Вы меня утомили, Александр Николаевич, казалось, всё было понято в операционной. Вы вроде не глупы… Прекратите бесконечный внутренний монолог. И в особенности прекратите изливать его на меня. Саша, оставь, пожалуйста, все свои соображения для клинического разбора случая, а сейчас просто кури. Освободи голову от мыслей и тело от чувств.

— А душу?

— Что душу?

— Душу от чего освободить?

— Душу заморозить, дорогой мой. Иначе смятения разума уйдут в глубину и сожрут тебя похлеще вируса бешенства. Да-да, не дёргайся. Ты в новом твоём чувственном приключении выставил это за околицу. А я всё держу под контролем. Во всяком случае, очень стараюсь. Сейчас докурим и пойдём к мальчишке Зотову. Где нет места смятению — там есть дисциплина дела.

Они зашли в клинику.

Спустя двадцать минут из конюшни вышел Иван Ильич и вывел Клюкву. Настало время запрягать госпитальную карету. Извозчик никак не мог опомниться после случившегося ночью, как с этим справиться — он не знал, всё только целовал кобылу в морду. По двору неспешно шёл профессор.

— Доброго утра, Алексей Фёдорыч! Вы чего в такую рань?

— Здравствуй, Иван! Да вот к пациентке на дом вызывали.

— Серьёзное что?

Хохлов иронично произнёс, разведя руками:

— Видения покойного жениха.

— А-а-а! Понятно. Корову бы доить вставала, так и не было бы видений.

Профессор усмехнулся, согласно кивнув.

— И чего я теперь уже домой пойду? Всё одно скоро сюда. Тут что?

Иван Ильич не стал отвечать. Что он мог ответить? Ранее он весьма охотно посвящал профессора во всё, что произошло в его отсутствие. Но с тех пор как в клинике появилась Вера Игнатьевна, он сразу и безоговорочно, каким-то наитием принял её верховенство. Он очень любил Хохлова, но житейский опыт подсказывал ему промолчать. И про Катеньку. И про то, что господа доктора засунули мальчишку в корыто со льдом и прячут в мертвецкой. Сами разберутся, без него.

— Да так!.. Лучше скажите, как племяшка-то ваша, — искренне и от души поинтересовался он. А вовсе не для того, чтобы переменить тему.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — трижды поплевал через левое плечо Алексей Фёдорович, и глаза его радостно вспыхнули. — Замечательно! Дети! Чем меньше, тем подвижней метаболические процессы. Головной мозг ещё недостаточно зрел, чтобы жадное до жизни тело допустило его главенство. Тем и спасаются.

Профессор всегда говорил с Иваном Ильичом как с ровней.

Осознанно это было или же он интуитивно считал мужика умным — бог весть. Госпитальный извозчик уважал эту манеру Алексея Фёдоровича и давно наловчился переосмысливать мудрёные слова, суть которых он улавливал легко и просто.

— Мальки — они такие, да! Где взрослому — беда, они, бывалоча, отряхнутся, засмеются, глядишь, и побёг себе! Ну то и я пойду, Алексей Фёдорыч. У меня дел… сами знаете.

Профессор зашёл в клинику. Иван Ильич ещё раз поцеловал кобылу в морду и сказал ей сурово, но со всей любовью, на которую был способен:

— Клюква, если тебя муки тяжкие настигнут — я своей рукой прекращу. В моей воле! А человекам — только на всевышнее милосердие уповать. У боженьки, видать, дамочки, от бессонницы мающиеся, — в очереди первые. А! — махнул он рукой. — Пошли в своё запрягаться. Поработал лекарем, хватит с меня. Коли не поп, не суйся в ризы. Всю душу вывернул. Как они в разуме-то остаются?

Когда карета была запряжена, во двор вбежал Кравченко.

— Иван Ильич, поехали! Я на службу иду — по улице дворник бегает, прислугу чью-то во дворе нашёл…

— А господа для своей «домашней сволочи» повозку справить — никак?!

— Остёр ты, Иван! Их пятьдесят лет как можно называть людьми, но относятся к ним именно так. Ты социальный диспут хочешь устроить или человеку поможем? Недалеко тут. Я бы и сам справился, да больно крупная. Бегать извозчика искать — к тебе быстрее.

— Запрыгивайте на козлы, Владимир Сергеевич! Готова карета! Сами болтаете…

Во дворе доходного дома на скамейке лежала женщина, на вид лет шестидесяти, крупная, мужиковатого сложения. Видимых повреждений нет, глаза открыты, но сознание в них не плещется. Кажется, она в состоянии шока. Рядом с нею находился дворник — для остальных обитателей ещё рано.

Это был доходный дом из тех, чьи жильцы представлены пёстрой социальной палитрой. Состоятельное чиновное дворянство, банкиры, промышленники и купцы селились вдоль наружных фасадов, предпочитая третьи этажи. На первых находились салоны, ателье, магазины, кафе. Этажами выше третьего — публика попроще вроде мелких служащих. Квартиры по внутреннему периметру, мансарды, флигели, мезонины, чердаки обычно отдавались внаём представителям богемы, студентам, разночинцам и отставным военным нижним чинам.

Фельдшер и госпитальный извозчик с помощью дворника уложили женщину на носилки.

— Татьяна Васильева. Уж такая здоровая, что не каждый мужик! — пояснял дворник, сопровождая носилки до госпитальной кареты. — По сто раз на дню туда-сюда носится. Затемно встаёт, за полночь ложится. Как господ гимназистов горячим завтраком накормит, так барина пора на службу справлять. Бежит за горячими булками и утрешней газетой. Как раз в это время. Барин, поди, недовольный!

— Где же её хозяева?

К процессии подбежала девчонка лет десяти с газетами и бумажным пакетом с булками, надо полагать. Уж очень аппетитный запах.

— Ужо меня послали. Бегу, не то выпорют.

— Как так выпорют? — спросил Кравченко.

— Известно как. Ремнём!

— Чего ж они не спустились, как Татьяна их не вернулась?

— Так они кричат, что она пошла дочерь свою убогую искать, та день тому пропала. И что уволят они её, потому как добра не помнит.

— Какую дочерь убогую? — вскинулся Иван Ильич, цепко оглядев Татьяну Васильеву.

— Юродивую, блаженную, на голову слабую! Она и говорить-то не умела, мычала. Огромная, как квашня. Куда такая потеряться могла, мы уж всё кругом оббегали. Как сквозь землю провалилась! Никто и не видел, расспрашивали. Такую как не заметить? Горе-то, горе какое! — и девчонка, жизнерадостно выкрикнув положенную формулу, понеслась «к господам» на всех парах.

Иван Ильич помрачнел. Но темы не коснулся. Сказал лишь:

— Тебе, вишь, Сергеич, руки не отломит носилки таскать. Ты, чай, дворянин и с должностями был. А барину с третьего этажа до собственной прислуги во двор выйти — спина переломится.

— Скверными и простые люди бывают, не обобщай, Иван Ильич.

— И то верно.

— Всякие всякими бывают, — покачал головой дворник. — Но таких гадов, как Аврутовы, у которых она служит, ещё поискать. Особливо сынок их старшой! Уж такая говна! — добавил он, помогая устроить носилки в карету.

Алексей Фёдорович уже, разумеется, был осведомлён о произошедшей материнской смерти и уникальном явлении на свет божий сиамских близнецов, тоже почивших. Где жизнь, там и смерть. Ничего с этим не поделаешь. С утра пораньше к нему явился студент Астахов с прошением дать ему направление на теоретическую кафедру после прохождения полулекарского экзамена. Профессор решил поуговаривать талантливейшего молодого человека остаться и потому на утренний обход не пошёл. Или он решил поуговаривать студента, чтобы не пойти на обход.

Вера Игнатьевна крепко забирала клинику в свои руки. И была права. Он не хотел ей мешать. Но и отпустить сразу не мог. Так бывает, когда дитя отлично плавает или ездит на велосипеде и не нуждается в твоей помощи. И не просто не нуждается, а куда лучший пловец или велосипедист. Но ты сидишь на берегу и смотришь, смотришь. Или бежишь по дорожке, хотя колёса крутятся уже далеко-далеко от тебя и дитя скрывается из виду. Но сердце болит, не накрыло бы волной. Но душа ноет: не упало бы дитя, летя с крутого пригорка.

— Вместе уйдём в теоретики, Алексей Владимирович! — рассмеялся профессор Хохлов под конец беседы.

В морге на столе покоилось необъятное тело Катеньки. Вера и Белозерский зашли проведать мальчика Зотова, ставшего любимцем всех его тайных стражей. Даже изо всех сил оберегающий репутацию циника студент Порудоминский, и тот, сменив Асю на посту, читал малышу сказки.

— Он же вас не слышит, — сказала Вера.

— Мы не можем этого знать. Я, Вера Игнатьевна, увлекаюсь нейрофизиологией. Там куда как много тайн. Можно сказать, что мы ничего ещё и не постигли. И в наш век научно-технического прогресса мы знаем о мозге примерно столько же, сколько знали о нём древние.

— Если вы о древних ацтеках, то они, может, знали и куда больше нашего! — усмехнулась княгиня.

Порудоминский взял это себе на вооружение. Остроумная она, эта княгиня. Хоть и баба. Понятно, почему Сашка Белозерский от неё без ума, хотя и старовата для него.

— Разве в оперативном смысле! — тем не менее возразил он.

— «Оперативный смысл» — это лишь дошедшее до нас в виде археологических находок.

С малышом Зотовым всё было… неизвестно как. Единственное, что можно было утверждать наверняка: управляемая гипотермия стабильна, и маленькое тело на неё реагирует хорошо. Его отец забегал до гудка поинтересоваться. Ему сказали, что Петенька на процедурах, непонятных простому рабочему, велели не волноваться и сегодня больше не приходить. Говорить простому рабочему, что непростая процедура непонятна самим образованным господам врачам и действуют они интуитивно, на ощупь, — не стали. Как сказал Кравченко, посвящённый в авантюру: «Если капитан демонстрирует бессилие, чего ждать от команды?» Так что врали папаше Зотову складно, уверенно.

Когда они шли из подсобки через прозекторский зал, Александр Николаевич остановился у тела Катеньки.

— Всё-таки это каждый раз страшно… Articulo mortis[27].

— Это момент смерти, Саша. Просто момент смерти. Мы констатируем милосердие господне. Идём, обход поступивших. Не до лимфатического будаду.

— Вы тоже знаете это выражение?! — обрадовался Александр Николаевич.

— Разумеется. В отличие от Матрёны и нашего бесподобного Ивана Ильича, мы с тобой глупы и потому слишком много читаем. Конечно, я выписываю «Ниву». Когда мы вдвоём, называй меня на ты. Мы с тобой уже складывались в зверя с двумя спинами. И пока ты не завопил, что это из «Отелло», я скажу, что надеюсь ещё не раз это проделать… Господи, Саша, нельзя так! Ты только что грустил о моменте смерти, а тут струишь из глаз фаворский свет лишь на том основании, что половым актам со мной быть. Не перебивай! Продолжу:…не раз это проделать, если ты пообещаешь мне не придавать половому акту больше значения, нежели половой акт.

— Но как же…

— Нежности и чувственности, ласки и приятности и прочего джентльменства это не исключает, напротив. Но и устраивать из этого театр драмы мы не будем.

Они вышли из морга. Всё, что он хотел немедленно ей изложить ввиду того самого джентльменства, пришлось отставить. Клиника начала активную утреннюю жизнь. Странно бы выглядел руководитель лечебной частью, коему молодой ординатор сверх штата городит любовную чепуху.

Консилиум стоял у кровати обездвиженной Татьяны Васильевой. Докладывал студент Нилов:

— Поступила с улицы, сбор анамнеза затруднён. Неврологическое обследование особенностей не выявило. Реакция зрачков на свет есть. Асимметрия лицевой мускулатуры отсутствует. Пронация-супинация — в норме, противоположная конечность откликается.

— Ваши предположения, господа ординаторы и студенты? — обратилась Вера Игнатьевна к присутствующим.

— Истерический паралич, — высказался Белозерский. Вера кивнула на пациентку: «Подтверди!» Александр Николаевич достал из кармана неврологический молоточек, легонько постучал под коленную чашечку, в нервное сплетение — нога чуть дёрнулась, но Васильева никак не среагировала на это мимикой. Лицо её осталось безжизненной маской.

— Очевидно, истерический паралич!

— Каковы причины подобного состояния?

— Переутомление, — сказал Концевич. Разумеется, он присутствовал на обходе. Он никогда не опаздывал, но и никогда не задерживался дольше положенного. И уж точно его никогда не заносило в клинику внеурочно.

— Здесь вероятны ещё сильные эмоции и тревожные переживания, — добавил Кравченко. — Со слов соседки, слабоумная дочка пропала вчера.

— Что?! — воскликнула Вера и внимательнее вгляделась в лицо Татьяны Васильевой. — Господин Нилов, прошу вас с Астаховым сходить к хозяевам пациентки и уточнить подробности быта и выяснить описание пропавшей слабоумной. А равно что предпринято для поисков.

Скоро студенты вошли во двор доходного дома, жизнь которого уже кипела во всём её шальном разнообразии. Первым делом обратились к дворнику.

— Чего вам, господа хорошие?

— От вас недавно женщину привезли в госпиталь…

— Ага, Татьяну Васильеву. Господа ейные уж тут устроили сцену.

— Я к господам, а ты здесь поразнюхай.

Нилов направился в подъезд. Астахов угостил дворника папиросой.

— Курите?

— Чего ж не покурить, коли угощают. А там вашего приятеля чаем не напоят, и не надейтесь! — хмыкнул дворник, взяв папиросу. Астахов подал огоньку, дворник затянулся. Ничто так не располагает к откровенности, как совместный перекур.

— Одна у Аврутовых Танька Васильева была на… — прищурившись, дворник посчитал на пальцах: — Барыня. Барин. Гимназистов двое. И три барышни… На семерых. Сапоги и одежду вычисти. Самовар поставь. Уйдут гимназисты и барин — барыню и трёх барышень справлять. Снова калоши, платье вычисти. Кофе по кроватям разнеси. Между делом — комнаты убрать, лампы заправить, а там и в лавку бежать, к обеду суп и горячее ставить.

— Чего ж они одну прислугу держали?

— Так дешевле, господин хороший. Они бы нигде так не вывернули, уж такие скареды, да у Таньки положение безвыходное. С такой-то дочкой никуда не брали. Танька-то всё занята, головы не разогнуть. А старшенький гимназист дочку ту давно… Как уж поднималось, и не знаю. Не по-людски, прямо скажем. Как овцу, прости господи! А там и младшенький в возраст вошёл. Так эти сквалыги всё знали. Вот тебе ещё и на доме терпимости экономию ввели. Прибавление в господском семействе ожидалось. По дочке той и не видно, если мельком, или кто в городе родился, тварного мира не знает. Однако ожидалось.

Астахов бледнел на глазах. Он окончательно утвердился в своём нежелании работать с живыми людьми, в невозможности этого. Дворник не замечал изменений в состоянии случайного собеседника. Он выговаривал своё. Ему было мучительно жаль и Татьяну Васильеву, и её дочь. Ничего кроме горького смирения, сдобренного простонародным ехидством, ему не оставалось.

— Прислуга — она ж мыться господским мужьям и сыновьям подаёт, носит в кровати чай, помогает одеваться. Как с попойки придут — сапоги им сымает, спать укладывает. Танькина-то сапоги чистить обучена была. Ну, они её по закоулкам и… Так-то она сама толстая. Кто разберёт. Между тем как вчерась ввечеру выть стала страшно — старшенький её со двора погнал.

Лицо Астахова пылало. Из подъезда вышел Нилов.

— Беседовать господа отказались. За лечение платить — тоже. Объявлено: рассчитали Татьяну Васильеву, ибо ленива и жрали-с с дочуркой в три горла.

— Эва! — махнул рукой дворник, сплюнув. — Вы, господа, идите. Не хотелось бы при вас загибать в три этажа, в крест и в веру. А мне очень надо…

Вера курила на крыльце заднего двора, когда к ней подбежали студенты и Нилов сбивчиво попытался изложить суть. Разумеется, не надо быть студентом медицинской академии, чтобы сложить два и два. Астахов всхлипывал и размазывал слёзы по лицу, пытаясь отдышаться.

— Вера Игнатьевна!.. Это же наша!.. Наша… Катенька!

Вера поняла это ещё у постели Васильевой. Нилов с таким шумом всосал воздух, что она резко оборвала его:

— Врачи не плачут!.. На людях. Доложи и вон, в конюшню иди рыдай! Только недолго. Порудоминского на посту сменить надо.

Нилов взял себя в руки.

— Господа Аврутовы — хозяева Васильевой. Дочь её, слабоумную Катеньку, со двора согнали, как поняли, что рожает. Ничего знать не желают.

— Иван Ильич! — окликнула Вера крутящегося тут же извозчика.

— Я, Ваше Сиятельство, вам не сказал, чтобы вы не совались по горячке…

— Ты мне поможешь или нет?

— Запряжено, милости прошу, запрыгивайте!

Княгиня как была, в белом халате, в мгновение оказалась на козлах.

— Вы только…

— Мне твоя физическая сила нужна, а не советы и рекомендации! Ответственность на мне!

— Да не ответственности я боюсь! За вас переживаю, дура вы эдакая!

Иван Ильич хлестнул Клюкву, она аж головой тряхнула, глазом покосив. Не в его привычке это было.

— Пардонов просим, Ваше высокоблагородие! — язвительно повинился госпитальный извозчик не то перед кобылой, не то перед княгиней.

Через полчаса Вера Игнатьевна приволокла в прозекторскую невысокого пухлого господинчика лет пятидесяти. Он изо всех сил упирался, но ей и одной хватало сил его удерживать. Иван Ильич с хлыстом, впрочем, был рядом. На всякий случай. Возможно, дай ему волю, он бы поступил и покруче. Но то, что эта великолепная женщина так рискует, будучи не в силах обуять гнев… Будь на месте Ивана Ильича Авдей, он бы тоже поведение Веры не одобрил. Возмездие надо творить тихо.

На цинковом столике, предназначенном для инструментов, лежали тела цефалоторакопагов. Астахов вскрывал Катеньку. И делал это виртуозно, уважительно. Дело успокоило его. «Кажется, он и впрямь прирождённый патологоанатом», — промелькнуло у Веры.

— Это произвол! На каком основании?! — сдавленно хрипел господинчик. Княгиня ловко удерживала его за галстук.

— Ваши внуки, господин Аврутов!

Он зацепился каблуками, довольно высокими — компенсировали рост — за шероховатость пола, и сам был тому не рад, потому что бешеная баба тянула за галстук. Милосердный Иван Ильич наподдал ему под зад, и Аврутов полетел мордой в трупики под Верину реплику:

— Не желаете проститься с покойными?

И ещё дважды его приложила.

— Первого облобызайте, гадина! И второго, тварь!

В мертвецкую влетел Белозерский и стал оттаскивать Веру от Аврутова. Чтобы она действительно не придушила сволочь, безвольно повисшую от потери сознания.

— Вера, что ты творишь!

Опомнившись, княгиня выпустила сомлевшего Аврутова из рук. Иван Ильич было сделал движение — принять, как делает любой добрый человек, видя, что кто-то падает. Но окоротил себя. Господинчик крепко приложился головой о плиты прозекторской. Но он был в шляпе, это смягчило удар. И тут нежный Астахов, этот ласковый человечек, решивший уйти из медицины живых, вдруг начал пинать бессознательное полное тело господинчика.

Влетевший в морг Концевич легко остановил студента, успев шепнуть ему:

— Это не то! Не так! Их всех надо давить…

На некоторое время повисла пауза. Немая сцена. Разъятый труп слабоумной. Мёртвые цефалоторакопаги. Опустошённая Вера, смотрящая в никуда пустыми глазами. Придерживающий её за руку Белозерский, осознающий, что она этого не чувствует. Концевич, удерживающий Астахова. Отвратительный господин, поверженный на холодный пол.

— Приведите его в чувство!

Вера вырвалась от Белозерского и скрылась в подсобке.

Анна Львовна всё слышала, но ни в коем случае не хотела себя обнаруживать. Это не её дело. Её забота — смотреть за малышом Зотовым. Она переменила ему простыни, прежде поменяв лёд в лохани. В этом ей помог Порудоминский, когда в зале был только мирный Астахов, вскрывающий тело. Ася не любила вскрытий. И не хотела бы, чтобы её тело вскрывали. Она всё понимала про науку, но надеялась умереть как-нибудь естественно, в глубокой старости, дома, в своей постели… Сбудется же у неё и свой дом, и своя постель. Хотелось бы, чтобы дом и постель эти были благополучны, благонадёжны. Чтобы муж красавец и богач. Чтобы здоровые малыши, две девочки и два мальчика…

Резко ворвавшаяся княгиня Данзайр прервала Асины мечтания. Работу Анна Львовна делала тщательно, с необыкновенной лёгкостью. А в голове роились картины одна привлекательнее другой. Она чудовищно устала и потому приняла совсем чуть-чуть капель настойки опия, даже не капель, а каплю. И всё как рукой сняло, тело стало бодрым и ловким, голова светлой, на душе — ясно и радостно.

Прислонившись к косяку, Вера несколько раз глубоко вдохнула, выдыхая долго и по чуть-чуть. Сделала несколько странных упражнений, при этом неотрывно следя за действиями Аси. Просто чтобы зафиксироваться на чём-то.

— У вас золотые руки, Ася.

— Спасибо, Вера Игнатьевна! — тепло откликнулась сестра милосердия. Сейчас она любила княгиню, восхищалась ею. Не понимала, как она могла испытывать к этой воистину достойной женщине что-то, кроме уважения и любви.

— Я слышала и… подглядела, как вы его! Я бы так хотела, но не смогла бы! Я вами восхищаюсь!

— Зря.

— Почему?!

— Никому пользы не принесёт. Только неприятности. Гнев, Анна Львовна, плохой товарищ. Если уж аристократ не может сдерживать гнев, то что пенять на гнев народный, который непременно воспоследует, потому как подонков вроде этого господинчика слишком много!

В подсобку зашёл Белозерский. Ася вспыхнула, увидав его. Но вид у Александра Николаевича был холодный, отстранённый, какой-то очень… докторский. Корректней Анна Львовна сформулировать не могла. Достав фонендоскоп, он подошёл к лохани, выслушал сердце и лёгкие малыша Зотова. Проверил глубокие рефлексы. После чего обратился к сестре милосердия:

— Вы и студенты прекрасно смотрите за малышом. Благодарю. Будьте любезны, оставьте нас с доктором медицины княгиней Данзайр наедине.

Асю так перепугал неожиданно официальный тон Белозерского, что она пулей вылетела из подсобки. И уже наверху, в коридоре клиники, вспомнила, почему ей так неприятна Вера Игнатьевна. Потому что Ася ей проигрывает по всем фронтам. И происхождением, и образованием, и воспитанием, и привлекательностью. Эти соображения так её рассмешили, что она решила добавить себе в чай ещё капельку. И всё, всё!

— Что ты творишь?! — прошипел Вере в лицо Белозерский, подойдя вплотную и крепко взяв за руки.

— С ума сошёл?!

Вера попыталась высвободиться. Но Саша был силён.

— Это ты с ума сошла! Вся такая бесстрашная! А о старике Хохлове ты подумала? Пока он официально не передаст тебе бразды правления, он здесь за всё в ответе. Это не поезд! Ты не на войне! Как твой оголтелый героизм ему аукнется, ты подумала?

— Мальчишка-эгоцентрик, ничего в жизни самостоятельно не сотворивший — табун нянек ему на ранки дует и вавки целует, — морали мне взялся читать?! — ехидно выдохнула она ему в лицо.

Несколько мгновений они смотрели друг на друга с такой яростью, что, не будь в мертвецкой столько льда, какая-нибудь старая тряпка, пропитанная формалином, непременно бы воспламенилась. Александр Николаевич припёр Веру к стене.

— Больше не буду повторять: я не мальчишка!

Он поцеловал её. Это был не ласковый поцелуй.

Она не против была заняться тем, чем никак не позволительно заниматься в подсобке прозекторской рядом с лоханью, наполненной льдом, на котором покоится ни живой ни мёртвый мальчуган.

Половое влечение сродни гневу на биохимическом уровне, и оба эти чувства случаются опасно необузданными.

В том, что мужчина и женщина совокупляются по обоюдному согласию, нет ничего трагического.

Что касается самого акта — он в принципе нелеп, в любой обстановке. Для стороннего наблюдателя.

И любые попытки описывать таинство происходящего в это время между мужчиной и женщиной — глупы и постыдны, как любая пошлость.

Глава XXXI

Аврутова привели в чувство. Алексей Фёдорович вынужден был приносить извинения. Выслушивать истерические угрозы. Успокаивать. Снова выслушивать…

Едва Аврутов покинул клинику «Община Св. Георгия», Алексей Фёдорович вызвал Веру к себе.

— Как я могу доверить тебе управление клиникой?! — кричал учитель, в ажитации расхаживая по кабинету.

Княгиня молчала, разве метнула в профессора отчаянный взгляд. Он поднял ладони в примирительном жесте.

— Да! Без горячности нет врача, нет хирурга, нет личности! Но без холодности, без рассудочности — нет администратора. Нет порядка.

Он тяжело вздохнул и присел рядом с Верой.

— Алексей Фёдорович! Вы понимаете, что из-за Аврутовых и тьмы им подобных и не будет порядка. Они — суть брожения народных настроений. Когда «кухаркины дети» взбунтуются — они сметут всех, без разбора. Хохловых, Белозерских, Данзайр… Во всех видя только лишь Аврутовых! И поделом нам будет! Знали, видели, ничего не делали!

Профессор укоризненно покачал головой.

— Вера, давать волю гневу — не значит что-то делать.

Он встал, подошёл к телефону, поднял трубку, повертел ручку.

— Барышня, соедините с полицмейстером!

Вера поглядела на Алексея Фёдоровича с недоумением, к которому примешивались возмущение, крайняя степень удивления и много прочего, свидетельствующего о том, что она менее всего ожидала, что учитель сдаст её. Ожидая соединения, Хохлов тихо сказал:

— Дура! Вот кто ты в гневе!

После чего уже громко произнёс в трубку:

— Андрей Прокофьевич? Здравия желаю! Профессор Хохлов. Я вот по какому делу…

Владимир Сергеевич сидел у кровати Васильевой. Пациентка была всё так же безучастна. Глаза её были открыты, моргала она редко, не осознавая рефлекторного акта. Кравченко принимал решение. Стоило применить по-офицерски честное и жёсткое терапевтическое воздействие. Глядя прямо перед собой, он твёрдо произнёс:

— Вставать тебе надо, Васильева. Дочку хоронить.

Пристально взглянув на Татьяну, он не отметил никакой реакции. Но продолжил ровно, спокойно:

— Дочка твоя нашлась. Мучения её закончились.

Он перекрестился, и это был не формальный жест.

— В последний день её жизни с ней были добры. Потом она просто уснула и не проснулась. Как и положено праведникам.

Ещё раз цепко окинув пациентку взглядом и не обнаружив реакции, он потрепал её по плечу, встал.

— Не волнуйся, похороним по-людски. Я всё устрою, как положено, и оплачу. В моём родовом склепе твоей дочери будет спокойно. За именем настоящим к дворнику пошлю.

Уже на выходе из палаты он обернулся на хриплый измождённый голос. Васильева сидела на кровати, тяжело опустив изуродованные тромбофлебитом ноги.

— Спаси Господь того, кто её к вам привёл. И вас. Коли не шутите. Не на что мне хоронить. И негде. Катериной её звали.

Стараясь остаться академичным, чтобы не нивелировать достигнутый эффект эмоциональной реакцией, Владимир Сергеевич спокойно ответил:

— Кто же таким шутит? Вы ложитесь. Я старшую сестру милосердия пришлю. Она вам всё расскажет.

Матрёна Ивановна единственная могла справиться с этой миссией как должно.

В кабинете полицмейстера господин Аврутов, человек немалых доходов и довольного влияния, кипел яростью благородной. Андрей Прокофьевич выслушивал его с искренним радушием, сочувственно кивал, осуждающе качал головой.

— Возмутительно! Это не просто оскорбление действием! Это нанесение телесных повреждений! У меня позвоночник нездоровый и грудная жаба! Немыслимые инсинуации! Клевета! Я всё подробно изложил в письменном виде. И я надеюсь, вы со всей тщательностью отнесётесь к моему заявлению! Я осведомлён, что эта особа вызывает недовольство в порядочных кругах и состоит под полицейским надзором. Что неудивительно! Но если доселе она позволяла себе только политические выходки, то уж это, извините, уголовное преступление. Я освидетельствовался по медицинской линии у своего доктора, и его заключение, извольте видеть, приложено, — он ткнул жирным пальчиком в бумаги на столе. — Я уважаемый человек, с большими связями. Я не позволю, чтобы какая-то девчонка…

Он так негодовал, что не мог придумать приличное название тому, что с ним сотворила «какая-то девчонка». Не кричать же, в самом деле, что какая-то девчонка ткнула тебя харей в дохлых уродцев, утверждая, что они — твои внуки.

Андрей Прокофьевич с сочувственным и всё понимающим выражением лица протянул Аврутову портсигар.

— Не изволите?

— Благодарю! Мне доктор запретил, грудная жаба, но никак мне сейчас без этого…

Трясущейся рукой он взял папиросу. Полицмейстер встал, заботливо дал прикурить господину, услужливо перегнувши через стол свой стройный стан. Он был постарше Аврутова, но сохранял всё ту же форму, в которой пребывал, будучи молодым военным офицером. Дождавшись, пока посетитель раскурит папиросу, Андрей Прокофьевич ласково и заботливо произнёс:

— Вам бы гимнастическими упражнениями заняться, следить за питанием, поменьше жирного, мучного.

— Ах, когда мне! Давно пора на воды! А я всё на службе, в министерстве сейчас!.. Сами знаете! А! — он взмахнул пухлой ладошкой, очертив дымом сумбурный завиток. — Тут на тебе! Чтобы меня… Какая-то…

Он глубоко затянулся. Андрей Прокофьевич отошёл к окну и, глядя на серые питерские небеса, заговорил так искательно, так мягко, что до важного господина Аврутова не сразу дошёл смысл произносимого полицмейстером:

— «Какая-то девчонка», дражайший, никак княгиня. Видный хирург. Герой Русско-японской войны. Вся грудь в орденах.

— Войну-то мы продули! — хмыкнул Аврутов, ещё не понимая, что в его репликах здесь никто не нуждается.

— …и близкая подруга императрицы! — закончил Андрей Прокофьевич, не обратив никакого внимания на возглас потерпевшего.

Подавившись дымом и закашлявшись, Аврутов изменился в лице.

— Не из тех, что по штату, не из фрейлин, не из придворных. А из тех, знаете ли, которых любят искренне и горячо. Если вы осознаёте значения слов «дружба», «искренность», «герой», «награды»…

Аврутов всё кашлял. Андрей Прокофьевич вернулся к столу, налил стакан воды из графина, подал страдальцу, высказав с нежнейшей интимностью:

— К тому же, глубокоуважаемый господин Аврутов, прежде вашего заявления или, скажем уместнее, жалобы… Совершенно справедливой, отмечу! Справедливейшей! Прежде вашей претензии, до меня дошли сведения о вашем жестоком обращении с прислугой. В результате чего оная оказалась в больнице, к нашему общему прискорбию.

Залпом опустошивший стакан воды Аврутов тоном оскорблённого праведника высказал:

— Я никогда никого пальцем не трогал!

— Уверен! Как будто мы с вами — оба! — не знаем, что жестокое обращение можно производить самым пристойным манером. Мы же весьма изысканные, я бы даже сказал, изощрённые люди! Разве пользоваться тем, что у женщины слабоумное дитя и никуда её на службу не принимают по сей причине, — это жестокость? Напротив! Благодетельство! Вы благодетель! Разве сложно подобной женщине, да ещё и получающей жалование, — что уже вовсе ни в какие ворота, — в одиночку обслуживать большую семью, содержать в порядке огромную квартиру, быть и за кухарку, и за прачку, и за прислугу, и за девочку на посылках? Что вы! Я полностью на вашей стороне и пальцем вас не трону! Торквемада я вам какой?! Кстати, о пальцах. Ходят слухи, что сынишка ваш старший — трогал. Не смею плодить необоснованных подозрений на предмет пальцев, ибо от пальцев, насколько мои познания в сей области позволяют судить, — дети не родятся. Так что, возможно, именно что пальцем он слабоумную дочь облагодетельствованной вами прислуги не трогал.

Аврутов был близок к апоплексическому удару, судя по цвету его лица.

— Андрей Прокофьевич! Как можно! Домыслы! Досужие разговоры! Так уж заняты те кухаркины дети, что только и дел — языками чесать да слухи плодить! Из милости держали, вот вам крест! — Аврутов размашисто перекрестился на портрет императора. — Никто её с таким довеском действительно не брал!

Полицмейстер усмехнулся.

— Радует ваше поклонение высшей власти, но креститься на Николая Александровича не стоит. Жив наш государь, а прижизненно к лику святых не причисляют. Даже таких морально ответственных людей, как вы.

— Вот вы шутить изволите! — в тоне Аврутова засквозило слезливое юродство. — А мы как к родной дочери относились к Танькиному бегемоту. Жрала прорву! Кто считал?! Никогда из материного жалованья не вычитали! И вот она, благодарность! Чем больше даёшь, тем больше клянчат! Плебс!

— И тут вас понимаю. И вы не поверите — сочувствую!

— А что до этих… грязных домыслов, так девка Танькина хуже течной суки была, уж позвольте заметить! — помимо воли Аврутов выдал скабрезный смешок. — Сама ко всем лезла. Как компания молодых людей соберётся — она уж там! Что им, гнать, когда сама лезет?

— Всякая тварь ласки алкает! — подмигнув, согласился полицмейстер.

— Ну вот! Вы же понимаете! — обрадовался Аврутов. — Что из этого раздувать-то, господи!

Так обрадовался, что расслабился. И оказался не готов.

— Да только человек неразумную скотину милосердствует, а не сношает! — резко возвысил голос полицмейстер и угостил Аврутова хорошей оплеухой.

Опешив, тот не мог вымолвить ни слова, но желание препираться явно ушло. Андрей Прокофьевич снова стал мягок, текуч, как карамель на жарком солнце.

— Так что не извольте беспокоиться, господин Аврутов! И ваше заявление рассмотрю. И ранее полученный сигнал от уважаемого морского офицера, лично забиравшего вашу прислугу, Татьяну Васильеву, из вашего двора, ибо вы не изволили оказать ей даже минимальную помощь. И профессора медицины заявление имеется. И дворник вашего двора не побоялся высказаться в письменном виде, хотя князь всегда прав, простолюдин всегда не прав! Как гласит одна меткая ордынская поговорка. Да вот только вы не князь, господин Аврутов.

А герой войны Вера Игнатьевна Данзайр — княгиня. Но нам с вами, людям современным, цивилизованным, все эти сословия смешны, и потому разбираться мы будем по всей строгости закона, невзирая на…

— Может, как-то… — не выдержал Аврутов и лебезящим тоном перебил полицмейстера, — как-то всё замять? — он опасливо покосился на портрет государя императора. — Княгиня… погорячилась. У неё служба нервная. Я тоже… по той же причине… не стерпел…

Он уставился на Андрея Прокофьевича умоляющим взглядом.

— Ну, я не знаю. Она не только императрицы друг. Она ещё и подруга дней моих суровых, — он подчеркнул слово «моих». — Помню, юношей тетешкал это очаровательное дитя на коленках, и мне невероятно обидно, что вы возвели на неё напраслину…

— Я заберу заявление! — горячо и поспешно заверил Аврутов.

— Это само собой разумеется, дорогой мой. Но этого мало. Вы сейчас напишете мне подробную разъяснительную записку, почему вами не было предпринято никаких мер по поиску пропавшей дочери прислуги. Почему вы отказались транспортировать свою прислугу в больницу? И почему отказываетесь оплачивать медицинский счёт? Бумаги у нас много, слава богу. Сочиняйте, не торопитесь. Регистрировать ваши упражнения в изящной словесности не буду, но пусть они хранятся. Люблю, знаете ли, заводить архивы.

— Я могу быть спокоен?…

— Меч карающий — не по моему ведомству! — отточенным металлом резанул полицмейстер.

— По чьему же? — растерянно и глупо уставился на Андрея Прокофьевича этот жалкий человечишко.

Полицмейстер воздел указательный палец. Дурак посмотрел на палец. Затем перевёл взгляд на потолок. После уставился на изображение государя императора.

— Понимаю. Начальство. Высшая власть!

— Вы уверены, что дочь вашей прислуги слабоумной была, господин Аврутов? — расхохотался Андрей Прокофьевич, подавая отвратительному господину бумагу и поворачивая к нему чернильницу. — Есть только один начальник всех начал. Над всеми следствиями лишь Его власть — исполнительная. И неисповедимы решения Его.

Матрёна, зайдя в палату, не обнаружила Татьяны Васильевой. Немного поискала. Недолго подождала. И пошла доложить Кравченко, что пациентке или стало много лучше, или же, напротив, много хуже. Возможно, она в состоянии аффекта бродит по городу. Как это ужасно, что клинике не хватает средств и, соответственно, персонала. Ася с ног падает, зрачки расширены от переутомления и недосыпа.

Некоторое время Матрёна Ивановна не волновалась. Куда может податься несчастная Васильева, если и тело дочери её, на небо ушедшей, здесь? Но вскоре она заволновалась. Гораздо скорее, чем ожидала. Она понеслась к Владимиру Сергеевичу, гонимая тревожным предчувствием. Как-то слишком гладко всё. Не билась в корчах, не царапала себя, не кликушествовала — ничего из того, что помогает измождённым бабам выплеснуть горе. Плотно закупоренный котёл взрывается. Как разносит пушку с траченым дулом, так разносит в клочья и батарейного фельдфебеля, и орудийных фейерверкеров, и прислугу, и ездовых, и вожатых.

Матрёна видела такое на русско-турецкой. Она тогда всем телом навалилась на молодую дурочку, сестричку милосердия Лару, понёсшуюся на всех парах к месту взрыва, забыв, что есть ещё зарядные ящики… Так их и похоронило вмиг под извергшейся фонтаном землёй, смешанной с крупными фрагментами плоти. Матрёна Липецких с тех пор ничего не боялась. Чем можно напугать человека, пробиравшегося на свет божий через руки, ноги и головы славных ребят и крепких мужиков. И тащившего сквозь месиво кишок, лёгких и сердец девчонку, к её счастью потерявшую сознание. С тех же пор Матрёна знала, что, выбравшись, надо выть. Выть громко, надрывно, извергая из себя огромные дымящиеся куски горя. Иначе тебя разорвёт.

— Володя! Пошли кого-то до хозяев Васильевой.

Кравченко глянул на старшую сестру милосердия. И тут же стремительно зашагал по коридору, удерживаясь от немедленного перехода на бег.

Забежав во двор, он первым делом спросил дворника:

— Васильева не возвращалась?

— Как не возвращалась, когда время господам гимназистам горячий обед подавать! Видно, это на ноги и подняло! — добавил он желчно. — Я её остановить пытался. Мол, уволили тебя, и вообще, такие дела, я сам тут городовому бумагу подписал, по его просьбе. Василь мужик хороший. Так она и не остановилась, видимо, помрёт — и то ещё дней сорок проработает…

Кравченко забежал в подъезд и, перепрыгивая через несколько ступеней, взлетел на этаж Аврутовых. Тяжёлая дверь была не заперта, мало того — полуоткрыта. Он бесшумно зашёл, проследовал в столовую, и ему представилась картина настолько безумная, что ни в какое сравнение не шла с грудами мёртвых матросов, сваленных на палубе…

Стол был накрыт, как положено в лучших домах. За столом расположились: мать семейства, приятная женщина лет сорока; красивые мальчики лет девятнадцати и пятнадцати; красавицы-девочки — на выданье, лет четырнадцати и совсем дитя, лет семи. Татьяна Васильева в накрахмаленном белом фартуке разливала из супницы по тарелкам и со всем пиететом подавала по старшинству. Перед женщиной и старшими мальчиками уже стояли тарелки, источавшие прекрасный аромат, смешивающийся с тем характерным запахом свежей крови, который ни с чем не перепутать. Члены семейства Аврутовых были зарезаны и после усажены вокруг безупречно сервированного стола.

Владимир Сергеевич бросился к маленькой девочке, а ну как жива! Татьяна Васильева вздрогнула, обнаружив присутствие человека, и рука её потянулась к большому карману фартука. Но, увидев Кравченко, она вернулась к своим рутинным обязанностям.

— Их-то за что? — он кивнул на девочек и на мать. Все были мертвы. — Почему? Зачем? Разве это справедливость?!

В коридоре послышались шаги и бодрые восклицания, хотя и несколько фальшивые — что было понятно, учитывая, что главе семейства пришлось пережить в кабинете полицмейстера:

— Почему двери нараспашку?! Папочка обедать пришёл, и никто к нему не бежит! Где мои дорогие Мусечка и Лапочка? Где мои обожаемые Лапочка и Мусечка?!

С этими словами Аврутов зашёл в столовую. Васильева как раз поставила тарелку перед средней девочкой.

— Приятного аппетита, мадемуазель Мусечка! — ласково произнесла она.

Достала из кармана фартука большой, остро отточенный нож для разделки крупных фрагментов говяжьих туш. Обратилась к Владимиру Сергеевичу:

— Мою требуху можете собакам кинуть. Обещание про Катеньку не нарушьте, — и направилась к хозяину, который не мог ни пошевелиться, ни слова вымолвить.

Господин Кравченко мог и двигаться, и говорить. Он был ловок и силён. Но отчего-то он закрыл глаза. Открыл он их только когда закончилась последовательность характерных звуков: острый нож засаживается в плоть умелой рукой — падение грузного тела, острый нож засаживается в плоть умелой рукой — падение грузного тела.

Убив Аврутова, Татьяна Васильева покончила с собой. Бессмысленно соблюдать заповеди того, кто умер, не выдержав страданий тех, кого создал.

Выйдя из подъезда, Владимир Сергеевич подошёл к дворнику.

— Вызывай городового, я обожду. Только вот что, любезный…

— Вы пришли сразу следом за господином Аврутовым! — перебил понятливый дворник.

Покуда совершались положенные протоколом действия, пока Владимир Сергеевич произносил нужные слова, давал необходимые показания, у него в голове крутилась преглупая цитата из тургеневских «Отцов и детей»: «русский мужик бога слопает».

Спать господин Кравченко не мог, да и права не имел — сегодня было его дежурство. Он сидел на ступеньках один-одинёшенек. Безнадёжно уставший человек, уверовавший в отсутствие всякого смысла в жизни. Из конюшни вышел Иван Ильич, подошёл, присел рядом.

— Светать уж начинает… Вы бы прилегли, Владимир Сергеич. Чё всё без толку вдаль глядеть? Как говорят: туда гляди, куда ногами идти.

Фельдшер посмотрел на госпитального извозчика. И такие горечь и бессилие были в его глазах, что Иван Ильич мимо воли чуть отшатнулся.

— То-то и оно, Иван Ильич, — констатировал он без отчаяния. — Они осатанеют — и кончится Россия. Не без основания осатанеют. Всё до основанья и разрушат. Разрушение справедливости не знает.

— Умеете вы нагнать страху-то! — хохотнув, извозчик шутливо толкнул Владимира Сергеевича плечом. Добавил серьёзно: — Но человек-то знает.

Мрачно усмехнувшись, Кравченко достал портсигар, раскрыл и протянул Ивану Ильичу.

— Татьяна Васильева, дорогой мудрец, тоже была человеком. Но перестала знать и перестала быть человеком. Осатанела. И никто не вправе её осуждать.

— Так уже и некого.

Они раскурили папиросы и молча дымили в такие далёкие близкие небеса.

Глава XXXII

Георгий Романович Буланов медленно, но упорно и верно орудуя костылями и поминая такую-то матерь, подбирался к парадному входу в особняк Белозерских. Под мышкой у него был пакет, что его продвижения не облегчало. Отдышавшись, нажал звонок и долго не отпускал.

Дверь открыл Василий Андреевич с лицом торжественным с элементами официоза, но, узрев посетителя, физиономию изменил.

— Не с того входа!

— С какого Вера Игнатьевна велели, с того и зашёл! — метнул в ответ Георгий, протянув бумаги. — Для господина Белозерского, Николая Александровича!

Василий Андреевич принял пакет и, холодно кивнув, собрался закрыть двери. Но Георгий ловко вставил костыль. Достал из кармана записку.

— А это тебе, Осип! Лично в руки от её высокоблагородия!

Василий Андреевич так обрадовался, что не совладал, и лицо его озарилось искренним детским ликованием. Цапнув конвертик, он опомнился и назидательно поправил инвалида:

— Василий Андреевич я!

— А Вера Игнатьевна говорили, что читать любишь! С уважением говорили!

Тут уж Василий Андреевич пришёл в совершенно прекрасное расположение духа. Бог с ним, что обсмеяла его Осипом[28], однако лично ему изволила эпистолу накатать и отметила особо. Широко распахнув дверь, он протрубил:

— Прошу в людскую, чаю испить!

Георгий с удовольствием проследовал внутрь. Он доверял мнению княгини о людях. Ему понравился Василий Андреевич, крепкий русский мужик, не смотри, что весь в позументах. Георгий Романович едко пробурчал:

— Ишь ты, поди ж ты! В людскую. Не всем Гоголь помогает. У иных разве гоголь-моголь получается. Не в скотскую — и на том спасибо!

Василий Андреевич церемонно указал инвалиду направление. По лестнице сбежал Александр Николаевич с докторским саквояжем в руках. Он ненадолго отлучился из госпиталя. Стоило уже одежду сменить. И необходимо было кое-что прихватить из домашней лаборатории, чего не имелось в арсенале клиники «Община Св. Георгия».

Эксперимент с малышом Зотовым продолжался. Ещё не было понятно, чем он завершится. Но то, что он ещё не завершился, то, что малец жил, — вселяло надежду. Сегодня утром обороняться от отца Зотова послали Матрёну Ивановну. Рабочий устроил скандал, требуя предъявить ребёнка. Требование законное, в отличие от операции по спасению купидончика Петруши, спасти которого жаждало всё «тайное братство».

Особенно прикипел к небесной красоты мальчику Порудоминский. За что подвергся осмеянию, впрочем, беззлобному, со стороны товарищей по секретной миссии. Он самостоятельно вызвался большую часть времени дежурить на посту. У студента меньше обязанностей, чем у ординаторов и среднего персонала. Чтобы его не упрекали в излишней чувствительности, вместо детских сказок и ласковых песенок Порудоминский нарезал по кругу довольно бездарное творение:

Однажды Купидона

Ужалила пчела

За то, что покушался

Из улья мёд унесть.

Малютка испугался,

Что пальчик весь распух;

Он землю бьёт с досады

И к матери бежит.

«Ах, маменька! взгляните,

— В слезах он говорит,

— Как маленькая, злая,

Крылатая змея

Мне палец укусила!

Я, право, чуть стерпел».

Венера, улыбнувшись,

Такой дала ответ:

«Амур! ты сам походишь

На дерзкую пчелу:

Хоть мал, но производишь

Ужасную ты боль»[29].

Александр Николаевич радостно поприветствовал инвалида:

— Здравия желаю, Георгий Романович! Как ваше ничего?

— Вот, Вера Игнатьевна к вашему батю шке с посылкой отправила.

Чуть нахмурившись на этих словах, но тут же просветлившись, — есть куда более важные заботы, папенька же средства на клинику выделяет, по делу наверняка! — Белозерский-младший подбежал к Георгию, пожал руку, чмокнул Василия Андреевича в щёку и понёсся к двери.

— Завтракать! — окликнул Василий.

— Не хочу! Папе приветы передавай!

И выскочил за дверь.

— Вот ведь! В одном доме — и приветы передавай. Но я смотрю, — Георгий оглядел холл и лестницу, — у вас тут можно годами мимо друг друга промахиваться!

Василий Андреевич самодовольно хмыкнул. То, что его любимец так тепло пожал руку инвалиду, добавило последнему плюсов в глазах преданного слуги.

— Прошу! Позавтракаем вместе!

— Экая честь! — желчно проворчал Георгий, двигая за Василием Андреевичем.

В течение следующего часа эти двое так спелись, будто с детства были дружны. Слава богу, такое ещё бывает.

Вера Игнатьевна вернулась в клинику раньше Александра Николаевича, хотя и она заглянула домой, отдала распоряжения Георгию, прежде проверив состояние его культей. Она зашла с парадного входа в мужском костюме, который как-то особенно шёл ей сегодня. Опасности, трудности и любовь мужчины всегда держали княгиню в потрясающей форме. Она не понимала, как иные женщины «её круга» не умирают от безделья. Впрочем, и умирали. Много раньше положенного. От ожирения, от надуманных болезней, становившихся вполне материальными от такого-то отношения, и от прочего подобного, что Вера иначе как смертью от безделья не называла. Без дела совсем освинячиться можно.

Любила Вера Игнатьевна рассказывать по светским гостиным байку английского фольклора о свинорылых богатых дамах, наделённых телом женщины и головой свиньи. А не дай господь в гостиную пускали восхитительных деток, Вера не упускала случая умилиться, как прекрасно они хрюкают, где их серебряное корытце и нашли ли уже пару, дабы объединить копытца. Хорошо, что в гостиных Вера бывала редко.

Навстречу ей попалась Ася, помогавшая передвигаться пациенту на костылях. Ампутирована была одна нога.

— Анна Львовна, за мной! — скомандовала княгиня.

— Доброе утро, Вера Игнатьевна! Сейчас, только помогу…

— Пошли, пошли! Собака на трёх ногах скачет — и человек сможет!

Она ловко прихватила Асю за локоток, оторвав от пациента. Тот пошатнулся, но удержался и даже хохотнул вслед шутке княгини, в отличие от Аси, определившей подобное неуместной грубостью. Кого бы ещё интересовало её мнение! Сестра милосердия тревожно оглянулась: ампутант и без неё прекрасно сохранял равновесие.

— Ага! — констатировала княгиня. — Ему просто охота за молодую красивую девку подержаться! К слову, ничего постыдного в этом нет. Но вам же не соврёшь — не поедешь! — рассмеялась Вера.

Чёрт знает отчего, но на фоне всех этих безрадостных событий, идущих плотным потоком, она была в великолепном настроении. Горячий душ, свежее бельё и беседа под крепкий кофе с Георгием — более ей товарищем по духу, чем многие прочие, — вот и всё. Прошлое хоронит мертвецов, и довольно быстро. Не зря в сказках и мифах всех народов мира существует категорический императив: не оглядывайся!

— Не оглядывайся, Ася! Не оглядывайся! Ты уже дважды оглянулась! Один раз с жалостливой тревогой, другой — с суровым осуждением! — Веру переполняла энергия — перед душем она сделала гимнастику, — и княгиня беззлобно дразнила Асю. — Кроме того, ребёнок, Анна Львовна, не научится держать ложку, пока ему не вручат собственно предмет. Так и будет хрючить из серебряного корытца… Ой! У нас же малыш на леднике! И студент уже, поди, замерзает. А ты со взрослыми дядями нянчишься.

Купидон Петруша пребывал всё там же, в том же статусе — на льду в чистой простыне под капельницей. Встретила Веру и Асю Матрёна Ивановна. Порудоминский попросил заглянувшую старшую сестру милосердия побыть здесь, пока он сбегает на перекур. В мертвецкой курили все, но перемена обстановки, пусть короткая, бодрит.

Матрёна Ивановна с неодобрением относилась к странному, мягко сказать, мероприятию, затеянному Белозерским и поддержанному княгиней Данзайр.

— Не по-божески это — ни жив ни мёртв! — вместо приветствия поджала губы Матрёна Ивановна. — Но если ты распорядилась, то моё дело исполнять!

— Мотя, ты ж в боге разуверилась неоднократно, старая ты ницшеанская бестия!

— Как разуверилась, так и поверю! Ты мне свои немецкие слова не бросай! Содержим малыша хорошо. Только страшно мне. Не могу понять, дышит или нет.

Вера стала на колени у лохани, проверила глубокие рефлексы.

— Мало твоему Белозерскому зверушек мучить. Теперь вот и до детей добрался! — не унималась Матрёна.

— Не ворчи, Мотя! Наука — она как поэзия. Увидишь, наш Белозерский, — подчеркнула она, — скажет своё слово. Глубокие рефлексы хороши, отменный признак!

Вера поднялась. Внёсся Александр Николаевич, размахивая саквояжем. Подсобка мертвецкой казалась ему лучшим местом на земле. По ряду причин. Он старался отгонять от себя всякие глупые шаблонные мысли. Он, в конце концов, не Том Сойер, не жертва навязанных стереотипов! Иначе разве хватило бы у него смелости…

Матрёна, состроив скифскую бабу, попыталась выйти из подсобки, но никак не могла разминуться с ординатором. Она даже не собиралась с ним здороваться.

— И-и-эх, Матрёна Ивановна! — обхватил её Белозерский и чуть покружил. — Любви в нас нерастраченной — залежи!

— Поставь меня немедленно! Вот дурной! — завопила Матрёна, тут же растаяв.

Не заразиться жизнерадостностью Александра было невозможно. У Веры глаза смеялись. А вот Ася с недоумением смотрела то на Белозерского, то на княгиню и никак не могла понять, почему им это так просто. Она и объяснить не смогла бы, что «это».

Александр поцеловал Матрёну в щёку и прошептал:

— Вы же знаете, что Иван Ильич по вам сохнет?

— Ни он, ни я не засохнем уж больше, чем зачерствели! Вот ты, малой, Веры берегись! И её люблю, и тебя люблю. А в одно не складывается. Понял? — сказала она ему на ухо.

Но какая молодая горячая кровь обращает внимание на ворчливую ерунду пусть даже замечательного человека.

— Тьфу, ненормальные! — отвесив общий привет, Матрёна оправила на себе крахмальную форму. — Дел невпроворот! За мной! — скомандовала она Асе и вышла из подсобки.

Анна Львовна поспешила за непосредственной начальницей, успев подумать, что княгиня хотя бы погоняла, называя её по имени-отчеству.

Оставшись вдвоём, доктора сосредоточились на маленьком пациенте.

— Вера Игнатьевна, полагаю, вы осведомлены, что Пауль Эрлих установил присутствие в плазме крови особых белков, способных нейтрализовать микробные и вирусные тела?

— Я знаю Эрлиха и одно время была увлечена его сывороточно-контрольной теорией. Только поэтому я и позволила тебе развивать сей опасный опыт. Неужто думаешь, доверилась наотмашь? — усмехнулась Вера.

Ординатор насупился.

— Проблема, Саша, в том, что противоинфекционные вещества крови, или, как Пауль их называет, антитела, — строго специфичны.

— Насколько строго? Кухарка может взять в руки метлу, а дворник — сварить кашу. При всей «строгой специфичности» кухарки и дворника.

— Ты остёр! Разумеется, теория боковых цепей…

— Я попросил Василь Андреевича — он у меня рукастый лаборант, — прогнать через кроликов пассажи крови, взятой у мальчишки. Отправил образцы ещё в день поступления. Теперь, кроме боковых цепей из сыворотки умершего, мы имеем строго специфичные антитела к персональному вирусу!

— Так чего ты турусы на колёсах разводишь, вводи! — прикрикнула Вера.

Удовлетворённо усмехнувшись, Александр Николаевич достал из саквояжа всё необходимое.

— Пауль?

— Да. Я с ним близко знакома. Некоторые его исследования…

— Насколько близко?

— Довольно близко, болван! Эрлиху пятьдесят один год, и страстно увлечён он исключительно наукой. Можешь не ревновать. Ревновать вообще не следует.

— Я тебя ревную ко всем, — он ввёл Петруше очередное «злое зелье». — К отцу, между прочим!

— К отцу? — удивилась Вера. — Ах, к твоему отцу! — рассмеялась она. — Твой папа прекрасный человек и совершенно обворожительный мужчина!

— Мой папа старше твоего Пауля!

— Господин Николай Александрович Белозерский — мужчина по сути своей. Таким не важно, двадцать или сто двадцать. А Пауль… Пауль он и есть. Добро, что ваш батюшка, Александр Николаевич, страстно увлечён десертами. Иначе бы я…

— Ты специально, да?! Ты меня просто дразнишь!

— Конечно. Ты так забавно заводишься, это отбивает всякое серьёзное к тебе отношение.

Он уже уложил саквояж. Подошёл к Вере, обнял…

— Может, повторим?

— Говорю же: малолетний и на голову слабый! Хотя с виду взрослый и вроде кое в чём соображает. Саша, то был нужный момент. Необходимый нам обоим, чтобы не сойти с ума. Сегодня — другое дело. Ты чувствуешь разницу между непреодолимой силы обстоятельствами, приведшими к тому или иному, и между безжизненной попыткой смоделировать что бы то ни было? Мы же не кролики перегонять через себя пассажи. Если от одного перегона крепкий кроль сдюжит, то повторные — смертоносны. Для всего есть своё место и своё время. Иногда внезапное. Тем и неповторимое.

— Вообще?

— Здесь, несчастный! Ты ещё расплачься, и уверяю — я к тебе охладею!

Она нежно поцеловала его в губы. В этот момент в подсобку вошла Ася.

— Алексей Фёдорович всех господ докторов и ординаторов просит к себе! — выпалила она и покраснела. — Я пришла вас позвать и сменить.

— Спасибо, Асенька!

Белозерский выпустил Веру из объятий. Ласка его, обращённая к Асе, была искренней. Хотя никакой физиологической нагрузки не несла. Тем больше задевала женское самолюбие.

— Александр Николаевич, идите! — распорядилась Вера таким тоном, что он тут же покинул подсобку.

— Анна Львовна, — мягко обратилась доктор медицины к сестре милосердия. — Александр Николаевич славный малый, хороший человек, отличный врач. Но вам он не нужен.

— Потому что он нужен вам?! — неожиданно для себя по-женски ревниво вскинулась Ася.

— Потому что ничто не может так окончательно и бесповоротно испортить эгоиста, как бесконечная преданность и всепрощение такого нервического и несформированного, такого прекрасного и чистого существа, как вы. Вы не умеете любить. Ни он. Ни вы. Страсти вы тоже не знаете. Он знает, а вы ещё нет. И это куда хуже, чем если бы вы оба не знали страсти.

— Я умею любить! — горячо возразила Ася и стала похожа на упрямого ребёнка.

— Нет. Не умеете. Вы даже себя не любите. Полюбите себя, Анна Львовна. Только полюбив себя, вы узнаете это чувство, а вернее сказать, состояние. И начнёте ценить любовь ближнего своего, которую вы не умеете замечать. Вас любит удивительный человек. Вы его, по моему глубокому убеждению, не достойны. Но бог знает почему, он любит вас. Вам пришла пора взрослеть. Не знаю, как вам удалось не сделать этого до сих пор. В приюте-то! Возможно, в этом и есть ваша уникальность, которая так привлекает этого удивительного человека.

— Да кого же?! Дмитрия Петровича Концевича? Он неприятный тип…

— А вы — дура! Если даже слепая, то какой надо быть дурой, чтобы пусть предположительно считать ординатора Концевича удивительным человеком. Я говорю о морском офицере, докторе медицины Владимире Сергеевиче Кравченко! Следите за Петрушей! Хоть на что-то вы способны!

Вера Игнатьевна вышла из подсобки, страшно злясь на себя за то, что развела с дурой беседы. Но немножко злости перед собранием в кабинете Хохлова — не повредит!

У дверей профессорского кабинета Вера Игнатьевна столкнулась с Владимиром Сергеевичем, и вся злость моментально прошла, уступив место сочувствию. Если княгиню затапливало каким-то чувством, то для других места не оставалось. Кравченко был мрачен, опустошён. Имел вид человека, который ничего в жизни не боится, но это было никак не благородное бесстрашие. Очевидно, что он ничего от жизни не ждал и стонать в стихотворной форме об этом не собирался. Вера знала, что вчера он обнаружил тела… Но это был крепкий человек, флотский врач. Хотя, детские трупы ему не часто приходилось наблюдать. Но человека подобной закалки это подкосить не могло. Здесь было что-то большее, что-то скрытое.

— Прошу вас, Вера Игнатьевна! — открыв двери, он пропустил её вперёд.

Вере подумалось, что Ася может как излечить Владимира Сергеевича, так и окончательно искалечить. Рисковать не хотелось. Сама Вера вряд ли могла помочь господину Кравченко, но кое-какие шаги в смысле симптоматического лечения она уже проделала. Она ожидала, когда выпишут «микстуру» по предоставленному ею «рецепту». Это не сделает Владимира Сергеевича счастливым, но честь его немного успокоится, как некогда была умиротворена честь Барклая. Но что толку, если всё это навсегда остаётся прошитым грубыми шрамами на сердечной мышце. Но и регенерация возможна. Когда ему вернут… Об этом рано говорить. Но сделано будет. Она первый раз позволила себе обратиться с просьбой к подруге. Тем более что та настойчиво интересовалась, чем может помочь Вере.

Хохлов был не в лучшем настроении. Доктора и ординаторы сидели, средний персонал стоял под стеночками. Хохлов вещал, когда Вера и Владимир Сергеевич вошли, и он не стал прерываться и удостаивать вниманием опоздавших.

— Вчера клинику самовольно покинула пациентка, что привело к фатальным последствиям. Я прошу средний и младший персонал впредь внимательней относиться к выполнению обязанностей!

Матрёна Ивановна состроила выражение, призванное продемонстрировать: «в наши обязанности не входит сторожить». Но профессор не счёл нужным обратить внимание на пантомиму старшей сестры милосердия.

— Персонал свободен!

Когда сёстры милосердия покинули кабинет, Хохлов мрачно обратился к докторам, ординаторам и студентам:

— Мы были зациклены на болезни тела, преступно упустив персонопатологию!

— Но кто бы мог ожидать, Алексей Фёдорович! — выступил Белозерский. — Психоз есть следствие пороков, а какие пороки могли быть у Татьяны Васильевой, упокой её душу, Господи!

— И страстей, молодой человек! И страстей! В «кухаркиных детях» страстей ничуть не меньше, чем в князьях. Или вы полагаете их бесчувственными?! Вы, кажется, горячо любите своего Василия Андреевича и вряд ли…

Профессор почувствовал, что заводится, окоротил себя. Холодно обратился к Вере:

— Что вы, княгиня Данзайр, думаете на предмет упущенного нами острого психоза? Как фактический руководитель клиники, скоро я оставлю кабинет вам, не извольте беспокоиться! Последние деньки оттопчу, пока вы с Николаем Александровичем план и смету не утрясёте, уж позвольте завизировать, и сразу!..

Он снова остановился. Опять несло. И это он смел упрекать Веру в горячности?! Профессор усмехнулся собственным мыслям.

Вера Игнатьевна мягко улыбнулась учителю. Она всё понимала. Потому не вступила в пикировку, высказалась по теме.

— Субстрат процесса — исключительно головной мозг. Мы преступно мало знаем о нём. Потому я поддерживаю и одобряю желание господина Порудоминского специализироваться в нейрофизиологии. У него для этого есть все склонности. Лично я — сторонница Вильгельма Гризингера и его мозговой теории психозов. Согласно этому учению, у Татьяны Васильевой было состояние психической подавленности, вылившееся в общий паралич. Затем последовало психическое возбуждение: маниакал, перешедший в неистовство. Экспансивный аффект и переоценка собственной личности, — последнее она произнесла колко, прищёлкнув пальцами. — Нельзя забывать о переоценке собственной личности. Мы все живём в состоянии переоценки собственной личности. Врачи особенно.

— Не будем слишком задерживаться. Владимиру Сергеевичу сегодня на дознание.

— Интересно, какие претензии могут быть к господину Кравченко? — выступил студент Порудоминский. — Владимир Сергеевич первым отправился на место событий… когда понял… чтобы предотвратить…

— Карательный аппарат нашей благословенной империи всегда найдёт за что уесть именно того, кто первым… — едко ухмыльнулся ординатор Концевич.

— Спасибо, Дмитрий Петрович! — с неожиданным высокомерием перебил его фельдшер. — Но это стандартная процедура. И как офицер…

Господи, какая боль и горечь мелькнула на его лице! Вере Игнатьевне невыносимо было видеть. Уж не потому ли Концевич устроил эскападу, чтобы задеть за живое? Вера это чуяла, хороший доктор обладает развитой интуицией, а она была великолепным. Или их что-то связывает? Что-то, чем молодой ординатор Концевич может навредить зрелому морскому офицеру, военному врачу…

— Как бывший офицер… — упавшим голосом продолжил Владимир Сергеевич, прервав Верины мысли, — я понимаю необходимость и приемлю без ненужных ремарок. Уверен, что все присутствующие относятся к этому так же, как к делу.

— К слову о деле! — Хохлов обвёл присутствующих свирепым взглядом. — Вы, дамы и господа, меня за слабого рассудком не держите! Для меня в клинике нет ничего тайного, включая консистенцию навоза Клюквы. И — нет! — не Матрёна Ивановна изволила сообщить мне о творящемся безобразии! Когда речь заходит о княгине Данзайр, нашей старшей сестре милосердия отказывает разум. Тут у неё чувства на первом месте. Страсть-с! Конспираторы х…! — Алексей Фёдорович припечатал всех словцом, которым не пользовался со времён последней Русско-турецкой кампании.

Студенты сделали вид, что их не существует. Ординаторы слились с пейзажем. Вера Игнатьевна рассмеялась:

— Страсти-с, говорите, профессор?!

— Чёрт с вами! — обратился он ко всем. — Можно дышать! Раз Вера Игнатьевна, которой я целиком и полностью доверяю, как себе… Больше, чем себе! Раз руководитель клиники, — он отвесил ей уважительный поклон, — взяла вашу подпольную операцию под патронат, то кто я такой!.. Кончайте шхериться! А вы, Порудоминский, если собираетесь заниматься детективной наукой нейрофизиологией, то…

Студент вскочил и вытянулся по стойке «смирно».

— То не ходите курить в тулупе из мертвецкой! Он вас выдаёт круче, чем японского шпиона: «Как плойти к Петлопавловской клепости?»

Все расслабились. Алексей Фёдорович отпустил собрание, пробурчав:

— Начну пожитки паковать. Что тут моего, кроме халата?

Вера подошла к учителю, обняла, поцеловала.

— Ваше сердце. Его не забирайте у нас.

И быстро вышла вслед за остальными. Не хватало ещё видеть его слёзы. Вот уж чего он ей никогда не простит!

Владимир Сергеевич вышел на задний двор, Вера — следом. Иван Ильич сидел на козлах запряжённой кареты.

— Подбросите? — осведомилась Вера.

— Садитесь, Вера Игнатьевна!

— Можно я на козлы?

— Да бога ради, коли Владимир Сергеевич уступит. Он тоже страсть любит с ветерком. Вам куда, Ваше Сиятельство?

— По дороге в полицейское управление. У борделя ссадите.

Иван Ильич сделал выразительные глаза, но промолчал. Кравченко рассмеялся.

— Казённый дом и дом терпимости — ты, российская дорога!

— Обхохотался бы я с вами, господа хорошие! Да токмо шутки у вас всё какие-то… смурные! Сидайте уже!

Вскоре Вера Игнатьевна чаёвничала в гостиной у Ларисы Алексеевны.

— Ты чего вдруг, Верка? Случилось что?

— Давно я к тебе не бегала со своими случаями. Отучилась. Так что я по делу. Эта твоя по собственной дури изнасилованная Клёпа, как она?

— Нормально. Что им будет! Ко всему привыкшие. Хоть бы не люэс.

— Я как раз посему. Наш общий знакомец меня на мысль натолкнул.

— Сапожников?

— У этого нашего общего знакомца все мысли давно кончились. Одна желчная мудрость осталась. Сашка Белозерский!

Лариса Алексеевна нахмурилась.

— Вера Игнатьевна, я тебе сказать хотела…

— Потом скажешь! Или никогда. Пацан в клинике имя одно упомянул. Пауль Эрлих. Я в лаборатории Эрлиха бывала. Он посреди всего прочего колдует над препаратом для лечения сифилиса. И успешно колдует. Названия пока не придумал, «препарат номер шестьсот шесть».

— Я всё-таки про Сашку…

— Мы этот препарат опробуем на твоей Клеопатре.

— Вера! — вскочила Лариса Алексеевна. — Услышь меня! Не рви мальчишке сердце!

— Лара, сядь! Его сердце меня интересует меньше всего.

— Это-то меня и беспокоит.

— Меня здоровье твоей девки беспокоит. Мы с Александром синтезируем препарат Пауля, а ты прикажи ей принимать. Будет хреново, так что придётся тебе под личный контроль взять. Навыки сестры милосердия, надеюсь, не утратила?

— Их утратишь!

Лариса Алексеевна непроизвольно провела рукой по волосам. Когда ей напоминали, что она — дипломированная сестра милосердия, она всё время проводила рукой по волосам. Не то снимая петли кишечника после той ямы, не то поправляя чепец. Очень прочно был прошит жест. Сколько она его ни пыталась подавить. Благо, напоминали редко. Или не благо, она не знала. Живёт она получше Матрёны Липецких, хотя старшая сестра державного госпиталя должна жить лучше содержательницы борделя. Живёт Лара богаче во всяком случае. А хорошо или нет, так то такое: жизнь на что ни помножь — жизнью останется. И у Матрёны Ивановны нет незаконнорождённого — или, как говорила Мотя, безбатешного — сына, заслуживающего всего самого лучшего.

Кравченко сидел в кабинете полицмейстера. Андрей Прокофьевич, стоя у окна, намеренно выдерживал паузу. Он был опытнейшим сыскарём и чуял, когда дело нечисто. Он был абсолютно бесстрастен. И его посетитель, известный ему человек, был бесстрастен. Поняв, что сколько бы он ни тянул, офицер, выстоявший под огнём, пролившимся на нашу эскадру, останется бесстрастен от этих элементарных приёмчиков, полицмейстер решил не унижать более ни Кравченко, ни себя — и повернулся к столу.

— Ещё раз прошу простить, Владимир Сергеевич, что оторвал вас от работы. Но такие дела, пусть сто раз ясные, требуют дознания.

— Я понимаю, Андрей Прокофьевич.

— Приятно иметь дело с человеком военным, знающим, что такое устав и приказ, и не требующим лишних расшаркиваний.

— Бывшим военным.

— Бывших военных не бывает. По себе знаю.

Владимир Сергеевич уважительно кивнул. Андрей Прокофьевич придвинул к себе папку с бумагами, раскрыл, сделал вид, что пробежал. Память у него была отменная.

— Итак, посланным вами дворником был вызван городовой, прибывший с полицейским нарядом и обнаруживший восемь трупов. Господин и госпожа Аврутовы, кухарка Васильева.

И пятеро хозяйских детей, — полицмейстер вздрогнул, перекрестился, сглотнул и произнёс: — Упокой их души, Господи!

Нельзя было понять, действительно ли так расстроила Андрея Прокофьевича смерть детишек или же он гениальный актёр. Возможно, и то и другое, ибо каждая последующая система включает в себя предыдущую.

— Упокой души! — эхом отозвался Кравченко и перекрестился. Еле удержал слезу, потому что мёртвых детей невозможно стереть из памяти.

— С ваших слов, Владимир Сергеевич, вы оказались на месте преступления в тот момент, когда кухарка Васильева выдернула нож из груди господина Аврутова и немедленно совершила самоубийство. Верно?

— Всё верно.

Они довольно долго смотрели друг другу в глаза. Полицмейстер первым утомился играть в гляделки.

— У меня нет никаких оснований сомневаться в ваших словах, и никогда не было. Всё предельно очевидно. Подпишите здесь, господин Кравченко, — Андрей Прокофьевич протянул бумаги, подвинул чернильницу. — Если, конечно, со всем согласны. Кошмарная история.

— Библейская, — заметил Кравченко, поставив росчерк и возвращая бумаги.

— Э, не, любезнейший Владимир Сергеевич! «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам».

Снова состоялась дуэль взглядов.

— В любом случае именно наша ошибка привела к таковым печальным последствиям. Мы не распознали острый психоз, приняв его за истерический невроз. Иные соматические симптомы оных патологий схожи, и если родственники Аврутовых, коли такие имеются, пожелают вменить нам врачебную халатность…

— Перестаньте, Владимир Сергеевич! Я всё понимаю, но и вы меня не держите за… Я вам так скажу, не для протокола: если не вы самолично воткнули нож, то премудрствования медицинской науки наше ведомство не беспокоят. У нас своих хлопот хватает. С господином Аврутовым я общался. Скажу вам между нами: в его случае я не воспрепятствовал, даже если был в силах. Прошу вас!

Полицмейстер поднялся, встал и Кравченко. Они были схожи той зрелой мужской красотой, что даёт природная стать и выученная выправка. Провожая Владимира Сергеевича к дверям, Андрей Прокофьевич ещё раз принёс извинения:

— Вы как никто другой понимаете значение бумажного делопроизводства.

— Да уж! — горько усмехнулся Кравченко. — Понимаю. И значение. И суетность, и бессмысленность.

— С бессмысленностью не горячитесь. Возможно, недостаточная эффективность. Но в распознании истины — излишних сует не избежать.

— Разумный вы человек, Андрей Прокофьевич!

— Благодарю!

Они пожали руки.

— Вы, Владимир Сергеевич, ни в каких партиях не состоите?

— Да если состоял бы — вы бы знали! — улыбнулся Кравченко.

— Что правда, то правда. Знал бы. И понял бы! Но вы же испытываете сочувствие к какому-нибудь из наших многочисленных политических движений?

— Я испытываю сочувствие к человеку.

— К русскому народу?

— К человеку.

Полицмейстер распахнул дверь.

— Не смею вас больше задерживать! Но считаю своим долгом предупредить: держитесь подальше от эсдэков; социал-демократы, особенно их боевики, охочи до таких, как вы. Умных, гордых, обиженных властями и системой.

Он впился взглядом в Кравченко, и на секунду ему показалось, будто тот окаменел. Нет, показалось. Переутомление. У всех — переутомление. Что у такого великолепного человека, как господин Кравченко, может быть общего с негодяями? Он бы скорее подался к кадетам. Похоже, он попросту волк-одиночка.

— Прошу меня простить!

Они ещё раз пожали друг другу руки, и Владимир Сергеевич покинул полицейское управление.

Тем временем мастеровой Николай Зотов пытал Александра Николаевича. На заводе с пониманием отнеслись к его ситуации и отпустили на целый день. Хотя рабочий и мял кепку в руках, но настроен он был решительно.

— Вы мне толком разъясните, господин доктор, что за процедура такая, что я сына увидеть не могу?!

— Я же толком вам и говорю! — неумело юлил ординатор Белозерский. — На данном этапе… процедуры сложно сказать что-либо определённое! Человечество делает первые робкие шаги в этом направлении, ещё далеко над победой над такими страшными инфекциями…

— Да на кой ляд мне ваше никудышное человечество, что вы всё чушь бормочете! Нет мне дела до зряшного, я хочу видеть сына! Где он?!

Зотов резко и сильно толкнул Белозерского и зашагал по коридору в сторону палат. От неожиданности Александр Николаевич едва на ногах удержался. На его счастье Вера Игнатьевна как раз вернулась в клинику. Не обращая внимания на Сашку, раскрывшего варежку, она догнала и перехватила Зотова. И включила режим командования.

— Куда?! Стоять! Смотрите на меня и слушайте внимательно! Ваш сын жив. Это главное. Мы делаем всё возможное. И невозможное! Вам его видеть совершенно ни к чему — он без сознания. Но знаете что? — княгиня улыбнулась так обаятельно, так просто и так успокаивающе, что внезапно Зотов оттаял. — И без сознания он чертовски славный, очаровательный мальчишка! У нас тут есть господинчик студент, из благородных, весь из себя, строит бывалого, до смешного! А Петруше — стихи читает, колыбельные поёт!

Дублёное лицо Николая Зотова озарилось такой любовью, что стало понятно, что он очень красивый человек, и не с потолка так хорош Петруша Зотов, а именно потому что он Пётр Николаевич Зотов. Какова хата, таков и тын, каков отец, таков и сын.

— Наш Петька таковский! Ко всякому подход найдёт! Казалось бы, малёк, а самый заскорузлый сухарь от него размягчается.

Взяв папашу Зотова под руку, княгиня сопроводила его на выход, говоря что-то простое, уместное, верное. Белозерский растерянно смотрел им вслед. Это Вера Игнатьевна? Язвительная, жёсткая до жестокости, высокомерная до презрительности княгиня Данзайр? Как у неё получается?! Александр Николаевич, равно как и Ася, не смог бы точно сформулировать, что именно получается у княгини Веры. Но, в отличие от сестры милосердия, ординатор желал подметить, запомнить, понять, списать… Все, даже искренние, начинают с подражательства. Без искренности в принципе ничего не бывает. И легче всего подражать тем, кем восхищаешься — или же лучше сказать: учиться у тех, кем восхищаешься.

— Три дня! — уверенно сказала Вера Игнатьевна Николаю Зотову. — Три дня, и вы увидите своего сынишку.

Отправив Зотова восвояси, она пригласила Сашку на перекур. Уселись на ступеньках рядом с госпитальным извозчиком, давно собиравшимся сделать паузу, но без компании всё как-то находились и находились дела, и к сакральному русскому перекуру не было никакой возможности приступить. А уж раз господа врачи, то и ему сам бог велел!

— Вот представь, Иван Ильич, твоя любимая кобыла заболела.

Трижды поплевав через левое плечо, извозчик кинул хитрый взгляд на княгиню, мол, вступаю в игру, твоё сиятельство:

— Ну?

— А ветеринар тебе и говорит, де, понимаешь, Ваня, какое дело: всё человечество…

— Сдалось мне всё человечество, когда моя любимая кобыла захворала! — безупречно подхватил Иван Ильич, перебив ровно в положенном месте.

Сделав выразительные глаза Александру Николаевичу, Вера Игнатьевна со значением высказала:

— Вот!

— Но вы же ему солгали, княгиня! — возразил ординатор Белозерский чуть более экспрессивно, чем следовало бы.

— В чём это, позвольте уточнить? — удивилась Вера.

— Вы обнадёжили его, заверив, что через три дня он сможет увидеть сына.

— Ах, мой милый Александр! — печально улыбнулась Вера. — Я никогда не лгу, даже если вам по вашей неопытности кажется, что я обманываю. Я не сказала Зотову, что он увидит сына живым.

— Так, господа хорошие! Пошёл я! А вы договаривайте ваши разговоры, чую, мне из них и лаптя не сплести.

Вера благодарно кивнула этому изумительно тонко чувствующему мужику.

— Наверно, это очень страшно: терять ребёнка. И наверняка хорошо, что ты недоговариваешь, но… Мы не можем знать, насколько это страшно: потерять ребёнка.

— Он знает! — кивнула Вера вслед Ивану Ильичу, уходящему в сторону конюшни. И пока ты не брякнул ничего нелепого, исключительно книжного, — и я знаю.

— Каким это образом?! — коряво выпалив от неожиданности, он уставился на Веру шальным взглядом.

Вера пожала плечами. Со стороны могло показаться, что равнодушно. Но Александр Николаевич мало-помалу привыкал к её манерам и начинал понимать, что чем больше показного равнодушия, тем сильнее закрыта от мира тема. Немного помолчав, она спросила его:

— Саша, это страшно — потерять мать? Только не отвечай ерунды, говори своё. То, что чувствуешь, что пережил, правду. Подумай, если раньше не думал.

— Вот умеешь ты!.. Думал, и не раз. Конечно, страшно. Как ты бы сказала: из книг, из принятого обществом. Я знаю, что потерять мать страшно. Я знаю это из рассказов отца, боготворившего женщину, которой лишился из-за меня. Знаю из рассказов Василия Андреевича о их любви. Знаю от друзей и приятелей, у которых были матери, умершие в сознательном возрасте сыновей. Но я… я не знал своей матери. Не будь у меня социального опыта, я бы думал, что так у всех. Ты появился, тебя растят, у тебя всё хорошо. Для меня мать — фигура воображаемая. Обожаемая. Но воображаемая. Её нелепо оборвавшееся бытие сподвигло меня на выбор профессии… Но страшно ли терять мать? Я не знаю, Вера. Я едва родился, мне было несколько минут, и я понятия не имел ни о чём. И даже если что-то чувствовал, то ничего не помню.

Вера кивнула. До него дошёл смысл её жеста.

— Ты потеряла ребёнка, не знав его?… Как так?

— Надо же! Я сама утверждала, что у тебя выраженный акушерский талант! — иронично заметила Вера. — Видимо, руками ты соображаешь лучше, чем головой.

На лице ординатора случился ряд мимических метаморфоз, внимательно отслеженных княгиней. В нужный момент она прокомментировала:

— Да, мой дорогой. Поздравляю озарением тчк. У меня случился выкидыш!

— От мужа?

— Когда ты молчишь, ты такой хорошенький и славный! Нет! Я не занималась с мужем тем, что приводит к зачатию. Я тебе уже говорила: я вышла замуж за хорошего друга. Дружба, Сашенька, это любовь без копуляции. Я была беременна от любви всей моей жизни. Так мне, во всяком случае, тогда казалось. И я до сих пор не уверена, что это не так. Неверно выразилась, прости. Я точно знаю, что это была не любовь. Но страсть была великая. Этот человек оказывал на меня магическое воздействие. И увидь я его вновь, не уверена…

Она оборвалась.

— А я?!

Из Белозерского вырвалось какое-то детское отчаяние. Вера щёлкнула его по носу и поцеловала в щёку.

— Мне тогда было пятнадцать лет, дурачок! Как раз твой нынешний эмоциональный возраст. Захлопни рот, пойдём! Мне нужна твоя домашняя лаборатория. По дороге в аптеку заглянем за компонентами.

Через час они подходили к особняку Белозерских. У Александра в руках были пакеты из аптеки.

— Вера Игнатьевна, смею надеяться, мы как-нибудь встретимся…

Княгиня посмотрела на ординатора с недоумением. Он улыбнулся.

— Встретимся не в операционной, не в палате, не в прозекторской, не в кабинете профессора, не на месте перестрелки, не в борделе. И даже не в вашей спальне, хотя этого я хочу более всего!

— Мертвецкая, так понимаю, уже не приравнивается к спальне?

— Вера! Почему тебе всё надо обсмеять?

— Отнюдь не всё. Есть очень важные сущности и категории. Например, вот эти! — она указала на пакеты. — Если у нас получится синтез, то шальная Клёпа будет вылечена без особых последствий. И, поверь, над этим я никогда не буду смеяться! Хотя… Если Клёпа успела наградить тебя, а ты — меня, это будет невероятно забавно. И крайне неприятно ударит по твоей и моей печени!

— Я всегда пользовался… — обиженно начал бубнить Александр.

— Избавь меня от подробностей, мне Лара поведала, какой ты аккуратный, чистый и добросердечный мальчик.

Вера язвительно усмехнулась. Он предпочёл не заметить. И продолжил гнуть свою линию.

— Но я всё-таки хотел…

— …пригласить меня на свидание по всем правилам?

— Да!

— Нет, дорогой.

Они подошли к входной двери, и Вера нажала звонок. Проглотив её «нет» и решив отложить атаку, он всё-таки не удержался и высказал то, что его тревожило. И немного переборщил с шутовством в тоне:

— Говорят, папенька был у вас с визитом?

— И?

— Просто интересно. Ни он мне ничего не сказал. Ни вы… Это было свидание?

— Выпишу Георгию штрафной наряд! — хохотнула Вера. — Нет, Александр, это было не свидание, но сговор. Мы с вашим батюшкой планируем сбежать на несколько недель в Ниццу. Предаваться любовным безумствам и гастрономическому разврату. Или же гастрономическому безумству и любовному разврату. Ещё не определились, чему и в какой последовательности отдавать предпочтение.

Александр не успел достойно парировать, дверь открыл Василий Андреевич. Увидав Веру, он расцвёл.

— Добро пожаловать, княгиня! Вам всегда рады в этом доме! — понизив голос и склонившись к Вере Игнатьевне, он добавил: — Тронут вашей запиской.

Княгиня запросто обняла его и поцеловала в щёку. После чего обратилась к Александру Николаевичу:

— Вероятно также, что я пущусь во все тяжкие с Василием Андреевичем. Есть в нём монументальная простота и первозданная надёжность.

— Мы с княгиней проследуем ко мне! — холодно процедил Александр Николаевич обожаемому батлеру, проходя через холл. — Нас не беспокоить.

— Саш! Ещё мне очень нравится Иван Ильич! — шепнула Вера молодому ревнивцу. После чего обратилась к старшему лакею Белозерских, глаза которого смеялись, хотя он изо всех сил старался сохранить серьёзность:

— Василь Андреевич, передай Николаю Александровичу, что я остаюсь ужинать и ни в коем случае не откажусь от фирменного десерта!

Батлер кивнул со всем возможным достоинством, не стараясь скрывать радость.

Вера быстро догнала Александра, поднимавшегося по лестнице бурча себе под нос:

— В собственном доме!..

— Ты поразительно похож на отца! — расхохоталась она, взяв его под руку.

Домашняя лаборатория Александра Белозерского была изумительна! Она давала фору иным академическим лабораториям! Как же хорошо, когда средства тратятся на разумное. Такая редкость. В особенности для держателей тех самых средств.

Вера и Александр увлечённо творили зелье, работая слаженной командой. Он был сосредоточен, ловок. И нисколько не напоминал рефлексирующего обо всём на свете олуха царя небесного.

— Как большой любитель истории медицины, ты должен знать, что ещё в тысяча семьсот шестидесятом году Луи Клод Каде де Гассикур, перегоняя ацетат калия с оксидом мышьяка, получил дымящуюся жидкость отвратительного запаха.

— Названную «какодилом» из-за мерзкого аромата. Все наши грубоватые слова большей частью родом из греческого. Хотя «какос» у нас вовсе не дурной, а вот то самое. Со зловонным букетом.

— Всё? Гимназическую заготовку озвучил? Так вот, Пауль, работая с какодилом, получил… — княгиня выразительно глянула на колбу в своих руках, — диазотированную арсаниловую кислоту. Как и мы сейчас, следуя его методике. Подай, пожалуйста, бунзеновскую горелку… Кстати, именно Бунзен назвал какодилом жидкость Каде и первым провёл с ней ряд химических экспериментов.

Княгиня поставила колбу на горелку.

— Пусть сильнее грянет запах. Пути, Саша, прокладываются совместными усилиями. Сперва по кажущемуся неприступным склону идёт упрямый ослик вроде Каде. Или Бунзена. Или Эрлиха. Ты же знаешь, как выясняют, где сооружать горную дорогу?

Александр кивнул.

— И поскольку уже далеко не один очень умный и невероятно упрямый ослик экспериментировал с соединениями мышьяка, нам с тобой, как разумным внимательным инженерам, необходимо следовать по их стопам. Сейчас наше варево прокипит, и мы получим то, что Пауль называет препаратом «шестьсот шесть».

— Почему «шестьсот шесть»?

— Догадайся!

— Если о дьявольском смраде, то стоило бы называть препаратом «шестьсот шестьдесят шесть»!

— Всё бы тебе поэзия. Это номер наконец-то эффективного при лечении сифилиса мышьякосодержащего соединения, синтезированного и опробованного Эрлихом. Если у Пауля получится — он откроет новую эру в лечении не только сифилиса, но и в избавлении человечества от всех известных инфекций.

Жидкость в колбе закипела, и даже принюхавшиеся уже экспериментаторы рефлекторно сморщили носы.

— Все что-то созидают! Открывают новые эры! И только я!..

— Шестьсот пять!

— Что «шестьсот пять»?

— Умный упрямый ослик шестьсот пять раз пытался пробраться неприступными тропами. Пока не нашёл шестьсот шестую — ведущую к победе над бледной трепонемой. И все эти шестьсот пять препаратов были опробованы на больных! Саша, ничего в этой жизни нельзя взять нахрапом.

Белозерский прикрыл нос рукавом.

— Все предыдущие шестьсот пять так благоухали? У меня сейчас вытекут глаза!

Раздался деликатный стук, и, не дожидаясь разрешения, в лабораторию вошёл Николай Александрович Белозерский собственной персоной. Василий Андреевич отказался, разумеется, беспокоить. Раз приказано не беспокоить.

Обаятельная улыбка, заготовленная им для княгини, исчезла с его лица.

— Фу-фу! Смердение падшего ангела! Хрен да полынь, плюнь да покинь! Что вы тут творите, безумные?!

— Между прочим, Николай Александрович, мы вполне богоугодным делом заняты. А вы сатану поминаете! — рассмеялась Вера.

Зажав нос, Николай Александрович прогнусавил:

— К ужину сервировано. Вас ждём! Только это… вы проветрите тут, что ли. И…

— Мы халаты снимем и в столовую запах не принесём! — заверила его княгиня.

Ужин был великолепен, десерт — несравненен! Княгиня и старший Белозерский вели деловую беседу. Александру казалось, что сия беседа ведётся излишне жантильно.

— Вера Игнатьевна, рад, что вам пригодились мои скромные пометки.

— Николай Александрович, оставьте кокетство! Понятно, что мы с господином Кравченко как хозяйственники — полные профаны. Ваши «скромные пометки» я приняла как очень ценные указания.

— Переданный вами с вашим удивительным посыльным поправленный проект реконструкции клиники — вполне на уровне. Мы можем приступать к работам. К сожалению, у меня недостанет времени, чтобы лично во всём участвовать…

У Александра промелькнула мыслишка: как Вера всё успевает? Он вообще был не в курсе, что существует уже и проект реконструкции, в который батюшка внёс коррективы. Да, папа выступил в роли финансового донора, но об этом вот едва говорили. И уже?! А батюшка когда всё успевает? Но все соображения вытеснило одно: его в команду не включили! Почему?

Угадав размышления сына — что не составляло труда, — Николай Александрович бросил на него насмешливый взгляд. Он обожал Сашеньку, но у него хватало здравого смысла и мужества трезво оценивать единственного наследника. К финансам и хозяйствованию Александр Николаевич способностей не имел.

— Папа! А я?… — вырвалось у Александра.

— Что?

Вера Игнатьевна опустила взгляд, чтобы скрыть смешинку.

— Я… хотел бы современную лабораторию! — у наследника хватило остатков гордости, чтобы не встрять между двумя зубрами при прислуге. Пришлось импровизировать. — И всё-всё, что за последние годы изобретено нового и… И я тоже хочу участвовать в реконструкции клиники!

Всё-таки не удержался, за что мысленно обругал себя последними словами, и даже мальчишкой.

— Вера Игнатьевна! — папаша игнорировал сыновние пассажи. — Владимир Сергеевич Кравченко отлично справится с административно-хозяйственной частью. Вам не придётся слишком отвлекаться от лечебной работы.

— Да. Его записка с предложениями по улучшению дел на флоте очень разумна. Высшей власти представили его труды не в том свете. Я взяла на себя смелость предоставить её государю лично.

— Это прекрасный документ. В делах я не бываю голословен и не руководствуюсь личными симпатиями или антипатиями, — он мельком глянул на Александра. — Я прочитал, прежде чем вынести вердикт о талантах господина Кравченко не только как врача, а прежде всего — организатора. И кое-что списал для применения на фабриках.

Вера была приятно удивлена. Николай Александрович полушутливо поклонился.

— Это значительно улучшит его нравственное состояние! Между нами: его восстанавливают в званиях и правах. Вскоре пригласят ко двору, и он получит соответствующие бумаги лично из рук Николая Александровича… Ёлки, вы тёзки!

— Очень забавно, ага. И он император. И я — император.

Вера Игнатьевна и старший Белозерский расхохотались.

— Я понимаю, уже немного зная вас, чего вам стоило просить…

— Я никогда бы не просила за себя или для себя!

— В этом нет ни малейших сомнений, княгиня! Вы — настоящая аристократка. В самом лучшем, основательно подзабытом смысле.

— Благодарю. Но мне достаточно быть человеком, не изменяющим себе.

— Я бы тоже отлично справился! — вдруг воскликнул обиженный Саша, про которого «взрослые» успели подзабыть.

— С чем? — со скепсисом уставился отец.

— С делом реконструкции клиники!

— Да?! И сколько же, позвольте поинтересоваться, нынче стоит кубометр леса, дражайший Александр Николаевич? — старший взял язвительную ноту. — Кирпич? Цемент? Каковы строительные расценки? Как обустроить современный фекалепровод? Что-почём?

— Будто это сложно узнать!

— Узнать не сложно. Но давно ли вы торговались, господин купец? — Николай Александрович приставил ладонь к уху, склонившись в сторону сына. — Ась? Не слышу! Что?… Никогда?! Я так и думал! Вы знаете, княгиня! — обратился он к Вере. — Александр Николаевич согласился на первую же цену, выставленную ему за мерседес! Каков нынче оклад ординатора университетской клиники? Ах, простите, господин Белозерский-младший — ординатор сверх штата. То есть на рулевое колесо от мерседеса будет год собирать, давая уроки английского детишкам мелких чиновников. Но он же их не даёт! Мерседес ему покупает батюшка! Так что вы правы, мой дорогой! Узнать несложно. Ещё проще накупить гнилого леса, негодных материалов, нанять подрядчика-вора! — Николай Александрович с тона саркастического скатывался в гневный. — Купите уж сразу мерседес для больничного гаража, а лучше три! И хоть трава не расти! Не говоря уже о том, что Вера Игнатьевна оказала нам честь первым сообщить, что в отношении выдающегося человека, незаслуженно оскорблённого, будет восстановлена справедливость, а вы не изволили заметить, будучи погружённым в свои мелкие честолюбивые мыслёнки. Вон из-за стола!

Горничная слилась со стеной. Василий Андреевич прикинулся столбом. Саша знал, что лучше выполнить распоряжение отца и не изображать обиженного. Тем более, опять допустил непростительную ошибку. Сам, и только сам! Уйти стоит как можно спокойней.

Он встал, сложил салфетку. Поклонился. Вышел, как ему показалось, достойно. Насколько это было вообще возможно в сложившейся ситуации. Когда тебя выкидывают из-за стола, как нагадившего щенка. И что самое ужасное: ты — нагадивший щенок.

— У вашего парня, Николай Александрович, удивительная акушерская интуиция! — сказала Вера, когда за Александром закрылись двери. — Я всегда полагала, что интуиция — суть опыт. А он не так опытен. У него дар. И невероятный хирургический талант милостью божьей. Не стоило его выставлять из-за стола как маленького. В особенности при мне.

В глазах Николая Александровича вспыхнула гордость и радость за сына.

— Чёрт! — усмехнулась княгиня. — Это он в вас такой… фейерверк! Вот только грозен, в следующее мгновение — умилителен. Ох уж эти притягательные русские баре!

Старший Белозерский предпочёл пропустить мимо ушей ироническую руладу. Или не принять на свой счёт. Разве пробурчал:

— Вот пусть и занимается тем, чего бог щедро отсыпал. И с характером диким и скверным научается справляться!

— Не дикий. И не скверный. Просто русский.

— Таков он и есть, русский характер: дикий и скверный! Не переместиться ли нам в курительную? Там и продолжим о делах.

— С огромным удовольствием.

В курительной на низеньком столике были разложены экспликации больничных помещений. Стоя на коленях бок о бок над технической документацией, Вера Игнатьевна и Николай Александрович азартно обсуждали предстоящую масштабную реконструкцию клиники. У княгини волосы растрепались, за ухом торчал карандаш.

— Конюшню предлагаю перестроить в акушерское отделение. Это и логичней: родовой блок должен быть отделён от потоков больных.

— Если по-докторскому логично, купечество претензий не имеет. В заграницах есть кареты скорой помощи, и до нас добрались мизерно. Собираюсь стать флагманом. Это неплохой доход, уж простите, в том числе. Значит, конюшня нам потребуется побольше. Её можно построить вот здесь…

Он выхватил у неё из-за уха карандаш, стал расчерчивать. Они соприкоснулись головами, атмосфера загустела, как всегда бывает, когда один на один остаются красивая молодая женщина и полный сил зрелый мужчина.

— Нет, стой!

Вера выхватила у него карандаш, не заметив, что перешла на ты. Прикосновение её ладони на Николая Александровича подействовало как удар тока. На мгновение они замерли, а после…

После к Вериному облегчению и дичайшему раздражению Николая Александровича вошёл Василий Андреевич и протрубил:

— Господин Кравченко!

— Чтоб тебя! — вскочил старший Белозерский с такой прытью, что и в молодости не всегда демонстрировал. — Как при английском дворе живу, ей богу! Причём приживалкой! Василь Андреич, твою мать!

Княгиня прыснула. Тайком выдохнув. Ей очень нравился Николай Александрович. И она бы не отказалась… ни от какого варианта развития событий. Но поскольку всё это… Спасибо, Василий Андреевич! И Владимир Сергеевич, который был зван на ужин, но задержался в больнице из-за серьёзного ножевого ранения.

Батлер сохранял покер-фейс. Но он всё видел, всё чуял. Поставил себе в очередь отчитать хозяина за это. Пока только уточнил:

— Пригласить?

— Конечно!

Благо, Владимир Сергеевич был уже в коридоре и просто вошёл, избавив Веру Игнатьевну и Николая Александровича от пребывания наедине сразу после неловкого момента. Или же слишком ловкого момента, тут как посмотреть.

— Добрый вечер, господин Белозерский! Вера Игнатьевна!

Видимо, в качестве компенсаторного механизма из-за обуявшей его нежной чувственности, уже казавшейся ему глупым сентиментальным порывом, Николай Александрович стал нарочито грубоват и простоват. Медведем подскочил к Кравченко, долго мял ему руку, приговаривая:

— Верите ли, Владимир Сергеевич? В сортире сижу — и Васьки боюсь. А ну как выскочит откуда с каким торжественным заявлением! Ты, Василий! — поворотился он к слуге, не выпуская ладони Кравченко. — Чаю нам подай! Кофе! Что покрепче. Закуски. Чего я тебе говорю, ты тут протокол сам лучше знаешь, когда и с кем мне можно и что!

Осуждающе поджав губы — разболтался, барин! — Василий Андреевич поклонился и вышел. Николай Александрович наконец выпустил руку Владимира Сергеевича.

— Мы с Верой Игнатьевной окончательно утвердили вашу кандидатуру и обрекли вас на безумные хлопоты, тревоги и ответственность управления реконструкцией.

— Для меня это высокая честь! — совершенно серьёзно, с искренней благодарностью ответил Кравченко.

Когда Василий Андреевич снабдил господ совещающихся всем необходимым, Николай Александрович распорядился пригласить и Александра Николаевича: пусть поприсутствует при деловых разговорах, а ну как на пользу пойдут. Но Василий Андреевич доложил, что молодой барин весь в расстроенных чувствах ушёл из дома. С пакетами зелья, что они с княгиней наварили. Невыносимо смердит! Вот уж, действительно, дайте ему денег, пусть адские котлы на службе разводит.

Поздно вечером ещё долго ворчал старый преданный слуга в кабинете хозяина. И про то, что не стоило при княгине Вере… И о том, что не надо бы с княгиней Верой оставаться наедине, хотя он сам её боготворит… Но если вы не заметили, то… И снова про то, что Александр раним, и будет очень нехорошо, если ранить его будет родной батюшка. Будто престарелая мамаша, выговаривающая папаше за то, что тот слишком строг с недорослем.

— Он взрослый мужик, чего ты нудишь, язык твой бабий! Бу-бу-бу! Я и понять не могу толком, ты или говори прямо, или чего?! Что там княгиня Вера? Он мальчишка против неё, башка твоя дурья, нужен он ей сто лет! Бу-бу-бу!

Василий Андреевич замолчал, насупился, подошёл к полке, взял «Malleus Malefic rum»[30] и направился на выход, выгнув хребет, как старый мерин.

— Так что ты имел в виду с этим своим… балетом про княгиню Веру?! Это зачем хапнул? Картинки рассматривать?!

Старый слуга не удостоил его ни поворотом головы, ни ответом. Он знал латынь. Давно освоил, вдохновившись прочитанным, как молодой Алексей Петрович Ермолов, будучи сослан в Кострому, «…выучился весьма основательно латинскому языку у соборного протоирея и ключаря Егора Арсеньевича Груздева, которого будил ежедневно рано словами: “Пора, батюшка, вставать: Тит Ливий нас давно уже ждёт”»1. Василию Андреевичу и Саши хватило. Гимназия. Академия. Куда без латыни в лаборатории ассистировать?!

Александр Николаевич отправился в бордель. В дверях оного был встречен развесёлой девицей, радостно взвизгнувшей:

— Сашка! Как мы по тебе скучали!

Опрометчиво не заметив его тоски-печали. Он поклонился, заставив себя приветливо улыбнуться, — девка-то в чём виновата, кроме того что девка, — и понуро зашёл.

Лариса Алексеевна писала, когда он проскользнул к ней без доклада, чтобы не вызывать лишнего шума. Постучал по косяку:

— Лара, у тебя не заперто. Можно?

Она искренне ему обрадовалась, отложила письмо и поднялась навстречу. Они нежно обнялись. Александр поставил на стол пакет.

— С Верой Игнатьевной сочинили. Для Клёпы. Внутри бумажка, я расписал, как принимать. Начните сегодня же.

Лариса Алексеевна кивнула.

— Ты сядь, Саша, сядь! Я кофе сварю!

Он покорно уселся. Лариса Алексеевна только сейчас заметила, что её любимец уныл. Она материнским жестом взяла его за подбородок.

— Что случилось?

— Всё в порядке, Лара.

— Было бы в порядке — ты бы уже для девочек шампанского с пирожными заказывал!

— Пора взрослеть.

1 Из воспоминаний Дениса Давыдова о Ермолове.

Лариса Алексеевна нахмурилась и укоризненной матушкой припечатала:

— Вера!

— При чём здесь Вера? Я не хочу больше бардака!

— Вера, Вера! Втюрился!

— И ничего я… Не втюрился, а полюбил! Какие вы… злые бабы! Что она, что ты! Что насчёт кофе? Собиралась варить, вот и вари! Дома мне кофе не досталось!

— Нет, я понимаю! — усмехнулась Лара. — Кто бы не втюрился! Кто уже, Саша, только ни втюривался! Такие, что!.. Но для вас, молодой человек, Вера — слишком крепкое зелье! Я говорю вам это, потому что люблю вас, как мать. Несмотря на то, что я горячо люблю Веру…

— Да-да! — перебил её Белозерский. — Мне уже говорили. И тебя люблю. И её люблю. А только не рифмуетесь!

У него был такой мрачный взгляд, какого Лара у него никогда не видела. Тяжёлый, тёмный, невыносимый мужской взгляд, который она видывала некогда у господина Покровского. Лара налила водки себе и Саше, чтобы сбросить наваждение.

— Расскажи мне про неё! — попросил Саша.

Лариса Алексеевна вздохнула. Подумав, что хуже не будет, чему быть, того не миновать, решила немного удовлетворить любопытство своего молодого друга. Возможно, кое-что его насторожит. Не слабоумный же он, в самом деле! Хотя!.. Он мужчина. Этим всё сказано.

— Вере было тринадцать, когда она пошла работать на фабрику в медсанчасть.

— Зачем?!

— Она влюбилась в друга отца, владельца этой фабрики, и хотела… Дьявол разберёт, что она хотела. Это же Вера! Другая бы на коленки почаще влезала да на детские балы звала. А эта к четырнадцати годам стала заправским фельдшером. Всё с новыми идеями к хозяину ходила. На правах дочки друга.

Лариса налила себе ещё рюмку. Махнула залпом. И долго молчала.

— И? — не выдержал Белозерский, налив себе самостоятельно.

— И к пятнадцати годам добилась искомой взаимности. Добилась-то сразу. Тот ждал хотя бы пятнадцати.

— От друга отца?!

— А ты бы устоял?!

— Но есть же понятия! Традиции! Дворянская честь!

— Ты, Саша, иногда как ляпнешь!.. Ты выпей, выпей, чего греешь, коли налил? Друг Веркиного отца и хотел по понятиям. В традициях дворянской чести… Ты образованный мальчик, наверняка знаешь биографию Василия Андреевича Жуковского.

Александр с недоумением посмотрел на Лару.

— Он был официальным воспитателем наследника престола, первого «профессионального» императора, будущего Освободителя, Александра Второго, дедушки нашего нынешнего государя. Причём здесь…

— Ага! Меценатом, поэтом, покровителем талантов и так далее и тому подобное. Но знаешь ли ты, что он — байстрюк? И вовсе не Жуковский, а Бунин. Сделал его дворянин Бунин полученной в подарок крепостной девчонке четырнадцати лет. Не то турчанке, не то персиянке.

Белозерский вытаращился на старшую подругу.

— Что? Такого в официальных биографиях не печатают? Общеизвестный факт. Вера забеременела. Отец выгнал Веру из дому. Любовник был согласен на содержанку и на байстрюка. Но не на развод с женой и официальное признание незаконнорождённого. В пятнадцать лет девчонка Вериных способностей и страстей оказывается на улице. Но одной нервной энергией долго сыт не будешь. И никто не возьмёт на работу женщину. Тем более, из древнего дворянского рода.

Лара снова замолчала.

— Что же произошло потом?

Она одарила его красноречивым взглядом. Но дальнейшими рассказами не удостоила. Сказала только:

— Верой нельзя не увлечься. Веру нельзя не любить. Вера молода и прекрасна. Но женщина её жизненной опытности, её качеств… Не ты — её терновый куст. От тебя даже кучки пепла не останется. Тебе нужна совсем другая женщина.

Старшие, желающие добра младшим, часто ведут себя невообразимо глупо. Как можно говорить молодому мужчине, что женщина, в которую он без ума влюблён, не для него.

Разумеется, Александр Николаевич глубокой ночью явился к Вере на порог. Трезвый, разъярённый и желающий её более всего на свете. Она была на подъёме из-за всего происходящего и обрадовалась ему.

Ночь была прекрасна.

Особенно прекрасна потому, что Александру Николаевичу не хотелось разговоров, не хотелось нежности. Он жаждал исключительно Веру. И ещё, чтобы утро никогда не наступило.

Веру он получил. На ночь. Поутру она моментально стала отдельной, далёкой, отвратительно неуловимой. Чужой. Своей собственной.

Ненавидел он её ничуть не меньше, чем любил.

Глава XXXIII

Ночью на посту у маленького Петруши Зотова несла бдение Анна Львовна. Она ещё немножко приняла капелек. Но только потому, что осознавала ответственность и боялась не справиться. И совсем чуть-чуть. Она понимала, что это нехорошо и вызывает нездоровую привязанность, последствия которой она не раз наблюдала. Сестра милосердия ни в коем случае не сотворит подобного с собой. Это была всего лишь необходимая мера при исполнении столь ответственного задания. Капельки в крохотных дозах всего-навсего поддерживают в форме. Она даже не желала называть вещество по его бесовскому имени. «Капельки» — звучало неопасно.

Ася закончила туалет херувима, укрыла его тельце чистой простынёй. Посмотрела на него с тревогой. Затем сняла толстый тёплый халат (под кожухом Анна Львовна утопала) и набросила на Петрушу. Поступок глупый и нелогичный. Малыша не требовалось согревать. Напротив, все мероприятия были направлены на гипотермию, которой халат не мог ни помешать, ни помочь. Это было нелепое абсурдное действие, вызванное ментальной и эмоциональной незрелостью Анны Львовны и спровоцированное «капельками». Ася понимала, осознавала, смотрела на себя со стороны строго, холодно и объективно, но ничего поделать с собой не могла. Погладила Петрушу по льняным кудрям, приговаривая от души:

— Тебя дома ждут мама и папа. Это так славно, когда кто-то ждёт. Это счастье. Ты обязан выжить. Я выросла в сиротском приюте. И хотя меня никто не ждал — я выжила.

Малыш открыл глаза. От ужаса Ася отскочила к двери подсобки мертвецкой, где уже стоял Порудоминский. Петруша улыбнулся ему и механически произнёс с интонациями господина студента:

— Однажды Купидона ужалила пчела за то, что покушался из улья мёд унесть.

После чего закрыл глаза. Анна Львовна рухнула в обморок.

— Я знал! — издал торжествующий клич Порудоминский. Он подскочил к Петруше. Выслушал сердечные тоны. Изучил рефлексы. Ни на мгновение не озаботившись Анной Львовной, быстро пришедшей в себя самостоятельно и поинтересовавшейся:

— Что вы знали?

— Что наш мозг всё слышит, всё воспринимает, всё впитывает! Даже когда не слышим, не воспринимаем, не впитываем мы!.. Он всё ещё в парабиозе, судя по реакциям тела. Но мозг — жив! И значит, быть живу телу! Анна Львовна, немедленно сюда Веру Игнатьевну!

Сестра милосердия подумала, что в такой ситуации немного «капелек» — это всего лишь средство взбодриться. Вроде чая. Или кофе. Или табака. Или «казёнки». Указанные стимулирующие вещества считаются безвредными, и все вокруг смолят папиросы. В отличие от неё, на дух не переносящей запаха курева. А «капельки», или же раствор для внутривенного введения, или же — она готова признать целесообразность данного пути введения в организм столь оживляющей субстанции, — курение опиума считается странным излишеством, отклонением от нормы. Кто вообще смеет хоть как-то трактовать норму?! В особенности люди, укладывающие ни живого ни мёртвого ребёнка на лёд и вводящие ему жидкости от умерших и холодные растворы!

К Вере, собиравшейся в операционную, подлетела Матрёна. Казалось, она действительно неслась по воздуху, так шуршали юбки. Лицо её таким лучезарным Вера не видела… никогда.

— Очнулся! Очнулся Петруша! Ожил купидон! Я зашла вовремя — Ася по полу ползает, плачет. Я немедленно подогретый раствор, как ты велела на случай…

Старшая сестра милосердия обняла княгиню, начала кружить её и расстерилизовала к чертям! Ладно, случай был не неотложный, плановый. Какое счастье было видеть Матрёну Ивановну открыто плачущей, потому что и этого Вера Игнатьевна не видела ни разу с тех пор, как познакомилась с Матрёной Липецких.

Но доктор медицины Данзайр не имела права поддаваться эйфории.

— Мало что очнулся! Каким очнулся?

— Нешто я тебе дура неопытная?! Голосить, что идиотом в мир вернулся?! Сперва что-то пролепетал, отчего студент наш, Порудоминский Костя, подпрыгнул, едва потолок не пробил. А после «где, — говорит, — мамаша с папашей?». И «нет ли пошамать чего?».

Вера прислонилась спиной к стене, закрыла глаза и выдохнула. При Матрёне она могла позволить себе расслабиться. Старшая сестра милосердия никак не могла выплеснуть радость и потому трясла Веру, смеясь сквозь слёзы:

— Мамаша! Папаша! Пошамать! Ишь ты, поди ж ты!

Вера сползла по стенке, и из-под закрытых век скатилась слеза.

— Верка! Ты чего?! — присела на корточки Матрёна. — Ну ладно я! Но ты-то! Держи фасон! Идём, идём скорее! Оболтус твой, затеявший немилосердную лавочку, сейчас над Невой кружить пойдёт! Уж так счастлив, олух! Какой он всё-таки способный, талантливый и удачливый, чёрт шебутной!

Матрёна села рядом с Верой и разрыдалась так бурно, что Вера Игнатьевна моментально мобилизовалась. Необходимо было привести Матрёну в чувство. Если сорвёт Кронштадтский футшток, как же калиброваться?!

Немедленно послали за Петрушиным отцом. Важным мужичком Петенька сидел на кушетке в сестринской. Порудоминский кормил его с ложечки жидкой манной кашей.

— Наш «циник» оказался самым добрым и самым ласковым из троицы студиозусов! — шепнула Вера Белозерскому. — Как уж у него папаша будет Петрушу вырывать — бог весть!

— Как иногда говорит Василь Андреевич батюшке: «Злющие вы, у вас не обидят, остаюсь!»

Все были довольны и счастливы. Николай Зотов не понимал, что врачи совершили чудо. У сынишки был жар, а теперь его нет. Почему все эти важные люди собрались здесь, будто на великокняжеское тезоименитство, не соображал. Но сердцем и душой чуял: его сын — диво дивное, чудо чудное, удивительное создание союза природы и человека.

— Феникс! — сказал господин Кравченко.

— Финист — Ясный Сокол тогда уж, птица-воин! — заметила Вера.

— Феномен! — воскликнул Белозерский.

Казалось, Александр Николаевич действительно парил. Когда он начинал опасное предприятие, им не двигало, признаться честно, желание спасти жизнь малыша. По крайней мере, не в первую очередь. Но когда ему сообщили, что Петруша пришёл в себя, оставшись собой! Не просто тело живо, но и сознание, дух!.. Александр испытал откровение. Ещё одно. Вероятно, не последнее, как и обещал профессор. Но это задержалось в нём дольше прежнего. Пересказать откровение просто: спас жизнь. Передать на словах невозможно. Но тело Белозерского, дух его транслировали пережитое откровение в мир. Вера любовалась им. Ничего не может быть прекрасней Человека Одухотворённого.

— Я не маленький, сам могу! Костя, отдай ложку!

— Я не говорил! Не говорил, как меня зовут! Меня называли — и он слышал, запомнил!

— Не пугай мальца! — притопнула Матрёна на Порудоминского.

— Я не из пугливых! — сурово насупившись, перебил купидон, пытавшийся вырвать у студента ложку.

— Ни в коем случае! — старшая сестра милосердия отобрала ложку. — Нашамаешься с отвычки!

Она взяла заботы о малыше на себя. Все удалились, оставив отца и сына в надёжных руках Матрёны Ивановны.

— Поздравляю, Александр Николаевич! Это ваша заслуженная победа! Уверена, не последняя!

В кабинете профессора Вера Игнатьевна пожала руку ординатору Белозерскому. Все по очереди поступили так же. Он благодарил, уверяя, что самостоятельно не справился бы. Даже Концевич нашёл тёплые слова. Царила атмосфера удачи, жизнелюбия и того чувства, что в нейрофизиологии называется апперцепцией[31]. Все начали аплодировать Белозерскому. В кабинет вошёл профессор Хохлов, присоединившийся к аплодисментам. Тут все начали аплодировать ему. А когда Матрёна Ивановна завела в кабинет оробевшего папашу Зотова, на руках у которого сидел Петруша, обхватив отцову шею ручками, — аплодисменты перешли в овацию, благо молодых мужчин было много, руки у них были сильные. Да и слабые женщины в клинической медицине не приживаются.

Алексей Фёдорович жестом оборвал шумное выражение чувств.

— Коллеги! Вера Игнатьевна показала себя мудрым и смелым руководителем, разрешив Александру Николаевичу рискованный эксперимент. Разрешив и поддержав! Счастье учителя — когда ученики перерастают его. Скажу вам как на духу, я бы не решился. И мы бы наблюдали совсем другую картину, — профессор кивнул на Зотовых. — Куда более печальную. Я ещё раз, теперь во всеуслышание и официально, объявляю, что передаю бразды правления клиникой «Община Святого Георгия» Вере Игнатьевне Данзайр, доктору медицины. Ухожу на преподавательскую работу.

Он подошёл к Вере, поднял её правую руку вверх, будто рефери в боксёрском поединке, представляющий победителя. После чего они крепко обнялись.

— Разумеется, мы будем часто видеться. Ноги по привычке будут нести меня в госпиталь, я буду слоняться, смотреть вам под руки, заглядывать в души и бередить умы и сердца. Всем напоминаю, что через две недели большая академическая конференция. Нам есть что представить. Не забудьте, негодяи, в докладе по этому случаю упомянуть, что именно старик Хохлов… — он понизил голос, покосившись на старшего Зотова, который, впрочем, нянчился с сынишкой и не обращал на лекарский шабаш особого внимания. — Именно Алексей Фёдорович допустил вам чудовищную, ни на ком не опробованную пакость!

Вера залихватски, по-мальчишески присвистнула. И профессора стали качать. Хотя он и кричал:

— Поставьте меня, остолопы! — но растроган был до глубины души и слёз удержать не смог.

На последовавшей через две недели конференции клиника «Община Св. Георгия» произвела настоящий фурор. К докладу были представлены четыре случая. Первой профессор Хохлов представил почтенной аудитории доктора медицины княгиню Веру Игнатьевну Данзайр, присовокупив, что она не нуждается в особых представлениях.

Президиумом и первыми рядами Вера была встречена прохладно. Несмотря на то что она пошла на уговоры профессора и не стала являться перед светлы очи «старых грибов» в мужском костюме, а надела строгий уместный женский наряд. Зато галёрка и забитые проходы устроили долгую овацию женщине-хирургу, автору революционных методик в полостной и нейрохирургии, герою Русско-японской кампании, не побоявшейся вскрыть все язвы, осветить все пороки структур, ответственных за снабжение и обеспечение медицинской помощи на войне.

Хохлов стоял рядом, пожимая Вере запястье, пока она царственно принимала заслуженное признание. Это не было жестом поддержки. Вере не нужна была поддержка. Это был жест сдерживающий, возможно, даже умоляющий. Когда пожатие стало напоминать странгуляцию, Вера сжалилась над профессором и мановением оборвала овацию. Да и «старые грибы» президиума были доведены уже до нужной кондиции, близкой к апоплексии. Они-то и её участие в конференции завизировали, и доклад пропустили не из-за заслуг, а потому что она подруга императрицы. Жалкие несчастные косные трусы! Даже если и внесли свой вклад в медицинскую науку… Когда-то. Все достижения обнуляются в момент совершения, таков закон развития.

Из боковой двери аудитории вышел Астахов с препаратом костномозговой саркомы и водрузил её на демонстрационный столик. Опухоль была выдающаяся, препарат был исполнен отлично.

— Сердечно благодарю вас за радушную встречу! — Вера Игнатьевна поклонилась аудитории, не удостоив поклоном президиума и не сказав оному положенных протоколом слов признательности.

За нарушение протокола председатель президиума мог бы прервать и выставить докладчика, но он не посмел. Члены президиума сверлили известного медицинского чиновника свирепыми взглядами. Он смотрел истуканом прямо перед собой, мысленно посылая их ко всем чертям, ибо хотел бы он поглядеть, как они поступили на его месте. Выставили бы? Кишка тонка! Так отчего бы его кишке быть толще!

— Я представлю глубокоуважаемой аудитории случай обширной костномозговой саркомы, диагностированной при жизни. Но, увы, много позже, чем хотелось бы. Юноша семнадцати лет поступил с диагнозом «коксит тазобедренного сустава»…

Вера не забыла Алёшу Семёнова. Алёша Семёнов навсегда остался её юным возлюбленным. Но сейчас доктор медицины Вера Игнатьевна Данзайр представляла учёному сообществу уникальный опыт, способствующий улучшению ранней прижизненной диагностики.

— В заключение хочу подчеркнуть, что вскрытия умерших от саркомы необходимы. Вне зависимости от возраста, социального статуса, вероисповедания и чего бы то ни было ещё. Только так мы сможем детально изучить патологию и разработать значимые диагностические стандарты, обеспечивающие раннее обнаружение, ибо основная задача врача — вернуть жизнь, а не облегчить смерть.

Так Вера завершила свой доклад. Аудитория взорвалась аплодисментами, снова перешедшими в слаженную овацию. Вера Игнатьевна прервала поток признания куда скорее и сухо представила следующего докладчика.

— Я уступаю кафедру ординатору Дмитрию Петровичу Концевичу. Он представит нам случай гигантской гамартомы и расскажет о её дифференциальной диагностике с раком лёгкого.

Астахов сменил препарат на демонстрационном столике. Аудитория ахнула, оценив размер доброкачественной опухоли лёгкого.

Концевич доложил споро, но сухо и неинтересно. Ораторским даром или хоть сколько-нибудь пристойным лекторским талантом он не обладал. Не будь публика приучена к самым разным докладчикам, часть просто бы уснула. Дмитрий Петрович не был одарён способностью увлекать. Чем он и устраивал всех своих патронов, как партийных, так и иных. В той деятельности, о которой никто из его коллег и не догадывался. Кроме Владимира Сергеевича Кравченко. Последний был осведомлён, но Концевич крепко держал его в руках. Господин Кравченко мрачно взирал на ординатора во время доклада. Вера Игнатьевна с удивлением отметила это. Неужто блестящего офицера так раздражает отсутствие у ординатора красноречия и умения держать аудиторию? Случай доложен, пропечатан, внесен в анналы. Какая разница, кто и как о нём сообщает?

— Уникальность данного случая заключается не только и не столько в гамартоме, сколько в способе обезболивания, применённом доктором медицины Данзайр. Учитывая идиосинкразию на хлороформ, была использована спинальная кокаинизация, настолько высокая, что мы дышали лёгкими пациента вручную. Эта рационализация — целиком и полностью заслуга Веры Игнатьевны, и мы уверены, что со временем она найдёт широкое применение в клинической практике! — завершил презентацию Дмитрий Петрович.

Не бубни он, аудитория приняла бы его более тепло и оценила бы выполненное. Но раздались всего лишь жиденькие хлопки. Впрочем, это не пройдёт мимо внимания, когда доктора ознакомятся с печатными материалами.

Поднялся профессор Хохлов. Он был раздражён пресностью доклада и с укоризной произнёс:

— Спасибо, господин Концевич! Уверен, доктор медицины княгиня Данзайр найдёт время написать куда более увлекательную и благоязычную статью по данному случаю. Чтобы он, не дай бог, не прошёл мимо широкой медицинской общественности.

Концевич поклонился и покинул кафедру.

— Слово предоставляется ординатору Белозерскому. Он представит цефалоторакопагов.

Астахов снова сменил препарат на демонстрационном столике. Сиамские близнецы, сросшиеся головами и корпусами, вызвали в аудитории немалое оживление. И даже аплодисменты, совершенно ничем не заслуженные. Но учёная публика сродни малым детям в том, что касается любознательности, не всегда учитывающей стандартные представления об этике и морали. Здесь были академики, профессора, доктора медицины, ординаторы, студенты и прочий подобный народ. Было бы странно ожидать от них поведения слаженного хора плакальщиц.

Алексей Фёдорович призвал собрание к порядку.

— Господа! Господа! В этом кунштюке природы нашей заслуги нет. Напротив, в погоне за сохранением жизни предположительно сиамских близнецов мы, по всей вероятности, допустили фатальную ошибку в тактике ведения родов. Что без утайки выносим на ваш суд.

Белозерский был более талантливым оратором, нежели Концевич. По факту того, что был искренним человеком. Искренность иногда одна рождает истинное красноречие. Александр Николаевич обратился к аудитории с просьбой почтить память умершей на операционном столе матери сиамских близнецов минутой молчания. Глаза его увлажнились. Вера поймала себя на мысли, что не знай она его уже достаточно хорошо и предельно близко, она бы решила, что он гениальный актёр. Иногда и актёрство рождает красноречие.

— Глубокоуважаемые господа! — начал Белозерский, и голос его чуть дрожал. — Преступно забывать о главном акушерском постулате: прежде спасай жизнь матери! Это ясно и сухо на бумаге. Но никогда это ещё так живо не проникало в мою плоть и душу, как когда я орошался тёплой кровью несчастной, умиравшей на операционном столе…

Аудитория хранила гробовое молчание, когда ординатор Белозерский завершил повествование. Астахов, стоящий у банки с формалином, в которой были заключены сиамские близнецы — всё, что оставила после себя на земле несчастная Катенька, — рыдал, не скрываясь. На глазах у многих были слёзы. Даже Веру проняло. Ай да Сашка! Ай да сукин сын!

За кафедру стал Хохлов.

— Благодарим вас, Александр Николаевич. Но я хочу поправить ординатора. Я в ответе за эту материнскую смерть как руководитель клиники. Это здесь всем понятно… Теперь я приглашаю Владимира Сергеевича Кравченко. Многим из вас известен начальник медицинской части крейсера «Аврора». Блестящий офицер, доктор медицины, и лично императором с него сняты все те ложные и огульные обвинения, из-за которых он…

Кравченко подошёл к кафедре, и профессора прервали шквальные овации. Аудитория в едином порыве встала, рукоплеща восстановленному в правах Кравченко. Военные врачи застыли, отдавая ему честь. Вера аплодировала так неистово, что заражала аудиторию. Даже председатель президиума сдержанно ударял ладошкой о ладошку, видимо забыв, что участвовал в неблагородном деле низведения этого великолепного человека. Но он и тогда выполнял распоряжение вышестоящих. И теперь одобряет решение стоящих совсем уж высоко.

Пока аудитория отдавала должное следующему докладчику, Нилов, Астахов и Порудоминский разместили на демонстрационной доске ряд плакатов, графиков и прочих наглядных материалов.

Владимир Сергеевич несколько раз пытался окоротить аудиторию. Наконец ему удалось её угомонить.

— Господа! Я не заслуживаю ваших аплодисментов, потому что я ничего не сделал. Я всего лишь попытался… Как и в предлагаемом вашему вниманию случае, я оказался несостоятельным. Я благодарен, что моя… ситуация разрешилась, не согнав меня в могилу. Исключительно осознание того, что я не покрыл себя бесчестием, как мне пытались вменить, а напротив… — он помолчал, сглотнув. — Я благодарен государю императору за восстановление меня во всех правах. Я рад, что справедливость восторжествовала. Благодарю! И хватит об этом! Сейчас речь пойдёт о психопатологии, к которой привело более масштабное явление нашего времени — социопатология. К нам поступила женщина, которой был поставлен диагноз «истерический паралич».

Владимир Сергеевич докладывал изумительно. Если в Александре Николаевиче были обаяние молодости, искренняя живость, то в господине Кравченко присутствовали зрелость, мудрость, опыт. Только лично пережитое помогает достичь подобных высот изложения.

— «Я верю в гигиену. Вот где заключается истинный прогресс науки», — сказал наш великий учитель Николай Иванович Пирогов. Приходит время поверить и в гигиену социальную, ибо она влияет на здоровье человека. На его жизнь. И на смерть. Как показал представленный случай. В условиях социума ни один пласт не может быть здоров, если болен другой. Или всё общество здорово, или же оно всё насквозь немощно. В том, что кухарка сошла с ума, виноваты её хозяева. И они более чем жестоко за это поплатились. Профилактика, оздоровление образа жизни и действий всех слоёв социума — так я вижу будущее…

Владимир Сергеевич покинул кафедру. У аудитории создалось впечатление, что он не закончил доклад. Поднялся профессор Хохлов, вынужденный подхватить, кинув недоумевающий взгляд на присевшего в первом ряду Владимира Сергеевича:

— Будущее медицины. Завершим мы представление клиники Святого Георгия случаем как раз из будущего. Я всё ещё не могу представить, что подобное возможно. И, признаюсь вам как на духу, своего согласия на подобную авантюру поначалу не давал. Я приглашаю сюда ещё раз ординатора Белозерского. Полагаю, этот доклад ему будет делать куда как приятней предыдущего.

В аудиторию вошёл Порудоминский, ведя за ручку чисто и хорошо одетого, умытого и причёсанного белокурого ангела Петрушу Зотова. Он подвёл своего любимца к Белозерскому, уже ставшему за кафедру. Александр Николаевич подхватил мальчишку на руки. Надо отметить, Петруша Зотов совершенно не боялся огромного взрослого собрания и чувствовал себя естественно, как рыба в воде.

— Этот очаровательный малыш поступил к нам с продвинутыми симптомами rabies…

Из аудитории раздались выкрики: «Не может быть!», «Это какая-то ошибка!», «Вы типировали кровь?!» Председатель вдруг опомнился и заколотил молоточком. Клиника «Община Св. Георгия» раздражала его своим триумфом. Но выказывать этого публично было никак нельзя. А молоточек всё стерпит.

Все с удивлением уставились на него, как на ожившую статую. Купидон Петруша заливисто захохотал.

— Никакой ошибки, господа! — обратился Александр Николаевич к аудитории, улыбнувшись Петруше. — В докладе представлены все необходимые подтверждения, диагноз «бешенство» не вызывал ни малейших сомнений. На свой страх и риск я ввёл ему…

Белозерский завершал свой второй доклад. Петруша Зотов сидел на коленях у профессора Хохлова, рисовал в его блокноте, а на столе перед ним высились трофеи, полученные от президиума: конфеты, карандаши и всякая чепуха, всегда имеющаяся в карманах самых серьёзных людей и могущая составить счастье дитяти. Александр Николаевич покинул кафедру и рассказывал, вольно расхаживая, что лишний раз подтверждало его будущую великолепную карьеру лектора.

— На пятые сутки мальчик был выведен из состояния парабиоза и… Вот, извольте!

Он указал на Петрушу.

Аудитория взорвалась. Все слаженно поднялись. Петруша бросил карандаши и подскочил к Белозерскому. Этот поразительный мальчишка из простой семьи был не только удивительно красив и естественен, но ещё и обладал, по всей видимости, врождённым актёрским талантом, если не гением. Вместе с Александром Николаевичем они несколько раз отвесили поклоны. Затем Белозерский, присев, нашептал малышу на ухо. Тот сбегал сперва за профессором Хохловым, затем за доктором медицины Данзайр, после и за морским военным врачом Кравченко. И все вместе, взявшись за руки, они кланялись снова и снова.

Стоит отметить, что данный случай излечения от бешенства не был запротоколирован по всем бюрократическим нормам и правилам, и потому председатель президиума не включил его в официальную статистику. Он так и остался академической казуистикой[32].

После банкета по случаю столь триумфального выступления на серьёзном ежегодном академическом мероприятии Вера и Александр отправились к ней.

Концевич на банкет не пошёл. Не потому, что его честолюбие было уязвлено. Он считал, что справился с докладом. Просто его манера недооценена аудиторией. Дело в том, что у него была назначена важная встреча с русским барином, одним из ключевых спонсоров партии социал-демократов.

За час до встречи с Концевичем русский барин встретился со своим давним приятелем, полицмейстером Андреем Прокофьевичем. А после встречи и с тем и с другим русский барин, чья жена была при смерти, направил свои стопы по тому самому адресу, где проживала особа, которую он ни на мгновение не выпускал из вида с тех самых пор, как она, пятнадцатилетняя, сбежала от него, будучи беременной.

Фабриканту Илье Владимировичу Покровскому начало казаться, что младший Белозерский стал занимать в жизни Веры слишком много места. Её муж-ширма и быстротечные романы его нисколько не беспокоили. Но этот мальчишка… превращался в мужчину и мог завладеть Верой. Что настоящего русского барина, господина Покровского, совершенно не устраивало накануне долгожданной смерти супруги, которая так вяло хворала, не желая покидать юдоль земных печалей, что пришлось принять некоторые меры по ускорению её встречи с вечностью. Меры не слишком заметные, медленные, но верные. После того как она наконец-то завещала своё огромное состояние ему. И как бы его ни занимали дела экономические, политические и государственные, более всего в данный момент его волновала мерзавка, умудрившаяся вынуть из него душу двадцать лет назад, да так и бродившая по белу свету с его душой в кармане.

Пора было заполучить обратно и свою душу, и эту мерзавку. Одно без другого не имело смысла.

Конец первого сезона…

Примечания

1

Мак снотворный (лат.).

2

Отрава (от лат. delere — укрощать, уничтожать).

3

Княгиня процитировала Диогена Лаэртского.

4

Любовниц.

5

Духовная сущность, бог — в синтоизме.

6

Цитируется в переводе Д. Е. Мина, русского врача, поэта-переводчика, профессора и проректора Московского университета, действительного статского советника.

7

Чеснок (лат.).

8

Бабьи каши (Бабий день) — языческий славянский праздник, отмечавшийся с 25-го на 26-е января, считавшийся днём Богини-матери. На Руси считался «профессиональным» праздником повитух и рожениц. Его фактическим «наследником» является Рождество. Все более поздние монотеистические конфессии родом из язычества с его богородичными днями, противостоящими умиранию природы и торжествующими её возрождение.

9

Напёрсток Блонда (Blond) — акушерский инструмент для проведения декапитации плода.

10

Роман А. И. Герцена, написанный в 1846 году.

11

Роман Н. Г. Чернышевского, написанный в 1863 году.

12

Фрейлина всегда в ожидании (англ.).

13

Трупное окоченение (лат.).

14

Е. С. Боткин, «Свет и тени русско-японской войны 1904-5 гг.», книга составлена из писем жене с фронта.

15

Вера цитирует фрагмент клятвы Гиппократа.

16

А. П. Чехов, из письма И. И. Орлову, 22 февраля 1899 г., Ялта.

17

Вот место, где смерть охотно помогает жизни (лат.).

18

Свеи (швед. svear, sviar, др.-рус. свѣи) — древнегерманское племя, жившее на территории нынешней Швеции. Термин также использовался как собирательное название населения древней Швеции.

19

Переводня — гибрид, помесь, метис, нечистопородный, порченый, не соответствующий породному стандарту, нечистокровный.

20

Правило — охотничье название хвоста некоторых пород собак.

21

Волчица; блудница, проститутка (лат.).

22

Mamillare (лат.) — красный пояс, который была обязана носить публичная девка, работница древнеримских лупанариев, аналог «жёлтого билета» в Российской империи.

23

Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы».

24

«Дедушка» на идиш.

25

«Дедушка» на иврите.

26

«Бог мёртв; из-за сострадания своего к людям умер Бог» (Ницше, «Так говорил Заратустра»).

27

Момент смерти (лат.).

28

Осип — персонаж пьесы Гоголя «Ревизор», той самой, что читал Василий Андреевич при первом явлении княгини в особняке Белозерских. Осип — слуга пожилых лет, резонёр, любит читать нравоучения для барина, и он умнее своего барина.

Конечно же, Вера Игнатьевна была несправедлива, сравнивая Василия Андреевича с Осипом, но это была с её стороны всего лишь невинная шутка.

29

Н. Ф. Остолопов, «Уязвлённый Купидон. Феокритова идиллия».

30

«Молот ведьм» (лат.).

31

Апперцепция (лат. ad — к, лат. perceptio — восприятие) — это процесс, в результате которого элементы сознания становятся ясными и отчётливыми. Это одно из фундаментальных свойств психики человека.

32

Введение человека в искусственную кому с целью излечения от бешенства, против которого не было проведено вакцинации, впервые официально запротоколировано в 2004 году и носит название «Милуокского» или «Висконсинского» протокола. Не будь русские врачи небрежны по отношению к ведению документации, протокол мог называться «Петербургским» и был бы зарегистрирован в истории медицины веком ранее.

Content

Татьяна Юрьевна Соломатина
Община Св. Георгия
Роман-сериал. Первый сезон

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Примечания