Татьяна Соломатина

Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон

Текст печатается в авторской редакции.

Мнение автора может не совпадать с мнением издательства. Текст книги не направлен на характеристику отдельных лиц или групп лиц, объединенных по профессиональному или какому бы то ни было признаку, а также не содержит призывов к противоправным действиям.

Все действующие лица – выдуманы, все события – реальны. Впрочем, первичную реальность имеет лишь абсолютная идея, которая и порождает реальность чувственную, эмпирическую. Так что, с позиций объективно-идеалистических, реальны и действующие лица, поскольку они уже выдуманы.

© Соломатина Т. Ю., текст, 2022

© Камаев В. В., дизайн обложки, 2022

© ООО «Феникс», оформление, 2022

Глава I

Клиника «Община Св. Георгия» закрылась на реконструкцию.

Работы шли полным ходом. Казалось, и представить невозможно, сколько всего способны соорудить за столь короткий срок. Однако же возможно при достаточных ресурсах. Может, и с пирамидами в Египте было так? И нет никакой особой тайны, кроме производственной? Поди, тоже обыкновенные люди жили. И среди них запросто мог оказаться подобный Николай Александрович Белозерский, богатейший купец. Предоставил щедрые средства. Увлечённых профессионалов собрал, квалифицированных работников нанял сообразно масштабу задумки, и – нате, пожалуйста: хошь гробницу подземную, а хошь и замок поднебесный. Когда ум с делом не расходятся, ещё и не такое можно сотворить.

Рабочие, водрузившись на козлы, занимались серьёзным делом: состраивали электрическую проводку. Саша крутился тут же. Александр Николаевич Белозерский, единственный наследник кондитерской империи, скромный ординатор сверх штата, несколько месяцев как заведовал амбулаторным приёмом. Но практически круглосуточная занятость не мешала ему вертеться у всех под ногами. Вера Игнатьевна диву давалась, откуда у молодого человека совершенно сумасшедшая витальность. Не иначе как от природного богатырского здоровья и неуёмного шалопайства, проистекающего из отсутствия каких бы то ни было житейских неурядиц. Мастеровой уваживал восторженный интерес барина с особым достоинством посвящённого в таинства, недоступные простым смертным:

– Тут, ишь, медная жила. По ней, значит, свет идёт, куда покладём. Жила, смотри, укутана в твёрдую гутаперчу. Сейчас мы провод через бревно переведём, а на край – заглушку керамическую. Всё это хозяйство на чердак прежде заведено, нынче сквозь распределительные коробки разводим, для того и стены высверливаем. И, значит, кругом лампочки полуваттные, любо-дорого! Оно когда любо – всегда дорого!

Работники посмеивались тишком, оценивая подковырку старшого, но Саша смеялся от души. Он снискал их приязнь, хотя поначалу его сторонились, опасались: барчук, сын того, кто за всё платит, – не зря ли нос всюду суёт! Но скоро разобрались, что нос его в делах не слишком нанюхан, а интерес искренний, неподдельный – то бишь по делу. Александр Николаевич мир воспринимал как чудо, будь то чудо рождения или чудо электропроводки. Таковая черта, как известно, пока сохраняется в человеке, как уютный уголок посреди тьмы жизни, притягивает людей и призывает к доверию.

Повсеместную необходимость бесовского электричества более всех переживал Иван Ильич. «Оно и раньше было в клинике – понятно, в операционной без этого никак. Но чтобы по всем углам, включая ретирадные места?! Что там разглядывать?! А дальше что, информационный листок прикажут на горшке прочитывать?! То, что конюшню новую выстраивают, то ладно, – менял ход мыслей Иван Ильич, – прежняя мала была, спору нет. А раз расширение, так и лошадок новых закупят. То славно. И делу – крепость, и Клюкве – товарищество. Но в конюшне-то зачем электричество?!» В старой конюшне налаживают бабье крыло – это он пережил. К тому же для него специальное строение затеяли – оказана честь, он понимает это и принимает. «Но лампы-то зверям на что?! Да и дорого опять же!»

– Не животинам, а тебе, человече! – подшучивал над Иваном Ильичом Владимир Сергеевич Кравченко, справедливо восстановленный в правах и званиях. – Целое хозяйство под началом станет! Командовать будешь конюхами. Работу организовывать. А что дорого, не переживай.

– Оно и верно. Чужие деньги считать – не разбогатеешь. Здоров буду – и денег раздобуду. Но я ж не про то! Я с конями да конюхами с закрытыми глазами работу организую! – огрызался Иван Ильич. – На что мне кругом электричество, словно в теятре?! Лошадям хвосты крутить?

Иван Ильич сплёвывал под ноги. Отчасти он был доволен, хотя про себя иронизировал: ишь, начальник. «Это как же называться такому начальнику над лошадьми, кроме как конюхом? Пущай и старшим. Все крутом нынче начальники, уже простым человеком быть не моги, только начальствуй над кем-нибудь. Каким же началом? Шишком али булатником?»

В бурной молодости заносило Ивана Ильича и в бурлаки. Бывал он в ватаге и водоливом, бывал и подшишельным. Всяким бывал. И у всякого своё имя было, чтобы по прозванию дело различать. «Не надо начальником называться, людей смешить. Хорошо было бурлачить, в молодости силушка молодецкая! Да тяжко! Так каждый день на тягость – довольствие: хлеб, масло, мясо – какая без скоромного сила, хоть бы и пост? Семинаристы, бывало, в сезон ходили, рубали будь здоров, без того не потянешь. Ещё кожен день пай: сахар, соль, чай, крупа, табак. И заработок отменный! Сезон отбурлачишь – зимой лежи на печи, сало топи».

Видал Иван Ильич картину про бурлаков на Волге[1]. «Оно ж видно, малевальщику на глаз шаромыжники попались. А маляр, видать, из интеллигентов, жалостивый, труда не нюхал. Оно, конечно, всегда человеку человека жалко, ежели не разбираться. А ежели разбираться – ещё жальче. Да только когда артель годная, таких не берут и в халтурщики. Бродяги какие-то беглые, родства не помнящие, а не серьёзная бурлацкая артель. Художник, видно, добрый барин, вон как Сашка Белозерский! Тому волю дай – весь сброд притащит, кто только строителем обзовётся. Хорошо, его батюшка не допустил к переделкам».

– Ты, Иван Ильич, никак боишься электричества? – смеялся Владимир Сергеевич.

Иван Ильич удалялся оскорблённым до глубины души, потому что он и вправду боялся электричества. Свет солнца, свет луны – он понимал. Это естественно.

– Молния тоже так любимый тобой Fiat lux[2], — окликал вдогонку Владимир Сергеевич.

– Вот и видал я, как ваша молния может обходиться со строениями. Пыщ! – и усё. А потом и нету никакого свету! – едко отвечал Иван Ильич, сопровождая речь красноречивой пантомимой.

– Не боись! У нас всё по уму!

– Дурак дураком погоняет – откуда ж по уму взяться? – бормотал госпитальный извозчик, которого за глаза теперь именовали «начконом». Саша Белозерский ляпнул, сократив «начальник конюшни», и прижилось. И Александр Николаевич теперь страшно боялся, что наружу выплывет авторство «термина», и тогда уж Иван Ильич ему задаст. Потому некоторое время он избегал встреч со своим любимцем и тёрся около рабочих.

– Не нравится мне, Матвей Макарыч, реакция твоих зрачков на свет!

– Барин, подай-ка мне вон ту штуковину.

Ординатор Белозерский бросился подавать. Принимая у него «штуковину», бригадир хмыкнул, в который раз поймав взгляд барина:

– Что ты, Александр Николаевич, мне в зенки пялишься, будто я тебе красна девица?!

– Матвей Макарыч, давай мы тебе профилактическое дознание учиним, а?

– Это что за зверь?

– Проясним, как у тебя со здоровьем.

– Мне и без ваших дознаний всё ясно. Я, слава богу, силищи немерянной. Как батюшка говорил, когда порол: такой, что сильнее разума. Царствие ему небесное. Жил-был здоров, а потом – раз! – упал! – два! – помер!

Бригадир перекрестился.

– Правильно говорил ваш батюшка. Вот я вас и уговариваю поступить разумно, несмотря на силищу. Ваши зрачки неверно на свет реагируют.

– Лишь бы руки свет верно вели, а тут я дока. Отстаньте от меня, доктор! Вон ваша публика идёт.

По коридору несмело шла девушка, мертвенно-бледная, слегка покачиваясь. В весьма скромном, но чистом одеянии. Бригадиру, очевидно, было жаль бедную девушку.

– Идите, идите. По вашу душу. Хорошо, что есть куда рабочему человеку со своей нуждой прийти. Многое вам за то простится, доктор. А я здоров как бык! Вы на меня заботы не тратьте!

Матвей Макарович занялся своим делом. А Белозерский – своим.

– Здравствуйте! На что жалуемся? – эту формулу он пробормотал механически, в два прыжка достигнув девушки, сползающей по свежевыбеленной стенке, сравнявшись с ней цветом. Саша подхватил её на руки, умудрившись наступить в ведро с краской, цвет которой бригадир именовал «половое бордо».

– Ёлки-палки, зелёные моталки! – со злостью и досадой пробормотал младший Белозерский с отцовскими интонациями, отшвыривая ведро. И это никоим образом не касалось ни испорченного башмака, ни разлитой краски. Знакомый запах особенной крови – вот что рассердило ординатора, чей талант акушера-гинеколога был признан даже суровой Матрёной Ивановной Липецких, главной сестрой милосердия университетской клиники «Община Святого Георгия».

Александр Николаевич понёсся в кабинет, оставляя за собой кровавый след. Бригадир молча кивнул подсобнику: «Что застыл?! Прибери!» Тот мигом спрыгнул с козел, чертыхнув барчука за неуклюжесть:

– Чего он не смыл-то бегом?! Потом не возьмёт! У него ботинки, поди, дороже меня стоят.

Бригадир покачал головой: он понимал, почему барчуку не дороги ботинки. Не потому, что следующие купить не заржавеет. Не потому, слава богу, не потому! А потому, что верит чумовой барчук в своё дело. Матвей Макарович жил в твёрдой убеждённости: человек, который не верит в своё дело, должен оставить его. Бригадир верил в своё дело и оттого вернулся к электрической проводке. Но увидав, что подсобник неаккуратен, тут же окрикнул:

– Ты или учись, вражина, или уступи место другому!

Александр Николаевич был слишком хорошо знаком с тем, что произошло с пациенткой. С семнадцатого века в Российской империи аборт был приравнен к детоубийству. При Алексее Михайловиче Романове, Алексее Первом (Тишайшем), за аборт полагалась смертная казнь в полном соответствии с талионом – равным, симметричным возмездием, доступно изложенным в двадцать первой главе Исхода.

Сын его, Пётр Алексеевич Романов, заслуженно получивший прозвище Великий, слыл правителем жестоким, но смертную казнь за преступное плодоизгнание отменил. Однако до сих пор действовала 1462-я статья Уложения о наказаниях уголовных и исправительных от 1845 года, согласно которой виновными признавались лица как выполнившие аборт, так и сама беременная. И хотя сия проблематика неоднократно и громогласно обсуждалась, и правоприменительная практика наказаний за аборт была не так уж и велика (если в принципе было бы возможно сосчитать бесчисленное количество совершаемых подпольных плодоизгнаний и абразий и сравнить с реальным количеством судебных процессов и наказаний), но сейчас перед Александром Николаевичем стояла непростая этическая дилемма.

Как врач и как человек он обязан помочь женщине, спасти её. И… донести на неё как добропорядочный гражданин и, как это ни странно, опять же как врач. Понятно, что процедуру делал бог весть кто, какая-нибудь бабка, в лучшем случае – повитуха. Если он не донесёт на несчастную, а лишь справится здесь, в университетской клинике, с последствиями дурно выполненной операции – он имеет все шансы лишиться лекарского звания, лекарской должности и отправиться в места не столь отдалённые, ибо наличие медицинского образования и разрешённой докторской практики в соответствии с Уложением являлось обстоятельством отягчающим. Да, вот так. Случайную безграмотную ослицу, губящую женщин неумелой процедурой, могут пожурить и отпустить, коли дело будет предано огласке. А дипломированный врач, благодаря знаниям и трудам которого женщина останется не только жива и здорова, но и репродуктивно пригодна, – имеет все шансы лишиться не только работы, но и свободы.

«Не будь побеждён злом, но побеждай зло добром…» – назойливо и не к месту крутилось у Саши Белозерского в голове, пока он принимал решение. Точнее, обдумывал реализацию. На решение у Александра Николаевича ушло примерно… Ни в одном учебнике физики нет единиц измерения скорости мысли. Сразу пришло, мгновенно: сделать по уму, спасти, вылечить. Но не здесь. Не в государственной больнице, которая сейчас в состоянии ремонта. Срочно нужен Иван Ильич!

В кабинет амбулатории просунулась Ася:

– Александр Николаевич, Вера Игнатьевна велела прибыть на совещание…

Саша в момент оказался у дверей, перекрыв обзор. Ася добра, умна и хороша, но если увидит женщину без сознания, с окровавленным подолом на кушетке – тотчас же разнервничается, разохается, разжалеется. Этого не надо. Ординатор Белозерский уже ввёл всё экстренно необходимое, у него есть время. Велела так велела. Княгиня Данзайр долго заседания не проводит, не уважает напрасные словоблудия.

– Анна Львовна, бегу! Попросите Ивана Ильича запрячь.

Белозерский буквально вытолкнул Асю в коридор, а дверь кабинета амбулаторного приёма замкнул на ключ, что удивило её. Тем более она успела заметить на кушетке женщину.

В кабинете профессора Вера Игнатьевна Данзайр воцарилась на правах полноправной хозяйки. Профессор Хохлов официально сдал полномочия руководителя клиники из рук в руки, как и обещал. Он не из тщеславия ждал клинической конференции, зная, что случаи, предложенные к докладу, произведут фурор и значительно облегчат проведение ряда формальных бюрократических процедур в соответствующих департаментах. Вера при всём своём блестящем уме не до конца осознавала, насколько трепетно оберегал её Алексей Фёдорович, друг и учитель, а после спасения его племянницы – и ондзин княгини. Очень уж понравилось ему это японское словечко.

Необходим был громкий успех, чтобы настоящим делам хоть сколько-нибудь перестали мешать дела бумажные. Алексей Фёдорович Хохлов всеми фибрами души ненавидел бюрократический аппарат и полагал – считая, что полагает справедливо, – что если бы все бюрократические институты были когда-нибудь упразднены, то люди продолжили бы жить-поживать, плодиться и размножаться, и ничто во вселенной не изменило бы обыкновенного течения. Профессор понятия не имел, что высказывает идеи анархизма, и, наверное, согласился бы с Иммануилом Кантом, что безвластие никак не поможет гражданскому процветанию, поскольку закон без власти будет лишь пустой рекомендацией, что анархия способна искоренить зачатки добра, что нравственность, проповедуемая Новым Заветом, не всеобщая и даже не преобладающая, и что лишь ветхозаветная законность способна сохранить мало-мальски правомерное устройство общества. И что матерью порядка, в соответствии с Пьером-Жозефом Прудоном, свобода способна стать только при положительной анархии – то есть только в таком состоянии общества, когда людей нравственных больше, нежели безнравственных. Да только Алексей Фёдорович Хохлов не читал ни Канта, ни Прудона. И удивительным образом никак не связывал институты бюрократические с институтами властными. Удивительно для такого светлого ума. Видимо, настолько выводила его из себя всякая бумажная необходимость, что в этом месте у него случался сбой.

Его нетерпимость ко всякого рода бюрократии нередко приносила ему неприятности, но фатальные – никогда. Поскольку профессор Хохлов был человеком нравственным, чистым, честным, неспособным на то, что ему не раз пытались вменить в связи с несообразным документооборотом. Так что в глубине души, как ни стыдно ему было признаваться в этом даже самому себе, он испытывал огромное облегчение в связи с тем, что груз финансовой и документальной ответственности переложен теперь на плечи Веры Игнатьевны. Отнюдь не хрупкие и в размахе совсем не женские. Он тут же ругал себя за такие мелочные мыслишки и был готов по первому зову прийти ей на помощь во всём, что касается бумажных отчётов.

– Видимо, для того, чтобы внести в них чудовищный хаос! – смеялась Вера Игнатьевна в ответ на такие горячие заверения. – Мне достаточно знать, что вы рядом, мой дорогой учитель. Читайте лекции, больше времени проводите с семьёй. Соскучитесь – добро пожаловать в операционную и к кровати больного. Но от вашего вмешательства в бумаги – избави боже!

Вера Игнатьевна, признаться, сама не терпела бумаги, в особенности финансовые, и передоверила всё документальное ведение реконструкции Владимиру Сергеевичу Кравченко. Княгиня же полностью приняла на себя административные функции, помимо всех прочих, которые никому не скинешь, поскольку и желания такового не имеешь. Ей нравилось быть главой клиники. Не потому, что Вера была тщеславной. Она была честолюбивой. И как все честолюбивые – сильные и ответственные – люди, считала, что только под её руководством всё пойдёт именно так, как задумано и как должно идти. Величайшее заблуждение всех твёрдых характером и крепких умом и телом людей. Впрочем, не будь таких индивидов на свете и свойственных только им заблуждений, кто знает, нашёлся ли бы тот, кто произнёс бы: «Fiat lux!»

Вера Игнатьевна собрала рабочее совещание, поскольку реконструкция близилась к завершению и уже скоро обновлённая клиника будет готова приступить к работе, а всё это требовало определённых структурных изменений. Профессорский кабинет в настоящий момент более походил на склад – сюда были перенесены мебель, книги, наглядные пособия. На плечи скелета был наброшен халат – профессор Хохлов никогда бы не одобрил подобного отношения к человеческим костям, а Вера Игнатьевна попросту не придала этому значения. «В этом не было ни малейшего неуважения к плоти, напротив. Если задуматься, то и мы не ходим голыми, а если и ходим – то у нас на скелете есть мышцы и кожа». Эти глупые мысли лезли сейчас в голову Георгия Буланова, безногого инвалида, довольно скоро управившегося с протезами.

Он скромно держался в уголке с тросточкой – как раз около приодетого скелета. Он чувствовал себя не в своей тарелке из-за обилия в кабинете людей в белоснежной униформе, великолепного знака отличия их от простых смертных. На него никто не обращал внимания, и это его немного сердило: ишь, важные какие! Он уговаривал себя ни в коем случае не выпускать себя из узды, не изображать юродивого, шута. А быть достойным гражданином, который смотрит другим не в седалища, а в глаза. Спасибо Их высокоблагородию!

– Через неделю, коллеги, состоится официальное открытие клиники. Благодаря нашим академически признанным успехам и щедрости нашего финансового партнёра, купца Николая Александровича Белозерского… И вот тут мы все должны понимать… – профессор строго обвела всех взглядом, отметив, что среди собравшихся нет Александра Николаевича. Нахмурившись, она кивнула Асе. И та даже не подошла к княгине, сразу поняв, что та хочет. Вернее – кого она хочет. Ася выскочила за двери и отправилась за ординатором Белозерским. – Мы все должны понимать, что просыпавшиеся на нас деньги – не цель, но средство!

Некоторое время Вера Игнатьевна говорила собравшимся об уже произведённых изменениях, хотя почти весь коллектив был в курсе, но сводный порядок никогда не бывает лишним. Затем перешла к кадровому составу. В кабинет вошёл Белозерский, умудрившись тут же обрушить пирамиду из стульев. Бросился поднимать, извиняясь за опоздание, и был удостоен возмущённого взгляда Матрёны. Вера ограничилась кивком, не прерывая речи.

– Заведовать сёстрами милосердия будет, как и прежде, Матрёна Ивановна Липецких.

Матрёна самодовольно, если не сказать надменно, усмехнулась, будто кто-то ещё, кроме неё, мог претендовать на это место! Но от Веры Игнатьевны не скрылась и мимолётная растроганность Матрёны Ивановны: мало ли что могло произойти в связи с переменами, спасибо, что сохранила место за мной!

– Анна Львовна Протасова назначается на испытательный срок старшей операционной сестрой, – Вера Игнатьевна оглядела кабинет. Ася пока не вернулась. Непонятно. Белозерский здесь. Вера чуть нахмурилась. – Матрёна Ивановна, передадите вашей протеже о её серьёзнейшем назначении.

Матрёна смутилась, про себя подумав, что задаст Асе трёпку. Сколько можно за неё краснеть!

– Руководить административно-хозяйственной частью и заведовать терапией будет доктор военной медицины Владимир Сергеевич Кравченко. Дмитрий Петрович Концевич получает повышение, – Вера Игнатьевна посмотрела не на Концевича, а на Кравченко, поскольку именно он лоббировал интересы ординатора сверх штата. – Отныне Дмитрий Петрович – штатный ординатор-терапевт, с соответствующим жалованьем.

Дмитрий Петрович кивнул с тем равнодушием, что нельзя было утверждать наверняка, нёс ли этот жест хоть какую-то нагрузку помимо этикета. Белозерскому наконец удалось собрать стулья в шаткую кучу, не похожую и отдалённо на прежнюю ладную пирамиду. Заметно нервничая, он опёрся на неё, чтобы перевести дух, и… вновь с грохотом обрушил. Кто стоял рядом – отпрыгнул. Матрёна скривилась, жестом дав понять Александру Николаевичу: не трогай христа ради, сама! Белозерский послушно сделал три шага назад и… уронил вешалку. Все поневоле рассмеялись, кроме самого Александра Николаевича, что было весьма удивительно. Он был будто не здесь. Вера Игнатьевна знала его достаточно хорошо, чтобы понять: конкретно сейчас он чем-то увлечён настолько, что даже следующая новость никак его не затронет.

– Александр Николаевич Белозерский назначается старшим ординатором и главой акушерского департамента. Мне хотелось бы отметить особо, что доктор Белозерский самолично предложил структуру соответствующего отделения и внёс бесценные предложения по планировке. Вы свободны, Александр Николаевич!

Саша, к удивлению присутствующих не осознавший своего триумфального карьерного взлёта и оценок княгини, рассеянно кивнул и выскочил за дверь. Вера Игнатьевна сохраняла спокойствие. Все недоумённо переглянулись. Георгий, воспользовавшись непонятным замешательством, пришёл на помощь Матрёне, сражавшейся со стульями, никак не желавшими составляться в пирамиду.

– Главой! Главой акушерского департамента он назначается! – прошипела Матрёна Георгию, просто чтобы хоть с кем-то поделиться. – Чтобы у той главы ещё голова работала! Где ж ему другими-то органами управлять, когда глава со своей головой не в ладах!

Георгий искренне рассмеялся не столько потому, что знал барчука, сколько потому, что заинтересовался Матрёной Ивановной.

– Хирургической частью, равно как и клиникой в целом, руковожу я, доктор медицины, профессор Вера Игнатьевна Данзайр. Господа Нилов и Порудоминский приняты в ординаторы сверх штата, поздравим их с успешной сдачей экстерном лекарского экзамена. А равно и господина Астахова, решившего посвятить себя важнейшей из медицинских наук – патологической анатомии. Так что и его мы будем частенько видеть в прозекторской клиники.

Вера инициировала аплодисменты, дружные, искренние: вчерашних студентов-полулекарей – сегодняшних начинающих врачей – здесь любили. Переждав, она продолжила:

– Я хочу представить коллективу моего персонального ставленника, Георгия Романовича Буланова. Наш новый санитар, прошу любить и жаловать. Полный кавалер Георгиевских крестов, герой русско-японской кампании и…

Вера мельком отметила молящий взгляд Георгия. Но она и не собиралась афишировать его безногость. Не для того она вытаскивала его из кромешного ада жалости, чтобы с размаху окунуть обратно. Но более всего она отметила кривую гримасу Концевича, мимолётную, но ей хватило.

– …И просто замечательный человек! – Вера Игнатьевна выдержала паузу. – Неудача войны, дамы и господа, не повод кривиться в сторону её реальных героев. Присутствующим здесь известно… Впрочем, это общеизвестно, что именно я выступала с резкой критикой иных аспектов проведения кампании.

Но не вы, чистенькие господа! – Вера открыто посмотрела на Дмитрия Петровича. – Не вы шли на шквальный огонь. Не вам и рожи кривить! – Вера Игнатьевна договорила, глядя прямо в глаза Концевичу.

Он не отводил взгляд, но удивительно, насколько нейтральным был это взгляд. Помимо воли княгиня восхитилась, как восхищаются пытливые учёные умы, столкнувшись с чем-то необыкновенным, пусть и не со знаком плюс. Природа такова, что плюсы всегда уравновешиваются минусами. Можно как угодно относиться к минусам, но отрицать их не стоит. Всё ли в природе имеет заряд или, иначе сказать, направленность? Скорее всего – и такие гипотезы существуют – есть и так называемый балласт, чья нейтральность всего лишь вспомогательный инструмент превращения одних веществ в другие, и собственного направления, своего заряда у подобных частиц мироздания нет.

Свежие открытия Ойгена Гольдштейна[3] и Джозефа Томпсона[4]дали толчок, и уже существуют свежайшие уточнения и дополнения, физики стоят на пороге чего-то огромного, пугающего, подобного открытию вселенской тайны… Впрочем, ещё Демокрит и Левкипп довольно подробно теоретизировали атомистическую космологию. Как бы ремесленники, взявшись за практику, не натворили бы бед… Вера усмехнулась, поймав себя на том, что один в один мыслит, как Иван Ильич, полагающий, что электричеству положено быть в молнии, а не сортиры освещать. Так плюс, минус или балласт Дмитрий Петрович Концевич? А она сама? А Саша Белозерский? Какая разница. В кабинете повисла тишина. Ох уж эта скорость мысли!

– Герой войны и надёжный товарищ, Георгий Романович Буланов – новый санитар клиники «Община Святого Георгия».

Георгий несколько смущённо поклонился на все стороны, схвативши за руку Матрёну Ивановну. Представление застало его за устройством стульев в пирамиду, его качнуло, и он безотчётно вцепился в сестру милосердия, отметив, как крепки её мускулы. Матрёна не стала стряхивать с себя мужскую руку, почуяв, что конкретно сейчас это не мужское, но лишь искание товарищеской поддержки. И поймала себя на том, что жалеет, что это не мужское.

– Одно же из самых главных нововведений, если не самое главное, к которому нам всем придётся привыкать… всем, включая меня, – Вера Игнатьевна иронично усмехнулась. – Клиника отныне оказывает помощь не только малоимущим, но и состоятельным пациентам. Пока достраивается «богатое» крыло, мы откроем амбулаторный приём для дам и господ, разумеется, с другого входа. И с иным антуражем. Равно нам придётся изменить привычное поведение. Не стройте недовольные лица, коллеги! – княгиня пришла в несколько раздражённое состояние. – Я понимаю, дамы и господа, что общаясь с нашим постоянным контингентом, вы немного утратили… Мы! – акцентировала она. – Мы немного утратили представления об обхождении. И если я могла позволить себе в санитарном поезде орать на генерала Ромейко-Гурко и была в своём праве повышать на него голос для его же пользы, то здесь… С небедными в миру – совсем другие правила. Русский генерал или японский принц могли яростно оспаривать меня. Там, на войне. И там мы были равны. Но равенство на войне и равенство в миру – не тождественные равенства. Здесь и сейчас мы в миру, а не на войне – и всем, кто привык командовать или привык смотреть свысока на богатеев, считая их капризными, – и я не говорю, что это не соответствует истине… Тем не менее, нам придётся отныне абсолютно со всеми пациентами общаться на равных, со всеми «извольте-позвольте». А своё эго многим из нас – не скрою, в первую очередь мне! – придётся упрятать куда поглубже, мне не хотелось бы конкретизировать анатомическую локацию; полагаю, она всем присутствующим отлично известна.

Не бог весть какая шутка развеселила аудиторию.

– Я понимаю, дамы и господа! – серьёзно продолжила Вера Игнатьевна, предоставив собравшимся возможность посмеяться. (Этот нехитрый лекторский приём известен всем мало-мальски уважающим себя ораторам.) – И знаю, что это понятно собравшимся здесь: общаясь с нашим контингентом – обездоленными, как правило, напрочь, – мы утратили представления об общении «равный с равным». Точнее, не утратили, а низвели себя на уровень обездоленных. Или же возвысили. Тут как посмотреть, и я склоняюсь ко второму, – Вера помолчала, дав аудитории возможность осознать сказанное, прочувствовать. – Мы легко переходим на «ты», и благодарные фабричный, горничная, крестьянин легко переходят на «ты» с нами. Мы с вами все здесь некоторым образом квакеры. Для нас не существует разницы между людьми, перед нами, как и перед Богом, все равны. Это прекрасно. И тем, в ком это есть, настоятельно рекомендую беречь это в себе. Но отныне мы вынуждены будем делать поправку на социальный, сословный и материальный статус и с каждой капризной дамочкой вести себя в соответствии с её представлениями об этикете.

– То есть как обслуга! – хмыкнул Концевич. – Состоятельные господа именно так и воспринимают врачей – обслугой.

– В каком-то смысле, Дмитрий Петрович, это так и есть! – довольно резко отреагировала Вера. Потому что Концевич был прав. И самых лучших людей порой приводит в ярость именно правота, и ничего нельзя поделать с этим. – Но если вас оскорбляет слово «обслуга», вспомните однокоренное ему слово, которое больше придётся по нраву человеку чести: служение.

– Служить бы рад, прислуживаться тошно[5], – пробормотал ординатор и удостоился презрительного взгляда Владимира Сергеевича Кравченко.

Вера Игнатьевна отметила этот взгляд, немало её удививший, что она, разумеется, не показала. Чем господину Кравченко Грибоедов не угодил? Или ему не угодил Грибоедов в исполнении Концевича? А вот это уже интересно, учитывая, что именно Владимир Сергеевич ходатайствовал на предмет продвижения Дмитрия Петровича. Ходатайствовал весьма холодно и равнодушно, но тем не менее – ходатайствовал. Что-то существует между этими несхожими людьми, но ни значения, ни причин этого Вера не могла определить. Просто чувствовала.

– Полагаю, нет смысла интересоваться, есть ли у собравшихся вопросы, поскольку вопросов много. Что-нибудь важное произошло на амбулаторном приёме?

Вопрос повис в воздухе. Ни Белозерский, ни Ася так и не вернулись, а именно эта парочка несла амбулаторную вахту почти круглосуточно. Сестра милосердия – скорее, по факту проживания при клинике. Белозерский же – от неуёмной энергии.

– Все свободны! – распустила Вера Игнатьевна публику. К ней тут же подскочила Матрёна и начала горячо докладывать, что шальной Белозерский ведро краски опрокинул, какую-то девицу на руки подхватив… И что рано его ещё заведовать ставить. И…

– И откуда ты всё знаешь?! – воскликнула Вера. – Ты же здесь была! Положим, «Этюд в багровых тонах»[6] в виде ботинка и я заметила, как не заметить? Но остальное… Как, Холмс?!

– Не знаю, какие тебе этюды на холмах, а у твоего любимца на лице всегда всё прописано. Или опять шкоду какую учинил. Или вот-вот собирается.

Георгий, оставшийся в кабинете, усмехнулся.

– Иди вон нового санитара в штат оформи и расскажи ему как да чего! Вместо того чтобы по лицам читать! Тоже мне нашлась, физиогномист-самоучка! И ты тоже, ухмылку сотри! – это предназначалось Георгию. – Поступаешь под начало Матрёны Ивановны. Меня будешь с сыновней нежностью вспоминать, как под ней побудешь! – гаркнула княгиня, возрастом, признаться, никак не годившаяся Георгию в матери. Скорее уж он подходил ей в старшие братья.

Рассердилась княгиня потому, что Матрёна была права. Не надо особо уметь читать по лицам, чтобы понимать: Белозерский точно что-то натворит, если за ним не проследить. Если уже не натворил… И вообще! Чего это она так разговорилась сегодня? Никак влияние профессорской должности и кабинета. Как в бессильной ярости возмущался Хохлов: «Если б не было дел, я не видел бы необходимости в существовании департаментов, но парадоксальным образом существование департаментов тормозит ведение дел и совершенно подменяет собой существование людей, ради блага которых и созданы департаменты, призванные облегчать ведение дел людских! Всё-то у нас через то самое место! Не хотелось бы мне уточнять его анатомическую локацию, всем вам отменно известную!»

Ох, грехи наши тяжкие. Всем нам хочется превзойти своих наставников. Нам кажется, что мы справимся лучше них, только поставь! Пока мы не сменяем их коренником в оглобле. И первое, что мы осознаём, будучи запряжёнными под заветной дугой: мы – тягловые животные, ошибочно полагающие себя кучерами.

Глава II

Клюква мигом была запряжена. Если Сашке Белозерскому срочная надобность – разговору нет. Иван Ильич любил барчука.

И если тому что-то надо скорее бегом, тайком от Веры Игнатьевны, то извольте. И Веру Игнатьевну покрывали, и такое случалось. Эти двое – добрые. А что шальные, так то у одного по молодости, а у другой уж до смерти, и такое бывает. Александр Николаевич-то со временем остепенится, тут достаточно на их батюшку поглядеть. Характер останется, понятно. Однако разум заосновеет. А Вере Игнатьевне не выйти из шальных, очевидно. Хотя и поглядеть не на кого. Слыхал кое-что Иван Ильич о её родителе… Ну, такое тоже не от великого смирения выкаблучивают, насупротив, от величайшей же гордыни. Другое что пущай нашёптывают под иконами мощам, а Иван Ильич жизнь знает не по писаному.

Размышления извозчика прервал молодой Белозерский, который стремительно выбежал из клиники с бледной девицей на руках. Ася, любовавшаяся новой госпитальной каретой, ахнула, заметив юбку, пропитанную кровью.

– Вы, Анна Львовна, никому ни гу-гу! – доверительно понизив голос, сказал свеженазначенный глава акушерского департамента, исчезая в недрах кареты.

Иван Ильич вскочил на козлы и рявкнул:

– Пошла!

Клюква не обратила внимание на грубость. Она знала: окрик предназначался не ей, а бестолковой сестре милосердия, с которой и прежде что-то было не так, а теперь и вовсе. Но лошадям такое неинтересно.

– Ты, родимая, мне не выдёргивай! Я всё тебе сам справлял, нигде тебе не жмёт и не трёт! А барин наш – дурак, хоть и умник. Я-то – могила, а вот Аська наша, сколько ей ни говори не гулить, однако кто поласковей али построже – найдёт, как спросить. Она и не поймёт, чего и кому ляпает. Будто сам на сам не мог мне сказать. Или что ли, Аська по клинике шарахалась, как неприкаянная? Это с ней последним временем всё чаще. Чего с ней такое?

Клюква недовольно всхрапнула и пошла рабочей рысью.

– Аккуратно иди! Понятно, чего к доктору до хором везём.

Карета выезжала со двора, когда на крыльцо вышла Вера Игнатьевна. Внимательно глянула вслед. Отошла в сторонку, прислонилась к стеночке, достала портсигар, закурила, прикрыла глаза. Несколько блаженных затяжек в тишине. Всё суета сует и всяческая суета, которая множится и множится. Теперь она не просто врач и даже не руководитель клиники. В связи с выгоднейшей – спору нет! – коалицией с Белозерским Николаем Александровичем, она тоже своего рода фабрикант, со всеми вытекающими донесениями, докладами, отношениями, предписаниями и предложениями. Княгиня приняла это. Вдруг ей вспомнилось, как всегда непоколебимо вежливый Евгений Сергеевич Боткин прикрикнул на пациента: «Не кричи, печёнка лопнет!» Это было не так давно, но словно несколько жизней назад. Это было на войне. На войне Евгений Сергеевич, способный, казалось, на конструкции исключительно «будьте любезны», «позвольте» и тому подобные, эволюционировал и приспособился к условиям военного времени. Она княгиня, чёрт возьми, и нынче обязана сообразовываться с миром.

Всего два года длилась война… Или Вера с детства на войне? Вдруг именно она сама намеренно превращает всё пространство вокруг себя в битву? Нет, она не отравлена верованиями японского принца. Просто они куда лучше легли ей на душу, чем всё, чему её с рождения учили. Учили, что бог есть любовь. Но всё, что она видела и наблюдала, вступало в вопиющее противоречие с этим уложением. Что есть бог и есть ли бог вообще? Но если бог есть, то и у бога есть путь. Это было понятно и разуму Веры, и душе Веры. Путь – вот что было по сердцу Вере.

Дверь распахнулась, и на крыльцо павой выступила Матрёна с двумя чашками чаю. Кто же так любезно придерживал створ? Ох ты, ах ты! Вера не сдержала улыбки. Ещё не так давно безногий нищий инвалид, отрицавший жизнь, кавалер Буланов собственной персоной. И Матрёна, ишь ты, раскокетничалась. Дождалась, пока Георгий раскурит папиросу, подала ему чашку, искря карим глазом. Сто лет её Вера такой не видела. Или никогда.

– Как же вы, Георгий Романыч, с тростью-то санитарить собрались?

– Сия палка, Матрёна Ивановна, почитай, больше для шику. Я так, хромаю разве слегка. Мне ноги не кто-нибудь лечил, а сама Вера Игнатьевна! – Георгий кивнул в сторону княгини и весело подмигнул ей.

Вера усмехнулась: петух ты гамбургский, не смотри, что полный кавалер Георгия!

– Сильно вам ноги ранило? – сочувственно спросила Матрёна.

Георгий молчал. Вера прислушалась. Хотя она знала, что будет дальше. Слишком уж много сочувствия было в тоне Матрёны. Сестра милосердия всегда готова сострадать. А мужчинам чаще всего нужна любовь. Или хотя бы путь.

– Пустяк. Самую малость, – равнодушно бросил Георгий.

«Ой, дурак!» – Вера позволила себе прищуриться, едва сдерживая смех.

– Ты, Матрёна Ивановна, его работой нагружай, а не чаями потчуй! – крикнула Вера.

На крыльцо выскочила сверх меры оживлённая Ася.

– Матрёна Ивановна, новое бельё привезли! Роскошное! Ой, какое знатное бельё! Такое, что и царевнам в приданое не стыдно! Идёмте, идёмте скорее разгружать, принимать.

– Что голосишь, заполошная?

Матрёна рассердилась на себя, а может, на Веру. За то, что та стала невольной свидетельницей её слабости. Слабости к мужчине. Чего Матрёна не позволяла себе давным-давно, хотя ей нравился Иван Ильич. Но нравился так, как любят бабы: прислониться. А вот при виде Георгия Матрёна вдруг вспомнила, что она женщина. Нестарая. И, помнится, привлекательная. Женщина, не баба. Чертовка Вера ей не раз об этом говорила и, получается, оказалась права. Кого же не смутит чужая правота на собственный счёт?! Но на Вере не сорваться, другое дело – Ася.

– У нас в сестринской можно курить. С чаем, – пролепетала Ася. И, внезапно слишком игриво рассмеявшись, заскочила обратно в клинику.

Что-то не так было с Асей. Вера отметила это, но не могла сказать, что именно. Лишь недоумённо переглянулась с Матрёной – и сейчас их взгляды были профессиональным разговором. Матрёна махнула рукой, мол, ерунда, зашла в клинику. Бросив на Веру Игнатьевну преданный собачий взгляд, молящий и виноватый, Георгий последовал за сёстрами милосердия.

«Мне-то что! – усмехнулась Вера в закрытую дверь. – Сам вляпался, сам и выворачивайся. Ты – взрослый пёс. Мне и молодого щенка под патронатом – во!» – Вера Игнатьевна ребром ладони резанула себя по горлу ровно тем самым жестом, что и городовой Василий Петрович, как-то спасший Георгия от греховного исхода.

Вера Игнатьевна оказалась у особняка Белозерских скорее, чем Александр Николаевич успел наделать глупостей самостоятельно. Глупости только тогда к пользе, когда совершаются в сговоре со старшим опытным товарищем.

Зная, что дверной молоток Василий Андреевич предпочитает звонку (к тому же именно сейчас верный слуга зорко сторожит входную дверь), Вера Игнатьевна от души несколько раз ударила по дубовому полотну кольцом, зажатым в львиной пасти. Вера представила, как преданный батлер окорачивает себя, дабы добиться максимальной естественности. Дверь скоро распахнулась. Перед княгиней предстал Василий Андреевич собственной персоной, перегородив проход и слегка кося.

– Пятый угол ищешь, дружище? – Вера Игнатьевна чмокнула его в щёку, чем вынудила невольно посторониться. – Здравствуй, Василий Андреевич!

Когда тебя целует человек, тебе не безразличный, а точнее сказать, приятный донельзя, быть истуканом непросто. Но Василий честно попытался:

– Вера Игнатьевна, никого нет дома…

– А ты что же? Мебель?

Вера запросто вошла в холл особняка.

– Княгиня, не велено…

– Поговори мне ещё! – рыкнула Вера Игнатьевна. – Знаю, что дурака этого ты любишь больше, чем меня. Но я его тоже люблю. Возможно, меньше, чем ты. Но уж точно не желаю ему зла, которое он собрался сотворить в великой юродивости своей.

Она на ходу скинула Василию на руки пальто – он тут же отругал себя последними словами за непростительное: не помог княгине! – куда катится мир, если идеальный дворецкий забывает о таком, если мужчина не помогает женщине освободиться от верхней одежды!

– Вера Игнатьевна! – умоляюще воскликнул Василий Андреевич. – Обозлится на меня Сашка-то!

Вера остановилась, обернулась к преданному старому слуге:

– Ты ему попку мыл, азбуке учил, к коленке подорожник прикладывал. Не обозлится. Разве на меня. Так это не впервой.

К тому же, считай, сейчас я к его заднице крапиву приложу. Василий Андреевич! Я могу кому-нибудь в этом доме навредить?!

Дворецкий искренне мотнул головой, но испуг из его глаз никуда не делся.

– Хуже бабы, ей-богу! – проворчала Вера, рванув по лестнице, перепрыгивая через две ступени.

Меньше чем через минуту она колотила в дверь домашней клиники Александра Белозерского. Клиники, на которую он не имел законного права, но имел щедрые средства.

– Я же просил не беспокоить!..

Увидав Веру, Саша прикусил язык. Резким жестом пригласил её войти, сопроводив движение руки красноречивым выражением лица. Оглядев коридор, закрыл дверь и запер на ключ.

– Ася наябедничала?

– Саша, ты не представляешь, насколько ты – открытая книга. Ася мне ничего не говорила. Мне хватило твоего поведения в кабинете. И ботинка в краске. Смотрю, ты так его и не сменил. Притом, что ты в фартуке и закатал рукава. Значит, дело срочное.

Вера проследовала в смотровую, совмещённую с операционной.

Перепуганная девчонка, белая как полотно, в сознании – едва теплющемся, но и то слава богу, – лежала на операционном столе. Справа у ножного конца стола стоял инструментальный столик с полным набором профессионального абортмахера высочайшей хирургической квалификации.

– Вера! Это, в конце концов, частная собственность! – скорее по инерции, чем желая эффекта, продолжил Александр Николаевич. Запнулся. Вздохнул. Недолго помолчав, доложил деловито, как ординатор профессору: – Я уже выполнил внутреннее исследование. Матка объёмиста, мягка, дрябла, лежит низко, зев смотрит вперёд, очень близко от входа во влагалище. В наружном зеве большие неровности – свежие надрывы. Вследствие сильных болей точно проследить контуры матки мне не удалось. Выяснил: вся матка притянута немного вправо, подвижность ограничена; в левом и заднем сводах твёрдый экссудат, слева простирающийся на три пальца выше пупартовой связки. Наружный зев свободно пропускает палец, канал шейки расширен, поверхность полости канала имеет какие-то неровности, но палец безо всякого усилия проходит на уровень внутреннего маточного зева в полость, наполненную – на ощупь – сгустками крови. В левой половине этой полости палец наткнулся на твёрдое тело, край которого напоминает щепку в изломе, с колющейся неравномерной поверхностью.

Вера внимательно слушала, надев фартук и отправившись обрабатывать руки. Девчонка, насмерть перепуганная, подала слабый голос:

– Я не умру?

– Непременно умрёшь. Но не сегодня.

Александр даже укоризненного взгляда на княгиню не бросил, он привык к её манерам. Она кивнула, и он продолжил:

– Желая определить размеры и направление этого тела, я стал осторожно обводить его пальцем, но почувствовал, что тело ускользнуло и погрузилось глубже. Но первоначальное ощущение твёрдого тела было для меня несомненно, я только недоумевал: что бы это могло быть?

– Веретено! – сказала Вера, посмотрев на пациентку: мол, подтверди, видишь, господин доктор мучается неизвестностью.

Та кивнула. У Саши глаза чуть не вылезли из орбит.

– Веретено? – растерянно прошептал он.

– Такому в академиях не учат? – притворно изумилась Вера. – Вы, Александр Николаевич, раз уж взялись за дело спасения в подобных случаях, изучили бы ремесло подробнее. Не бойся, бога ради! – обратилась она к молоденькой женщине. – Мы тебя в полицию не сдадим. Тебе-то только от четырёх до шести лет – всего лишь исправительных работ. А вот ему, – Вера кивнула на Александра, – благодетелю твоему! Ему – каторжные работы до десяти, ссылка в Сибирь, лишение состояния и практики! – последнее княгиня яростно проорала Саше в лицо.

– Я-то чего?! – опешил он.

– В таком-то статусе если застанут у тебя на дому… Догадайся! Ты ж её из клиники к себе приволок, желая спасти от наказания! Вы разве ничего не слышали и не читали о процессе доктора Пиотровича, малолетний вы долбо…б?! – Вера употребила слово, испокон веку на Руси определяющее хронических придурков, из раза в раз повторяющих тупейшие ошибки, берясь за глупое дело снова и снова. – Ах, простите, вы тогда были ещё совсем короткоштанным разгильдяем и учились в гимназии!.. Продолжай доклад, – резко сменив тон, распорядилась профессор Данзайр, приступив к выполнению наружного исследования.

Сглотнув обиду, ординатор Белозерский продолжил:

– Я стал выводить палец, но на уровне внутреннего зева нащупал отверстие, через которое попал в другую полость – без сомнения, на сей раз в полость матки. На стенке полости матки, как и на стенке шейки, имелись неровности в виде разрывов, идущих в глубь маточной ткани. Получалось тактильное ощущение проткнутых чем-то… теперь я знаю, чем… ямок, слизистая оболочка и мускульный слой продырявлены в разных местах до серозного покрова. Никакого содержимого в полости матки я не обнаружил. Выводя палец, я мог уже точно определить, что первоначальное отверстие, ведшее в упомянутую полость, помещалось в верхней части канала шейки слева, тотчас под внутренним зевом. Края этого отверстия рваные.

– Всё не так ужасно. Повезло дуре малолетней. Дай ей морфия, я вычищу как следует. И… как третье лицо, участвующее в деянии, получу всего лишь каких-то три года в исправительном доме. Возможно, в том же, куда отправится наша пациентка! Потому что доверия к таким у меня нет. Горничная?

Несчастная кивнула. Губы её скривились.

– Не вздумай расплакаться! – прикрикнула на неё Вера. – Вы, оба! Запомните: аборт по неосторожности наказанию не подлежит. Вводи уже ей морфий, что таращишься!

Вера была несправедлива. В ней всё ещё бушевал санитарный поезд. Саша всё приготовил и только ждал команды.

– Теперь ноги ей держи!

Вера подвинула винтовой табурет к ножному концу операционного стола, ловко подвинтила его и взяла в руки маточный зонд.

– И кто бы тебе ассистировал?! Василия Андреевича кликнул бы? Старика, тебя вырастившего, под монастырь бы подвёл!

Саша покорно удерживал ноги пациентки. Он молчал, понимая справедливость слов Веры. Но весь он был воплощение обиды.

Тщательно проведя ревизию, Вера Игнатьевна расслабилась.

– Синяков бы ей наставить надобно. Хоть один чтобы натуральный.

– Зачем?!

– Ты правда не понимаешь трактовку словосочетания «аборт по неосторожности»? За то, что мы поколотили горничную, отделаемся штрафом. Как чистенькие господа. А то и вовсе пожурят. Она же и проболтаться может. Подруге. А подруги так часто ссорятся. Или ещё кому.

– Что ж она, враг себе?!

Вера Игнатьевна тяжело вздохнула и бросила красноречивый взгляд на пациентку на операционном столе. Несчастную. Бледную. Прерывисто дышащую. Вера воздела руки, окровавленные по середину локтя.

– Ну что ты, Саша, какой же она себе враг?! Просто дура.

Через полчаса Вера Игнатьевна и Александр Николаевич пили чай в приёмной домашней клиники. Молодая женщина лежала на диванчике, постепенно приходя в себя.

– Завари ей крепкого сладкого чаю! – распорядилась Вера. Саша бросился исполнять. – Фамилия и как звать? – спросила Вера у пациентки. Сейчас она казалась ей совсем не дурой. Так что это был своего рода тест.

– Бельцева Марина, – после секундного колебания ответила та.

– Ты зачем в клинику явилась, Бельцева Марина?

– Думала, скажу: кровь сама пошла…

– А доктор, разумеется, законченный идиот и не сообразит про «щепку в изломе, с колющейся неравномерной поверхностью»! – едко процитировала она из внутреннего осмотра Белозерского. – Оно ж всем известно, откуда из бабы веретено произрастает! Сама догадалась или надоумил кто?

Марина Бельцева молчала.

– Врачу приходится не только распутываться в трудных ситуациях, но ещё играть в следователя, подозревать обман. И счастлив тот, кому удаётся сыграть эту роль лучше злосчастного доктора Пиотровича, на которого такая же неблагодарная дурёха, которой он спас жизнь, всё свалила! С больной головы на здоровую! Благо у нас и общественное мнение, и даже суд легче становятся на сторону бедной-несчастной страдалицы, имея вечно готовое предубеждение против врачебного звания. К тому же любой самый недобросовестный человек имеет в руках прекрасное оружие: доктор должен сохранять тайну больного. На чём Пиотрович и погорел!

Александр Николаевич поднёс Марине чай.

– Пообещайте мне, господин Белозерский, что вы поднимите подшивку журнала «Акушерство и женские болезни», орган акушерско-гинекологического общества, который вы, смею надеяться, выписываете. Поднимите подшивку за годы вашего голубого гимназического отрочества и прочитайте о незаслуженно осуждённом докторе Пиотровиче, который со всем профессионализмом и со всей лекарской честью вытащил из лап смерти бабу, подобную нашей Марине. А ему потом вменили «преступное участие» в выкидыше. Сдать «умелицу» страдалица не захотела, а прокурорскому надзору дай только напасть на врачей вообще и на некоторых в особенности, хоть бы они были героями, их объявят преступниками, лишат всего и…

Вера Игнатьевна внезапно замолкла. Слишком гневно. Слишком пафосно. На кого направлено это извержение? На горемычную Марину? На Сашку чистого и доброго, действительно искренне стремящегося помочь бедной женщине в труднейшем положении? Чего она так раскипятилась не по адресу?

– Марина, вы понимаете, что аборт в Российской империи приравнен к умышленному детоубийству?

Александр вовремя принял чашку из рук Бельцевой, у той хлынули слёзы из глаз, и она закрыла лицо ладонями.

– Я… я не могла оставить… ребёнка. У меня мужа нет! Я…

– Но кто-то же его тебе сделал! Я не про аборт! Я про ребёнка! Не от святого же духа, ей-богу! Надо было…

Вера не закончила, словно обессилев. Что «надо было»? Бессмысленная пошлая риторика. Княгиня сокрушённо покачала головой:

– Пустое. Прости, Бельцева Марина. Отлежишься здесь часок-другой. И… адрес этот забудь! Помни только, что этот человек тебя спас, – Вера кивнула на Александра, – и от погибели, и от наказания. Рискуя собственной глупой молодой шкурой. И если ты хоть когда-нибудь, не приведи господь, в пустом ли разговоре с любовником, с подругой, с кем угодно – хоть что-то хоть кому-то!..

– Нет-нет, что вы! Я всё понимаю! У меня… у меня нет ни любовников, ни подруг. Меня…

Эта чёртова девчонка всё-таки разрыдалась. Александр Николаевич тут же бросился утешать её, всё же кинув на Веру Игнатьевну взгляд, исполненный укоризны.

– Марина, успокойтесь! Вам надо отдохнуть! Располагайтесь! Вы вольны провести здесь столько времени…

– Нет-нет, я не могу, мне надо идти.

– Уколи ей уже, бога ради, чего положено! – не то приказала, не то умолила Вера.

Расположившись в курительной, Саша и Вера пили огненный крепчайший кофе. Княгиня устроилась на диване. Александр сел в кресло, хотя весь его вид свидетельствовал: «Хочу быть как можно ближе к тебе». Сейчас это Веру Игнатьевну не забавляло.

– Поведать тебе историю Марины Бельцевой?

– Откуда ж вам её знать?! У каждого человека своя история, – постаравшись быть максимально надменным, бросил Александр Николаевич.

– У каждого человека своя, а у горничных – одна на всех, дружочек. Ты ж не забыл ещё Катеньку?

– Кто способен такое предать забвению?! – вскочив, воскликнул Александр и стал вышагивать туда-сюда под насмешливым, неуместным по его глубочайшему убеждению, взглядом Веры. – Катенька, царствие ей небесное, была ментально убогой. У Бельцевой совсем другая история…

– Ментальность разная, – перебила княгиня. – История одна. Не то хозяин, не то его вошедшие в возраст наследники, прости господи. Прекрати мельтешить!

Саша шлёпнулся на диван рядом с Верой и уставился в стену, раздражённый скорее её правотой, чем невозможностью что-либо изменить.

– Надо подавать в суд! – буркнул он.

– За что и на кого?

– За изнасилование!

– И как это доказать? А если и насилия никакого не было? Нет такой статьи, дорогой барчук: совокупилась с сильным мира сего, в силу неумолимых обстоятельств. Другое дело – твой случай, мой дорогой. Ты понимаешь, что сами инструменты эти на дому держать преступно?! Как давно к тебе Лариса девочек посылает?

Саша подпрыгнул и снова принялся вышагивать, горячо защищая Ларису Алексеевну, хозяйку борделя, волею судеб подругу как Веры Игнатьевны, так и его самого:

– Лара не в курсе! Они сами! Как я могу отказать?! Они же тоже… Или сами будут пытаться вытравить, или к бабке пойдут. Вы знаете, княгиня, сколько в Российской империи гибнет…

– Поболе тебя знаю, щенок! – рявкнула Вера. Не дав ему времени на обиды, она продолжила командным тоном: – Ты больше этим заниматься не будешь! Набор профессионального абортмахера я изымаю у тебя для нужд клиники! – чуть смягчившись, добавила: – Ты и представить себе не можешь, каков везунчик! Ещё никто на тебя не донёс.

– Да кто же донесёт? – с искренним недоумением невинности пролепетал Александр Николаевич.

– Любая из девок, которой ты помог. Не со зла, а по отсутствию… – Вера постучала костяшками пальцев по лбу. – Или из ревности. Или ещё почему. Это же проститутки, Саша! Проститутки, господин хороший! Так что ты вместо этого промысла лучше ходи с револьвером по улицам и в детишек стреляй. Это для наших законов равнозначные деяния.

Откинувшись, Вера глубоко затянулась. Александр Николаевич, следуя переменам в настроении возлюбленной, почувствовал эдакое… мужское, естественно возникающее при виде желанной женщины. Княгиня посмотрела на него насмешливо:

– Серьёзно?! Сейчас? После такой процедуры и подобной беседы ты мне хочешь сказать что-то элегическое или, того хуже, страстное? Дитя ты и есть дитя великовозрастное! Эх, жаль у вас с Асей ни черта не выйдет, как бы вы оба ни постарались.

– Почему Ася? Зачем Ася? Вот сейчас, ты считаешь, очень уместно невинную девочку упоминать?

– Твоя невинная девочка – эмоциональный инвалид, как и ты. Только, в отличие от тебя, терзают меня сомнения, не подсела ли она на возбуждающие вещества. Слишком восторженная последнее время.

– Анна Львовна и всегда была восторженная. Это ты от ревности говоришь, да? Я помню, ты как-то сказала мне, что ревнуешь к Асе.

– Шутила, наверное. Или длину поводка проверяла.

– Вера…

– Всё, пошёл! Пакуй свою статью с конфискацией, в ящики заколачивай. Попроси Василия Андреевича запрячь, сама отвезу. А ты дома посидишь, с Бельцевой понянчишься.

Александр Николаевич бросился на диван и схватил Веру.

– Не хочу ни с кем нянчиться, хочу тебя! Раз уж ты ревнуешь к Асе, так и знай – мои чувства к ней исключительно дружеские. Хотя мы как-то с ней вместе провели целую ночь на дежурстве…

Вера легко вывернулась из объятий младшего Белозерского, более всего напоминавших борцовский захват. Он своим неразвитым чувством хватался за гипотетическую ревность княгини, как за спасательный круг.

– Я полагал, кто-кто, но вы, княгиня, даёте право на дружбу мужчине и женщине!

– Я-то? – Вера охотно подхватила его ёрничанье. – Я-то да! Да не все женщины, дорогой мой кобелёк, дают мужчине это право. Наша юная Анна Львовна точно не из таковских, и ревную я или нет – тут дело десятое. Если вообще дело.

Саша снова ринулся на неё с объятиями в порыве отчаяния. Отчаяния сладострастия. Они с ней занимались этим, бог ты мой, сколько тому назад! Отчего же она…

– Вы более месяца испытываете моё терпение!

– Ой, болван! Я не проститутка, Саша. Много других забот, не до того. Я не желаю. И пока я естественным образом не возжелаю… И потом, ну не здесь же.

– Папа в отъезде.

Вера Игнатьевна встала, отряхнув с себя Александра Николаевича. Глянула презрительно:

– Кобелёк ты и есть, ничего более. Это ты горничным шепчешь? Как и нашей незаконной пациентке какой-то барский сынок шептал.

Александр был оскорблён в лучших чувствах, что и постарался в полной мере изобразить на физиономии. Вера лишь усмехнулась.

– Никак у тебя в голове не соединится, да? – с сочувствием глянула она. – Потому что это не в голове, Саша. Это здесь, – Вера прикоснулась к его груди. – И здесь, – рука её передислоцировалась в область его солнечного сплетения. – И много где ещё. Но только не в голове и не между ног. И ты никак не поймёшь, почему не попадаешь в унисон. У тебя получится. Со временем, со временем… Не форсируй. Эта музыка не будет вечной, но пусть она не будет скоротечной.

Разозлившись, он выскочил за дверь.

Вера налила себе коньяку из хрустального графина. Присела на диван. Грустно усмехнулась, отсалютовав дровам в камине:

– Твой отец сперва бы разжёг огонь. Он знает, что такое унисон. И оттягивает момент неизбежности исполнения. А ты, Саша, просто милый болван. Как жаль… Как жаль, что я не такой же щенок, как ты. Я была бы счастлива. С тобой.

Пока Александр с Верой лясы точили, полагая, что их несчастная пациентка слишком слаба, чтобы унести ноги… Да и по факту рождения, вследствие воспитания, характера были не теми людьми, кто предполагает в подобных ситуациях сделать что-нибудь, не заручившись позволением или, как минимум, не поблагодарив и не попрощавшись. Так вот… Бельцева Марина унесла ноги.

Она довольно быстро пришла в себя. Боль, ею испытанная, и нервное возбуждение нивелировали действие наркотика скорее, нежели предполагал Александр Николаевич, исходя всего лишь из массы тела. Прислушалась. Тишина. Наскоро привела себя в порядок – благо добрые доктора, кто бы они ни были и какими побуждениями ни руководствовались, позаботились и об этом. Рядом с диванчиком на стуле была аккуратно сложена одежда, безукоризненно соответствующая всем параметрам. Василий Андреевич занёс её, полагая, что женщина, придя в себя, не сможет покинуть дом в своей прежней окровавленной. А Василию Андреевичу очень хотелось, чтобы горемычная покинула особняк Белозерских как можно скорее.

Бельцева отлично ориентировалась в устройстве подобных домов и потому безошибочно обнаружила людскую и тихо постучала. Вышел сам Василий Андреевич, поскольку решил провести совещание-обучение, вынести выговоры и раздать поощрения именно сейчас, чтобы прислуга не шлялась по дому. Велев всему штату оставаться на месте и ждать его, он выскользнул за двери.

– Прошу прощения, господин камердинер! – Василий Андреевич невольно поморщился. Он не был личным слугой кого-либо из Белозерских, он служил семье. Но бедная девочка не виновата! Он тут же ободряюще улыбнулся. – Вы не могли бы меня выпустить через чёрный ход?

Василий Андреевич кивнул и повёл Бельцеву на выход. Его разрывало от жалости к девчонке. И от опасений за своего ненаглядного Сашу. Как это совместить сейчас?

– Ты это… Если в доме, где служишь, балуют – уходи!

– Куда же уходить? – Марина подняла глаза, мигом наполнившиеся слезами. – Это моё первое место. Куда я пойду без рекомендаций?

Василий Андреевич чувствовал себя чудовищно. Нелепым жестом он всучил горничной кредитные билеты, заранее приготовленные. Злясь на себя, рявкнул на девчонку:

– Куда-куда! Не кудыкай, счастья не будет! Куда-нибудь да можно!

Бельцева горько усмехнулась, будто лет ей было на тридцать-сорок больше, чем на самом деле, и решительно вернула Василию Андреевичу деньги.

– Спасибо, не надо! Мне в этом доме и без того помогли. Вы думаете, я совсем глупая и ничего не понимаю?! А баре и барчуки везде балуют. И не они одни. Управляющие тоже хороши бывают. Вы и сами, поди, горничных зажимаете! Вон здоровый какой, видный! – Марина специально говорила зло, чтобы не расплакаться из-за того, что здесь её жалеют. – Откажешь, так со свету сживёте или в краже обвините, – прошипела она, стараясь быть змеёй. Но вышло – несчастным ужиком.

Василий Андреевич посмотрел на неё так ласково, так мягко, что раскаяние тотчас накатило на Марину: этого она точно обидела зря. Но нельзя позволять себе расслабляться. Толку-то, что этот не таков?! Есть хорошие люди, есть! Да, видно, не про её честь! И тут тоже нельзя Бога гневить.

Она дотронулась до руки Василия Андреевича, стараясь вложить в жест то, чего не выскажешь словами.

– Благодарствую. Пойду я. Вечером у господ бал. Как бы у хозяйки нервного припадка не стало! – последнее она произнесла язвительно, отдёрнув руку от Василия Андреевича. Поди, и он своих песочит почём зря!

Старый батлер выпустил юную горничную, перекрестив напоследок. В спину. В лицо не посмел. Она ни разу не оглянулась.

Вера Игнатьевна и Александр Николаевич спускались по лестнице и не подумали заглянуть в клинику – слишком мало времени прошло, чтобы беспокоиться о пациентке. Многострадальная матка её сократилась хорошо – организм человеческий полон резервов, особенно молодой и здоровый; и чего тревожить лишний раз, пусть сил наберётся.

– Приходи ко мне вечером, – запросто сказала Вера. – Голова чуть разгрузилась, да и твои плотские фортеля даром не прошли.

Несмотря на её насмешливость, Белозерский вспыхнул от радости. Он так легко переходил от обиды к обожанию, что иной раз и не захочешь, а простишь, что «лужу в углу сделал или корешок у книги зубами обтрепал».

– Только хвост павлиний дома оставь! – чуть пригасила его костёр княгиня. Решив, что шипения как-то маловато, ещё плеснула: – Или в бордель занеси. И в клинике веди себя в соответствии с субординацией. Что касается Анны Львовны – говорю безо всяких ревностей, как взрослый разумный человек взрослому разумному человеку, как друг – другу, – или руку и сердце ей предлагай, или голову ей дружбами между мужчиной и женщиной не морочь. Она ещё до таких дружб не доросла. И слава богу. К тому же, как ты у нас есть слепой и глухой, так между нами, подружками, по секрету сообщу тебе: от неё совершенно потерял голову такой, казалось бы, закалённый взрослый мужчина, флотский офицер, не тюря – Кравченко Владимир Сергеевич. Не отвлекай эту тёлку слепошарую от прозрения в нужном направлении… Какого Володе это сокровище сдалось? Бог весть. Великолепная японская пословица гласит: когда есть любовь, язвы от оспы так же красивы, как ямочки на щеках.

– Ага! Любовь зла – полюбишь и… княгиню Данзайр! – Сашка саркастически сверкнул глазами.

Они спустились в холл. Навстречу выросла фигура Василия Андреевича. Что-то в нём заставило Веру насторожиться, хотя с виду это был всё тот же безупречный домоправитель.

– Сбежала? – Вера Игнатьевна скорее уточнила, нежели спросила.

– Мог бы удержать, но не стал.

– Ну а ты что?! – прикрикнула она на застывшего с гримасой разочарования Белозерского. – Ты же тут изображаешь гуманизм в прыжке над бездной, разделяющей бедных и богатых!

– Ничего я не изображаю! – взорвался Белозерский. В этот момент он был очень похож на своего батюшку.

– Полегчало? – съязвила Вера. Не дожидаясь ответного выпада, обратилась к Василию Андреевичу: – С подобными… пациентками не только твой ненаглядный Сашенька сядет. Но и отец его, Николай Александрович Белозерский, состояния и регалий-званий лишится! Должен же быть в этом доме хоть один разумный человек. На тебя, Василий Андреевич, одна надежда, – вдруг сникнув, Вера закончила совсем тихо.

– Я что могу?! – верный батлер пожал плечами. – Могу только рядом поселиться. С… поселением. Передачи дуракам носить.

Вера Игнатьевна и Саша были тронуты преданностью Василия Андреевича. Вера привычно погасила внешние проявления чувств, готовые вырваться, сарказмом:

– Хорошо хоть платят баре?

Василий Андреевич усмехнулся. Кивнул. Ответил с горькой иронией:

– Если как пособник не пойду, лет на двадцать банковского счёта на передачи хватит. Я экономный. Столуюсь здесь. Ни на что не трачусь. Семьи, кроме них, нет.

Вера крепко сжала плечо Василия Андреевича. Он был рад этому дружескому проявлению. Но мятежное состояние его не отпускало. Ему было пронзительно жаль ушедшую горничную, до боли в сердце, самой натуральной острой боли. Но если бы понадобилось, он бы самолично придушил её, если была бы угроза его Сашке или старшему барину. Это угнетало Василия Андреевича.

– Ты хороший человек, Василий. Перестань! Сними фрак немедленно!

Он повиновался без уточнений.

– Закатай рукава!

Княгиня надавила чуть выше запястья его левой руки, затем впилась сильным пальцем в центр ладони. Боль покинула грудь Василия Андреевича.

– Ну вот, молодец! Здоровый же мужик. Не толстый. Так что не давай мне тут истеричку по таким обыденным поводам, как нарушение законов. Или жалость к бесчисленным обездоленным девчонкам. Николай Александрович из Берлина вернётся, велю тебя обследовать. После того как самолично ему устрою за это всё! Вели мне запрячь, пойду инструменты этого оболтуса соберу, чтобы духу их здесь не было!

Саша потрусил за ней:

– А что ты такое ему сделала? И зачем?

– Ты и не заметил, что миокарду твоего любимого Василия Андреевича стало вкрай мало кислорода? Ай-яй-яй! Точки такие: си-мэнь и лао-гун. Си-мэнь – точка-щель ручного цзюэ-инь канала. Лао-гун – точка-ручей ручного цзюэ-инь канала перикарда. Ты же слыхал о древнем китайском искусстве акупунктуры?

Это работает. Вместо того, чтобы аборты бордельным девкам на досуге делать, почитал бы «Канон основ иглоукалывания и прижигания» Хуанфу Ми.

– Ты и этому обучилась? Я полагал, ты только с японским принцем якшалась.

– Якшалась, якшалась. И с принцем японскими, и с крестьянами китайскими. Хотя Евгений Сергеевич Боткин назвал их «неблаговонными». Не вынесла его тонкая терапевтическая душа семилетних куриных яиц, консервированных в извести! – Вера хохотнула. – Хотя он и признал, что «китайцы имеют добродушный вид, некоторые даже недурны собой, к нам относятся с благодушием, но кто знает, что у них в действительности в душе». Это правда, и китайцы, не изменяя человеческой натуре, были разными. Одно могу сказать наверняка: русские были благосклонней к ним, чем японцы. У японцев другая ментальность. Другая духовность. Другое всё. Много прекрасного другого всего. Как и у китайцев с их прекрасным искусством акупунктуры. Так что ты прав. С кем только я ни якшалась. Не якшалась я, Саша, только с хунхузами. И никогда с бандитами якшаться не буду.

– Это ты мне?! – в запале выкрикнул Саша и снова стал похож на мальчишку. – За то, что я занимаюсь запрещённым?

– Господи, какой же ты бандит?! Ты вовсе не преступник. Закон, запрещающий женщине распоряжаться собственной плотью и наказывающий её за то, когда ей и без того худо, – преступен. Ты просто-напросто дурачок. Прекраснодушный дурачок.

– Вечер-то не отменяется?

– Вот об этом я и говорю, – рассмеялась Вера, толкая тяжёлую дубовую дверь домашней клиники Белозерского.

Глава III

На заднем дворе Матрёна Ивановна и Георгий Романович развешивали бельё. Буланов держал огромную лохань, не дрогнув мускулом и не обнаруживая желания поставить её на землю, пока Матрёна неторопливо расправляла на верёвке мокрые пододеяльники. Иван Ильич курил на своём привычном месте. Из клиники вышел Владимир Сергеевич:

– Ты куда мотал с утра пораньше?

– На кудыкину гору! – буркнул конный начальник. Его раздражал вид Матрёны, сияющей, как начищенный самовар. – Бабьего вранья и на свинье не объедешь!

– Разве Матрёна тебе что обещала? – усмехнулся Владимир Сергеевич. – Разве ты сам ей что говорил про свою… симпатию?

– Была бы охота, приметила! А с утра пораньше катал, куда господин Белозерский приказали.

– Ты, Иван Ильич, служебный транспорт, а не для господских нужд.

– Сынок благодетеля злоупотреблять не изволят! – прикинувшись кротким, срезал госпитальный извозчик.

– Ох, и языкаст же ты, Иван! – улыбнулся Владимир Сергеевич. – А как бабе слово сказать – немеешь.

– Кто бы говорил!

Иван Ильич уставился на Владимира Сергеевича. Тот поднял руки в примирительном жесте.

На крыльцо явился Концевич с докторским саквояжем. Бросил куда-то мимо Владимира Сергеевича и Ивана Ильича:

– По вызову в господский дом!

После чего проследовал в карету. Иван Ильич неспешно затянулся, тщательно затушил самокрутку, подмигнул Владимиру Сергеевичу, мол, не серчай, мы с тобой друзья. После чего грубо выкрикнул в сторону Георгия:

– Эй, санитар! На вызов!

Георгий, поставив изрядно опустевшую лохань на землю, улыбнулся Матрёне и размеренно проследовал к карете.

– Поторопись! – рыкнул Иван Ильич. – Чай, я тебя не на кадриль приглашаю.

Новый санитар не отреагировал на едкость госпитального извозчика, он взбирался на козлы. Что-то смутило Ивана Ильича в манере – не так здоровенный мужик запрыгивает. Устроившись рядом, санитар радушно протянул Ивану Ильичу широченную сильную ладонь:

– Георгий Буланов!

Извозчик, вцепившийся двумя руками в повод, будто бы всей повадкой демонстрировал: не могу тебе руки подать – вишь, заняты! Он тронул, ответив холодно:

– Иван Петров! – помимо воли, из вредности (или из важности) у него вырвалось вдогонку: – Начальник! Начальник… живой тяги, во!

Георгий добродушно рассмеялся. Его открытый простой смех очень понравился Ивану Ильичу. Тем больше он озлился неведомо на что или на кого и сделал надменное лицо. Но долго фасон удержать не смог, потому что в голову ему пришла неуместная мысль: а не с такой ли точно рожей сидит сейчас в недрах новомодной кареты Дмитрий Петрович Концевич?

– Иван Ильич! – представился он ещё раз, искоса глянув на Георгия. Тот кивнул приятственно. – Клюква! – указал он на лошадку. – Самая любимая моя баба. Чтоб ты знал.

– Буду знать! – ответил Георгий, ещё у белья сообразив, в чём тут дело. Новый санитар дал себе слово быть снисходительным к демаршам госпитального извозчика. Чтобы не подвести Веру Игнатьевну. И потому, что ехидный извозчик ему нравился. Чувствовалось, что мужик он душевный, хотя с виду чёрствый.

Ася действительно пребывала в восторженном состоянии сознания. Всё её радовало. И её новое назначение старшей операционной сестрой милосердия. Шутка ли?! И новая, полностью реконструированная клиника – вот, оказывается, как можно, если денег много! Что же могут позволить себе те, у кого так много денег, если они позволяют такое для других. Она напевала, распаковывая и раскладывая новое бельё, новое мыло, новые щётки, новые инструменты… Всё было таким новым, что словосочетание, слышанное Асей неоднократно, – «новая жизнь» приобретало совершенно новый смысл. У Аси в прелестной головке всплыло что-то, прочитанное в газете ли, журнале ли: «Россия ожидает, что лозунгом каждого станут слова: Я и моё право»[7]. У Аси есть её право на всё новое. Разве право носить модные платья и мужские брюки есть только у Веры Игнатьевны? Нет, такое право есть и у Аси!

Размышляя таким образом, если только сии экзерсисы позволительно назвать мышлением, и напевая популярный романс «Вот что наделали песни твои»[8], она не сразу заметила Владимира Сергеевича, вошедшего в операционный блок. Он некоторое время не без удовольствия наблюдал за ней. Особо забавным было, что страстный минорный романс Ася исполняла, как малые дети поют: всего лишь повторяя за взрослыми или желая потешить родителей, не понимая толком слов, не ловя настроения. Очевидно, что не были милой Асе ведомы ни блаженство, ни горечь страдания, ни трепет сердечный, ни восторг ожидания. Со всей очевидностью она и понятия не имела, что значит «отказаться совсем от свободы, чтобы быть в дорогом мне плену».

Ася была безвинна и чиста… Или пусть, пусть Ася была пуста, как считает Вера Игнатьевна. Нет, ничего подобного княгиня не высказывала господину офицеру, но Кравченко и сам был достаточно чуток, чтобы, если угодно, читать мысли и чувства окружающих, и уж точно – мысли и чувства Веры Игнатьевны, человека яркого и внятного. Но отнюдь не невинного. Пустота не так плоха, если вдуматься. Главное: вовремя и аккуратно её заполнить.

Залюбовавшись Асей, задумавшись о своём, Владимир Сергеевич будто впал в кратковременное забвение.

– Как вы меня напугали! – весёлый оклик Аси вернул его из мифических садов Академа в грешную современность.

Ася была такая хорошенькая, юная, простая. В ней не было ежесекундной готовности к обороне, как в женщине пожившей и умной, вроде княгини. Даже то, что Вера Игнатьевна считала глупостью, для Кравченко было всего лишь детской неразвитостью ума, жадной младенческой пустотой. Со всей очевидностью Владимир Сергеевич увяз в своём чувстве к Асе. Она же его чувства попросту не замечала.

– Вам нужна помощь, Владимир Сергеевич? Вы хотите о чём-то распорядиться? Я к вашим услугам! – Ася шутливо поклонилась ему, как мушкетер, подметая пол воображаемой шляпой.

– Анна Львовна!..

Она так внимательно смотрела на него, ожидая рабочих указаний, что Владимир Сергеевич смутился. Кто делает признания в такой обстановке? «Вы всё принятое пересчитали и занесли в соответствующие ведомости и журналы? Кстати, я люблю вас, не изволите ли выйти за меня замуж, как только у вас окончится смена?» Не надо быть дворянином, не надо быть офицером, не надо быть врачом, чтобы понимать нелепость подобного.

– Всё ли в порядке, Анна Львовна?

– Всё чудесно, Владимир Сергеевич! – воскликнула Ася. – Я и моё право!

Господин Кравченко удивился. Ему был знаком гендиадис Dieu et mon droit[9], утверждавший право монарха на корону, равно и игрища с этим девизом, где Бога с лёгкостью меняли на «Я»: Moi et mon droit[10]. Но откуда это в Асиной головке? Неужто у неё есть время читать этого рода периодику и ходить в подобного характера собрания?!

Но Ася продолжала безмятежно тараторить:

– Всё прекрасно! Великолепно! Мы с Александром Николаевичем всю ночь разбирались с новой пароформалиновой камерой. И с аппаратом Рентгена. У-у-у! Какой он умный! Я об Александре Николаевиче, – Ася рассмеялась. – Рентген, конечно, тоже умный. Он помог мне все-все инструменты распаковать. Не Рентген, Белозерский!

Владимир Сергеевич носом повёл на всякий случай, хотя это было невозможно: заподозрить Анну Львовну в употреблении спиртного. Она для этого слишком чиста, юна…

– Великолепно, когда есть деньги! – экстатически подытожила Ася.

Владимир Сергеевич смутился. Подозревать Асю в поклонении золотому тельцу ещё нелепее, чем в увлечении Бахусом.

– Нет-нет-нет! Я не к тому, что деньги делают человека лучше или хуже, – сестра милосердия не обращала внимания на эмоциональные метаморфозы Владимира Сергеевича, она, похоже, общалась с собой. – Просто… Просто как же это замечательно, что у нас вдоволь белья, перевязочных материалов, лекарств. Новые операционные столы! Все эти аппараты-агрегаты! А не будь денег… Мне-то самой ничего не надо, я довольствуюсь самым малым. Хотя… Хотя я тоже хочу и красивых нарядов, и путешествий за границу, как Вера Игнатьевна. И чтобы все меня любили, как княгиню.

– Веру Игнатьевну далеко не все любят, напротив. Врагов у неё куда больше, чем друзей. Я вовсе не желаю вам такого пути, как у княгини. Он непрост. Осознавая права, княгиня Данзайр осознаёт прежде обязанности. Она очень умная женщина.

– Ах, и вы её любите, и вы от неё без ума! Что ж такое-то! – совершенно беззлобно воскликнула Ася и выпорхнула из операционной. Донёсся её весёлый голосок: – Я за следующими коробками нового.

– Нет, Анна Львовна! Я люблю не её, – тихо сказал Владимир Сергеевич, улыбнувшись новому операционному столу.

Иван Ильич остановил Клюкву у подъезда большого господского дома. Концевич вышел из кареты с саквояжем в руках и с равнодушным лицом направился к дверям.

Георгий удивлялся тому, что госпитальный извозчик дорогой не проронил ни слова. Обыкновенно эта публика невероятно разговорчива, за редкими исключениями. С одним из исключений он недавно познакомился. Вера Игнатьевна посылала с поручением к извозчику при борделе, Авдею. От него у Георгия морозом кожу драло. Не от страха – не из пугливых, а от неразгаданности Авдея. Георгий любил людей простых, понятных. Иван Ильич был именно из таких. А чего вдруг он с Георгием и колоть не колет, и пороть не порет, а торчит копылом, как деревянная рогатина наизготовку? Чёрт его знает! Может, опасается, что работу у него новый человек оттяпает? Надо на разговор его вытянуть. Иначе как узнать? С человеком бок о бок придётся, в одном окопе, надо разъяснить.

– Много у вас работы? – дружелюбно завёл Георгий беседу.

– Начнём и узнаешь! – отрезал Иван Ильич.

Повисла пауза. Госпитальный извозчик смотрел прямо перед собой.

– Так, Иван Петров! – Георгий рубанул воздух ребром ладони. – Когда и чем я тебе насолить успел? Я, знаешь, не люблю, если товарищ на меня непонятный зуб имеет.

– Ишь ты! – проворчал Иван Ильич. – Зуб! Моего зуба ещё заслужить надо!

– Нуты… бобёр! – усмехнулся Георгий, но настаивать не стал.

Сидели молча. Вернулся Концевич. Его надменно-брезгливая физиономия потребовала немедленного эпитета. Георгий кивнул в сторону ординатора:

– Этот, понятно, таким родился. Пакостник. Дохлое нутро. Я подобных по-звериному чую. Но ты ж другой! Живой!

Иван Ильич безмолвствовал. Концевич сел в карету.

– Что? Ни слова?! – удивился Георгий.

Как бы ни хотелось Ивану Ильичу побалакать про Концевича, однако он окоротил себя. Трогая, важно выдал:

– А ни слова – то и значит: сказать нечего!

Снова ехали молча. Навстречу по улице шла девушка, привлекшая внимание Георгия.

– Девица – ровно полотно!

Иван Ильич и сам приметил прежде Георгия, потому как сегодня уже видел её.

– Не девица она! – вырвалось у него.

– Ты откуда знаешь?

Но Иван Ильич заткнулся. «А ещё, говорят, бабы болтливы. Вот на кой вылетело?!»

– Да что ж ты за дундук-бурундук такой, а?! Я ж не просто так. Я с Верой Игнатьевной живу.

Госпитальный извозчик бросил на Георгия огорошенный взгляд.

– Не в том смысле, дурья твоя башка! В смысле: я за неё в огонь и в воду! Их высокоблагородие о тебе славно отзывались, а ты как чурбан при вожжах!

Иван Ильич несколько потеплел взглядом, но лишь потому, что княгиня хорошо о нём говорила. А этот Георгий… посмотреть ещё надо, что за птица. Хвост перед дурой Мотей распустил, а та и рада!

Повернули за угол. И не увидели, как девица, которая не девица, утром отвезённая Иваном Ильичом в особняк Белозерских, упала у господского подъезда. К ней выбежал лакей, потормошил, но в себя она не пришла. Легко подняв её, лакей занёс особу в дом, из которого прежде вышел крайне недовольный Концевич. О причинах недовольства он собирался немедленно поведать главе клиники, профессору, профессорше… Нет, профессорша – это супруга профессора. Профессорке? К чёрту этот женский род! Профессору Данзайр.

Вера Игнатьевна и Владимир Сергеевич обсуждали рабочий вопрос, когда после формального стука в кабинет вошёл Дмитрий Петрович.

– Вот извольте, Вера Игнатьевна, – он протянул лист вызова. – Ещё один нервный припадок! – доложил он желчно. – Итого за неделю опробованного испытательного модуса: двенадцать нервных припадков и все как один – в возрасте прекращения функционирования яичников! Пять вздутых животов и приступ подагры! Не так я себе представлял благое дело выезда скорой помощи.

– Вы хотели бы Ходынской катастрофы[11]? – холодно уточнила Вера. – Чтобы было где вашим талантам развернуться в должном объёме?

Концевич мотнул головой. Невозможно было трактовать этот жест как согласие или же отрицание. Но Вера и не смотрела на Концевича, она уже погрузилась в бумаги. Остальное она произнесла формально вежливо, тоном, не терпящим пререканий и дискуссий:

– Все обслуженные семейства приобрели страховой полис нашей клиники. Я не вижу ничего зазорного в том, чтобы за неплохие деньги выслушать жалобы, состроить сочувствующее лицо, поставить клизмы…

– И дать невыполнимые рекомендации по воздержанию в возлияниях! – ехидно вставил Концевич, Вера Игнатьевна посмотрела на него не без интереса. Хмыкнула. Возможно, она была с ним согласна. Но вслух произнесла:

– Дмитрий Петрович, я рада, что хоть что-то может вас вывести из себя. Например, нецелевое расходование вашего собственного ресурса. Но подойдите осознанно к эдакой трате себя. Из этих денег образуется в том числе ваше жалованье, которого вы прежде были лишены. А ныне – здрасьте-пожалуйста! – вы и штатный ординатор, и старший! Можете белый хлеб со сливочным маслом каждый день кушать, запиваючи сладким чаем. Так что не забывайтесь!

– Но сколько сил и ресурсов будут отнимать подобные пациенты, когда клиника начнёт работать в полную силу? – предположил Кравченко.

Нет, он не поддерживал Концевича. Его это действительно заботило.

– Я знаю, Владимир Сергеевич, что вы противник тезиса нашего партнёра и ктитора, господина Белозерского, о том, что медицина – такой же товар, как и любой другой. Я тоже не согласна с этим утверждением. Если медицина и товар, то вовсе не такой же, как и любой другой. А более дорогостоящий. И чем больше платных пациентов, чем дороже наши услуги, тем большее число молодых ординаторов мы обеспечим работой. Это ли не польза, совокупная и обоюдная?

Княгиня вопросительно глянула на своих оппонентов. Возражений не последовало. Концевич, издав подобие вздоха, высказался более человеческим языком:

– Это понятно. Возможно, правильно. Дело не в этом. Просто все эти «высокие», а точнее сказать, богатые особы – ужасные пациенты. Они нетерпеливы, избалованы. Наличие хотя бы лёгкого недомогания, происходящего от их истеричности, вопиюще неправильного образа жизни, с лёгкостью ставят в вину врачу.

Вера Игнатьевна насмешливо обратилась к Владимиру Сергеевичу:

– Неужто ваш ставленник не знает, что самым громким успехом и самыми большими гонорарами пользуются именно врачи, способные часами выслушивать ипохондриков и выписывать ненужные дорогостоящие пилюли? Мне казалось, это ему понятно как весьма сообразительному молодому человеку.

Вера отметила, что Кравченко немного поморщился на «ставленника». Однако ответил спокойно и ровно, подхватив хорошо известную мысль:

– И о которых понимающие дело товарищи отзываются с презрением. И к помощи которых ни один из самих врачей обращаться не станет.

– Шабаш, господа! Оставим демагогию и псевдопрофессиональный снобизм. Я пока не наблюдаю, чтобы взбалмошная дамочка в климаксе отвлекала нас от дел спасения жизней. Или хотя бы от болтовни. Обещаю вам лично клизмить вздутый живот, коли ваши благородные руки будут заняты брюшной аортой.

Разговор был окончен. Концевич вышел из кабинета профессора. Вера Игнатьевна и Владимир Сергеевич вернулись к насущным делам. Но не успели они как следует вникнуть, как на столе у Веры ожил телефон.

– Клиника Святого Георгия!

Вера Игнатьевна слушала изливавшийся в трубку поток речи и всё больше хмурилась. Взяла карандаш, записала адрес. Попросила Кравченко передать ей бумагу от Концевича. Сверила. Сурово припечатала:

– Сейчас к вам прибудет самолично профессор.

Максимально спокойно повесила трубку на рычажок. Поскольку более всего хотела запустить аппаратом об стену. Но если ты глава – сдерживай гнев.

– Этический кодекс самурая гласит: гневаться – недостойно человека высокого положения. Но гнев по серьёзному поводу есть не гнев, но праведное негодование. Как понять, Владимир Сергеевич, серьёзен повод или не серьёзен?

– Как обычно, Вера Игнатьевна: по причине, вызвавшей к жизни повод.

– О, да! Причина серьёзна.

– Тогда гневайтесь, княгиня!

Улыбнувшись как другу, Вера Игнатьевна на японский манер поклонилась Кравченко и покинула кабинет, твердя про себя: «Когда другие упрекают тебя, не вини их; когда другие гневаются на тебя, не отвечай гневом»[12].

– Были ж мы здесь едва вот! – в никуда сказал Иван Ильич, поскольку заметно беспокоился ещё во дворе клиники, когда Вера Игнатьевна решительно уселась в карету. Теперь же, когда она вышла с видом ещё более зверским (другого слова Иван Ильич придумать не смог), молчать при таковой степени беспокойства он был не в силах. Но вроде как не к Георгию обратился, пусть не думает.

– Чего ты шебуршишься? Твоё дело – везти, куда сказали, хоть по сколько раз на дню, – откликнулся Георгий.

– Выискался, грамотный! – рыкнул Иван Ильич. – Ты тут первый день, а я, знаешь, тут не того!

Иван Ильич соскочил с козел, подошёл к морде Клюквы и стал возмущённо и несколько бессвязно бормотать, жалуясь ей:

– Наберут, понимаешь, непонимающих! Без году неделя!.. Кавалер, ишь!

Вере Игнатьевне не удалось как следует поколотить в двери, их тут же распахнул суетливый лакей:

– Госпожа врач? Срочно прошу наверх! С хозяйкой опять припадок сделался.

Вера рванула по лестнице в самом решительном настроении. Это перед Кравченко и тем более перед Концевичем она могла быть сколько угодно разумной в доводах. Но как же её саму гневали эти бездельные барыньки со своими истериками! Лакей не отставал, взволнованно бормоча:

– Горничная шлялась неизвестно где. Явилась! Бледная, чувств лишилась. Чаем, понятно, отпоили. Сегодня бал, прислуги-то хватает, да барыня как бросилась на Марину! А за криком уж и снова в припадок хлопнулась.

Вера Игнатьевна так резко затормозила, что слуга врезался в неё.

– Фамилия!

– Чья?!

– Марины, горничной!

– Бельцева.

Княгиня рванула наверх. Уже в ярости. Прибыла она сюда всего лишь навалять за ложные вызовы по пустякам. А тут дела куда серьёзнее! Ох, хоть бы не сорваться. Нельзя страховую клиентуру терять. Но и такого допускать нельзя.

И это она-то пеняла Сашке Белозерскому на гуманизм над пропастью?!

Хозяйка возлежала на кушетке, вокруг толпилась прислуга. Ворвавшись, княгиня моментально окинула собравшихся взглядом, отметила Бельцеву. Горничная не показала виду, ни единого движения, мимики, жеста. Про себя Вера восхитилась девчонкой: умеет держать слово. Она подошла к горничной, взяла её за запястье, нащупала пульс.

– Мне душно! Задыхаюсь! – тут же простонала хозяйка, несмотря на то что до сего момента мужественно держалась в обмороке. – Кто здесь?

Не отрывая взгляд от швейцарских часов-кулона, Вера Игнатьевна ответила холодно, высокомерно, хотя и не любила подобный тон. Но здесь и сейчас ему было самое место:

– Княгиня! – особо подчеркнула она титул, хотя редко пользовалась этим «ржавым оружием». – Вера Игнатьевна Данзайр, доктор медицины, профессор, глава клиники «Община Святого Георгия».

Вера отпустила руку горничной. От её цепкого тренированного внимательного взгляда отменного клинициста не ускользнуло, сколь трусливо косился хозяин дома.

– Помогите, наконец-то, жене! Ей плохо! Предыдущий врач нисколько не пригодился. Я рад, что прибыла наконец глава клиники. За что мы только деньги платим?!

Его скороговорка была не столько возмущённой тирадой, сколько малодушной мольбой. И здоровья супруги эта мольба касалась в последнюю очередь. Не отрывая взгляда от хозяина, Вера намеренно громко и чётко уточнила в сторону кушетки:

– Когда приходила последняя менструация?

Прислуга замерла в смущении. Хозяйка, нарочито громко ахнув, демонстративно изобразила обморок, шумно откинувшись на подушки.

– Понятно! – резюмировала Вера. – Приливы. Климакс у вашей драгоценной супруги. Весьма возможно: патологический.

В этот момент Бельцева беззвучно осела на пол. Вера успела подхватить почти невесомую горничную.

– Пациенткой я и занимаюсь. Госпитализирую её в Царскосельскую клинику. Мы ещё закрыты. Счёт за лечение изволите оплатить? – княгиня весьма красноречиво уставилась на хозяина дома.

Повисла пауза. Вся прислуга с жадным любопытством уставилась на него, позабыв о страдающей хозяйке. Стоит отметить, что, приоткрыв один глаз, за ним наблюдала и болезная супруга, решившая пока не приходить в себя от греха подальше. Хозяин кивнул. После чего Вера с горничной на руках двинула на выход. Хозяин потрусил за княгиней, тихо бормоча:

– С женой-то что делать?

В дверях Вера остановилась и ответила тоже тихо, но более чем внятно:

– А вот то самое, что с ней делали! – она кивнула на бесчувственную Бельцеву – Желательно регулярно. Супруге вашей уже и приплод не грозит. Зато любознательность, как я погляжу, разбирает. Она или в курсе ваших шалостей, или догадывается. Прислуга, смотрю, в курсе, – Вера метнула взгляд в сторону оставшихся в столовой и попала именно туда, куда целила, – в хозяйку, подсматривающую из-под прищуренных век. Той пора было уже приходить в себя, что она и сделала, демонстративно ахнув и возопив:

– Мне хоть кто-нибудь поможет?! Что вы возитесь с этой… шлюхой?

Последнее слово она выкрикнула надрывно, злобно, истерично.

– Ага! – припечатала Вера. – Не догадывается, а точно знает. Это, конечно, не то наказание, которого вы заслуживаете, но за неимением законных способов вас прищучить, сойдёт и ваша мадам!

После чего профессор хорошо поставленным голосом, могущим перекрыть и артиллерийскую канонаду, обратилась к хозяйке:

– Вам очень поможет конюх помоложе!

К Царскосельскому госпиталю прибыли нескоро. Но, собственно, никуда и не торопились. Иван Ильич и Георгий Романович так и ехали молча. Молчала в карете Вера, пользуясь возможностью побыть наедине с собой. Жизнь Марины Бельцевой была вне опасности. Потребуется теперь устраивать судьбу этой девчонки. Раз уж попалась на пути.

Княгиня немного лукавила, говоря профессору Хохлову, что никто её на службу не берёт[13]. Императрица лично приглашала Веру на должность старшего ординатора Царскосельского госпиталя. Но Вера не хотела пользоваться высочайшим расположением, не желая давать повод склокам ни вокруг себя, ни тем более – императрицы. Вот, мол, и за эту «похлопотала». К тому же ходили слухи – увы, и Вера к ним прислушивалась, – что Александра Фёдоровна жаждет, чтобы Евгений Сергеевич Боткин возглавил Царскосельский госпиталь.

Вера Игнатьевна прекрасно относилась к Евгению Сергеевичу. Считала его человеком выдающихся личных качеств. Человеком высоконравственным. Но никак не выдающимся или даже хоть сколько-нибудь способным администратором. Она не хотела служить под его началом. Да и не под чьим бы то ни было началом. Конфликтовать с Боткиным было невозможно, а вне конфликта нет созидания, нет развития, нет жизни.

Императрица любила Веру. Императрица высоко ценила Боткина. Она мечтала видеть их обоих в Царскосельском госпитале. Пока этого единения – и Вере Игнатьевне, и Евгению Сергеевичу – удавалось счастливо избегать. Они несколько раз столкнулись на войне, и Вера поняла, что он, безусловно, блаженный, практически святой. А этого ей, человеку энергичному, кипучему, несмиренному, никак не вынести.

Она и на приглашения в дом Евгения Сергеевича всегда отвечала невероятно вежливыми великосветскими отказами. Первое, что он сделал после того, как она фактически перехватила его славу аналитика огрех медицинской части русско-японской кампании, – пригласил её на вечер в её же честь. В свой дом. Он устроил вечер в её честь, мать твою за ногу! И любого другого можно было бы заподозрить хотя бы в изощрённом аристократическом коварстве. Но не этого! Он и правда был таким. Он искренне хотел чествовать княгиню!

Ещё на фронте ходила легенда, что он подарил семейную реликвию двум бедолагам-ампутантам, первый и последний раз видя их в госпитале. Вера Игнатьевна смело руку отдала бы на отсечение, любую, а то и обе, что это не легенда, а правда. И что шахматы ещё Петра Кононовича Боткина, пионера чайного дела в России, почётного гражданина Москвы, мецената и благотворителя, его внук совершенно спокойно, без единого сожаления – да какое, к чёрту, сожаление! – от всей души и считая за честь! – отдал безымянным солдатикам, чтобы скрасить их вынужденный страдальческий досуг.[14] Нет, Вера готова работать даже с чёртом лысым! Но не с Евгением Сергеевичем Боткиным.

В Царскосельском госпитале реконструкция была проведена ещё до войны, в 1903 году. Центральное водяное отопление. Электрическое освещение. Но отчего же не соорудить было современную прозекторскую? Не сообразить рентген-кабинет? Не построить здание для персонала? Далеко не все могли позволить себе снимать жильё, да и туда-сюда не наездишься! А всё потому, что Евгений Сергеевич – не советчик! Тогда императрица Веру слушать не стала. Теперь вот, снова-здорово, говорят о необходимости реконструкции госпиталя. И кого Аликс прочит в комиссию по реконструкции (вскоре после реконструкции – смех и грех!)? Разумеется, Евгения Сергеевича! Увольте! Лучше у купчины Белозерского на всё сразу брать. Он богаче господ Романовых, а из государственных средств они даже на толковое брать стесняются. Потому у государства на бестолковое со свистом воруют. Господа Романовы, нынешняя чета – прекрасные люди, но не администраторы, не управленцы.

Вера остановила поток внутренней крамолы. Она любила государыню. Прекрасно относилась к государю. Уважала Евгения Сергеевича Боткина, буквально восхищалась им. Но взаимодействовать по рабочим вопросам с этими тремя не видела возможности. Для себя. Сейчас. А там… Человек предполагает, Бог располагает.

Въехали во двор Царскосельского госпиталя. Иван Ильич и Георгий вынесли носилки из кареты. Вера шла рядом и казалась немного отстранённой. На самом деле она полностью сконцентрировалась на том, как выйти из щекотливой ситуации с честью для себя и полнейшей пользой для пациентки. Понятно, что принимающий доктор осмотрит Марину Бельцеву. Как минимум – будет настаивать на осмотре. И… как же она ненавидела пользоваться статусами «княгиня» и «подруга императрицы».

Мимо её сознания промелькнуло что-то настолько давнее… давно знакомое, близкое, родное, ненавистное… Гипоталамо-гипофизарно-адреналовая ось взвилась на мгновение и… Вера поняла, кто прошёл мимо неё. Приказала себе успокоиться. Ни в коем случае не оглядываться. Тем более Марина пришла в себя. Вера сосредоточилась на Бельцевой. Они подходили к дверям приёма.

– Какой сегодня день? – строго спросила княгиня.

– Вторник.

– Знаешь, кто я?

– Нет.

Марина ответила через паузу. Совсем короткую, мимолётную паузу. Паузу, которой хватило на то, чтобы сознание Марины ясно донесло Вере: «Я всё помню, всё понимаю; я не подведу». Вера Игнатьевна сжала запястье Бельцевой.

– Я доктор. У тебя случился выкидыш. Ты потеряла ребёнка.

Она погладила молодую женщину по руке. Марина закрыла глаза, по щекам её покатились слёзы. Это не было игрой. Это было естественной разрядкой после ужасающих волнений, неестественных вторжений, чрезмерных перегрузок для тела и для души и признанием такого простого чудовищного факта: женщина потеряла дитя. Не только грех глодал сердце Марины, хотя, разумеется, и это тоже: она была воспитана традиционно. Не страшного суда она боялась. Она просто и чисто страдала лишь потому, что лишилась конкретного ребёнка.

Хорошо, что с Мариной была Вера. Она не собиралась стращать, осуждать и наказывать. Как все истинные люди, как дети божьи, Вера собиралась помочь. Как человек помогает человеку.

Как способна помочь женщине только женщина. Мать, сестра, подруга. Дочь… Проклятая влага преступно просочилась и потекла по щекам Веры. Она хотела дочь. Когда-то давно. В другой жизни. Ждала дочь. Дочь того, кто только что прошёл мимо неё.

Георгий, державший ножной конец носилок, заметил состояние княгини. На всякий случай притормозил.

– Тпру! – окрикнул он Ивана Ильича.

Тот собирался что-то едкое выдать. Но, полуобернувшись, заметил мокрые щёки Веры Игнатьевны. Покорно остановился без единого слова. Вера и Марина, княгиня и горничная, на мгновение переплели пальцы.

Врач, мужчина средних лет, княгине незнакомый, записывал со слов Веры.

– Принят вызов по телефону. Горничная Бельцева, из персонала дома, обслуживаемого клиникой «Община Святого Георгия». Жалобы на боли внизу живота. Слабость. Кровотечение из половых путей. Самопроизвольный выкидыш.

– Не замужем? – немного замявшись, уточнил у Веры Игнатьевны врач. Хотя Марина лежала на кушетке здесь же, в смотровой. Она запунцовела после такого вопроса. Вера рассмеялась.

– Я замужем, вы наверняка в курсе. Горничная – нет, – Вера резко оборвала смех и сказала серьёзно, так, чтобы доктор, человек по всей видимости добрый, проникся и не спрашивал более ерунды, о которой сам знает поболе многих. – Была бы замужем, не служила бы горничной. Пациентка осмотрена мною! – Вера со значением глянула на доктора: мол, сомневаешься в моих вердиктах? Желаешь оспорить? Или не будешь начинать эти игрища? – Остатков плодного яйца нет. Необходимые назначения: эргометрин, холод на низ живота – выполнены.

Врач кивнул. Он многое понимал. Но и род деятельности обязывал его хотя бы к некоему подобию соблюдения протокола.

– Показания к госпитализации?

– Кровопотеря, достаточная для проблем при её габитусе. Слабость. Истощение организма. Физическое и нервное. А у господ – сезон балов в стадии завершения.

Господин доктор немного помедлил, затем промямлил:

– Когда не замужем и выкидыш… Мы в таких случаях обязаны…

– Вы подвергаете сомнению мои слова? Мою компетенцию? Мою честь?! – перебила Вера, изобразив грозную княгиню, героя войны с известной репутацией.

– Ни в коем случае! – с перепугу врач встал и, сколько мог, вытянулся.

Был он полон по телосложению, человек совершенно гражданский, так что вышло у него не очень, но Вера Игнатьевна оценила старание. Не дав ему опомниться, продолжила:

– Вы подвергаете сомнению слова этой несчастной девушки, которую смеете укорять в том, что она не замужем? Или… – Вера искренне ужаснулась (когда было необходимо, её театральные телодвижения были великолепны, хотя она и не любила этого). – Если я вас верно трактую, вы подозреваете несчастное бесправное забитое существо в чём похуже? В преступных намерениях?!

Вера Игнатьевна поднялась, и негодование её никто бы не назвал наигранным. Ибо оно таковым не было. Негодование было искренним, выстраданным, застарелым.

В Царскосельской больнице абсолютно все отлично были осведомлены, кто такая княгиня Данзайр, а равно о её тёплой дружбе с императрицей, и, конечно же, о том, что ею восхищается обожаемый здесь всеми Боткин. К чёрту протокол!

– Что вы, Вера Игнатьевна! – горячо воскликнул врач. – Я и сам всеми фибрами души искренне ненавижу эту бюрократию, возню эту полицейскую. Да и сами они не горят рвением подобные случаи разбирать…

– Можно же, не дай господь, и разобраться ненароком! – с насмешливым холодком перебила Вера. – Припоминаете ли вы случаи, когда хозяев судили за изнасилование прислуги, а? Вот и я не припоминаю.

Господин доктор согласно кивнул. Выдохнул. Сел. Взялся за перо. Проговорил уже в бумагу:

– Эргометрин, холод на низ, покой. Три дня.

– Пять. Пять дней полного покоя. Пропишите ей офицерский стол, – Вера Игнатьевна устремила к портрету государыни императрицы ангельский взор. Именно под патронатом Александры Фёдоровны находился Царскосельский госпиталь.

– Никаких возражений не имею.

– К слову, пациентка платная. В полном объёме выставляйте счета, не стесняйтесь. Бывший её наниматель оплатит в лучшем виде. А сейчас, будьте любезны, оставьте нас ненадолго наедине.

– Конечно, Вера Игнатьевна! – немедля вскочил врач, обрадованный уже тем, что не за больничный кошт сия щедрость.

Когда за штатным лекарем закрылась дверь, Вера Игнатьевна присела на край кушетки. Марина бросилась горячо целовать руки княгини.

– Прекрати немедленно, дурища! Я не тебя спасаю. Я себя спасаю. И молодого доктора, к которому ты явилась с закровяненным подолом. Вот! – Вера достала из кармана визитную карточку клиники. – Как выпишут, сразу приходи. Нам нужны сёстры милосердия. Жить будешь при клинике. Возьми, чтобы не пешком, – Вера протянула ей деньги.

Бельцева Марина всё-таки исхитрилась покрыть руки княгини шквалом горячих поцелуев и оросить слезами. Вера не стала снова вырывать ладони, человеку разрядка нужна.

– Спаси вас Бог, Вера Игнатьевна! Меня хозяйка со свету сживала, хозяин насильничал чуть не каждую ночь. Идти некуда… Я хотела его родить, хотела! Вот вам крест! Но как? Куда? На что жить? И где? Вырастить, воспитать.

Вера погладила Марину по волосам. Аккуратно высвободила руки. Подошла к окну. Уставилась на унылый пейзаж с неизбывной печалью.

– Это всегда очень тяжело. Чудовищный выбор, которого к тому же легально женщина лишена. Я знаю одну… Одну чудесную и замечательную женщину… По крайней мере, именно такой эта женщина когда-то была. Она родила без мужа. Но, правда, её ситуация, признаюсь, была лучше твоей. Она любила того, от кого понесла. Ей удалось вырастить сына. Не знаю, удалось ли воспитать, но вырастить удалось на отлично. Но какой ценой!

– Ей пришлось… торговать своим телом?! – вырвалось у Марины.

Видимо, этого она опасалась более всего. Что неудивительно для жертвы насилия. Вера горько усмехнулась. Моргнув, она с удивлением обнаружила, что по щекам опять побежала предательская жидкость. Нет, это слишком для одного дня! Не иначе, Бельцева со своим ещё бьющим гормоном так влияет. Вера Игнатьевна промокнула щёки тыльной стороной ладони и тихо сказала:

– Хуже. Душой.

Обернувшись, княгиня увидела насмерть перепуганный взгляд Марины.

– Господи! Не в том смысле! Вы, никак, романов Крыжановской-Рочестер[15] начитались. Поди, в доме у хозяйки только их и держали.

Марина потешно развела руками. Вера улыбнулась. Эта Бельцева – очень сообразительная девчонка. Может выйти толк.

– Никто не рисовал пифагорейских пентаграмм, не вызывал дьявола, не писал расписок кровью. Эта женщина… Моя подруга…

Она хотела спасать других женщин. Но женщины не хотели спасаться. И она вынуждена была пойти на сделку с собственной совестью. Это и есть та пресловутая сделка с дьяволом: сделка человека с собственной совестью. Цена всегда одна: душа. В момент сделки с совестью гибнет душа человека. А на месте совести, которая не функционирует нормально без души, появляется уродливый конгломерат договоров, соглашательств, страховых обязательств, системы взаимозачётов. Мёртвая мена взамен живой совести. Она считает, что пошла на сделку с совестью ради сына. Из-за сына. Это подлое «из-за» обнуляет то прекрасное «за»… Например, умереть за Родину – это не то же самое, что умереть из-за Родины. Если ты понимаешь, о чём я.

Марина Бельцева серьёзно кивнула.

– Осмелюсь сказать, что «за» и «из-за» – антитетические утверждения, – поймав удивлённый взгляд княгини, Марина скривила губы. – Я действительно читала романы Крыжановской-Рочестер. Вы правы, только их и читала хозяйка. Хозяин же, получив нужное ему… – Бельцева подавила спазм отвращения, продолжив со злобой, – бывал в ударе и, как он это называл, образовывал мой ум.

– Вот же гадина! – прошипела Вера побелевшими от ярости губами. – Он ещё и просветителем себя мнил, тикусёмо![16]

– Что?

– Всё! – Вера рубанула воздух ребром ладони, будто отсекла от Марины её прошлое. – В любом случае твой исход – не худший исход. В отличие от моей подруги, ты – свободна!

– Вера Игнатьевна, отчего вы плачете?

Вера и не заметила, как по её лицу снова потекли слёзы. Она со злостью смахнула их и, направившись к умывальнику, буркнула:

– Потому что я – свободна!

Глава IV

Лариса Алексеевна, владелица фешенебельного публичного дома высшего разряда, сидела за столом в кабинете и писала письмо. Случайный наблюдатель, окажись он здесь, мог бы посчитать, что видит самую обыкновенную картинку: женщина хорошего происхождения и немалого состояния выплёскивает неисчерпаемый запас любви и нежности на бумагу Проще говоря, респектабельная матушка пишет обожаемому сыну. Так оно и было. Вне контекста сторонний наблюдатель ни за что бы не разгадал в образцовой женщине-матери хозяйку борделя.

В гостиную вошёл Яков Семёнович, штатный врач заведения. Не воображаемый наблюдатель, а непосредственный участник событий, полноправный гражданин проживаемой истории.

– Девицы осмотрены, дражайшая Лариса Алексеевна. Клёпа на удивление быстро идёт на поправку[17]. Но к господам её ещё нельзя.

– Сама долго не захочет! – сказала хозяйка, отложив письмо. Нельзя писать любимому сыну и говорить о таком. – Клеопатра решила в порядочные женщины податься.

– А и слава богу! – с ехидной готовностью подхватил Яков Семёнович. – Вы-то уж точно не будете служить препятствием к оставлению последнею борделя. И вовсе не из-за «Правил содержательницам борделей»[18], а по велению вашей души-с! Так и представляю Клёпу сельской учительницей. Хотя бы и сестрой милосердия. Чем не роль? Отчего, к слову, все эти соблазнённые господами горничные и бонны, изнасилованные мастерами фабричные – тут же направляются на панель, а?

– Вот станешь, Яша, соблазнённой горничной и изнасилованной фабричной девчонкой или сиротой деревенской, тогда и поговорим про отчего да почему! – зло зашипела на него Лариса Алексеевна.

– Молчу, молчу! – доктор примирительно поднял руки. – Только ты и сама знаешь, любезная моя Ляля, кто уж в это ремесло попал – другой жизни не захочет и с пути этого не свернёт до самой помойной канавы. Как бы тяжко ни было, чтобы торговать телом, это надо сбой иметь здесь, – Яков Семёнович покрутил пальцем у виска. – И здесь! – приложил он руку к сердцу.

Наткнувшись на суровый взгляд Ларисы, решил сменить тему:

– Как сынок?

– О! Прекрасно! – о сыне Лариса Алексеевна могла говорить часами. Жаль, в основном с Яшей. Но говорить с Яковом Семёновичем об этом, увы, было всё одно что говорить со стеной. – Первый ученик на курсе! Уж русский забывать стал. Пишет с ошибками. Вот выучится окончательно, к нему поеду.

– И чем займётесь, Лариса Алексеевна?

– Внуков буду растить.

– Это хорошо бы, Ляля! Но внуков тех ещё иди-знай, когда получишь. И получишь ли вообще. Стала бы ты этим заниматься, если бы не сын? Которому, ишь, надо самое лучшее, потому что он у тебя какой-то особенный. Что, правда, никому неведомо: в чём. Разве в потрясающем эгоизме. Это, безусловно, тоже талант: таковое очищенное отношение к матери как к поставщику денежных сумм в наличных и чеках.

Пока они разговаривали, Яков Семёнович сварил кофе на спиртовке, подал Ларисе Алексеевне и расположился в кресле с чашкой.

– Не стоит метать в меня молнии, Ляля. Я отсырел давно, не возгорюсь. Ты же не со мной разговариваешь. Не в меня мечешь. Я просто озвучиваю твой внутренний монолог. Ты более страшного суда боишься, что твой драгоценный сынок, Андрей Андреевич твой ненаглядный, плевать на тебя хотел. И не вздумай сейчас подойти и дать мне пощёчину. Погоди, пусть кофе остынет. Не ровён час ошпарюсь.

Лариса Алексеевна тяжело вздохнула, достала портсигар, раскурила папиросу и принялась за кофе.

– Ты чего вдруг Андрюшку по имени-отчеству назвал? – она насторожилась. – Я же надеюсь…

– Лариса Алексеевна! – привычно играя обиду, перебил её Яков Семёнович. – Вашу тайну знают только присутствовавшие на родах: я и Вера Игнатьевна. За княгиню Данзайр поручаться не надо. Что до меня… Может, я и не такой уж чести человек, но испытываю невероятное удовольствие все эти годы наблюдать всезнающего самодовольного великолепного Андрея Прокофьевича, понятия не имеющего, что у него есть сын. Не просто какой-то там сын, ненужный сын, так себе сын, осложнение неосмотрительности, проявленной во время полового акта. А его сын от единственной женщины, которую он единственно же любил, как умел. И любит, как умеет. Если к нему вообще применима эта категория – любовь.

Начав ёрнически, завершил Яков Семёнович тираду на высокой трагической ноте. Никогда нельзя было понять, злую ли буффонаду представляет сей персонаж или же в этом отчаянном скоморошестве захлёбывается кровью его добрейшее сердце. Не понять стороннему наблюдателю, мистически возникшему из ниоткуда, из первоприродной материи, над которой сломали головы умнейшие мужи и порвали нервы чувствительные дамочки. Лариса Алексеевна была проще первых и сильнее вторых. Она встала, подошла к Якову Семёновичу, опустилась перед ним на колени и обняла его ноги.

– Мне разуться? Омоешь миром? – спокойно вопросил он, отпив кофе.

– Тьфу ты! Старый дурак! Богохульник! – весело ответила Лариса, положив голову ему на колени.

Она знала, что нет на свете человека преданнее. Она всегда любила других мужчин. Сперва – возлюбленного. Затем – сына от возлюбленного. А Яков Семёнович всегда любил её. Им не надо было об этом говорить, они оба это знали. Стоило побубнить о чём-то не менее известном, но более актуальном, навязшем в зубах. Понудить.

– Избаловала ты сына, Ляля. Страшно избаловала. Ни в чём отказу не знал. К сожалению, он слишком умён, слишком хорош собой и невозможно нарциссичен. Весь в папашу. Как бы беды не вышло. Надо что-то предпринять. Не снабжать безлимитно. Учёба, довольствие – ладно. Хотя мог бы и подрабатывать уроками. Но хочет курортов – пусть изволит заработать.

Яков Семёнович знал, что говорит в пустоту. Любовь Ларисы Алексеевны к сыну была безграничной и бесконечно болезненной. Она считала себя перед ним виноватой за то, что родила вне брака. Он эту материну слабость вычислил ещё совсем мальчишкой и бессовестно пользовался. Вот и сейчас Лариса моментально привела привычный контраргумент в этом давно обиходном споре.

– Юноша и должен быть умён, красив и эгоистичен. Вон Сашка Белозерский? Что? Не таков? И никаких бед! Не каркай! – Лариса Алексеевна трижды поплевала через левое плечо.

Яков Семёнович посмотрел на Лялю, на свою ласточку Лялю, с неизбывной печалью.

– У наследника императора кондитеров не сбоит здесь! – он приложил руку к сердцу.

На задний двор клиники «Община Святого Георгия» вышел покурить мастеровой Матвей Макарович, чьи глаза не давали покоя Александру Николаевичу. Не стоило и сомневаться: следом за ним немедленно выскочил и молодой ординатор, получивший нынче повышение. Другого бы плотные содержательные события дня сбили бы с толку, заставили копаться в себе, но только не младшего Белозерского. Матвею Макаровичу был приятен молодой доктор, но к медицине в целом, надо признать, он относился с высокомерным пренебрежением квалифицированного рабочего.

– Перекур? Хорошее дело! – Александр прикурил от папиросы Матвея Макаровича, сделал несколько затяжек. И снова-здорово завёл свои куплеты, начавшие изрядно раздражать мастерового. – Давайте я вас осмотрю. Считай, две папиросы выкурили вместо одной. Это небольно и бесплатно!

– Да что ж вы до меня, доктор, прицепились, как репей до собаки! – скорее весело, нежели зло, рявкнул Матвей, могучий мужик ближе к шестидесяти. Из таких, что до ста двадцати доживают и непременно удостаиваются сфотографироваться с государем императором как участники и очевидцы… чего бы то ни было. Ни разу не случилось в России таких ста двадцати лет, чтобы и сфотографироваться не о чем было. – Говорю ж вам в который раз: здоров я! Толку от вашего сословия, а?! У меня доктора племяша зарезали, вот что! Только был живой, так они – чик! – и нет больше племяша.

– Это как так?! – изумился Белозерский.

– А вот так вот! Как есть зарезали! Лечили-лечили неделю. А после, уж как надоело лечить, так они его хрясь по горлу! – рабочий полоснул себя по шее ребром ладони. – И помер! – глубоко затянувшись, он делано равнодушно пожал плечами.

– Это очень печально! – с грустью сказал Александр Николаевич. – Сочувствую вашему горю. Но позволю себе усомниться в вине докторов. Тем паче, в злом умысле. Осмелюсь предположить, что у вашего племянника был дифтерит. Вероятно, плёнками забило дыхательные пути, и доктор выполнил трахеотомию…

Белозерский и не заметил, как разозлил Матвея Макаровича. Тот перебил доктора:

– Не знаю, что там позволю, да осмелюсь, да вероятно, однако к вечеру племяш отмучился стараниями вашей братии. Благодарю покорно!

В Сашке стала закипать медвежья кровь, он собрался прочитать гневную проповедь о недопустимости… Но тут очень вовремя во двор заехала госпитальная карета. Из салона выпрыгнула Вера и пружинисто пошла к крыльцу, доставая портсигар. Глянув на рабочего, она сказала:

– Ведь и правда, Матвей Макарович, у тебя анизокория.

Белозерский состроил ей лицо: я же тебе говорил!

– Отказывается он обследоваться, Вера Игнатьевна. Говорит: мы его по горлу хрясь! – и поминай, как звали!

Вера глянула на одного, на другого. Два мужика были уже готовы на кулаках выяснить, кто из них прав.

– Чего это вы как два шипящих самовара?!

– Да ну вас! Пошёл я своим делом заниматься. А вы, господа хорошие, своими занимайтесь!

Сплюнув под ноги, Матвей Макарович зашёл в клинику.

– Гусь! – возмутился Саша.

– На себя в зеркало давно смотрел? – рассмеялась Вера. – Вы с этим Матвеем одного поля ягоды.

Тем временем с козел спустился Георгий, слишком медленно, как показалось Ивану Ильичу. За что госпитальный извозчик одарил его жалящим взглядом.

– Как он? – кивнув на инвалида, тихо спросил Саша, забыв, что Вера только что фактически обозвала его упрямым бараном.

– Ничего, ничего. У него с головой всё в порядке. В отличие от тебя и нашего славного Матвея Макаровича. Причём у Матвея Макаровича с головой сильно не в порядке.

– Так я же тебе и говорю! И ему говорю! – воскликнул Белозерский.

– Саша! К такому же, как ты, но другому барану по имени Матвей Макарович нужен особый подход. Пошли продемонстрирую мастер-класс от ведущих европейских светил психоанализа и тибетских махатм по материализации духов и раскрытию тайн реинкарнации сознания и души!

Вера направилась в клинику. Белозерский потрусил за ней, ворча:

– Ага! И это у меня не всё в порядке с головой?!

Обнаружили Матвея Макаровича в коридоре. Он как раз выговаривал подсобнику за что-то, яростно вращая ручку пакетного выключателя. Подойдя, Вера Игнатьевна властно обхватила голову Матвея Макаровича, повернув к яркому свету, – на финальное «щёлк» как раз засияли все ряды ламп в светильнике.

– Отвяжитесь, господа! Здоров я! Чего вы там разглядеть хотите через глаза?! Душу мою? Или голову? Здоров я и головой, и душевно не хвор. Этот мне тоже… – вывернувшись из рук Веры – впрочем, она удостоверилась в том, что заметила и прежде, при естественном освещении, – мастеровой кивнул на Александра Николаевича. – Балаболит всё что-то, руками машет без толку. Я руками соображаю получше него, поди! Много получше, чем эти ваши после университетов, в тужурках форменных. Будто мундир чего-то сюда добавить может, – Матвей Макарович выразительно постучал костяшками пальцев по лбу.

– Ни добавить, ни убавить, справедливости ради. Убавить мундир тоже не может, – рассеянно, будто отвечая своим мыслям, сказала Вера. – Слушай, Матвей Макарович, – деловито обратилась она к рабочему. – Ты человек мастеровой, с инженерным складом ума. Совет твой нужен. Мы тут с одной штукой никак не в силах разобраться, – Вера незаметно подмигнула Александру Николаевичу – Молодой доктор всю ночь бился, сестру милосердия на помощь призвал, а ничего не вышло. Как думаешь, справишься?

– Всю ночь с сестрой милосердия бился? – добродушно хрюкнул Матвей Макарович. – Это оно, конечно! А со штукой окажу всякое содействие, – помимо воли он весь раздулся от гордости. Профессор, княгиня, а не брезгует помощи у простого человека попросить, уважает квалификацию, а не нашлёпки на мундирах. – Это хорошо! Это мы всегда пожалуйста, с огромным нашим удовольствием! Со штуками, с ними управиться можно. У штук, у них горла нет! – сверкнул он глазами в Александра Николаевича. Тот, было, рыпнулся, но получил от Веры кулаком в бок.

Завела Вера Игнатьевна в рентген-комнату Матвея Макаровича как дорогого гостя, долгожданного специалиста. Сзади плёлся Александр Николаевич, сообразивший, что ему выпала роль восторженного подмастерья, и сыграть он обязан пристойно.

Зря Саша надеялся, что рентген-аппарат поразит мастерового. Матвей Макарович со скепсисом оглядел шедевр технологии, исполненный по всем канонам декоративно-прикладного искусства.

– Знаком мне этот агрегат, – с прохладцей мастера, знающего себе цену, заявил Матвей Макарович. – В девяносто шестом году мы в Кронштадтском госпитале работали. Так я инженеру Попову аккурат такой помогал собирать. У вас тут хоть и буквочки заграничные, – Матвей Макарович подошёл поближе, совершенно по-свойски, – и декор побогаче. А так: точь-в-точь[19].

У Александра Николаевича отвисла челюсть.

– Попову?! Александру Степановичу?!

– Ему.

– Почётному инженеру-электрику, ректору Санкт-Петербургского императорского электротехнического института Александра Третьего? Статскому советнику Попову?!

– Что ж вы, доктор, заголосили, не иначе как на поминальной службе? Ему, батюшка, ему! Кому же ещё? Он человек простой, не кичился, что знает всё про всё! – зыркнул он в Белозерского. – Я с ним знаком с тысячу восемьсот восьмидесятого. Он парень был совсем, моложе вашего. Денег у него не было, чтобы учёбу продолжать, так он подвизался объяснителем на электротехнической выставке. Господам праздношатающимся про всякие чудеса рассказывал. Очень смышлёный. Я его там и приметил, мы выставку-то монтировали, и к себе в «Электротехник» монтёром пристроил[20]. Так он меня не забыл, и если чего не понимал, всегда запросто нашу-то артель и звал. Благодарный простой человек, понимать надо! Не запамятовал, как я ему, мальчишке, помог. Не зачванился ни кандидатом, ни профессором, – Матвей Макарович тайком смахнул слезу. И скорее чтобы скрыть искренний сентиментальный порыв, нежели действительно выговорить Белозерскому, наворчал на него: – Без вашего вот этого… про то, что мы в организме, ишь, не понимаем. Электротехника – это вам не ножичками тыкать!

Вера Игнатьевна еле сдерживала смех. Ошарашенный Белозерский опустился на табурет, невзирая на присутствие дамы.

– Вы поспособствовали молодому Попову! – восхищённо выдохнул он. – Вы добрый человек, Матвей Макарович.

Памятуя о роли, прописанной ему княгиней, молодой ординатор не стал ничего говорить вслух, но про себя поклялся, что теперь он уж точно обязан разобраться с анизокорией Матвея Макаровича и помочь ему, с чем бы это ни было связано.

– А то ж, не дурной! – мастеровой заслуженно насладился триумфом. Но и перегибать палку не стал. Добрый мужик, он и меру знает во всём. – Что вам, господа хорошие, не ясно с этой штуковиной?

Последовало минут сорок подробных разъяснений, весьма дельных, ибо Матвей Макарович действительно знал аппарат Рентгена – Попова как свои пять пальцев. И не без удовольствия, признаться, повозился с устройством заграничной модели. Сам предложил стать объектом испытаний. Чего, собственно говоря, Вера и добивалась.

– Я вам шайтан-машину наладил – на мне и пробуйте, – Матвей Макарович снова впал в амплуа простоватого русского умельца, хотя очевидно, что образован был будь здоров! Впрочем, и в образе недовольного мужика он нисколько в себе не сомневался. Но поболтать после на совесть устроенного – любил. – Вот всё у нас так: кто дело делает, тому и ответ держать. А ничего не делай – и будешь всегда правым и безо всякой за то ответственности! – наигранно ворчал он, устраиваясь на столе.

– Се ля ви! – поддакнул Белозерский.

– Отож! – подтвердил Матвей Макарович. – Или, как говорится по-нашенски, жить широко – хорошо, но и уже – не хуже!

– Я вас оставлю, господа, – сказала Вера. – Ты, Матвей Макарович, часика полтора отдохни. Александр Николаевич при тебе побудет. Ты не шевелись…

– Да знаю я процедуру! – весело перебил княгиню мастеровой. – У меня от Александра Степановича уже есть сувенир: скелет моей руки. Тёща, древняя колода, страсть боится. Чуть ли не жила у нас, хотя я ей домик справил. А как я из Кронштадта фото костяной кисти привёз – так только по большим праздникам! А уж как я череп на стену водружу в рамке – так и вовсе, поди, перекинется. Хотя куда там! Девяносто шесть годов, а как разговеется – мужикам на зависть! – не без гордости сказал Матвей Макарович. – Вы идите, Вера Игнатьевна. Мне и Александр Николаевич без надобности. Пущай щёлкнет тумблером и отправляется по делам, коли они у него есть.

Ох, попал ординатор Белозерский мужику на зуб, не скоро выпустит.

– А я подремлю. Я умею спать по стойке «смирно!» Доводилось. – Матвей Макарович закрыл глаза.

Спустя положенное время Вера Игнатьевна и Александр Николаевич рассматривали у неё в кабинете пластину со снимком головы Матвея Макаровича. Двух мнений быть не могло.

– У него гигантское новообразование правой половины и основания черепа.

– Безо всяких признаков нарушения мозговых функций! Он интеллектом и крепостью членов многим фору даст.

– Что будем делать? – Белозерский уставился на Веру, как мальчишка, ожидающий чуда.

– Ничего, Саша, – она развела руками. – Ничего.

Взяв у него снимок, она подошла к столу, взяла перо, обмакнула в чернильницу и каллиграфически вывела надпись:

Матвею Макаровичу Громову от главы университетской клиники «Община Св. Георгия», профессора Данзайр, с благодарностью за помощь в техническом обслуживании аппарата Рентгена – Попова.

Поставила дату и летящую подпись.

– Как ничего?! – растерянно бормотал Белозерский, застывший у окна. – Как ничего?! – неожиданно он воспрял духом и продолжил с энтузиазмом: – Когда уже в тысяча восемьсот сорок четвёртом году профессор Харьковского университета Тито Ванцетти удалил подобную опухоль…

– И больной скончался на тридцать вторые сутки от инфекционных осложнений, – перебила Вера, охлаждая пыл неопытности.

– Но асептика и антисептика с тех пор значительно продвинулись! Вера Игнатьевна, накоплен опыт…

– Ординатор Белозерский! Матвей Макарович Громов – живой человек, а не полигон для твоих изысканий. У него семья. Жена. Дети. Внуки. Тёща девяноста шести годов. Если бы твой глаз не был так остёр и не приметил бы разницу зрачков при реакции на свет… Бог его знает, Саша, сколько он живёт с этой опухолью. И бог знает, сколько ещё проживёт.

– Но как же!..

– А если мы, ординатор Белозерский, полезем с пилой к нему в башку, он в лучшем случае умрёт, а в худшем – станет глубочайшим инвалидом, не могущим себя обслужить. Останови скачку идей! Как профессор ординатору: приказываю!

– Но почему же?..

Он всхлипнул или ей показалось? Нет, показалось. Не настолько он… Он не Ася, в конце концов!

– Саша, мы даже говорить ему ничего не станем. Испытания аппарата прошли успешно. Снимок в подарок тёщу отпугивать.

– Но зачем же мы тогда знаем?! – в каком-то детском отчаянии воскликнул Белозерский. – К чему тогда все эти чудеса техники, аппараты и приспособления, если мы ничем не можем помочь? Как же мы, зная, даже не попытаемся? Пусть бы тогда всё оставалось тьмой и тайной!

Княгиня встала из-за стола, подошла к нему, ласково взяла за плечо. Нет, не плачет, слава олимпийским богам! Не то это уже слишком. Она с ним время от времени разделяет постель. Плачущий мужчина, что может быть отвратительней!

– Саша… Даже если мы поставим в известность нашего славного прораба, электротехника и на все руки мастера, необходимо его согласие на операцию. А он его не даст. Откажется. И будет жить, зная, что у него в голове огромная опухоль. Возможно, он в это не поверит. Но и не веря, уже будет знать. А хуже мук сомнения только муки знания, как ты и сам догадался. Сомнения, возможно, единственный дар знания. Сомнения оставляют право на ошибку. Ошибка – это не всегда плохо. Иногда ошибаться приятно. Не поверишь, но есть такие ошибки, которые делают человека счастливым. – Она немного помолчала. Её унесло не туда. Надо сосредоточиться. – Саша, мы оставим Матвею Макаровичу его веру. Веря в то, что он здоров, он проживёт, возможно, долго и уж точно – счастливо. Преподнеси ему пластину со всем уважением и благодарностью. С аппаратом-то, стоит признать, он нам помог разобраться лучше, чем инструкция.

Белозерский взял снимок и скуксил физиономию, как мальчик, которому попалась подмокшая хлопушка. Вера, усмехнувшись, посмотрела ему в глаза.

– Когда Адам набил первую оскомину от яблока с Древа познания добра и зла, первое, что он сделал: уставился на Еву примерно с таким же выражением, как ты сейчас. И задал ей тот же вопрос: «Но зачем?..»

– И что она ответила? – спросил Белозерский настолько заинтересованно и серьёзно, что Вера не выдержала и рассмеялась.

– Она ответила: «Я только предложила. Ты мог отказаться». Вера пошла к столу, указав ему на дверь.

– Но я не отказался! – воскликнул Александр Николаевич.

Вера Игнатьевна ответила, изображая Еву, насколько представляла себе её реакцию на подобное заявление Адама:

– За своё решение я расплачиваюсь тем, что в муках рожаю детей, – она немного помолчала и продолжила печально, – а не рожаю – в ещё больших.

Вспомнила, что она грозная Ева и, вообще, профессор и руководитель клиники:

– А ты ко мне лезешь с зелёным непрожёванным яблоком! Пошёл вон! До вечера!

Саша выскочил из кабинета.

На заднем дворе клиники весь цвет общества был в сборе. Иван Ильич беседовал с Матвеем Макаровичем. Георгий Романович сидел на ступеньках, курил, потирая бёдра. Они гудели. Но это была хорошая боль – значит, нервы работают, следовательно, бежит по ним жизненный ток. Так объясняла Вера Игнатьевна, а их высокоблагородие всегда права.

Исподтишка поглядывая на нового санитара, Иван Ильич, снова-здорово, теребил Матвея Макаровича:

– Нет, ты мне скажи, Макарыч, на что мне електричество в конюшне?! Нам с лошадками балы после заката не давать!

– А допустим, у тебя кобыла ночью рожать начнёт.

– У меня не завод! Господам денег некуда девать, а я бойся!

– Чего ж тебе бояться? Тебе только рычажком вертеть.

– Как чего же? Електричество – явление природы. Потому его надо опасаться. Ты Бога боишься?

– Допустим. Бога положено бояться. Но я, скорее, Бога уважаю. Чего мне его бояться, если я не грешник.

– Так уж и не грешник? – прищурился Иван Ильич.

Мастеровой ненадолго задумался.

– Как есть – не грешник. Чист! Ажно жены ближнего ни разу не пожелал, вот те крест! – Матвей Макарович размашисто перекрестился. – У меня своя такая, ах! – он расплылся в счастливой улыбке. – Люблю, как в первый день. Перед внуками стыдно. Родителей почитал, помогал, похороны справил как положено. Тёщу, чтоб ей, и ту уважаю безмерно и не оставляю заботами. Никому не завидовал. Ослов, и ещё каких, из таких ям вытаскивал, в любой из дней.

Иван Ильич рассмеялся и сказал:

– Скромный ты, Матвей, как красна девица.

– Так что ж я, к своим годам цены себе не сложил? Малахольный я тебе какой? Нечего тебе электричества бояться! Я им не первый десяток лет занимаюсь. Это помимо всего прочего. Вот, смотри, что пресса пишет.

Матвей Макарович достал газету, присел на ступеньки рядом с Георгием, развернул. Объявил торжественно:

– «Полиция и электричество». Это статья так называется. Про то, как устроено в Американских штатах. Как мы от них отстаём!

Статья аргументированно доказывала преимущества электрических приспособлений для спокойной жизни граждан.

– «…Внутренняя часть сигнального ящика напоминает собою часы. Центральную часть аппарата занимает циферблат, в верхней части его укреплён электрический звонок и рядом с ним небольшой рычаг. Нижняя половина циферблата разделена на одиннадцать кружков, в каждом кружке находится нумер, а под каждым нумером – слово, например: "воры", "побоище", "убийство", "несчастный случай", "в беспамятстве", "буйный алкоголик", "пожар" и прочие. Посреди циферблата укреплена длинная металлическая стрелка, которая легко приводится в движение рукою; конец стрелки ставится на то слово, которое обозначает причину происшествия, а рычаг, расположенный наверху, передвигается вниз. Спустя несколько секунд начинает звонить электрический звонок в знак того, что сигнал услышан, и через две-три минуты появляется уже мчащий во всю мочь мотор с сидящими в нём полисменами!» – торжествующе завершил чтение Матвей Макарович. – Видишь, какая полезная субстанция – электричество!

Матвей Макарович обвёл слушателей победительным взглядом. Георгий сделал солидное лицо в знак согласия. Иван Ильич проворчал:

– Всё им електричество да мотор! Вонища одна от этих моторов и всякое душегубство! Молнию не приручишь. Божий промысел не прочухаешь. Такой тебе мой сказ!

На задний двор вышел Белозерский. Иван Ильич сразу подметил, что молодой барин чем-то расстроен, хотя вида не подаёт.

– Матвей Макарович, это вам! – протянул он пакет мастеровому. – Благодарим за помощь.

Матвей принял достойно, чуть поклонился, не слишком, а ровно так, как пристало. Извлёк из пакета пластину и продемонстрировал госпитальному извозчику. Иван Ильич отпрянул, увидев изображение черепа, перекрестился и сплюнул:

– Святые угодники!

Матвей с Георгием рассмеялись. А вот Белозерский даже не улыбнулся. И это приметил Иван Ильич, хотя и разобиделся внутренне на нового санитара: ишь, зубы скалит! Что у молодого барина за печаль, что он не хохочет? Он же сущее дитя, палец покажи.

– Вот без электричества, Иван Ильич, эдакая штука не вышла бы. Нужен ток в катодной трубке… А, без толку тебе объяснять! – Матвей Макарович повернулся к Белозерскому: – Нашли у меня чего, господа доктора?

– Нет. Здоров ты, Матвей Макарович!

– Чего ж говорите, как деревянный? Вы ж радоваться должны, что я здоров! Как и утверждал, – он внимательно разглядывал рентгеновский снимок черепа. – Смерть, господин доктор, сама знает, когда к кому…

– И електричество ваше ей для этого ни к чему! – ядовито вставил Иван Ильич.

– Идём, я тебе всё расскажу и покажу! – усмехнулся Матвей Макарович, бережно возвращая пластину в пакет.

Когда мастеровой с извозчиком ушли в сторону новой конюшни, Александр Николаевич присел рядом с Георгием. Протянул ему портсигар. Прикурили. Затянулись неспешно разок-другой. Белозерский участливо спросил:

– Болят?

– Когда ходишь – нет, а как сядешь!.. – он махнул рукой. – Слушай, Александр Николаевич, что за человек Иван Ильич?

– Славный мужик. Работяга. Безотказный. Надёжный. Ворчун.

– Сдаётся, невзлюбил он меня.

– Быть такого не может! Он только тех, кто нос задирает, не жалует. Ты не из таких.

На крыльцо выскочила Матрёна Ивановна, сияя, что полуваттная лампочка. Но, увидав Белозерского, потухла, как свеча Яблочкова[21] к исходу своего часа. Сказала официальным тоном главной сестры милосердия:

– Георгий Романович, идёмте обедать. Не то уже ужинать пора!

Георгий поднялся, и Белозерский отметил, как на мгновение на его лице сверкнула боль. Но как Георгий подавил боль, так и Белозерский сдержал естественный для него порыв: помочь инвалиду. Вера велела обращаться с Георгием как со здоровым, не оскорбляя его поблажками и вспомоществованием любого рода. Георгий разулыбался Матрёне, открыл перед нею двери:

– Прошу! С нашим удовольствием в вашей компании!

Он подмигнул Белозерскому, поправив ус.

– Ах вот оно что! – усмехнулся Александр Николаевич, оставшись один. – Ах ты, чёрт Буланов! Невзлюбил тебя Иван Ильич, говоришь? Ни за что, ага! А Матрёна-то, Матрёна!.. А что, Матрёна? Она только предложила, ты мог отказаться!

Он расхохотался, будто сам вот только что выдумал эту реплику. Решил выкурить ещё папиросу, и собираться пора. Прошен к Вере Игнатьевне. Надо бы заскочить домой, переодеться, прибарахлиться букетом и всем, что положено. Женщина всегда женщина, и если не сперва, то потом конфеты нужны. И цветы. И шампанское. Нет, водка или коньяк. Вера не любит шампанское.

В ординаторскую Белозерский зашёл в наипрекраснейшем настроении, будто не он вот только что был расстроен несколькими фактами: опухолью мастерового; запретом профессора предпринимать какие-либо действия, а равно сообщать мнимому здоровому о том, что он на самом деле болен, предположительно смертельно; мир несовершенен, несправедлив, всё крайне глупо устроено… Et cetera[22].

Просторная комната была пуста. Александр Николаевич немного полюбовался, как тут всё теперь хорошо налажено: у каждого ординатора свой стол; для халатов – отменный шкаф. Всё крайне умно устроено!

Он снял халат, повесил на вешалку. В ординаторскую вошёл Концевич. Сегодня он оставался на амбулаторном приёме, поскольку всё одно принимал звонки по скорой помощи. В каком он настроении – по обыкновению невозможно было распознать.

– Хорошего дежурства не желаю, Дмитрий Петрович. Сам знаешь: плохая примета. Эх, скорей бы уже открыться-то!

Концевич не разделял энтузиазма Белозерского. Однако руку пожал. На выходе из ординаторской Белозерский столкнулся с Кравченко. И тому руку пожал. И упорхнул.

Концевич и Кравченко остались вдвоём. Кравченко сел за свой стол, начал писать. Концевич достал свёрток с провизией, присел на подоконник.

– Вы, Дмитрий Петрович, почему с персоналом не обедаете? Всех приглашали в сестринскую.

Концевич равнодушно пожал плечами. Откусил от бутерброда. Тщательно прожевал. Проглотил. И только потом ответил безо всяких эмоций:

– Не любят они меня.

– Авы их?

Снова: равнодушное пожатие плечами; откусил; тщательно прожевал; проглотил.

– Не люблю. Почему бы мне их любить? Я к ним прекрасно отношусь. Без них в нашей работе – никак.

– Вы бы продемонстрировали им своё прекрасное отношение. Трапеза – весьма удобный случай. Матрёна Ивановна пирогов напекла.

– Я никогда не демонстрировал им обратное. И не люблю я есть за общими столами. У каждого свои манеры, знаете ли. Иван Ильич наверняка чавкает, как свинья.

Владимир Сергеевич с удивлением посмотрел на Концевича.

– Вы всё-таки знаете, как зовут нашего извозчика?! Надо же!

– Зря иронизируете, Владимир Сергеевич. Возможно, я кажусь вам холодным. Но, смею надеяться, я никогда не давал повода считать меня дураком.

Владимир Сергеевич нервно отодвинул бумаги, поднялся и стал прохаживаться.

– Обратное не демонстрировали! Так продемонстрируйте прямое!

Концевич в очередной раз преспокойно откусил от бутерброда, тщательно прожевал, проглотил. Повторил процедуру.

– Вы будто и от еды удовольствия не получаете. Какой-то механический процесс!

– Почему Вера Игнатьевна на повторный вызов самолично поехала? – спросил он у Владимира Сергеевича, не реагируя на выпады в свой адрес.

– Профессор мне не подотчётен. Возможно, потому что у княгини Данзайр есть душа? В отличие от вас, господин Концевич. Без души никакого дела не сделаешь. В особенности благого] – последнее Кравченко произнёс едко.

– В любом деле, Владимир Сергеевич, человек – всего лишь аргумент заданных функций.

– Насколько я знаю, вы окончили гимназию с отличием.

– Я и в университете обучался на казённый кошт как особо одарённый, – отвесил Концевич лёгкий полупоклон.

– Вы точно знаете, что в алгебре аргумент заданных функций трактуется как «неизвестная» или же «переменная».

– Из той же алгебры мне ещё отменно известно, что уравнение суть равенство вида. И неважно, каким путём это равенство достигается.

Успокоился Владимир Сергеевич так же внезапно и, казалось, беспричинно, как и пришёл в волнение. Усмехнувшись, он вернулся за стол, к бумагам. Обмакнув перо в чернила, сказал:

– Отнюдь нет, Дмитрий Петрович. Решение уравнения достигается поиском тех значений аргументов, при котором возможно равенство.

Концевич наконец-то расправился с бутербродом, стряхнул крошки, смял обёртку в бумажный шар.

– Владимир Сергеевич, знаете ли вы, как с арамейского переводится слово «грех»?

– Буквально: «не попасть из лука в цель».

Дмитрий Петрович кивнул и отправил бумажный шар через всю просторную ординаторскую точно в мусорную корзину, стоящую у дверей.

На заднем дворе клиники Белозерский застал вернувшихся из конюшни Ивана Ильича и Матвея Макаровича.

– Не нравится мне! Не нравится! Не нравится, бог с ним совсем, с твоим електричеством, Матвей! – ворчал Иван Ильич.

Александру Николаевичу что-то это напомнило:

– Иван Ильич, ты ж вылитый отец Сисой.

– Какой я тебе ещё Сисой! Мало мне, барин, что ты меня начконом за глаза лаешь! Ты думаешь, я не знаю? – взъерепенился госпитальный извозчик.

Белозерский примирительно поднял руки, хотя и покраснел.

– Не я это! Клевету на меня возвели. Поклёп. Не я это, а Чехов. Антон Павлович. Знаешь такого?

– Ты, Александр Николаевич, свою вину на стороннего Чехова не сваливай. Знаю, что ты меня придумал начконом охаивать.

– Да не про то! Про отца Сисоя! Антон Павлович Чехов! Писатель такой был. И врач. Выдающийся человек. Умер недавно.

– Умер, так и царствие ему небесное, какой бы ни был, – бухтел Иван Ильич уже не так рьяно. – Вот если и умер человек, так точно он меня разнести не мог!

– Да не тебя! Он вообще всех разносил! Я ж тебе про отца Сисоя. Рассказ Чехов написал, «Архиерей», я тебе «Журнал для всех»[23] принесу, у тебя везде электричество горит, хоть где читай.

– Как мне – так для всех, оно как же!

Матвей Макарович не смог сдержать смех. Иван Ильич вдруг как-то искренне всхлипнул.

– Что ты, родной мой! – искренне расстроился Белозерский, которому, честно говоря, тоже еле удавалось подавлять в себе чрезмерную шутливость. – Это у журнала такое несуразное название: «Журнал для всех», вот тебе крест! – Александр Николаевич размашисто перекрестился. – Ты-то у нас особенный! Провалиться мне на этом месте, ты единственный и неповторимый, уникум, исключительный! – забалтывая Ивана Ильича, Саша обнял его за плечи, отвёл к крыльцу, усадил, раскурил ему папиросу, присел рядом и снова обнял. Продолжил ласково-ласково: – «У Еракина нынче электричество зажигали… Не ндравится мне! Не ндравится! Не ндравится, бог с ним совсем!» Ты не вздрагивай, дядь Иван! – с родным дядюшкой, имейся у него таковой, Белозерский не был бы нежнее и искреннее. Хотя и смеяться ему хотелось нешутейно. – Это я тебе как раз рассказ цитирую, из-за которого ты тут сыр-бор развёл.

– Я?! – Иван Ильич снова взвился.

– Тише-тише, – прижал его к себе Саша, нежно, но с медвежьей силой. – Ну не я же. Там хорошо про этого Сисоя прописано. Он там, может, единственный, не разделанный Чеховым под орех. Разделанный, разумеется – таков уж был этот Антон Павлович, – но не под орех, а под любовь, понимаешь?

Иван Ильич уткнулся Белозерскому в плечо. Матвей перестал хохотать, присел с другой стороны, обнял Ивана Ильича и совершенно искренне, хотя и не без смешинки, тоже сказал своё веское слово:

– Бабы, Ваня, хуже электричества!

Белозерский сделал Матвею Макаровичу знак глазами: уведи его куда-нибудь, не дай бог его тут кто, кроме нас, заметит, не оберёмся потом – от него же!

– Идём, Иван Ильич, ко мне в рабочее помещение. У меня там отличная жидкость есть. Чехов такою не брезговал, вот и мы опрокинем, чтобы душа не болела, – Матвей Макарович помог Ивану Ильичу подняться, промокнул ему лицо рукавом и повёл в сторону хозблока. – Этот Чехов, между нами говоря, Ваня, ничем не брезговал. Он как-то сказал: «Чихают и мужики, и полицмейстеры, и иногда даже и тайные советники»[24]. Сказал как отрезал, а я всё помню. У меня память, Вань, как есть фотопластина! И нечего, говорит, помирать, если тебе на лысину начихали. И уж точно нечего помирать, если ты кому на лысину начихал. Жизнь – такая штука, говорил мне Антон Палыч, что хочешь – так живи, а не хочешь – вешайся. И рубанул: жизнью, Матвей Макарыч, не надо брезговать в любых её проявлениях. Я ж с ним пил, с Антон Палычем, Вань. Он мне так и заповедал: наплюй и пойдём водку пить! Так что, Иван Ильич, ты наплюй, пойдём водку пить! Ты, считай, с Чеховым знаком через один стакан. Дело как, Вань, было? Вызывает меня как-то Лев Николаевич Шаповалов[25] – сотрудничал я с ним, хоть он и московский, – в Ялту, работу работать, понятно. Ну, прибываю, честь по чести…

«Да ну, чёрт! Не может быть! Хотя после Попова – отчего бы и нет?! – Белозерскому очень хотелось побежать за Матвеем Макаровичем и послушать историю. Но не мальчишка же он, в конце концов! К Вере Игнатьевне охота. – Надо же! С такими людьми Матвей Макарович ручкался, а у него вместо полбашки – опухоль. И не помочь никак. Или помочь?..»

Он стоял и смотрел вслед удалявшейся парочке крепких мужиков. Дурацкая «соль земли русской» лезла в голову. Тут из клиники выскочила Ася, изрядно напугав его окриком:

– Александр Николаевич!

Он аж подпрыгнул. «Соль» просыпалась из головы. Ася была какая-то… Вот может быть человек одновременно и весёлым, и тревожным?

– Что-то случилось, Анна Львовна?

– Нет, ничего. Но мне кажется… – она склонилась ближе и произнесла интимным шёпотом: – Мне кажется, что Владимир Сергеевич, он… он…

– Ах, это! Ну конечно же! Он влюблён в вас, Анна Львовна. Это вся клиника знает, включая Клюкву. Она, поди, уже и новым лошадкам рассказала. Вот уж, правду говорят: те, кого мы любим, – слепы.

– Авы? – Ася по-детски скуксилась. Признаться, она приняла немного… совсем немного… чтобы только взбодриться. Чтобы осмелиться вызвать у Белозерского ревность. Как глупая маленькая девочка. Она и есть глупая маленькая девочка.

– Что – я? – простодушно удивился Белозерский.

– Вы… вы разве… вы разве не влюблены… в Веру Игнатьевну?! – последнее она выпалила, чтобы совсем не растерять остатки девичьего достоинства.

– Друг мой! – он взял её за руку.

Для него это был действительно всего лишь дружеский жест. У этого милейшего молодого мужчины изрядная доля общительности была построена именно на прикосновениях. Рука Аси у него вызывала ту же нежность, что и плечо или мокрое лицо Ивана Ильича. Не больше, но и не меньше. Увы, Асе чудилось в этом нечто иного рода.

– Мой дорогой друг, – повторил Белозерский, держа Асю за руки и глядя ей в глаза. – Увы, я не влюблён в Веру Игнатьевну. Увы мне и ах мне, я люблю её. Люблю глубоко. Это сильнее. Больше. И… хуже. Вы, дружочек Ася, господина Кравченко не отвергайте. Это только кажется, что он неромантичный, сдержанный. Он – морской офицер. Владимир Сергеевич знает цену бурям.

Белозерский поцеловал Асю в щёку, затем поцеловал Асе руку.

– Да завтра, Анна Львовна, до завтра!

Он стремительно зашагал со двора.

Сколько времени Ася стояла столбом – бог весть. Средство, что она изредка позволяла себе принимать – думая про него не иначе, как про «средство», – лишало её иногда некоторых восприятий, укорачивало или растягивало время по собственному его, средства, произволу. Очнулась она, когда её коснулся Иван Ильич.

– Ладно ты, молодая! Тебе можно и нужно! А я, вишь, старый дурак, по Матрёне сохну! Оно мне надо, бисова баба, мать её итить?! Мне, вона, Матвей Макарыч объяснил всё по Чехову: брак – это пошлость![26] Пошлость, Ася, это вроде дешёвенькой упряжи. Негодная вещь, вот что пошлость.

Ася только сейчас поняла, что продрогла и что у неё мокрое лицо. Ей стало мучительно жаль Ивана Ильича, она и представить не могла, что он неравнодушен к Матрёне. Разве в его возрасте такое бывает? И в возрасте Матрёны? Ася улыбнулась, представив, что она такая старая и вдруг бы была влюблена. Но тут же, устыдившись своих мыслей, она прислонилась к Ивану Ильичу. Он погладил её по голове, как погладил бы лошадь. Это была самая душевная ласка в арсенале Ивана Ильича.

– Ну будет, будет мочу из глаз лить. У нас теперь уборные с електричеством, не промахнёшься.

Ася искренне рассмеялась незамысловатой шутке.

– Матвей Макарович уже ушёл?

– А чего ему тут ночи напролёт маяться? Работник он справный. Дело делает – и домой! Он же не бобыль вроде меня. У него жена любимая, у него жизнь живая, а не пошлость. Он счастливый мужик, Матвей-то, хоть завтра умри, хоть сегодня – счастливый, такие сразу в рай, потому что жили непошло! Во! – Иван Ильич, хоть и натурально надрывался сейчас, однако новое ценное слово, подарок Матвея Макаровича, вертел и так и сяк, запоминая, осмысливая.

– Всё, приканчиваем эту пошлость! Идём по своим фронтам! – махнул рукой Иван Ильич, поцеловал Асю в лоб и слегка неуверенным ходом двинул в сторону конюшни.

Раздался дверной звонок. Вера, наряженная фривольно – кроме Белозерского она никого не ждала, – отправилась открывать двери. Признаться, и настроение у неё было в самой высокой степени легкомысленное. Александр Николаевич приносил ей радость, и она нисколько не мучилась на сей предмет. Два совершеннолетних человека по обоюдному согласию собираются приступить к одному из самых приятных занятий. Это только пошляки разводят вокруг этого бог весть что.

Она распахнула двери и… На пороге стоял не совсем Александр Николаевич. Точнее, это был совершенно точно не Александр Николаевич. Это был абсолютно другой мужчина. Сейчас ему без малого шестьдесят, но стройный, крепкий, и, если не считать морщин, он ничуть не изменился. В руках у него был шикарный букет и увесистый пакет, надо полагать, с бутылкой и конфетами.

Немая сцена.

Первым заговорил мужчина:

– Здравствуй, Вера!

Вера Игнатьевна молчала, не в силах пошевелиться.

– Этот визит я собирался нанести несколько месяцев назад. Но обстоятельства изменились. Сегодня же они изменились кардинально. А увидев тебя в Царскосельском госпитале… Мог ли я далее откладывать, сама посуди! Поздравь же меня. Сегодня утром я овдовел.

– Поздно, Дубровский! Я жена князя Верейского! – пролепетала Вера.

– Ты совсем не изменилась, – усмехнулся визитёр. – Я войду?

– Я жду гостей.

Мужчина окинул её красноречивым взглядом:

– Скорее, гостя. Если ты, конечно, не погрузилась в пучину дионисийских развлечений.

Пока Вера и внезапный посетитель буравили друг друга взглядами, по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, поднимался Александр Николаевич, насвистывая что-то жизнерадостное. Вот он подошёл к двери. В руках у него был точь-в-точь такой же шикарный букет и ровно такой же увесистый пакет, вероятно с бутылкой и конфетами.

– Здра… ствуйте!

Вера молчала. Если бы Белозерский видел хоть что-то, кроме мужчины, смутно ему знакомого, он бы заметил, что впервые за всё время его знакомства с княгиней она ведёт себя не как профессор Данзайр, герой войны, а как маленькая растерянная девочка.

Мужчина взял инициативу в свои руки. Кое-как устроив пакет с букетом под мышкой, он протянул большую сильную ладонь Белозерскому:

– Покровский Илья Владимирович. Фабрикант. Старый друг Веры Игнатьевны.

Белозерский был ошарашен. И более всего боялся выглядеть ошарашенным. Учитывая, что он не раз, ещё мальчишкой, видел этого Илью Владимировича в доме батюшки, а возможно, и на коленках у него сиживал. Потому он тоже пристроил букет и пакеты и горячо пожал протянутую ладонь:

– Белозерский Александр Николаевич. Врач. Нестарый друг Веры Игнатьевны.

Вера прыснула.

Всё это действительно выглядело очень комично.

Глава V

Матвей Макарович проснулся в прекрасном настроении.

Жена уже встала, как было у них заведено. Она любила содержать кормильца по самому высокому разряду. Кофе огненный. Золотистые сырники, с пылу с жару – с малиновым вареньем. Матвей Макарович был неприхотлив и вполне удовлетворялся простейшим царским завтраком. Говорят, Николай Александрович Романов из года в год поутру сырниками трапезничает, ну и Матвей Макарович Громов тоже из простых. Так что супруга всегда поднималась прежде него. Не исключая дни знаменательные, на которые приходилось торжественное открытие каких-нибудь значимых зданий и выдающихся строений, выставок, иллюминаций, садов и парков, и многого прочего, в созидании чего принимал не последнее участие обожаемый муж. А в таких случаях – и ещё раньше, дабы удостовериться, что с вечера приготовленный костюм в идеальном состоянии и на обувь блеск наведён как следует.

Громова неимоверно гордилась Матвеем Макаровичем. Они так давно были вместе, не переставая любить, как в первый день, что стали одним целым. Алёна Степановна не слыхивала об андрогинах, а Матвей Макарович хотя и читал диалог Платона «Пир», но глубоких смыслов в нём не усмотрел, он и так понимал, что исцелить человечество может только единение в любви. Счастье – это любовь плюс системная модернизация всей страны по Столыпину[27].

Матвей Макарович сел на кровати. Неспешно потянулся, зевнул, перекрестил рот. Поднялся и пошлёпал на кухню. Алёна как раз накрывала на стол. Он обнял жену, как обнимал её каждое утро, подкравшись сзади. Она всегда ждала этой нехитрой ласки, в которой изящества было много больше, нежели могло показаться. Супруга не среагировала! Вот тебе на!

– Доброе утро, Алёна Степановна! – громогласно-шутливо произнёс Матвей Макарович, успев с перепугу перебрать все свои возможные прегрешения. За всю жизнь Алёна, может, дважды не откликалась на его утреннее объятие. Да и то это было совсем по молодости. Матвей Макарович игриво шлёпнул её пониже спины. Алёна Степановна осталась равнодушной. Притом выражение лица у неё было самое довольное, она поправляла и без того идеально расставленные приборы. Улыбаясь, повернулась к печи – пора было доставать румяные сырники.

– Что ж не слава богу, Алён?! – пробормотал растерявшийся Матвей Макарович. Но тут же взял себя в руки и пошёл на жену в атаку с объятиями, лукаво усмехаясь: – А ввечеру довольная была. Никак, приснилось что? Как было, помню, приснилось тебе, что у меня с Зинаидой шуры-муры. А я знать не знаю, что за Зинаида такая. Я за твои, знаешь, фантазии, Алёнушка, ответственность несть отказываюсь.

Супруга ловко выскользнула из его захвата, даже горячий противень его не ожёг, хотя коснулся. Пока он стоял дурак дураком, жена ловко переложила сырники на блюдо, накрыла чистой салфеткой. И, делая вид, что совершенно не замечает его, вышла из кухни. Матвей Макарович всплеснул руками с нешуточной досадой.

– Чёртова баба! Что ж такое-то?! – и пошёл за подругой жизни, ласково воркуя: – Алё-о-онушка-а! Хоть расскажи, что тебе такое причудилось. Мне вот никогда ничего не чудится. Когда чудится – ты перекрестись, Алёна Степановна, и всё как рукой!

В коридоре Матвея Макаровича обшипела кошка Мурка, его любимица. Он к ней руку протянул, чтобы погладить, успокоить, так она вся выгнулась дугой, шерсть дыбом, глазища по пятаку. Первый раз в жизни Матвей Макарович от Мурки руку отдёрнул. А ей уж лет восемь, что ли? Ни разу неласковой не была.

– Мурка, ты-то чего?! Побесились вы, что ли, все сегодня?!

Он поторопился за женой, скрывшейся в супружеской спальне.

Алёна Степановна склонилась к постели, и Матвей Макарович с порога услышал её ласковый голос:

– Матвей Макарыч, я завтракать накрыла. Вставай уж! У тебя поутру торжественное открытие объекта! Костюм готов. Вставай, родной. Что-то ты нонча заспался.

Матвей Макарович не на шутку перепугался. Никак, с ума сошла его Алёна Степановна?! С чего бы?

– Деньги есть. Обихаживаю, как молодую. Во Францию всё сильно хочет, так в этом году собирался повезть наконец. Ялта ей, вишь, не Ницца! Ох, раньше надо было в ту Ниццу. Теперь-то как?! – прошептал Матвей Макарович, перекрестившись на красный угол. – Должно как-то ласково… Я ж не знаю, что положено делать, когда так-то оно? Алёна Степановна, а, Алёна, – со всей отмеренной ему нежностью позвал Матвей Макарович, остерегаясь отчего-то подойти поближе.

Алёна Степановна присела на край кровати и обратилась к скомканному одеялу:

– Матюша, будет! Просыпайся!

Его супруга, эта совершенно здоровая ещё вчера женщина, стала тормошить скомканное одеяло, тревожно заголосив:

– Матвей! Матвей! Господи, что с тобой?

Матвей Макарович бесстрашно ринулся к жене, чтобы как-то встряхнуть её, привести в чувство. Пообещать ей скорее скорого ту Ниццу, ведь он отменно заработал на реконструкции клиники. Но резко затормозил, утратив дар речи. На кровати лежал… он сам. Собственной персоной. Откинув смятое одеяло, жена тормошила его изо всех сил. А он сам… тот он сам… лежал без движения и таращился в никуда раскрытыми бессмысленными глазами.

– Матвей! Матвей! – заполошно голосила супруга.

– Да здесь же я! – во всю глотку проревел Матвей Макарович. Но Алёна Степановна не слышала его. Он схватил её за плечо – она не почувствовала. И продолжала сотрясать тело того Матвея, которого Матвей Макарович тоже видел… Похоже, с ума сошла не Алёна Степановна.

– Я здесь, – пролопотал он обессиленно. Ещё раз поглядев на кровать, добавил с глубочайшим недоумением: – И там я… Нет, ну я-то – здесь!

Алёна Степановна вскочила, пронеслась мимо Матвея Макаровича, не почувствовав его. Через несколько мгновений вернулась с зеркальцем. Поднесла к носогубному треугольнику Матвея, лежащего на кровати. Зеркальце запотело.

– Живой! – выдохнула она.

– Конечно живой! Какой ещё?! Вот он я! Что с тобой, Алёна? Или со мной? Царица небесная, что творится-то?!

Матвей Макарович осенил себя крестным знамением.

– Я сейчас, милый! Я мигом! Я быстро!

Алёна Степановна выбежала из спальни. Матвей Макарович некоторое время глядел на того себя. Затем ему на глаза попался снимок черепа, стоящий на подоконнике. Размышлять было некогда. Действие эффективней размышлений, когда размышлять не о чем. Сперва надо выяснить параметры задачки. А потом уж размышлять над решением. Матвей Макарович бросился следом за женой.

Жил Матвей Макарович на первой от Санкт-Петербурга станции по Варшавской железной дороге. Место было незатейливое, но Громовых всё устраивало. Была у них и квартирка в Питере, там жила старшая дочь, а Алёна Степановна в городе жить не желала. Но и далеко забираться не хотела. Так что поселились среди зимогоров, рабочих и мелких служащих. Матвей и сам рабочий человек. А что высочайшей квалификации – этим он, безусловно, гордился. Но никогда важничал, нос не задирал.

Деньги имелись, имелись и знания, и связи. Ничто из этого не превратило славного Матвея Макаровича Громова в кого-то другого. «Если не считать того, что меня теперь раздвоило!» – неуместно хмыкнулось Матвею Макаровичу, широко шагавшему рядом с запыхавшейся супругой. Поначалу он ещё пытался до неё докричаться, но вскоре оставил бесполезные попытки. Выглядела Алёна Степановна сейчас не очень. Никогда бы прежде она вот так, заполошной, из дому не выбежала. Даже на станцию железнодорожную сбегать.

– Алёна Степановна, что ж ты простоволосая! Сама потом сердиться будешь.

Супруга отмахнулась от него. Он обрадовался: услыхала! Но нет, всего лишь заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Всю жизнь ты у меня, Алёна, выдумщица! И меня заразила на старости лет. Я попросту сплю. Мне снится чепуха. Во сне это всё, во сне! Это оттого, что мы вчера переусердствовали… с забавами! – Матвей Макарович самодовольно усмехнулся. Пожал плечами: точно сон. Никогда бы он в жизни такое не сказал на людном перроне. Была пора мелкого чиновника. Рабочий люд раньше отъезжает.

– Да погоди же! Куда ты несёшься, как шальная! – Матвей Макарович ухватил жену под локоток.

Но Алёна Степановна снова будто бы отмахнулась от Матвея и нечаянно задела дачника, выбив у него из рук корзинку со всякой домашней снедью. Не извинилась, не обернулась, не бросилась помогать. Совсем на неё не похоже. Матвей Макарович присел на корточки, желая помочь бедолаге.

– Простите! Чего-то баба моя не в себе с утра.

Но тот только недовольно бурчал. Оно и понятно. Какие извинения, если пироги наземь просыпались. Никуда не годится!

– Ну и бог с тобой. Я извинения принёс, а ты уж куда хочешь их прилаживай или нет, коли без нужды.

Матвей Макарович поспешил за женой. Алёна Степановна ворвалась в кабинет начальника станции. Тот спокойно сидел за столом, разглядывая возвышающуюся груду бумаг, разбирать которые он был не большой охотник. Вот уже и покурил, и походил, и только было собрался… Его, к стыду, обрадовало явление Громовой: раскрасневшаяся, запыхавшаяся, без платка, без шляпки. Бумаги подождут!

Из кармана передника Алёна Степановна вынула смятую бумажку.

– Пётр Николаевич, Матвею Макаровичу плохо! Надо звонить срочно вот сюда! – она протянула клочок с цифрами.

Матвей Макарович поздоровался со старым знакомым. Уже не удивился, что Пётр Николаевич не ответил. Матвей Макарович всё больше склонялся к тому, что спит. Хотя настолько реалистичный сон он видел впервые за всю свою долгую жизнь.

Начальник станции тут же стал вертеть ручку аппарата. Спросил коротко:

– Что с ним?

Алёна Степановна не стала тратить лишние слова и изобразила пантомиму: закинула голову навзничь, раскинула руки, вытаращила глаза, замерла на мгновение. Это было до того потешно, что Матвей Макарович засмеялся во весь голос. Но никто его весёлый смех не подхватил. Жена горестно пояснила:

– Бужу его, а он ни жив ни мёртв. Не шевелится, но дышит.

– Барышня! Соедините! – начальник станции сердито назвал в трубку цифры.

– Что вы, черти, людей зря тревожите? Зачем госпиталь? Я сейчас сам туда отправлюсь, сегодня же открытие торжественное, с ленточками. Я и на банкет приглашён, честь по чести! Сейчас, только проснусь!

Матвей Макарович крепко зажмурился и приказал себе проснуться. Но ничего не вышло. Он сжал кулаки от бессилия. Подошёл к столу и треснул по кособокой пирамиде бумаг. Те разлетелись. Алёна Степановна ахнула, обернулась. Кинулась собирать листы. Матвей Макарович обрадовался: никак заметила наконец, баба-дура!

– Это состав грузовой приближается. Вибрация. Я как раз собирался заняться, на честном слове держались. Оставьте!

– Это я, Алёнушка! – в бессильном отчаянии закричал Матвей Макарович. – Я бумаги сбросил, не вибрация! Я, не вибрация! Я – не вибрация!

Грохот нарастал. Состав приближался. Алёна Степановна выдохнула, перекрестившись.

– Я привычный… Община Святого Георгия? Тут супруга Матвея Макаровича Громова. Позовите мне кого посерьёзней!.. Что?.. Так извольте побежать и пригласить! – рявкнул в трубку Пётр Николаевич. Это ему было не привыкать.

– Торжество, вишь, у них, – объяснил он Алёне. – Человеку плохо, а у них торжество!

– Он же там и должен быть, на торжестве!

Алёне Степановне захотелось расплакаться, по-бабьи подвывая. Но Пётр Николаевич воздел указательный палец, призвав не распускаться, и начал что-то говорить, говорить. Он знал, как призывать к порядку. Знал, что такое женская истерика и как её гасить. Он знал, что такое взывать к разуму, а Алёна Степановна Громова была разумной женщиной. Заболтал, иными словами, не дав расклеиться. Матвей Макарович хоть и был на грани отчаяния, однако станционным начальником восхитился.

Вот к трубке подошёл «кто посерьёзней». Изложив дело, станционный начальник велел Алёне Степановне идти домой и ждать карету с лекарями. Немедленно выдвигаются.

На телефонный звонок, поступивший в клинику «Община Св. Георгия», ответила Бельцева Марина. Она две недели как выписалась из Царскосельского госпиталя и прибыла по адресу, обозначенному в визитке, что оставила ей Вера Игнатьевна. Больше, признаться, идти ей было некуда. Её приняли в младшие сёстры милосердия, с минимальным содержанием, но она была рада и этому.

О последнем месте службы вспоминать не хотела. Хотя и задолжали ей там за несколько месяцев, это не считая всего остального, о чём Бельцева предпочла бы забыть навсегда. Тем не менее Вера Игнатьевна потом передала Бельцевой и всю сумму, причитавшуюся ей как горничной, и бумагу с прекрасными рекомендациями, и отдельный листок о том, что никаких претензий к Бельцевой Марине господа не имеют. Марина была счастлива. Чистая койка, хорошая еда, доброе окружение и работа, нужная людям. Она немного боялась не справиться, когда клиника откроется. Но Ася Протасова, с которой Бельцева успела сойтись, уверяла, что научиться всему достаточно легко, и у Марины быстро получится.

Бельцевой очень нравилось говорить в телефонную трубку:

– Госпиталь «Община Святого Георгия».

Это звучало куда важнее, и приятней, и чище, чем «дом господ таких-то!»

Правда, выяснилось, что тут нельзя сослаться на то, что все заняты торжеством, и никто не подойдёт. Потому Бельцева побежала в сторону парадного входа, где и проходила церемония торжественного открытия клиники после реконструкции.

Фасад был отремонтирован на славу. И разоделись сегодня все в пух и прах. Вера Игнатьевна, чаще всего предпочитавшая мужскую одежду, была сегодня в великолепном женском наряде. Бельцева каждое утро и каждый вечер молилась за Веру Игнатьевну. Но она не понимала, как можно носить мужское, когда тебе так к лицу женское.

Даже начальник госпитальной конюшни, Иван Ильич, был одет с иголочки, причёсан, и сапоги его немилосердно скрипели. Марина Бельцева его, признаться, побаивалась. Он ей казался суровым, хотя абсолютно все свидетельствовали, что это не так.

Был весь персонал, все врачи, все средние и младшие, студенты и полулекари, представители всех служб. Присутствовали два важных господина, которых Бельцева не видала прежде, но с которыми была весьма почтительна Вера Игнатьевна. Один из них был явно побогаче, а второй казался из таких, что в университетах преподают.

Профессор Данзайр заканчивала речь. Бельцева выскочила на крыльцо и остановилась, не желая прерывать своего кумира.

– …Всё это стало возможным благодаря помощи Николая Александровича Белозерского. Великолепного человека и прекрасного гражданина! Хотя и богатого, – последнее профессор Данзайр произнесла с улыбкой. Присутствующие одобрительно рассмеялись. Вера Игнатьевна продолжила: – Именно ему предоставляется честь открыть нашу клинику после масштабной реконструкции. Без таких людей, как Николай Александрович, обновление невозможно!

Ася подала Вере поднос с хирургическими ножницами. Вера с поклоном поднесла поднос тому, кто выглядел респектабельным богатеем. Богатей Николай Александрович взял с подноса ножницы, поклонился Вере Игнатьевне.

– Благодарю вас, Вера Игнатьевна!

Но перерезать ленту не спешил, с несколько театральным недоумением он повертел в руках ножницы. Обратился к собравшимся:

– Княгиня Данзайр употребила слово «обновление». Замечательное слово. Любое обновление зиждется на созидании. Вы знаете, как серьёзно я сам отношусь к упаковке. На моё товарищество работают лучшие художники, великолепные мастера. Мне приятно, что во многих и многих домах Российской империи в моих банках-жестянках хранят всякую мелочь вроде пуговиц, открыток или ассигнаций.

И снова собравшиеся рассмеялись.

– Но я уверен, что числюсь императором кондитеров вовсе не благодаря упаковке. А благодаря содержимому. Потому высокая честь перерезать ленточку на обновлённой упаковке клиники по праву принадлежит создателю содержимого. Человеку, без чьего доброго ума, щедрого сердца и талантливых рук нам не представилось бы счастливого случая обновить упаковку.

Респектабельный с поясным поклоном подал ножницы тому, кто был похож на университетского преподавателя:

– Профессор Хохлов, прошу вас!

У того глаза, казалось, были на мокром месте.

– Прошу, прошу вас, Алексей Фёдорович! По праву создателя! К тому же это хирургические ножницы, вам с ними сподручнее, я ещё не так чего отрежу.

Публика улыбалась, а некоторые и слезу утирали, например Иван Ильич и Матрёна Ивановна. Ася рыдала взахлёб. Один только молодой доктор, Дмитрий Петрович, хранил ровное выражение лица. Молодой красавец, Александр Николаевич, сын богатого господина, как-то странно поглядывал на Веру Игнатьевну. Профессора Хохлова стали подталкивать к ленте. Он обратился к публике:

– Я надеюсь… Я уверен… Я – счастлив!

Больше ничего сказать не смог. По лицу его катились слёзы. Так бывает и когда человек счастлив, наверное. Бельцева не помнила, чтобы она плакала от счастья хоть когда-нибудь. Но профессор Хохлов много-много старше неё. Он, скорее всего, уже плакал от всякого.

Ничего более не сказав, он повернулся к ленточке и перерезал её на хирургический манер. Ася уже объяснила Алёне, как это: одна бранша поверх другой, чтобы, не дай бог, не срезать узел на наложенном шве. Раздались бурные аплодисменты. Тут Бельцева и вспомнила, зачем она выбежала из дверей и подошла к Вере Игнатьевне: доложить! Выслушав, профессор выругала её, что с таким делом надо невзирая и не дожидаясь! Здесь не балы!

Ещё и Иван Ильич накричал, а говорят: добрый. Тут же ради своего друга Матвея Макаровича скоро-скоро пару новых лошадок «засупружил». Доктором отправился Александр Николаевич. Вера Игнатьевна ему что-то строго выговорила. Но тихо. Не подслушивать же! Марина и горничной не подслушивала. А теперь она – сестра милосердия, пусть и младшая пока. Сестре милосердия подслушивать вовсе не клицу. Стыдно.

Матвей Макарович сидел в спальне на широком подоконнике и смотрел на того Матвея Макаровича, что лежал на кровати. И никак не мог понять, отчего его кошмарный сон так затянулся. Хотя время во снах течёт иначе. Нет его, времени, во снах. А что такое вообще есть время само по себе? Время – это сравнительное понятие, сравнительно-количественное. Фундамент мерности и метричности – весьма условный фундамент, не существующий без, собственно, мерности и метричности. Когда говорят о безмерности, предполагают отсутствие именно мерности и метричности, а вовсе не самого времени. Но тянуться безмерно может только время, которого нет. Например, время кошмарного сна.

Никогда наяву Матвея Макаровича не интересовали такие глупые бессмысленные вопросы. Безмерно бессмысленные вопросы! Он усмехнулся. Взял в руки рентгеновский снимок черепа. Вгляделся, силясь рассмотреть что-то значимое в сувенире. Тут было всё ясно: индукционная катушка, катодные лучи в трубке – через определённое время получите изображение на пластину, распишитесь.

«Может, это оно и есть, что бормотал со страху Иван Ильич, "душу вынуть"? Лампочки эти ваши, ворчал, это вот вы из молнии душу вынули! Я ж ему всё объяснял, и мужик он сообразительный. А он всё твердил: "не надо в устройство молний лезть, не то все из себя выпрыгнем!" Но он-то хоть во хмелю нёс. А я что, трезвый из себя вышел?»

Матвей Макарович поставил снимок, слез с подоконника, подошёл к кровати и присел на край рядом с Алёной Степановной, которая держала за руку не его, а этого… тоже его. Из которого он, предположим, вышел. Хотя рациональный прагматик Громов всё ещё принимал происходящее за кошмар, от которого он вот-вот очнётся. Жена его не слышала и не чувствовала. Он вздохнул, аккуратно потрогал… того. Тёплый. Развёл руками. Спросил у того: «Как теперь обратно? Ты это, просыпайся, что ли?!» Может, чтобы… тот… проснулся, мне надобно уснуть?

Он обнял Алёну Степановну, положив голову ей на плечо, закрыл глаза. Послышался топот копыт. Супруга вскочила, подбежала к окну, ахнула, выбежала из спальни. Матвей глянул: госпитальная карета. На козлах Иван Ильич и Георгий Романович. Из кареты спрыгнул Александр Николаевич. Матвей Макарович вдруг понял, что знает про Георгия то, чего не знал раньше. Тут же разозлился на Ивана Ильича, который всё молчит да молчит с санитаром, всё глядит косо на него, всё дуется и пыжится, словно пивень перед кур кою. Стоп! Это вот прямо сейчас как раз Иван Ильич такое думал не разбери про что. При чём тут пивни да курки?! Тьфу ты, петухи и курицы! Матвей ни за что бы раньше не подумал малороссийским наречием. Наваждение какое-то, ей-богу!

Иван Ильич спешно спустился с козел, беспокоился он за товарища своего, славного дружка Матвея Макаровича. Бросил ядовитый взгляд на замешкавшегося Георгия: обувка у того – не по чину простому человеку. Не пойми: и не ботинки и не сапоги. Ишь, строит из себя! Штаны тоже фасонистые. Георгий ничего из себя не строил, сказать по правде. И собирался прояснить вопрос с Иваном Ильичом, но всё как-то не с руки.

Алёна Степановна бросилась к Белозерскому, врача признать было нетрудно. Да и рассказывал Матвей Макарович про всех. Так что знала, что за птица. Хвалил Матвей его, надо сказать, хоть и посмеиваясь.

– Господин лекарь! Александр Николаевич! Лежит Матвей Макарович, в потолок смотрит. Будто бы… спит. Только так, что не добужусь никак, – она перекрестилась. – Словно есть он и словно – нет его!

– Какая интересная формулировка, – пробормотал Белозерский. – Здравствуйте, госпожа Громова! Пойдёмте же скорее к нему!

Матвей Макарович во двор и не выходил. С подоконника наблюдал. Сейчас вся процессия всё одно сюда заявится. Глядеть на того, другого Матвея Макаровича. А этого-то, его самого собственной персоной, никто и не видит. Если уж Алёна не чует, тут и Иван Ильич не рассмотрит. Куда уж молодому доктору! Хотя чем чёрт не шутит!

Матвей Макарович взял снимок и рванул с ним навстречу вошедшему Белозерскому.

– Александр Николаевич, объясни мне, грешному, воля твоя…

– Ах ты! Сквозняком уронило костлявую! – всплеснула руками Алёна Степановна. – Я окошко растворила, чтобы воздух… вот дверь рванула и…

Действительно, когда Громова открыла дверь в спальню, с подоконника рухнула рентгеновская пластина и разбилась.

– А и хорошо! – радостно воскликнула она. – Где ветер – там и душа![28] Негоже было эту пакость здесь ставить, да уж он так гордился!

Алёна Степановна всё-таки разрыдалась. Иван Ильич взял заботы о женщине на себя, строго кивнув Белозерскому на Матвея, мол, не мешкай!

– Ты чего это о мужике в прошедшем времени?! – строго прикрикнул он, обняв Алёну. – Сейчас мы его враз на ноги поставим.

– Чего он нечисть в спальне водрузил? – рыдала Алёна в грудь Ивана Ильича. – Жутко мне! Просила его – так нет! Сказал, что ничего я в науке не понимаю, а череп – вещь существующая, доказанная. Будто без этой… открытки мало про череп доказано.

Матвей Макарович усмехнулся, вспомнив спор с женой. Признаться, ему нравилось немного пугать обожаемую Алёну, которая всё одно баба и полна всяческих суеверий. В общем, понятно, что ничего не ясно и никто его не воспринимает здесь всерьёз. Он подошёл к изголовью кровати и стал с интересом следить за молодым доктором.

– Удиви меня, Саша, своим ремеслом!

Александр Николаевич проверил пульс, частоту дыхания, рефлексы, реакцию зрачков на свет. Все показатели были снижены, но Матвей Макарович был жив.

– Матвей Макарович пребывает в состоянии летаргии.

– Это чего?! – перепугалась Алёна. Она уже промокнула глаза. Ей стало легче. Приехали сильные мужчины, любящие Матвея, она не одна!

– Это состояние замедленного метаболизма, когда все физиологические, биологические и химические, а точнее сказать, биохимические процессы замедляются, – с особым удовольствием проговорил он.

Алёна Степановна бросила недоумевающий взгляд на Ивана Ильича.

– Устал твой Матюша. Вот и вялый стал, небыстрый, – «перевёл» начальник живой тяги (новое прозвище от Белозерского, о котором Иван Ильич ещё не знал), бросив укоризненный взгляд на молодого ординатора.

– Чего это?! Вчера с работы не устал, а как ночь проспал, так устал?!

– Понимаете ли, в чём дело… У вашего мужа… – Александр Николаевич как в холодную воду нырнул, невозможно обучиться этому: сообщать дурные вести. – У Матвея Макаровича в голове опухоль.

Белозерский посмотрел на осколки пластины.

«Ах вот вы, шельмы, чего вокруг меня скакали! – усмехнулся Матвей Макарович. – Хитро, ничего не скажешь! Я и купился! Но с аппаратом-то я вам и в самом деле помог. Разбирались бы без меня неделю».

– Это ещё чего и откуда? Только вот летаргия, теперь ещё и опухоль. Что у него там опухло-то?! Вы мне скажите, он скоро на ноги станет? У него следующий подряд. У нас дети, внуки. Мы сами у нас ещё! – Алёна Степановна даже ножкой гневно притопнула. Всё, что говорил доктор, её ужасно напугало. Она не верила, что с Матвеем может случиться что-то серьёзное. Они сами ещё друг у друга! Ещё не дожили, недолюбили. Они ещё должны жить долго и счастливо и умереть в один день, как и положено во всех добрых счастливых сказках. – Всё на нём! Лечите его немедленно! Для того вы и господин лекарь! Чему вас в ваших университетах учат?! Только рассказывать, что человеку плохо?! Это я и без вас сообразила.

Весь её нерв сегодняшнего утра обрушился на Александра Николаевича. Такой поворот был ему знаком. Как и то, что нельзя обижаться ни на больного, ни на любящих его. Ни в коем случае.

Белозерский поднялся с кровати, дал знак Георгию, тихо стоящему с носилками. Георгию многое было внове, он не знал, как себя вести.

– Я сейчас ничего не могу сказать наверняка. Мы госпитализируем Матвея Макаровича, проясним клиническую ситуацию.

– А здесь вы никак не можете? – умоляюще прошептала Алёна Степановна, которую больницы пугали пуще смерти. – Вы же врач!

Георгий с Иваном Ильичом перекладывали Матвея Макаровича на носилки. Матвей Макарович растрогался тому, как с тем были аккуратны.

– Я… да, я же врач, – растерянно бормотал Белозерский, пятясь на выход, потому как не умел ещё виртуозно беседовать с родными и близкими. – Но природа подобного состояния обусловлена тем, что выросло у него в голове. В свою очередь, природа головного мозга не совсем ещё прояснена…

– Вот и я говорю им всю дорогу, – согласно поддакнул Иван Ильич, взявшись за головной конец носилок. – Природу, брат, не разъяснишь! – состроил он рожицу прямо в лицо самому Матвею Макаровичу.

Тот весело расхохотался и хлопнул Ивана Ильича по плечу. Но в спальне все снова заметили разве очередной порыв сквозняка. Дверь распахнули, чтобы вынести носилки с пациентом Громовым.

– Я с вами! – воскликнула Алёна Степановна. – Аккуратно несите.

Она шла рядом с носилками, ласково поглаживая лицо супруга. Матвей Макарович шёл пообок, с нежностью глядя в лицо жене.

Как вынесли из дому, санитар Георгий чуть запнулся о порог, но ничего, ничего. Только Иван Ильич обернулся, огрев его взглядом, прям как поджидал. Матвей Макарович укоризненно покачал головой: нешто Иван Ильич не сообразит никак? С его-то наблюдательностью! Ох, слепы люди! В чём он сам на собственной шкуре, то есть не на шкуре – на чём там, святые угодники?! – на собственном ветре сейчас убеждается…

Александр Николаевич пытался урезонить Алёну Степановну:

– В вашем присутствии сейчас нет ни малейшей необходимости. Я… мы… Мы соберём консилиум. Руководитель клиники примет решение.

– Я поеду! – отрезала Алёна.

Ох, очень хорошо знал Матвей Макарович это упёртое выражение лица.

– Попробуй её переспорь, ага! Я ни разу не сподобился, – подмигнул он Белозерскому.

На дворе Георгий снова споткнулся. Да так, что носилки перекосило. Алёна Степановна ахнула. Белозерский кинулся на помощь, как заполошный, но был остановлен молящим взором санитара. Иван Ильич возьми да заори:

– Каши не ел, анчутка?!

Георгий ничего не ответил, только желваки заходили. Матвей Макарович от возмущения руками всплеснул:

– Ну ты и фрукт, Иван Ильич! Так твою перетак! Он же безногий! Меня бы того если бы и сронили, мне бы что сделалось?! Я ж не баба на сносях…. А я-то откуда знаю, что Георгий безногий? Я ж его без штанов ни разу не видел.

Матвей Макарович подошёл к Георгию, когда грузили носилки в карету, и заглянул тому под брючину снизу (тот как раз подавал ножной конец и штанина высоко задралась). Так и есть! Из высокого специального ортопедического ботинка вверх уходила деревяшка. Очевидно, что и во второй штанине такой же чурбак. Матвей Макарович понятия не имел, как узнал это, едва глянув в окошко. Георгия он и до сегодняшнего дня видел неоднократно.

Матвей Макарович вдруг ощутил: на него несётся состав величиной с целый мир. Он не желал невыносимо необъятного и в то же время жаждал влиться в этот состав, раствориться, исчезнуть в нём, стать не собой, но миром. Не отдельным co-знанием, но знанием. Стать не телом, не сущностью, но энергией. Энергией Божией, которая тоже есть сам Бог. Он испугался страстной жажды покинуть себя. Он воскликнул возмущённо:

– Без ног – и работает! А я с ногами, вишь, разлёгся. Вставай ты, в бога душу мать! – яростно выдохнул он в лицо того…

Сильный порыв ветра заглушил вибрацию. Всё стихло. Матвей Макарович выдохнул, перекрестился и влез в карету сквозь закрытые двери.

– Э, вы без меня-то не трогайте. Мне от того отходить нельзя далеко. Наверное…

В салоне расположились чинно. Матвей Макарович обнял супругу. Напротив сидел Белозерский с важным докторским видом, что изрядно забавляло Громова. Как и то, что между ними на носилках лежал он сам.

– Как я без него?! Я дышать не могу, если он меня не обнимет! – снова бросилась в слёзы Алёна Степановна.

– Да обнимаю же я тебя, чёртова ты баба! – не на шутку рассердился Матвей Макарович. – Погоди хоронить, дурья твоя башка!

Алёна Степановна на мгновение замерла, будто почуяв что. Поёжилась. Обхватила себя руками. Повертела головой.

– Погодите вы его хоронить! – рассерженно сказал Белозерский. – Вот же он, лежит. Обнимите его!

– Нет. Всегда он меня обнимал. Пока мы живы, так и будет.

Плакать ей перехотелось.

– Это верно! – успокоился Матвей Макарович. – Это мужское – обнимать. Ты вроде не дитя уже, доктор, должен понимать: баба тебя обвила – ластится; мужик руками окружил – защищает.

– Женщины, доктор, они как кошки. Мужчины – как собаки.

Алёну Степановну Александр Николаевич услышал. Но не понял.

– В смысле живут как кошка с собакой? – неуклюже пошутил он.

Громова насмешливо хмыкнула. Так частенько хмыкала Вера. Так что хоть мещанка, хоть княгиня – всё одно. Зрелой иронии Алёне Степановне было не занимать.

– За своего пса кошка любому глаза выцарапает. За свою кошку собака медведя порвёт. Вот мы когда со двора выезжали, вы и не заметили, как Мурка с Волком друг к другу прижались.

Она у него в конуре ночует, если пожелает. Из миски его ест. И она ему, бывало, мышь принесёт, он из вежливости лапой ковырнёт. У неё ловкости и хитрости больше. У него – силы и правды. У неё – свободы. У него – ответственности. Много вы знаете про своих-то, погляжу! – и Алёна Степановна победительно задрала нос.

Белозерского тут же унесло в аналогии, метафоры, размышления и прочий сор. Хотя до него донесли простую буквальную мудрость.

Громов усмехнулся и крепче прижался к жене.

– Это безобразный сарказм, – заметила Вера. – Главный подрядчик реконструкции клиники становится первым пациентом.

Они уже с полчаса стояли у постели Матвея Макаровича. Точнее, они считали, что стояли у постели Матвея Макаровича. На самом деле Матвей Макарович стоял, облокотившись о спинку той самой койки, на которой всё так же таращил глаза тот Матвей Макарович.

Вера Игнатьевна произвела все положенные физикальные обследования.

– Он моргает, – доложил Белозерский. Чтобы хоть что-нибудь сказать.

– Разумеется, он моргает. Иначе бы склера высохла.

– Редко, но моргает.

– Тоже мне, открытие. Поразительная наблюдательность! – съязвила Вера.

– Но ты тоже… Вы! Вы, знаете ли, тоже, госпожа профессор! Вы чего же всё стоите столбом да глядите молча?

– Я думаю.

– А-а-а! – ехидно протянул Белозерский.

Снова помолчали. Матвей Макарович с интересом разглядывал эту парочку, считавшую, что они наедине. Моргающее тело они явно в расчёт не принимали.

– Вы… Ты тогда… Когда ты меня выгнала… Мы с тех пор…

Вера не сводила взгляда с лица Матвея Макаровича. Ответила механически:

– Я не выгоняла. Я попросила тебя уйти.

Белозерский кивнул. Неудовлетворённо, но кивнул.

– Ого-го тут у вас, ребятки, вишь чего! Интересно! – Матвей Макарович, несущий вахту у спинки кровати, с любопытством смотрел на них. И совсем не смотрел на моргающее тело в постели.

– Но ты же с ним… С этим…

– У «этого» есть имя! – перебила Вера. – Илья Владимирович Покровский. Вы не злой подросток, чтобы не придерживаться приличествующих взрослому человеку этикетных правил и норм.

– Это ты-то про этикетные нормы?! Хорошо! Вы же с господином Покровским?..

– Есть! – торжествующе огласила Вера Игнатьевна.

Александр Николаевич и Матвей Макарович вздрогнули от неожиданности.

Профессор встала и прошлась по свежеотремонтированной палате, где всё было обустроено по уму.

– Он мыслит!

– Так, ёлки-зелёные, Ваша светлость! Разумеется, мыслю. Я башковитый, – саркастично вставил Матвей Макарович.

– Cogito, ergo sum. Я мыслю, следовательно, существую. Замечательно. Чем нам поможет Декарт?

Александру Николаевичу вновь не удалось вызвать княгиню на откровенный разговор об интересующем его предмете. Ну что же, ординатор в клинике – всегда ординатор в клинике. Для остального лови момент.

– Правильный перевод: я сомневаюсь, значит, я есть. К тому же, задолго до Декарта Блаженный Августин сказал: «Если я ошибаюсь, я существую. Ибо кто не существует, тот не может и обманываться».

– Так что там с господином Покровским, Ваша светлость? – хулигански перебил Веру Матвей Макарович. Всё равно его никто не слышит. Когда ещё такое себе позволишь?! Любопытство разбирало.

Вера Игнатьевна, бороздящая палату, резко остановилась, оглянулась. Встряхнула головой. Посмотрела на Белозерского:

– Я не развлекалась с господином Покровским в том смысле, который так интересует тебя. Сосредоточься на других твоих желаниях. Ты хотел трепанацию и операцию на мозге? Ты её получил. Завтра мы оперируем пациента Громова.

– Какого дьявола?! – возмутился Матвей Макарович.

– Ты же была против, – удивился Александр Николаевич.

Вера Игнатьевна выразительно кивнула на того неподвижного Матвея Макаровича, лишь изредка моргавшего на койке.

– Вы, ординатор Белозерский, не проморгали ли один небезынтересный факт? Обстоятельства изменились.

– Но всё правое полушарие…

– Значит, ты живёшь мечтами и воображением? Или ты живёшь только мечтами и воображением? – ядовито метнула в него Вера. – Вот! – серьёзно указала она на койку. – Вот – дело! Конкретное дело.

Вера Игнатьевна направилась к выходу из палаты. Белозерский торопливо засеменил за ней. Матвей Макарович поглядел на того (он никак не мог придумать, как бы обозначить себя, если теперь у него вроде как совершеннейшее раздвоение, которого он, впрочем, не чувствует; он не понимает того, как тело, потому как он сам есть и тело, и дух; но отчего-то именно того все воспринимают как Матвея Макаровича Громова, а его самоё никто не видит и не слышит), затем сделал несколько шагов, прислушался. Тихо. Никакого состава не слыхать. Значит, можно недалеко отойти.

– Погодите, ядрён батон, лезть ко мне в голову, будто в ящик с инструментами. Хрясь ножом по башке – и в мертвецкую?! Ну уж хрен вам!

Матвей Макарович решительно рванул за докторами.

В сестринской – тоже нарядной, свеженькой, как и вся клиника после реконструкции, – Матрёна Ивановна поила чаем Алёну Степановну. Георгий сидел здесь же, под столом потирая культи: ныли немилосердно.

– Что с ним такое, Матрёна Ивановна? Почему? Матвей-то здоровый, каких поискать!

– Это по-разному бывает, милая, – приговаривала Матрёна. – Жив-здоров человек. А через мгновение: если не мёртв, так калека! Неизвестно ещё, что хуже.

Георгий исподтишка бросил на Матрёну хмурый взгляд. Она виновато улыбнулась. Да что ж это, действительно! Тут жена Громова, а она про калеку, что хуже мертвеца! Успокоила, нечего сказать! Это всё переутомление с этими новыми делами. Столько всего, голова кругом! А персонала и прежде не хватало, теперь куда уж! Ещё и девчонку эту – Бельцеву – Вера навесила. Ладно, девчонка сообразительная, некапризная. Надо срочно исправлять ситуацию, у жены Матвея Макаровича лицо перекосилось.

– Так бывает и наоборот. Вот только всё плохо было, хуже некуда, а глядишь – уже и хорошо, так что лучше и не бывает! – протараторила Матрёна. – Молиться надо! Молиться и…

В сестринскую вошла Вера Игнатьевна со своим неотлучным щенком Белозерским, и Матрёне Ивановне полегчало.

– Вот и Вера Игнатьевна пришла. Вот они доктора, а она и вовсе профессор. Сейчас всё тебе разъяснят!

– Ваш муж – человек с воображением? – спросила Вера Игнатьевна, ничего не разъясняя и отмахнувшись от Матрёны.

Алёна Степановна смотрела на Веру Игнатьевну, как на жирафа. Княгиня Данзайр уже сменила женское платье на мужской костюм. Алёне Степановне это было непривычно, в отличие от персонала клиники. Вера, приняв оторопь супруги пациента за непонимание, чуть нахмурилась с досады и расшифровала:

– Матвей Макарович мечтал о чём-то? Мост хрустальный, всеобщее благо, в Америку под парусами? В молодости. «Построим дом, заведём детишек и кур!»

– Чего мечтать-то? – с опаской косясь на брюки и мужские ботинки, сказала Алёна Степановна. – В Америке он был. Без парусов. На пароходе. Дом любой посчитать и справить мог. А мост хрустальный зачем? Не из дурачков он у меня. Как денег заработал, так и построил дом.

– Странности у него какие-то есть?

– Какие странности, господь с вами! У нас жизнь самая обыкновенная. Я вот во Францию, в Ниццу хотела. Вот, как раз… Но то моя странность, не его. Он говорил, что в Крыму так же. Он был самый обыкновенный человек.

– И что плохого в обыкновенности? – буркнул Матвей Макарович, пристроившийся рядом с Георгием.

– Да-да, самые обыкновенные счастливые люди. Это необыкновенно прекрасно! Но вспомните, это важно. Что такого «обыкновенного» есть в вашем супруге, к чему вы, возможно, уже привыкли, потому что давно вместе, но что вас в нём поражало некогда?

Алёна Степановна поняла, что по какой-то причине это необыкновенно важно для этой женщины, одетой как мужчина, чтобы сообразить, что случилось с её ненаглядным Матвеем. Даже сам Матвей вдруг призадумался. Он-то тоже к себе давно привык.

– Я же шестизначные числа в уме могу умножать-делить. Строительные объёмы без бумажек пересчитываю. И вообще, всё, что касается… Уж скольких архитекторов с университетскими дипломами на ошибках в тангенсах-котангенсах ловил! Я промолчу про электротехнику. И другую всякую технику.

– Он считал без счётов, сразу результат выдавал! – обрадованно доложила Алёна Степановна. Вспомнив, что действительно давно к этому привыкла, а по молодости неустанно восхищалась. – И любую фигуру, цепь свою техническую, всё что угодно – от руки рисует, без линеек и циркулей.

– Тексты?

– Что «тексты»? – не сообразила Алёна Степановна, чего от неё хочет женщина в брюках. Это ж та самая главная, о которой рассказывал Матвей! С восторгом рассказывал, хотя про баб в штанах всегда плевался.

– Хорошо помнил прочитанное?

– Если что прочтёт или услышит – навсегда.

– Но не мечтал? Стихов не писал?

– Стихов?! Матвей? Да вы что!

Алёна Степановна всхлипнула и уткнулась Матрёне в грудь.

– Вера Игнатьевна! Какие тут сейчас, право, стихи! – с укоризной прошипела Матрёна, нянча супругу Громова.

– Ясно! – отчеканила Вера и вышла из сестринской. За ней хвостом Белозерский.

Матвей Макарович, с сожалением глянув на жену, поволокся за докторами:

– Эй, умники! Если условия задачки выкатываете – выкатывайте все! Я решу. Задачка – не загадка. Решение – не фокус-покус, а дельный расчёт.

Иван Ильич едва присел, когда на задний двор вышли Вера Игнатьевна и Белозерский. Матвей Макарович тоже явился, но его явления Иван Ильич, понятное дело, не узрел. Зато заметил, что княгиня сама скоренько прикурила, дабы не дать мальчишке за ней поухаживать мужским манером.

– Галль считал, что мозг работает как единый орган, и если что-то вышло из строя – всей конструкции каюк. Но эта теория была отвергнута, когда Вернике предположил: за речь отвечает левое полушарие.

Александр Николаевич подскочил на месте, как жеребец, которому на одно место клеймо внезапно поставили:

– В тысячу восемьсот семьдесят третьем году он доказал это на пациенте, перенесшем инсульт!

Вера, отмахнувшись от Белозерского, тем не менее согласно кивнула. Иван Ильич и Матвей Макарович внимательно следили за княгиней и ординатором. Признаться, врачи сейчас не замечали и Ивана Ильича.

– Не просто предположил, а пошёл в предположениях дальше. Но вот последующие предположения доказать не смог, – Вера глубоко затянулась, выдохнула горький дым. Матвей Макарович помахал ладошкой. Он сам курил, но ему хотелось видеть Веру Игнатьевну. Она обратила внимание на причудливые движения дыма. – Погода, что ли, меняется?

– В Питере-то? – вставил Иван Ильич, тоже отметивший эдакий кунштюк с дымом, но лишь пожавший плечами. – Тут она всегда чудит.

– Так вот: речь, счёт, анализ, логика, житейская надёжность – это левое полушарие. Нашему замечательному Матвею Макаровичу Громову никогда и не нужно было правое. Он запросто обходился исключительно и только левым.

– Так что же сейчас произошло, – воскликнул Белозерский, – если до того без нужды было?

– А сейчас никакой загадочной нейрофизиологии, которой бредит наш славный Порудоминский. Включилась простая физика. Механика. Санитарная техника, если угодно. Опухоль проросла основание черепа, питающие сосуды, ствол. Вот двигательные функции и нарушились. Но он ещё мыслит. Пока ты наблюдал за тем, с какой частотой он моргает, я следила за выражением глаз: он мыслит. Он хочет до нас что-то донести! Он пытается с нами поговорить!

– Вот тоже мне озарение! – недовольно буркнул Матвей Макарович. – Пытаюсь донести, что не надо мне в башке ножом орудовать.

– А если мы ошибаемся, и его свалило по другой причине?

– Следовательно, мы существуем, – усмехнулась Вера. – Чем даём шанс на полноценное существование нашему замечательному Матвею Макаровичу! – Вера Игнатьевна указала папиросой в сторону палат.

Матвей Макарович внимательно посмотрел на папиросу:

– Не там я! Здесь я, черти! Иван Ильич, хоть ты скажи, о чём они, а?!

Вера, внезапно отшвырнув папиросу, рванула обратно в клинику. Белозерский, понятно, за ней. Иван Ильич пожал плечами:

– Кто их, холер, поймёт, о чём они балаболят?

Вера Игнатьевна приняла решение. Прежде, когда опухоль была видна только на рентгеновском снимке, а Матвей Макарович был внешне здоров, именно Александр Николаевич желал оперировать славного бригадира Громова. Теперь ординатор Белозерский испугался. Но главой клиники был не он.

Первое рабочее совещание после официального открытия «Общины Св. Георгия» проводила профессор Вера Игнатьевна Данзайр. Присутствовали все.

– Проблему с персоналом будем решать. Необходимо расширение штата. Насколько – поймём через месяц-другой работы в новом режиме. С сегодняшнего дня клиника осуществляет медицинскую помощь в полном объёме. Господа Нилов и Порудоминский вполне способны выезжать по вызовам. Дмитрий Петрович Концевич дежурит по приёму. На завтра на утро запланирована операция по удалению опухоли головного мозга. Пациент всем вам отлично известен. Клиническую ситуацию нам доложит… Прошу вас, Александр Николаевич!

Конфуций рекомендовал бояться своих желаний, ибо они имеют свойство исполняться. Речь шла об истинных желаниях или о браваде? Кто знает, что имел в виду Конфуций. Он жил за полтысячи лет до Рождества Христова. А сейчас просвещённый двадцатый век, пусть и самое его начало. Действительно ли желал Александр Николаевич залезть кому-то в черепную коробку или нет, но завтра он будет оперировать человека, к которому успел привязаться. Человека неординарного. Кто знает, исцелит он его или умертвит? Одно Александр Николаевич знал точно: он воистину желал Матвею Макаровичу подняться на ноги, не утратив при этом всего спектра неординарности.

– Ординатор Белозерский! – окликнула Вера Игнатьевна. – Вы куда так провалились, что моргать забыли? Докладывайте!

Рабочее совещание шло своим чередом. Последней отчиталась новоявленная старшая операционная сестра милосердия Анна Львовна Протасова.

– Операционные укомплектованы всем необходимым и готовы к работе.

– Матрёна Ивановна?

– Всё хорошо. Пока. Поживём – увидим! – сухо подытожила главная сестра.

– Есть вопросы, коллеги?

– Вера Игнатьевна, вы уверены, что операцию на мозге стоит производить столь скоро? – выступил Кравченко. Хотя прежде такие вопросы не обсуждались в присутствии среднего персонала. Но Вера Игнатьевна сама определила новый порядок: кроме особо оговорённых случаев, клинические ситуации будут обсуждаться в присутствии сестёр милосердия. Пусть учатся. Тут не закрытое кастовое сообщество. Если же именно оно: не будем плодить кастовость внутри каст. И так чёрт ногу сломит!

– Я не уверена, что её стоит откладывать до завтрашнего утра, Владимир Сергеевич, – Вера ответила корректно, но холодно.

– Возможно, стоит привлечь для консультации…

Вера перебила его, на сей раз, увы, горячо:

– Кого-нибудь более осведомлённого в вопросах нейрохирургии? Кого-нибудь более осведомлённого, нежели я, выполнявшая полостные операции на поле боя? Нежели я, чей архив, в том числе нейрохирургический, ничуть не менее обширен, чем японский, хотя и не так известен? – Вера чуть понизила тон, увидав, как задрожала Ася.

Интересно, из-за чего? Профессор повысил голос? Но это клиника. Здесь такое сплошь и рядом, рутина. Хохлов и не так из себя выходил, и ничего, никто не дрожал, как мышь. Господи, как же Ася бесит Веру! Это нехорошо, нехорошо. И бесит-то непонятно с чего. Хирург, конечно, должен доверять ощущениям, но это всего лишь женская неприязнь. Слава богу, Вера Игнатьевна умеет анализировать себя. Да, эта мелкокалиберная глупая девчонка всего лишь вызывает у неё именно женскую неприязнь, как это ни прискорбно. Добро бы она просто ревновала её к Сашке, но нет! То, что Ася интересна такому человеку, как Владимир Сергеевич, – вот что возмущало Веру. И её возмущение переносилось и на него. Вот это было плохо. Надо владеть собой. Всегда. Всегда и во всём отдавать себе отчёт. Во всяком случае, когда ты в сознании.

– Возможно, Владимир Сергеевич, моя рука не так быстра, как рука Пирогова, – Вера взяла чуть шутливую ноту, – но Вильям Мортон избавил нас от необходимости работать исключительно на скорость. Избавил нас от необходимости сортировать организмы на способных перенести болевой шок и неспособных.

Ординаторы заулыбались. Грубоватая хирургическая истина немного снизила напряжение, возникшее из-за того, что Вера Игнатьевна и Владимир Сергеевич обговаривали тактику ведения пациента вне консилиума, на общем собрании в присутствии среднего персонала.

– Я ни в коем случае не ставил под сомнение вашу хирургическую квалификацию, Вера Игнатьевна.

– Тогда кого вы хотели привлечь? Кого-то более осведомлённого в вопросах мозга? Интересно кого? Единственный из актуальных современников, не считая вашей покорной слуги, кто не боялся оперировать мозг, был Николай Васильевич Склифосовский. Но он умер два года тому назад, вот незадача. Так кого привлекать, Владимир Сергеевич? – последнее профессор сказала печально. – Я бы сама с радостью привлекла, да некого. Вся ответственность на мне.

– Вера Игнатьевна, я всего лишь…

Вера встала – и все встали – подошла к своему доброму другу, восстановлению которого в правах она способствовала, лично обратившись к государю. (Что от Владимира Сергеевича тщательно скрывала.) А теперь, внезапно, так неудачно выступила в присутствии всего коллектива. Где светлых умов раз-два и обчёлся… Фу, и это тоже высокомерие лютое!

Вера Игнатьевна взяла доктора Кравченко за руку, посмотрела ему в глаза с благодарностью:

– Вы всего лишь хотите меня подстраховать. Я понимаю ваше желание, Владимир Сергеевич. И благодарна вам за заботу. Но не надо обо мне заботиться. Я бы не взяла на себя руководство клиникой, если бы не была готова отвечать за каждое своё решение. За каждое! И за всё.

Владимир Сергеевич кивнул. С достоинством. Без позы.

– А чего все как на параде? – Вера оглядела присутствующих в кабинете. Вернулась на место. Села. И все сели.

– Не надо вот этого! Не всегда стоит вскакивать, если профессор встал. Или если дама встала.

– А если дама-профессор? – сделал нарочито большие глаза Порудоминский.

Вера улыбнулась первой.

– Не буду с вами спорить, это действительно непривычно. Но только пока, только пока. Готовьтесь, господа! Скоро мы вас потесним. Я планирую нанять на работу женщин-врачей. И последнее: все сегодня – кроме дежурного персонала, разумеется, – приглашены в ресторан. Я была против шумного празднования, я считала, что торжественной церемонии открытия более чем достаточно. Но Николай Александрович Белозерский настоял. Собственно, он прав. Подобный обед – не просто гулянка, а возможность привлечения новых меценатов и акционеров. Потенциальных кандидатов он и пригласит. Так что… Не знаю. Не делайте незнакомцам козьи морды. Оденьтесь прилично. Соответственно случаю. Я сама прибуду в положенном даме наряде и не буду возражать вашим ванькам-встанькам при любом моём подъёме.

Вера поднялась. Все поднялись.

Ей ужасно захотелось расхохотаться, но для этого надо было выскочить из кабинета, пролететь коридорами на задний двор, перебежать и его, и позволить себе отсмеяться уже во владениях Ивана Ильича. Сейчас она не могла себе этого позволить и потому очень серьёзно надула щёки.

Может, прав Хохлов? Рано ей клиникой руководить? Больно горяча?

Неужто, чтобы чем-то руководить, непременно надо остыть. Тогда лучшие руководители известно где. Хладные, дальше некуда. Жить уже не торопятся, чувствовать тоже не спешат.

Глава VI

Владимир Сергеевич курил на заднем дворе. Вышел Концевич, присоединился к Владимиру Сергеевичу. Тот не возражал. Некоторое время курили молча, глядя как Иван Ильич и Георгий занимаются по хозяйству, причём «начальник живой тяги» нещадно донимает нового санитара по сущим пустякам, а тот только зубами скрипит.

– Эк вас княгиня! – наконец слегка саркастично изрёк Концевич.

– Была совершенно права, – равнодушно откликнулся Владимир Сергеевич. – Она не маленькая девочка, а руководитель клиники. В нашей культуре принято опекать и оберегать женщин. Право слово, ничего дурного в этом нет. Но пришло время всем уяснить разницу между поданным манто, своевременно открытой дверью и равенством в принятии решений и должностей. Что, впрочем, не помешает вовремя подать манто.

– В особенности если никакого манто, признаться, и нет! – Концевич указал подбородком на выскочившую во двор Марину Бельцеву. – А есть, к примеру, тяжёлая корзина.

У младшей сестры милосердия в руках действительно была корзина, судя по всему, тяжёлая. Она проследовала с ней в сторону акушерского блока.

– Вы, господин Кравченко, такой же раб сословностей и условностей, как все прочие. Не ставьте себя выше других. Одно дело в бою: что адмиральское пузо, что матросское – одна требуха лезет. Другое – в миру. Где, признаться, любая баба – от княгини до профурсетки – по требухе тоже неотличимы. Однако манто вам в голову пришло. В такую светлую голову, как ваша.

Кравченко промолчал. Отвесив поклон и усмехнувшись, Концевич зашёл в клинику.

– Я заметил: не любят они друг друга, – вырвалось у Георгия. Невозможно быть в связке с человеком и всё время молчать. – А Вера Игнатьевна на представлении говорила, что этот того продвинул.

– Они тебе что, красна девица с добрым молодцем, чтоб друг друга любить?! – рыкнул Иван Ильич. – Не твоего ума дело, чего там у господ докторов!

– Иван Ильич, что ты до меня пристал, как локоть сбоку! – взорвался Георгий. – Что я тебе сделал, если я тебя знать не знаю?! Пусть бы подрался, да отвязался! – новый санитар сплюнул.

Иван Ильич с готовностью оставил работу. Прищурился. Стал наизготовку.

– На кулачках, значит?

– На кулачках!

Вера Игнатьевна и Матрёна Ивановна шли по коридору.

– Мотя, нам акушерок набрать надо. И врач не помешает, я в Керчь написала, там моя давняя знакомка работает. Ты новенькую сестричку бабичьему делу обучай. Сообразительная, руки способные.

Тут как раз навстречу им та самая новенькая и принеслась, перепуганная:

– Кучер с санитаром драку на дворе затеяли! Я из женского здания шла…

Вера стремительно зашагала на выход. Матрёна, ахнув, прихватила юбки и понеслась следом. Марина Бельцева последовала за ними. Любопытно же! Ей всё нынче было любопытно. Здесь был совсем другой мир. Здесь было куда свободнее и спокойнее, чем в господском доме. Здесь её не считали за неодушевлённый предмет, при котором всё можно и с которым всё можно.

Вера вышла на крыльцо. Иван Ильич и новый санитар мутузились. Это выглядело прекомично. Оба были сильны, разве Георгий в ногах потяжелее, Иван Ильич поманевренней, но санитар был в целом крупнее, так что давил корпусом. Вера еле сдерживала смех. Выскочившая следом во двор Матрёна кружила вокруг мужиков, сцепившихся за грудки. Вера, покачав головой, ринулась промеж сопящих бугаёв. Бельцева застыла в дверном проёме, раскрыв рот. Молниеносным неуловимым движением княгиня вывернула мужикам руки за спины так, что те вынуждены были застыть в низком поклоне аккурат напротив Матрёны.

– Выбирай! – скомандовала княгиня.

– Я?!

– Не из-за меня эти добры молодцы передрались!

«Добры молодцы» кряхтя, пытались вывернуться. Вера Игнатьевна чуть сильнее заломила руки, рявкнув:

– Была команда?!

– Марина, идём, у нас дел невпроворот! – елейным голосом промолвила Матрёна Ивановна и направилась к дверям. Бельцева попятилась не в силах оторвать взора от диковинного зрелища: женщина легко удерживает двух здоровых мужчин. Чудеса, да и только!

– Никаких чудес! – Вера не сочла возможным оставить детское удивление Марины без разъяснения. – «Путь пустой руки»[29]. Любой может выучиться. При должной степени терпения. Русский кулачный бой при прочих равных бессилен против «пустой руки».

– Выпустите, бога ради, Ваше высокоблагородие! – простонал Георгий.

– Вера Игнатьевна, отпустите, чёрт бы вас побрал! – прокряхтел Иван Ильич.

Вера бросила вопросительный взгляд на Матрёну Ивановну, застывшую на крыльце с видом боярышни, какой её увидел кустарь лаковой миниатюры, творящий по мотивам художника Маковского.

– Ни один предложения не изволил сделать! – отрезала Матрёна и горделивой павой зашла в клинику. Бельцева юркнула за ней, чуть не получив дверью по носу.

Вера отпустила мужиков и расхохоталась. Отсмеявшись, с недоумением посмотрела на соперников, которые оправлялись, пыхтели и утирались. Были в крайней степени недовольны тем, что их баба скрутила, и старались друг на друга не глядеть.

– Что, ни один?!

– А я чего?! – сорвало в нерв Ивана Ильича. – Она ж вся такая важная, куда там ваше дело! Командирша вся из себя! Перед этим ещё задом вертит.

Вера Игнатьевна уставилась на Георгия.

– А он чего?! – раздражённо огрызнулся тот. – Сказал бы прямо! Я почём должен знать, что он меня из-за бабы невзлюбил?! Я привычку имею, Ваше высокоблагородие, с товарищами плечом к плечу. А не… не с интриганами боками тереться!

Такого оскорбления Иван Ильич не в силах был перенести. Он развёл руками, глаза его увлажнились. Дрогнувшим голосом он еле выговорил:

– Ну знаешь! Ты при-при, да не напирай!

Вдруг он взвился весь, как пружина, и бросился на расслабленного противника, толкнул его руками в грудь. Застал, что называется, врасплох. Георгий упал – неудачно упал – нелепо качнулся на земле ванькой-встанькой, штанины задрались, и Ивану Ильичу, собиравшемуся броситься на лежачего санитара, явились деревянные протезы. Вера только головой покачала. Села на крыльцо. Достала портсигар. Сейчас будут представлены акты второй и третий: раскаяние и братание. Здесь русский дух, здесь надрывом пахнет. Здесь на неведомых дорожках Фёдор Михайлович бредёт на курьих ножках[30].

Минут через пять, после слёз, наматывания соплей на кулак и ожидаемых рукопожатий и объятий, Иван Ильич и Георгий Романович уселись курить рядом с княгиней. От её папирос отказались. Извозчик угостил санитара самокруткой. Как сказать: угостил! Если бы тот отказался от «угощения», Иван Ильич его бы проклял. Таковы особенности русской любви.

– Чего сразу не открылся, шишига безногий?

– А что это меняет, старый чёрт?

– Всё это меняет! Не сильно-то ты и моложе!

– Ничего это не меняет! Сильно, не сильно, а чутка есть. Ничего не меняет, что я без ног. Не сильно-то я и без ног, как видишь. Во всяком случае… – Георгий покосился на княгиню, глаза её смеялись – ну, значит, можно и шуточку отпустить негромко, – во всяком случае, с бабами это ничего не меняет!

– Тьфу! Дурья твоя башка! – сплюнул извозчик и протянул Георгию руку. – Давай по новой: Иван!

– Георгий! – санитар с радостью протянул в ответ увесистую ладонь.

– Тот самый? Держит ангел копиё…

– Бьёт дракона в жопиё!

Пока они хохотали, обнимались и целовались троекратно, Вера Игнатьевна зашла в клинику. Распря была улажена. Хотя, как ни бейся, а инвалида равным не признают. Стал бы Иван Ильич таким добрым, если бы да кабы! Рассмотрел бы так скоро, что Георгий – хороший мужик? Или в нём сострадание, опять же надрывное, заголосило, что он и за бабу сражаться со счетов сбросил? Или индульгенцию себе искал? Вроде и нравится Матрёна, но и жизнь менять охоты нет. Тут ещё дел навалилось с реорганизацией, лошадок много, карет добавилось. Какая уж тут семейная жизнь? А для Моти возможна семейная жизнь? А для Георгия? А для неё самой?! Какого дьявола такие глупости в голову лезут?! Кого-то можно в этом мире назвать совершенно неискалеченным? Или нет таких? Тьфу, сами разберутся! Ты с собой, княгинюшка, разберись, будь так добренька.

– Теперь Матрёшка нам устроит! – ухмыльнулся Иван Ильич.

– Чего устроит?

– Показательную гастроль устроит. Бабы страсть любят, когда за ними по двое сохнут.

– Это если гниды.

– Ты где бабу не гниду видал, а? – Иван Ильич толкнул Георгия плечом.

– Я-то самолично такую не видал. Но рассказывают, что и не гниды бывают. Хотя мне, повторю, не попадались, – Георгий толкнул Ивана Ильича плечом в ответ и подмигнул.

Хорошо, что Вера Игнатьевна их уже не слышала. Она бы сейчас не смогла ответить: гнида она баба или не гнида. И почему она сейчас собирается нарядиться как следует, быть невероятно обворожительной на банкете? Зачем это ей, если она вроде как не придаёт этому особого значения? И так хороша. К тому же она знает, что там будет присутствовать… Но ещё не знает, почему и в каком качестве. Для Сашки Белозерского она в гробу бы видала так наряжаться. А для того? А если сказать: для себя? Кому сказать? Себе? Это, Вера Игнатьевна, и называется самообман, который вы так не терпите в людях. А в себе? В себе терпите? Вы вроде не поклонница Леопольда фон Захер-Мазоха, наряжавшего героинь своей дешёвой порнографии в гуцульские кацабайки и сдабривая их кнутами и канчуками. Во всяком случае, вы, княгинюшка, не та, над которой будут издеваться. И не та, что будет издеваться сама. Вы абсолютно нормальный, неискалеченный человек!

Во главе банкетного стола посадили, само собой, профессора Хохлова. По его правую руку расположилась княгиня Данзайр, по левую – старший Белозерский. За Николаем Александровичем сидел Владимир Сергеевич Кравченко, место рядом с Верой пустовало, она была не столь любопытна, чтобы заглядывать в карточку. Без нужды. Она догадывалась, кто предназначен ей в соседи. Далее все расположились по ранжиру.

Вера Игнатьевна была настолько просто прибрана, что напоминала античную богиню, снизошедшую до пиршества в компании смертных. Николай Александрович изрядно скучал по ней и по возвращении из Берлина ещё не имел чести, удовольствия, счастья, чёрт возьми, и чего там ещё… лицезреть её! Вот только на официальном открытии, считай, увиделись. Теперь ещё банкет. Разве ж это годится?! Особенно не годится любоваться Верой Игнатьевной, когда произносишь речь. Неприлично так коситься, чай, не мальчишка.

– Я уверен: клиника станет лучшей в столице! А то и в обеих! И мы, безусловно, переплюнем одесситов, этих любителей пускать пыль в глаза, с их первой, видите ли, в Российской империи Станцией скорой помощи![31]

В залу вошёл тот, кого Вера так опасалась и так ждала. Собственно, всё отгорело (это правда!), и никакого интереса он у неё не вызывал (не врать себе!), разве только игра (а как быть с тем, что ты слишком азартна и никогда не играешь? I[32]). Останови внутренний монолог, потому что вошедший пялится на тебя, а ты пялишься на него. Это крайне неприлично как минимум в тот момент, когда Николай Александрович, неприлично же пялясь на тебя, произносит приличествующую речь.

– А вот и Илья Владимирович, – старший Белозерский приметил вошедшего, со всем почтением дожидавшегося окончания здравицы. – Милости прошу к нашему шалашу! Рад, рад!

Покровский и старший Белозерский крепко пожали друг другу руки, приобнялись, хотя Николай Александрович и держал наполненный бокал на отлёте. Движения их были опытны, выверены, они были статны и ловки. Помимо воли княгиня залюбовалась короткой интермедией.

– Господа!.. Дамы и господа! Позвольте отрекомендовать обществу Илью Владимировича Покровского! Человека не только богатого, но и щедрого. Не только мудрого, но и великодушного. Господин Покровский изъявил горячее желание пользовать своих фабричных в больнице «Община Святого Георгия» и уже приобрёл, как выразились бы заокеанские коллеги-капиталисты, корпоративную страховку. Но это ещё не всё. Я пригласил Илью Владимировича стать акционером нашего предприятия и совершенно не удивлён тем, что этот дальновидный человечище принял моё приглашение. Прошу любить и жаловать!

Раздались аплодисменты. Покровский поклонился собравшимся ровно настолько, чтобы и почтение выразить, и восхищение принять. О, это он умел виртуозно! Старший Белозерский не заметил, как скорчило его родного сынка, сидевшего на положенном ему отдалении. Николай Александрович самолично наполнил бокал шампанским и вручил его Покровскому.

– Николай Александрович преувеличивает мои добрые намерения, как это свойственно хорошим людям, – начал господин Покровский ответную речь в меру шутливо, в меру мило и безмерно обаятельно. Как Вера ненавидела его за это победительное обаяние! – Я, да будет вам известно, отъявленный мироед, и в любом предприятии меня интересуют три вещи: выгода, выгода и ещё раз выгода! В чём же моя выгода? Выгода очевидна, господа!.. И дамы! – он наособицу поклонился Вере, отсалютовав ей бокалом. – Здоровые рабочие и служащие – здоровая фабрика. Здоровая фабрика – богатая фабрика. Так что выпьем за здоровье и закономерно проистекающее из него процветание!

Ах, как обманчиво простодушно умел он улыбаться! Сейчас Вера его не терпела! Когда раздался звон бокалов, позволила себе задержаться у бокала Хохлова, будто в суете не заметив протянутого навстречу бокала Покровского. Он усмехнулся, старая лиса! Отпил и присел рядом с Верой Игнатьевной, куда его проводил самолично Николай Александрович, и завёл разговор с Алексеем Фёдоровичем Хохловым, немного склонясь к княгине, ибо так было учтиво по отношению к профессору.

Концевич, сидевший напротив младшего Белозерского, отметил, что тот имеет вид щенка, отшлёпанного веником. Ася, сидевшая рядом с Александром Николаевичем, ничего не замечала, потому как была раздавлена роскошью и тем в особенности, что её наряд не соответствует… ничему не соответствует. А уж в сравнении с княгиней она и вовсе мусор щепочный, какой, бывает, бьётся о борта белоснежных яхт.

Кравченко бросил на Анну Львовну беспокойный взгляд, но она его не заметила, смотрела в тарелку, не зная, как подступиться и стоит ли есть вообще. Аппетита, признаться, в последнее время особо не было. Сейчас на еду было неприятно смотреть, поскольку вокруг тарелок выстроились ряды приборов, и все с ними весьма ловко управлялись. Дмитрий Петрович и вовсе виртуозно. Ася же не знала предназначение как минимум половины из них, хотя в приюте у них преподавали домоводство и правила столового этикета.

– Прекрасно! – сказал Концевич, допив до дна. – Больше денег – лучше клинике. Лучше клинике – лучше нам!

– А как же общее благо? – уставился на него младший Белозерский. – Ты сам, помнится, твердил мне, что кабаки, подобные этому, – оплот партии кадетов[33], которые не что иное, как партия игрушечная, липовая и пособники власти сатрапов. Как же твой социализм?!

– Ты не по адресу сатанеешь, дорогой мой, – ухмыльнулся Концевич. – И не по причине общего блага ищешь повод спустить пар!

Белозерский собрался вскочить, но тут ему на плечо мягко легла сильная рука.

– Господин Концевич социалист? – ласково спросил Владимир Сергеевич. Он решил подойти поинтересоваться, как чувствует себя Ася. Но вовремя поспел и для другого.

Александр Николаевич тут же остыл. Успел раскаяться, что выдал приятеля. Хотя никакие убеждения не запрещено иметь, на то и свобода слова, собраний и прочая. Но Кравченко, напротив, будто обрадовался.

– Позвольте засвидетельствовать самое искреннее почтение, Дмитрий Петрович. Вы открылись мне с новой стороны. Я и сам, признаюсь, социалист. Нет-нет, вне партий и фракций. По убеждениям. По искренним моим убеждениям, – он убрал руку с плеча Белозерского. Затем обратился к нему самым естественным образом: – В социализме, Александр Николаевич, нет ничего дурного. Как в идее. Другое дело, что нам всяческие деятели пытаются навязать! – сказал он с сарказмом, прямо посмотрев на Дмитрия Петровича. – Вполне вероятно, в вашем батюшке и в фабриканте Покровском, – снова обратился он к Белозерскому, – куда больше социализма, чем в каком-нибудь мерзавце, живущем за границей на матушкину пенсию да на пожертвования партии, которая сбилась с ног бороться за общее благо на съездах, исключительно же заграничных.

Александр Николаевич смутно догадывался, что между Дмитрием Петровичем и Владимиром Сергеевичем существует что-то… Но ему не было дела до этого. Он снова уставился на Веру, к которой склонился Илья Владимирович, чтоб ему пусто было!

Покровский пригнулся к Вере довольно интимно. Старший Белозерский о чём-то увлечённо беседовал с Хохловым.

– Вера Игнатьевна, это всего лишь выгодные для меня вложения, ничего личного, не изволь беспокоиться. Я никоим образом не собираюсь на тебя давить, – говоря всё это ласково, со своим, будь оно неладно, обаянием, Илья Владимирович будто невзначай и с той нежностью, что бывает только между близкими, положил руку ей на колено.

– Ты и не сможешь! – Вера стряхнула его руку.

Он улыбнулся, такой реакции и ожидал. Она ничуть не изменилась. Выросла, повзрослела, стала изысканной. Набралась опыта, манер, обрамлений. Но по сути это была всё та же Вера – искренняя, порывистая, чистая. Что так привлекало его некогда, привлекало всегда и не перестало привлекать. Напротив, всё стало куда серьёзней, нежели прежде.

– Ты не сможешь отказаться от денег. Потому что ты в клинике, как бы это сказать, при всём уважении к твоим талантам и успехам – всего лишь управляющий. Настоящий руководитель, а точнее сказать: владелец – вот он! – Покровский адресовал сияющий взгляд Николаю Александровичу. – Конечно, одно твоё слово и купец Белозерский откажется от чего угодно! Но ты никогда так не поступишь. Он невероятно великодушный человек. Ты никогда не поступишь подобным образом с таким человеком.

Вера Игнатьевна сейчас остро ненавидела Покровского за то, что он прав. Тоже мне, бином Ньютона! Он знал её лучше всех присутствующих.

– Я и не собираюсь отказываться от денег! – прошипела она.

Вера поднялась.

– Прошу меня простить, дамы и господа! Мы с ординатором Белозерским вынуждены покинуть банкет. Неотложное дело. Алексей Фёдорович! – поклонилась она профессору. – Николай Александрович! – поклонилась она старшему Белозерскому. Все заметили, что к Покровскому княгиня особо обращаться не стала. Да и с чего бы? А вот что младшего Белозерского хотя бы не свистом подозвала, и то хорошо. Впрочем, он сам бросился к Вере Игнатьевне быстрее грейхаунда[34].

Николая Александровича очень всё это заинтересовало. Не Сашка, нет! Понятно же: сын влюблён, кто бы не влюбился? Княгиню это забавляет. Кто бы не забавлялся? Похоже, он что-то не знает именно об Илье Владимировиче Покровском. Хотя знаком с ним довольно давно, но всё больше по делам, производственным да финансовым.

А если это не только о Покровском? Есть ли что-то, что купец Белозерский хотел бы узнать о княгине Данзайр помимо её желания? Может, и хотел бы. Да умел себя обуздывать. Если посчитает нужным – сама и поставит в известность. Не посчитает – и хорошо. В таких делах меньше знаешь – крепче спишь. Вот с бухгалтерией тут в точности наоборот. Бухгалтерию знать надо досконально. А с женщиной в некоторые знания лучше не вникать, много печалей может оказаться. Кто умножает знания о женщине, умножает скорбь. Увы, не свою. Вряд ли есть такая скорбь, которую бы Николай Александрович не вынес, коль скоро пережил обожаемую жену, умершую родами. Кто умножает знания о конкретной женщине, умножает скорбь конкретной женщины. Уж чего-чего, а умножать печали Веры Игнатьевны Николай Александрович желал не больше, чем второго Потопа.

Глава VII

Ася, Кравченко и Концевич вместе возвращались с банкета в клинику. Ничего удивительного в этом не было. Концевич сегодня дежурил, хотя и оставил пост на некоторое время на вчерашних «полулекарей», но в случае необходимости за ним бы послали. Анна Львовна жила при клинике. Владимир Сергеевич вызвался проводить Асю. Не возвращаться же разными путями. Возможно, господин Кравченко и предпочёл бы остаться с Асей наедине, но вышли вместе, шли вместе и дошли тоже вместе. Обычное дело. Только Анна Львовна чувствовала неловкость. Без капелек она постоянно теперь чувствовала неловкость. С капельками ей было куда ловчее жить в последнее время. Но всё-таки она старалась себя ограничивать. Чтобы не было так заметно. Клиника же не работала в полную силу в режиме реконструкции. Амбулаторным пациентам не нужны капельки, так необходимые Анне Львовне. Не слишком нужны, иначе приметно будет.

– Мне, право, неудобно. Совершенно незачем было меня провожать! – обратилась Ася непонятно к кому. Под руку ни с кем не шла, господа шли по разные стороны на благопристойном расстоянии.

– Я патронирую сегодняшнее дежурство, всё одно в клинику шёл, – первым отозвался Концевич.

– У меня, Анна Львовна, скопилось много бумажной работы. Бюрократическая тина…

– Александр Николаевич, наверное, в клинике, – обрадовалась на мгновение Ася. Тут же добавив упавшим голосом: – И Вера Игнатьевна. Они же вместе ушли.

Дмитрий Петрович ухмыльнулся. Владимир Сергеевич ничего не сказал.

– Никому не будет скучно! – решила поправиться Ася, почуявшая неуместность своих интонаций. – Нет-нет, я не к тому, что с вами, господа, скучно. Или на работе скучно. Мне никогда не бывает скучно. Я… – бедная Анна Львовна совсем запуталась. Надеялась, что господа доктора не заметят её нелепости. Не придадут значения. А то и вовсе сочтут за изюминку. Может, она тоже возвышенная натура, таким позволительно и даже предписывается быть немного нескладными.

Ася раньше спутников приметила большую корзину на ступеньках парадного входа в клинику.

– Ах, кто-то преподнёс нам подарок на открытие! – воскликнула она и побежала скорее поглядеть.

Кравченко и Концевич стремительно нагнали её, приняв под руки с двух сторон.

– Анна Львовна! – строго выговорил Владимир Сергеевич. – Не торопитесь, мало ли что там! Террористы, волнения…

– Ну что там может быть! Смотрите, кружева какие! Как будто пасхальная корзинка! Нам такие на Великий день от благотворителей…

Раздался плач младенца.

– Здесь у нас бомба совсем иного рода! – рассмеялся Концевич. – И корзинка, стало быть, не пасхальная, а рождественская.

Владимир Сергеевич бросился к корзинке. Беспросветная петербургская туманная сырость не лучшая спутница новорождённого.

– Судя по антуражу: благородная девица из богатого дома снесла неузаконенное яичко, – прокомментировал Дмитрий Петрович.

Владимир Сергеевич с Асей зашли в клинику.

– Идёмте! Идёмте же быстрее! Ребёнок замёрзнет, – хлопотала Анна Львовна.

Концевич последовал за ними, отметив, что Ася уже не просто перестала ему нравиться, а начала раздражать. Не потому что не заметила его прежних ухаживаний, не из мести. А просто… пустая она какая-то! Удивительно, но этому холодному, с виду бесчувственному субъекту вдруг захотелось страсти, огня; да таких, чтобы дотла. А с этой чего? Пустопорожние восторги, а после всеобъемлющая скука.

Никакого умиления при виде младенцев он никогда не испытывал. Почему бесстрастного Дмитрия Петровича посетила внезапная жажда пылкости в столь несоответствующий момент? Возможно, потому, что плод наверняка преступной любви ещё был полон материнских мятежных родильных гормонов.

Концевич стряхнул нерациональное наваждение. Кравченко не сюсюкал и не пафосничал, повёл себя профессионально. Ася же, очевидно, будет кудахтать всю ночь.

Распелёнутый младенец ревел на столике во всю мощь здоровых лёгких. Поскольку ответственным дежурным лекарем был именно Дмитрий Петрович, то Владимир Сергеевич не стал лично заниматься подброшенным дитятей, это могло быть сочтено оскорбительным, а оскорблять Концевича ни вольно, ни невольно господин Кравченко намерений не имел. Ася действительно хлопотала наседкой. Рядом с ней стояла младшая сестра милосердия Марина Бельцева. У той и вовсе вид был пришибленный, не пойми с чего.

Нет, Дмитрий Петрович среди девиц и баб этого пошиба ничего больше ловить не намерен, увольте. Он дождётся своего шанса. Не влюбится, как лопух Сашка Белозерский, а поведёт правильную игру, чтобы оказаться в профите по всем своим фронтам, а не разметать себя по чужим кочкам. Внешности он привлекательной. А что этого прежде не замечали, так он уже себе приличный гардероб заказал с кое-каких барышей. Да и тут жалованье положили пристойное.

Вот такие мысли равномерно и скоро стучали в голове Дмитрия Петровича в то время, как он выслушивал сердечные тоны подкидыша. Осмотрев младенца по положенному протоколу, он вынес вердикт:

– Совершенно здоровая новорождённая девочка. Рождена два-три часа назад. Культю пуповины хорошенько обработайте, хотя перевязана весьма толково.

Дмитрий Петрович отошёл от пеленального столика. Тут же к новорождённой бросилась Ася. Она была так взбудоражена явлением младенца, что и про свои капельки запамятовала. Ей вдруг и без них стало так хорошо, так радостно, как давно уже не бывало… без них.

– Не плачь, маленькая! Сейчас мы за тобой поухаживаем, перепеленаем, покормим и…

– И вызовем полицию, и отправим в приют! – Концевич не отказал себе в удовольствии язвительно дополнить Асю, продолжив ряд предполагаемых действий.

– Как же?! – ошарашенно уставилась Ася на Дмитрия Петровича.

– Так же! Подброшен младенец в первых сутках жизни. Анна Львовна, включите разум! Или что там у вас вместо оного. Владимир Сергеевич, полагаю, уже уведомил… – бросив взгляд на Асю, открывшую рот, Концевич махнул рукой и вышел из смотровой.

Ася, прикрыв девочку пелёнкой, растерянно глянула на Бельцову:

– Я как-то совсем не подумала… Мы же не приют. Не церковь. Почему к нам?

– Наверное, решили: больница. Тут знают, что делать с… младенцами, – слово далось Марине с очевидным усилием. Ей было неуютно.

Ася принялась обрабатывать малышку. Та недовольно захныкала.

– Не плачь, крошка. Я быстро всё закончу, чтобы детка ничем не захворала. Потом мы тебя согреем и накормим. Марина! – подозвала она Бельцеву, так и стоявшую в отдалении. – Подойди же! Тебе учиться надо.

Марина подошла на деревянных ногах. Ася продолжила нехитрые процедуры, сердито бормоча:

– Не представляю, как можно выбросить собственного ребёнка?! Как можно оставить его на чужом пороге?! Или того хуже: убить! У нас, знаешь, сколько таких, что умышленно убивают своих детей, а доктора им ещё и помогают.

– Как? Почему доктора помогают тем, кто убивает своих детей? – пролепетала Марина Бельцева побледневшими губами. – Таких надо арестовывать.

– Вот именно! – гневно подтвердила Ася.

Она закончила процедуры, ловко перепеленала девочку – сказывалась приютская сноровка.

– Доктора думают: мы ничего не понимаем. Придёт эдакая, пожалуется на кровотечение. Понятно же, что плод вытравливала. Известно! И спицами, и веретеном! Убивают собственное дитя!.. Марина, что с тобой? Ты чего такая бледная? – Ася взяла девочку на руки, обернулась к товарке и наконец заметила, что та не в себе.

Марина пятилась, в испуге глядя на Асю. Дверь открыло сквозняком. Как показалось Анне Львовне. На самом деле дверь открыл Матвей Макарович, бродивший по клинике и глядевший, где чего как подогнано и не скрипит ли, в порядке ли проводка. Сам Матвей Макарович. А не тот, которому завтра сумасшедшие доктора собрались в голову инструментом лезть.

– Ничего себе дунуло! Никак в коридоре где окно открыто. Непорядок! Мы сейчас попросим тётю Марину посмотреть, где у нас непорядок, а сами отправимся за едой для Лялечки, – занежничала Ася, обращаясь к младенцу. – Тётя Марина тоже не любит, когда сквозняк. Тётя Марина тоже не любит, когда выбрасывают и убивают деток, – продолжала сюсюкать Ася, не заметив, что Бельцева убежала.

Матвей Макарович внимательно посмотрел на Асю. Махнул рукой. И отправился за Мариной, бормоча:

– Бывают дуры набитые, бывают круглые, бывают последние дуры, а бывают просто глупые куры. Одна глупая курица в чужого утёнка вцепилась, другая глупая курица… Ой!.. Ох, хоть бы чего с собой не сотворила!

Матвей Макарович решительно ускорил шаг. Затем рассмеялся и… исчез.

Очутился в каморке Ивана Ильича. Стал трясти его за плечи – ноль эффекта.

– Иван! Иван Ильич! Ваня, мать твою так-перетак! Проснись, идол деревянный!

Нет, добрый Иван Ильич не слышал Матвея Макаровича.

– Как же не хватает чёртова moral — разозлился Матвей Макарович. Снова рассмеялся: – Так будь я тем, мне бы и Ивана не потребовалось будить. Японский городовой, что же делать?! Если я – привидение, то какое-то тупое привидение. Если тот ещё живой, то какое же я привидение? Я – сознание. И чего я могу как сознание? Чего там мне не хватало, княгиня говорила… Воображения, египетская сила!

Матвей Макарович, или, возможно, его сознание (то есть, как ни крути, он сам), изо всех сил напрягся, глаза зажмурил, попытался вообразить… что-нибудь. Ничего не получалось. Вместо этого со своей лежанки аскета подскочил Иван Ильич, как ужаленный, с воплем:

– Матвей! Конюшня горит! Новая конюшня! Ироды! Бесовское електричество!

И в чём был, босой побежал в конюшню. Там всё было спокойно, только новая девчонка Бельцева, которую княгиня в клинику притащила, зачем-то рылась в амуничнике. Увидав Ивана Ильича в так сказать неглиже, она вздрогнула. Иван Ильич, поняв, что в конюшне всё спокойно, силился рассмотреть, чего девчонка в ночи всхлипывает. И никак не мог. Не бежать же за свечой после такого-то кошмара, что его посетил. К тому же наставили тут вертушек щёлкающих, что лампочки зажигают. Включил Иван Ильич электричество. У девчонки глаза красные, слёзы по щекам текут, в руке шило. Лепечет, что ребёнка какого-то убила, сейчас и себя убьёт…

Иван Ильич недавно отвозил Веру Игнатьевну в докторское собрание. Так княгиня его с собой позвала – чего мёрзнуть, коли за Клюквой присмотр есть. И вроде как мудрёное такое говорили господа, тема интересная была: новейшие воззрения на истерию. Вера Игнатьевна программку Ивану Ильичу вручила: знает, как развлечь рабочего человека.

Истерия, как уразумел Иван Ильич, хворь исключительно женская, причём хитро так поражает: не весь бабский род, а только тех, значит, у кого времени много. От избытка времени таким бабам начинает казаться, что внимания им оказывают недостаточно. Вот тут у них, стало быть, начинается лихорадка лютая, прям термометр выкипает – а как доктор доедет, так и нет никакой лихорадки. А барыня – такие бабы чаще всего барыни – вот только горячий чай себе заказывали-с, а потом на мужнину половину, в кабинет ему, термометром размахивать перед пенсне. Так доктора, хоть люди и умные, а в своих мудрёных записях корябали ерунду всякую, мол, наблюдался временный взрыв жара. И называли это «истерической лихорадкой». А страдалицу, значит, в санаторию. Желательно за границу. Видимо, чтобы оттуда до мужниного пенсне тяжельче было добежать.

Или вот ещё Ивану Ильичу такой случай понравился. Тоже доктор докладывал, солидный такой, а сущую ерунду нёс. У бабы одной, тоже барыни, ни с того ни с сего рука вдоль тела повисала. Как у мужа на службе дел гора, так рука, нате вам, пожалуйста, висит как плеть. Она, значит, мужу телефоны обрывает, с важных собраниев вызывает, чтобы он уже ей, такое дело, вызвал доктора. Сама, стало быть, не может. Или прислуга сразу к доктору – ни-ни-ни! Только чтобы супруг самолично привёз. Тот, запыхавшись, прикатывает доктора. Доктор ту руку и булавкой колет, и щипает – барыня, значит, никак не реагирует, только лицо делает отрешённое, мол, не жилица я, живой труп. И доктор тут же пишет, хотя и умный, борода от очков до часовой цепочки: «истерический паралич».

И вот как выдаётся такая-сякая несуразица и невнятица, тут же скребут перьями: истерическое то да истерическое сё. А одну такую – то уже следующий важный доктор, при очках и бороде, как положено, докладал – поклали в больничку со всем «истерическим» разом: и раны у неё открывались на ладошках, и кровушкой харкала, ногу вздуло в три раза. «Область истерики», как сказал бородатый профессор, становилась всё ширше и ширше, а потом её застали с шилом в кладовой больничной. И загипнотизировали…

Ивану Ильичу очень понравилось это слово и сама метода. Оказалось, что только словом и всякими нехитрыми штуками можно человека воли лишить. Ну как, человека… Барыню можно. И выяснилось, что все нарывы у барыни – от неё же самой, чтобы внимание обратили. От нечего делать. И стали всем медицинским многоумным содружеством судить-рядить, мол, так ли мы смотрим на истерию или нужны эти самые, в программке заявленные новейшие воззрения, которые до них уже какой-то другой бородач в очках придумал. Битва двух бородачей была. (Фамилии Иван Ильич не запомнил, вроде один на шипящую, а другой и вовсе на букву «Б»[35].) Порешили, что все люди истеричны, а истерика вовсе не болезнь, а результат внушения, пуще всего – самовнушения.

Интересную байку на том сборище рассказали, Ивану Ильичу по душе пришлась. Студент-медик успешно сдал лекарский экзамен и, как водится, загулял. Выпил, и преизрядно. Уснул крепче бревна. Товарищи решили позабавиться и по всем правилам искусства забинтовали ему ногу, как это делается при переломе. А уж когда он проснулся, сперва воды, понятное дело, дали. А затем целую историю ему придумали, как он ногу поломал, как они его домой на себе тащили, как от городового защитили. И вот студент, то есть уже готовый лекарь, так поверил, что чувствовал чудовищную боль в ноге в месте перелома, порождённого воображением (как изящно изволил выразиться бородатый). Потом уж, к вечеру, товарищи рассказали, потому как сил не было больше выбегать смеяться, глядя, как страдалец мается. К тому же он матушке собрался писать, что помирает. Истерическая натура оказался студент, не гляди, что лекарь и господинчик, а не барынька. По итогам решили свергнуть соображения того доктора, что на шипящую букву, и за правило принять предложения того, что на букву «Б»: нет никакой истинной истерии, ерундой себе головы не надо забивать, ну и над внушаемыми людьми не издеваться, а занимать их по мере возможности полезным делом.

Всё это в секунду вспомнилось Ивану Ильичу, отходившему от кошмарного сна про пожар, который будто внушил кто-то. Сам себе, как есть, со своими мужицкими страхами про «електричество».

Вот и этой дурочке чего наснилось, что она тут лепечет про убийство, сейчас ещё шилом давай себе нарывы делать, как и болтали на том лекарском заседании. Говорили, что горничные часто подражают барыням, а эта Бельцева вчера ещё горничной была, набралась заразных болезней.

Босой Иван Ильич как заорёт:

– Заняться тебе нечем, мать твою?! Брось шило и бегом отседа! Девчонка шило выронила, выбежала из конюшни.

Вот и славно! Вылечил, значит. Гипноз применил. Зря что ли на болтовне докторской штаны несколько часов кряду просиживал?!

С ними ещё Порудоминский был, скубент. Теперича лекарь уже. Всё порывался Ивану Ильичу что-то пояснять. Слушать мешал, зараза! Что там пояснять, когда всё ясно!

Матвей Макарович выдохнул. Он, разумеется, был здесь.

– Спасибо, Иван! – сказал он.

Иван Ильич его не услышал. Но ему стало тревожно. Приведя себя в порядок, он пошёл в палату, где лежал бригадир Громов.

– Матвей, ты как? Вставай, развалился! Может, это… истерический паралич у тебя? Я сейчас того! – Иван Ильич оглянулся. Ночь, никого. – Заняться тебе нечем, мать твою?! – заорал он на товарища. – Вставай, пошли накатим!

Матвей Макарович хохотал, как безумный. Хотя и умилился очень. И расстроился, что Иван Ильич расстроился. Тот как раз развёл руками, скуксился и вынес вердикт:

– Вся эта медицина у них такая: тут работает, тут не работает. Оно и понятно, ты ж не барынька. И не горничная. Пойду найду Маринку эту. Хорошая девка. Чего за шилом в амуничник полезла, холера блёклая?!

Иван Ильич вздохнул и вышел из палаты. Нашёл Марину, отвёл в сестринскую. Там Ася нянчилась с подкидышем. А Владимир Сергеевич, значит, нянчился с Асей. Ну вот и Марину сюда же, в детский сад. Она в уголку села. Ивана Ильича тоже сразу не отпустили. Он про свой кошмар рассказал, мол, приснилось: конюшня горит от електричества. Такого не может быть, потому что Матвей ему сказывал, что при електричестве есть такие ангелы-предохранители. Они, значит, сгорают заради того, чтобы всё електричество не сгорело со всеми хатами и сараями.

Про Марину ничего рассказывать не стал. Он, может, и мужик, а человек чуткий. Стал рассказывать про то, что сон ему в голову не просто так попал: внушили. Про истерию лекцию прочитал с примерами из деревенской жизни. Мол, барыни не барыни, а женщины подвержены той холере. И вот как-то одной солдатке-бобылке стало являться привидение…

– Иван Ильич, не при дамах же! – ласково окоротил его Владимир Сергеевич.

– Да, что-то разболтался я. Ладно, спать пошёл. Пока не началось!

Иван Ильич встал, поблагодарил за чай, внимательно посмотрел на Марину – та всё в углу сидела. Но вроде нормальная. Крепче Аси будет. Погрозил ей втихомолку пальцем. По-отечески. Подмигнул и пошёл.

– Зачем вы, Владимир Сергеевич? – с игривой укоризной выговорила Ася. – Интересно же про привидение!

Похоже, она и правда не понимала, что история Ивана Ильича могла оказаться несколько скабрёзного содержания.

– Анна Львовна, вы разве верите в привидения? – спросил Владимир Сергеевич, дабы переменить направление беседы.

Ася покраснела.

– Неужто вы почитываете «Ванькину литературу»?[36] – он тут же пожалел, что у него вырвались эти обидные душные слова.

Девочка не виновата, что воспитанием её разума никто не занимался. Читать-писать-считать научили в приюте, и то славно! Сколько неграмотных в России, давно пора решать эту проблему, одна надежда на Петра Аркадьевича Столыпина. Так что Ася, почитай, счастливица! Образована достаточно и ремеслу сестры милосердия обучена. Не стоит ждать от неё университетской академической методологии, и уж тем более недостойно шпильки отпускать. Достойно будет только заняться развитием её интеллектуального потенциала, а он у неё есть, в это господин Кравченко свято верил.

– Нет, не верю в привидения, – запинаясь, пролепетала Ася. – Но я верю в необъяснимое! – не без задора выкрикнула она.

Владимир Сергеевич улыбнулся такой смелой находчивости. Есть! Есть в ней способности, надо только раскрыть, наставить, развить.

– Всему на свете, Ася, есть объяснение. Просто не до всех объяснений ещё додумались.

– И когда же вы, господа хорошие, додумаете про вот эдакое? – Матвей Макарович выразительно обвёл себя руками.

Со стола упал графин. Ася подпрыгнула, взвизгнула и бросилась в объятия Владимира Сергеевича. Это было безотчётное: маленькая испуганная девочка бросилась под защиту взрослого надёжного мужчины. Для начала более чем достаточно.

– Как вы до-ду-маете этот графин? – стуча зубами, поинтересовалась она.

Владимир Сергеевич улыбнулся, крепко прижав к себе Асю.

– Падение графинов – самое необъяснимое явление во вселенной. И самое прекрасное. Лучшие умы будущего будут не одно столетие ломать головы над падением графинов. Я же позволю себе всего лишь наслаждаться кратким моментом после его падения.

Матвей Макарович встал и вышел, сказав только:

– Тьфу ты! Не лазарет, а сплошные страсти-мордасти!

Впрочем, сказал он это со всем пониманием и умилением.

От нечего делать оказался он в кабинете профессора. Там за бумагами заседал Дмитрий Петрович. Матвей Макарович заглянул из праздного любопытства и подзадержался. Это были всякого рода документы как раз по реконструкции. Бумаги, в том числе финансовые. Такого рода занимательное чтение, другому бы показавшееся утомительным, Матвея Макаровича всегда захватывало. Захватило и сейчас, потому как Концевич, судя по всему, правил документацию, уже сданную честь по чести самим Матвеем Макаровичем Громовым. Осталось только в папочку канцелярскую оформить и в любое учреждение по первому законному требованию в лучшем виде демонстрировать. Вера Игнатьевна эти бумаги не любила. Громов имел дело с господином Кравченко, реконструкция была закрыта по всем возможным фронтам. С чего бы этот хлюст в документах рылся?

Через несколько минут в профессорский кабинет вошёл и сам Владимир Сергеевич.

– Это правильно, – одобрил Матвей Макарович. – Амуры до конца сразу доводить не стоит! Ежели намерения серьёзные. А вот здесь вы нужны, это да! Чего это он?

Матвей Макарович немало удивился, увидав Владимира Сергеевича, присевшего рядом с Дмитрием Петровичем за бумаги. За переписанные бумаги! Кое-какие цифры были указаны без учёта скидок для Матвея Макаровича. Там чуть накинуто, здесь чуть наброшено. Нет, оно, конечно, каждый зарабатывает, как умеет и где может. Но это уж сущее чёрт знает что! Учитывая объём работ и использованных материалов, приличная сумма получается. Это ж он и сам такое мог проделать, если б чести не имел! Нет, он и так-то не в обиде, хорошо заработал, но – вот именно! – заработал! А здесь кажется… Нет, не может быть! Только не Кравченко!

– Интересные дела! – пробормотал Матвей Макарович. – Графин-то каждый дурак разъяснить может. А здесь без поллитры никак! И поллитру мне сейчас – никак!

– Вера Игнатьевна попросила к утру привести всё в полный и ясный финальный порядок.

Концевич подвинул бумаги Кравченко. Тот довольно продолжительное время внимательно просматривал. Был холоден. Не комментировал. Возможно, он тоже ни шиша не понимал! Есть такие люди. Посмотрит цифру – через минуту не помнит. Не все такие, как Матвей Макарович. Таких, как он, в принципе очень мало, чтобы каждый погонный аршин того и каждый кубический вершок сего помнить, а равно сколько пядей с кувырком проводов да получетвериков цемента. Но финальная сумма должна была бы запомниться Владимиру Сергеевичу. Хоть приблизительно! Нешто он совсем разницы не видит?!

– Надо же! Нет, понятно, по дороге ко всем ладошкам липнет, но тут этот ваш щедро заскирдовал по амбарам, а не так, чтобы соломинка к сапогу приклеилась. Мне-то оно, может, и всё равно. Я своё получил. Но это, господа… – Матвей Макарович покачал головой.

Помедлив, Владимир Сергеевич обмакнул перо в чернильницу, ещё раз посмотрел на финальную страницу, примерился, собрался поставить подпись…

В дверях появился городовой:

– Доброй ночи, господа!

Владимир Сергеевич отложил перо и поднялся навстречу:

– Здравствуйте, Василий Петрович. Прошу простить за беспокойство.

– Такая наша служба! И ваша и наша! – врач и полицейский пожали друг другу руки. – Не на помойке и не задушенным – уже хорошо, уже маленькая ночная радость!

– Идёмте, Василий Петрович.

Кравченко с городовым вышли из кабинета, оставив Концевича в одиночестве.

– Телится, как благородный, – пробормотал Концевич. Не зло, скорее холодно. В этой холодильной дуэли с Кравченко они были равными соперниками.

Дмитрий Петрович встал, подошёл к окну, закурил.

В сестринской Ася и Марина пили чай. Младенец крепко спал в корзинке, сытый и согревшийся. Ася чувствовала, что она чем-то задела Марину, вовсе того не желая, потому что движения Асины никогда не были продиктованы желанием принести кому-то неприятности. Тем более – Марине, этой славной, такой же бедной, как и сама Ася, девушке. Разве что Марина буквально поклонялась Вере Игнатьевне, к которой Ася относилась… неоднозначно. Пусть будет: неоднозначно.

Ася глубоко завидовала Вере Игнатьевне, чего греха таить. До знакомства с княгиней Анна Львовна, чистая душа, понятия не имела, что такое зависть. Она была благодарна всему миру за всё. Явление Веры Игнатьевны обнаружило в глубинах Асиной души такой ил, такую муть, что ей становилось страшно: в приюте выращивали богобоязненно и зависть порицали. Лучше б у Аси получилось задеть княгиню, чем безобидную Марину, судя по всему, глубоко несчастную. Хотя Марина Бельцева и не любила болтать. Что же такого Ася могла сделать или сказать? Лучше один раз спросить, чем сто раз размышлять.

– У тебя что-то случилось, Марина?

– С чего вы взяли, Анна Львовна?

– Мы же с тобой на «ты», и ровесницы. Прям Анна Львовна!

– С чего ты взяла? – не меняя прохладного тона, поправилась Бельцева.

– Ты… убежала. Где-то была. Глаза красные.

– Я даже к тем, кто много младше меня, должна была обращаться на «вы» и по имени-отчеству! – помолчав, невпопад сказала Марина. Скорее чашке чая, нежели Асе.

Ася посмотрела на неё заинтересованно, но со всем возможным участием, которое она искренне испытывала. Её движения всегда были обусловлены в основном тем, чтобы никого не ранить. Хотя весь её опыт, пусть малый, но всё-таки интенсивный, говорил в пользу вот чего: невозможно излечить рану, не разбередив её, не принеся боль. Ася не понимала, что в данной конкретной ситуации ей лучше ничего не говорить, ничего не делать, попросту не лезть. Как не понимают этого тьмы и тьмы добрых людей, сующихся куда не просили, лишь потому, что они невозможно добрые. Добрые до несовместимости с миром, полным ран. Наличие самих ран мира так ранит добрых людей, что лучше бы этим добрым людям идти мимо ран мира, но добрые люди бросаются на раны мира, как собаки на медведя, и побуждения их при этом самые добрые. Не умеющий врачевать, не жалей! Не умеющий понимать, не жалей! Не умеющий говорить, промолчи! Не умеющий видеть, отведи взор!

Марина всхлипнула и прошептала:

– К господским детям я обязана была обращаться на «вы». Тем временем их папенька…

– Что «их папенька»? – не сумела промолчать неумёха Ася. Но так ласкова она была, так похожа на подругу или сестру, которых никогда не было у Марины… Бельцева набрала воздуху. Но не решилась и выдохнула попусту, помня горячую проповедь про убийц. Помолчав, решила зайти с другой стороны.

– Ася, ты в чём последний раз исповедовалась? – спросила она шёпотом.

– На то и исповедь, чтобы только между мной и Богом, – ответила Ася, улыбнувшись.

– Ты же понимаешь, что не Богу исповедуешься, а священнику. Священник – такой же человек, как и ты.

– Священник связан тайной. Он как врач.

– То есть если исповедоваться в чём-то… страшном, то священник никому не расскажет? А если священник как врач, то можно ли считать рассказанное врачу за исповедь?

– Я не знаю. Нет, не расскажет. Я думаю. Хотя… Марина, я знаю так же мало, как и ты. Но не представляю себе, в чём таком страшном ты могла бы признаться, – не умеющая врачевать, понимать, говорить и видеть Ася вместо того, чтобы не жалеть, промолчать и отвернуться, ещё и взяла легкомысленный тон: – Конфету хозяйскую съела?

– В убийстве!

Марина сказала это просто, не глядя на Асю. Она уже поняла, что та не станет ей подругой или сестрой. Права была Вера Игнатьевна! Зачем? Зачем это так жжёт? Вера Игнатьевна её поняла и не обвиняла. Иван Ильич нашёл нужные слова. Зачем же ей ещё что-то? Мало быть невиновной?! Надо непременно ощутить вину и стребовать с Бога прощение?

С Аси сползла улыбка. Он сидела, таращась на Марину, понятия не имея, как реагировать.

– Вы, Ася, дура! – сказала Марина. – Но вы не расстраивайтесь. Я точно такая же дура, как и вы! Права была Вера Игнатьевна.

Да, Марина была права. Она была такая же дура, как и Ася. Но Марине и в голову не пришло, что слова «права была Вера Игнатьевна» Ася примет на свой счёт. Решит, что княгиня именно о ней, Анне Протасовой, такое сказала. Причём именно Марине Бельцевой. «Княгиня, тоже мне, сплетничает, как последняя кухарка!» Ася страшно разобиделась и страшно возгордилась разом. Разом забыв об «убийстве», совершённом Мариной Бельцевой. Может, и говорили бы что дальше, да тут в сестринскую вошли Владимир Сергеевич с городовым. Кравченко обратил внимание на то, что обе барышни сидят, глядя в никуда, странно как-то.

– Вы будто привидение увидали, – озвучил городовой мысли Владимира Сергеевича.

– Ежели бы! Никто из вас меня в упор не видит, – скривился Матвей Макарович, давно присутствующий здесь при занимательнейшем разговоре Аси и Марины.

Впрочем, их болтовня ему была без нужды. Он ощущал все круги их сознания. И того, что поинтереснее, и страшнее, и больше, и… тоже часть сознания. Как бы это определить? То, что как фундамент. Что-то под сознанием. Подсознание. И коль даже у столь юных дев эта часть была как нечто, уходящее в бездну, под сознанием этих девиц было пока девственное болото. Уже не светлые воды, нет, увы. Вот у господ Кравченко и Концевича, хоть и разные конструктивные решения подсознания были, но это были уже фундаменты. Вот городовой – чистый человек, регулируемая запруда, простые понятные рукава. Нет, под сознанием не только фундамент, уходящий в воды. Господи, зачем это всё ему?! Когда бы Матвей Макарович о таком задумывался?! Да и что он сам такое сейчас? И где? Сознание или под сознанием, или всё вместе, причём вместе с миром!

Матвей Макарович снова ощутил предчувствие вибрации и предпочёл ретироваться, моментально оказавшись рядом с тем Матвеем Макаровичем, что лежал на койке в палате. Незаметно для себя этот Матвей Макарович научился оказываться там, где хотел, стоило ему лишь пожелать этого. Он подавил в себе желание оказаться рядом с Алёной Степановной. Он чувствовал, что если пожелает оказаться в стране тибетцев, то сей секунд там и очутится. А вот сохранится ли путь к тому Матвею Макаровичу? Нет, не сохранится. Из подсознания можно вернуться. Из надсознания обратной дороги нет. Сиди у себя, коли не хочешь стать привидением! Ишь, шляется, любознательный!

– Привидений бояться не стоит, – сказал городовой сёстрам милосердия. – Страшен исключительно живой человек. Добрый вечер, барышни! Будем оформлять протокол, показания, изъятие улик и всё положенное в таких случаях.

Глава VIII

Дела Веры Игнатьевны и Александра Николаевича привели их не в клинику, а к княгине на квартиру.

После дел, лёжа в постели счастливый, как в первый день творения, то есть совершенно безалаберным животным счастьем, превращающим на некоторое время любого, даже самого умного молодого человека в полнейшего глупца, младший Белозерский любовался Верой Игнатьевной, облокотившись на локоть. Вера, признаться, казалась равнодушной.

– Чего таращишься?

Александр Николаевич опешил. Хотя он и попривык к Вере Игнатьевне, но она прореживала подобного рода свидания так, чтобы он успел подзабыть о её манерах. И он снова и снова попадался, как неопытный мальчишка. Или влюблённый мужчина. По уши влюблённый мужчина любого возраста нет-нет да и окажется в дураках.

– Любуюсь! – сказал он и откинулся на спину. – С господином Покровским вы, наверное, не изволили себя вести подобным образом.

Вера не обиделась. Вера рассмеялась. Легко поднялась, насмешливо бросив:

– Не так. Точнее, так. Именно так! Именно так, как ты. С той разницей, что мне было пятнадцать, когда я подобным образом себя вела. Пятнадцать, Саша! А не двадцать пять!

Она подняла с пола халат, накинула. Александр Николаевич вскочил и выдал con passione[37]:

– Это тебя его равнодушие сделало такой? Такой циничной, такой закрытой… сукой!

– Открытой сукой, – Вера, улыбнувшись, распахнула полы халата. – А ты в обнажённом виде, гневно ниспровергающий меня с вершин, ну просто олимпийский бог, ни дать не взять! Только не скачи, будет совсем прекомично.

Он так пыхтел, что она сжалилась.

– Никто не равнодушен. Покровский не был равнодушен ко мне. Я, Саша, неравнодушна к тебе.

Вера вышла из спальни. Разыскав брюки, впрыгивая в них на ходу, Белозерский поскакал за ней – и это действительно было прекомично.

– Вера, подожди! Вер! Вера Игнатьевна, погоди ты, чёрт!

Он таки растянулся на пороге.

– Не торопись, – донёсся до него смех Веры. – Не ровён час, успеешь!

Через полчаса, попив пустой кофе, пошли в клинику. Есть у Веры было нечего. Георгий жил при клинике, Егор – в бараке при карамельном цехе товарищества Белозерского. Мальчишка часто наведывался к Вере Игнатьевне в ванне понежиться, книжку почитать. В остальном барских замашек за ним не водилось. Работал добросовестно, газетами промышлять бросил. На хороших харчах – кормили на фабриках Белозерского прилично – быстро набрал стать, положенную возрасту. Стал и не мальчишка, и не мужик, а так – сгусток жизни четырнадцати лет. Всерьёз занялся физкультурой.

Вера и рада, что в доме шаром покати. На борщах Георгия никакие гимнастики не помогут, разве из Давида станешь Голиафом.

– Ты, Саша, оставь в покое наш половой вопрос. Ты же не подросток, чтобы всякий всплеск гормонов за любовь принимать. Мы с тобой договорились, что без влюблённости и обоюдной приятности то, чем мы занимаемся, скотство. Договоримся окончательно: мы влюблены друг в друга, нам обоим приятно. Егорка, ей-богу, взрослее тебя, днями рассказывал, что нравится ему одна девчонка из упаковочного цеха, но никаких глупостей он себе позволять не намерен. Нет, ты слышишь?! Не намерен! Вчерашний беспризорник, от роду четырнадцати лет! Он понимает природу своего влечения, но очень помогает физкультура. Собирается копить на университет. Курс гимназии сдаст экстерном как получивший домашнее образование. Он очень и очень неплох! Мамка его, царствие ей небесное, в последние годы её непутёвой жизни совсем опустилась, но до того всё же учительницей была. Да и папка, поминай как звали, хотя и дрянь бесовская, однако же, видимо, башковитый был. Егор на лету хватает. Я иногда с ним занимаюсь, ему часа достаёт на то, что иной в месяц не разгрызёт.

– Неужели вы умеете привязываться, княгиня?!

– Не ёрничай. Вот так, Саша, устроен мир божий. Кто-то жаждет, вкладывается, ни в чём сыночку не отказывает – а на выходе такой болван, как ты! – она шутливо постучала костяшками пальцев ему по лбу. – А бывает, никому не нужен, от случайности, мамку с места гонят: вишь, не в браке родила. Она падает всё ниже, её зарезывают в пьяной драке – по итогу на свете есть парень Егор, которого, я уверена, ждут великие дела.

– Не такой уж я и болван, Вера Игнатьевна, – с примирительной нежностью сказал Белозерский. Он поцеловал Вере руку, прижал ладонь к груди. Он понимал, отчего она привязалась к Егору. Если слово «привязалась» в контексте Веры вообще можно было считать характеристикой.

– Знаю, – она мягко отняла руку, и они продолжили путь. – Потому и говорю: сосредоточься на пациенте Громове. Интереснейший случай. Как минимум с точки зрения механики мозга.

Большая часть всего происходящего с нами сосредоточена именно здесь! – Вера остановилась, притянула его к себе и поцеловала в лоб. – Мы ничего не знаем, Саша, ни-че-го! Наш мозг – карта вселенной! Но мы не умеем читать эту карту. Мы ничего не знаем о мозге, как ничего не знаем о вселенной. Единственное, что мы знаем о мозге достоверно: он живёт у нас в черепной коробке. Единственное, что мы знаем о вселенной: в ней живём мы. Попытка сопоставить эти два простых факта приводит наше незамысловатое мышление к рассмотрению простейшей неориентируемой поверхности, односторонней в евклидовом пространстве.

– Лист Мёбиуса! – воскликнул Белозерский.

– Древнейший топологический объект. И всё, что мы можем, – это разрезать его…

– И получится одна длинная двусторонняя лента! – подхватил Белозерский.

– Что же это нам даёт?

– Примерно… ничего, – он пожал плечами.

– Ага. Как и знание о том, что у нашего мозга два полушария, – и княгиня пожала плечами. – Но я рада, что тайны и загадки грандиозных масштабов отвлекли тебя от чувств о волнениях совокупляющихся букашек.

– Совокупляющиеся букашки тоже являются частью вселенной! – подмигнул Александр Николаевич.

Ах, как он был мил в тот момент!

– Тьфу ты! – рассердилась Вера на то, что он так мил. – Пойми, у совокупления как такового нет чувств! Всего лишь инстинкт, направленный на продолжение рода. Точнее, на сохранение популяции. И как это ни прискорбно, но доктрина церкви нисколько не противоречит учению Дарвина. Напротив! Как бы мы ни вмешивались, у Бога, или, если угодно, вселенной – свои планы. Любовь здесь ни при чём. И аборты – ни при чём. Когда букашек станет слишком много, то для того, чтобы они не пожрали ресурс и не уничтожили планету, природа, или бог, – как ни назови – создаст какой-нибудь иной регулирующий механизм. И он может показаться чудовищным текущей генерации букашек.

– Что же это будет за механизм?

– Почём я знаю? Могу предположить, к примеру, из очевиднейшего: гомосексуализм из развращённой забавы для пресытившихся или же, напротив, не имеющих поблизости особей противоположного пола для удовлетворения сексуального голода превратится в норму. Потому что, сколько бы и как бы ни любили друг друга господа Белозерский и Покровский, от этой любви не родится новой букашки и луг будет спасён.

– Фу-фу! Отчего это именно Белозерский и Покровский?!

– Только это вызывает твоё «фу»? – рассмеялась Вера. – Отчего же в принципе сразу «фу»? Хорошо, не Белозерский и Покровский. Представь себе, как наш добрый Иван Ильич приносит кофе в постель нашему отважному Георгию Романовичу… И поверь, природа, жаждущая сохранить ареал обитания букашек в целости и сохранности, замысловато перепропишет мозг. Молодые люди вроде тебя будут умиляться подобным картинам.

– Вера, прекрати! Меня сейчас стошнит!

Они подошли к парадному входу клиники. Происходило что-то неладное. Персонал, молодые лекари, Кравченко – все пребывали в очевидной нелепой растерянности. Мизансцена: Анна Львовна, грозная, как растрёпанный воробей, тянет корзину с одного конца, а городовой (в некотором недоумении) – с другого. Волноваться, собственно, особо не о чем, субтильная сестра милосердия вряд ли сборет мощного Василия Петровича. Видимо, оттого все прочие предпочли ограничить себя ролью недоумённых зрителей. Вера тут же сообразила, что за ягодка в лукошке. Но не упустила возможности комментария, обращаясь к Белозерскому:

– Люди своими жалкими попытками осознать, что есть два плюс два, исковеркали внятные библейские инструкции. Как результат: запрет на аборты становится запретом рожать «во грехе». Тьмы дурочек, запуганных не столько Богом, которому вряд ли импонирует роль пугала, бессильны не только перед природой, но и перед обществом. И наказывает дурочек не Бог! И не природа. Природа лишь велит действовать сообразно задуманному Богом. А пугало и палач – как раз то самое «приличное» общество! Доброго рассвета, дамы и господа! – поприветствовала Вера собрание. – Анна Львовна! – не дожидаясь отклика, повысила она голос до фронтового. Впрочем, тут же вернулась к гражданской октаве. – Анна Львовна, дорогая моя, будьте так любезны, отдайте представителю власти подкидыша без лишней суеты и столь умилительных треволнений. Я правильно понимаю ситуацию? – обратилась она к Василию Петровичу.

Городовой кивнул. Ася, однако, корзинку не выпустила.

– Василий Петрович младенцу ничего дурного не сделает, напротив, как все мы помним[38]. Вы, Анна Львовна, не мать подкидышу.

С Аси наконец спало наваждение, руки обмякли, и корзинка обрела покой в могучей хватке Василия Петровича. В его глазах читалась подробная благодарность Вере Игнатьевне: мол, он тут уже с четверть часа пантомиму изображает; эта вцепилась, а как её оторвать – никто сообразить не может, не силой же! А в остальном нормально всё. Мужчинам только неловко…

Вера улыбнулась Василию Петровичу. Тот, ободрённый пониманием и растроганный, надо признать, неуместно жалким видом Аси, как умел постарался успокоить сестру милосердия, имея в уме: мол, человеческий детёныш – не то же самое, что котёнка подобрать по простой прихоти.

– Вы, барышня, сможете навещать девочку в приюте.

Ему бы на этом и удалиться с «добычей» по своим делам, коих одних чернильных ему по долгу службы – до полудня дай бог управиться. Но именно добрейший Василий Петрович, ангел-хранитель всех нищих, убогих и беспризорных вверенной ему территории, брякнул следующие роковые слова:

– Правда, удочерить не удастся. Об этом забудьте.

У некоторых листы Мёбиуса такие жиденькие, всё больше ленточки тонкие, разрезай и пиши по ним предсказания для японских печенек[39].

– Почему?! – обрела Ася дар речи и уставилась на городового широко распахнутыми, детскими ещё глазами.

Вера усмехнулась, покачав головой. Присутствующие переглянулись. Василий Петрович, более всех смущённый, выдавил:

– Потому что вы… барышня. Не замужем вы!

Ася залилась краской. Дурой себя выставила, позор какой! Её так захлестнули чувства к брошенной новорождённой девочке, что она забыла элементарное. То, что известно всем.

Никому не известно было, что Матвей Макарович Громов пригорюнясь стоял у койки, на которой лежал… Матвей Макарович Громов. И ему самому ничего не было известно. Единственное, что он мог: с интересом наблюдать, как Вера Игнатьевна держала одну руку на запястье, а другую – на шее того, а Александр Николаевич трубкой по груди тому водил.

– Здоров как бык! – резюмировал Белозерский, изучив сердечные и лёгочные движения пациента.

– А когда иначе говорил?! – горделиво расправил плечи Матвей Макарович.

– Асимметрии пульса не наблюдаю. Насчёт «здоров» я бы не горячилась, – Вера кивнула на лежащего Матвея Макаровича. – Когда здоров человек, в нём сознание есть. А где его сознание? Ау! – профессор огляделась по сторонам. – Корабль может быть весьма неплох, кто спорит. Но если его покинул капитан…

– В сознании я! – в отчаянии воскликнул Матвей Макарович, которого никто, как и прежде, не слыхал. – Или… сознание – я? А он… всего лишь корабль… Тьфу ты, тело! Но я же… Я же – Я!

Матвей Макарович снова ощутил предчувствие вибрации. Ему захотелось отдаться той волне, что непременно воспоследует за предчувствием.

– Очень хочу его вытащить. Вернуть ему сознание. Он такой славный мужик, огромная редкость! Счастливый человек, жена его обожает, он – её. Дети у них славные. Внуки. Не зря землю топчет – строит!

Слова Веры Игнатьевны заставили Матвея Макаровича подавить желание отдаться волне, отдалиться от того… Не время сдаваться на волю волн! Капитан не бросит корабль!

– Дух, стало быть, в тело? – улыбнулся Белозерский.

– Если тебе так привычней. Определяй сознание как угодно. Я предпочитаю считать это алгоритмом, который необходимо вернуть в «пользовательскую оболочку» – корпус человека. У меня есть своекорыстный интерес, помимо всего прочего: хочу выяснить, понимает ли он язык метафор.

– Зачем?!

– Ах, вы слишком увлекаетесь мясом, мой дорогой ремесленник. Вы одарённейший хирург, но Константин Порудоминский, наш нейрофизиолог-мечтатель, меня бы с ходу понял. Вы стали меньше читать, меньше интересоваться смежными областями, это меня расстраивает. Кажется, ваши букашкины забавы крадут у вас время, и вам надо бы брать пример с Егора, – княгине нравилось дразнить ординатора.

– Ой, ну хватит! Ближе к делу! – рявкнул Матвей Макарович, которому было чрезвычайно любопытно.

– Все выжившие с опухолями мозга, – продолжила Вера Игнатьевна, – имели траченной его правую половину. Фактически она им была просто не нужна. Для жизни букашки, Саша, и букашки хорошей, отличной букашки, – она кивнула на того Матвея Макаровича, – на нашем жирном лугу, сдаётся мне, и не только мне, достаточно левой половины мозга. Разрезанного листа Мёбиуса. Одной его поверхности.

– Допустим. Но зачем же нам тогда правое полушарие?

– Ответ очевиден и прост: писать стихи, музыку, мечтать…

– То есть быть не просто букашкой? – ехидно вставил Александр Николаевич.

– Букашка с воображением не перестаёт быть букашкой. Но… и для чего-то ещё. Есть ещё и взаимодействие.

– С богами? Миф, упомянутый Платоном, приобретает новый смысл! Наш разделённый мозг и есть те половинки…

– Саша, остановись, – Вера поднялась. – Не превращай ерунду в ерунду сакральную. От этого до сумасшествия – один шажок, берегись! Жизнь букашки с воображением невероятно печальна. В пестиках и тычинках ей чудится любовь. Любому мифу вообразительная букашка найдёт подтверждение. А нам всего лишь необходимо не напортачить. И наш славный Матвей Макарович вернётся живым-здоровым к своей букашке-жене!

– Вот это дело, – обрадовался Матвей Макарович. – Вы уж не напортачьте! Я вам всё без халтуры делал, вот и вы будьте милостивы. И это… пожениться бы вам, что ли? Детишек завести. Языками молоть – хлеба не поешь!

Вера Игнатьевна внезапно подумала: а как бы славно было выйти замуж за Сашу Белозерского! Завести с ним детишек. Господи, глупость какая!

Она рассмеялась. Встряхнула головой.

– Ты чего?! – удивился Белозерский.

– Иди в ординаторскую. Я здесь прилягу. Надо бы отдохнуть немного. В моём кабинете Кравченко отчётность в окончательный порядок приводит. Отец твой завтра желал посмотреть.

– Папа просто любит, чтобы…

– Саша, нет ни малейшей нужды ни защищать Николая Александровича, ни тем более оправдывать. Мы взрослые люди, не в игрушки играем. Я знаю, что купец Белозерский доверяет мне безмерно – так, как я, скорее всего, не заслуживаю из-за моей неопытности в подобных делах. Деньги любят счёт. Тем более что это не одноразовое благотворительное мероприятие, а благодаря Николаю Александровичу – акционерное общество.

Перед тем как выйти, Александр Николаевич заявил:

– Я на букашечные совокупления не согласен! Так и знай, Вера! Я люблю тебя!

Вера, присев на кровать, тяжело вздохнула. Это всё могло бы быть так прекрасно… где-нибудь на поворотах листа Мёбиуса. Но не в этой конкретной точке трёхмерного пространства.

Рядом присел Матвей Макарович.

– Там ваши господа-счетоводы такие валенки валяют, Вера Игнатьевна, любо-дорого. Так считают, что размотать – бес ногу сломит. Я бы подумал, что ни хрена они в бухгалтерии не секут, кабы не знал, что кто-то из них точно сечёт слишком хорошо. И это Дмитрий Петрович. А вот Владимир Сергеевич… он или правда ни черта в этом не понимает, как и вы, либо в сговоре, что мне трудно предположить для такого человека. Оно и славно, что старшой Белозерский завтра бумаги-то поглядит. Он старый пёс, все фокусы знает. На вас он их точно не повесит. Но в делах должен быть порядок, это да. Хотя у финансовых потоков такие мелиораторы стоят… – он махнул рукой. – Да и до того ли мне, а?! Мне сейчас совсем о другом волноваться стоит. Вы же поутру голову мою потрошить собрались.

Он и не заметил, как княгиня прилегла и моментально уснула. Двух часов вполне хватит, чтобы полностью восстановиться. А то, что ей снится, что по палате ходит Матвей Макарович и разговаривает с ней, – это мозг так обновляется. Спит в одной палате с пациентом Громовым – что же ей ещё будет сниться? Путешествие обитателя звезды Сириус на планету Сатурн?[40] А то, что Громов, опытный подрядчик, разглагольствует про бухгалтерию, – это понятно: с такими-то расходами на клинику как эту чёртову бухгалтерию из головы выкинешь?! Всё, абсолютно всё на этом свете можно объяснить, хоть платоновских андрогинов, тем, что наш мозг разделён на две части. Седалище тоже, кстати, разделено на половинки. И вообще, если так судить-рядить, человек в целом половинчат… неувязанный какой-то в целом человек…

Проснулась она полностью отдохнувшей. Выбросила все сторонние мысли, чувства – как всегда делала, собираясь взять в руки хирургический инструмент.

Операционная была идеальна. Вере Игнатьевне, побывавшей в лучших европейских клиниках, было нисколько не стыдно за обновлённый операционный блок. Хотя, если бы её дух обладал способностью бродить вне тела, наверняка бы предпочёл оказаться на войне. В санитарном поезде с опознавательными знаками Красного Креста. Удивительно, как в человека, в самую суть его, в сознание, в «под» и «над», прорастает ад. Нет, неверно. Не сам ад, а возможность выбраться из него.

Взбирались вверхъ, онъ первый, я во слѣдъ,

Пока узрѣлъ я въ круглый выходъ бездны

Лазурь небесъ и дивный блескъ планетъ,

И вышли мы, да узримъ своды звѣздны[41].

Или не это – ибо каждый раз, выбравшись из операционной, Вера Игнатьевна могла видеть звёзды, – а то, что ты на себе вытягиваешь из бездны тех, кого способен выручить своим искусством, чей дух возвращается в должное тело благодаря тебе. А потом хоть укурись под звёздными сводами!

Большего тут не сделать.

И больше тут не о чем говорить!

Матвей Макарович Громов был уложен на операционном столе на левый бок. Голова его была выбрита. Правая теменная область обложена операционным бельём. На коже метиленовым синим была прочерчена область трепанации. В ассистенты Вера Игнатьевна взяла, само собой, Белозерского. Во-первых, именно он жаждал этой операции, был инициатором расследования анизокории, забирал парализованного пациента из дому. Во-вторых, Александр Николаевич был талантливейший хирург. А Константин Порудоминский, грезивший нейрофизиологией, просто присутствовал, ему достаточно наблюдать.

Тысяча рассуждений, исследований, предположений и дискуссий не значат ничего там, где важна точность скальпеля и сноровка руки, его держащей. Молодой врач Порудоминский всё осознавал, и присутствие своё на операции воспринимал с интересом и радостью, не замутнёнными профессиональной ревностью. Напротив, хирургов он немного презирал, как молодой человек, получивший отвлечённый диплом архитектора, может поначалу несколько свысока взирать на мастеровых всякого рода и племени. Ровно до тех пор, пока ему не понадобится грамотный плотник, каменщик или электрик. Или квалифицированный прораб, каковым и являлся лежащий на столе пациент.

Александр Николаевич ловко выполнил инфильтрационную анестезию. Раствор кокаина пропитал кожу и подкожку. Матвей Макарович Громов стоял рядом с Порудоминским и с интересом наблюдал, что сейчас проделывают с тем.

– Мы вскроем черепную коробку, сформируем кожно-костный лоскут и… определимся интраоперационно.

Анна Львовна подала профессору скальпель.

Матвей Макарович, поглядев на выступившую кровь, перекрестился и пробормотал:

– И сказал Господь: не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками, потому что они плоть… – и вышел из операционной комнаты.

На столе в кабинете полицмейстера стояла та самая корзина. Рядом лежал отчёт городового по произошедшему за истекшее дежурство. Сам Василий Петрович стоял навытяжку, пока Андрей Прокофьевич любовался через окно на утренний пейзаж. Так длилось уже добрых минут пять.

Василий Петрович откашлялся.

– Можно сказать, спокойно сегодня… – он ещё раз кашлянул. – Два бытовых смертоубийства. Разок муж – жену. Другой – жена мужа. И вот! – он кивнул на корзинку. – Преспокойнейшее дежурство по нынешним временам.

Полицмейстер молчал. Городовой основательно прокашлялся от нарастающей неловкости. Он и так-то не слишком понимал, зачем его призвали в кабинет с личным отчётом. Но за Андреем Прокофьевичем слава ходила хоть и строгая, но добрая. Опять же, судя по антуражу, подброшено дитя из состоятельного дома. Мало ли! Не его ума дело. Вот пусть полицмейстер и думает. Ещё немного помолчав, Василий Петрович спросил:

– Я могу идти, Андрей Прокофьевич?

– Да-да, конечно! Иди!

Андрей Прокофьевич наконец обернулся.

– Так это… Я возьму? – кивнул на корзину городовой. – Вещественное доказательство. Дело дохлое, оно понятно. Но приобщить надо.

– Я сам, Василий Петрович. Сам… Ты ступай.

Городовой был немало удивлён, но скрыл. Тебе начальство не для того, чтобы брови задирать, а для того, чтобы приказы отдавать. Надев фуражку и отдав положенную честь, Василий Петрович покинул кабинет полицмейстера.

Андрей Прокофьевич запер дверь. Вернулся к столу. Прикурил папиросу. Глубоко затянулся несколько раз. И только после этого взял в руки пелёнку из корзинки. Это была дорогая батистовая пелёнка с отлично известной ему монограммой из двух переплетённых букв А.

Он взял со стола фотографическую карточку старшей дочери, любимой, обожаемой, ненаглядной – в отчаянной надежде, что он ошибается. Анастасия, ещё крошка пяти лет, сидит у него на коленях. В прелестной ручке её зажат белоснежный платок с такой же монограммой. Такие же переплетённые инициалы вышиты и на воротничке.

Фотографию он убрал в ящик стола. Корзину с пелёнками и свивальниками тоже удалил с глаз. Докурил. Отпер дверь. Вернулся к столу. Служба.

Глава IX

Матвей Макарович Громов был успешно прооперирован.

Успешно – с точки зрения оперативной техники. О каком-либо ином успехе пока говорить не приходилось. Но и то было славно, что опухоль была доброкачественная, только подпёрла мозговой ствол, но не проросла в него. Так что, если удачное удаление полушария мозга – успех… А отчего бы и не успех?

– Не во всякой игре тузы выигрывают! – будто бы озвучив мысли Веры сказал Александр Николаевич, закончив физикальное обследование Громова.

– Буреешь, мой мальчик, – усмехнулась Вера. – Вот так вот, да? – указала она подбородком на забинтованную голову Матвея Макаровича. – Ни волнений, ни сомнений, а лишь циничное цитирование плодов раздумья Козьмы Пруткова.

Впервые на её памяти Белозерский не взвился на «мальчика». Что ж, он действительно растёт.

Александр Николаевич пожал плечами и произнёс:

– Вам, конечно, хотелось бы, чтобы я плакал. Тогда вы бы мне равнодушно бросили из тех же плодов: «Огорошенный судьбою, ты всё же не отчаивайся!» Перед нами между тем, Вера Игнатьевна, живой человек. А вы шутить изволите!

– Рано! Рано нам ещё меняться ролями, драгоценный мой. Так что отставить пикироваться и доложи профессору!

– Пульс, сердцебиение, частота дыхания – в норме. Почему же он не приходит в сознание? Опухоль удалена, ствол мозга ничто не травмирует… – он посмотрел на Веру с отчаянной детской надеждой.

Всё-таки он ещё мальчик, и «цинизм» его сродни «цинизму» Кости Порудоминского, читавшего стихи полумёртвому малышу[42].

– Может, нет у Матвея Макаровича теперь никакого сознания. Ушло. Мы мало что знаем о теле. И мы ничего не знаем о душе, Саша. Но тело пациента Громова функционирует отлично. Нам остаётся то, чего более всего не терпят хирурги, – ждать.

Матвей Макарович сидел на скамье на аллее, ведущей к парадному входу в клинику. Сидел с тех пор, как вышел из операционной комнаты, где доктора кроили череп того Матвея Макаровича. Погода была не очень, какая она ещё бывает по утрам в весеннем Питере. Но прохлады Матвей Макарович не чувствовал.

Привычных земных чувств становилось всё меньше. Они блекли по сравнению с тем, что он начинал предощущать. Он чувствовал себя с миром, он понимал, что надо перестать быть с Матвеем Макаровичем Громовым и стать с миром. Пойти с миром. Люди не понимают простых вещей, не чувствуют их радости, очевидности. «Покойся с миром» – живые произносят механически, мало кто даёт себе труд почуять, что есть сия формула.

Сейчас Матвей Макарович будто увидел мир впервые. Ещё не стал с миром, не пошёл с миром, но уже начал его воспринимать. Будто бы прекратил следовать неуклонно некой программе выполнения задач и достижения целей. Хотя он любил и задачи и цели. И пути решений и достижений. Но перед его душой приоткрывалась завеса абсолюта неизведанного и непознанного, и ему хотелось туда. Его охватила радостная готовность: как сухой лист вздрагивает, прежде чем быть сметённым порывом ветра, так и…

Действительно, дуновение. Но ещё не то. Не оттого. Всего лишь по аллее торопливо прошла его жена, Алёна Степановна Громова. Почерневшая, словно без лица. Она всхлипывала, не замечая никого и ничего вокруг.

Матвей Макарович поднялся со скамьи.

Радостная готовность не исчезла. Но он отложил от-бытие в не-бытие. Мужик он или кто, чёрт возьми?! Не может он оставить Алёну. Ниццу обещал? Обещал. Так исполняй! Да и какая ж бабе из плоти и крови опора из абсолюта непрерывности, когда всё фундаментальное зиждется на понятии предела?![43] Всему свой черёд, за которым череда черёд и всяческая череда. Определённый порядок быть должон.

– Почему решили, что дух покидает только мёртвое тело? Мы же сами из молнии сделали лампочку! – он хохотнул, вспомнив страхи доброго Ивана Ильича. – Пожалуй, прав славный ворчун: искре место в потоке небесного электричества! Тоже мне, дело для Света – праху земному сортир освещать. Но раз и таковой порядок имеется в череде порядков, наше дело – исполнять.

Бросив последний взгляд на те небеса, что выше неба, он пошёл следом за женой.

– Иду я, Алёна Степановна! Иду! В инструкции чётко прописано: и прилепится к жене своей; и будет одна плоть. Не успеют остыть сырники, тут тоже радости и благодати – череда!

Пациент Громов всё так же лежал с перебинтованной головой, не желая подавать признаков осознанной жизни, хотя тело его было полно ею. Белозерский бороздил палату ничуть не хуже, чем прежде это делал профессор Хохлов.

– Саша, прекрати мельтешить, – попросила Вера.

Он моментально остановися.

– Вера Игнатьевна!

– Господи! Чего ты так орёшь?! Излагай своё «озарение».

– Вера Игнатьевна! Введём ему вытяжку из надпочечников, а?! – понизив голос, бегло проговорил Белозерский.

– Ага, – скептически отозвалась Вера. – Ещё давай треснем его по черепу молотком! Тоже метод. Мне, ординатор Белозерский, нужна жизнь. А не моментальный прощальный всплеск сознания.

В палату ворвалась Алёна Степановна, не замечая повисшую на ней худосочную Бельцеву:

– Нельзя! Только после операции. Доктора там.

– Голову резать, меня не спросившись?! – набросилась Алёна Степановна на Веру Игнатьевну. Она наконец стряхнула с себя Бельцеву (на неё и вызверилась).

– Докторам ничего нельзя, не спросившись жены! – Алёна Степановна замахала у профессора перед носом указательным пальцем: – Я же была вчера! Вы почему?.. Засужу!

– Батюшки святы, ты кого хошь из мёртвых вернёшь! Прекрати голосить, голова и без того раскалывается!

На супругу глядел Матвей Макарович. Взгляд его был живой, осмысленный, лукавый, любящий. Он пришёл в сознание (или сознание пришло в него). Очевидно, ему было несладко, но он был счастлив.

– Матвей! – радостно воскликнула Алёна Степановна. И без перехода рухнула на колени перед Верой, которой только что угрожала судами, стала целовать её руки, которые профессор пыталась вырвать.

– Матвей! Матвей! – голосила она, не отпуская профессора.

– Да здесь я!

Алёна Степановна оставила руки Веры, на коленках быстро добралась до рук Матвея и стала страстно лобызать уже их, не прекращая бормотать имя мужа. Слёзы счастья лились из её глаз. Вера Игнатьевна старалась справиться с эйфорией, подступающей против воли. При всём трагизме, при всей радости уж больно комичной была реприза.

Отойдя, она прошептала Белозерскому:

– Как любитель плодов раздумья любителю плодов раздумья: «Обручальное кольцо есть первое звено в цепи супружеской жизни». Вот эта-то цепь Матвея Макаровича и удержала. Это настоящее чудо. Только никому не говори. Чудо это есть любовь. Любовь действительно есть. Просто пока не взвешена, не посчитана. Не выяснены её действительные свойства. Любовь – такая же субстанция, как кровь. Потому живёт только при совпадении той сущности с тем потоком.

– Как агглютинин и агглютиноген?

– Если угодно. Если непременно требуются аналогии и формулировки. Но я что-то более важное и значимое сейчас наблюдаю. И даже участвую. Не будь я абсолютно законченной материалисткой, я бы решила, что эта баба вернула дух своего мужика. Вот прям неводом из потока вечности на бережок вытащила. Может, так и есть, а?

– А у нас не так? – в самое ухо прошептал он Вере.

Она отмахнулась.

– Полагаю, это не так замечательно, как кажется со стороны. Займитесь пациентом, ординатор Белозерский. Как вы себя чувствуете, Матвей Макарович?

Матвей Макарович пытался обуздать Алёну Степановну:

– Да не реви ты, дура! Живой я! Умрём в один день, точно знаю. Вера Игнатьевна, я себя чувствую… Это так ужасно: чувствовать себя в теле, у которого разламывается голова.

– Это довольно быстро пройдёт! – Вера улыбнулась.

Алёна Степановна всё не выпускала руку мужа, свободной он гладил супругу по волосам. Обратился к Вере:

– Вы, профессор, любопытствовать изволили, удовлетворю ваш интерес: я могу вообразить только то, что способен сделать.

Что действительно пользу приносит. Поясню примером. Шкаф. Или дом. А в стихи ваши одёжу не повесишь. В картинах и прочих художествах пироги не испечёшь. Но! Я теперь знаю, что у вашего санитара ноги деревянные. Сестра милосердия Ася хочет удочерить подкидыша. А в ваших счетах-фактурах цены на лес безбожно завышены. И кое-что ещё знаю, но то такое – словам не даётся и вообразить невозможно, если кто и воображает себя способным. Если ваше «мечтать» равно «планировать» – это я умею. Иносказания тоже понимаю. Козьму Пруткова люблю, чего читал – наизусть знаю.

У Белозерского округлились глаза. Вера, напротив, слушала спокойно. – Сознание, Вера Игнатьевна, штука интересная. Сознание вроде того, чтобы глушить Знание. Поскольку ни одна плоть не выдержит Знания. Но плоть хороша, нечего и говорить.

Он блаженно улыбнулся, аккуратно пристроил голову на подушку и тихо попросил жену:

– Алёна Степановна, сырников хочу, сил больше никаких нет терпеть!

Супруга вскочила:

– Я мигом! Я на рынок!.. Я к дочке! Я скоро вернусь!

– Делом плоть должна заниматься, вот что, – довольно улыбнулся Матвей Макарович.

Дмитрий Петрович вышел на задний двор с пухлым конвертом. Иван Ильич и Георгий дружно работали. Доктор жестом подозвал санитара, но Иван Ильич опередил и первым подскочил к Концевичу, хотя терпеть его не мог. Имена людям придуманы не для того, чтобы их помахиванием ручек подзывали: ишь, цаца какая! Но окоротил себя, и даже выражение лица сделал максимально пристойное, такое, из времён «лихача»: чего изволите? в лучшем виде-с! (В то время как сей Митрий Петрович – «ванькин» клиент, да и только!)

– Доставить по адресу, – распорядился Концевич, всучив Ивану Ильичу конверт. И зашёл в клинику.

Иван Ильич отвесил захлопнувшейся двери поясной поклон. Следом сплюнул от всей души. Хохотнул подошедший Георгий:

– Значит, верно я заметил, что ты его терпеть не можешь.

– Он, понимаешь, за всеобщее народное благо, как я тут днями вызнал. А сам-то народ терпеть не может. Как так? – Иван Ильич развёл руками, пожал плечами. – Жухало! Велено, ишь, доставить. Запрягаем! – Иван Ильич дал конверт Георгию. – Сам запрягу! Ты передохни.

– Не устал я, Иван! Что ж ты со мной носишься, как с убогим? Это прямо обидно. Я когда не двигаюсь, оно больнее, чтоб ты знал, – Георгий пробежал глазами адрес. – Здесь недалеко, нечего запрягать. Господина этого я знаю. Дня не проходит, чтобы от него Вере Игнатьевне букеты не присылали.

Ляпнул лишнего, не в первый раз, что ты будешь делать! Но Иван Ильич в том, что касалось Веры Игнатьевны, умел проявлять недюжинный такт. Потому последний пассаж предпочёл не заметить.

– Что ж ты на деревяшках бегать будешь?

– Зачем бегать? Ходить буду! – засмеялся Георгий. – Ты кончай жалость разводить, не то снова подерёмся. Карета, может, кому нужна будет. А то и все.

– Чего это?!

– Утром видел городового, Василя Петровича, приятель он мой. Душевный человек.

– Ну знаю, что душевный.

– Василь Петровича со службы не отпустили. Волнения сегодня! Сказали наготове быть.

– Оно понятно, волноваться, чай, не мешки ворочать! И ты это, ты про букеты-то мне ляпнул, а дальше молчи себе. У меня, вишь, когда сказать нечего или есть чего, но не надо бы, так я по волнам своей памяти. У тебя тоже, поди, есть куда укатиться под каждое слово.

– Приметлив ты, Ваня!

– А чего ж всё-таки букеты? – понизив голос, полюбопытствовал Иван Ильич.

– Цветы такие, кучей, – доверительно склонился к нему Георгий, подмигнув. – Будто бы сопка. Помню, на самых этих сопках Маньчжурии…

– Молодец! – хлопнул его по плечу Иван Ильич. – Ну ты иди по адресу. А я тут наготове побуду.

В кабинете профессора Вера Игнатьевна сидела за столом в сосредоточенной задумчивости. Белозерский ходил туда-сюда. Остановившись, он воскликнул:

– Этого не может быть!

Вера Игнатьевна никак не отреагировала, и он продолжил топтать пол, теперь ещё и размышляя вслух:

– Предположим: недостаток кислорода из-за сдавления сосудов опухолью плюс последующее действие анестезирующих веществ… Нет, но тогда бы видения – ладно, объяснимо. Но откуда реальность?! Пусть неповреждённый слуховой нерв, положим, работал, воспринимал… Но Матвея Макаровича не было при обнаружении подкидыша!

Вера равнодушно пожала плечами, наконец-то включившись в увлекательную дискуссию Александра Николаевича с самим собой:

– Сёстры милосердия в палате разговаривали. Я о своём любопытстве говорила у его койки.

– А откуда счета-фактуры?!

– Он же работал с материалом…

– Неужели Кравченко мог…

– Не мог! – Вера Игнатьевна резко оборвала Белозерского. Она поднялась и повторила: – Не мог! Владимир Сергеевич не побоялся лишиться всего, оглашая правду о состоянии дел на флоте. Не побоялся! И лишился! Что вернули – могли и не вернуть. Александр Николаевич, мы с вами обсуждаем человека, едва пришедшего в себя после операции гемисферэктомии. У него половины мозга нет! Так что при всей любви моей и к Матвею Макаровичу, и к размышлениям – говорить не о чем! Кроме того, что это отличный случай для статьи. Вот это, пожалуйста, с Порудоминским проделайте, будьте любезны, в соавторстве. И вам и ему не помешают публикации.

Послышался звук недалёкого выстрела. Вера и Белозерский синхронно подскочили к окну.

– Забастовки, стачки, демонстрации. К чему это?! Дарован Манифест, Дума, разрабатываются законопроекты, – Вера Игнатьевна оборвалась, посмотрела на Белозерского. – А что если так… Не для статьи! Просто в голову пришло. Мы слышим выстрел. Но мы не видим выстрел. Слышим и знаем, заметь, не предполагаем, а точно знаем, что стоит за услышанным! Возможно, так и с тем, что мы именуем душой. Вероятно, душа, как и любовь, именно что субстанция. Корпускула в данном примере: пуля, вырываясь из ствола, создаёт волну звука. Волна распространяется. Мы отчётливо ощущаем эту волну. Почему бы и душа, дух – не волна? Просто волна души, духа не фиксируется нашими несовершенными органами чувств. Почти не фиксируется. Возможно, дух Матвея Макаровича настолько крепок…

Прозвучало ещё несколько выстрелов.

– Хватит отвлечённых рассуждений! Идём. Совсем близко. Будут раненые. Я это чую… Увы, для этого не нужны какие-то особенные провидческие способности. Ауспиции тревожны, – Вера горько усмехнулась. – Двадцать седьмого апреля начнёт работу первая Государственная Дума. Некоторые испытывают пустой подъём настроений, иные – преувеличенные ожидания. Большинство полагает, что Дума – это детский праздник, где всем будут раздавать подарки. А это – долгий кропотливый труд. Знаете, Белозерский, что, помимо прочего, вызывает мою неистовую симпатию к вам? Вы далеки от политики государственного устройства. Потому вы – максимально эффективная система преобразования вашей духовной и ментальной энергии в человечность.

Вера поцеловала его. Они вышли из кабинета.

От поцелуя он впервые ощутил не свою радость, а её грусть. Правда, совсем не понимая причин. Вера молода, любима, успешна. Депутат Государственной Думы от партии кадетов. Он был осведомлён и прежде, но только сейчас вдруг осознал. Зачем же ей заниматься тем, к чему она сама расположена с некоторым небрежением?

А зачем лечить людей, если в конце концов все умирают? Нет ли во всём этом некоего лицемерия? Или иначе просто нельзя? Нельзя взять и устраниться боковой тропкой? Но тропки они на то и нахожены – если с дороги свернул, хочешь не хочешь, на другую выведут. А по кущам без видов шататься – одна погибель. Она и так поджидает, глупо её ещё и разыскивать.

Глава X

Время нынче было такое. Сбывалась заветная мечта лучших и истинных сынов России (лучшие и истинные сыны России сосредоточены вне матери, как общеизвестно) – парламент. После вековечных мучений и страданий какое счастье, какая радость! Лучшие и истинные сыны России представлялись не иначе, как «мы, потомки этих страдальцев» (лучшие и истинные сыны России не так часто пахали или бурлачили – где ж развернуться на Женевском озере?!). Именно им, лучшим и истинным потомкам страдальцев и героев, выпала завидная участь воспользоваться жатвой столь обильно политого кровью посева!

Пламенные речи провокаторов слышны были на каждой мирной демонстрации, собранной частью из рабочих, потому что надо поливать посевы свежей кровью, дабы лучшие и истинные сыны России пользовались жатвой. Полив нельзя прекращать.

– Кровь! О как нам не хотелось привести на память это страшное слово в святые дни в преддверии открытия нашего парламента – Государственной Думы! – выкрикивал в толпе измождённый тип, никак не похожий на вчерашнего мужика, нынешнего фабричного.

– Не хочется приводить, так не приводи, занозу тебе под язык! – ворчал городовой, пробираясь к оратору сквозь толпу.

– Но мы надеемся, что употребляем слово «кровь» в последний раз. Отныне в России она более не будет проливаться. Конец крови! Если кровь и будет проливаться, то не мы будем проливать эту кровь! А они! – грозно указал тип на Василия Петровича. – Жандармы!

– Поори мне ещё! Покричи: «Сатрапы»!

Василий Петрович обратился к толпе, состоящей в том числе из случайных любопытных, праздношатающихся и чёрт знает кого. Эпицентром непокоя был именно этот чернявый заводила. Городовой отлично знал, что человек – это одно, а вот толпа – это совсем другой организм. Составляющие толпу утрачивают человечность, перестают быть людьми и становятся стихией. Со стихией управляться сложно, но можно. И можно по-разному. Но он предпочитал без пролития той самой субстанции красного цвета, о которой так духоподъёмно голосил провокатор. Он обратился к собравшимся мягко, со всем уважением:

– Граждане рабочие! Я понимаю ваши требования. Вы уже выбрали депутации, вот-вот начнётся цивилизованный разговор. Зачем голосить за всё про всё, когда ваши пожелания конкретны? Понимаю, обидно, когда одни фабриканты идут навстречу, а другие…

Из толпы раздались выкрики:

– Не нужны нам мироеды! Сами управимся!

– Они жируют, а мы – ишачь не разгибаясь!

– Даёшь восьмичасовой рабочий день!

Выкрики прокатились по толпе, не слишком большой, полиция уже взяла её в цепь. Василий Петрович отметил, что в цепь эту затесалась молодая деревенская девка: рот раскрыт, на руках ребёнок лет трёх. Барская одёжка на детёныше – понятно: нянька, любопытно ей, как тут в городе чего. Экономию разводят, дурищ нанимают, потом плачут. Толпа начала гудеть. Слишком хорошо знал Василий Петрович характер этакой вибрации и то, что к добру она не ведёт. Положив руку на кобуру с красным шнуром, он зычно, но всё ещё ласково произнёс:

– Тихо! Я могу и не так. Я к вам, товарищи, с доброй волей.

Сами знаете, Трепов[44] приказал полиции подавлять беспорядки самым решительным образом, при оказании сопротивления – холостых залпов не давать и патронов не жалеть! – сняв руку с кобуры, он обернулся кругом, продолжил совсем мягко. – Мне, братцы, патронов не жалко. Мне вас жалко. У вас семьи, бабы, детишки. Здесь люди гуляют. А вы толпитесь несогласованно. Согласуйте – и гуляйте, где положено, беседуйте. У нас свобода слова и собраний, но порядок есть порядок. Вы, товарищи, не путайте свободу со своеволием.

Пока Василий Петрович говорил, адресуясь к более разумным лицам, чернявый выкрикнул:

– Бей жандармов! – и выстрелил в воздух.

Все увещевания Василия Петровича понятно по какому месту пошли. Толпа колыхнулась. Кто-то истошно завопил. Провокатор ещё раз выстрелил, теперь в сторону цепи полицейских. Началась паника. Нянька-дура упустила ребёнка и стала верещать. Василий Петрович рванул к малышу. Вокруг не все ещё утратили человеческое достоинство, был шанс спасти. Чернявый с пистолетом заколотился весь, чуть ни в пену. Зрачки его разъехались, почти не оставив полей радужки.

– Наши дети голодают! Наши сёстры и дочери идут в услужение барчукам и в наложницы их отцам!

Чернявый навёл пистолет на ребёнка. Ахнув, все отхлынули от малыша. Не будь он наряжен так по-павлиньему глупо, может и прихватил бы кто на руки. А так вокруг мальца образовалась пустота, в которую в два прыжка, заслоняя собой святое, и попал Василий Петрович. А пуля – попала ему в живот. Последнее, что он увидел: нянька-дура схватила барчонка и унеслась, будто за ней смерть гналась. После чего Василий Петрович со вздохом облегчения закрыл глаза.

Представители отдельного корпуса жандармов без дальнейших сантиментов управились со свистящей, вопящей и топчущей друг друга массой. Хорошо, больница рядом.

У парадного крыльца клиники «Община Св. Георгия» царила суматоха. Стыдно признать, но княгиня Данзайр почувствовала себя в родной стихии. Иван Ильич сработал отменно, вся «живая тяга» была задействована максимально эффективно. Нилов и Порудоминский транспортировали носилки с городовым. Он был без сознания, по мундиру его расплывалось тёмное пятно. Рядом с носилками шёл едва оцарапанный жандарм, ему помощь была не нужна, но он обнаружил Василия Петровича. В руках жандарм нёс фуражку Василия Петровича. Ей-богу, в глазах его стояли слёзы. Носилки нагнал Георгий.

– Святые пассатижи! – ахнул санитар. – Его-то за что?! Добрее человека и в раю не сыщешь!

– Типун тебе на язык! Живой он!

– Брюхо – это всегда…

Георгий приметил на крыльце Веру Игнатьевну, лихим командиром раздающую указания. Закричал:

– Ваше высокоблагородие! Сюда скорей!

Вера знала, что Георгий зря не крикнет, моментально оказалась у носилок. За ней и Матрёна Ивановна, которая вовремя вернулась в клинику. Куда отлучалась – недосуг было выяснять.

– Василий Петрович мне жизнь спас. Чтобы я на вашу работу, значит, не наплевал. Он хороший человек.

– Без тебя знаем! – огрызнулась Матрёна.

– В операционную! – коротко распорядилась Вера, определив локацию ранения.

Георгий испытал облегчение и невольно опёрся на плечо Матрёны. Ноги страшно гудели.

– Что значит «жизнь спас»? – подозрительно прищурившись, хмуро поинтересовалась Матрёна, но руку Георгия тем не менее не сбросила.

– У меня такая жизнь была, не приведи господи! – Георгий запнулся. Не разъясняя, продолжил: – Так Василь Петрович не препятствовал, но копейки за то не брал, не в пример другим околоточным. А разок и вовсе из воды вытащил, когда я спьяну… случайно поскользнулся.

– Так вы к зелёному змию пристрастие питаете, Георгий Романович? – ядовито прошипела Матрёна.

– Да какой там питаю! Было горе – запивал. Перестал уже. Теперь закусываю, – Георгий взял шутовской тон, отмахнулся рукой, как от безделицы. Вот уж правда: язык мой – враг мой! – Да чего я тут с вами? Без меня управитесь! Во сколько раненых!

Георгий отстал от носилок.

– Вот всё у вас так! Горе – запиваете. Радость – обмываете, – с потаённой горечью пробормотала Матрёна.

Следом в клинику внесли носилки с провокатором. У него была прострелена грудь. Его оставили в коридоре. Бельцева подбежала было к носилкам с молодым человеком с чёрными кудрями, но тут жалобно захныкал фабричный лет пятидесяти. Левой рукой он нянчил повисшую правую. От него ощутимо несло водкой.

– Оставь ты, дочка, эту погань. Всё кричат: «Россия расцветёт! Россия окрепнет! Русский народ станет жить лучшею жизнью!» Тьфу! – сплюнул он в сторону носилок. – То ж из-за него мирное собрание в кровавое месиво взбилось! Мне доктора покличь перво-наперво.

Бельцева моментально преисполнилась жалости к мужику. Больно ему, милому. Она собралась бежать за врачом, но тут на плечо ей легла крепкая рука.

– Главное и единственное правило сортировки раненых: первой помощь оказывается тем, кто молчит. Кто кричит и жалуется – у того жизненная сила есть! – негромко, но властно произнесла Вера Игнатьевна. Затем дала распоряжение, кивнув на носилки с чернявым: – На второй стол!

Белозерский и Концевич прихватили провокатора, унесли. Княгиня присела у расхныкавшегося пьяненького рабочего, окинула взглядом. Засунула большой палец левой руки ему в подмышечную впадину, остальными четырьмя зафиксировала плечевой сустав сверху, правой рукой резко вытянула конечность прямо на себя. Заняло это всё примерно мгновение. Мужик завопил:

– А-а-а! Ежи те через брод!

Но боль ушла прежде, чем он осознал. Рабочий с радостным удивлением пошевелил рукой и посмотрел на бабу, явно из благородных, с хмельной благодарностью и, кажется, готов был пуститься руки целовать. Вера резко толкнула его в грудь, так что он откинулся к стенке, взяла за ворот несвежей рубахи и проговорила тихо, но очень зло:

– Он-то, конечно, погань! Да только что же ты, баран, погань слушал, а не Василия Петровича?! Где собрание баранов перестаёт подчиняться овчаркам, там волки устраивают кровавую резню!

Вера Игнатьевна отправилась в операционную. Мужик перекрестился и поклонился в ту сторону, куда ушла баба-командир.

Бельцева, услыхав очередной призыв о помощи, снова было бросилась на жалобы. Затем остановилась, огляделась: жандарм, и прежде молча сидевший у стеночки, тихо сполз по ней. Она кинулась к нему. Правило сортировки раненых с первого раза влилось в кровь Марины Бельцевой. В последующем эта великолепная женщина спасёт немало жизней, но… сейчас ей едва исполнилось восемнадцать лет.

Городовой лежал на операционном столе. Астахов, явившийся в клинику из кафедральной тиши, как только услыхал о случившемся – зная, что рук может не достать, – стоял на дыхательной маске. Оперировала профессор Данзайр, ассистировал Нилов. Асю выдернули из коридора сострадания, операционной сестрой милосердия она была хорошей. На приёме врачом оставили Порудоминского с командой полулекарей. Справятся. Обучение боем – самое жестокое. И самое эффективное.

Вера Игнатьевна вошла в брюшную полость. Ушила перфорацию, лигировала сосуды. Начала проводить ревизию.

– Салфетку!

Промокнув, Вера обратилась к ассистенту:

– Что это, доктор Нилов?

Доктор Нилов посмотрел в рану, признаться, как баран на новые ворота. Но сделал предположение, как и положено, коли тебя спрашивает профессор.

– Опухоль?

– Универсальный ответ, кто бы спорил! – скептически усмехнулась Вера Игнатьевна. – Анна Львовна, подмените доктора Астахова.

Астахов со страхом глянул на Веру Игнатьевну.

– О, нет-нет! Дорогой мой, мы все знаем, отчего вы избрали стезю патологоанатома. Вам не придётся исполнять каких бы то ни было манипуляций на живом теле, вы мне нужны как рабочая сила. Вы просто будете держать препарат. С удержанием препарата вы справитесь?

Астахов кивнул.

– Доктор Астахов и доктор Порудоминский! Эвисцерация! Надеюсь, физической культурой вы не пренебрегали, работа предстоит… потная. Хотя и неподвижная.

На соседнем столе трудились над провокатором. Белозерский оперировал, ассистировал Концевич. На маске стоял Владимир Сергеевич, операционной сестрой выступила Матрёна Ивановна. Белозерский быстро вскрыл грудную полость, промокнул, разыскал травмированный сосуд, ушил, просушил полость… Удивился обнаруженному:

– Что это?!

Если профессор экзаменовала ассистента, то ординатор Белозерский искренне не понимал, что такое он обнаружил.

– Каверна? – предположил Концевич.

Владимир Сергеевич заглянул в рану. Посмотрел на Матрёну. Та поняла его и пошла к голове пациента. Владимир Сергеевич обработал руки и кивнул Белозерскому на инструментальный столик. Место хирурга занял Кравченко. Александру Николаевичу предстояло потрудиться операционной сестрой. Но это никоим образом его не ущемило. Всяческие подобные чувства у профессионалов быстро проходят. Если не проходят, и врач не может подменить сестру или санитара – он не профессионал.

У стола Веры Астахов и Нилов держали на вытянутых руках простыню, на которой устроились петли кишечника городового. Сложнейшая работа в том смысле, что пошевелиться нельзя. В остальном-то ничего сложного. Да только постоять вот так, когда на руках нечто настолько нежное и ранимое, что малейшее движение… По лицам молодых докторов действительно катился пот. Астахов пытался не думать о том, что держит в руках живой кишечник. К тому же его вдохновляло то обстоятельство, что па-танатомический препарат удалённой опухоли достанется ему. Он давно увлечён этой проблематикой.

– У нас принято удалять герминативную оболочку и дочерние пузыри. Но я училась в Швейцарии. В Европе без малого двадцать лет как выполняют резекцию участка печени в случае этой патологии.

Профессор Данзайр добралась до воротной вены пациента. Кинув взгляд на ассистентов, усмехнулась:

– Чего кислые, дохляки?! Вы не просто кишечник в руках держите. Вы держите в руках кишечник у престола господня! Кто видел воротную вену – видел бога!

Кравченко, оперировавший на соседнем столе, был представителем вымирающей породы врачей – универсалом. Грамотным клиницистом, умелым оператором. Белозерский подал ему последовательно несколько зажимов. Ловко выделяя образование, Владимир Сергеевич комментировал:

– В тропиках – обычное дело. Там эта зараза кишмя кишит. И у нас хватает, кто татарское мясо сырое уважает. Ну вот, а теперь… – Белозерский, упредив, подал ножницы. – Благодарю! Именно! Для начала попробуем эктомию. Резекцию лёгкого наотмашь делать не будем, он и так много крови потерял.

– По своей вине, – преспокойно констатировал Концевич, будто речь шла о том, что кто-то потерял перчатки.

– Здесь, на операционном столе, Дмитрий Петрович, нет правых и неправых. Это азы, которые вам наверняка знакомы. Это потом пусть… В чьей это власти. Если подобные вопросы вообще в чьей-либо власти, кроме совести.

Кравченко наложил щипцы и аккуратно отделил образование.

– Осторожно извлекаем… – и Владимир Сергеевич изъял из операционной раны шарообразную кисту сантиметров тридцати в диаметре. Матрёна Ивановна перекрестилась.

– Это ещё что! – улыбнулся Кравченко. – Когда в Южно-Китайском море стояли, я в два раза большую извлёк!

Вскоре два препарата лежали в тазах. Астахов налюбоваться не мог, если можно так выразиться. То есть выразиться, безусловно, можно, но кто поймёт то, чем любуется патологоанатом. Но уж точно все здесь, в операционном зале, могли оценить некоторую зловещую иронию.

– Надо же! – восхитился Астахов.

– Что ещё? – окликнула Вера Игнатьевна.

– В смысле? – поинтересовался Кравченко. Он уже передал операционное поле Белозерскому. Подошёл, поглядел на препараты и тоже удивился немало. – Тут вот какая штука, госпожа профессор. У наших пациентов одинаковая патология. Это какой-то фарс, ей-богу! Учитывая локацию образований. Если бы провокатор не выстрелил Василию Петровичу именно в брюхо, а жандарм бы попал тому не в грудь, а ещё куда-либо, то оба они вскорости бы умерли.

– Или оба могли получить по пуле в сердце или в голову и погибнуть на месте, – хмыкнула Вера.

– Могло быть и так. Не скажу, что это невероятней ранений Кутузова, но учитывая парность случая…

– Спасли же! – сказал Концевич, ассистировавший Белозерскому. – Обоих! Первого к награде, как положено. И второму достанется: суд-тюрьма-Сибирь.

– Не награждать же за такое, – отозвался Белозерский, ушивая рану.

– Косые у нас жандармы! – презрительно сказал Концевич. – Ладно ещё городовые стрелять не умеют. Им недавно только в кобуры револьверы положили, прежде они там выпивку с закуской держали. Но уж отдельный жандармский корпус!.. Ты или по ногам стреляй, или уж в сердце попади, коли в грудь целишь!

Операции прошли успешно. Это были самые серьёзные ранения в сегодняшней свалке. Остальные отделались лёгкими повреждениями конечностей, сотрясениями, ушибами и ссадинами разной степени паршивости. Персонал был занят по самое не балуй, и послеоперационное обезболивание провокатора Концевич любезно взял на себя, поскольку Ася падала с ног, а Бельцева ещё не научилась работать с сильнодействующими веществами.

Провокатор лежал хоть и в общей мужской палате, но в дальнем углу за ширмой, потому как при нём оставили полицейского. Преступника надо охранять, даже если он и двинуться не может. Так что была создана иллюзия уединённости. Полицейский до ветру хотел и на перекур. Концевич любезно его отпустил, сказав, что побудет с пациентом не меньше четверти часа, как раз пришёл ему морфий ввести.

– После такой операции, сами понимаете… мы не живодёры. К тому же и помереть может, если вовремя не утишить боль, а его под суд надо отдать живым. И здоровеньким.

Посмеялись. Полицейский шутку оценил.

Когда представитель власти ушёл, Концевич проверил состояние повязки. Провокатор открыл глаза.

– Здравствуй, Уголь! – Концевич присел на край кровати, в руках у него был лоток со шприцем. – Всё как-то не удосуживался: откуда у тебя такая кличка?

Прооперированный поморгал, попытался пошевелиться, но его пронзила острая боль. Побелевшими губами он хрипло и слабо произнёс:

– В Камранге командовал погрузкой кардиффского угля. Союзники хреновы тридцать тыщ тонн некондиции пригнали. Ботами грузили, с борта на борт. Там лёгкие и убил.

Он замолчал. Устал. Видно было, что он превозмогает страшную боль.

Концевич мрачно усмехнулся:

– Самое смешное, Уголь, что у тебя не туберкулёз. Симптоматика одна: лихорадки, ознобы. Если локализация в лёгких – конечно уж и кровохарканье. Ты не от угольной пыли лёгкими захворал. Ты в Аннаме, или в Кохинхине, или где ещё – вы ж долго через три океана до япошек шли – где-то по дороге мясца не того поел. Или не ту собачку погладил. Помер бы ты вскоре всё одно, кабы тебя сегодня не подстрелили. И никто бы и знать не знал, что не от чахотки. А тебя сегодня подстрелили, и тебе бы жить и жить, да нельзя, извини! Но ты не переживай. Смертная жертва твоя не напрасна. Деньги, как и оговорено, мать-старушка и сестрица-сиротка получат. За все твои дела на благо партии. Но ты, конечно, тот ещё тип. Ты в ребёнка зачем целил?

– Тебе не понять. Я хотел, чтобы он не мучился. Чтобы счастливым ушёл. Ты же сам сколько раз говорил, что аборты надо разрешить. Так какая разница?!

Концевич удивлённо поднял брови. Могло показаться, что и его проняло. Но нет. Он даже не удивился. Просто никогда не рассматривал под таким углом.

– Вот так просто? Никаких других причин? Не нечаянно, как болван Почтарь[45]? А прям вот… идейно?! Я-то предположил, что тебя на коксе проняло.

Уголь закрыл глаза и не стал отвечать. Концевич ввёл в локтевой сгиб иглу.

– Больно больше не будет? – прошептал пациент.

– Больше уже никогда не будет больно! – заверил его Концевич. – Я тебе в большой дозе ввожу. Ты же кокаинист. А у нас в клинике нет нынче проблем с финансированием, морфий рекой льётся.

Уголь с облегчением выдохнул. Если бы кто третий присутствовал при этом, он бы мог сказать, что Концевич сострадал. Но нет. Хотя только что убил человека, в спасении которого принимал участие.

Городового расположили в палате почище. Там уже квартировал Матвей Макарович Громов, так что Василия Петровича отгородили ширмой для большего комфорта. У постели стояла Вера Игнатьевна. Василий Петрович едва пришёл в себя.

– Как вы, Василий Петрович?

– Как рубленая котлета, – после некоторой паузы с трудом вымолвил герой.

– Чувство юмора сохранено! – улыбнулась Вера. – Со всей очевидностью вы не из тех, от кого Господь отвернётся в первую очередь.

Городовой выдавил жалкое подобие улыбки.

– Жене сообщите. Только осторожно.

– А у нас для супруги вашей новость радостная! И для вас. Вам, полагаю, был диагностирован цирроз печени?

– Выпивал, был грех. Хотя куда умеренней обыкновенного.

– Так вот, хорошая новость. Даже отличная, учитывая обстоятельства: никакого цирроза у вас не было и нет. У вас был эхинококкоз.

– Это что за зверь?

– Мясо сырое употребляли?

– Очень уважаю! Особенно татарское. Или у сибиряков. Умеют они…

– Мясо теперь только варёное или жареное. Зато можно с водкой. Но не сейчас, разумеется. Через месячишко.

В палату вошёл полицмейстер с лицом тревожным и мрачным, что неудивительно, учитывая ситуацию. Поразительно было то, что он решил почтить своим вниманием простого городового. Как и прежде было удивительным то, что вызвал к себе лично по пустяковому случаю с подкидышем. Василий Петрович попытался, насколько позволяло ему состояние, лечь «навытяжку».

– Здравствуй, Вера Игнатьевна! – полицмейстер поприветствовал профессора по-свойски. И тут же обратился к городовому: – Уже доложили, какой ты герой, непременно отметим и всё, что положено! Моя горячая тебе личная благодарность.

Он было нагнулся к постели, чтобы руку ему пожать, но Вера упредила, зная, что рукопожатие сейчас будет для пациента крайне болезненным при всём почёте.

– Здравия желаю, Андрей Прокофьевич! А вы, Василий Петрович, отставить шевелиться! У вас, дружок, огнестрельное ранение брюшной полости, ушитая перфорация кишечника и резекция участка печени. Ваши внутренности сейчас, простите, поле боя после боя! Этот чёртов стрелок, Андрей Прокофьевич, как это ни двойственно прозвучит, нашему славному Василию Петровичу жизнь спас.

– Это как? – удивился полицмейстер.

– Обеспечив доступ к инвазивной диагностике. У городового внутри паразит сидел. Симптомы цирроза печени и паразитарного её поражения крайне схожи. Но цирроз неизлечим, а эхинококкоз – вполне. Я оставлю вас, господа. Очень прошу, Андрей Прокофьевич, не утомляй пациента, ему покой нужен. Я пойду, натворили сегодня дел и «мирные» демонстранты, и наши доблестные стражи порядка.

Вера Игнатьевна вышла из палаты.

– Виноват, Ваше высокоблагородие! Не справились! Я в рапорте…

– Отставить рапорты! Без тебя есть кому рапортовать. Благодарю за службу!

– Рад стараться, Ваше высокоблагородие! – произнеся положенный ответ, городовой переменил тон, хоть и с заминкой, но высказался: – Андрей Прокофьевич, меня всё мысль про найдёныша свербит. Уж больно хороша корзинка. И на тряпках буквы. Будто видел я их где, только никак не припомню. Вертится, вертится, а никак! Надо бы серьёзней поискать. Дура молодая родила, со страху подкинула. Потом мучиться будет всю жизнь. Но сейчас-то не то, что прежде. Да и прежде по-разному приключалось. Свой рот не лишний, кому он помешает? Поймут родители, простят. За своего выдадут, документы справят. Всё-то решаемо, коли ходы знаешь в лабиринтах церкви, полиции и медицины. Не идёт с головы.

– Ты голову освободи! Лечись. Потом в отпуск тебя, на курорт. За казённый счёт. Я-то уж в тех лабиринтах не одного Минотавра съел, – улыбнулся полицмейстер. И был так естественен, так прост, так заботлив. Ни единого мускула не дрогнуло. – К награде. К повышению. Ты далеко не одному ребёнку жизнь спас. Приказываю выбросить всё из головы!

– Я-то и сам знаю, и вам без нужды рассказывать, что найти концы ноль целых шиш десятых, но уж больно буквы на пелёнке…

Зашла Ася, чтобы ввести Василию Петровичу блаженную послеоперационную дозу морфия.

– Вот это твои сейчас дела. Оклёмывайся. Пулю в брюхо поймать – не кот чихнул! И цирроза у тебя никакого нет, теперь и за медаль сможешь не только поблагодарить царя и отечество, но и накатить, как положено. Нет худа без добра!

Полицмейстер склонился к городовому, ласково пожал ему плечо:

– Поправляйся! Некоторое время без тебя город не развалится!

Василий Петрович улыбнулся, юмор оценил, но его скрутило таким приступом боли, что Ася поторопилась ввести, что положено, и он провалился в небытие. Первое, что ему пригрезилось: самовар на столе под развесистым дубом, они с полицмейстером пьют чай; стол скатертью застелен, по её краю монограммы АА, салфетки кругом с монограммами АА; детишки малые бегают – на воротничках монограммы АА, и на фуражке полицмейстера вместо кокарды – АА. Но после сознание стало гонять сквозь такие лабиринты, а равно над и под, что Василий Петрович грёзы эти чудные напрочь позабыл.

Уже ночью Вера Игнатьевна проводила с врачами рабочее совещание.

– Справились хорошо! – удовлетворённо резюмировала профессор. – Проверили боевую готовность, будь она неладна. В полном объёме, по всем фронтам. Ординатор Белозерский ещё и роды успел принять. Можно было бы сказать, что справились отлично. Если бы Крыжановский не умер.

– Он, между прочим, с вами в одной эскадре служил, – ни к селу ни к городу вставил Концевич, обратившись к Владимиру Сергеевичу.

– Полагаю, что даже вице-адмирал Николай Илларионович Скрыдлов всю эскадру по лицам не помнил, – холодно прокомментировала Вера. Она знала, как Кравченко расстроен смертью своего пациента. – Я, к примеру, вовсе не запоминала раненых в лицо. Прооперировал Владимир Сергеевич филигранно, но, увы, кровопотеря была велика. Ослабленный организм не справился, не было резервов. Его опознали по сведениям из охранки. Крыжановский был членом боевой технической группы при цэ-ка эр-эс-дэ-эр-пэ.

– Чего-чего он был членом? – переспросил Белозерский.

– Центральной боевой организации большевиков. Террорист! – пояснил Владимир Сергеевич с некоторым презрением. – Несчастнейший больной озлобленный человек.

– В любом случае он был человек. Для нас это самое главное. Пациент, перенёсший тяжёлое оперативное вмешательство на фоне общего истощения от тяжёлой болезни. Плюс острая обильная кровопотеря. В его погибели нет ничего удивительного, – она помолчала, отдав дань смерти. Далее продолжила обыкновенно, в своём роде. – Птенец нашего гнезда патологоанатом Астахов уже унёс в клюве два прекрасных препарата эхинококка. Дмитрий Петрович, пусть под вашим руководством Нилов и Порудоминский подготовят доклад по эхинококкозу. Немаловажная проблема. Прежде всего – гигиеническая.

– Непременно! – кивнул Концевич. – В этом есть какая-то особая мистическая, как нынче модно, элегантность: и герой, и злодей хворают эхинококкозом. Герой избавлен от скорой смерти от якобы цирроза ранившим его злодеем. Злодей же получает по заслугам…

– Дмитрий Петрович! – перебила ординатора профессор. – Для нас нет ни героев, ни злодеев. От кого-кого, но от вас подобного романтизма не ожидала, – откровенно усмехнулась Вера Игнатьевна. – Подобное совпадение говорит лишь о том, что эхинококкоз широко распространён.

– Не только этот паразит проник во все сословия, – сказал Кравченко.

Профессор поднялась. Все последовали её примеру.

– Все – и те, и эти, и ещё бог знает чьи – истерически голосят: «Россия ожидает, что лозунгом каждого станут слова: Я и моё право!» Журналы так истошно и печатают это «Я!» Я хочу услышать такое же поголовное заглавное яканье: Я и моя обязанность! За работу, господа!

Георгий сидел у постели очнувшегося городового.

– Нуты дал, Василий Петрович! – он улыбался, качая головой. Он был счастлив, что с приятелем всё обошлось. – Но тут, конечно, ничего такого. Это же Вера Игнатьевна! Она…

– И тебя, болвана, спасла! – завершил городовой.

– Дважды! – Георгий рассмеялся.

Смех – зеркальная реакция. Так что Василий Петрович тоже смешок отпустил, но его скрутило спазмом.

– Слушай, – прокряхтел он, справившись с болью, – как там этот… стрелял который? Сперва, помню, мальца дура схватила и давай улепётывать, слава богу! Тут я глаза и закрыл, говорю смертушке: подписываю добровольное согласие, по собственному, значит, желанию, на покой; всё, что поспел, совершил… Даже больно не было. А потом уж так огнём залило, что ой! И всё как снами, миражами, кусками какими-то всё… Что на самом деле было, что почудилось? В нём же по соседству господа доктора копошились? – вопросительно глянул он на Георгия.

Тот кивнул:

– Помер, ирод!

– Как помер?!

– Так. Тебя спасли, а его вот нет. То потому, что ты добрее. Он злой был.

– Не от того, полагаю, зависит. Разный человек разным бывает.

– Тебе его будто жалко! Совсем ты тронулся, Василий Петрович.

– Не то что жалко. Это не про жалость, дружок, – Василий Петрович чуть расслабился, прикрыл глаза. – Я его портрет срисовал. Не сразу, а уже как первый раз в себя пришёл. Нам же охранное отделение распространяет, кого опасаться. Да только чёрт ты их по тем дагеротипам отличишь. Пока они тебе в брюхо не пальнут. Этот, Крыжановский, лейтенантом на флоте был. Чего так крыша прохудилась? Допустим, ты борец с… не знаю, с чем, мне тоже многое, положим, не нравится. Но в детей целить? Это как? Это значит – совсем плохо с человеком.

– Говорят, матушка у него старенькая, из ума выжила, из-под себя ест. Сестрице незамужней младенчика ветром надуло, нищета страшная, он больной домой вернулся, дитёнок хворый, в грязище, поругаемы всеми… Уже приходила сюда сестрица, пьяная в дым, кричала, требовала… Да тебе чего всё это, Василий Петрович?! И я, дурак, чего треплюсь? Помер и помер. Погиб Максим и хрен с ним! Ежели волнуешься, что от суда и следствия ушёл, так ему уже другой суд, тот самый! – Георгий задрал голову вверх.

– Я… я, получается, человека убил? – прошептал городовой и прикусил мертвенно-бледные губы.

– Здрасьте, кума Насти! – испугался Георгий. – Ты ж на войне был! Ты давай тут без вот этого вот!

– То – война! С врагом… А тут мы сами… друг друга… – из-под прикрытых век городового покатилась слеза. – Я никого ещё не убивал… своего.

– Ты кончай давай! Тоску твою понимаю, сам такой. Но если свой на тебя или вон на мальца руку поднял, то, значит, не свой он уже. Значит, враг!

У Георгия у самого подкрались слёзы.

Незнание механизма зеркальных реакций не освобождает чувствующих людей от зеркальных реакций. Чужую боль, боль мира не ощущают только бесчувственные. Потому так, собственно, и прозываются. Хорошо им, бесчувственным! Да только Георгий даже на настоящие, живые ноги не променял бы своё понимание Василия Петровича. Явись к нему ангел господень и возвести: «Велено вернуть тебе ноги, коли согласишься ты на великую благость, болван, – не чувствовать скорби… (мелким шрифтом: и не знать блаженства, на поиск его потратить себя и ближних своих и дальних чужих, ибо не чувствующий горя не ведает и счастья) – и отрастут твои культяпки в полноценную плоть, и до звезды тебе станет и Василий Петрович, и прочий прах во плоти – от человека до кошки с мышкой, и дети твои, коли будут тебе явлены, преспокойно будут отрывать ножки тараканам и крылья бабочкам. Число от сотворения мира, подпись действительна до скончания его…» – не согласился бы Георгий.

В деревяшках его больше души, чем в иных, согласившихся не чувствовать. Ни на что бы Георгий не променял своё со-чувствие. Саму жизнь бы отдал. И потому разрыдался вдруг горше городового, всхлипывая, будто баба, понёс всякую ерунду, чтобы выкинуть с ерундой из себя кусок чёрного горя – и за себя, и за Василия Петровича, и, бог с ним, за дьявола этого, лейтенанта Крыжановского, партийная кличка Уголь.

– Хотя и то правда! На войне проще! А тут разбери: кто чужой, кто друг, кто враг. На одном языке говорим, а друг друга не понимаем. Чего там, свои-чужие! В семьях, бывает, такое творится! И не то что там мужицких или мещанских. В самых что ни на есть благородных. Веру Игнатьевну родной отец когда-то из дому выгнал. А она ещё совсем девчонка была!

Да уж, язык у Георгия был примерно с помело! Хорошо, во время этого припадка мужицких рыданий на два голоса в палате никого не было.

В кабинете полицмейстер достал из ящика стола фото дочери. Вынул из рамки. Собрался порвать. Не смог. Долго смотрел. Сделал ещё одну попытку.

В дверь постучали. Он спешно спрятал фотографию во внутренний карман. Вошёл дежурный.

– Ваше высокоблагородие, чего с задержанными делать? Там шибко образованные есть. Требуют всякое, подзуживают.

– Ничего не делать. Пусть позудят до утра.

Полицмейстер отправился на выход из кабинета.

– Вы куда, Андрей Прокофьевич?

Полицмейстер резко развернулся. Лицо было злое. Молоденький дежурный перепутался. Стоял навытяжку, выкатив глазищи. Внезапно полицмейстер невесело рассмеялся:

– Чёрт! Как я всех распустил… Я всех распустил. Весь ответ на мне. Хоть обзудись до утра. Иди, дурак, сторожи! Ну и я пойду, хотя поздно сторожить…

Уточнять смысл сей тирады дежурный не решился.

Глава XI

Ася и Марина столкнулись в коридоре. Обе были весьма утомлены, особенно Марина. В отличие от Аси, она не имела большого опыта и потому выполняла самые грязные работы. Сегодня в клинике их было предостаточно. Вот и сейчас она была с «уткой» в руках, и содержимое сосуда отнюдь не благоухало. Ася, казалось, не заметила «ароматного» аксессуара и посмотрела на Марину умоляюще. Зрачки её были расширены.

– Марина, прошу вас, полчаса! Мне необходимо полчаса. Самое большее – три четверти часа! Умоляю!

Бельцева решила, что Ася хочет отдохнуть. Действительно, все утомились.

– Анна Львовна, боюсь, я одна не справлюсь. Я не ленюсь, я просто боюсь чего-нибудь не суметь. Но хорошо, прилягте, я вас разбужу в случае необходимости.

– Почему «прилягте»? – удивилась Ася. – А, вы полагаете, я устала. Я вовсе не устала. Когда я помогаю людям, я набираюсь сил – и только! Мне необходимо к Лялечке сбегать. Вы не волнуйтесь, я почти со всем справилась, если что – есть молодые доктора, к ним можно безо всякого стеснения с любой ерундой. Они, конечно, не то чтобы мы, но пока вроде того! – рассмеялась Ася. – Хотя и молодые всякие бывают. Иной ещё ничегошеньки не понимает, каким концом с клизмой обращаться, а строит из себя такого важного умника, ординарного профессора, не иначе! – лихорадочно тараторила Ася.

– К какой Лялечке вам надо?

– К девочке же! – с недоумением уставилась Ася, будто всему свету понятно, куда ей необходимо срочно бежать, и нечего задавать глупейшие вопросы. – Найдёнышу! Я её Лялечкой назвала. Она в приюте лежит одна-одинёшенька, ждёт меня, мне нужно к ней.

– Почему одна? Вы же сама приютская, там нянечки, присмотр. Зачем вам к ней? Анна Львовна, вы здесь сейчас нужны, у вас здесь есть заботы.

– Да как же вы не понимаете?! – Ася всплеснула руками. – Такая юная и такая жестокосердная! Вам не нравятся дети?

Бельцева оглянулась. Она была встревожена поведением Аси. И чувствовала себя беспомощной. На её счастье, из палаты вышел Владимир Сергеевич. Окинув взглядом сестёр милосердия, он распорядился:

– Марина, идите к пациентам.

Бельцева с радостью унеслась, потому как чувствовала себя дважды и трижды глупо не потому что с «уткой», а потому что Ася этого будто и не заметила вовсе. Матрёна Ивановна очень строго определяла порядок поведения в таких санитарных случаях, и остановки и беседы к ним не прилагались. Анна Львовна не могла этого не знать, она была много опытнее Марины.

Владимир Сергеевич взял Асю за руку.

– Анна Львовна, мы уже не единожды говорили: надо уметь обуздывать свои чувства. Вы просто не справитесь, вы погибнете без панциря. Подброшенное дитя здорово, – он намеренно употреблял средний род, не персонифицируя, – находится в приличном заведении. Полиция работает…

– Владимир Сергеевич, станьте моим панцирем! Женитесь на мне! – воскликнула Ася с чрезвычайной экспрессией.

Сказать, что господин Кравченко был ошеломлён – не сказать ничего. К сожалению, он был влюблён в сестру милосердия, и влюблён страстно. Иначе бы он присмотрелся получше, поступил бы разумней. Но он отвёл Асю в сестринскую, заварил ей чаю, усадил за стол. Выступил не то с лекцией, не то с речью, прохаживаясь взад-вперёд. Он был горько саркастичен, вероятно тем заговаривая свой разум. Но застоявшаяся чувственность его кричала: наконец-то! В общем, это была иллюзия беседы, на самом деле Владимир Сергеевич разговаривал сам с собой:

– Вам же не я нужен, Анна Львовна! Вам помощь моя нужна!

Он эффектно остановился аккурат напротив неё. Устремил взгляд. Но она сидела тише мыши, смотрела в стакан, из которого не отпила ещё ни глотка.

– Я не люблю горячее, – прошептала она.

– Я много раз мечтал, как делаю вам предложение, – продолжил Владимир Сергеевич. – Я – вам! Но прежде я хотел увидеть хотя бы искру чувства. Хотя бы намёк на искру. Но я вам не интересен. Вам даже Александр Николаевич не интересен. Так, девичий дневничок-с! – Владимир Сергеевич выдал язвительный словоерс.

Он престрого окоротил себя внутренне. Но не удержался и хохотнул:

– Вы и убили-с!

– Что? – хлопала глазками Ася.

– Порфирий Петрович так шипел своё знаменитое: «Вы и убили-с!»[46] Простите мне, вышел из себя. Я живой человек, если вы до сих пор не приметили! Хуже того, я – мужчина!

– Я… я не понимаю вас.

Кравченко снова остановился и посмотрел на Асю с безнадёгой. Как же его угораздило её полюбить? И полюбить глубоко. Желание обладать ею уже не считалось с доводами разума. Обладать не в грубом физиологическом смысле, это было желанием далеко не первой очереди.

– Мужчина и женщина, Анна Львовна, – это не только долг, не только совместное ведение дел, не только воспитание потомства. Хотя и это всё тоже. Но не только, не только! Мужчина и женщина – это прежде всего чувство. Понимаете? Страсть! С этого всё начинается! И чай с пряниками, и скандал в парижском универсальном магазине.

Ася смотрела испуганно. Она впервые видела Владимира Сергеевича таким. Всегда сдержанный, соблюдающий все мыслимые и немыслимые этикеты и протоколы. И вдруг на её глазах он выходит из берегов.

– Вы даже боитесь как мышь! – возмущённо выдохнул он. С шумом придвинул стул, сел напротив Аси. – Посмотрите на меня. Впрочем, нет, не смотрите, ещё с ума сойдёте! Слушайте внимательно, Анна Львовна. Женщина, в которой есть хоть капля чувства, хоть крупица страсти, уже давно бы сообразила, что я полностью в её власти. Хоть бы я и мебель крушил, и пистолет держал у её виска – а и тогда в её власти.

Перегнувшись через стол, он притянул её голову к себе, хотел поцеловать, но… почувствовал только её страх. Выпустил. Она снова уставилась в стакан.

– Остыл уже. Не обожжётесь.

Ася послушно отпила чай.

– У меня никогда не было недостатка в женщинах. Но я полагал, что когда меня настигнет серьёзное сильное мятежное чувство, то испытаю я его к женщине…

– Вроде Веры Игнатьевны? – завершила Ася, прямо посмотрев наконец-то ему в глаза.

– Вы отнюдь не глупы, Анна Львовна, – усмехнулся он. – Хотя и потрясающе неразвиты эмоционально. Да, именно вроде Веры Игнатьевны. Это было бы логично. Мы с Верой Игнатьевной похожи. Похожи гораздо больше, чем может показаться. А вы бы, Анна Львовна, в свою очередь, были бы идеальной подругой для нашего прекрасного Белозерского. Но наш барчук до полоумия влюблён в княгиню, а я глубоко люблю вас.

– Так женитесь же на мне! – воскликнула Ася.

– То есть вам плевать, что чувствую я на предмет того, что вы меня не любите? Какая вы милая психопаточка, драгоценная Анна Львовна! Вы прям ни дать ни взять Дмитрий Петрович, просто ещё совсем юный, чистый, бесхитростный и в юбочке! – расхохотался Владимир Сергеевич.

Ася не поняла, с чего это она похожа на неприятного ей Концевича, который когда-то порывался ухаживать за ней. Она совсем не надменная, не холодная…

– Ладно. Не мучайте свои хорошенькие извилины, Анна Львовна. Рано или поздно вы всё поймёте. Про себя. Про меня. Про нас. У вас есть цель сейчас. Вы по какой-то вашей прихоти возжелали этого ребёнка. Может, у вас нужный период цикла…

Ася залилась краской.

– Нет, я на самом деле. Я сама выросла в приюте.

Он жестом остановил её.

– Мне всё равно. Каковы бы ни были побудительные мотивы, а равно и причины, их вызвавшие. За каждым русским дворянином стоит простой русский мужик, которому дети никогда не мешают, напротив. У вас есть цель – эта девочка-подкидыш. У меня есть цель – вы. Недалеко ушедшая от подкидыша. Хорошо, будет вам младшая сестра, а у меня две дочери. Вполне пристойный расклад для человека моих страстей при моих же строжайших правилах.

– Обещаю быть вам хорошей женой!

– Не обещайтесь, Ася. Женщина, жаждущая выйти замуж лишь потому, что ей захотелось взять щенка…

– Это ребёнок! Я понимаю разницу! Я не маленькая! И у нас будут собственные дети. Но эта девочка, она…

– Важна вам настолько, что вы готовы выйти замуж за человека, которого не любите? Чем же? Даже если цель ваша, допустим, благородна, и вы понимаете, что сиротка не ваша сиюминутная прихоть, то подходит ли вам средство достижения столь благородной цели – брак с нелюбимым? На лжи, Анна Львовна, ничего не замесишь. А брак без любви – ложь.

– Но мы же не лжём друг другу, – нашлась Ася. – Цель моя благая. И в средствах, как вы изволите называть брак, нет ничего дурного. Я вас уважаю, Владимир Сергеевич. Это чувство больше и глубже любви.

– Больше и глубже ваших представлений о любви. Впрочем, умеете ли вы любить? Если не умеете, то и правда никакого вранья. Хватит об этом. Развели диспут. Я мечтал о браке с вами. Моя мечта сбывается. Я согласен стать вашим мужем и отцом этой девочки. Вы вправе забрать назад своё предложение, если у младенца обнаружится мать. Или по каким угодно причинам и поводам. Так что у вас есть ваше право, Анна Львовна. А у меня – моя обязанность, – Владимир Сергеевич хохотнул немного нервно. Встал и пошёл к дверям. – Чего сидите, Анна Львовна? Попили чаю, пошли на вечерний обход, у нас полная клиника пациентов. Завтра я сделаю вам официальное предложение по всем правилам.

На заднем дворе клиники Иван Ильич тоже решил раскинуть марьяж.

– Георгий Романыч, чтобы совсем уже всё прояснить: как Матрёну делить будем? Если тебе любо вкрай, то я обойдусь, чего уж!

– Что ж она, мешок муки?! Пусть сама решает.

Тут в дверях показался и сам предмет. Не в лучшем настроении.

– Расселись! Дымят! Помощь нужна!

Георгий поднялся, спросил торжественно:

– Матрёна Ивановна, пойдёшь за меня?

– За такого, что по пьянке поскользнулся? Нет! – ядовито отрезала Матрёна.

– Тогда за меня милости просим! – поднялся Иван Ильич и отвесил Матрёне поясной поклон.

Сестра милосердия перевела горький взгляд с одного «жениха» на другого и сказала:

– Не нужны вы мне. Зачем? Ни дома у меня, ни хозяйства, ни детей. Всю жизнь не нужны были, а я, дура, всё пыталась. Первый пил и бил, пока не убился. Второй бил и пил, пока не спился. Если смолоду это дело не заладилось, теперь и подавно не сдалось! Кончайте перекур, работы до рассвета!

Она зашла в клинику, даже дверью не хлопнула. Как приговор выписала: спокойно, без напрасных треволнений.

Мужики переглянулись.

– Вот как с ними?! – гаркнул Иван Ильич. – Чтобы по-честному! Всё какой-нибудь театр норовят устроить!

– Сдаётся мне, Вань, не театр это был. Уж лучше бы театр, ей-богу. Пошли, помощь нужна.

Если Владимир Сергеевич, Иван Ильич и Георгий Романович ещё не знали, как им быть со своими женщинами и свои ли они, то Андрей Прокофьевич уже не знал, что делать со своей женой, которая совершенно точно не была его женщиной. Пришедши домой, он попросил передать жене, что желает отужинать в её компании, и хотя не в её привычках столь поздняя трапеза, но пусть уж окажет честь. Жена соблаговолила.

Супруга Андрея Прокофьевича всё ещё была женщиной привлекательной. Даже её исключительная худоба шла ей, а тёмные круги под глазами не портили красоты. Эти тёмные круги давно стали её неотъемлемой частью, как следствие увлечения кокаином. Потому, уставшая она или просто доза кончается, определить было невозможно. Жена полицмейстера последние лет десять имела вид измождённой лани без возраста. Он с трудом припомнил, сколько ей лет: пятьдесят, что ли? День рождения совместно давно не праздновали. Или она и вовсе не праздновала дней рождений?

Она была богатой наследницей, никогда ничем себя не утруждала, если не считать рождения троих детей. Когда-то она была безумно влюблена в молодого офицера из знатного рода. А он принял её поклонение вкупе с огромным состоянием. Конечно, что-то было между ними и более славное, но что – давно позабылось. Осталось между ними тоже многое: воз и маленькая тележка невысказанных претензий; взаимные обиды; перманентная ненависть, уже и не замечаемая ни одним из них.

Эти люди не помнили, любили ли друг друга, и за что друг друга ненавидели – тоже не помнили. Он внушил себе, что ненавидит её из-за другой женщины. Она внушила себе, что ненавидит его из-за другой женщины – той же самой другой женщины, из-за которой он ненавидел её. Но всякие условности, его карьера, положение в свете… И дети. Кажется, именно поэтому они так долго и спокойно ненавидели друг друга – из-за детей. Всё из-за детей. У детей, впрочем, были няньки, гувернантки, что не мешало этому мужчине и этой женщине ненавидеть друг друга из-за детей.

– Предупредил бы, что будешь к ужину. Я бы распорядилась заранее… – супруга махнула ручкой. Видимо, этот жест обозначал что-нибудь насчёт скучного меню.

– Я неприхотлив.

– Да, я позабыла, что в еде вы неприхотливы.

– Я неприхотлив во всём, моя дорогая. Единственная роскошь, которую мне бы хотелось себе позволить…

– После всей той роскоши, что вы позволяли себе на мои деньги? – перебила жена.

Горничная постаралась слиться со стеной.

– Единственная роскошь, которую мне бы хотелось себе позволить, – привычно не обратив внимания на шпильку, продолжил Андрей Прокофьевич, – правда.

– О! Боюсь, это слишком дорогое удовольствие для нас обоих! Но если хочешь позволить – будь смелее, позволь!

Последовала дуэль взглядов. Будто два старых, опытных деревенских кота решили продемонстрировать серьёзность намерений, но даже шипеть и орать заленились – и так же всё понятно.

– Где Анастасия? Дома?

– Дома. Ей нездоровится. Пришло письмо от Андрея. Он очень доволен Лондоном.

– Так что Анастасия? Может, стоит вызвать врача, если нездоровится?

– Ничего серьёзного. Обыкновенное женское недомогание.

– Настолько обыкновенное, что помешало ей поужинать с отцом? В кои-то веки.

– Чаще ужинайте дома, Андрей Прокофьевич. Анастасия уже легла, и я, учитывая её лёгкое недомогание, не сочла необходимым беспокоить дочь на предмет пусть и такого торжественного случая, как явление отца к семейному столу. Тебя не интересует твой старший сын?

– Я услышал, что Андрей Андреевич доволен Лондоном. Старик Лондон может спать спокойно. Теперь я хочу поинтересоваться, насколько моя дочь была довольна Ниццей. Если мне не изменяет память, она была довольна Ниццей месяцев примерно девять назад, так? Вот и пришло время выяснить, насколько именно она была довольна!

Ни один скульптор не придрался бы к горничной. Она застыла изваянием. Жена полицмейстера сжалилась над девушкой:

– Светлана, вы свободны.

Кивнув-присев, горничная понеслась на выход, а супруги буравили друг друга взглядами, будто бы играли в «Кто первый моргнёт». Когда за горничной закрылась дверь, Андрей Прокофьевич отложил салфетку и устало сказал:

– Рассказывай.

Нехитрая история со всеми ахами и охами уложилась в короткое время, и четверь часа спустя Андрей Прокофьевич с супругой стояли у кровати дочери. Анастасия металась в жару. Супруга рыдала, полицмейстер был суров, но спокоен. Он был каким угодно, но детей своих любил. Может, он и хотел сейчас пошвырять предметы об стену, равно и жену, да и самому с разбегу лбом о что-нибудь гранитное, да толку?

– И ты от меня скрывала?! – выдавил он, потрясённый увиденным.

Андрей Прокофьевич ожидал увидеть дочь пусть бледную, измождённую, но в сознании.

– Как я могла тебе рассказать?! Она и мне призналась только недавно. Бедная девочка! Что она пережила!

– Как же ты, мать, ничего не замечала?!

– Ты тоже не чужой человек, отец. И дома бывал! Хоть и редко!

– Но твоя-то единственная забота!.. Ах, прости, я забыл, что последнее десятилетие твоя единственная забота – белый порошок, – он сам себя окоротил. – Сам виноват. Ты меня боялась. Она меня боялась. Умные люди, хоть и опасаются, но действуют. Но не все бабы – люди, куда уж умные!

Анастасия громко позвала в бреду:

– Андрей! Андрей!

Андрей Прокофьевич вздрогнул. Его бы она назвала папой. Андрей Андреевич – проклятые АА — довольны-с Лондоном. Она знает, что брат в загранице.

– С чего бы ей брат потребовался? Он в курсе?

– Нет. Только я, – всхлипнула жена. – Я сама у ней роды принимала. Никого не позовёшь. Такой позор! Во всех домах откажут! Никто замуж не возьмёт, – она уткнулась в плечо мужа. Жест скорее инстинктивный, нежели осмысленный. Он так же механически погладил супругу по плечу, бормоча:

– Андрей, Андрей… Что за Андрей такой?

Аккуратно отстранив жену, подошёл к туалетному столику Анастасии. Поперебирал всякий девичий хлам, повыдвигал ящички. Анастасия – девушка сообразительная (внутренне выразился на предмет того, до чего досоображалась его любимица), дочь полицмейстера. Вынул ящичек, вытряхнул содержимое, перевернул. В планке обнаружилась фотографическая карточка: молодой человек в форме студента Женевского университета. Он показался Андрею Прокофьевичу смутно знакомым. Он всмотрелся пристально, цепко, профессионально. Нет, никогда не видел. Показал жене. Та, утерев глаза, вгляделась внимательно. Перевела взгляд с карточки на мужа. Встряхнула головой. Это не легенда, что дочери, обожающие отцов, ищут схожих. Молодой человек напоминал именно Андрея Прокофьевича. Молодого Андрея Прокофьевича. До наваждения. Может, почудилось. Пора бы ей ненадолго отойти в туалетную комнату, иначе реальность начинает расплываться. Нет, совершенно точно она не знакома с молодым человеком, никогда не видела ни его, ни этой карточки.

Андрей Прокофьевич прибрал фотографический снимок во внутренний карман.

– Необходим врач. Она горит. Я не женщина, но знаю, что роды – это чуть серьёзнее обыкновенного женского недомогания. От них, случается, умирают.

– Ты с ума сошёл?!

– Я?! Ты готова потерять дочь, лишь бы твои великосветские дамочки не исключили тебя из круга общения. Твою дочь, которую ты в муках рожала! Опомнись!

Андрей Прокофьевич посмотрел на жену. Безнадёга. Никаких уговоров. Только приказы.

– Иди к себе в спальню, нюхни, приди в себя. Я приведу Веру Данзайр.

Лицо супруги, выразив лютую неприязнь, окаменело.

– Эту тварь, разрушившую жизнь моей подруги?! – изрекла статуя. – Эту гадину, забеременевшую во грехе?! Это чудовище, плюющее на элементарные нормы приличия и якшающееся со всяким сбродом?!

Видит бог, будь мизансцена в иных декорациях, Андрей Прокофьевич расхохотался бы. Но тут, у постели дочери, чьё здоровье, а может, и сама жизнь были в опасности, он только хлестнул супругу взглядом.

– Твоя подруга недавно скончалась. Помнится, ты почтила присутствием похороны и поминки, хотя к чему тебе последние, там обыкновенно пьют и едят, а не нюхают. Хотя кто, кроме своры близких подруг, знает, как именно поминали госпожу Покровскую! – он всё-таки позволил себе усмехнуться. – Твоя ненависть к Вере может положить в гроб и нашу юную дочь. Мне не нужно твоё согласие. Можно было вызвать угодного тебе доктора на роды, но это бы – ах! – «опозорило честь», – Андрей Прокофьевич горько покачал головой. – Теперь же любой врач, руководствующийся твоими «элементарными нормами приличия», если и не доложит, куда следует, учитывая страх передо мною, но весь Петербург будет знать.

Он махнул рукой и вышел.

Супруга полицмейстера бросилась на колени перед постелью дочери. В голове мелькнуло совершенно неуместное соображение, что надо бы откушать горячего кофию. Перед Верой стоит быть в форме. Или вообще не выйти к ней? Нет, всё-таки дочь. Так что она выйдет и обольёт Веру презрением.

– Андрей! Почему ты такое говоришь? Это наш ребёнок! – бормотала Анастасия, тонувшая в бредовой горячке, леденящей тело. Она почувствовала, что мать взяла её за руку. – Мама! Мама! Вы успели окрестить? Мама!

Мать молчала.

– Мама, не говорите, что не успели! Мама, лимб! Жилище умерших до крещения младенцев! Мама, я не хочу, чтобы дитя было в аду, мама!

– Вздор, вздор, – шептала мать. – Вздор, вздор, вздор!

Мать не только солгала, что окрестит младенца. Для этого нужен священник, третье лицо – грош цена тогда их хвалёным тайнам таинств. Мать солгала дочери много горше: младенец не жилец.

– Вздор, вздор! Вы же образованная девушка, Анастасия!

Анастасия Андреевна была образованной. Возможно, даже слишком.

* * *

Почто жъ не спросишь нынѣ,

Кто духи тѣ, которыхъ видишь тамъ?

Узнай, пока придёмъ мы къ ихъ дружинѣ:

Безгрѣшные, за то лишь небесамъ

Они чужды, что не спаслись крещеньемъ,

Сей дверью вѣры, какъ ты знаешь самъ…[47]

Глава XII

В ту ночь многие не спали, поскольку столица Российской империи никогда не спит. Кто-то ложится позже тех, кто уже встал. Рабочим – по гудку подъём, фабрикант над златом чахнет бесперебойно.

Илья Владимирович Покровский был человеком острословным. Но сейчас он со всею серьёзностью рассматривал фотографическую стену в кабинете Николая Александровича Белозерского. Он не раз её уже видел, но нынче с особым интересом всматривался в лицо малыша, мальчика, юноши Александра Николаевича. Новые обстоятельства – свежий взгляд. Покровский умел быть объективным, отрешённым. Саша Белозерский, вне всяких сомнений, славный парень. Слишком славный.

Николай Александрович сидел за столом над пухлой стопкой бумаг, что ранее Покровскому сегодня доставил Георгий. Старший Белозерский пребывал в некоторой растерянности, состоянии, не слишком для него характерном.

– Илья Владимирович, я…

– Ты не знаешь, что и сказать.

Николай Александрович просмотрел ещё раз отмеченные места. Отодвинул от себя бумаги.

– В любом случае, это моя затея, мои средства. Если ты счёл… то тебе совершенно необязательно участвовать в предприятии. А малейшие подозрения в адрес княгини…

– У тебя сейчас искры из глаз полетят, друг мой! Ты так забавно склонен от растерянности и мрачности переходить к гневу, что я только диву даюсь, зная тебя как расчётливого разумного человека. Как в тебе это уживается? – добродушно обратился Покровский к Николаю Александровичу.

– Послушай, если между вами что-то было… или не было… Я приметил на банкете. Нет, не хочу делать никаких выводов. Мне это всё равно. Я не великосветский сплетник, которые куда поганее сплетников из людской… – говоря, он стал раздражаться всё более. – Это не имеет до меня никакого касательства! Для себя бы я никогда не требовал с Веры Игнатьевны отчётности, но коль скоро ты решил войти акционером, а я всегда абсолютно честен с партнёрами, и…

Он как-то очень мило сник и всплеснул руками:

– Вера просто не могла!

– Вера может…

Старший Белозерский стал закипать.

– Вера может, – повторил Покровский, наслаждаясь пыхтением готового взорваться Николая Александровича. – Вера может убить. Украсть – никогда! – он мягко коснулся плеча товарища.

– И такая, понимаешь, мудрая схема, – как-то даже жалобно высказал Николай Александрович, поняв, что Покровский хорошо знает княгиню и обвинений в её адрес не строит. – Если бы ты, Илья Владимирович, не попросил бумаг. Если бы их просмотрел не ты самолично. И не я… А я бы и не заглянул. То… – он развёл руками, приподняв брови.

– То сам чёрт ногу сломит, не зная маршрута, – подтвердил Покровский.

Оба они давно плавали в финансовых водах, знали все русла вплоть до мельчайших, коими могут стекать ручейки в сторонние водозаборы.

– Деньги-то не такие, чтобы… – недоумённо пожал плечами Белозерский.

– Это для тебя, Николай Александрович. Или для меня. А фундамент финансового счастья какого-нибудь маленького человечка составить вполне могут.

– Да нет там таких маленьких человечков! Допущены не были настолько маленькие. Дьявол! Надо было мне напрямую с Громовым работать, но некогда мне, не моё это дело. К тому же, у всех же чести, иерархии. Матвей-то и бумаг никогда не заводит. У него в голове всё. И репутация. Никогда он из сметы не выйдет сверх положенного, оговоренного и сезонного. Он пожизненную славу не пустил бы коту под хвост.

– Так кто руководил реконструкцией?

– Номинально Вера Игнатьевна. Фактически – Кравченко Владимир Сергеевич. Но он не мог! Это кристально честный человек. Он напрямую у моего казначея получал безо всяких! – Белозерский усмехнулся. – Они-то и за сумму, что я заложил, не вышли. Я и добавить был готов. Не всплыло бы вовсе, кабы не твой интерес.

– Об истории Кравченко наслышан. И чем он не побоялся пожертвовать. Такой не станет. Впрочем, повторюсь, на такую мелочь вполне можно наладить уютный быт. Хм!

Николай Александрович живо поднялся, прихватил Покровского под локоть, увлёк на выход из кабинета.

– Илья Владимирович, ты можешь отказаться, если в тебе есть малейшее смущение, но я прошу тебя…

– Ни в коем случае! Я хочу участвовать, хочу, чтобы моё имя стояло у истоков и прочее. А деньги эти, то такое. Воду жалеть – кашу не сварить. И просить не надо, я сам всё понимаю. Мы, чай, не кумушки!

В дверях они замешкались.

– Чичикова с Маниловым изображать не будем![48] – хохотнул Николай Александрович, пропуская Илью Владимировича.

Товарищи посмотрели друг на друга.

– Но денежки кто-то всё-таки увёл. И увёл оч-чень умело. Ювелирно! – скорее восхитился Покровский.

– И не говори. Такое искусство – на смехотворный масштаб. Спрут Ротшильдов – против тележки зеленщика!

– А ты посчитай, сколько тележек по всей матушке России! – серьёзно сказал Илья Владимирович. – Кому-то итоговый воз может оказаться сюжетообразующим.

– Бюджетообразующим, ты хотел сказать.

– Бюджет образует сюжет.

Илья Владимирович прошёл в дверь, любезно распахнутую Николаем Александровичем.

Беседу господа богатеи продолжили у камина. Было что выпить и чем закусить. Разговоры под огонёк ведутся обыкновенно ни о чём. На непривычный слух. Поскольку конфиденциальная часть была завершена, присутствие Василия Андреевича никого не смущало.

– Ты зря смеёшься над «моими Ротшильдами», Николай Александрович. Известно, что к нашествию Наполеона из европейских государств одна только единственная Российская империя не была должником дома Ротшильдов, закабаливших всю старуху Европу, а с нею и молодуху Америку.

– Знаю, знаю эту, как сказал бы мой сынишка-доктор, паранойяльную версию. Де и на Москву, а не на неприкрытый ничем Питер, Буонапарте пошёл исключительно под давлением Ротшильдов, потому что тем было важно поразить нас в самое сердце. Де и подлинник «Слова о полку Игореве» спалил им в угоду, по их прямому распоряжению. Но это всё, знаешь, больные фантазии! Чем Ротшильдам «Слово о полку Игореве» не угодило?!

– И вот опять ты зря! Как сказал незабвенный Александр Семёнович Шишков, «хочешь погубить народ – истреби его язык». А у нас что есть исток русской письменности? Что начало русской литературы? Любой гимназистишка знает: оно, родимое. Слово о не самом славном походе на половцев удельного князя Новгород-Северского Игоря Святославовича. Вот так-то! А коли началы обрублены, то и концов не найти, дорогой Николай Александрович! Ротшильды – они мозговитые. Им не нужно было нас завоёвывать, это невозможно. Даже если бы и послали Наполеона в Питер, и тогда бы чухна их в болото увела. У них знаешь какие легенды о Петре Великом, они давно часть русской нации!

– Это вы, Илья Владимирович, беллетристики господина Одоевского[49] перечитали, ей-богу!

– Не таков я, чтобы романтических мистиков, алхимиков-утопистов почитывать! Да уж и помер князь давненько, и позабыли его скоренько. То я, может, таким чтивом в детстве баловался потихоньку от воспитателя. А уж позже к серьёзным источникам обратился. В любой, хоть самой пустячной вещице есть разумное зерно. Так вот, истину тебе говорю: Ротшильды жаждали нас именно погубить. Сломить. Уничтожить. Потому что завоевать нас, русских, им бы не удалось. Они потому и направили эту корсиканскую шушеру в самое сердце, в древнюю столицу. Москва – русский дворянин! Для Петербурга нужна Россия. А вот для России – нужна Москва. Гоголь-то[50] поострее Одоевского был. И всё одно, не вышло у них! – Илья Владимирович скрутил фигу и выставил руку в направлении воображаемых Ротшильдов. Он как-то очаровательно разошёлся, настоящий русский барин… – Думали, сожгут матушку, сердце нам вырвут. Во!

Николай Александрович дал Василию Андреевичу знак подлить.

– Да-с! – присел Илья Владимирович на диван, с которого вскочил в пылу действа. И продолжил шутливо: – Самое смешное: сжёг Бонапартишка подлинник «Слова о полку Игореве». Или самое серьёзное, сам решай.

– Так с него уже столько копий было снято, что…

– Символизм! Символизм, брат, такая штука. Иногда уничтожить нечто оригинальное, что символизирует, как «Слово…», исток письменного и литературного языка, – это как дерево спилить, корень выкорчевать, потом в яму обратно засунуть и ждать, что расцветёт.

Покровский поднял бокал:

– За святую Русь!

– За неё!

Чокнулись. Опрокинули.

– К дьяволу Ротшильдов. Что с нашей маленькой тележкой будем делать? – спросил Николай Александрович.

– Замнём для ясности. Только счетовода своего поставим.

– Как я это княгине объясню?

– Никак, – пожал плечами Покровский. – Она и сама обрадуется. Клиника разрослась. У врачей дела пилюлькины. Конюшней же не доктора занимаются? Вот и бухгалтерия – служба отдельная. Если вдруг удивится такому раскладу, вали на меня: мол, условие вреднейшего Покровского. Он теперь акционер, ему фигу не скрутишь.

– Не буду лукавить, Илья Владимирович, это всё как-то не по мне, и не пойму почему. Я не про финансы, тут ясно. Я в целом. Я без нужды кривыми путями не хожу. Потому спрошу тебя прямо: уж не стараешься ли ты таким образом оказать какое-то влияние… на княгиню, что ли?

– Ни в коем случае! – горячо заверил Покровский. – Мне нравится Вера Игнатьевна, скрывать не буду, ты и сам понимаешь. А чего не понимаешь, при желании доищешься. Но страсти мне нисколько не дороже дела. И прежде не были дороже. А сейчас-то и вовсе.

Так славно, так правильно он говорил, таким верным тоном, что Николаю Александровичу не к чему было придраться.

А вот Василию Андреевичу что-то было не по нутру. Потому, как только его отправили отдыхать, поскольку время позднее, он тут же направился к Вере Игнатьевне.

По счастью, она была дома. Зашла ненадолго. Не столько одежду переменить, сколько… Она поймала себя на ощущении «радости боя» в связи со случившимся. И решила себя окоротить: напомнить, что она не в санитарном поезде, что нынче мирная жизнь; что человек, живущий работой, не должен жить на работе. Так недалеко и до извращения нормального течения психических процессов. Так что она заставила себя принять ванну. Принять по-женски – с ароматической солью, пошлыми свечами, даже романчик прихватила чёртовой этой куклы Крыжановской-Рочестер. «Торжище брака», батюшки святы! Откуда у неё в дому эдакая штука?

Впрочем, квартирой Веры пользовались её приятели, останавливаясь в Петербурге. Егор вряд ли бы таким чтивом заинтересовался. Он, чай, не пансионерка аристократического заведения Гортензии Виллис, ожидающая вступления в светскую жизнь. «…Ты сама не думаешь о том, что говоришь, Катя… Ты должна выйти замуж только за того, кого полюбишь… А если любимый человек окажется без титула?.. Или представь себе (при этом на лице молодой девушки появилась лукавая улыбка), что не найдётся ни одного князя или графа, который пожелал бы сделать тебя своей женой? Тогда как?»

– Какая откровенная пошлость! – не выдержала Вера Игнатьевна, хотя прочитала едва несколько первых страниц. – «…Ведь если я не выйду замуж, то мне придётся давать уроки! Я же думаю, что предпочтительнее замужество», – прочитала она вслух случайный пассаж со страницы и, захлопнув книжицу, швырнула её на пол.

Вздохнула, пригубила бокал вина. Женщина, принимая ванну, обязана пить исключительно вино!

– Ещё бы лепестков роз набросала, дура! – сердито высказалась Вера. – Ах! – жеманно потянулась она. – Вот если бы кто подал ледяной водки с прикуренной папиросой!

Катая пальцами ног нерастворившиеся крупинки соли, она размышляла над тем, что, пожалуй, где-то завидует этим прекрасным формам жизни, что способны получать удовольствие, возлежа в ванне с томиком лютой дребедени, попивая розовенькую безвкусицу Veuve Clicquot и… Как там в этой клюковке прописано? Не без внутреннего самодовольства любоваться своей грациозной фигурой, представляя, как идёт ей белое платье с голубым поясом. Прав Антон Павлович: «Дело… в том, что у девяноста девяти из ста нет ума»[51].

Раздался дверной звонок. Веру это, скорее, обрадовало, хотя время было позднее. Набросив халат, она пошла открывать.

На пороге стоял Василий Андреевич. Вера очень удивилась, даже перепугалась. Неужели что-то с Николаем Александровичем?

– Ничего-ничего! Ничего не случилось! – прежде приветствия заверил верный батлер дома Белозерских. – Доброй ночи, Вера Игнатьевна. Прошу простить, что посмел потревожить во сию пору, но весьма рад, что застал…

– Здравствуй, Василий Андреевич! Заходи и сразу к делу, бога ради!

Василий Андреевич чуть продвинулся в коридор, но весь его вид свидетельствовал: он не намерен вторгаться в жилище княгини в столь поздний час. И тут же продолжил скороговоркой, едва переступив порог:

– Вера Игнатьевна, никогда я хозяина не предавал. Вы и сами знаете о делах нашего дома… лет на десять поселений знаете. Тоже не предадите. Так что и вам я предан, и потому не вижу внутренних противоречий, хотя сейчас весь из них некоторым образом состою…

Княгиня чуть не насильно втащила старого слугу, закрыв, наконец, входную дверь.

– Ты можешь без торжественных вступлений и развозюкивания!

Прямо глянув на неё, Василий Андреевич зажмурился и выпалил:

– В финансовой отчётности по реконструкции зарыты – не подкопаешься! – украденные суммы. Выяснил Покровский. Вы вне подозрений, потому что оба они…

Он запнулся. Открыл глаза. Смотрел на Веру не мигая. Кажется, до него дошло…

– Что «оба они»?! – Вера Игнатьевна хлопнула Василия Андреевича по спине, будто он не запнулся, а поперхнулся.

Он и правда закашлялся, чтобы справиться со смущением от того, что до него дошло только сейчас: в Веру Игнатьевну влюблён не только младший хозяин, это бог с ним. В княгиню влюблён старший хозяин! Николай Александрович именно влюблён в Веру, а не просто наслаждается её обществом и возможностью пококетничать, хвост распустить. И Покровский в Вере, очевидно, заинтересован. Как в женщине. Все эти взгляды-перевзгляды опытных зрелых мужчин у камина! Говорили-то о другом, о всяком. А это уж между ними бревном поперёк залегает. Чумы этой только не хватало на старости лет!

– Оба они продолжат дотировать, но будут пристально следить…

Василия Андреевича прервал дверной звонок, куда более настойчивый и требовательный. «От такого, из ванны выскакивая, и поскользнёшься ненароком», – подумала Вера Игнатьевна, не желая безотлагательно осмысливать высказанное преданным слугой.

Моментально раскрыв дверь, Вера Игнатьевна с ещё большим удивлением обнаружила на пороге полицмейстера. С лицом таким, что…

– Вера, дома беда!

Андрей Прокофьевич был в таком смятении, что не сразу различил постороннего в коридоре.

– Спасибо, Василий Андреевич! – громогласно врубила княгиня светским тоном. – Передайте Николаю Александровичу, что непременно буду у него в субботу к обеду.

Василий Андреевич, поклонившись княгине и полицмейстеру, ретировался.

Полчаса спустя Вера Игнатьевна уже окончила осмотр Анастасии. Разумеется, при этом присутствовали и Андрей Прокофьевич с супругой. На последней вместо лица была маска презрения. В голове несчастной матери крутилась совершенно идиотическая мысль: как эта женщина позволила явиться в приличный дом в мужском костюме?! Она пыталась заставить себя думать о чём-то более приличествующем случаю, переживать о дочери. Но получалось только презирать эту женщину за брюки.

– Ольга, ты роды принимала?

Маска не подала признаков жизни. Вера Игнатьевна не удержалась и хулигански свистнула.

– Эй, в трюме! Это твоя дочь. Я буду безмерно сожалеть, если эта прекрасная девочка, твоя дочь, умрёт из-за того, что её мать считала ниже собственного достоинства со мной обмолвиться!

Андрею Прокофьевичу очень хотелось приложить жену головой об стену. Но он лишь поближе подтащил её к кровати.

– Да! – выдавила она, будто замороженная.

– После ребёнка должен был родиться послед. Блин окровавленный.

Супруга полицмейстера кивнула. Совсем ничего нельзя было прочитать по её глазам – зрачки разъехались во всю радужку, залив зеркало души тьмой. Но лицо всё ещё оставалось надменным. Разумеется, она знала, что такое послед, она троих родила!

– Ты его осмотрела?

– Нет. Завернула и выкинула. Я… – её немного отпустило, как будто вдруг дошло, что дела серьёзнее, чем она предполагала. – Я сама не знаю, как держалась! – истерично выкрикнула она.

– На марафете и держалась! – буркнул Андрей Прокофьевич.

Вера Игнатьевна скривила ему гримасу: не время!

– Ольга, ты сама рожала, и не один раз.

– Я… я не представляла, что это так страшно… С той стороны!

Она зарыдала взахлёб и кинулась мужу на грудь. Какова бы она ни была, но он нашёл в себе силы мимолётно приголубить её, поскольку виноват был не меньше. Если не больше.

– Андрей, судя по всему, задержка частей последа в матке. Внутри твоей дочери осталось то, что должно было выйти. И оно начало гнить. Гнить внутри твоей дочери, – княгиня намеренно употребляла слово «дочь» вкупе с притяжательными местоимениями. Это лучше имени подготовляло отца к тому, что она ему скажет. – Твою дочь необходимо неотложно госпитализировать.

– Нет! – закричала Ольга. У полицмейстера мелькнуло в сознании: как близка хрупкая шея этой полоумной женщины…

– Никто. Ничего. Не узнает, – Вера Игнатьевна с профессиональной нарочитостью гастролирующего гипнотизёра выговорила Андрею Прокофьевичу, аккуратно разжимая его пальцы, крепко обхватившие тоненькую шею Ольги. – Пойди, телефонируй в клинику. Позови к телефону Ивана Ильича и никого другого. Назови ему адрес и скажи: конфиденциально от Веры Игнатьевны.

Иван Ильич чуть не трескался от важности, что невероятно забавляло Георгия, сидевшего с ним рядом на козлах.

– Вера Игнатьевна, вишь, сказала, что я ихний ко-фи-дент!

– Конфидент, калач ты непропечённый!

– А это чего? – склонившись, тихо спросил Иван Ильич. Как они есть теперь с Георгием лепшие кореша, так с ним не стыдно. Вера Игнатьевна, опять же, плохого бы не сказала.

– Это значит, что ты умеешь хранить… – Георгий запнулся. Лучшего случая подшутить над Иваном Ильичем не выпадет. – Это что-то вроде интенданта. Такое, значит, начальственное лицо на важной казённой должности. По-ихнему, по-докторски, так на латыни называется.

– О! А то всё лает меня барчук наш то начконом, то начальником живой тяги. А вот она будет моя казённая должность: кофидент.

– Конфидент! – поправил Георгий.

– А я что говорю? Тпру, родимая, прибыли!

Госпитальная карета заехала на больничный двор. К самому входу в женское отделение, где прежде была конюшня. Иван Ильич спрыгнул с козел и протянул Георгию руку.

– Очумел ты, Вань! Я по тебе по вредному уже тоскую! Я что барышня руку мне подавать?!

Из кареты вышли Вера Игнатьевна и Андрей Прокофьевич. Он был раздражён тем, что в действо вовлечены ещё люди.

– Андрей, этим двоим я доверяю безмерно. Да-да, этим двоим простым мужикам я доверю свою жизнь. Это не Ольгины подружки. Мне надоело тебя в чём-то убеждать, будто ты мне большое одолжение делаешь. Позволь, я напомню тебе, что дело обстоит несколько иначе! Это не говоря уже о том, что самое важное сейчас – спасти Анастасию! Твою дочь! Я прощаю тебе твои гнусные соображения, поскольку считаю, что так твой разум ограждается от безумия. Иначе я сочла бы, что вы с Ольгой – те самые два сапога, что пара.

Тем временем Иван Ильич и Георгий аккуратно вынесли носилки с дочерью полицмейстера и последовали за Верой Игнатьевной.

– Я неистово тебе благодарен! – горячо прошептал полицмейстер, шагая рядом с Верой.

– Ни о чём не волнуйся, дорогой мой, – сменила княгиня гнев на милость. – Тебе ли не знать, что бумага всё стерпит и что не всё обязательно записывать!

– С Настей всё будет хорошо?

– Со здоровьем? Да. А вот… Андрей! Мы оба знаем, что за девочка нынче в приюте. Сопоставить монограмму АА с нынешним состоянием Анастасии – великого ума не надо. Твоя внучка в приюте. Ты по щелчку удочеряешь найдёныша и…

– Греховный плод бог знает от кого! Байстрючка!

– Ты совсем умом тронулся.

– Ольга сказала Насте, что ребёнок умер. Я…

Анастасию занесли в малую операционную. Вера, разумеется, всех выставила. Полицмейстеру велела обождать её на заднем дворе женского корпуса. Процедура недолгая. Восстановление дольше.

Вскоре она дымила вместе с ним в сереющие небеса. За бывшей конюшней было абсолютное уединение. Если не знать, что ты сейчас в столице Российской империи, легко можно было бы представить себя в самом захолустном, безлюдном уголке без названия, где только два старых друга курят, усевшись на перевёрнутый ящик. Чёрт, почему же Вере Игнатьевне здесь лучше, чем в ванне с ароматической солью?!

– Андрей Прокофьевич, когда у меня был выкидыш, первые лет пять я радовалась. Куда бы и как я с ребёнком? Следующие годы и думать забыла. А последнее время… Иногда проснусь среди ночи и воображаю, какие бы книги мы читали, в какие музеи ходили, о чём бы говорили. Умел бы уже осколки из раны извлекать. Взрослый бы почти был. Или была бы. Я даже никогда не думаю специально: мальчик или девочка. Просто: мой ребёнок. У меня беспризорник в приятелях, пристроила его, так что сейчас уже скорее поднадзорник, – усмехнулась она. – Такой славный. Ровесники были бы.

Андрею Прокофьевичу показалось или она на самом деле плачет? Или просто на щеках у Веры выступила роса, будто она трава в поле перед рассветом? Он достал платок, молча протянул. Она приняла, промокнула глаза.

– В этих мыслях, мечтах, воображении… в них никогда не было Покровского, – Вера усмехнулась, выдувая горький дым. – Ты же знаешь мои тайны, так что не бойся доверять мне свои. Мы сто лет знаем друг друга, у нас хватает недостатков на двоих и с избытком, но мы всегда были надёжными товарищами, – она вернула ему платок. – Но, к несчастью, у меня случился выкидыш. Такова воля божья. По этой же самой божьей воле твоя дочь произвела на свет прекрасное здоровое дитя. Неважно, что у него нет отца, – ты будешь отцом. Плевать, что там солгала Ольга, – ты же знаешь, что девочка жива.

Лицо Андрея Прокофьевича окаменело. Видно было, что он максимально старается дистанцироваться от малейшей слабости.

– Воля божья! – зло сказал он. – Это говоришь мне ты, вольтерьянка, атеистка?! Малолетняя дура ноги раздвинула. Если всё это – воля божья, то и дальше пусть его воля действует!

Вера резко поднялась, выбросила окурок. Проговорила максимально чётко, если не сказать – продекламировала, глядя другу прямо в глаза:

– Это не так сложно понять, где кончается воля божья и начинается твоя. Не будь твоей воли – Анастасия умирала бы сейчас в своей спальне по воле божьей!

Она пошла в клинику, ни разу не обернувшись.

Андрей Прокофьевич не смог заставить себя вернуться домой. И на службу не смог. Всем, даже самым сильным, порой хочется не долга, не обязанности, но места, где бы сказали: здесь тебе рады, здесь тебе будет хорошо, здесь тебя любят. А хоть бы и ничего не сказали, просто чаю налили бы.

Андрей Прокофьевич пошёл к своей единственной любви. Её он любил единственно, но и предал свою единственную любовь. А посему заслуживал Ольги. Его точно так же, как и законную супругу, интересовали карьера, связи, общество. И деньги были Ольгины. Что он мог дать Ларе, сестричке милосердия? Что мог дать, будучи простым офицером, не всегда дотягивающим до следующего жалованья? А она бы уже и работать не смогла, как всякая приличная замужняя женщина.

Что теперь говорить! Его единственная любовь была совершенно права, исключив его из своей жизни. Но в праве видеть её она ему не могла отказать. В конце концов, он был полицмейстером, а она – хозяйкой публичного дома.

– Андрей, что с тобой?!

Лара отшатнулась. Девочки доложили, кто просит аудиенции, и Лариса Алексеевна была настроена резво. Хотела быть с ним не просто холодна, по обыкновению, а ещё и резка, презрительна и бог знает что ещё. Но, увидав его, была поражена, и весь её боевой пыл испарился.

– Анастасия вчера родила.

– Господи боже! – Лариса опустилась в кресло.

Да, они много лет не были любовниками, да, он не знал, что у неё сын – от него. Но иногда с ними приключались дружеские перемирия. Лариса Алексеевна знала, что Анастасия не замужем.

Андрей Прокофьевич прошёл прямиком к графину с водкой, налил полную севастопольскую стопку, молча опрокинул. Тут же налил вторую, выпил. Всё с каменным бледным лицом.

– Настя совсем ещё дитя! – проговорила Лариса Алексеевна, просто чтобы не молчать.

Она подошла к столу, аккурат когда Андрей Прокофьевич влил в себя третью стопку, и отобрала у него графин.

– Дитя! – угрюмым язвительным эхом отозвался полицмейстер. – Да вот не дитя, как выяснилось. Набедокурила по европам, отмолчалась у Ольги под костлявым боком и…

Он попытался взять графин из рук Ларисы Алексеевны. Она не отдавала.

– Сама-то жива-здорова?

– Жива. Скоро будет здорова.

– А ребёночек? Ребёночек как? – искренне захлопотала Лариса Алексеевна.

Андрей Прокофьевич отмахнулся, ничего не ответив. Достал из внутреннего кармана пиджака фотографическую карточку, положил на стол. Поглядел на молодого человека с первозданной ненавистью. Увидав снимок, Лариса Алексеевна аккуратно поставила графин на стол. Если бы Андрей Прокофьевич мог бы хоть что-то сейчас замечать, он бы подивился тому, как скоро может человек стать мертвенно-серым из только что живого.

– Вот папаша! – постучал он ногтем по лицу молодого человека. – Найду… А я найду! Я – высококлассная ищейка! Найду и убью. И не сразу так убью, о нет! Пусть он помучается, как мучилась родами моя Анастасия. Пусть страдает, как страдает она после. Я его кастрирую! Оставлю истекать кровью без помощи. Убью его мать. Убью его отца.

Он взял графин и выпил прямо из него, не приметив, как Лариса Алексеевна отошла и вернулась с фотографической карточкой и дамским револьвером. Был бы полицмейстер по форме, второе бы не понадобилось. Но он был в штатском, так что пришлось прихватить пусть и дамское, но вполне рабочее орудие устрашения и убийства. Ларису Алексеевну несколько пошатывало, хотя к водке она не прикасалась. Положив рядом с первой карточкой её копию, она замерла с револьвером в руке.

Андрей Прокофьевич уставился на снимки, и, будь он пьян, он бы протрезвел. Но водка была ему сейчас как девице стакан воды. Он со всею ясностью осознал, почему молодой человек на фотографической карточке показался ему смутно знакомым. Это был он сам. Просто двадцать лет назад. И вместо офицерского мундира гренадерского корпуса русской армии на нём была форма студента Женевского университета.

В следующий миг Андрей Прокофьевич вдруг почувствовал что-то увесистое и холодное в своей руке – это Лариса Алексеевна вложила в неё револьвер и, потянув, приставила дуло к своему лбу.

– Убивай, Андрюша! Только пусть рука не дрогнет после и себя.

Глава XIII

Ночной калейдоскоп продолжал перекидываться причудливыми картинками на забаву разнообразным духам. Ибо глазом человеческим здесь и сейчас было не охватить всю серию офортов сродни «Капричос»[52]. Представлены они были в разных местах и вниманию публики не предлагались.

64. Buen Viage

Дмитрий Петрович Концевич под покровом темноты встречался с тем самым настоящим русским барином, что при последних свиданиях отдавал предпочтение грязным трактирам. Но сегодня у этого необыкновенного человека, вызывающего у Концевича восхищение попутно с ненавистью, было особое настроение. Гремучее и одновременно вязкое, как трясина, и бездонное. Они встретились на набережной.

Настоящий русский барин был из тех, легендарных, что с одним ножом на медведя пойдёт, а человека запросто голыми руками убьёт, коли будет на то необходимость или же прихоть. Опершись на парапет, он глядел в чёрную воду, и глаза его сверкали огнём. Во всяком случае Дмитрию Петровичу казалось, что блики на тёмных волнах и есть именно что отражения пламени, полыхающего в глазах его собеседника, а вовсе не наоборот.

– …Сумма передана боевой технической группе, – Дмитрий Петрович завершил доклад.

Молчание длилось никак не менее полной минуты. После чего настоящий русский барин нехорошо улыбнулся.

– Полагаю, себя вы не обделили?

Дмитрий Петрович сдержанно кивнул. Далее последовал знак ему уходить, что он немедленно и сделал безо всякой задней мысли. В иных обстоятельствах подобный жест был бы расценен им как невыносимо невежливый, но не сейчас. Ему всегда было до крайности неуютно в компании этого человека. Как неуютно было бы любому, окажись он на дне морской пучины и вглядываясь в глаза невиданной твари. Причина тому проста: Дмитрий Петрович совершенно не понимал настоящего русского барина.

77. Unos a otros

Лариса Алексеевна лежала без чувств на диванчике в гостиной своей квартирки в публичном доме. Вокруг неё хлопотал Сапожников. Вошла Вера Игнатьевна, вызванная девкой, которая, не застав её дома, отправилась в клинику. Заполошную девку, от которой Вера дорогой ничего не смогла добиться, поскольку та сама ничего толком не знала, княгиня вытолкала. Чего девок гонять всякий раз, если телефон давно придуман?! Чтобы барышни секреты не слушали? Так можно просто сказать: немедленно явись, нужна! Нет же, непременно гонцом. Средневековье какое-то! Или вон как Василий Андреевич, которого угораздило самому заявиться, чтобы полицмейстер на него нарвался. Затаит-то злобу не Василий Андреевич. А вот Андрей Прокофьевич, опасаясь чего «на всякий случай», любому может неприятности устроить. Не по злобе – незлобный он человек, – а по тугой твёрдости привычки!

Войдя в гостиную, Вера бросилась к подруге, но Сапожников спокойно заметил, что Лариса не в обмороке теперь, а уже под сильным снотворным,

– Сделай ещё из неё морфинистку, давай, – проворчала Вера, усаживаясь в кресло и доставая папиросы, – Ну-с, что случилось на сей раз? Какого чёрта меня выкликать, если достаточно тебя?!

– Пошлейший до невероятности сюжет! Ты не поверишь! – воскликнул Яков Семёнович, всплеснул руками и расхохотался. – Цитируя Фёдора Михайловича: «Вещь короткая… Впрочем, романист от безделья мог бы испечь роман»[53].

– Яша, клоунский костюм не всегда к месту. Мы одни, так что будь любезен.

Сев в кресло напротив Веры, Яков Семёнович коротко и внятно изложил суть вопроса.

– Презанятнейшая кровосмесительная лав стори, аккурат для женского журнала! – завершил он, возвращаясь к ёрнической манере. – А между тем, Вера Игнатьевна, мы с вами являемся никем иным, как крёстными родителями этого чудовища, которого Лариса Алексеевна так долго прятала от другого чудовища. Крёстными! Духовными, позвольте заметить, наставниками. Что же ещё могло вырасти, коли крёстный папаша – жид, а вы…

– Перестань, – устало выдохнула Вера. – Твой цинизм неуместен. Не от кого защищаться, когда все беззащитны.

– Прости, – прошептал Яков Семёнович. – Никакое он не чудовище. Просто сверх меры балованный мальчишка.

– Угу. Встретивший на курорте такую же балованную девчонку.

– А всё происходит из вранья! – нервно подскочил из кресла Яков Семёнович. – Блестящий офицер врал жене. Его любовница, – ткнул он пальцем в сторону диванчика, где в объятиях Морфея почивала Лариса Алексеевна, – врала блестящему офицеру.

– Лара не врала, она умолчала.

– Всё одно! Промолчать в таком случае – равно солгать! Что же теперь будет?! – выдохнул Яков Семёнович, падая в кресло.

Вера поднялась, пожала плечами. Ей вдруг стало как-то тягостно, мрачно, безысходно. Так часто бывает перед рассветом. Особенно если ночь подарила пошлейшую трагедию. Пошлость делала трагедию чудовищней.

– Мне надо в клинику. Посиди с ней.

– Будто я могу уйти от неё! – он глубоко вздохнул. – Лишь бы этот дурак не застрелился!

– Какой? – удивилась Вера.

– Андрей наш, мать его, Прокофьевич!

Несмотря на форму, по сути Сапожников говорил с искренним переживанием. Вера посмотрела на него с удивлением. Яков Семёнович действительно беспокоился о человеке, некогда похитившем у него возлюбленную. Княгиня себя оборвала. Это она сейчас такое подумала? Серьёзно? Вот эту высокопарную глупость?! Как будто девушку можно похитить! Лара сама предпочла женатого Андрея, и это было её право, её выбор. Тем не менее Яша-то! Видимо, у нравственного человека выбора нет. И добрейшая душа будет переживать о каждом.

– Он же, собственно, не так уж и плох, наш милейший Андрюша. И что бы такого он ни сделал, никто не заслуживает подобного! Вообрази себе: твоя дочь рожает от… твоего сына!

Яков Семёнович бурно разрыдался. Успокоив его и поцеловав на прощание в лоб, Вера Игнатьевна вышла в ночь.

У входа в публичный дом дежурил Авдей. Это было его время, потому как Ларисе так было спокойнее. Авдей умел управляться с буянами в случае необходимости. Совсем не прост был этот простой извозчик. Он курил, стоя на тротуаре рядом с экипажем. Подошла Вера.

– Что бы ты чувствовал, когда твоему… сопернику плохо?

– Какому сопернику? – уточнил Авдей. – На войне есть враг. В миру есть нечисть. А соперников никаких нет, воля твоя.

Улыбнувшись, Вера Игнатьевна и его поцеловала в лоб, привстав на цыпочки и едва дотянувшись.

– Спасибо!

И пошла прочь. Авдей посмотрел ей вслед. Никакого недоумения или удивления не было в его взгляде. Он давно и хорошо знал жизнь и Веру. Она давно и хорошо знала Авдея.

Но, возможно, не так хорошо она знала всех их, давних своих друзей и знакомцев. Она не могла предположить, что Яков Семёнович хоть когда-то будет сочувствовать Андрею Прокофьевичу. Как и не подозревала, что Андрей Прокофьевич может застрелиться. Или хотя бы попытаться.

34. Las rinde el sueno

Между тем, пока она сидела в кресле в гостиной Ларисы Алексеевны, Андрей Прокофьевич в своём рабочем кабинете хотел именно что пустить себе пулю в лоб. Точнее, в висок.

Он постарел как-то враз. С четверть часа стоял у стола с револьвером у виска. Вдохнул-выдохнул. Вставил дуло в рот. По нему градом катился пот. Вдохнул-выдохнул и… убрал револьвер. Тяжело осел на стул.

Ну что ж, он не застрелился! Вера оказалась права. Вот и замечательно.

Он сидел без движения лет, вероятно, десять. А может быть, десять минут. Раздался стук в дверь. Андрей Прокофьевич вздрогнул. Встал. Собрался. Оправился. Если не ушёл достойно – достойно оставайся!

На пороге стоял мальчишка дежурный.

– Андрей Прокофьевич! – жалобно развёл руками юнец. – Ваше высокоблагородие! Задержанные эти всё требуют! Кричат всё про гражданские права, про свободу волеизъявления, требуют горячей пищи.

– Запомни: нет никакой свободы! Нет! И воли тоже нет. А более всего на всём белом свете нет покоя. Счастлив только тот, кто не родился. Коли из мамки выпал – обречён!

Начав твёрдо и тихо, Андрей Прокофьевич распалился. Бедолага дежурный стал навытяжку, опасливо косясь, отмечая, что начальство как-то не в себе. Заметив это, Андрей Прокофьевич снизил накал:

– Так вот. Коли родились и побегали, то и посидят. Ты их вызывай сам… Да-да, сам! Коли уродился и служишь. Сам, сам! Сам, по одному. И опрашивай. Бумаги заполняй подольше, шурши, надувай щёки. Ты – власть, понял? Будь вежлив, учтив, но так, холодно. Если вдруг что-то важное… Да что там может быть важного! – отмахнулся полицмейстер. – Восьмичасовой рабочий день?! Я вон сутками батрачу. Нет среди задержанных нормальных рабочих. Тем-то, кто как раз без восьмичасового рабочего дня, дай сил до барака доползти и упасть! Шушера всякая шляется, и бездельники с идейками и направленьицами… на мамашины шиши! Иди, набирайся опыта, дура! Молодой человек твоего возраста работать должен, а не на материной шее сидеть!

– Так я и работаю!

Паренёк почуял, что перед ним его привычный начальник, хотя что-то у того явно произошло.

– Ну и пошёл вон работать!

Дежурный, козырнув, выскочил из кабинета.

Андрей Прокофьевич подошёл к столу, взял револьвер, высыпал патроны из камор барабана. Глупость и слабость. Есть только промысел Божий. И только вера в промысел Божий может спасти… Стоп! Вотто, что произошло, тоже получается, что промысел Божий? Вот это у Него – такой промысел?!

Андрей Прокофьевич зашёлся в приступе злого хохота. Спасся только стаканом коньяка. Полным, до краёв, гранёным стаканом. После чего упал на жёсткий кабинетный диван и провалился в сон, который не из чего не состоял, слава б… слава коньяку!

Глава XIV

Для всех, кто остался в живых, наступил новый день.

Дочь полицмейстера лежала в палате бабьего крыла. Она была одна. Клиника едва открылась. Белозерский ещё носился с замечательными идеями разделения потоков здоровых и температурящих беременных, рожениц и родильниц. Анастасию отнесли бы к больным гинекологическим, коль скоро на неё была бы заведена карта.

Вера Игнатьевна зашла к ней рано утром. Пациентка была в сознании, её состояние значительно улучшилось.

– Анастасия Андреевна, как вы себя чувствуете?

Та ответила холодно и с вызовом:

– А как бы вы себя чувствовали на моём месте?

Вера Игнатьевна смирила моментальный порыв гнева. Она дала обет. Скоро Дума, да и гнев в принципе – всегда и везде! – не лучший советчик. Как руководитель клиники она сама недавно настаивала на корректном отношении абсолютно ко всем, и как командир обязана дать пример не словами, но делами! Теперь каждый раз, когда накатывало, Вера Игнатьевна прочитывала про себя хайку Мукаи Кёрая[54].

Как же это, друзья?

Человек глядит на вишни в цвету,

А на поясе длинный меч!

После чего вежливо улыбнулась:

– Я не на вашем месте, Анастасия Андреевна. Но меня – на моём месте – интересует ваше физиологическое состояние. Позвольте, я присяду и осмотрю вас.

Анастасия схватилась за край одеяла и натянула его до подбородка, кинув на Веру взгляд, в котором смешались и страх, и ожесточённая ярость щенка, загнанного в угол.

…Человек глядит на вишни в цвету,

А на поясе длинный меч!

– Я хотела почтить вниманием ваши жалобы, а равно уточнить состояние ваших органов, исключительно поскольку я – врач. И давний друг вашего отца, которому вы должны быть благодарны… – она запнулась.

Если при каждом порыве гнева мысленно прочитывать хайку:

Уходит детство…

Печалюсь вместе… с мечом с отцом,

Которому благодарна

– …за смелость! – закончив фразу, Вера вздрогнула, будто нечаянно задела незажившую рану.

Неожиданная вспышка глубокого внутреннего чувства, разрубившего реплику, усмешкой отразилась на её лице. Только тогда она заметила, что Анастасия что-то горячо говорит. Пациенты всегда эгоцентричны и каждый смешок, каждый жест принимают исключительно на свой счёт.

– За смелость любить свою дочь?! За это не благодарят!

– Это и называется неблагодарностью.

Анастасия приняла вид презрительный и высокомерный, как ей казалось. И буквально выплюнула в Веру:

– О, я знаю, кто вы! Мне мама всё-всё рассказывала!

…Печалюсь вместе с мечом!

– Тогда знайте: не все отцы настолько отважны. Но вы не в состоянии этого понимать. Я пришлю ординатора. Если с вами всё в порядке, Анастасия Андреевна, сегодня же отправитесь домой.

Не прошло и четверти часа, как в палату явился Александр Николаевич. Он был так мил, так обаятелен, несмотря на первоначальную холодность пациентки, что она помимо воли оттаяла. Он сиял, как покрытый сусальным золотом орех на ёлке. Он начал тараторить самым доброжелательным тоном, будто он в гостиной доброй знакомой со светским визитом и пересказывает ей занимательные сплетни.

– Знаете ли вы, Анастасия Андреевна, что нейрон открыт ещё в тысяча восемьсот тридцать седьмом году неким Яном Пуркинье? Занимательнейшая была персона. И тебе анатом, и тебе физиолог, и политик, вообразите! И это ещё не всё! Был ещё и пиаристом! Клириком благочестивых школ во имя Матери Божьей! Вот представляете? Человек науки, а в Бога верил. Безо всякой этой, простите, бесовщины![55] Ох уж эти писатели! Самые лучшие из них, и те размажут жидкую кашу на полтыщи страниц. А вот Пуркинье и книги-то писал, писал. И переводил. Бог знает сколько настрочил и на чешском, и на польском, и на немецком. Членом сорока академий был! Представьте! Знаменитейший был человек! И несчастнейший при том! Поскольку ни один отец не может быть… Ах, об этом оставим! Об этом не время, вот я чу-чело-то! – Белозерский улыбнулся настолько обворожительной улыбкой, что Анастасия помимо воли улыбнулась в ответ, хотя совершенно не понимала, зачем он так много говорит, воду в ступе толчёт. Не иначе эта его «жидкая каша» вызвала в памяти воду в ступе! Это же из урока про русские фразеологизмы. Но в любом случае улыбнуться можно, поскольку никакое он не чучело и превосходно сам о том знает; значит, шутит…

– Потом уж итальянец Гольджи их покрасил, эти нейроны. А уж и не так давно. Хотя вы тогда были дитя, и для вас это давно! – продолжил толочь слова Саша, по возрасту не слишком далеко ушедший от Анастасии. Собственно, когда в 1891 году клеткам нервной системы было дано название, самому Александру Николаевичу едва минуло десять лет. – Не так давно, хотя и давно для вас, этих-то крашеных и назвали нейронами. Такой, знаете ли, Вальдейер, к тому же Генрих, к тому же и Вильгельм! Вот он и назвал. Один открыл, другой покрасил, третий назвал – и теперь мы знаем, как называется то, из чего большей частью и состоит наша нервная система. И подозреваю, любезная Анастасия Андреевна, что именно я обнаружил прелестнейшее свойство некоторых из этих сорванцов-нейронов. Замечали ли вы, что если кто-то хмурится – ему хмурятся в ответ? А если кто хохочет, то нет никакой возможности удержаться от улыбки, пусть и не зная причины.

Он развёл руками и рассмеялся.

– Смех без причины – признак дурачины! – сказала вдруг Анастасия и тоже рассмеялась.

– Именно! – заключил Белозерский, присаживаясь на край кровати безо всякого позволения.

– Не знаю, почему я это сказала, – Анастасия развела руками (она уже присела на постели, и он тут же подправил ей подушки поудобней). – Вы просто про кашу говорили, я вспомнила про ступу и вообще про русские фразеологизмы. А почему рассмеялась – не знаю. Ничего же смешного.

– Потому что рассмеялся я! Вот это они самые озорники-нейроны. Точнее, некоторые из них. Я назвал их зеркальными. А открывают и красят их уже пусть другие![56] Эти нейроны обрабатывают отражение. Замечали ли вы, что будет, если улыбнуться ребёнку? А хотя бы и собачке. Ваша собачка всегда знает, когда вы хотите играть. А если не хотите, она подбежит к вам, повертит хвостиком, глянет на вас задорно – и вот вы уже улыбнётесь и захотите играть!

Анастасия Андреевна и не заметила, что улыбается.

– Простите меня, я не представился. Александр Николаевич Белозерский, доктор, ординатор клиники.

– Белозерский? Это магазин на Невском, где конфеты и…

– Ах, нет! Однофамильцы, – отмахнулся Александр Николаевич, глубоко внутренне устыдившись, что отмахнулся от отца. Но тут же нашёл себе оправдание. Оно вполне соответствовало истинному положению: он гордился отцом, но хотел и сам иметь признание не меньше.

– Как вы себя чувствуете, Анастасия Андреевна? – поинтересовался он самым проникновенным образом.

Проникновение желательно бы ограничивать на профессиональном поприще, но… «Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил»[57]. И Анастасия бросилась доктору на грудь и разрыдалась в белоснежный накрахмаленный халат:

– Плохо! Очень плохо!

– Смеёмся и плачем, реагируем бурно. Значит, чувствуем себя живой, что уже великолепно, – торопливо проговорил Белозерский, смиряя неловкость.

Анастасия не слушала молодого красивого доктора, но он гладил её так ласково, как умеют только любящие папочки. Или старые добрые земские врачи. В Александре Николаевиче действительно была та самая изначальная, природная докторская милость. Как будто мало было ему хирургических и диагностических талантов. И милость его развивалась так скоро, что уже приодевалась опытностью. Юная женщина чувствовала себя в надёжных добрых руках. Она и правда будто позабыла, что с нею врач. Отстранившись, она схватила его за руки:

– Нет, вы не понимаете, не понимаете! Я столько писем ему написала! Он ни на одно не ответил. Возможно ли, что они попросту не дошли? Затерялись? Такое же часто случается. А мама!.. Она так боялась папу, что не позволила ему рассказать. Папа, в сущности, добрый человек. Он бы придумал, как быть с ребёнком. Не первая же я в империи рожаю вне брака! Если бы папа знал, он бы позвал доктора вовремя, и младенец бы не умер.

Снова упав на грудь Белозерского, она залилась горючими слезами.

Александр Николаевич бормотал какие-то мамушкины нежности, родом из детской, и просто нянчил Анастасию. Нервная разрядка необходима. В ней сейчас бурлит такое количество всяческих биохимических веществ, что страшно представить, что она вытворит. А тайны… Чужие тайны. Он вдруг почувствовал, какая тяжкая ноша предстоит ему. Представилось, какое совокупное количество тайн несут при себе врачи. Если представить, что они складывают эти тайны в сундуки и чемоданы и всю жизнь таскают за собой без возможности избавиться от этого багажа.

Его внезапно придавило: слишком живым воображением обладал. А потому, попытавшись представить груз тайн, выпадающий каждому доктору, ему ужасно захотелось захныкать. Совершенно по-детски, как плакал он в грудь Василия Андреевича, когда тот рассказывал ему про маменьку. Он и маменьки-то не знал, но так рыдал, будто знал, знал! Мог знать!.. Как рыдает сейчас эта, в сущности, совсем девчонка, которая оплакивает невозможность знать своё дитя. Но маменька-то действительно умерла. Анастасию же подло обманула родная мать! Как же это можно?! Почему это всё так? Что за чудовищная ересь эти тайны? Но он не вправе, потому что… потому что… Почему же? Потому что ему так наказала Вера. Но почему он должен слушать Веру? Потому что она профессор и руководитель клиники? Потому что полицмейстер – её друг? Потому что он, чёрт возьми, любит её? «Ты не всё знаешь и лучше тебе не знать. Просто делай своё дело!» Опять, дьявол, тайны! Все их множат и вот потому всё так.

Он судорожно вздохнул, будто всхлипнул. Напомнил сам себе немедленно: зеркальные нейроны! А он – взрослый мужчина, врач, хранитель тайн. Пока он занимался аутогенной тренировкой, Анастасия перестала рыдать так же внезапно, как и начала. Откинулась на постели.

– Смотрите всё, что вам положено!

Александр Николаевич приступил к своим обязанностям.

– Я уйду от них. Сбегу, чтобы без сцен. Они давно друг друга не любят. Никогда и не любили, дети всё знают и чувствуют. Они жили вместе, потому что маменька богата, а папа родовит, именит и безукоризненной чести офицер. И живут потому же: сплетен боятся. Будто от сплетен теряется честь! Что это за честь такая, что сплетен боится? Маменька всё твердила: обесчестила, обесчестила! А что она уже добрых десять лет кокаин нюхает – так это её не бесчестит? Уж не знаю, как они нас со старшим братом зачинали, по любви или от скуки. А уж младшую сестрицу точно состругали лишь потому, что маменька была намарафеченная, а папенька в стельку пьян-с!

– Анастасия, вам это совсем не идёт, – мягко сказал Александр Николаевич, поправив одеяло. Он уже завершил осмотр.

– А вашей этой… Данзайр идёт? Почему же ей всё идёт, а другим нельзя?! Почему же ничто не пачкает чести этой вашей Данзайр, а меня, например, обесчестила любовь?! Я же искренне, я влюблена была. Я по любви, а не для развлечения. Я, когда выяснилось, и думать не могла, что мы не повенчаемся. А он ни на одно письмо не ответил…

– Анастасия Андреевна, – мягко прервал Александр Николаевич. – Вы ничем не хуже профессора Данзайр. Здоровье ваше в безопасности. Благодаря княгине! – всё так же ласково, но с известной твёрдостью подчеркнул он. – Мы вас отправим домой. Некоторое время надо отлежаться. Не так много, на самом деле, как обыкновенно рекомендуют. Максимум дней через пять, а скорее, через три вы будете полностью здоровы. Тогда, Анастасия Андреевна, вы сами решите, что вам делать. Вы уже взрослый человек.

– С физическим телом Анастасии Андреевны всё в порядке, – доложил Александр Николаевич, войдя в кабинет профессора.

Вера Игнатьевна сосредоточенно изучала стопку листов. Она сказала, чтобы он присел. Он опустился на стул, тут же вскочил и снова сел.

– Этой несчастной девочке нужна помощь.

– Саша, мы ей помогли. В рамках наших обязанностей. И даже выходя за рамки нашего права. К тому же, учитывая обстоятельства, она уже не девочка. У слов есть значения. Ей девятнадцать лет, и она родила.

Отвечая, Вера не отрывалась от прочтения документов.

– Знаешь!.. – воскликнул он, приняв таковую манеру за равнодушие. – Ты помогла не ей, а её отцу! Вот что!

– Так, стоп! – Вера Игнатьевна оторвалась от бумаг. – Прежде всего сядь. Вы – ординатор. И вы в профессорском кабинете. Профессор сказал: «Сидеть!» – и ты, ординатор, сидишь, не дёргаясь!

Он послушно присел и устремил взор на Веру. Сидеть, не дёргаясь, было проще, когда она сосредоточивает на тебе своё внимание.

– Далее: я помогла ей. Не Андрея Прокофьевича матку я вчера ревизовала большой акушерской кюреткой. Что до торжествующего права на «помощь девочкам», так перед нею все равны, смею напомнить. И горничные. И проститутки. И они ничуть не менее достойны права на помощь, чем «несчастная девочка», дочь государственного служащего и богатая наследница своей жестокосердной матери.

– Но её душевное состояние…

– Ординатор, не перебивать профессора! Её душевное состояние…Ты так внезапно озаботился о нём исключительно потому, что девица чуть образованней, чуть милее, чуть более «твоего круга», нежели Бельцева или та несчастная проститутка, которой я выполнила плодоразрушающую операцию, а ты по привычке своей сунул денег. В прочих случаях, Александр Николаевич, вы оказывали аналогичную «душевную» помощь? Сыграли роль ваши зеркальные нейроны, с которыми вы так носитесь? У вас порыдали на груди – чего ни в коем разе не могла себе позволить ни опустившаяся женщина, ни горничная, – и вы уже горите?

Александр Николаевич посмотрел на Веру с недоумением. Она кивнула на его грудь.

– «Я вижу, вы жили в Афганистане. – Как вы догадались?!»[58]

Да, халат слегка промок.

– Но я всегда, по мере сил… – промямлил Александр Николаевич.

– Так будь готов! – теперь Вера Игнатьевна вскочила и принялась расхаживать, прежде отшвырнув бумаги, которыми была занята. – Будь готов к тому, что в случае Анастасии Андреевны и ей подобных никаких сил не хватит. Если и опустившаяся девка, и горничная, и фабричная, и какая угодно «не твоего круга» будет благодарна тебе за сам факт помощи, помощи сугубо медицинской, и за кроху человеческого отношения, за доброе слово, за ласковый взгляд, то здесь… – Вера схватила портсигар, вытряхнула папиросу, а когда он было ринулся прикурить, взглядом пригвоздила его к стулу. Прикурила, глубоко затянулась. Продолжила: – Здесь бездна, Саша! Ненасытная бездна, приученная пожирать. Пожирать чувства, заботу, деньги, в ответ выдавая только хамскую отрыжку. Дьявол тебя побери, Александр Белозерский! Из-за тебя я нарушила обет.

– Какой обет?

– Не твоё дело! Из-за нарушения обета, вместо того чтобы мысленно читать хайку, теперь придётся их писать! Штуки по три за каждое нарушение.

– Вер, а Вер, – сказал он тихо и жалобно. – Стоит сообщить Анастасии, что её дочь жива. При влиянии её отца удастся обойти все условности света. Да и её саму все эти условности не слишком тревожат.

– Это сейчас они её не слишком тревожат. А как очухается!.. – Вера Игнатьевна махнула рукой, вернулась на место, раздавила окурок в пепельнице. – Саша, ты же понимаешь значение словосочетания «не твоя тайна»? У Анастасии Андреевны есть родители. Есть мамаша. Есть папаша. Есть у себя она сама, и если не совсем дура… А если совсем, то и бог с ней! Меня изрядно утомили глупцы всех полов, родов и сортов. Идите, ординатор Белозерский. Сегодня общий обход проводит доктор Кравченко, мне надо отлучиться, а до того тщательно и подробно ознакомиться… А ещё есть нечто более важное. И я… Вот я!.. – она подскочила, не договорив, затем снова села и принялась изучать бумаги, махнув в сторону двери. Жест, трактуемый весьма однозначно. Ещё и какой-то очень торопливый, совсем не профессорский.

Но она была именно профессором. И это был её кабинет.

По сути она права так же, как и по форме. Есть определённый профессиональный этикет. Ординатору не подобает вести себя иначе в профессорском кабинете, нежели подобает вести себя ординатору в профессорском кабинете!

Вера Игнатьевна заторопилась вовсе не по делам. По делам, да не по тем. Её багаж тайн был куда объёмней и тяжельче, нежели багаж тайн Александра Николаевича. Никогда и ни на кого она не перевешивала сей тяжкий груз. И справляться ей с ним было нелегко.

Вера Игнатьевна была в двух кварталах от заведения Ларисы Алексеевны, когда отъезд хозяйки входил в фазу последних приготовлений.

В гостиной царил беспорядок. Чемоданы упакованы. Лариса Алексеевна стояла в дорожном костюме, нервически проверяя документы, деньги. Клёпа, не так давно ещё самая весёлая и востребованная проститутка, выглядела как сельская учительница. В опрятном пристойном платье, серьёзная. Не демонстрировала ни куража, ни эпатажа. Внимала хозяйке.

– Я постараюсь как можно скорее, – лепетала Лариса Алексеевна, с беспокойством оглядывая вокруг себя.

– Лариса Алексеевна, я обо всём позабочусь, прослежу до вашего возвращения. Ни о чём не беспокойтесь. Я девок держать сумею не хуже вашего. Я их лучше знаю. Вы же не из нас. Вы бывали и слишком добры.

– Если что-то… надзор, медицина…

– Всё-всё будет в ажуре. Если чего поначалу с бумагами не соображу, я попрошу помощи у доктора Сапожникова.

Лариса Алексеевна кивнула.

– Да-да, у него все доверенности, все документы. Если что-то серьёзное…

– К доктору Сапожникову!

– Если что-то из ряда вон выходящее…

– К княгине Данзайр!

Титул и фамилию Веры Игнатьевны Клёпа выговорила с особым почтением. Она знала, кому обязана излечению от сифилиса. Лариса Алексеевна рассказала, что ради Клёпы Александр Николаевич и Вера Игнатьевна особенное зелье варили[59]. Это была не вся правда. Более всего, признаться, сама княгиня радовалась тому, что рано выловила люэс у королевы борделя. Поскольку Александр Николаевич до появления Веры в его жизни был частым гостем заведения и предпочитал Клёпу остальным. Хотя и пользовался патентованными американскими резиновыми предохранителями, но стопроцентной гарантии они не давали. Так что на случай «если» княгиня старалась и для себя. «Зелье» Эрлиха продемонстрировало отличный результат, о чём княгиня написала своему доброму приятелю, Паулю Эрлиху: его шестьсот шестой по счёту эксперимент оказался удачным; ещё один случай клинической апробации ни одному учёному не лишний, поскольку спасительный мышьяк надо как можно скорее синтезировать в промышленных количествах и добиваться разрешения пустить в продажу.

– Лариса Алексеевна, вы и прежде путешествовали. Ничего не случится, дело хорошо налажено, – успокаивала Клёпа хозяйку.

Та всё озиралась, будто пытаясь обнаружить нечто неуловимое. Никогда ещё Клёпа не видела на её лице такой растерянности. А на фоне спешного отъезда, скорее смахивающего на побег, воображение определённо рисовало тайну. Хоть Клёпа и сильно переменилась, но пустая мечтательность в ней осталась. Куда же она денется у девицы оного[60] поведения? Справедливости ради здесь и была тайна.

Белозерский тайн не терпел. Докторские тайны – тяжкий груз, морально-нравственные терзания, бесконечные душевные страдания, ибо доктору тайны причиняют именно страдания. Клёпе же любая таинственность доставляла немыслимое удовольствие. Разгадать! Ане разгадать, так додумать вплоть до развязки. Для поверхностного ума подобное внутреннее интриганство вполне заменяет и книги, и театр. Таинственность проституток всех сортов и родов, хоть бы и без жёлтого билета, даже с титулами и состояниями – иллюзии, игра воображения. Как закономерный итог, особенное удовольствие доставляли сплетни. Впрочем, проститутка может быть и верной. Но сплетничать всё равно не перестанет.

– Присядемте на дорожку, Лариса Алексеевна, сейчас за багажом Авдей придёт.

Чемоданы были погружены. Авдей собрался уж помогать Ларисе Алексеевне сесть в карету, как подбежала Вера Игнатьевна. Именно подбежала, приметив издали, что не поспевает. Авдей отошёл и полез на козлы.

– Лара, поговорим! – Вера схватила подругу за плечо.

Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами. Взгляды эти им заменили долгую беседу. После чего они крепко обнялись. Несмотря на то, что Вера в эту минуту ненавидела Лару.

– Не надо так, не надо! Надо не так, – торопливо шепнула Вера Игнатьевна.

Лариса Алексеевна отстранила подругу.

– Лара, я не понимаю, зачем ты едешь. То есть я понимаю, но не одобряю. Но, Лара! Не насовсем! Вернись и забери девчонку! Или останься и забери девчонку! Я не знаю как, но ты сможешь. Найди какую-нибудь семейную мещанку, отсыпь ей. Забери девчонку! Вот тогда уже не возвращайся. Сапожникова с собой возьми, только сперва пусть продаст твой гадюшник. На безбедное существование хватит. И живите, я не знаю, в Швейцарии! Сорок лет на горе сидите и будьте счастливы! Он же молится на тебя, и на ребёнка будет молиться. Тебе вовсе не обязательно любить, просто позволь ему любить и тебя, и дитятю. Любить как следует, а не вот так, – Вера Игнатьевна взмахнула руками.

Лариса Алексеевна села в карету, Авдей тронул. Вера пошла рядом. Лариса приложила ладонь к окну, по щекам её текли слёзы, она молча смотрела на подругу.

– Ты… не вернёшься? Лара, не бросай девчонку! Она твоя внучка, дьявол тебя побери! Лариска! Лариска, не смей! Не бросай её! Не оставляй! Не оставляй своего человека!

Авдей пустил лошадку рысью. Стукнув кулаком по окну Вера гневно прокричала:

– Может, оно и лучше, когда в твоей жизни нет предателей! Укатывай! Лучше быть сиротой, чем быть преданной!

Схватив булыжник с мостовой, запустила вслед. После чего обессиленно опустилась на тротуар.

– Преданной с рождения сиротой, зачатой от инцеста. Чего уж лучше.

Кажется, она не сказала этого вслух. Кто-то решился подойти к странной женщине. Вера Игнатьевна поблагодарила за внимание, уверив, что всё в порядке. После чего вспомнила, что нарушила обет чёрт знает в который раз. С гневом не могла справиться. Мукаи Кёрая и Мацуо Басё недостаточно. Что-то там про аиста гнездо, что в пределах бури, а под ним, мол, вишен спокойный свет. Как же-с! Когда тут больше подходит русское: велик вырос, а ума не вынес! И Ларе подходит. И ей самой. И Авдею, чёрту, потом устроит!

Вера усмехнулась. Это она младшенькому Белозерскому может устраивать. Авдею где сядешь, там и слезешь.

Если бы Авдей любил предаваться размышлениям, он бы, пожалуй, сейчас сочинил, что нет ничего совершенного, вечного и бесконечного. Такое у него было настроение. Если у него бывало настроение. Авдей в некотором роде был самый что ни на есть самурай. Потому, глянув на небо, он подумал: «Ведь и небо когда-то лопнет!»

И перестал думать…

Путь – это шаг за шагом

В небо, которое лопнет,

Когда мы придём.

Глава XV

Дмитрий Петрович вёл амбулаторный приём. В кабинете присутствовала семейная пара с малышом. Муж и жена были подозрительно схожи меж собою. Что, впрочем, и не удивительно. Не только аристократы прибегали к близкородственным связям. У кого капитал, у кого капиталец, у кого все вещи: два ведра да клещи – а методы одни. Коли родят где мальчика, так на следующий год родная сестра мамкина – девочку, так уж сразу и невесту племяннику. А меж троюродными и счёту нет связям.

Мальчик двух лет: опрятный, пухлый и очевидно довольный жизнью. Доктора не боялся. Улыбался. Любознательный ребёнок, однако молчаливый. Вот родители и заволновались.

Концевич осмотрел ушные ходы. Исключительно для проформы. Хлопотала всё больше мамаша. Папаша старательно выводил солидность. Солидность, примеренная на его возраст, смотрелась как таз на горошине. Оба родителя были весьма молоды. Ей лет восемнадцать. Ему от силы на пару годков поболе.

– Так-то, господин доктор, он у нас сообразительный. Весёлый. Смелый очень. Но вот, изволите видеть, не разговаривает. Пора бы, а он только лопочет невнятное. Точнее сказать, не лопочет, а вроде как… – папаша замешкался, подыскивая определение.

– Мычит, – подсказал Концевич.

Дмитрий Петрович не был ни груб, ни ласков. При общении с пациентами он являл воплощение такого безупречного порядка, к которому уже, признаться, и беспорядка хочется прибавить.

– Вероятнее всего, он глух, – констатировал Концевич.

– Глух… – полувопросом-полуутверждением откликнулась мамаша, озвучив, наконец, вслух их собственное главное опасение, которое до сих пор не высказывали из-за суеверия.

– Но он же… лопочет! – добавил папаша.

– Аномалий и патологий наружного и среднего уха я не выявил. А в случае прелингвальной глухоты – не будет и речи.

– Какой глухоты? – переспросила юная мамаша и постаралась держать себя в руках, потому что когда плакала она, плакал и сын. Не надо его пугать!

Концевич, надо отметить, налил мамаше стакан воды из графина, собственноручно подал, попутно объясняя:

– Человеческие язык и гортань устроены для словесного общения. Язык и гортань вашего дитяти тоже для этого обустроены. Но говорить, воспроизводить осмысленные и окрашенные звуки мы способны, только если слышим. Сперва слышим человеческую речь и только потом воспроизводим. Созидаем человеческую речь. Фундамент для создания речи – устная речь. Ваш малыш не говорит, потому что он не слышит. Он не знает, что в мире есть звуки. Скорее всего, он глух от рождения. Полагаю, тому есть причины, – Дмитрий Петрович выразительно посмотрел на мамашу и папашу.

– Как же так глух?! – воскликнула мамаша и только сейчас заметила, что у неё в руке стакан воды. – Он слышит! – твёрдо сказала она и как-то мигом опрокинула в себя воду, как мужики с горя опрокидывают водку. – Когда я его зову, он всегда идёт, – она кивнула очень уверенно. И, будто отменяя докторский вердикт, вернула ему пустой стакан возмущённым жестом.

– Он идёт к матери. Это другое, более глубинное. Вы связаны с ним не словами…

– Наша бабка глухая! – вставил папаша, до того – от момента оглашения доктором «приговора» – сидевший в некоторой детской прострации, забыв про свою напускную взрослость.

– Она от старости глухая, ей уж сорок!

– Ты знаешь, она глухая от рождения. Только и мычит.

– Не знаю! Не знаю! Не знаю! Ничего не знаю! – затараторила мамаша совсем как маленькая девочка и даже уши руками заткнула и головой замотала. Малыш засмеялся и повторил за матерью движения.

– «Наша бабка» – это каждого из вас бабка, позвольте уточнить?

– Одна у нас бабка. И дед один. Двоюродные мы. Оно, конечно, не везде одобряется, да вот разрешили нас венчать, – прогундосил папаша.

– Понятно, понятно, – пробормотал Концевич.

Он поманил малыша. Тот охотно откликнулся, притопал, протянул ручки. Дмитрий Петрович взял его на руки, немного потешил, отнёс в дальний угол кабинета. Присел рядом с ним.

– Смотри! Сделай вот так!

Дмитрий Петрович закрыл глаза руками. Малыш радостно закивал: понятно! Концепция игры в прятки была ему знакома. Сам прикрыл глаза руками. Доктор несколько раз покрутил малыша и, поставив лицом в угол, вернулся к родителям.

– Как зовут?

Да, только сейчас Концевич решил выяснить имя в диагностических целях. До того ему не надо было. При всей небесталанности, при всей лекарской добросовестности ему было безразлично, кого и как зовут.

– Алёша, а беги ко мне! – громко и чётко произнёс Дмитрий Петрович.

Мальчишка не шевельнулся. Он продолжал стоять лицом в угол, прикрыв глазки руками. Мамаша состроила господину доктору презрительную мину:

– Вы же не так играете! Вот как надо!

Она громко хлопнула в ладоши, разом позвав:

– Алёшка!

Сынишка тут же обернулся и побежал к матери, заблестев глазками. Вскарабкался к ней на колени и победоносно посмотрел на дяденьку: каков я?! Выглядело это действительно очень осмысленно, словно малыш слышал мать.

– Вот! А вы говорите! – торжествующе изрекла юная мамаша.

Ей казалось, что Концевич специально говорит, что сын глухой. Хотя и незачем ему такое говорить специально, однако вот говорит! Разумеется, она была несправедлива. Концевич не хотел, чтобы малыш был глух. Он просто поставил диагноз. Это не составило труда, гордиться особо нечем. Мамаша даже как-то обиделась, что господин доктор не разделяет её энтузиазма, а только равнодушно спросил:

– Вы всегда его так подзываете?

Мамаша кивнула.

– Он чувствует вибрацию.

– Что?

В разговор включился папаша, хотя и нахмурившись. Но соображал он явно быстрее и лучше сестрицы-жены.

– А ведь и правда! Он всегда первее и чутче всех оборачивается, когда дверь распахивается или ставня хлопает, или тюк тяжёлый на прилавок шлёпнешь.

– Именно так. Он не слышит, он по-другому чувствует. Ощущает.

– Что же нам делать? – в отчаянии вскричала мамаша.

Концевич пожал плечами. Скажи он последующее тоном сочувствующим, скажи это родителям тот же Сашка Белозерский – они были бы успокоены. Но и плохие и хорошие новости Дмитрий Петрович сообщал одинаково.

– Оперным певцом или композитором вашему сынишке не бывать, но в остальном ваш мальчик вполне разумен и здоров. Поверьте, в лавке справится. Разве на сестре его не стоит женить. Даже на двоюродной.

– Почему? – туповато уставился папаша на Концевича.

Ох, как же можно, чтобы такой народ… народишко… Каждый первый тупее дров, зато и у глухого купчика лукавый лавочный взгляд! И папаша тупой-то он тупой, а живёт получше такого умного Дмитрия Петровича. Вон и одежда на них дорогая. Что за страна?! Если не пьянь, рвань и дрянь, так лукавый жадина, не желающий семейное состояние разбазаривать, хоть бы того состояния три сарая с двумя перинами.

Не любил Дмитрий Петрович русский народ. Никак не любил. И казалось ему, что и никто не любит. Все только притворяются для своих нужд и целей. Пока у Концевича в голове носилось всякое, мамаша с папашей и мальчишка смотрели на него во все глаза. Ей-богу, даже не бараны, а шапки бараньи! И Концевич в свою обыкновенную профессиональную холодность плеснул немного язвительности.

– Алексеем назвали в честь наследника престола? Очень модное нынче имя. К трёхсотлетию дома Романовых одни Алексеи крутом будут.

Молодая парочка простодушно кивнула. Малыш, поглядев на мамашу с папашей, кивнул следом, прелестнейше улыбнувшись. Концевич неожиданно улыбнулся в ответ. Чего зря порох тратить? Не светский салон и не партийное заседание. Тут парочка с интеллектом грецких орехов, высушенных в труху в ряду поколений.

– Цесаревич тяжело болен. Притом его родители друг другу куда более дальняя родня, нежели вы двое.

– Как же болен, когда газеты пишут, что здоров?!

Господи, этот милейший идиот, похоже, беспокоится о здоровье наследника престола куда горячее, чем о своём собственном. Как же, всю империю это так волновало! Когда бракодел наконец-то мальчишку соорудил! В каждом доме праздник! Святый боже, что с ними строить можно?! Неужели всё это ради вот таких? Этим-то точно ничего не надо, своё малое дело имеют, живут как сыр в масле. И счастливо глупы, как пробки.

Очень захотелось Концевичу вот именно этим тугодумным жертвам инцеста рассказать, что цесаревич болен. Что уже через полтора месяца после рождения у наследника-цесаревича, великого князя, наречённого при святой молитве Алексеем, открылось обильное кровотечение из пупка, чуть кровью напрочь не истёк. Следом невдолге от кровотечения носом чуть не кончился. Берегут последнего гнилого Бэлыптейн-Бэтторпа как чёрт знает что!

Хотя для престолонаследия у Николая младший братишка имеется, Михаил. Он уже и регентом определён, но тут больше по традиции. К тому же у Михаила Александровича характер тот ещё, так что… Вроде никто ничего и не знает, но как без штата врачей при таком-то хрупком сосуде?! Тайны, тайны, тайны… Слишком много лекарей истеричка при дворе развела, а из них не все великие хранители тайн. Иные где спьяну шёпотом и сболтнут. Или от недовольства, потому что истеричка вечно недовольна.

Но не стал Дмитрий Петрович обрушивать на посетителей никаких тайн и злых мыслей. Всё одно не по зубам. Он сел за стол, взял бумагу, обмакнул перо в чернильницу и стал писать, пояснив:

– Я дам вам подробные рекомендации. Скорее, по воспитанию и обращению. Ваш сын здоров. Просто глух. Если не пожелаете мною ограничиться, фамилию напишу профессорскую, доки в этих делах. Вряд ли он скажет нечто иное, но родительский долг обязывает вас удостовериться.

Папаша вдруг показался резко придавленным. Будто что-то вдруг дошло до него, когда доктор упомянул профессора. Мамаша зарыдала. Малыш, глядя на неё, скривил лицо и замычал. Сомнений не было: он глух.

– Нечего слёзы зря лить. От близкородственных союзов бывают и откровенные идиоты, и нежизнеспособные микроцефалы. Бывают и Пушкин с Моцартом, но, полагаю, не ваш вариант.

Нет, Дмитрий Петрович не злорадствовал. Он попросту констатировал факт. Такт – категория более нравственная, врождённая, чем всего лишь продукт воспитания. Дмитрий Петрович был от рождения бестактным. Но крайне удивился бы, если бы ему об этом сказали. Он был хорошо воспитан и посему умел соответствовать. Здесь соответствовать было некому и незачем, потому он был всего лишь профессионален. Рекомендации написал со всей добросовестностью и обещанную записку упомянутому профессору черкнул.

Тем временем Владимир Сергеевич пристально разглядывал Анну Львовну, пытаясь честно ответить самому себе: она действительно чувствует что-то к подброшенному дитяти или же только распалила себя?

Строгая служительница сиротского приюта сопроводила их в комнату с младенцами. Это было очень хорошее убежище для детей-сирот, содержащееся на средства Благотворительного общества. В комнате стояли всего четыре колыбельки. В углу помещался пеленальный столик, всё необходимое для туалета малышей. Всё добротное, новомодное, очевидно стоившее немалых денег.

Едва войдя, Ася чуть не расплакалась. Строгая тётушка, поджав губы, колко глянула на неё. Ася тут же прекратила. Она была приютской, и хорошо знала порядки. Плакать в помещении с маленькими детьми нельзя, потому что и они начинают плакать.

– У нас так не принято, но, принимая во внимание ходатайство господина Хохлова, коему наше учреждение невероятно обязано, вы можете полюбопытствовать…

– Я не любопытствовать, я другое! – горячо начала Ася. Но оборвалась под очередным пронизывающим взглядом.

– Позвольте нам побыть пять минут наедине с Анной Львовной в этой комнате, – мягко попросил Владимир Сергеевич.

Доктор военной медицины, сестра милосердия, просьба Хохлова… Сиделка кивнула и вышла из комнаты, не прикрыв за собою двери. Вовсе не из любопытства. Её интересовали только дети. И хоть люди в комнате остались заслуживающие доверия, однако младенцы под её патронатом.

Анна Львовна подскочила к ближайшей кроватке и схватила на руки запелёнутого младенца.

– Вы не того взяли.

Владимир Сергеевич подошёл к нужной колыбельке:

– Вот ваша девочка.

Ася, сконфуженная сверх всякой меры, застыла с «посторонним» младенцем в руках. Владимир Сергеевич никак ей не помогал. Не помогал в её собственном вранье себе. Но этот неглубокий ум, как и все умы неглубокие, был изворотлив необычайно. Нельзя сказать, чтобы специально, напротив: вне всякой воли носителя такой неглубокий ум способен моментально обмануть сам себя. При достаточной тренировке интеллекта сам носитель обнаружит удивительную способность обманывать других со всем воодушевлением. Ум обмануть просто, только совесть обойти невозможно. Если она есть.

Владимир Сергеевич отогнал от себя эти недостойные соображения. Он подменил их более разумными, более честными (ох, не ошибка ли?): у каждого человека свой уникальный опыт, а эта несчастная девчонка выросла в приюте и уж об этом-то знает точно лучше него, и потому искренна, а ему должно быть сейчас стыдно за свой холодный анализ.

Ася лепетала сквозь слёзы:

– Немудрено перепутать! Ах, они все тут как маленькие заключённые, невинно осуждённые. Даже свидания без ходатайства запрещены!

Она как-то неуклюже, угловато уложила малыша обратно, неловко подошла к колыбельке со «своим» младенцем, но уже не рискнула брать на руки, будто ожидая разрешения Владимира Сергеевича.

– Свидания запрещены без ходатайства, чему вы изволили возмутиться, исключительно в целях покоя и безопасности младенцев. Здесь не цирк, а заведение призрения сирот. О них некому заботиться, некому защищать. Государство берёт на себя охранительные функции. Как умеет и может. Здесь детям получше, чем в иных семьях. Здесь они по меньшей мере сыты и обихожены. А если будет случай детской смерти, так по крайней мере инициируется хоть какое-то расследование, в отличие от дел семейных, где чаще всего «господь дал – господь взял» и аминь!

Он не смотрел на Асю, боясь утонуть в собственных нежности и жалости к ней. Спросил строго:

– Анна Львовна, почему она? – кивнул он на колыбельку, где безмятежно сопела крохотная девочка. – Вы сами справедливо заметили, что все они здесь одинаково несчастны. Какие основания?

– Это божья воля! – горячо воскликнула она, сама в это истово веруя. – Я её нашла!

– А ещё я…

– Видите?! А ещё вы! Это как есть божья воля. Рок. Судьба. Называйте как угодно!

Переждав экстатический пассаж, Владимир Сергеевич продолжил спокойно:

– И Дмитрий Петрович, и Вера Игнатьевна. Мне угодно называть это совпадением.

– Совпадений не бывает! – воскликнула Ася. И младенец захныкал. Она моментально взяла его и стала укачивать. Признаться, он тут же успокоился.

– В приютах все детки молчат, – взволнованным шёпотом обратилась Ася к Владимиру Сергеевичу. – Никого с ними рядом нет, так, чтобы постоянно. Когда никто не придёт, зачем же и на помощь звать? Откуда они это знают?

– Позволю предположить, вы несколько преувеличиваете. Как любая юная особа вашего пола, вы склонны драматизировать. И потом, Ася, я позволю себе заметить: вы ничего не знаете об этой девочке.

– Что ж знать-то ещё можно о невинном младенце?! – вытаращила Анна Львовна хорошенькие глазки. – Что можно натворить эдакого, едва родившись?!

– Кто её родители, например. Какие они люди? Хорошие? Плохие? Здоровые или больные, в конце концов? За грехи родителей дети проклинаются до седьмого колена.

– О! Вы не правы! «И было ко мне слово Господне: зачем вы употребляете в земле Израилевой эту пословицу, говоря: “отцы ели кислый виноград, а у детей на зубах оскомина"? Живу Я! говорит Господь Бог, – не будут вперёд говорить пословицу эту в Израиле. Ибо вот, все души – Мои: как душа отца, так и душа сына – Мои: душа согрешающая, та умрёт. Если кто праведен и творит суд и правду… то он – праведник, он непременно будет жив, говорит Господь Бог. <…> Вы говорите: “почему же сын не несёт вины отца своего?" Потому что сын поступает законно и праведно, все уставы Мои соблюдает и исполняет их; он будет жив. Душа согрешающая, она умрёт; сын не понесёт вины отца, и отец не понесёт вины сына, правда праведного при нём и остаётся, и беззаконие беззаконного при нём и остаётся…»

Владимир Сергеевич удивлённо смотрел на Асю. Она рассмеялась, как девчонка, которой, в сущности, и была ещё.

– Книга пророка Иезекииля, глава восемнадцатая. В нас это в приюте отменно вдалбливали с младенчества, уж поверьте. Вот и пригодилось!

Она была очень довольна, что уела его. Он улыбнулся.

– Это всё замечательно, Анна Львовна. И действительно правда. В категориях нравственных. Но я имел в виду несколько иное…

– Что бы вы ни имели, Владимир Сергеевич, любовь способна творить чудеса!

Владимир Сергеевич счёл необходимым мягко, но с профессиональной настойчивостью отобрать у Анны Львовны младенца. Ибо тот ещё на Книге пророка Иезекииля начал нервничать. Зачем такие перепады эмоций транслировать младенцу всем телом? Они ещё чувствительны, как животные.

Положив девочку в колыбель, он взял Асю за руки и сказал:

– Анна Львовна, всё, что бы я ни имел, я с добровольной готовностью и самым искренним чувством слагаю к вашим ногам. Это осмысленный шаг. Я люблю вас и только вас. Я вас ни с кем не перепутаю, даже если бы и хотел. И мою любовь к вам не перепутаю ни с каким другим своим чувством к вам же. Любовь всего милосердствует. Повторюсь: моя любовь осмысленно милосердствует. Я перестал делать неосмысленные шаги. Мне сейчас необходимо, насколько возможно, ваше внимание. Умное, без сердца.

Ася сосредоточилась. Она привыкла выполнять указания докторов.

– Полвека назад монах-августинец Грегор Иоганн Мендель опубликовал работу «Опыты над растительными гибридами», – он посмотрел на Анну Львовну со значением.

– Не понимаю. Растительные гибриды… Ботаника?

– Нет разных наук. Есть методология. Есть закономерности. Всё в мире пронзают одни и те же законы. Слушайте, Анна Львовна, и старайтесь понять. Мендель сделал открытие чрезвычайной важности. Поначалу был в этом убеждён со всей серьёзностью ума развитого, осмысленного, осознанного. Но его не приняли всерьёз. Можно сказать, подняли на смех. И он разуверился в себе. Бывает трудно в одиночку противостоять несправедливости, и тут человека всегда подстерегают бесы, и он потом жалеет и пытается исправить… – последнее было сказано как-то слишком уж с чувством, он оборвал себя. – Это сейчас неважно! Мендель более не занимался наукой. Стал аббатом монастыря.

– Я всё ещё не понимаю…

– Ася! – Владимир Сергеевич нежно сжал её ладони. – Это дитя – неизвестный нам гибрид. Плод неведомых древ.

– Она – человек! – возмутилась Ася, но рук не отняла. Владимир Сергеевич сам выпустил их в каком-то бессилии.

– Да, Анна Львовна. Она человек. Но точно так же подчиняется законам наследования Менделя, как и горох. И есть ещё более сложные закономерности, над раскрытием тайн которых бьются учёные. Закономерности, никак не связанные с любовью, но только и только с природой того, что неискоренимо до седьмых колен.

– Природа и есть любовь, – упрямилась Ася.

– Вы ошибаетесь, возлюбленная моя Анна Львовна. Природа – это природа. Она вне нравственности и морали.

– Но человек-то не вне нравственности и морали! Потому и природа человека есть любовь!

Так горели глаза её, так пылали щёки… Похоже, что потребность любви не есть сиюминутная прихоть Анны Львовны. Возможно, любовь есть часть её личности. И зря Владимир Сергеевич что-то выдумывает, ищет какие-то ментальные объяснения тому, что бушует в этой девочке. Надо просто дать возможность раскрыться этой любви. Воспитать её в ней, коль таковы исходные дары. Не всё же это – экзальтация и эйфория. Есть, значит, и здоровое зерно. Его надо с усердием прорастить, не дать увять, развить…

– Вы любите её. Я люблю вас.

Владимир Сергеевич достал из внутреннего кармана бархатную коробочку. Раскрыл. Внутри было красивое элегантное кольцо с весомым бриллиантом. Ася не могла оценить ни стоимости, ни ценности подобного. Как не могла проникнуть в то, что меньшего не заслуживали его чувства к ней.

– Анна Львовна, я прошу вас оказать мне честь стать моей женой.

– Ах, какое красивое! Дорогое, наверное!

Ася взяла коробочку с опаской.

– О деньгах не беспокойтесь. Я не стал бы делать вам предложение, если не был бы способен позаботиться должным образом о жене и… дочери.

Последнее он выговорил через паузу. Растроганная Ася бросилась к нему на грудь. Тут уж и у сиделки увлажнились глаза. Служительница приюта стояла у раскрытых дверей с видом максимально безразличным, но не решалась изгнать посетителей за превышение временного лимита (да и с подопечными младенцами всё было в порядке). Между людьми происходило нечто важное и решительное. Владимир Сергеевич мягко отстранил Асю.

– Вы мне не ответили.

– Я согласна! – прошептала Ася.

Сколько гороху в мире рассыпано. Слова Божии, обращённые к Моисею, – воспитательный приём? Или же всё-таки что-то более прямое и более страшное имелось в виду? Буквальное. В первоисточник уже не заглянешь, нет его. Одни домыслы, апокрифы, соборы и пустые толкования. То-ко-ва-ния… Глухариные токования. Плохая примета – рассыпать горох.

Всякая ерунда крутилась в голове Владимира Сергеевича, курившего в одиночестве ночью на заднем крыльце. Как-то вдруг он съёжился, будто пронизало его холодом. Не неженка же он, и пострашнее в жизни бывало, чем сырые весенние питерские ночи. Подошла Вера Игнатьевна. Прямая, расслабленная, «пропускающая ветер через себя». Ой ли? Во всяком случае, выглядела она всегда именно так. Дорого, наверное, так выглядеть, действительно пропуская через себя ветер. Ветры тоже разные бывают.

Стала рядом. Прикурила.

– Я женюсь, Вера Игнатьевна.

– Поздравляю. Зря вы. Загнали девку замуж, не дав расцвести по-своему. Простите, Владимир Сергеевич! Не вы – зря. Зря я – так.

Он усмехнулся, кивнул: простил.

– Хорошего же вы обо мне мнения, княгиня, как о мужчине! Я между тем умел и терпелив.

– Я вас не удивлю, Владимир Сергеевич, если сообщу: весь ваш род мужской именно так о себе и полагает. Впрочем, при вечной и неизменной человеческой способности добиваться самыми глупыми и нелепыми способами сравнительно терпимых результатов, как минимум отдалённых… Вас, вполне возможно, ждёт счастливый брак. Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

Потому скажу это сейчас! Как говорится, скажите это сейчас или замолчите навечно. Вы полагаете Асю нравственно чистой, Владимир Сергеевич. Нравственно девственной, так сказать. Анна Львовна, мой дорогой друг, если позволите вас так называть, увы, не чиста нравственно. Она нравственно пуста. Она не холст. Она песок. Любые написанные вами полотна будут недолговечны. Лёгкий прибой будет размывать картину, серьёзная волна – мигом уничтожать.

– Принял к сведению, – холодно сказал он.

Вера внимательно посмотрела на него.

– Владимир Сергеевич, вы мне ничего не хотите сказать? Не про ваши дела сердечные, туда более не суюсь.

Он выдержал её проницательный взгляд и ответил в дружеской манере:

– Я бы сказал вам, что вы можете простудиться. Ночь сырая, ветреная, а вы в лёгкой брючной паре. Но вы не можете. Вы безупречно владеете своим телом. Вы безупречны, Вера Игнатьевна. Увы, я не таков. И мне очень горько от этого, увы.

Поклонившись, он вошёл в клинику.

Вера Игнатьевна, докурив и ещё несколько минут постояв под пронизывающим ветром, зашла следом.

В коридоре её нагнал Белозерский. Молча дошли до профессорского кабинета.

– У вас ко мне что-то срочное?

– Нет, но!.. – Белозерский опешил.

– Что-то в клинике экстренное?

– Нет.

– Отправили домой Анастасию?

– Да, я все ваши указания выполнил, она хорошо себя чувствует и… Организм молодой, здоровый, в обстановке строжайшей секретности отправлена по адресу.

Ох, зря он съёрничал. Так бы ещё, может, не заработал бы по щам. Сколько раз предупреждён: на работе модус операнди «профессор – ординатор»! А тут ещё по коридору приближался, заметно прихрамывая, Георгий. В руках у него был пакет. Вера молча оттолкнула Белозерского от двери. Он не ожидал и пошатнулся. Вера запустила санитара. Дверь изнутри заперли на ключ, чего в клинике не делалось почти никогда.

Ординатор Белозерский вышел на улицу, весь пылая, сжимая кулаки и гневно бормоча:

– Ну и всё! Хватит! Хватит!

Вера за дверцей шкафа переодевалась из мужского в женское. Часть её гардероба на все случаи жизни перебралась в клинику. Георгий хоть и привык к повадкам княгини, и в кабинете царил полумрак, и переодевалась она за дверцей, однако же ему было крайне неловко.

– Не надо было Сашку так-то при мне.

– Это ему не надо было так-то при тебе! Да и без тебя! Поучи меня ещё! – она высунулась из-за дверцы, гневно сверкнув глазами. Он тут же потупился, и даже в темноте было видно, что покраснел. – Спасибо, Георгий Романович, за выполненное поручение.

– Рад стараться, Ваше высокоблагородие! Только вы это… – сменил он залихватский и отчасти шутливый тон на просительный. – Вера Игнатьевна, вы больше меня на такие поручения не приспосабливайте. Рожи их узкоглазые видеть не могу! Они ж меня ног-то и лишили!

– Не они, положим, а оружие. Но ты тоже представь, каково им на тебя, лупоглазого, любоваться! Ты для них «воин белого царя», «северный варвар», и ты по ним палил. С войны, брат, уже не взыщешь. Но знаешь ли ты, как бы чудовищно и кощунственно для тебя это ни звучало, что японцы прониклись огромным уважением к русским именно после войны? Они-то нас и не знали вовсе, действительно полагали варварами, а себя – нацией высокой культуры. Чистоплотность русских «варваров» у них в легенду вошла. Разве считали, жрём мы много. Они на пленных чуть не разорились. Сами-то «узкоглазые» в плен неохотно шли, а коли попали – так один рис харчили. То ли дело наши. Японцы сейчас в русскую культуру бросились со всем пылом самураев. Они нас теперь выше прочей Азии почитают.

– Сомнительное так-то утешение, Вера Игнатьевна. После всего того зла…

– Зло не солдаты совершают.

Вера, ещё полуодетая (самый простой женский туалет, чёрт, сложнее самого сложного мужского!), вышла из-за шкафа, подошла к столу, взяла портсигар. Георгий ахнул, двинул из кабинета.

– Стоять! Это просто тело. Не обнажённое к то му же, ёлки-палки! Я уж, поверь, твоё хозяйство видела. Не помню в подробностях, извини. Вас столько таких прошло. Разве про генерала Гурко запомнила. Мало ли, вдруг пригодится!

Георгий помимо воли хрюкнул:

– Умеете вы смутить, Ваше высокоблагородие!

– Тебе жениться надо! – строго сказала Вера, словно приказ отдала.

– С чего бы? – попытался отшутиться Георгий.

– С того, что такой ты человек. У тебя или всё очень правильно, или всё очень неправильно. Середины нет. Это Иван Ильич бритву Оккама острой держит.

– Какую бритву?

– Да так. Один монах-францисканец заточил. Её только правильные не затупят. Иван Ильич – правильный. А ты – всего лишь хороший. Тебе, чтобы оставаться в хороших, семья нужна. Иначе ты станешь неправильным и плохим.

– А Иван, значит, и без семьи не будет неправильным?

– Ага! – княгиня кивнула без объяснений, выдохнула дым, прищурилась.

– Да я-то чего сразу неправильный? Она ж всё кобенится!

– Если бы Матрёна не кобенилась, как ты изволишь выражаться, то и нужна бы тебе не была. Такое это нормальное мужское. И потом: она вовсе не кобенится. Если кто тут и кобенится – ты, и никто другой. Иди и расскажи ей всё. Без гордыни. Без ёрничанья самоуничижительного. Нормально расскажи.

– Не нужен я ей! – в голосе Георгия зазвучала стальная упёртость.

– Ты меня на тон не бери. И Матрёну не бери. Она бронированная – отскочишь!

– Она сама сказала: «Ещё хуже – калека».

– Что?!

– Калека для неё хужее мёртвого. Она сама высказалась, когда с женой Матвея…

– Ой, болван! Она ж не для того! Просто Матрёна, как и я, не умеет в эти разговоры… Не всем такой дар дан. Зато взамен щедрее насыпано.

– А ещё я пил, – в пол пробубнил Георгий.

– Ты правда такой дурак или прикидываешься?

– А ну как она согласится? Ивана обижу…

– Это да, это причина! Тогда конечно! Тогда не иди и не проси. Если друга можно обидеть. И правильно! – Георгий не сразу приметил, что Вера Игнатьевна иронизирует. – Заведёте с Иваном Ильичом совместное хозяйство! Только ты учти, он не сахар!.. Я с кем сейчас так долго про Ивана Ильича объяснялась, а?! Бегом Матрёне предложение делать! В атаку! Короткими перебежками!

В сестринской Матрёна Ивановна пила чай, когда без стука вошёл Георгий. Она тут же приняла вид чопорный, надменный. Георгий закрыл дверь, откашлялся.

– Чего изволите, Георгий Романович? – холодно поинтересовалась Матрёна.

Георгий никак не мог придумать, как начать простой честный рассказ. Казалось бы, чего уж проще! Действительно: чем проще, тем лучше! Потому взялся распускать ремень на штанах. Притом у него было такое зверское выражение лица, какое бывает у любого нормального мужика, совершающего очевиднейшую нелепицу. Распустив ремень, он принялся за пуговицы.

Матрёна вскочила, фыркнув. Нет, она повидала на своём веку, да и Георгий был не из таковских. Сработал скорее эффект неожиданности. Попятившись, она проговорила:

– Ты что это здесь?! Ты!.. Ты тут свой… Ты тут спрячь свой… Сысой свой! Видала я и почище!

Она выдала нервный смешок и зажмурилась. Но дальнейшее превзошло все её ожидания.

– Товар лицом, так сказать, – деревянным голосом промолвил Георгий.

Матрёна приоткрыла один глаз. Следом немедленно широко распахнула оба, ахнув.

Перед ней стоял Георгий, спустивший порты до пола. Он сверлил Матрёну взглядом молча. Нет, не было ни ужаса, ни омерзения. Жалости тоже не было. Ничего такого, чего он опасался. Пауза затягивалась. Вдруг Матрёна разлилась добродушнейшим смехом. Так смеётся человек, которого по-доброму разыграли, а он и купился, дал маху.

– Я-то, дура старая, подумала, что ты мне тут хозяйством решил похваляться! Или акт какой надо мной насильственно учинить! – хохотала она, утирая слёзы.

– Вот уж и правда дура. И никакая ты не старая! – добродушно проворчал Георгий. – Я для наглядности, чтобы без долгих слов.

– Чего ж сразу не сказал? Штаны-то надень!

– Да я коротких слов про это найти не мог, – ответил Георгий, приводя в порядок туалет. – Не люблю я, знаешь, этих жалостливых историй. Не поймёшь же потом, на тебя баба повелась или на жалость.

– На тебя, на тебя! Сейчас вот ещё и на мужество твоё повелась!

– Так ты что же? Ты, я так понимаю, не нет? Ты скорее – да?

– Конечно да!

– Так чего обниматься не идёшь?

– Засупонься по-людски – и приду!

Она снова рассмеялась, и Георгий отметил, как она молода, хороша, как неожиданно смешлива. Кто бы мог ожидать!

– Так что? Честным пирком да за свадебку?

– Чаю сперва выпьем, там посмотрим. Я отлучалась недавно. За марьяжным раскладом. И молебен заказала. Не у гадалки, после.

– Я сообразил. Я сообразительный.

– Болван ты деревянный! Ой!.. Я не то!..

Она действительно ляпнула просто так, сгоряча, не имея в виду протезы. И такие у неё стали перепуганные глаза, какие бывают только у любящего человека, когда он невольно нанёс рану любимому.

Георгий рассмеялся, да так заразительно, что Матрёна подхватила. Они обнялись и простояли так очень долго. Может быть, вечность. Может быть, всего минуту. Это было таинство взаимной любви, в которой есть всё: и страсть, и нежность, и женственность, и мужество.

И Бог. Он рождается вновь и вновь в каждой любви.

Не в слове «любовь». Не в разговорах о любви.

В любви.

А дети иногда рождаются всего лишь от слияния половых клеток, мужской и женской. Но даже тогда они рождаются, чтобы найти любовь.

Любовь – это шаг за шагом

В небо, чтобы родиться,

Когда мы придём.

Глава XVI

Вера Игнатьевна сочинила тьму чёртовых хайку, пока направлялась по адресу. Под мышкой у неё был конверт, принесённый Георгием. Она даже сочинила хайку про то, что пора покончить с хайку. Ей просто очень не хотелось выйти из себя, исполняя то, что она должна была исполнить как можно скорее. Ей и в голову не приходило, что она сегодня как-то особенно обидела младшего Белозерского. Уж точно не более обыкновенного. «К чёрту бы младшего Белозерского! И старшего Белозерского к чёрту! Старшего, может быть, даже к дьяволу! Младший – дурак, а старший – подлец! Фу, княгиня! Вы же так не думаете. За вас говорит гнев».

В Александре Николаевиче же клокотала простецкая мальчишеская обида. Никак он не мог в себе это обуять, хотя и понимал, что глупо, глупо пребывать в этой своей детской обиде. Он зашёл в ординаторскую. У зеркала стояла Ася. Он отметил, как она хороша сегодня. Как идёт ей форма сестры милосердия. Вспомнил, что собирался её пригласить куда-нибудь, и даже пытался. И всё никак не случалось. А сегодня как раз подходящий случай.

– Я как раз вас дожидаюсь, Александр Николаевич!

Ася была возбуждена, глаза блестели. Она в последнее время стала очень… живоглазая. Расцветает, не иначе. Раньше всё больше путливая была. Страданий переносить не могла. Винила себя во многом. И в чём не была виновата, и уж конечно, в том, в чём виновата была.

– Добрый вечер, Анна Львовна! Вы дежурите? Я как вас увидел, вспомнил, что не раз уже вам задолжал.

– Вы только и помните обо мне, как видите! – засмеялась Ася.

Она выглядела и счастливой, и несчастливой одновременно. Не то, чтобы наигранность, – напротив. Пугающая искренность взаимоисключающих состояний. Как будто человеку больно, и это приносит ему радость. Ну уж Ася-то далека от подобных изысков!

– Если вы не дежурите, окажете честь прогуляться? – спокойно и учтиво спросил Александр Николаевич.

– Холодна ночь для прогулок-то!

Ася всё не переставала смотреться в зеркало. Именно не крутиться у зеркала, как барышня, вздумавшая неумело сыграть во флирт. Настораживало именно то, что она так легкомысленно и смело парировала его реплики, столь серьёзно всматриваясь в своё отражение.

– Мы экипаж возьмём.

– Александр Николаевич, – Ася повернулась к нему и жадно посмотрела. – Должна вам сказать: я помолвлена. Владимир Сергеевич сделал мне предложение, я с радостью приняла оказанную мне честь. Мы вскорости поженимся.

Сказать по правде, хотя и нелестно это для Александра Николаевича, но у него камень с души свалился. Он чуял, что Анна Львовна всё чего-то от него ждала, чего – и сама толком не знала. Он на свой лад чувствовал ответственность за неё. И сейчас был счастлив, что такой достойный человек, как доктор Кравченко, теперь позаботится о сироте. Боже, они все воспринимали Асю именно бесприютной сироткой! Ей это было обидно. Это было несправедливо, если вдуматься. Ася не понимала, почему это несправедливо. А вдумываться не имела возможности.

– Я от всей души поздравляю вас! От всей души! Владимир Сергеевич – гениальный человек! Теперь я за вас спокоен.

– Вы как-то уж слишком рады.

Ася надула губки. Всё-таки она была всего лишь девчонкой, хотела нравиться всем мужчинам, и в особенности Александру Николаевичу.

– Отчего же я не должен радоваться?! – искренне изумился он.

Александр Николаевич поцеловал Асе руку.

– Я желаю вам безмерного счастья!

Если бы он был чуть менее погружён в себя, он бы понял по её взгляду, что скажи он ей сейчас: «Не выходите замуж!» – она бы забыла и про помолвку, и про найдёныша. Ему бы и замуж её звать не пришлось, без венца прибежала бы. Она вдруг твёрдо решила, что любит Александра Николаевича и никого другого. А про девочку и Владимира Сергеевича тут же, в мгновение ока, повесила на себя долг. Будто бы она теперь из чувства долга должна и замуж выйти, и девочку воспитать. Все свои пассажи про любовь, высказанные сегодня в приюте, она забыла в момент. Как так-то?! Она же и не глупа вовсе! Просто очень восторжена: пока не перестала подстёгивать себя капельками и… порошком. С ними как-то веселее. Ярче. Легче на душе. Они сердце поднимают. Сейчас медикаменты льются рекой, а за операционную и вовсе она ответ несёт.

– А замужние женщины работают или нет? – вдруг озабоченно вытаращилась она на Александра Николаевича. – Наверное, как хотят, да? Вот Вера Игнатьевна, она же замужем – и хирург! Профессор!

Ася как-то нехорошо засмеялась, не понимая, что наступает Александру Николаевичу на больную мозоль. Она склонилась к нему и интимно прошептала с двусмысленной значительностью:

– Я же знаю, что в хирургию вход для женщины закрыт. Чтобы попасть в эту область, женщине нужно стать мужчиной. Вера Игнатьевна попросту мужчина, вот что!

– Анна Львовна! Вы несусветную ерунду себе позволяете! – вырвалось у Александра Николаевича. – Ещё раз желаю вам счастья! Надеюсь, мы всегда будем самыми добрыми друзьями, – и, снова поцеловав ей руку, он пошёл на выход из ординаторской.

– Вы-то уж точно знаете, женщина она или мужчина! Вся клиника знает, что вы… грешите!

Если Белозерский и расслышал, то решил не придавать значения. А что Ася какая-то… не совсем Ася – это заботы Кравченко. А ему… Если не удалось прогуляться с другом, можно завалиться к девкам. Раньше он именно так бы и поступил. Какого чёрта не поступить так сейчас?!

Александра Николаевича Белозерского и безо всяких сильнодействующих веществ метало не хуже Анны Львовны. Видимо, эндогенных опиатов было сверх всякой меры. Уже распалил себя от мальчишеской обиды до мужицкого гнева. Хорошо, он вышел из клиники с заднего крыльца. Иначе бы наткнулся на Кравченко с Концевичем, идущих по аллее от парадного входа к воротам. Не то чтобы… Но уж лучше иногда просто шествовать в одиночестве. Куда бы ты ни шёл.

Но так уж вышло, что Кравченко и Концевич вышли из клиники вместе. Владимир Сергеевич настрой имел презрительный. Дмитрий Петрович – язвительный. Он и начал беседу:

– Поздравляю, доктор Кравченко. Не ожидал. Да все уже всё знают! Уж и не представляю откуда?! Учитывая, что таинство, так сказать, предложения происходило исключительно между вами и глубокоуважаемой Анной Львовной, а вы никому и ничего, я уверен, не сообщали.

– Благодарю вас, – холодно ответил Владимир Сергеевич, ускоряя шаг.

Не побрезговал ускориться и Дмитрий Петрович.

– Не извольте сомневаться, мои поздравления искренние. Прежде я сам, признаться, имел виды на Анну Львовну. Я не знаю, брачные ли, семья мне не по карману, тем более с прелестными фантазиями вашей прекрасной невесты.

Владимир Сергеевич резко остановился. В глазах обыкновенно пресного Дмитрия Петровича мелькнул дьявольский огонёк.

– Доброй ночи, Дмитрий Петрович, – сказал Кравченко и повернул направо. Они как раз дошли до ворот.

– Может вспрыснем вашу помолвку? Прежде вы моим обществом не брезгали! – крикнул ему вслед Дмитрий Петрович, скорее просто весело, нежели ехидно. – Ну, на нет и суда нет! До завтра!

Владимир Сергеевич не обернулся.

– Тоже мне, морской офицер, – удовлетворённо пробурчал себе под нос Дмитрий Петрович, беря налево. – Хоть бы в морду дал! Вот и вся цена их чести. Их задирай – они и съедят. А как наедятся – так и давить проще.

По правде сказать, не к девкам шёл Александр Николаевич. Ему хотелось побеседовать. С Асей не вышло – и славно. Ничего-то она в жизни и любви не смыслит, только за каждым словом следи, чтобы оно в её хорошенькой головке во что-то неведомое не выросло. Он шёл в бордель, к Ларисе Алексеевне. Тайн особых он не знал. Знал часть тайны: родила дочка полицмейстера, а дитятю не берут. Его это жгло. С Асей о таком, конечно, никак. Равно и о том, что Вера Игнатьевна им полы вытирает. А вот с Ларой можно и о том, и об этом – о чём угодно. Более всего хотел он с Ларой поговорить, конечно, о Вере. И ещё о том, что бывают такие женщины, которые собственное дитя в приюте бросают, да при порядочных, казалось бы, дедушках и бабушках. Как так может быть?! Без имён, разумеется.

Лариса Алексеевна всегда всё умела разъяснить. А если и не умела, то после бесед с ней на душе у Александра Николаевича становилось спокойнее. Во всяком случае, именно так дела обстояли прежде, до появления Веры в его жизни. Господи, это было так недавно, а словно Вера всегда была! Будто с детства знакомы. И об этом он тоже хотел с Ларой поговорить.

Но в гостиной хозяйкиной квартиры его приняла Клёпа. Была она вся такая… другая. Называла его на «вы» и по имени-отчеству. В кресло усадила, чаю предложила. Сама присела напротив.

Ни дать ни взять – в приличном доме с визитом. Его это ужасно рассмешило, но виду он не подал.

– Клеопатра…

– Степановна.

– Клеопатра Степановна, как так уехала?! Куда?

– В Европы, – коротко ответила Клёпа и отпила из чашки.

– Не топырь мизинчик! – хохотнул Александр Николаевич. – Это вовсе не признак барства, а лишь признак того, что сифилис хрящи пожрал. В дореволюционной Франции всю распутную аристократию люэс захватил, вот они и оттопыривали, потому как не сгибался-то уже мизинчик.

Он покраснел, вспомнив, от чего недавно лечили Клёпу.

– Извини, я не это имел в виду. Мизинец, впрочем, всё равно не топырь. Пошло и безвкусно. Чего её в Европу сорвало? У неё же регулярный график поездок. И вдруг такая срочность.

– Никакой срочности. Просто вы давненько не заходили, Александр Николаевич. Девочек хотите?

Он задумался на мгновение. И понял, что «девочек» он не хочет совершенно. Не в смысле физиологии… А вот так вот, по-скотски.

– Нет. Я зашёл к Ларисе Алексеевне.

Он поймал Клёпин взгляд, слишком говорящий.

– Тьфу ты, дура! Вы что? Вы что, все думали, что я и с ней?.. Мужчина и женщина могут дружить!

– Ага, как же! – пробормотала Клёпа.

– Проститутки – вы и есть проститутки! – не выдержал Александр Николаевич.

– А мужчины и есть мужчины! – парировала Клёпа. – Потому ремесло наше никогда не пропадёт. Это вы сейчас в княгиню влюблённые, так нос воротите. Как она вас вышвырнет – так мигом прибежите! Вы же и уже прибежали. Неважно, что просто поговорить. Пусть и не со мной, а с Ларисой Алексеевной. Хозяйка мне сказывала, что искусство наше древнее, только она как-то красиво называла, не то холеры, не то галеры…

– Гетеры!

– Да одна чума! Главное, что мужика ублажить – это не только вот это. Мужик и сам себя ублажит, коли припрёт, – Клёпа не удержалась от неприличного жеста. – А именно что в первую очередь беседа, всякие там церемонии да танцы…

– Ой, Клёпа, – Александр Николаевич поднялся с кресла, от души рассмеявшись. – Из тебя гетера, как из сита – корыто!

– Однако же вот! Пришли вы не в настроении, а уходите уже и смеясь! Так что чем я не… вот эта вот!

– Вот эта вот ты, Клеопатра Степановна, что надо!

Он поцеловал её в щёку на прощание. Нечего обижать честную проститутку. Даже если она далеко не так простодушна, как кажется.

– Пойду я, что ли, Клёпа. В клинику вернусь.

– Я вам не матушка, чтобы вы мне отчитывались.

– Господи, Клёпа, спасибо, спасибо!

Александр Николаевич на каких-то радостях приподнял Клёпу и расцеловал теперь в обе щеки.

– Да за что, холера тебя подери, Александр Николаевич? Поставь меня на место, я теперь, считай, хозяйка! Вдруг девка какая увидит.

Он отпустил Клёпу, и глаза его вспыхнули, словно его озарило.

– Батюшка же! Батюшка у меня есть! Давно мы с ним разговоров не вели под коньячок. Спасибо! У меня замечательный отец. А я совсем про него забыл, забыл.

Клёпа покрутила пальцем у виска. У неё батюшки не было. Оно и к лучшему. У кого тут батюшки были – если не били, то бывало ещё чего похуже.

Александр Николаевич нёсся ночным городом со всей радостью малого ребёнка. Как же он так мог?! Отец никогда и ни в чём ему не отказывал. Всегда поддерживал. А он с ним сто лет уже по душам не говорил. Раньше так любил посидеть, уж как папа стал его к себе допускать всерьёз. Когда в возраст вошёл – так и на равных говорили, спорили. Папаша нравом крут, конечно же. И не так давно унизил его при Вере Игнатьевне, но то сам дурак, не унялся вовремя, повёл себя как щенок, вот и папаша себя повёл, как со щенком! Прав был. Не дуться же, будто на самом деле ребёнок.

В семейный особняк Саша ворвался в самых нежных чувствах. Первым делом затискал и зацеловал Василия Андреевича. Изливая нахлынувший поток любви, он и не обратил внимания, что старый батлер, верный друг и воспитатель, слегка встревожен и порывается что-то сообщить. На Сашеньку нахлынули воспоминания. Он так упивался, признаться, позабытым-позаброшенным, что себя не чуял.

– Василий Андреевич! Люблю тебя! Помнишь, помнишь? Я в куклы хотел играть, папенька гневались, а ты разрешал… Папенька куклу выбросили, а ты из помойки вытащил, очистил и весь вечер со мной сидел, лечил её и нянчил. Помнишь?!

Ещё раз крепко обняв его, Александр Николаевич вихрем понёсся к лестнице.

– Александр Николаевич! Саша, да постой ты!

– Люблю, люблю тебя! – не оборачиваясь, отозвался уже с верхнего пролёта. – Я к отцу! Его тоже люблю!

– Саша, он занят! Не ходи к нему сейчас!

– Дурацкая кукла! Куда я потом её позабросил?! – донеслось уже со второго этажа.

Василий Андреевич махнул рукой и пошёл к себе. Замечай Саша хоть что-нибудь, кроме собственных чувств, резких и подчас довольно мимолётных, сообразно горячей молодой крови, – он бы сообразил, что старик как-то особенно печален. Руки его опущены. Ноги шаркают. Чего с ним не случалось никогда.

В кабинет отца Саша ворвался без стука. Аккурат когда Николай Александрович и Вера Игнатьевна слились в жарких пылких объятиях. Это, по всей очевидности, была та горячая прелюдия, которая возникает исключительно из безудержной страсти. Александр сам никогда ещё не имел возможности срывать с княгини одежды. Обожаемый папенька как раз именно этим и занимался. Профессор не отставала, надо отдать ей должное, в неистовстве сдирая с папаши сюртук.

Глава XVII

Необходимо предварить сию действительно страстную сцену, открывшуюся взору Александра Николаевича. Предварить обстоятельствами, объяснениями и характерными совпадениями, совокупным результатом которых она и явилась.

Вера Игнатьевна, нарядившись, как следует княгине, явилась в особняк Белозерских. Василий Андреевич обречённо проводил её в кабинет хозяина. Она сама настояла на кабинете, поскольку визит исключительно деловой. Николай Александрович вспыхнул от радости, услыхав, что прибыла Вера Игнатьевна. Немного скуксился в недоумении на предмет кабинета. Но потом решил, что дела касаются клиники, а свой дружеский разговор он позже отобьёт, уговорив княгиню остаться на ужин или хотя бы посидеть с ним у камина часок. А лучше два. Уж очень приятно ему было её общество. Как друга, и… вообще!

Вера Игнатьевна положила на стол конверт, раскрыв который он обнаружил деньги, и деньги немалые. Что это за явление? Первоначально он их механически пересчитал. Такое неконтролируемое, купеческое. Исключительно, чтобы привести в порядок мысли и чувства. Когда мозг или, скорее, пальцы отметили сумму, он вложил кредитные билеты обратно и вскочил, отшвырнув от себя конверт, словно гадюку.

– Что это такое?

– Недостача.

– Какая недостача?! И откуда ты… вы… извольте объясниться!

– Я руковожу клиникой. Что бы и на каком бы этапе ни произошло, когда бы и кем бы это ни было обнаружено, и откуда бы об этом ни стало мне известно – это моя ответственность.

– Забери эти чёртовы кредитки! – прошипел он яростно. – Я не буду брать у бабы деньги, которые ей сам прежде дал. Хоть бы она их в камине спалила!

– Я не баба, а хирург! Профессор! – не менее яростно прошипела Вера. – И деньги вы давали не мне, а клинике!

Некоторое время они стояли, как два кота, нос к носу. Если бы у них были хвосты, ей-ей, они бы нервно дёргались из стороны в сторону. Глазища обоих полыхали гневом. Вдруг Николай Александрович с ухмылкой отпрянул.

– Я знаю! Я догадался, кто тебе рассказал. В собственном доме обнаружился предатель. Из-за тебя, змеи подколодной! Никогда и никому не передал бы, а тебе вот как божья роса! Ах ты ж гад! – расхохотался старший Белозерский несколько театрально. – Не-ет! – резко оборвался он. – Нет, Покровский ни за что бы не сказал. В жизни бы Покровский тебе – ни слова! Это ему великое удовольствие доставляло, чтобы ты ни за что не знала и не узнала бы! Ты бы ни в жизнь сама не сообразила, не то у тебя со счётом, ха-ха! – Николай Александрович пальцем у виска покрутил, настолько в раж вошёл. – Ну я сейчас ему устрою! Я ему задам!

Николай Александрович решительно пошёл на выход. Вера перерезала ему путь, схватила за руки. Выговорила в лицо с отчаянием преданной дворовой псины, защищающей в заведомо неравном бою любимого человека:

– Ты не посмеешь ни слова сказать этому прекрасному человеку! Он не твоя собственность! Он знает, что такое честь и достоинство, и не плетёт интриг за спиной у бабы, как ты изволил меня определить! – Вера Игнатьевна и не заметила, как в пылу и она перешла на «ты». – У него бы достало чести сказать мне лично, коль скоро между людьми существует якобы полное доверие. К чёрту: доверие или есть, или нет!

– Ах ты!.. Ты посмела обозвать меня бесчестным интриганом?! Да я тебя, дурища, берегу! Я…

Вера Игнатьевна и Николай Александрович во время словесной перепалки изрядно мутузили друг друга, безотчётно стараясь не причинить друг другу ни малейшего значимого вреда.

Вот тут-то и занёсся Александр Николаевич с радостным восклицанием на французский манер:

– Papa, я к тебе!..

Вцепившиеся друг в друга княгиня и Николай Александрович ошарашенно уставились на Александра Николаевича, друг друга из рук, тем не менее, не выпуская. Но длилось это мгновение. Они продолжили, будто никого и не было в кабинете.

– Да отцепись ты от меня! – заорала Вера.

– Сама отцепись! – не уступал Николай Александрович.

Продолжая теребить друг друга, они продвигались к двери. У Саши челюсть отвалилась, он посторонился, пытаясь осознать странные борцовские упражнения княгини и папеньки.

Василий Андреевич упаковал небольшой чемодан. Огляделся. Родные пенаты. Никогда у него не было никакой другой жизни, кроме этой. Никакой другой семьи. Но он не жалел, что сообщил княгине. Он сразу проникся к ней уважением, и вовсе не потому, что она была с ним добра. А потому, что есть люди, против которых нельзя быть нечестными. Умолчание есть нечестность. Он никак не предавал этим своего хозяина и… друга. Да, именно друга. Но и доказывать никому ничего не собирался, никому ничего не собирался объяснять. Своё внутреннее нравственное чувство другим не перескажешь. Другие – если они свои — чувствуют. Не чувствуют сразу, потом разберут. Или не разберут. Дело такое. Поступай по совести. Именно этому он всегда учил Александра Николаевича.

Василий Андреевич подошёл к шкафу, раскрыл дверцы, достал с верхней полки куклу. Это была хорошая дорогая кукла, мастерская работа. Местами облупленная и затрёпанная, но это только придавало ей форсу.

Тут-то и ворвались в его покой хозяин и княгиня, повисшие друг на друге. А за ними Сашенька, плясавший вокруг них.

– Ты не посмеешь, мать твою, выгнать человека, преданного тебе до мозга костей, лишь за то, что он сохранил мою честь!

– Да что же происходит?! – жалобно проговорил Александр Николаевич.

– Я тебя забыл спросить! – не то пытался стряхнуть, не то покрепче прижать княгиню Николай Александрович. – В своём доме, ёлки-моталки, кого хочу, того и выгоняю! Ни одна баба, даже ты! – мне не указ.

– Ах, так тебя заело, что баба тебе деньги вернула?! Тебе было бы приятней, если бы она ещё попросила и втихаря по ветру пустила?! Это, по-твоему, женское?

Василий Андреевич вдруг снова распрямился, воспрянул духом. Моментальное неуловимое преображение в нём произошло. Это снова был старый добрый спокойный Василий Андреевич, исполненный своего обыкновенного достоинства. Он именно что почувствовал, что хозяин вовсе не считает его поступок дурным, а как друг – одобряет. Просто у него свой интерес к княгине, увы. Николай Александрович и сам отчётливо не понимает, какой именно. Она нужна ему, вот и всё. Друг не будет и не смеет вмешиваться в подобное. Это их танцы. А танец – он известно что. Как там говорил Заратустра? «Такими хочу я видеть мужчину и женщину: его – способным к войне, её – к деторождению, но чтобы оба они могли танцевать – не только ногами, но и головой»[61]. Тут всё похлеще будет. Здесь оба готовы к войне, варяги чёртовы! А вот к деторождению – только одна. Женщины много сильнее.

К Василию Андреевичу подскочил Сашенька:

– Может, ты мне хоть что-нибудь разъяснишь?

И третий, ага. Который ни в одной из подобных битв не может быть лишним. Вот ведь какая загогулина!

– Кукла! Моя кукла! – издал совершенно детский торжествующий клич Александр Николаевич, заметив в руках Василия Андреевича утраченное сокровище.

Он опять бросился на Василия Андреевича с объятиями. Бросился в детском отчаянном бессилии. Как бросаются к тому, кто всегда защитит, оставив всё остальное и всех остальных на потом или даже навсегда. Будет спасать и защищать только и только тебя.

Василию Андреевичу стало абсолютно ясно, что те два воина сейчас танцуют друг с другом вовсе не из-за сущей безделицы (это всего лишь повод, а не причина). Причины они и сами ещё не знают, не догадываются. И будут страшно огорчены, когда ринутся в пучину этой самой дьявольской из причин. А так всегда происходит с мужчиной и женщиной, которые танцуют. Ему же остаётся сделать всё возможное, чтобы Саша, его любимый воспитанник Сашенька, его Александр Николаевич, на эту битву не пошёл.

Первой разрядила обстановку Вера. Подмигнув Василию Андреевичу, она наконец с силой оттолкнула от себя Николая Александровича. Он не ожидал такого и со всего маху шлёпнулся на диван, да так там и остался, тяжело дыша и тараща глаза. Отряхнула руки, как бабы после замеса теста, оправила слегка туалет. Вера была прекрасна, глаза её горели. После приступа гнева наружу рвался смех, поскольку при своих можно было не предаваться отчаянию самокопания, а просто посмеяться над собой. И над ними, конечно же!

Она обратилась к Александру Николаевичу:

– Сашенька! Взрослые не ссорятся. Взрослые обсуждают меню к ужину.

Николай Александрович крикнул с дивана:

– Василь Андреич, куда собрался, друг любезный? Это вот всё ты… – кивнул он на Александра Николаевича, нелепо замершего с куклой в руках, – попустительствовал! Вот он до сих пор всё в куклы играет. И любая кукла им вертит! – он ядовито глянул в сторону Веры. Ей-ей, ревности в этом взгляде было через край. Но кого и к кому он ревновал?

– Чего вдруг любая кукла мною вертит?! – удивлённо уставился Сашенька на папашу.

Вера прыснула. Николай Александрович подхватил. Как безупречно серьёзный дворецкий, Василий Андреевич поинтересовался:

– Ужин подавать?

– Подавай, подавай, любезнейший, – кивнул Николай Александрович.

– Да что же, чёрт вас всех подери, происходит?! – гневно топнул ногой Александр Николаевич, потрясая куклой.

– Как её звали? – вдруг спросила Вера, утирая слёзы, выступившие от смеха.

– Вера, – с простодушной нежностью, глядя, признаться, на куклу, ответил Александр Николаевич.

Вера Игнатьевна обвела вопросительным взором Николая Александровича и Василия Андреевича. Те подтвердили. Василий Андреевич со всей серьёзностью. Николай Александрович – впадая в новый приступ весёлости.

– Почему «звали»?! – возмутился Александр Николаевич. – Не звали, а зовут! Она же обнаружилась! Что смешного-то?! Раз уж она нашлась, моя Вера, значит не «звали», а именно «зовут». У глаголов есть времена.

– Она никуда и не пропадала, Саша. Я всегда бережно её хранил, – шепнул ему в самое ухо Василий Андреевич и вышел.

За столом расположились чинно, можно сказать: церемонно.

– Не желаете посвятить меня в происходящее? – поинтересовался Александр Николаевич, переводя взгляд с папы на Веру.

– У нас с вашим отцом, Александр Николаевич, возникли некоторые тактические разногласия.

– Пожалуйста, не путай их со стратегическими! – дополнил Николай Александрович.

– Папа, мне знакомы концепции тактики и стратегии, и я…

– И эти разногласия ещё не окончательно разрешены! – перебив сына и словно и не услышав его, Николай Александрович упёрся взглядом в Веру Игнатьевну

– Разрешены! – свирепо припечатала Вера, глядя в тарелку. Более всего она боялась снова рассмеяться.

– Где же вы, позвольте полюбопытствовать, в столь короткий срок изыскали, княгиня, столь… весомые аргументы?! – съязвил Николай Александрович. Но тут же тоном джентльмена добавил: – Которые я, разумеется, ни в коем случае не приму во внимание в нашем пустяковом споре.

– Осмелюсь напомнить, Николай Александрович, – парировала Вера, – что японский императорский дом у меня в неоплатном долгу. Если завтра я изволю пожелать Луну с неба, а они не смогут мне её достать, то всей семьёй – как минимум мужской частью фамилии – должны будут сделать сэппуку. Так что уж такую-то малость…

– К вашей чести хочу отметить, что вы, по сведениям, коими я располагаю, ни разу до сего дня не пользовались своим положением по отношению к вышеуказанному императорскому дому! И, может быть, не стоило из-за такой-то малости…

– И вашей чести не мешало бы намотать на ус: если вы желаете располагать сведениями обо мне или о том, к чему я причастна, прямо или косвенно – я готова известить вас напрямую!

Николай Александрович и Вера Игнатьевна уставились друг на друга, как два зверя, которые не знают ещё сами: сейчас будет игра или битва?

Александр Николаевич переводил взгляд с Веры на отца и обратно. До него с ужасом доходило то, что ещё они сами не осознавали: это «брачный танец», псевдоперепалка слишком небезразличных друг другу разнополых особей одного вида. Ничего личного, исключительно биология. Но для него-то это было уже слишком личным. Через край личным. Вера и отец? Столько личного Александру Николаевичу не в силах было перенести. Его сознание просто блокировало то, что он ощущал. Потому он завопил, будто малыш, о котором все позабыли:

– Перестаньте!

Вера Игнатьевна и Николай Александрович переглянулись, словно их застали за чем-то непристойным. Василий Андреевич сохранял каменное выражение лица. Ему было вовсе не смешно, хотя прежде была надежда, что всё это превратится в милую забавную нелепость. Он, по крайней мере, сделал всё для того, чтобы так и было. Однако пока так не стало. Василий Андреевич хоть и жил бобылём, но жизнь знал слишком хорошо. Поменьше бы знать предпочёл. Во многих знаниях известно что.

– Я попросил рассказать мне, что происходит, а не устраивать… – жалобно начал Александр Николаевич. – Вы что, кокетничаете?! – выкрикнул совсем другим тоном – обиженным, недоумевающим.

Вера и старший Белозерский уставились друг на друга в смущении. Это длилось всего лишь секунду. Они оба немедленно устроили шквал жестикуляции, клоунской мимики, и всё лишь для того, чтобы не столько развеять недоумение Александра, сколько прикрыть собственное, одномоментно настигшее их озарение: они кокетничают.

Вошла горничная и направилась к Василию Андреевичу. Николай Александрович резво вскочил из-за стола, уронив салфетку, подошёл к горничной:

– Так, я более не вынесу этого придворного протокола! Мне говори: кого к телефону?

Горничная аж икнула со страху (не Николая Александровича она боялась, стоит признать) и уставилась на батлера. Василий Андреевич кивнул. Только после этого она пролепетала:

– Александра Николаевича! Из клиники!

Младший Белозерский поднялся, аккуратно сложил салфетку и пошёл на выход, прежде бросив на Веру и на отца взгляды, которые можно было бы назвать красноречивыми, если бы в них был хоть какой-нибудь смысл. Но ни смысла, ни тем более смыслов во взглядах сына на отца и на… возлюбленную… профессора не было. Не было смыслов! Оттого взгляды были бессмысленно красноречивы и выглядели забавными.

– Если что-то серьёзное, немедленно сообщить мне! – сказала Вера. Александр Николаевич вышел, не ответив.

– Как же, уволю я его! – дёрнул головой в сторону Василия Андреевича старший Белозерский. Что было уже совсем не к месту сейчас. – Подо мною паркет не заскрипит без его распоряжения. Он же тут давно всю власть захватил!

Вера Игнатьевна и Николай Александрович вернулись к трапезе.

Логично было завершить вечер у камина. Кофе, хороший коньяк, огонь. Василий Андреевич самоустранился. Нельзя стоять на пути у стихии. У двух стихий.

Вера расположилась на диване, Николай Александрович – в кресле. Он поднялся, чтобы наполнить бокал Веры.

– Ладушки. Мы подрались. Мы помирились. Но вопрос остался. Два вопроса. Ответ на первый вопрос известен и обсуждению не подлежит: я не могу взять ваши деньги, княгиня.

Вера, было, дёрнулась, но он жестом окоротил её. Она сразу же успокоилась. Может, она давно хотела успокоиться. Просто никак не могла. Потому что для покоя, самого краткого, нужна соответствующая обстановка. И главное в этой обстановке – абсолютная защищённость. Николай Александрович создавал ощущение абсолютной защищённости. Может, и не ощущение вовсе, а эту самую пресловутую защищённость. Здесь и сейчас, на краткий миг. А больше человеку ничего и не надо. Даже такому человеку, как Вера Игнатьевна, которая всеми силами отрицала в себе вовсе не всё женское, а исключительно глупое женское. Но вдруг ей как самой обычной маленькой девочке захотелось, чтобы рядом была глыба. Такая глыба, за которой вообще на всё плевать. Мегалит! Конь-камень, Синий камень, Алатырь. Хотя и это всё иллюзия. Но пусть, пусть! Пусть иллюзия!

– Вопрос второй, – продолжал Николай Александрович. – Мои деньги всё-таки кто-то умыкнул.

– Давайте вы всё-таки возьмёте мои деньги, тем более что они не мои, а японские. А потом выясним, кто увёл ваши. Мне и самой интересно!

Вера собиралась произнести это твёрдо, но вышло какое-то мурлыканье, которого она бог знает сколько лет от себя не слыхала. Всё-таки подобная обстановка и компания такого человека сильно размягчают характер. Она встряхнулась. Ей пришла в голову не слишком приятная мысль:

– Не игрища ли это господина Покровского? Я его давно знаю! Он коварен!

Николай Александрович внимательно посмотрел на Веру.

– Помнишь, ты рассказывала мне… В мой визит, когда твой Цербер безногий спектакль учинил. Это…

Вера сразу кивнула, не дожидаясь вопроса. Старшему Белозерскому хватило ума заткнуться. Он пересел к ней.

– Ему это незачем. К тому же не оскорбляй мой интеллект и мой опыт. Что бы там ни было, это не он. Непосредственно, во всяком случае, не он.

Вера глубоко вздохнула и положила голову Николаю Александровичу на плечо. Он погладил её по волосам. Любой девочке приятно опереться на сильное плечо. Любому мужчине приятно приласкать женщину.

Вера едва успела подумать, что глыба, за которой можно спрятаться, может и придавить. Она залпом допила коньяк. И перестала думать. Он принял у неё пустой бокал, поставил его на столик. И тоже перестал думать.

Но Вера оттолкнула его, и они ошарашенно уставились друг на друга. Вера вскочила и стала метаться туда-сюда.

– Так нельзя! – строго обратилась Вера к каминной полке. – Это недопустимо! – погрозила она пальцем напольной китайской вазе. – Это хуже всех денег! Хуже всех обманов!

Она остановилась напротив Николая Александровича. Он встал с дивана и тоже принялся расхаживать.

– Это безумие! – высказал он огню. Подбросил поленьев.

Разумеется, он не был слеп и видел, что его сын безумно влюблён в Веру. Он не знал: было что, не было. Скорее, было, думал он, зная характер княгини. И кто бы осудил её или тем более сына? Он подбросил ещё поленьев.

– Это просто момент, – жалобно сказала Вера взвившемуся огню.

– Да-да! Мы кричали друг на друга, злились.

– Мы устали! Нам захотелось тепла. Так бывает.

– Так бывает, когда люди кричат, злятся.

Они вели странный диалог, более походивший на самодостаточные монологи, вошедшие в резонанс.

– Люди сопротивляются…

– Тому, что безумно нравятся друг другу.

– И они ни за что не хотят терять друг друга.

– Дружба их бесценна. Слишком многое их связывает. Они ни за что…

– Ни за что не хотят это терять!

– Ни за что! Уж точно не променяют дружбу на эту глупую возню…

– Ничего не значащую возню, последствия которой давно им известны, нелепы…

– Сомнительной ценности мимолётное удовольствие…

– И дороги назад уже не будет!

Они столкнулись. Посмотрели друг на друга. И не то сплелись в страстном объятии, не то бросились в яростную атаку. По сути, и за то и за другое отвечают одни и те же биохимические субстанции. И было бы дичайшим ханжеством осуждать молодую красивую женщину и нестарого ещё, здорового, невероятно привлекательного мужчину за то, что они так нравятся друг другу и что природа всё так обставила, что лучшего способа проявить торжествующую обоюдную приязнь между двумя разнополыми организмами одного вида и не придумать.

Остальное всё сопли, вопли, Елизавета Николаевна, Ставрогин и прочая достоевщина. Впрочем, и сам Фёдор Михайлович, вероятно, не любил этого заламывания рук, постановок на колена, падения в грязь, непременного малахольного псевдолюбовного угара, в результате которого или по голове получишь, или на каторгу, или чёрт знает что; чтобы Грушеньки с Настасьями Филипповнами идиотическую чушь творили. Это всё сучка Аполлинария, паскуда, как ни крути! Сам же господин Достоевский и написал: «Аполлинария – больная эгоистка. Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны. Она требует от людей всего, всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства в уважении других хороших черт, сама же избавляет себя от малейших обязанностей к людям».

Вот как так?! Надежда Прокофьевна Суслова и Аполлинария Прокофьевна Суслова – родные сёстры. Надежда Прокофьевна – первая русская женщина, ставшая доктором медицины. Вторая – просто сучка, изгадившая жизнь двум прекрасным писателям. Похоже, дело тут не только в воспитании.

Последней мыслью Веры – обрывком мысли, фрагментом – была именно эта: почему Надежда – это служение, а Аполлинария – просто сучка? И что-то там ещё про менделевский горох, какие-то признаки наследования… Призраки… Потом ещё мелькнуло совсем неуместное, даже крамольное, учитывая контекст: отец-то получше сына, а младший, казалось бы, уж как неплох! Потом – всё…

Очнулась она с дурацкой пословицей, более подходящей Ивану Ильичу, нежели княгине: большой для страсти, малый для сласти. Хорошо хоть вслух не ляпнула! Это ж не про размеры. Тут как раз отец и сын такие молодцы, что к Менделю не ходи: горох в горох!

Господи, а ещё профессор!

Глава XVIII

Александр Николаевич прошёлся до клиники пешком. Срочности особой не было, он предварительно протелефонировал.

На заднем дворе столкнулся с Георгием. Протянул санитару портсигар. Тот с удовольствием угостился.

– Ждут вас, – кивнул он на бывшую конюшню, перестроенную в бабье отделение. – Вроде ничего такого, но Матрёна велела вам звонить, она молодому доктору не доверяет.

– Я тоже молодой, – усмехнулся младший Белозерский. – Это довольно часто вменяется мне в вину.

– То такая вина, Александр Николаевич, что быстро искупается. Глазом моргнуть не успеете.

– Георгий Романович… Я хотел… Это однако ж…

Георгий, прикрыв затянувшуюся паузу глубокой затяжкой, подивился столь непривычной манере молодого доктора.

– Мне чертовски неловко, но… – разродился наконец Александр. – Часто мой батюшка к Вере Игнатьевне в гости хаживал?

Георгий затянулся ещё раз.

– Нечасто. Раз всего и видал. Да и съехал я уже тогда от Веры Игнатьевны. Чего я ей под ногами мешаться буду?

Георгий смекнул, что куда-то не туда гнёт. Вечно язык его подводит. Вот просто промолчи, так нет!

Александр Николаевич понимал, что сейчас ведёт себя как баба, но остановиться не мог:

– А в тот раз, когда видел… Не приметил ли ты чего? Чего такого…

– Какого такого? Я, Александр Николаевич, тогда сам клоуном выступил похлеще вашего! (Опять ерунду сболтнул, да что ж такое!) Ну то, когда вы на коленки бухались уже после вашего папеньки. Не в смысле, что отец ваш на коленки падал. А что явились вы после… Да чего ж я тут горожу! Я ж ни вам, ни вашему батюшке, ни Её высокоблагородию не кумушка. И не нянюшка. Господи, употел весь, а вроде не жарко! Вам если чего такого-какого надо, Александр Николаевич, вы у Веры Игнатьевны и спрашивайте. Или у бати своего поинтересуйтесь. Он человек тоже довольно прямой, как и профессор наша. Как две рельсы! Не хотел бы я между ними шпалой залегать, – Георгий хохотнул и действительно утёр со лба выступивший пот.

Белозерский похлопал Георгия по плечу:

– Виноват, брат, прости!

Выбросил окурок и пошёл в бабье отделение.

Георгию стало обидно за всех разом и за себя, конечно. Хотя он был рад, что наконец открылся Матрёне. Хуже глупой тайны беса нет. Жалко ему было Сашку Белозерского. Он усмехнулся: «Здоровый, богатый, молодой, красивый. А его инвалид безногий жалеет. Ох, если бы не Вера Игнатьевна!..» Чего бы она там с мужиками своими ни чудила – Георгий навеки её преданный пёс. «На здоровье, княгинюшка, Ваше великолепнейшее высокоблагородие! Ешьте их тёпленькими, пока молодая, коли охота есть! Моё дело сторона. Хотя по-мужски жаль и малого, и большого, и любого».

В родильном отделении в схватках мучилась молоденькая женщина, пухленькая, росту среднего. Полыхающая, как угольки в камине, потная. Вокруг неё хлопотали Ася и Марина. Матрёна Ивановна хмуро смотрела на лишние телодвижения подопечных.

Только собралась высказаться, как вошёл Александр Николаевич. Доктор Нилов обрадовался явлению Белозерского больше всех.

– Доброй ночи, коллеги! – поприветствовал Александр Николаевич. – Иван Сергеевич, докладывайте.

Белозерский был собран, сосредоточен, будто подменили. Вовсе не тот романический юноша, что ещё так недавно хватался за куклу. И не тот ревнивый сборщик сплетен со двора. Он достал из кармана халата стетоскоп и подошёл к роженице.

– Госпожа Антонова, из мещан, двадцать четыре года, роды первые. Последние месячные крови…

– Доктор Нилов, а как её любимую куклу звали? – перебил Белозерский.

Нилов удивлённо посмотрел на старшего ординатора.

Александр Николаевич немедленно отругал себя за эту мерзкую черту всех «взрослых» докторов. Он же клялся себе, что не обзаведётся ею! Вот уже Иван Сергеевич и напрягся, и растерялся, и ресницами зашуршал.

– Простите меня, Иван Сергеевич, – сбавил тон Белозерский. – Но необходимо вычленять главное в клинической ситуации. Анамнез жизни и беременности – очень важно, но не в тот момент, когда у роженицы лихорадка.

Александр Николаевич выслушал сердцебиение плода. Затем пропальпировал живот.

– Ягодичное предлежание. Воды отошли когда?

– Дома ещё, – хмуро доложила Матрёна. – Уже больше суток прошло. Дома она хотела. Вот уж как припёрло!..

– Ваша тактика, Иван Сергеевич?

Белозерский старался быть как можно корректней. Задвигать молодого доктора было нельзя. Никак иначе научить – тоже. Он тут же мысленно отпустил все грехи – то, что прежде считал за грехи, – своим учителям. Попросил у доброго боженьки как можно больше терпения. Представил себе, что рождение врача – такой же процесс, как рождение дитяти. И что торопливости, гневливости, раздражительности он не допускает.

– Повышение температуры и частый пульс не позволяют нам выжидать. Хотя я знаю, что в акушерстве предпочтение отдаётся выжидательной тактике. Но сейчас нам необходимо низвести левую ножку. А если не удастся выведение головки… – Нилов тарабанил с торопливостью прилежного студента, с опаской поглядывая на Александра Николаевича. Учитывая, что всё это происходило под стоны роженицы и хлопоты Аси и Марины, ответ ординатора прозвучал нервически.

– Тсс! – ласково, обаятельно, эдак с отменным актёрством произнёс Александр Николаевич. – В акушерстве сохранение спокойствия является гражданским долгом. А при положениях тазовых вдвойне уместно спокойное отношение. Матрёна Ивановна, в родзал! – обратился он к сестре милосердия, которая, признаться, хоть и продолжала хмуриться, но уже по привычке. С тех пор как явился Белозерский, она успокоилась. В его акушерский талант она верила абсолютно. Притом, что щемила его же по всем фронтам, как последнего щенка. Главные сёстры милосердия и не такое ещё проделывают, имеют полное право.

– Как вас зовут? – обратился он к роженице.

– Мар-р-рфа! – прорычала она.

Как раз начиналась схватка, более похожая на нерезультативную потугу. Александр Николаевич присел на край кровати, чтобы пережить эту атаку вместе с роженицей. Матрёна Ивановна залюбовалась им. Он не просто успокаивал бабу, он и ситуацию клиническую полностью контролировал, эта схватка ему нужна была для окончательного понимания. Но в то же время и самой роженице, и окружающим казалось, что доктор Белозерский полностью отдаётся женщине. Окружающим – казалось. А для доктора Белозерского – было на самом деле.

Роженицу расположили на родильном столе, приладили ремень-ногодержатель. Ася и Марина стали по обе стороны, чтобы помогать. Александра Николаевича не устраивала существующая модель родильной кровати. Равно и всевозможные её прежние модификации, включая родовой стул, подходящий исключительно для нормальных родов. Но нормальные роды, как известно, и в стогу роды, и на диване роды. Да и что такое «нормальные роды»? Даже роды физиологические – это такой штурм организма, что ни один мужик бы не выдержал. Женщины не слабее, отнюдь нет. Глупость это. Женщина много сильнее мужчины, концентрированней, что ли. Ни один мужчина самые простые физиологические роды попросту бы не пережил.

Александр Николаевич помылся, надел поверх халата фартук. Подошёл к ножному концу родильной кровати. Нилов держался рядом.

– Иван Сергеевич, я разделяю ваше мнение о скорейшем окончании родов. Вы были правы, избрав подобную тактику. Но в низведении левой ножки нет никакой логики. Вы не ускорите роды ни на минуту. Будь вы внимательней при внутреннем акушерском обследовании… Я хотел сказать, будь у вас чуть больше акушерского опыта…

«Дьявол, а ведь как ни скажи, всё равно звучит обидно! Вот так и получается, что и добрейший Хохлов никого не обижал на самом деле. Всего лишь учил. А все такие цацы. Смотрели перепуганно, вот как Нилов сейчас. Потом по курилкам осуждали профессора, козыряли своей полуграмотностью. Стыдобища!»

– Я хочу сказать, Иван Сергеевич, что в данной акушерской ситуации правая ягодица плода встретила препятствие в верхнем крае лонного сочленения. Лево-право, сено-солома, ага? – он добродушно подмигнул Нилову: мол, смотри и учись! Хотя акушерству вприглядку не научиться никак. Тактильное ремесло, чаще всего сокрытое. Только руками, на кончиках пальцев, и никак иначе.

– Как же это всё у нас чертовски неудобно! – проворчал он. – Надо бы сосредоточиться на этом. Отвлечься от всего пустого. Матрёна Ивановна?

Матрёна кивнула. Она обезболила роженицу насколько это было допустимо: помощь женщины акушеру необходима.

– Марфа, Марфуша, я тебе помогу, милая! Соберись и в точности выполняй мои указания. Сейчас я попрошу тебя некоторое время не шевелиться.

Обработав наружные половые органы раствором лизола, доктор Белозерский приступил к манипуляции.

Через некоторое время Александр Николаевич принял в руки вялого новорождённого. Нилову доверили перерезать пуповину, и он был страшно горд. Матрёна приняла малыша у доктора, известив Марфу Антонову:

– Мальчик у тебя!

Ася как-то уже пообвыклась на родах. Марине было не слишком уютно, но она держалась. Более зрелища на неё действовали запахи. Но, вспоминая свою жизнь горничной, она понимала, что здесь куда лучше.

– Почему он не кричит? – прошептала измученная Антонова.

Матрёна Ивановна унесла ребёнка на пеленальный столик. Отметив, что она чем-то встревожена, Александр Николаевич успокоил Марфу. Ещё кровотечения не хватало! Женщина в раннем послеродовом периоде настолько же ранима, уязвима, как и сильна. И равновесие это может качнуться в любое мгновение бог знает от чего.

– А ты сама, Марфуша, когда очень сильно поработаешь, измотаешься, у тебя есть силы кричать? Вот сейчас, например, и сама шепчешь, – ласково проговорил он.

Младенец слабо пискнул. Но лицо Матрёны Ивановны было отнюдь не радостным, каким оно бывало всегда при рождении здоровых младенцев.

– Александр Николаевич, подойдите!

– Иван Сергеевич, становитесь. Родите плаценту и проведите осмотр родовых путей.

Нилов сменил Белозерского.

Марина и Нилов остались с роженицей. К Матрёне присоединились Александр Николаевич и Ася. Последняя страстно интересовалась нынче младенцами. Она уже мечтала, как всё устроит со своим ребёнком, когда выйдет замуж за Владимира Сергеевича. И как можно быстрее. Нельзя оставлять девочку в приюте надолго. Хотя ей объяснили, что процесс может занять довольно много времени, потому что канцелярия… Когда она об этом начинала слишком много думать, то принимала проверенное средство, и к ней возвращалась исключительная радость, ничем не омрачённая.

– Почему мне не дают моего ребёнка? – волновалась родильница.

Она и не заметила, как родился послед и как доктор ушил разрывы. По сравнению с родами это показалось сущей ерундой. К тому же она сейчас очень переживала из-за младенца. Новорождённых, громко орущих, принято тут же давать матери.

– Почему вы мне не даёте моего сына?!

– Вы ещё слишком слабы, потеряли крови чуть более положенного природой. И ваш младенец проделал нелёгкий путь, – говоря это ласково, Александр Николаевич не поворачивался к родильнице, не подходил к ней.

Неопытная Марина из жалости, из сострадания, нагнувшись к Антоновой, тихонько шепнула:

– Я пойду посмотрю. Не беспокойтесь! У нас очень хорошие доктора!

Марина Бельцева подошла к столику. Поглядела на младенца, громко ахнула и рухнула на пол.

– Что? Что с моим сыном? – закричала родильница.

Ася бросилась к Марине. Александр Николаевич состроил докторскую мину, мол, «с таким персоналом каши не сваришь!» – лишь на мгновение, но даже и не корил себя за то. Просто не заметил, что состроил.

– Матрёна Ивановна, позаботьтесь о младенце, – сказал он, и раньше бы она ему такого распоряжения не спустила. А нынче лишь кивнула с благодарностью. Объяснения с матерью он взял на себя, как и положено зрелому врачу.

Он подошёл к Марфе Антоновой, которой так тяжело дались роды. Взял её за руку. За обе руки. Мало ли…

– У вашего сына тяжёлая неврологическая патология. Порок развития.

– Не понимаю. Что вы такое говорите?! Он же родился! Живой! Я слышала!

Чуть покачивая, будто баюкая, обе её ладони, Александр Николаевич говорил страшное, необходимое, но тоном врачующим:

– Марфа, он недолго будет живым. У него очень тяжёлая степень spina bifida. У него открыт спинномозговой канал. В нашем позвоночнике есть канал. В канале этом – спинной мозг. Этот мозг у вашего ребёнка расщеплён и открыт. Но Матрёна Ивановна уже послала за священником, его успеют окрестить.

Вряд ли родильница понимала слова, которые ей говорил добрый доктор. Но смысл их она уловила. Она крепко схватилась за врача, закрыла глаза и тихо заплакала. Он и сам был готов заплакать. Уже всхлипывала Ася и пришедшая в себя Марина. Он кивнул Нилову: выведи слякоть из родильного зала! Иван Сергеевич и сам рад был ретироваться. До него, вернее сказать, до его сознания впервые дошло со всей очевидностью, что и такие вести придётся нести самому. Может, и прав был Астахов, что ушёл в теоретическую медицину. Живые люди – это невыносимо больно.

Час спустя Белозерский сидел в ординаторской, глядя в стену. Он был опустошён. В ординаторскую проскользнула Ася. Плотно прикрыла дверь. Застыла на пороге. Глаза её сияли, как звёзды. Полагая, что отлично знает сестру милосердия, Белозерский решил: плакала.

– Проходите, Анна Львовна!

Прошелестев накрахмаленной формой, она подошла к нему вплотную.

– Почему так бывает?

Белозерский пожал плечами:

– Слишком много теорий. Это означает, что истинная причина неведома.

– Может, младенец отвечает за грехи родителей?

– Чушь! – коротко бросил Белозерский.

– Александр Николаевич, вы не верите в Бога? – Ася перешла на зловещий шёпот: – Вы атеист?!

Это было до того мелодраматически, что даже смешно.

– Анна Львовна, я не верю в злого бога, карающего дитятю за грехи отцов ещё в утробе матери. Как-то это уж слишком. Создатель не может контролировать все свои создания на всех этапах развития. Этот мир – самостоятельное взрослое дитя. Возможно, юное. Потому ещё многого не понимающее. Злое. Не плохое, нет. Злое. Но иногда и доброе, весёлое. Разное. Но уже отделённое от отца.

Он тяжело вздохнул. Вероятнее всего, не судьба мира его тревожила. И даже не случившееся с младенцем, упокой его душу, Господи. Окрестить успели, это бальзам для сердца матери, вряд ли читавшей «Божественную комедию». Но людям и без того с младых ногтей талдычат о том, что некрещёные попадают в ад. Господи, каких глупых детей рождает созданный тобою мир! Что бы добрым язычникам и некрещёным младенцам делать в аду?! Какие-то злые рисунки глупых детей.

Александр Николаевич и не заметил, что всё-таки больше переживает сейчас за несчастную Антонову, нежели о собственной ситуации с отцом. Если есть какая-то ситуация с отцом… Он уже здоровый лоб, ёлки-палки! У него давно должна быть своя собственная ситуация! Он не повзрослеет, если продолжит жить под одной крышей с отцом. Не повзрослеет, если не начнёт жить на собственные средства. Состояние – любое состояние! – тела, духа, счёта начинается с собственного усилия.

Сто раз прав Митька Концевич: Саша Белозерский живёт на всём готовом. Раньше его это нисколько не тяготило. Отчего же начало тяготить сейчас? Из-за того, что стоящая женщина всегда предпочтёт мужчине, живущему на всём готовом, – мужчину, умеющего приготовлять. Это внезапное «умеющего приготовлять» вызвало нервический смешок. «Да уж! Что-что, а готовить папаша умеет. Помимо всего прочего». А он, Александр Николаевич Белозерский, пока всего лишь сырьё. Уж не останется ли он сырьём навсегда? Не то ещё и протухнет, а?! От такой мысли он внутренне содрогнулся.

И только тут он заметил, что Ася гладит его по голове. Глубоко вздохнув, он безотчётно обнял её за талию. Для него поначалу это был исключительно дружеский жест. Не единожды уже отмечено, что Александр Николаевич был невероятно трогательным, тактильно-чутким животным. Необходимо помнить, что человек – животное. Ничего обидного в этом нет; возможно, именно это и есть самое прекрасное в человеке. Другое дело, насколько нравственно сильно животное вида «человек», учитывая слабую физическую природу его. Lupus non mordet lupum[62]. А человек человека убивает. И как убивает! Придумывая всё новые и новые орудия убийства. Всё более смертоносное оружие массового поражения. Вон на Русско-японской войне вооружение нового типа обкатали. Какие успехи полостной и нейрохирургии! Дьявольские успехи! Эх, вернуться бы к первобытно-общинному строю, жить в лесу, молиться колесу!

Александр Николаевич крепко прижался к Асе, просто потому что сейчас ему надо было к кому-то прижаться. Лучше бы это, конечно, оказался Иван Ильич или славная добрая Клюква. Кот, собака или кукла. Но это, к сожалению, оказалась Ася. Белозерский был молодым здоровым мужчиной, перенёсшим стресс. Не клинический – видал он тазовые предлежания и похлеще, и порок ему был не внове, он, чай, не Марина Бельцева. И сочувствие несчастной родильнице – уже крепко часть профессии, врачебная этика и деонтология.

Стресс его был глубже. После увиденного дома он оказался на пороге экзистенциального кризиса. Он осознал сегодня, увидав взрослого мужчину и взрослую женщину в живой природе, так сказать, что он действительно ещё незрел. Пришла пора перейти этот Рубикон. И пеняли-то ему прежде вовсе не молодостью, а именно незрелостью. Вон Егорка, беспризорник, подобранный Верой и папашей на работу пристроенный, – куда больше мужик, нежели Александр Николаевич. И обижаться за то стоит только на самого себя.

И вот тут, в таком состоянии биохимии молодого живого тела, в тесных объятиях его оказалась Ася. Юная и хорошенькая, упругая, приятно пахнущая. Запустившая ладошки в его волосы. Он сгустился до мужчины. До мужчины с невероятно сильной половой конституцией дома Белозерских.

– Это нехорошо! Это неправильно! Вы помолвлены!

– Ах, молчите! Я должна с вами попрощаться!

– Но вы выходите замуж за другого!

– Вы всё равно никогда не возьмёте меня замуж. Я вам не пара! Но когда я выйду замуж за другого – пути назад уже не будет. Я никогда ему не изменю! И я хочу, хочу… – Ася притопнула ножкой. – Хочу, чтобы вы были первым. Потому что вы мне нравитесь, я влюблена в вас. А Владимир Сергеевич – невероятно благородный человек, я его не заслуживаю и уже навек люблю. Но я хочу узнать про мужское и женское с вами! Говорят, что когда мужчина не нравится, даже если ты его любишь, то с ним никогда не узнаешь про настоящее мужское и женское.

Ася несла какую-то девическую романическую чепуху, природа же Александра Николаевича возмутительно торжествующим образом жаждала другого. Так что он встал. В смысле: он сам поднялся со стула. И наконец-то заткнул эту глупую сестричку милосердия поцелуем, на который она со всей жаждой абсолютного неумения целоваться постаралась ответить. Тут он отпрянул, как жеребец, испугавшийся ёжика. Бывают такие бравые полковые жеребцы: в атаку им нипочём, грохот пушек в радость, боевой клич «ура!» – музыка небесных сфер. Но вот мирное поле, нежнейший закат. И жеребец в страхе шарахается от ёжика, кучи травы или какого-нибудь мирного пня.

– Нельзя! Недопустимо! Это всего лишь момент! Общее переживание! Вы мне – друг! Не больше! Не меньше, но и не больше!

Он выскочил из ординаторской.

«Не в первый раз он тут явил души прямое благородство…» Но оставим гениального ироничного Пушкина с его желчным Онегиным. Хотелось бы, конечно, произнести речь во славу младшего Белозерского, указав, что он проявил себя более нравственным животным, нежели старший Белозерский. Но какой там! Просто на всякий товар есть свой купец. А на иной товар и несколько. Можно ещё припомнить не слишком приличный фразеологизм: сучка не захочет – кобель не вскочит. Впрочем, отчего же и неприличный? В поведении животных – это норма. Только человек, полагающий себя выше животного, эту норму нарушает. Другое дело, если ты действительно мужчина, ты не сделаешь ничего дурного девице, даже если последней кажется, что она этого хочет. В том, что мужчина умеет обуздывать свою плоть, нет ничего, заслуживающего похвал. Это всё одно, что хвалить взрослого здорового мужика за то, что он громко и публично не портит воздух, экий молодец!

Но вот один куда более зрелый, нежели Александр Николаевич, мужчина сегодня ночью решил окончательно испортить атмосферу в своём доме. Может, уже просто не сдержался. Сфинктеры души совершенно разболтались. Да и дома никакого, признаться, и нет. И не было. Так, отличное меблированное дорогое строение, под крышей которого живут окончательно не нужные друг другу, посторонние люди.

Андрей Прокофьевич – постаревший лет на десять, – с супругой сидели на противоположных концах стола. Ужинали. Горничную отослали.

– Андрей, ты не притронулся…

– Ты всерьёз полагаешь, что сохранение формальностей, совместная трапеза… Не знаю, чего там ещё? Что оно как-то загладит, поспособствует, или что ты там себе вообразила окончательно пронюханными мозгами? Это какой-то особый вид сумасшествия? Сидеть здесь и делать вид, что мы – приличная семья? Любая девка из самого последнего борделя чище нас с тобой! Любая дамочка, «живущая во грехе», любая фабричная, горничная, кто угодно – лучше и счастливее нас с тобой!

– Но, Андрей! Перестань! – жена была спокойной. Не иначе хорошую дозу приняла, вон как стеклянная. – Анастасия здорова, почти оправилась. Расследование ты прекратил. Всё будет в порядке.

– Ты идиотка, да? Ты слабоумная! Никогда ни с кем из нас уже ничего не будет в порядке! – он вскочил с места и стал расхаживать, достал портсигар. В столовой не принято было курить, но сейчас ему было откровенно плевать на это. И на многое другое. – Никогда и не было в порядке! Я не любил тебя! Я женился, потому что время пришло. Потому что ты была блестящей партией. А потом я встретил женщину и полюбил горячо.

Ну тут уже и Ольга подскочила с места, взвилась и начала метаться с салфеткой в руках.

– Не говори в этом доме о своей… шлюхе! Об этой бандерше! Достаточно с меня и того, что…

Андрей Прокофьевич выписал жене щедрую оплеуху. Не протокольную этикетную пощёчину, а крепкого леща дал. Голова её мотнулась, но под таким количеством белого порошка боли испытывать нервной системе не пришлось. Так, остановил, приковал внимание, можно сказать. Сосредоточил. После чего проговорил громко, медленно и внятно:

– Лариса родила от меня ребёнка. Сына. Мне не сказала. Я не знал о его существовании. Она боялась, что я отберу. И она была права. Её ребёнка я бы присвоил себе. Усыновил бы. Даже если бы для этого пришлось убить тебя. Он живёт в Швейцарии. Девять месяцев назад был в Ницце.

Он вынул из внутреннего кармана мундира две фотографические карточки и выложил перед женой на столе. Ольга стала белее полотна. Нет, не так. Она стала прозрачной. Она не могла оторвать взгляда от совершенно одинаковых молодых людей на карточках. Они могли быть братьями-близнецами.

– Этот молодой человек… что в ящике у Насти… От которого она… Он… он твой… он твой незаконнорождённый… – лепетала она, не желая допускать эти соображения до сознания.

– Да, чёрт возьми! Не вздумай падать в обморок! Я просто переступлю и всё! Лучше сразу умри, так тебе самой будет легче! Они – единокровные брат и сестра! Как тебе такой сюжетец?!

Ольга действительно рухнула как подкошенная. Андрей Прокофьевич действительно переступил через неё и вышел из столовой.

Глава XIX

Зто была тревожная мрачная ночь в череде прочих тревожных мрачных ночей. Как и положено, она сменилась скучными предрассветными сумерками. На окраинах раздались заводские гудки. Центр просыпался позже.

Из двора богатого дома выбежала в серенький петербургский рассвет молоденькая девушка, никак не старше Аси. Она прижимала к себе пухлый бумажный пакет. Щёки её пылали. От девушки веяло институтской ерундистикой. Случись здесь так любимый Верой Игнатьевной и Александром Николаевичем язвительный старик Вольтер, он бы непременно заметил что-нибудь вроде: «Чувства горя, стыда и радости вихрем проносились в её уме, чередуясь одно с другим». Но Вольтер не случился. Улица была безлюдна. Девица понеслась, как кончебас. Во всяком случае, именно такое сравнение пришло на ум нагнавшему её извозчику. Молодым он принимал участие в русско-турецкой кампании и хорошо помнил эти гребные одномачтовые судёнышки, вооружённые артиллерией. Вот такое гремучее впечатление составляла девица.

– Барышня! Утречка доброго! Прокатайте полтинничек! Куда ж вы так понеслись в эту склизь?!

– Да-да! Скорее! Ради бога скорее! Вы получите на чай!

Она запрыгнула в дрожки.

«Гувернанточка перед рассветом обещается чаем осчастливить! Неладно дело», – подивился извозчик. В типах, видах и сортах петербургского люда он разбирался отменно. Раз припечатал «гувернанточкой», можно было и не сомневаться: гувернантка и есть.

Он легонько стегнул лошадку – больше для клиента. Копыта бодро зацокали по мостовой, изображая рысь. Лошадке было немного лень бежать, всю ночь работала, а извозчичьи лошадки много чего такого умеют изображать.

* * *

Вера Игнатьевна проснулась в роскошной хозяйской спальне особняка Белозерских. Что она чувствовала? Безмятежность и более ничего, вот что! Она довольно улыбнулась.

Вошёл Николай Александрович. Он был в домашнем халате, роскошном, как и всё в этом доме. В руках у него был столик-поднос. Он посмотрел на Веру прямо, открыто, радостно. Была атмосфера самой уютной приятности. Ни о каких неловкостях и речи не могло быть, настолько всё естественно. Будто прожили в любви и согласии несколько лет кряду… Но что-то всё-таки смущало.

Ага, вот что: на поднос вместо положенного кофе и булок с маслом и джемом была водружена тарелка горячих щей. Ни с чем не перепутать запах горячих русских щей. Странный выбор к завтраку.

Вера спросонья улыбнулась Николаю Александровичу, как любящая дочь заботливому папаше. Демонстративно потянула носом.

– Щи?! В постель?!

– Не романтично? – улыбнулся хозяин спальни. – Согласен. Но зачем нам сей дурацкий романтизм?! Мы зрелые опытные люди. Сейчас как навернём по тарелке щец, эх!

* * *

Вера резко подскочила, чуть не опрокинув тарелку. Собственно, и не было никаких щей. Спала она на собственной постели в своей квартире. Но щами всё-таки тянуло будь здоров! Только один человек мог с утра пораньше завалиться сюда, чтобы наварить капусты. Хотя этот самый человек должен быть сейчас поближе к Матрёне вне себя от счастья.

На кухне обнаружились не один, а два человека. На плите стояла кастрюля, рядом с ней – сковорода, в которой тушилась квашеная капуста. А за столом Георгий и младший Белозерский резались в преглупейшую карточную игру.

– А я вас, господин доктор, вот так побью! Зайду с туза козырного. Опаньки! Вот вы и опять, извините-простите, в дураках!

Вера Игнатьевна в кухню явилась уже одетая, причёсанная. Много времени туалет у неё не занимал. Мужской костюм тем и удобен. А волосы достаточно причесать и просто собрать. Она давно подумывала остричься под мальчика, да было жалко белокурой копны. Атавизм какой-то! Мешают, времени зря отнимают бог весть сколько!

– Вера Игнатьевна! – подскочил Александр Николаевич.

Ждал, ждал, а как вышла – будто в солнечное сплетение кулаком получил.

– Доброе утро, Ваше высокоблагородие! Пятиминутная готовность!

– Что происходит? Почему вы оба здесь?

– Так этот малый из клиники вылетел ночью. Я ему: куда? Он: до вас! Так я с ним, чтобы и накормить вас уже заодно, – выпалил Георгий скороговоркой, на лету соображая, что промолчать бы ему и дать Александру Николаевичу самому что-нибудь сообразить.

Но он же не всё поведал. Да и нечего было поведывать. А что Сашка ночью вылетел во двор с шальными глазами, не в себе, бормоча всё имя княгини – так то ей знать не обязательно. Ради барчука пошёл! Хорошо, курили как раз с Иваном. Тот, мол, тоже: давай-ка пригляди, не накуролесил бы чего!

– Её ж, главное, если не кормить, – без паузы и со всей бодростью заголосил Георгий, – она ж жрать совсем забудет, то есть принимать пищу согласно разнарядке! Или где сухарь найдёт, то уж и съест, хорошо если пыль сдует! – ему бы остановиться, но Георгия несло, и он завершил свою тираду, обернувшись к Вере Игнатьевне: – Замуж вам надо, Ваше высокоблагородие, вот что!

Так бесхитростно и простодушно, так назидательно по-мужицки было сказано последнее, что Вера Игнатьевна невольно расхохоталась. Георгий, поняв, что бури не будет, ретировался хлопотать у плиты. Малый-то Белозерский ещё в ночи успокоился, как обнаружилось, что Вера Игнатьевна почивать изволят у себя в спальне, пушкой не разбудишь! Переживал Георгий, что ему влетит за то, что у дворника ключи взял самовольно. Вдруг бы её не было, а Сашка тут на ступеньках сидел бы под дверью, кому это надо, мало ли? А что была и спала, так не чужие люди вошли, а свои, свои!

Впрочем, не сильно-то он Веры Игнатьевны боялся, бравый Георгий Романович. Он боялся, как бы они с Сашкой не поубивали друг друга на почве чего-нибудь эдакого, о чём малый всё вчера допытаться хотел. А княгиня – та в гневе хуже любого мужика. Так вот, он бы между ними и ввернулся – охнул, ахнул, упал бы. А они прежде всего доктора и уже потом друг другу всё остальное, так что им бы занялись, перестав между собой сволочиться. Но пронесло. Тот сияет, как дурак, что она дома спала. Господи, да! «Где была всю ночь?!» – «С парнем на сеновале, батюшка!» – «На это бы хватило и пяти минут! Я тебя спрашиваю: где ты была всю ночь?!» А княгинюшка хохочет до слёз, вот и славно. Наливай, Георгий, всем щец.

– Георгий Романович, друг любезный, ты запамятовал: я замужем.

– Так то вам для дела, – Георгий подал княгине тарелку супа. – А надо бы по-настоящему!

– А по-настоящему – это как? Для тела? Для души? Для вовремя поданных щей?

– По-настоящему – это для всего! – сказал Александр Николаевич, не проронивший прежде ни слова. Даже не поприветствовал княгиню. Только смотрел на неё.

Георгий одобрительно кивнул и поставил тарелку перед Белозерским.

– Для всего? Хм. Тогда ты, мой драгоценный, не вариант. Перестань меня высверливать. На мне дырку не прокрутишь, только себе глазки вывихнешь. Приятного аппетита!

– Почему это я не вариант?! – возмутился Александр Николаевич с прежним мальчишеством.

Вера и Георгий прыснули:

– Ты щи варить не умеешь.

У Саши лицо стало таким растерянным. Он и правда не умел варить щи!

– Это ничего, Александр Николаевич, ничего. Это я вас научу! – серьёзнейшим образом вставил Георгий, присаживаясь за стол. Перекрестился. Начал есть. Все последовали его примеру.

Щи на завтрак могут показаться странными только тому, кто не пахал ночи напролёт, не шагал маршем, не попадал под шквальный огонь, не принимал тяжелейшие роды и не присутствовал при крещении и отпевании младенца с разницей в пять минут между таинствами. Для всех переживших хоть что-нибудь из перечисленного щи – отличная еда в любое время дня и ночи. То, что доктор медицины, профессор, княгиня Данзайр в компании безногого инвалида, комиссованного унтер-офицера, ныне санитара Буланова и ординатора, купеческого сынка ела на завтрак щи, было куда более нормальным, чем на тот же завтрак кокаин – от безделья, одиночества, пустоты и бесцельно потраченной жизни.

* * *

Лёгкий двухместный экипаж остановился у здания заводского управления на окраине. Девица, обозначенная извозчиком как гувернантка, легко спрыгнула, прежде сунув ему рубль.

– Барышня, я вас обожду!

– Что?! Нет… Не надо! Не знаю…

Она была крайне взволнована всю поездку. А сейчас и вовсе пришла в нервическое состояние. Извозчик никуда не торопился. Потому просто подал немного в сторону от ворот, слез и стал делать вид, что обихаживает упряжь.

Девушка подошла к дворнику:

– Любезный, подскажите, где квартирует инженер Поликарпов.

Дворнику не очень понравился тон. Волнение волнением, но не стоит эдак свысока, да ещё и не пожелав здоровья или хотя бы утра доброго. «Невысокого полёта, признаться, птица. Если выискиваешь в рань несусветную инженеришек, так хоть барыню из себя не строй!» В общем, не очень у дворника было настроение. Потому ответил он грубо, хотя и не стоило бы:

– А тебе чего нужно?

– Вы обязаны указать, если вас спрашивают!

– С чего бы то и кому я обязан? – дворник оскорбился до глубины души и с негодованием заявил: – Вашего брата много к холостым господам бегает! Потом, глядь, ложка пропала серебряная или часы золотые. А кто отвечает? Тебя и след давно простыл, а меня по шапке! Нет, шалишь! Коли я здесь отвечать приставлен!

Дворник продолжал распаляться. На помощь униженной барышне пришёл извозчик. «У гувернанточки опыта не хватает дворнику мелочишки дать, да и тот тоже хорош! Чего на пигалице срываться? Подумаешь, не отбили ему челом как следует. Видит же, в волнении барышня. Мало ли чего у ней». Сунув ему гривенник, извозчик добродушно сказал:

– Укажи барышне квартиру, где нужный ей человек.

– Другое дело! Коли ко мне как к человеку, то и я – человек! Так мне и помочь приятно, для того я тут и приставлен, – кивнул он извозчику. – Вы, барышня, значит, ступайте через ворота прямо, сверните затем в первый проулочек и по левой руке отсчитайте третий домик. Там и квартирует инженеришка ваш, Поликарпов. На ихней двери дощечка прибита с фамилией и чином. Чин невелик, однако важничает – у него одного табличка-то и приколочена.

Не дослушав, девушка бросилась за ворота. Извозчик с тревожным мужицким любопытством поинтересовался у дворника:

– Что за инженер Поликарпов такой? Роковой красавец?

Дворник пожал плечами, сплюнул:

– Какой там! Ни кожи ни рожи, ни стати, ни толковой кровати, прости господи! Дрянь господинишко. Из молодых да по глупостям ранних. До баб и карт охоч. А по картам-то масть мало к кому идёт, дело известное. Вот он и выискивает таких, необтёртых, да всё им романсы, романсы. Это их больше, чем красотой и деньгами, пронимает. У баб словечки эти гороховые в пустоте между ушами и гремят! – он постучал костяшками пальцев по лбу.

Усмехнувшись, извозчик предложил дворнику махорки.

Барышня между тем уже колотила в двери невзрачного одноэтажного домика. Кто-то неспешно прошаркал по коридору. Раздался противный скрипучий женский голос:

– Кто там? Чего как заполошные?! Пожар?

– Мне необходимо немедля видеть инженера Поликарпова!

Дверь отворилась. На пороге стояла тощая служанка с оплывшей свечой в руке. Посмотрела неприязненно и произнесла ядовито:

– Чего колотиться в такую пору? Для каких таких неприличий он вам понадобился?

Это было слишком. Сперва от дворника. Теперь от кухарки. Девушка истерично выкрикнула:

– Не всё ли вам равно?! Ваше дело – доложить!

– Ишь ты, поди ж ты, доложить! – хмыкнула старуха, без стеснения оглядывая девушку. Такой красавицы здесь ещё ни разу не бывало. – Пожалуйте! – она посторонилась, пропуская гостью внутрь. – Раз вам так горит в такую несусветную рань, так сами о себе и докладывайте!

Барышня вошла в тесный коридорчик.

* * *

Вера Игнатьевна с товарищами заканчивала трапезу. Признаться, щи были выше всяких похвал. Некоторая неловкость, конечно, присутствовала, но… только в воображении Александра Николаевича. Вера и Георгий ничего такого не ощущали. Может быть, потому что на войне где только трапезничать ни приходилось. Безо всякого лишнего обслуживающего персонала. А может, и ещё почему. Александр Николаевич тоже мог вполне демократично перекусить. Нет, не от обстановки была его неловкость. От вчерашнего… Вот что это было вчера вечером у него в доме? В доме его отца, так-то! В доме отца.

– Что в клинике-то? Чего тебя вызвали? – спросила Вера.

– А?.. A-а! Тазовое предлежание. Нилов мог не справиться. Впрочем, это было бы всё равно, но он и плодоразрушающую не умеет пока. Тяжёлая spina bifida. Вскоре помер. Мать в порядке. Физиологически, я имею в виду.

– Слава богу!

Георгий подавился. Закашлялся. Вытаращил на Веру глаза. Княгиня хлопнула его по спине.

– Спасибо! Беда с вами, с докторами! Не привыкну никак.

– Слава богу, что долго не мучился! Это очень страшная болезнь. И для младенца мучительно, и для родителей невыносимо.

– Матрёна Ивановна попа успела, покрестили, отпели.

В глазах Георгия блеснула гордость за Матрёну. Добрейшей она души человечище, хотя и кажется колючей.

Раздался дверной звонок, крайне нетерпеливый, в несколько повторов. После чего в дверь ещё и заколотили, будто мало было. Вера поднялась, внезапно придя в ярость:

– Чёрт знает что такое! Не квартира, а проходной двор! Тебе клиника выделила жильё? – обратилась она к Георгию. Тот кивнул. – А ты вообще ко мне никакого отношения не имеешь, чтобы вот так запросто в ночи являться, как к себе домой.

Она вышла из кухни.

– Вы, Александр Николаевич, это… того… Их высокоблагородие так не думает, – тихо протараторил Георгий и даже похлопал его по плечу. А то тот от Вериного окрика вытянул ладошки на стол, будто гимназист. – Вы же её знаете! Она просто… – Георгий запнулся, не зная, как бы высказаться точнее.

– Просто – она! – печально улыбнувшись, подытожил за него Белозерский.

– Ага. Вроде того! Просто она – и всё тут. Потом сама себя будет корить за несдержанность. Если не запамятует, конечно.

В кухню вернулась Вера.

– У тебя с собой твой несессер с чёртовыми вытяжками этими из надпочечных вен?

– Да! – Белозерский вскочил. – Они не чёртовы, они собачьи!

– Поехали!

В коридоре их ждал полицмейстер. Андрей Прокофьевич был крайне взволнован и как-то изрядно помят. Он недовольно глянул на Белозерского, но промолчал.

* * *

Квартирка у инженера Поликарпова была маленькая и грязная. Комнатка служила хозяину и спальней, и кабинетом. Девушка была вся смесь высокомерия, презрения и самопожертвования.

Если кому-нибудь вздумалось бы опросить извозчика на предмет чувств ранней пассажирки, он бы утверждал, что она явно была воодушевлена спасением кого-то. Даже повидавший немало на своем веку мерин и тот нервно прядал ушами, до того барышня вся составляла клубок чувств.

Инженер Поликарпов пересчитывал кредитные билеты. Именно их привезла девушка в пухлом пакете. Он считал и всё сбивался, никак не мог точно сообразить. На столе лежал револьвер. Инженер Поликарпов выглядел омерзительно. Из него сочилась подленькая радость, что помирать-то и не надо, глупость какая!

– Сбился снова, какая нелепость! Елена Петровна, вы не могли бы помочь мне?

– Здесь все необходимые вам одиннадцать тысяч.

Ах, каким арктическим холодом повеяло от её слов. От прежней горячки и следа не осталось.

– Сто рублей, – бормотал инженер Поликарпов, лихорадочно перебирая кучу кредиток. – Никак не уловлю: тут меньше на сто рублей или больше на сто рублей.

– Сто рублей?! Вы вчера собирались стреляться, потому что проиграли пятнадцать тысяч казённых денег накануне ревизионной комиссии, а сейчас: сто рублей! После того, как я…

Пошатываясь, словно перестав здраво ориентироваться, она пошла к дверям. Первым порывом инженера Поликарпова было бежать за ней, благодарить. Возможно, упасть на колени, лобызать ручки. Он как-то действительно слишком быстро обрадовался деньгам, соскочил с трагизма. Он же знал, что она раздобудет деньги, ибо влюблена, как кошка. И работает в богатом доме. Разумеется, он не собирался покончить жизнь, но и от каторги увольте. Потому сделал всё, чтобы она, в случае необходимости, пожертвовала собой. Там пикантный моментик… Он-то девицу не трогал, всё сказками кормил. Очень они на сладкое падки, особенно с драматической горчинкой. Елена Петровна – натура жертвенная, как почти вся их масть. Понятно, чем она ради него пожертвовала. Тьфу, невелика ценность-то! Но он тоже гусь! Мог бы соблюсти романический этикет, припасть к ногам. А он деньги бросился считать. Собственно, драматический момент упущен. Теперь уж она обрядилась в наряд жертвы собственной глупости, намекая на открывшиеся страшные обстоятельства, ну и тьфу на неё!

Но всё-таки Поликарпов был приличным молодым человеком. Потому он уже окончательно решил не бежать за ней (даме надо дать отыграть очередное амплуа до конца: из спасительницы в жертву, экая шекспириада!), вопросив с неуместным переигранным недоумением:

– Но боже мой, Елена Петровна, эти деньги!.. Как вы их раздобыли?!

– Верните деньги в кассу. И никогда больше о них не вспоминайте. Не вспоминайте и обо мне! – она обернулась от двери, чтобы сказать это. И как-то изломанно застыла.

Когда человек лишён нравственности, он и в других подозревает такой же досадный дефект. Или же, скорее, на взгляд лишённых нравственности: похвальное совершенство. Поликарпов действительно думал, что Елена Петровна играет роль. Он послушно (хотя и несколько бездушно и запоздало) всё-таки оттарабанил положенные реплики:

– Как мне вас благодарить?! Вы мне жизнь возвратили! Я останусь в глазах надменного общества порядочным человеком! Я сохраню репутацию! Я не погиб благодаря вам!

– Репутацию? – горько-ироничным эхом прошептала она. – Оставьте меня! Вы такой же, как все! Вы гадки мне!

Она выбежала из комнаты.

– Оставьте меня! – передразнил он – не зло, скорее, просто забавляясь. – Как будто я её за руки хватал!

Инженер Поликарпов, ничем не примечательный молодой человек (дворники весьма наблюдательны, как извозчики и доктора), быстро вернулся к столу и стал снова пересчитывать кредитные билеты.

– Сосредоточься! В шесть пополудни гласная проверка: шнуровые книги, казённые суммы… Глафира Николаевна четыре тысячи прислала. Милая Елена Петровна одиннадцать принесла… Есть! – он издал торжествующий вопль. – На сто рублей больше! Ха! Отлично, отлично! Надо бы вернуть, как честный человек!

Он засмеялся этой фразе, будто изумительнейшей шутке.

* * *

Александр Николаевич вводил медикамент в вену жены полицмейстера. Возможно, Ольга последовала совету супруга, решив, что умереть сейчас проще всего. А возможно, и попросту с дозой промахнулась. Рядом хлюпала носом заплаканная горничная.

Вера Игнатьевна и Андрей Прокофьевич, разумеется, были здесь же. У одра, так сказать.

– Хозяйка вчера долго у барышни сидели, потом меня к аптекарю послали с рецептом. Я как пришла, так она всё: хвать! – и велела мне не заходить. Но я утром обеспокоилась, она никогда долго не залёживалась, даже если и не спала ночь…

– Светлана, благодарю вас, идите! – Андрей Прокофьевич отправил горничную вон из спальни.

– Давно она к кокаину героин прибавила? – кивнула Вера на несессер Ольги, довольно потёртый.

– Я почём знаю?! Я даже не знаю толком, что такое этот героин.

– О, это удивительной мощности обезболивающий препарат! Диацетилморфин. Его синтезировал английский химик Алдер Райт…

Вера зыркнула, Белозерский заткнулся. Нашёл место и время! Полицмейстера и без того нервировало, что Вера Игнатьевна прихватила с собой этого щенка. Болтливого щенка, ибо все щенки болтливы! Нет такого щенка, что не разговорить так или иначе. А этот и сам несёт, едва пауза образуется. Видно, что парень отчего-то совершенно не выносит тишины. Это плохо.

Вера Игнатьевна, выждав некоторое время после инъекции Белозерского, вновь выслушала сердечные тоны и проверила пульсы на лучевой, височной, сонной и бедренной артериях.

– Я так понимаю, спутнице жизни в пах ты давно не заглядывал, – Вера откинула нижнюю юбку Ольги.

Он действительно уже давно не жил с женой, как с… женой. Ему и всегда это было не слишком приятно. Приходилось или воображать, или напиваться и воображать – последнее было действенней. Да, по всей очевидности, героин не был новинкой для жены полицмейстера, и вводила она его в паховую вену. Руки и ноги всё-таки хоть изредка, да обнажаются даже перед мужьями, позабывшими о супружеском долге.

– Супруга ваша жива, но… – Вера Игнатьевна сняла фонендоскоп, сложила в саквояж Белозерского.

– Что «но»? – недовольно поинтересовался Андрей Прокофьевич.

Он был страшно зол и совершенно незаслуженно сердился на Веру. Но более всего, конечно, на свою жену, дуру, которая убить-то себя и то не смогла! Да и хотела ли? Может, представление желала устроить. А может, действительно с дозами промахнулась. Нет, более всего сердился на себя. Он знал, что Ольга – завершённая окончательная наркоманка, но не предполагал, что она уже и на инъекциях. А если бы и знал, что с того? Его, признаться, устраивало, что супругу интересует только мир грёз.

– Она в состоянии глубокого торможения коры головного мозга. В сопоре. В глубоком бессознательном сне с резким угасанием рефлексов.

– Или по-гречески говоря: в коме! – не удержался Белозерский.

У постели с пациентом, особенно с пациентом в той или иной степени необычным, им овладевал азарт, известный всякому пытливому уму, а как врачом молодым, хоть и талантливым, знающим – ещё и хвастовство. Уже и Вера ругала себя, что потащила его с собой. Взяла бы у него те надпочечниковые вытяжки да и спровадила бы. Впрочем, она взяла его не только поэтому. А чтобы не выслушивать лишнего от Андрея Прокофьевича. В общем, использовала мальчишку, как щит. Нехорошо!

В спальню зашла Анастасия, бросилась к постели матери. Она почти оправилась. Молодость многое берёт на себя, но и справляется на отлично. В смысле физиологии.

– Мама! Мамочка!

Дочери любят любых матерей. Как минимум до поры до времени. Если мать успеет вовремя попрощаться с жизнью, она навсегда останется белоснежным мраморным изваянием, безгрешным, хотя бы и успела раздавить дочь. Разве изваяние повинно в том, что настолько тяжело? Или в том, что дочь по неосмотрительности взяла да и стала аккурат под сенью.

– Это всё из-за тебя! – зло высказался Андрей Прокофьевич. Просто потому что хотел что-нибудь хоть кому-нибудь высказать.

– Из-за меня? Из-за меня?! – Анастасия подскочила к отцу, сжав кулаки. Ярая молодая ненависть была готова перехлестнуть через край. – Мама мне ночью всё рассказала! Ты всю жизнь изменял ей с этой своей… бандершей, «мамкой»… Тебе лучше знать бордельное и воровское арго! Ты же у нас полицмейстер! – с невыразимым презрением выплюнула она ему в лицо. – Ты никогда не любил маму, ни единого дня! Потому и мы – нелюбимые дети! Так что именно из-за тебя я совокуплялась с собственным братом! Да-да, папочка, совокуплялась! Тебя более всего тревожит слово «совокуплялась» или то, что твоя дочь, не будучи замужем, совокуплялась? Подожди, но твоя любимая женщина совокуплялась с тобой, не будучи в браке! Так в чём же дело, папочка?! В том, что ты настолько ханжа, что тебя тревожит мой лексикон, мой брачный статус, то, что я греховно зачала и греховно родила, но тебя не тревожит то, что твоя дочь совокупилась с твоим сыном!

Анастасия была в истерике. Вера Игнатьевна внутренне подивилась тому, какое же Ольга чудовище. Зачем она вывалила это на девчонку? Пусть избалованную и капризную, наделавшую ошибок, но всё-таки собственную дочь! Изваяние зверя как есть. Слабого зверя. А чем слабее зверь, тем он более жесток. Это любой натуралист подтвердит. Вот в случае Анастасии и вышло: хуже матери зверя нет.

Вера Игнатьевна поперхнулась неуместным нервическим смешком. Андрей Прокофьевич не любил Ольгу. Её мать не любила отца. И кто для кого худший зверь – уже не так уж и важно. Мы все враги своих детей так или иначе. Сперва дети наши пленники. Затем они мстят нам. Наверное… Что Вера сама могла знать об этом? У неё детей не было.

Андрей Прокофьевич разразился в ответ:

– Ты не смеешь ничего говорить, Анастасия! Ты ничего не знаешь о… Она… – брезгливо указал он на Ольгу, которой сейчас до всего этого не было никакого дела, – она ногтя этой женщины не стоит! Лариса Алексеевна, в отличие от этой никчемной бессмысленной пустышки, была сестрой милосердия во время Крымской кампании…

– А ты, в свою очередь, браво сражался с ней в койке! – припечатала Анастасия, перебив отца.

– Белозерский, пора удирать, – шепнула Вера ему в самое ухо. – Пусть хоть поубивают друг друга! Я-то ладно, а вот ты!

– Я не могу оставить пациентку, нуждающуюся в помощи! – громко и упрямо сказал Александр Николаевич.

– Ой, беда! Что ж ты, Ольга, без нас копыта не отбросила-то, а? Теперь этот молодой болван долгом врачебным к лобному месту пригвождён, вместо того чтобы бегом бежать от греха… – пробормотала Вера.

Анастасия уселась в кресло. Закинула ногу на ногу. Деловито, с расстановкой, а главное – бесстрастно (что невероятно настораживало), вроде как срезюмировала:

– Она – моя мать. У неё есть имя и отчество, глубокоуважаемый Андрей Прокофьевич. Я бы попросила вас держаться в рамках приличий, хотя бы внешних, которые вам самому так дороги. Итак, я знаю, что у тебя был внебрачный сын. Ровесник ещё одного твоего сына от нелюбимой женщины. Вот какой ты приличный человек, Papa. Пример для подражания. Я полюбила твоего сына от любимой женщины, моего, соответственно, брата, похожего на тебя в молодости как две капли воды, или точнее сказать: две капли крови, – тут Анастасия как-то зловеще не то прихрюкнула, не то хмыкнула, словно только что сообразила (такие речи, по правде говоря, не обдумывают, а гонят волной), и, видимо, это едва сделанное открытие её ужасно напугало… – Получается, папочка, что я влюбилась в копию тебя. И, значит, я порочнее, чем ты. Чем ты можешь себе представить! Я пожелала собственного отца, выходит?! Это уже неважно. Всё уже совершенно неважно. Я встретила в Ницце твоего побочного сына, копию тебя, влюбилась и родила ребёнка от своего единокровного брата. Я рада, что мать мне всё открыла. Даже то, что ребёнок жив. Да, она тоже лгала мне. Из страха. Перед тобой ли, перед светом – неважно. Но если я прежде оплакивала умершее своё дитя, то теперь я испытываю омерзение к живущему плоду этой порочнейшей связи. Ты можешь с этим жить? Судя по всему, можешь. А твоя «святая» женщина? Наверное, может, иначе бы в газетах уже что-то было. Мама – не смогла.

– Ваша мать ещё жива, Анастасия! – выступил Белозерский.

Его очень удивляло бездействие Веры, с интересом слушавшей монолог девчонки.

– Да, матушка ваша с дозой промахнулась, если и имела намерение себя жизни лишить, – наконец заговорила Вера Игнатьевна, обращаясь к Анастасии. – Подозреваю, что намерение было, и серьёзное. Иначе бы зачем она перевесила весь этот груз на вас? Вы на удивление неплохо справляетесь, Анастасия Андреевна! Не иначе не сообразили по молодости, как тяжелы эти камни. Ну ничего. Если и надорвётесь, то Жан Шарко оставил потрясающую школу. А лучше выбросьте из головы жизни родителей и займитесь своей. У вас хорошие задатки. Мать ваша жива. По крайней мере, пока. В госпитале мы сможем оказать ей помощь в надлежащем объёме. Она не учла свой застарелый анамнез злоупотребления разнообразными обезболивающими веществами. Теперь ты, Андрей Прокофьевич! – Вера обернулась к полицмейстеру, вышла вперёд, словно закрывая собой Александра Николаевича. – Врачебная этика и деонтология предписывает хранить в тайне абсолютно всё увиденное и услышанное в доме пациента. Паче чаяния вы с дочерью головы друг другу снесёте – и то в качестве свидетелей нас не привлекут, поскольку мы здесь для пациентки. Это во-первых. Осознай, пожалуйста. Я тебя сто лет знаю, ты человек разумный. Но злость твоя будет искать выход. А посему… Во-вторых и в-главных, мы забираем Ольгу в клинику.

Она с силой пихнула Александра Николаевича в направлении двери, буквально выталкивая его из этой многогрешной – чтоб ей пусто было! – спальни.

– Вызывайте карету на имя профессора Данзайр! Больше никаких имён не фигурирует! – отчётливо проговорила она для Андрея Прокофьевича.

* * *

Тем временем ближе к окраине столицы ровесница Анастасии Андреевны, Елена Петровна – вынужденная трудом добывать свой хлеб насущный, которого никак бы не хватило даже на одноразовую Ниццу, – отдав невероятную для неё сумму подлецу и прохиндею, пошатываясь, выходила из ворот.

Дворник с извозчиком вели неспешную беседу обо всём на свете, потому как любит русский человек поговорить.

– О, вот и моя барышня вернулись!

Глянув внимательнее на «свою» барышню, извозчик нахмурился:

– Видать, плохи дела!

– Оно ж откудова хороши станут, коли так запросто по зорьке к щегольчикам бегать! – пробасил дворник. Однако же сочувственно вздохнул.

Извозчик подошёл поближе и ласково обратился к своей ранней пассажирке:

– Барышня, так я вас дожидаюсь! Поедемте, милая, куда вам надо, к вашему жилищу. Не надо денег! Или скажите, так я до квартирования доведу, сдам тому, кто за вас в ответе. Лица на вас нет.

Елена Петровна действительно была бледная, резко осунувшаяся, бормотала что-то. Извозчик прислушался.

– Может быть, он только в первое время так гадко обрадовался деньгам и не умел справиться с этим чувством?

– Барышня, уж не напоили вас с утра пораньше, а? Так тем более прошу в коляску, ветерком вас продует, – он принюхался. – Трезвая! – сообщил дворнику, который, разумеется, подошёл поближе. Извозчик притронулся к локотку барышни, чтобы подвести её к экипажу. Она вдруг вырвалась, побежала, закричала:

– Вы мне гадки! Оставьте меня! Вы такой же, как и все! Не прикасайтесь ко мне!

Пробежав едва три сажени, рухнула как подкошенная.

– Вот те раз! – ахнул извозчик.

– Вот те и раз, и два-с, и такие же, как все разы-с! – иронически вывел дворник.

Между тем мужики в момент подошли к Елене Петровне и были преисполнены сочувствия. Присели. Окликнули. Не реагирует. Извозчик опасался тронуть. Дворник же с важным видом потрогал лоб.

– Горячка. Белая. Это когда человек такой белый, что с белым светом сливается во всём его, белого света, безобразии. И выдержать этого безобразия света белого он не в силах, если сильно нервенный или того хуже – женского полу. У меня один корешок в больничке работает, всё про это знает. Недавно в лекцию с профессором ходил. Профессор – то главный учитель, если по-иностранному. Профессор без моего друга как без рук, вот как! Давай, погрузим к тебе.

– И куды?!

– Не кудыкай! Дела не будет. Хороший ты человек, а такому уж до конца проклятие хорошим быть. Сказал же: корешок при больничке. Ехай до «Общины Святого Георгия».

– Не лучше ли полицию призвать?

– От полиции девчонке хуже-то не будет? Мы ж не знаем. То-то и оно. Да и полиция поначалу её в больничку поволокёт. Время зря тратить! Ты, если что, не дрейфь. Если да кабы, так ты тут со мной был, я всю правду покажу, коли нужда будет. Тебе-то чего бояться? А дорогой если в сознание придёт, то и довезёшь до дому. Хотя всё равно лучше в больничку. На голом месте упала и не встаёт. Не сильно и приложилась, а всё не очухивается. Так со здоровыми барышнями не бывает, они где шлёпнутся по делу или без, так в себя приходят хоть вполглаза. А эта точно хворая.

За разговором они уже устроили Елену Петровну в коляске со всем возможным комфортом. У извозчика дочка младшая ровесницей барышне была, и мысль эта острой жалостью всколыхнула сердце.

– Что ж он там такое с ней сотворил, инженер-то?! – вскипело в нём отцовское воображение.

– Не мути, и без тебя мутно! – окоротил дворник. – Да вряд ли чего. Он не по этому делу. Всё больше по картишкам. А с бабами так, свист. Вот они его и любят, свистуна. Не первая дурочка его из долгов выручает. Прибёгла с конвертом, а сейчас-то при ней нет. Смекаешь? Ага!

Извозчик смирил в себе порыв и только покачал головой.

– Мы про господ всё знаем. Они про нас ничего и знать не хотят! – подвёл итог дворник.

– Так-то, судя по платьишку, откудова ей билетов набрать для выручений? – усомнился извозчик.

Дворник усмехнулся:

– У любой бабёнки товар на продажу найдётся. Эта – свеженькая, совсем молодица. Оно когда из чувств или за то хотя бы, что по первости, – и задорого может уйти. Ты давай ехай! В больничке Ивана Ильича спросишь.

– Доктора?

– Дружка моего! Ивана Ильича. Всё про хвори всякие знает. Когда-то, вот как ты, извозом пробавлялся, тогда и познакомились. Золотой человек! Земляк мой. Оба мы с Малороссии. Верное дело. Я таких люблю. Дорога большая, людей на ней много, а человека редко встретишь! Бывай, увидимся! Звать меня Петро Дьяченко.

Извозчик назвал своё имя. Мужики пожали друг другу руки. Извозчик взобрался на козлы, тронул. Дворник некоторое время глядел вослед дрожкам. Затем повернул к воротам, где его ожидала метла.

– Ох! Не за то отец сына бил, что играл, а за то, что отыгрывался! Мало, видать, бил! Нарожают эдакой дряни, а розог вишнёвых жалеют, – и он принялся умело орудовать метлой, что-то с видом невероятно умудрённым пересказывая тротуару.

* * *

Ася в растрёпанных чувствах меряла шагами сестринскую. Её поразило то, что Александр Николаевич её оттолкнул. Убежал! Не просто поразило, а уязвило. Если бы Анна Львовна была способна не только испытывать чувства, но и мало-мальски анализировать оные, она бы поразилась: до чего она зла! Где-то в глубине её не слишком развитой души жило стойкое убеждение, что мужчины только того и ждут и ради этого на всё готовы. И если уж девушка сама себя предлагает, то перед эдаким-то товаром ни один купец не устоит! То, что Белозерский, которого она первая – сама! – приласкала, предложила себя, считай, на витрине раскинулась и вывеску приколотила, – отказался от неё, прожигало её насквозь.

Она была не просто зла, а ещё и несчастна. Конечно, она приняла немного опия. Немного. Хотя прежнее «немного» мало-помалу приходилось увеличивать. Но вместо уже привычных радости и покоя от капелек (которые перекочевали из пипетки в чайную ложку) только ярче вспыхнули обида, несчастье и злость. Кое-как проработав ночь, забывшись на час от усталости поутру, она снова проснулась несчастной. Снова приняла ложечку. И снова запылали в ней обида и злость. Она и не заметила, что совсем не думает о ребёнке, о женихе. Она не помнила, что сегодня ночью в мир едва пришёл и тут же покинул его младенец, которого так ждала и любила несчастная мать. Весь мир состоял из того, что её оскорбил тот, кого она любит. Самое страшное оскорбление, которое мужчина может нанести женщине, – не захотеть её.

В сестринскую вошла Бельцева.

– Анна Львовна, вот вы где! Помогите мне, пожалуйста, со свежей родильницей…

– Какой?! – вскинулась Ася.

Марину удивил ответ, но более всего поразили лихорадочные глаза Аси.

– Свежая же! Антонова! У которой ребёнок умер, – опешила Бельцева, памятуя, как искренне и пылко (пожалуй, чересчур пылко) оплакивала Анна Львовна младенца.

– Ах да! Конечно же, да! – Ася подскочила к Марине (последняя, признаться, старалась избегать любых контактов, кроме рабочих), схватила её за руки и стала горячо торопливо объяснять. – Я не забыла! Не забыла младенца! Не забыла! Просто… Марина, просто меня обидели! Меня обидели, оскорбили, унизили… по-женски!

Ася с рыданиями упала Марине на грудь. Бельцева изменилась в лице. Что такое насилие, она знала не понаслышке. Тут же преисполнившись океаном сочувствия, она крепко прижала Асю к себе, погладила по голове и, слегка отстранив, сказала решительно, глядя прямо в глаза:

– Не бойтесь! Мы всё расскажем Вере Игнатьевне, и она найдёт на негодяя управу, кем бы он ни был! Кто посмел вас…

Ася отпрянула от Марины, замахав руками:

– Нет-нет! Вы меня не так поняли! Меня никто не… Меня не захотели! Меня отвергли! Понимаете ли вы, что это куда страшнее того, что вы предположили?

Бельцева попятилась от Аси, на лице её застыла смесь ужаса с омерзением. Если уж и полицмейстеры болтают лишнего в иных состояниях, если лишнего болтают полные георгиевские кавалеры, настолько волевые, чтобы научиться ходить на протезах, то что взять с перепуганной девчонки, вчерашней горничной, которую насильничали. И которая испытала шок от слов девицы, не знавшей насилия, вся «беда» которой…

– У женщины умер ребёнок. Хозяин дома, где я работала, пользовался мною как наложницей. Я… Я убила своё дитя! А вас… вас не захотели? Такое ваше горе?! Какая же вы…

Марина не нашла нужного слова. Она выскользнула за дверь, ещё даже не понимая, что наговорила лишнего, страшного лишнего. Возможно, такой это был день: день, когда все говорили слишком много страшного лишнего. А может быть, и весь белый свет таков: каждый божий день многие делают слишком много страшного лишнего. Видимо, чтобы было о чём потом поговорить.

Страшное сотворив,

Смахни себя с белого света.

Или молчи до тьмы.

* * *

На задний двор клиники въехала новая госпитальная карета. На козлах восседал Иван Ильич, поскольку вызов был лично на имя княгини Данзайр, да из такого дома, куда никакого другого извозчика допускать нельзя. Только конфидента. Пациентку взялись транспортировать самолично профессор и доктор, обшикав помощь от Ивана Ильича. Ну да, не велика ноша, в той пациентке килограммов сорок пять с ботинками было. Не дамочка, а ветка сухая.

Только скрылись господа врачи с мадамою на носилках в клинике, как во двор вкатила лёгкая повозка. Правил ею перепуганный мужик, однако, видно, из «славных человеков» (по классификации Ивана Ильича, а физиогномист он был отменный). В коляске девица обнаружилась, не то пьяная вусмерть, не то по другой причине не при сознании.

– Доброго дня, любезный! – поприветствовал извозчик, подойдя к Ивану Ильичу и очевидно нервничая. – Мне бы Ивана Ильича, который тут всё знает! Мне Петро Дьяченко к нему велел.

– Так я и есть Иван Ильич. Петра знаю. И что тут всё знаю, есть такое. Так меня и называют, значит: кон-фи-дент! – приосанился Иван Ильич, с гордостью произнося правильно заученное слово. – Так чем тебе помочь?

– Да вон с барышней худо! Бегала чего-то всё утро. Выскочила из приличного подъезда с конвертом, вся на нервах. Прокатил до ворот ведомства. Убёгла туда, к прощелыге какому-то в форменной тужурке. Через недолгое время выбегла уже пустая. Что-то пробормотала – и брык с копыт. Мне Петро велел её сюда привезть.

– Девица из морока, значит, в сумрак! – сважничал Иван Ильич. – Ну, ты жди! Сейчас за помощником схожу. За ассистентом, значит.

В качестве «ассистента» предстал быстро отысканный Иваном Ильичом доктор Нилов. Извозчик сильно волновался, просил у Ивана Сергеевича подтвердить, ежели чего, что помог, привёз.

– Какие же к вам могут быть претензии?! – успокаивал мужика доктор Нилов. – Напротив! Благодарность, что не бросили человека в беде. Может, вас родня какая и поблагодарит. Вы свой адрес оставьте, мы передадим, как только обнаружим.

Тот аж руками с испугу замахал, мол, не надо никакой благодарности. На всякий случай повторил, откуда и куда девушку возил. Напоследок вручил Ивану Сергеевичу записку, выпавшую у барышни из кармана.

– Ещё раз спасибо вам за небезразличие! Такое редкое качество по нашему смутному времени! – доктор Нилов с удовольствием пожал извозчику руку.

Иван Сергеевич был демократ и социалист, либерал, в общем! Он не знал точно, что всё это такое, но уж точно знал, что всякий демократ, социалист и либерал обязан мужику руку жать. Порудоминский всё над Ниловым за это смеялся, называл Степаном Трофимовичем[63], утверждал, что не знает вовсе Нилов русского мужика. Собственно, и Порудоминский русского мужика не знал. Но к чести молодых докторов стоит отметить, что, узнавая всякого русского мужика, они радовались или печалились не по происхождению, не по табели о рангах, не по статусу, а вот так вот: по фактам.

Сейчас перед Иваном Сергеевичем был однозначно хороший русский мужик. Вот довелось бы ещё пожать руку хорошему русскому государственному деятелю. Понятно, что всех действующих русских государственных деятелей демократ, социалист и либерал Иван Сергеевич Нилов считал плохими. Тут уж ничего не поделаешь, смутные времена чередуют друг друга с завидным постоянством, а либеральные привычки всё сплошь как оскомина.

Устроив барышню в палате, Иван Сергеевич прочитал записку. Это была нехитрая записка неудивительного содержания.

Вследствие рокового сцепления обстоятельств я проиграл казённые пятнадцать тысяч рублей. Как это ни покажется странным, но виновным я себя не считаю. Если вы меня не спасёте, Елена Петровна… прощаться не с кем и не для чего.

Инженер Поликарпов

– Инженеришек – так сразу к казённым деньгам допускают, ишь! – проворчал доктор Нилов. – А тут до седой бороды будешь студентом!

Иван Сергеевич досадовал не попусту. Общеизвестный факт: околоточные надзиратели, дворники и швейцары Петербурга обеспечены куда лучше служащих врачей. Мало есть интеллигентных профессий, труд которых вознаграждался бы хуже. Немало врачей, убедившись в необеспеченности на фоне каторжного труда и высочайшей ответственности, берутся за иное ремесло. В последние годы опубликовано изрядное число случаев самоубийств врачей. Из-за несправедливости, утомления, а то и вовсе по причине банальнейшего недоедания, наступившего вследствие безденежья. А тут ещё и женщины-врачи, грозный конкурент. Они оказывают всё большее влияние на понижение платы за врачебный труд. Они в полтора раза дешевле! Чем живы-то?! Одной идеею сыт не будешь!

Доктор Нилов приобщил записку к бумагам, заведённым на уже не безымянную, хотя всё ещё и бесфамильную девицу, по виду гувернантку «нашего уезда». Чёрт, вот прицепились глупые сатиры из глупейшего романа! А было же у Достоевского великолепное чувство юмора. Хотя скорее, чувство великого сарказма. Эк здорово он прошёлся по феминизму-то! «Весь их женский вопрос – это один только недостаток оригинальности. Уверяю вас, что женский весь этот вопрос выдумали им мужчины, сдуру, сами на свою шею… Ни малейшего разнообразия-с, узора простого не выдумают; и узоры за них мужчины выдумывают!»

Долго ворчать про женский вопрос не пришлось даже с самим собою. Всех призвали на обход.

* * *

В малой палате в ряд на трёх койках возлежали три женщины. Жена полицмейстера, бесфамильная гувернантка Елена Петровна и родильница Антонова.

– Энциклопедия русской жизни! – иронично буркнула профессор.

Окна были плотно зашторены. Если кора головного мозга решила прекратить взаимодействие с реальностью, то не стоит дополнительно раздражать её белым светом. Она-то и отъехала, чтобы того света белого не видеть. Строго говоря, не воспринимать.

Доктора и персонал застыли, ожидая указаний руководителя клиники.

– Летаргия! Летаргия! Летаргия! – трижды произнесла Вера Игнатьевна, указывая поочерёдно на пациенток.

– Более верным всё-таки является термин «кома», потому что… – Белозерский осёкся.

Она вправе выбросить его из клиники. Поскольку подобное поведение ординатора во время профессорского обхода – недопустимо. Даже если он допущен профессором к телу. Снова он вдруг понял, какой же он идиот. В очередной раз понял. Как бы теперь запомнить, чтобы опять и опять не повторять эту нелепейшую ошибку: недопустимо профессора перебивать, править, противоречить профессору и прочее.

Вера Игнатьевна, казалось, и не заметила. Она подошла к койке жены полицмейстера.

– Здесь причина ясна, коллеги. Угнетение функций центральной нервной системы связано с токсическим действием кокаина и героина. Такой суровый коктейль в течение длительного времени свалит кого угодно. Прогноз благоприятный. У пациентки есть все шансы вернуться в нормальное состояние сознания. Не было долгого кислородного голодания. Пациентка привыкла к большим регулярным дозам. Её организм справился. Так что она придёт в норму.

Вера горько усмехнулась, переходя к следующей кровати. Вряд ли жена полицмейстера когда-то была в нормальном состоянии сознания. И, учитывая все обстоятельства, вряд ли в него вернётся. Сама же Ольга, надо полагать, хотела сознания лишиться навсегда. Из револьвера мужа надо было стреляться. Ольга, пожалуй, и там бы накосячила. Осталась бы глубоким инвалидом.

– Поступила с улицы, – Вера Игнатьевна остановилась у койки Елены Петровны. – Подозреваю случай классической летаргии.

Ибо здесь мы наблюдаем именно забвение и бездействие. Связаны оные, больше чем уверена, с недостатком сна, с перенапряжением. Со всем тем, что ёмко характеризуется английским словом stress во всём многообразии значений. Подтверждением тому является записка. Юная особа, судя по всему, постаралась испортить себе жизнь, как это принято у юных особ. Полагаю, доктора Нилов и Порудоминский навестят сегодня же инженера Поликарпова, благо привезший девчонку извозчик оставил адрес. Мы как минимум обязаны выяснить, кто она. Есть ли родные, друзья. Рефлексы угнетены. Но, полагаю, прогноз благоприятный. А вот третья наша летаргия… – Вера Игнатьевна перешла к постели родильницы Антоновой, – весьма серьёзная и опасная.

Профессор выразительно посмотрела на ординатора Белозерского. Он встрепенулся. Ну да! Его же пациентка, подробный доклад!

– Антонова. Из мещан. Поступила накануне…

– Это сейчас важно? – уточнила Вера Игнатьевна с иронией.

О, нет! Иван Сергеевич и виду не подал.

– Роды в тазовом. Оказание пособия. Новорождённый с выраженной spina bifida. Вскоре скончался. Дежурному доктору передана в удовлетворительном состоянии.

Белозерский глянул на Нилова.

– Ранним утром к ней муж явился. После его визита ей стало плохо. Спустя недолгое время…

– Что же такого случилось во время визита мужа? – перебила профессор.

Иван Сергеевич пожал плечами. Мимо всяких субординаций по неопытности выскочила Бельцева. Ей было ужасно жаль и умершего младенца, и несчастную мать, и себя, и всех на свете.

– Вера Игнатьевна, она плакала по ребёночку, а муж кричал, что если она рожает уродов, то никому не нужна, и он оставляет её, и чтобы она горела в аду.

Матрёна Ивановна строго поглядела на Бельцеву.

– Я не горничная, чтобы под дверями подслушивать, о чём муж с женой разговаривают, – высказался Нилов.

Его всё ещё продолжали одолевать мысли о глупости женских идей и о том, что Вера Игнатьевна решила женщин-врачей завести, что девушки на Нилова не смотрят… И не со зла-то ляпнул. Так… Он и не знал, что Бельцева прежде горничной была.

Марина опрометью бросилась за двери. За ней Ася. Вера Игнатьевна была крайне недовольна. Она решительным образом боролась с приступами гнева и потому сейчас стала холоднее вечной мерзлоты. Сперва она в высшей степени корректно и невероятно отчуждённо обратилась к Белозерскому:

– Александр Николаевич, если вы в качестве главы акушерского департамента не можете обеспечить круглосуточное полноценное наблюдение ординаторов за тяжёлой пациенткой в непростой ситуации, то вы сами и обязаны таковое осуществлять самолично. Владимир Сергеевич! – повернулась она к доктору Кравченко. – У меня к вам огромная просьба. Проведите для нас, врачей, опытных и неопытных, молодых и зрелых, лекторий по этике и деонтологии отношений с младшим и средним персоналом.

Нилов не знал, куда глаза девать. Ему было стыдно, но слово не воробей. Глупо и зря. Необходимо извиниться перед младшей сестрой милосердия.

– Владимир Сергеевич, какие ваши соображения на предмет индивидуальных лечебных тактик наших летаргий? Все ли согласны, что одна происхождения токсического, две – стрессовые? Необходимо разработать мероприятия по каждой пациентке.

Этим доктора и занялись. Своим основным делом.

* * *

Рыдающая Марина проскочила коридорами на задний двор. Ася, которой было чудовищно стыдно за своё поведение в сестринской, за эгоизм, за глупость, выбежала за нею. Марина рванула к бельевым верёвкам, на которых сохли простыни, пододеяльники и наволочки, чтобы хоть как-то скрыться ото всех, сделать вид, что занята.

Она не хотела сочувствия. Не первая обида в её жизни, не привыкать! Очевидно, и не последняя. Подумаешь, глупые слова какого-то докторишки! Ужасно-ужасно обидно! В особенности потому, что Иван Сергеевич ей нравился, она считала его добрым, хорошим. Если бы он узнал об этом, прыгал бы до потолка. Неважно. Марине хотелось поплакать. Одной. Но Асе требовалось немедленно её пожалеть.

– Марина, послушайте! Марина, простите меня! И доктора простите! Он не со зла! Просто они всегда и всё на сестёр милосердия валят, так принято.

– Оставьте меня! Я не нуждаюсь ни в вашем утешении, ни в вашей дружбе!

– Марина, остановитесь! Перестаньте! Дайте же я вас обниму, Марина. Никто из нас не совершенен. А если мы ещё и не будем поддерживать друг друга, во что превратится наша жизнь?!

Анна Львовна и правда верила в то, что говорила сейчас. Особенность Анны Львовны, коль скоро задаться целью и выискать в ней особенность, как раз и состояла, пожалуй, в этом: в каждую секунду Анна Львовна верила в то, что говорила. Верила в то, что делала именно сейчас. Она была очень искренним человеком, просто с критическим мышлением птички. Она бы крайне удивилась, если бы кто-то посторонний указал ей на некоторые несоответствия и несовпадения нынешних слов, желаний и дел с прежними словами, желаниями и делами. В ней попросту ничего особенно не задерживалось. Отсюда и, как правило, полная неуместность всех её душевных эскапад.

Наконец, они столкнулись, потому что нельзя слишком долго метаться в белье, не напоровшись друг на друга. И так вышло, что Марина упала в Асины объятия и разрыдалась ещё сильнее.

Ася гладила её по голове, по плечам. Ася искренне хотела помочь Марине. Она хотела, чтобы Марина перестала плакать. Они присели в потайном уголке за новой конюшней. Марина никак не могла успокоиться. Некоторым особам бывает необходимо выговориться. И некоторые особы обладают каким-то особенным талантом выбирать в конфиденты не тех.

– Я всю жизнь буду молиться за Веру Игнатьевну, за Александра Николаевича! – всхлипывала Марина. – И пытаться отмолить свой грех! Отмолить и отработать! Эта работа – моё спасение, моё искупление.

Марине, похоже, было неважно, что недавно Ася её напутала, даже вызвала омерзение. Теперь она щедро, чуть не в подробностях, вываливала ей то, о чём бы вовсе стоило молчать до конца своих дней. Просто «два раза в одну воронку»!

– Аборт? Дома у Александра Николаевича? Получается… он преступник?

– Тайна исповеди! Мы с тобой вот сейчас условились, Ася. Друг – он как священник!

– Да-да! – рассеянно пролепетала Ася, и в глазах её мелькнуло что-то хищное. – Дома у него, но всё сделала она, так? Получается, профессор Данзайр – преступница! Но Александр Николаевич тоже преступник!

– Ася, по закону и я – преступница. Постойте, Анна Львовна. Это же… Александр Николаевич вас отверг как женщину? Боже! Какая я дура! Вы же донесёте на него из обиды!

Марина вскочила. Ася немедля поднялась следом, схватила Марину за рукав.

– Что ты! Никогда! И прекрати мне выкать. Я никогда в жизни! Просто у меня… у меня душонка маленькая, – вдруг всхлипнула Ася. – Не таких размеров, как у Веры Игнатьевны. Во мне столько сразу не помещается. Я не умею… Меня пугает… Но я не предательница! Ты мне доверилась. А я – глупа, мелка, но я ни за что не предательница!

Они снова уселись и стали рыдать хором, обнявшись. Тут-то их и обнаружила Матрёна Ивановна, фурией набросившаяся на обеих:

– Вы чего сбегаете с профессорского обхода?! Что за курятник?! Вы на службе! В клинике работы полно, а они на жёрдочке расселись и кудахтают! Ещё раз мне устроите перед господами докторами концерт – я не знаю, что с вами сделаю! Вы ж поймите, дурищи! Что бы они вам ни пороли прям в глаза – вам всё божья роса! Они как отойдут – благодарней скотины на свете не сыщешь. А вы – сёстры милосердия. Вы всё стерпеть обязаны. Вы женщины, в конце концов! Можно и съесть от мужика!

– Вера Игнатьевна тоже женщина! – зло выступила Ася. Так зло, что Матрёна Ивановна чуть внимательней вгляделась в свою любимицу.

– Вера Игнатьевна – хирург. Она – Вера… Она – помощь страждущим и крепкая рука для споткнувшихся! Таких, как она, Господь редко на землю посылает. Чтобы мы верили в спасение. А таких, как вы, на каждой грядке по три пучка. Так что встали, носы вытерли и марш в клинику! И кто мне ещё докторам хоть слово, хоть взгляд поперёк!..

Матрёна Ивановна не знала, о чём плачет Бельцева. Полагала, что на молодого доктора Нилова обиделась. Матрёна Ивановна и думать не могла, что Ася ненавидит Веру. Да, теперь после слов Матрёны Ивановны о том, что Вера Игнатьевна уникальна, а таких, как Ася – пучок! – Анна Львовна чуть ни впервые в жизни отдала себе отчёт в ясном чувстве: она ненавидит княгиню Веру Игнатьевну Данзайр. За то лишь, что та княгиня, хирург, уникальна… И за то, что Веру Игнатьевну любит Александр Николаевич.

Действительно, причин ненавидеть Веру у Аси оказалось предостаточно. Какая милая девушка с этим не согласится?

Глава XX

Нилов с Порудоминским подкатили к воротам по адресу, оставленному извозчиком.

– Уж лучше бы я в инженеры пошёл. У них и жалованье побольше, и унижений поменьше. Сразу видно – уважаемые люди! – никак не успокаивался Иван Сергеевич.

Более всего его жгла собственная оплошность, но он был ещё слишком молод, чтобы хоть в чём-то винить себя. Впрочем, и с возрастом мало кто начинает в причинах собственных бед искать прежде всего себя. Зачем? Когда вокруг всегда несподручные обстоятельства, дурные люди, несправедливая система, государственники-упыри и прочая нечистая природа с гадкой погодой до кучи.

– Хорошо там, где нас нет, – философически отозвался Порудоминский. – Или как любила говаривать моя малороссийская нянюшка: в кожной хати гимна по лопати!

Услыхав родимую балачку, дворник поприветствовал господ:

– Доброго дня, добродии! Чого шукаем?

– Как приятно встретить взаимопонимание, – добродушно отозвался Порудоминский. (Стоит отметить, что с некоторых пор Костя Порудоминский стал внимательно присматриваться к манерам и ситуативному поведению профессора Данзайр. Она всегда безошибочно нащупывала ключ к общению с людьми.

Это интересовало не только с точки зрения возлюбленной им нейрофизиологии, но и как человека, жаждавшего стать достойным со всех возможных сторон.)

– Так в одной империи живём! Как же без понятия! – важно заключил дворник.

– Нам необходим инженер Поликарпов. Не скажете, где квартирует, чем дышит и вообще?

Совместный перекур, помноженный на небольшую мзду, делает дворников невероятно общительными.

Доктора Нилов и Порудоминский встретили инженера Поликарпова на выходе из домика. Пообедать забегал, шельма. Вид имел сияющий, даже напевал.

– Вы инженер Поликарпов? – строго спросил Порудоминский, избрав роль «злого следователя». Из Нилова-то при всём желании злой не получится, хотя он и не такой нюня, как Астахов.

– Именно. С кем имею честь?

– Сегодня ранним утром вас посетила одна молодая особа, – вкрадчиво начал доктор Нилов, не лишённый игровых талантов и моментально считавший задумку доктора Порудоминского.

– Хотя бы и так. Вам-то какое дело? Мы знакомы? – нахмурился Поликарпов.

– Бог миловал! – неожиданно рявкнул Порудоминский. – А дело есть серьёзнейшее: особа сия в тяжелейшем состоянии поступила в клинику, и если вы немедленно не сообщите, что послужило сему причиной, будете доставлены в полицейское управление!

Сперва будто бы некоторый испуг мелькнул в глазах Поликарпова:

– Елена Петровна? Господи! – но моментально оправившись, он равнодушно дополнил: – Я к её состоянию, господа, кто бы вы ни были, не имею никакого отношения. От меня она вышла во вполне цветущем здравии. Что может подтвердить и моя кухарка.

– Что она делала у вас? Кем приходится? Что за конверт приносила? В каких делах вы замешаны? – не отступал доктор Порудоминский, изображая злого следователя в полном соответствии с представлениями на театрах.

– Что мы на улице? Зайдёмте в помещеньице, – замурлыкал доктор Нилов образцово-показательным, «добрым» следователем из тех же театров. И подхватив инженера Поликарпова под руку, увлёк его к дверям, продолжая ласково журчать: – Что особа делала у вас? Кем приходится? Что за конверт приносила? В каких делах вы замешаны?

– Ты чего за мной повторяешь, Иван-болван? Свой бы текст придумал, – тихо ворчал Порудоминский, заходя следом и плотно прикрывая за собой двери.

Тем временем Андрей Прокофьевич в своём кабинете говорил по телефону, холодно, сдержанно, как и положено настоящему полицейскому:

– Спасибо за гражданское небезразличие!

После чего повесил трубку.

Удивительно, но Андрей Прокофьевич приобрёл прежний вид: подтянутый, дисциплинированный. Будто бы и не было всех тех ужасающих потрясений, что пронеслись в короткое время по его жизни. Возможно, и подкосила его Анастасия. Но возможно ли, чтобы к жизни вернуло происшествие с Ольгой? Не стоит рассуждать о том, чего нельзя понять, ибо одними рассуждениями к пониманию не прийти. Факт: Андрей Прокофьевич был бодр, выглядел прежним моложавым джентльменом средних лет, которому очень шла форма. Как прежде – военная, так нынче – полицейская.

Андрей Прокофьевич подошёл к окну, заложил руки за спину и так простоял некоторое время. Вошёл дежурный со стаканом чаю на подносе. Поставил на стол. Кашлянул. Полицмейстер обернулся:

– Благодарю! Наряд в дом купца Белозерского. Из сыскарей.

В профессорском кабинете напротив Веры Игнатьевны устроился Владимир Сергеевич. Она пригласила его для разговора, но не знала, как начать. Неловкая пауза становилась всё ощутимее и, казалось, вот-вот сгустится в какую-нибудь фигуру. Ну не может Владимир Сергеевич Кравченко, доктор военной медицины, быть, что называется, trickster. У него совсем другой архетип, по новомодному определению Юнга. Вот сам Юнг – тот, пожалуй, ловкач и обманщик. И зачем ей в голову лезут сейчас подобные глупости?

– Вера Игнатьевна, мы обсудили все лечебные вопросы. Вы ещё что-то хотели обговорить?

– Да-да! – рассеянно пробормотала Вера и вдруг нашлась: – Владимир Сергеевич, вы недавно сказали, что я безупречно владею своим телом. Это не так. Моё тело небезупречно, равно как и моя душа. Вот, скажем, вчера и тело моё, и душа моя поддались соблазну…

Бодро начав, она вдруг замолчала. Владимир Сергеевич внимательно смотрел на княгиню. Вряд ли она избрала бы его своим духовником. Значит, к чему-то ведёт. Но к чему? Он не мог определить.

– Я хочу сказать, Владимир Сергеевич, что все мы небезупречны и склонны поддаваться соблазнам. Неважно, какие у этого причины и поводы. Мы поддаёмся тому или иному соблазну – и нам очень стыдно в том сознаваться.

Вера Игнатьевна снова умолкла. Это было до того неясно, что Владимир Сергеевич не выдержал:

– Вера Игнатьевна, вы лучше прямо. Я – человек военный.

Вера вздохнула разок. Вздохнула другой. Набрала побольше воздуху и… В кабинет без стука ввалился Александр Николаевич.

– Вера Игнатьевна! У Антоновой – у акушерской летаргии – брюшнополостная симптоматика. Все признаки внутрибрюшно-го кровотечения. Поскольку её первый ребёнок умер, я хочу ей матку сохранить. Профессор, пойдёмте со мной в операционную немедленно! Без ваших рук, боюсь, не справлюсь.

Вера с готовностью поднялась. Не по её воле откладывался тяжёлый разговор о гипотетическом участии Кравченко в казённых приписках. В первую голову они клиника и обязаны спасать жизни, репродуктивные и прочие функции, и что там они ещё вечно обязаны, чёрт возьми, спасать!

Через пять минут они с Белозерским мыли руки бок о бок.

– Хорошо, Марина заметила вздутие! Вы, Марина, внимательная и талантливая. Будет толк!

Он подмигнул стоявшей тут же Бельцевой, и та раскраснелась от похвалы. Еле-еле удержалась, чтобы не сделать книксен, словно она всё ещё горничная. Хотя она видела, что и Ася порой делала книксен. Ничего стыдного нет ни в книксенах, ни в горничных, если разобраться. Стыд производят не движения и положения, а люди. Как человеку ей было стыдно, что она проговорилась Анне Львовне о своих спасителях. Но не предаст же её Ася? Её и вот их! Не может она. Вон какая серьёзная и солидная стоит в операционной комнате у инструментального столика.

– Я пальпировать, а там дефанс! Так я сразу распорядился в операционной и за вами!

Вера Игнатьевна была всё ещё слишком погружена во что-то своё и не реагировала на доклад Белозерского. Хотя со стороны это могло выглядеть и так: профессор внимательно выслушивает ординатора. Но Александру Николаевичу всё одно было неуютно из-за суровости Веры Игнатьевны. И много вопросов ещё висело в воздухе.

Но как только они подошли к столу, ничего, кроме самой операции, не осталось. Заговорили, когда завершили основной этап. Ещё орудовали в ране, но от рутинных манипуляций обсуждение клинической ситуации не отвлекает.

– Твоя дефектура. Плохо осмотрел пути. Разрыв ушёл выше, образовалась гематома. Впредь будь внимательнее.

Вера просто констатировала. Но Белозерский покраснел.

– Родовые пути не я осматривал. Ивану Сергеевичу поручил. С младенцем завертелось.

– Всё одно твоя дефектура. Ты не студент и не ведомый полулекарь. Ты уже не просто ординатор, а глава департамента. Ты за всех в ответе. Не только за женщину, но и за Ивана Сергеевича. Учить надо, доверять надо. Но пока не выучено твоё доверенное лицо – проверять! Но и сверх меры не кори себя. Просто сделай выводы. Проверь и ушей ты сам – нет гарантии, что не случилось бы того же самого. Судя по состоянию её органов и систем, в любом случае пришлось бы идти на брюхосечение. Заканчивайте с Анной Львовной, Александр Николаевич. Ушиваться – профессор вам без нужды.

Вера Игнатьевна отошла от стола.

Двое из сыскной полиции сопровождали Андрея Прокофьевича, самолично позвонившего в двери особняка купца Белозерского. Открыл Василий Андреевич. Андрей Прокофьевич представился. Один из сыскарей протянул ордер на обыск. Неизвестно, что творилось в душе у старого доброго батлера, но внешне он остался невозмутим.

– Не могу допустить. Господ нет дома.

– Так нам не господа нужны, нам как раз дом и нужен! Он-то на месте! – записным шутником отпустил один из сыскных, тот, что помладше.

Видимо, не только на театрах у каждого своё амплуа. Но сейчас представление давали профессионалы.

– Господа вас вряд ли похвалят за оказание сопротивления властям, – спокойно, уважительно, но со всей серьёзностью сказал второй сыскной.

– С нами вот и господин полицмейстер. Да тебя же и в понятые возьмём, и ещё кого из дома, что ты! – продолжил первый. – Хоть всю прислугу позови. Хоть соседей. Всё честь по чести. Мы – аккуратные, мы ж, чай, не у босяков. Всё понимаем.

Долго ли, коротко ли. Скорее, коротко. В общем, пришлось Василию Андреевичу допустить в дом представителей власти с ордером.

– Ты нам сразу покажи докторову «классную комнату», чтобы мы во все двери не совались. Нас только хозяйство младшенького интересует. У нас не запрещено быть хорошим студентом, что ты!

Василий Андреевич проводил.

В течение часа, может чуть более, со всей возможной вежливостью в присутствии Василия Андреевича и горничной, сыскные выгребали из шкафов хирургические инструменты. Банки и склянки не трогали. Операционный стол описали, но решили оставить на месте до выяснения. Раза два справились о чём-то шёпотом у господина полицмейстера, сохраняющего самое безучастное выражение лица, несколько вроде и сожалеющее о том, что вынужден при подобном присутствовать.

Василий Андреевич не знал, что и думать. Оттого и не думал. Страха не испытывал. Он весь стал – функция. Не впервой. Мысленно возносил благодарности княгине Данзайр за то, что самый компрометирующий инструмент она из особняка Белозерских вынесла сразу, как обнаружила.

– Сие изымается по описи до выяснения обстоятельств. Извольте ознакомиться и поставить подписи, – обратился к Василию Андреевичу старший сыскной, как дело было кончено.

Полицмейстер всем видом давал понять Василию Андреевичу, что он здесь тоже не более чем функция. Ничего личного, noblesse oblige[64].

Можно было бы, конечно, сказать, что Василий Андреевич находился в состоянии choc, что во французском языке, да и в английском (shock) означает: удар, толчок, потрясение. Ему в какой-то момент пришлось сдержать смех, потому что в голове всплыл абзац из учебника (Василий Андреевич довольно часто помогал Александру Николаевичу зубрить, в особенности на первых теоретических курсах): «Термин choc введен доктором Le Dran, консультантом армии Людовика XV, для описания состояния пациентов после огнестрельной травмы». Хотя Василий Андреевич не был ранен сейчас, да и никогда не был ранен, состояние его, удивительно трезво ощущаемое им со стороны будто раздвоение сознания, будто тело и душа внезапно не одно, – очень походило на симптоматику choc из Сашенькиного учебника.

Когда полицмейстер и сыскари удалились, Василий Андреевич опустился на диванчик в просторном холле и уставился пустым взглядом на входную дверь. Горничная поднесла ему чашку кофе с корицей, как он любил. Он не заметил. Она поставила поднос на столик, ласково посмотрела на Василия Андреевича и тихо удалилась, подавив в себе желание его пожалеть. Персонал любил батлера. Он выглядел строже, чем был на самом деле, всегда был добр и оценивал по достоинству труды, помнил дни рождения, именины не только персонала, но и их родных, делал щедрые подарки и на Новый год, и на Пасху, и на Рождество.

Вера Игнатьевна сидела за столом в профессорском кабинете и смотрела пустыми глазами на дверь. Ей необходимо было принять ряд сложных решений, и принять быстро. В особенности нельзя было откладывать разговор с Владимиром Сергеевичем.

Но тут в кабинет ворвался здоровенный мужчина, на котором с двух сторон висли доктора Нилов и Порудоминский. Натура была из тех, что вола кулаком валят. Но он был явно не мужицкого племени. Скорее, из купцов. Из тех, что рано или поздно получают дворянство. А паче чаяния наследники не подведут – то и дворянство потомственное.

– Где она? Что с ней? – взревел он, разбрасывая, очевидно не в первый раз, докторов. – А вы кто такая? Где профессор? Эти господа обещали мне профессора!

– Вера Игнатьевна! Простите! Это господин Ремизов, он невменяемый! – тяжело дыша, пояснил Порудоминский.

– Наша неизвестная летаргия у господина Ремизова в доме гувернанткой служит, – пояснил Нилов.

– А я вот как раз и есть профессор! – вдруг развеселилась Вера, которой всё сразу стало понятно. – Вера Игнатьевна Данзайр, доктор медицины, – она подошла к Ремизову, протянула руку.

Проницательно глянув, он немедленно пожал её руку.

– Ремизов. Матвей Сергеевич. Купец первой гильдии. Коли вы профессор, так ведите меня к ней скорее!

– Мы от адреса пошли по адресу, – вставил Нилов, – чтобы только выяснить. А он вот как сорвался, нас в карету запихнул! – по-детски пожаловался Иван Сергеевич.

Вера еле сдержала смех. Дала господам докторам знак выйти и оставить её наедине с «медведем».

– Сядьте!

Ремизов, помедлив лишь мгновение, сел на указанный стул.

– Жива ваша гувернантка. Вы, насколько я разбираюсь – а я разбираюсь в таких, как вы! – и не перебивайте меня! – сподличали!

Он весь вспыхнул, затем уставился в пол обиженным ребёнком, если можно представить себе обиженного ребёнка таких размеров, который к тому же ревёт басом. Вдруг как-то грузно осел и с шумом втянул воздух.

– Вы ещё заревите! Хорошо, хорошо. Не сподличали, – Вера Игнатьевна налила стакан воды и подала ему. – Сострастничали. Что в случае этой совсем ещё девочки – одно и то же.

Ремизов одним махом опрокинул стакан, вскочил и заметался по кабинету.

– Я же знал! Знал, для какой дряни ей эти деньги! Я всё знал! Вы правы, я подлец, подлец! Я люблю её! Люблю с первого дня! А она стояла такая гордая, на всё готовая ради этого ничтожества. Что ж вы за бабский род дурной такой, а?! Я ей открылся. Я ей предложение сделал. А она мне про тысячи для этого никчёмного… – он на миг смутился, видимо окоротив готовое сорваться с языка грязное словцо. – Меня ж гордыня обуяла, вы поймите! Да-с! И желание ещё, да!

Он шлёпнулся на стул, всхлипнувший под ним, и сам налил из графина ещё стакан воды, опрокинул.

– Ну да, а «род дурной» – так уж непременно бабский! – проворчала Вера. Впрочем, без злобы.

– Я ужаснулся! Готова честь свою продать?! И замуж не надо, лишь бы какого-то… тьфу, червя, пиявку! – деньгами снабдить?!

– Нехитрый сюжет, Матвей Сергеевич. Гувернантка попросила шальную сумму для того, в кого она, как считала, была влюблена. Вы дали в обмен на девственность. Сомнительная сделка. Причём для вас. Ни одна девственность столько не стоит!

Вера не выдержала и рассмеялась довольно добродушно. Ремизов был крайне удивлён таковой реакцией. Тем более женщины. Пусть она сто раз профессор и доктор медицины. Он ошарашенно уставился на неё. Но Вера лишь плечами пожала.

– В юности я была влюблена в человека, чем-то похожего на вас. Яркого, богатого, страстного и гневливого. Я отдалась ему, потому что сама страстно желала этого. Поверьте, ваша гувернантка не продешевила, что бы ею ни двигало. Тем более двигало ею наверняка не то чувство, к которому вам бы стоило ревновать. Наверное, начиталась всякой романической чуши. Вы, господин Ремизов, полагаю, вдовец, коль скоро предложение делать изволили?

Он кивнул.

– Сколько она в вашем доме?

– Полгода. Я влюбился с первого взгляда, но…

– Но молча сопели в углу. Понятно.

– А этот субчик – какой-то её старый, чуть ни детский знакомец, на лодочке они, вишь, катались, не гребли, а целовались!

– Вот она и чувствовала себя обязанной, потому что ереси в прелестных головках чуть больше, чем ваты на еловых ветвях на детских праздниках. А тут вы ещё сопите в углу. Вы разве её насильничали?

– Что вы! С ума вы сошли?!

– Она отдавалась вам в слезах?

– Ни в коем случае, как бы я мог! Я взрослый и опытный мужчина, мне, право, неловко…

– Понятно, понятно, – Вера Игнатьевна старалась удержать подступающий смех. – Вы предложили ей замуж, она призналась в лирической чуши и в том, что должна спасти непременно «дорогого ей человека», это уж как водится. Вы дали денег. Она кинулась вам в объятия с благодарностью, а там уж всё естественным образом и случилось…

– Вроде того, – буркнул он с самым детским выражением лица.

– Ну, её-то «горе» понятно. Нэ-эрвы, – ёрнически протянула Вера Игнатьевна. – Тут ещё и отдалась, ах, до венца! Хоть в журнал «Нива», в литературное приложение, там такое любят.

– Утром её след простыл. Я места себе не находил. Я ещё с вечеру задумал, что проснусь первым, кофию сварю, булочки…

– Да-да, завтрак в постель! Это же просто мечта!

Вера Игнатьевна рассмеялась, перестав совсем себя сдерживать. Подошла к провинциально пышному буфету в стиле буль, собственности профессора Хохлова, который он категорически отказался забирать, потому как, видите ли, этот буфет должен стоять здесь и баста! Хотя подарен был лично Алексею Фёдоровичу спасённым им помещиком. Но старый добрый Хохлов упёрся: в клинике помещика спасал? В клинике буфет и остаётся. Шикарнейшая вещь между тем.

– Извините меня, Матвей Сергеевич! Это уже личное. Я над собой смеюсь. Нет ни одной женщины, сколько бы ей ни было лет и как бы умна и опытна она ни была, которая бы не мечтала о завтраке в постель.

Она налила две рюмки водки. Жестом пригласила Ремизова. Тот себя уговаривать не заставил. Ахнул севастопольскую стопку как напёрсток, профессор и отсалютовать не успела.

– Просыпаюсь – Еленочки след простыл. Я пока с ума сходил и справки наводил, тут уж и ваши доктора явились. Ну и я к вам. Вот.

– Она просто молодая дура, Матвей Сергеевич, – Вера Игнатьевна разлила по второй. – Не надо никого убивать, паче чаяния, или ещё как наказывать. Уход, забота и покой – и ваша возлюбленная невеста быстро придёт в норму. Может, и уже пришла, пока мы тут болтаем. Считайте, что вложили деньги в её образование: она узнала главное, что должна узнать женщина.

– Что же? – уставился он на неё с забавнейшим непосредственным любопытством.

– Отличие нелюбви от любви. И никогда не припоминайте ей ни денег, ни её глупости. Я знаю, что человеку ваших страстей это трудно. Я сама человек именно таких страстей. Но вы постарайтесь. Вы мужчина. И кое-что, не скрою, мужчинам удаётся лучше, чем женщинам.

– Что же? – Ремизов не спускал глаз с профессора, словно школьник.

– Любить, Матвей Сергеевич. Любить. Как бы парадоксально это ни прозвучало.

История этой летаргии закончилась хорошо. Но забавное происшествие, приключившееся при её разрешении, заслуживает внимания.

Вера Игнатьевна сопроводила господина Ремизова в палату, где находилась Елена Петровна. Он любезно распахнул перед профессором дверь и взору купчины предстало страшное: мужчина взгромоздился на женщину и… целовал её?! И после того…

Профессор немедленно вытолкала «медведя», пока он не пришёл в себя, закрыла двери и привалилась к ним спиной. Ремизов тут же начал колотить.

– Что вы творите?!

Вера очень старалась не расхохотаться. Это уже стало навязчивым желанием. Стоило бы, пожалуй, отойти куда-нибудь в сторонку, а лучше к Ивану Ильичу на конюшню, и вдоволь насмеяться. Иначе ещё впадёт в летаргию, как эта славная юная дурочка, гувернанточка. Вера Игнатьевна подозревала, что творит Владимир Сергеевич вовсе не то, чем могло показаться господину Ремизову. Ей было известно, разумеется, что два года назад Грегори Гриль успешно оживил человека методом непрямого массажа сердца. Его и делал Владимир Сергеевич супруге полицмейстера, чередуя ритмичные мощные движения руками, наложенными на грудину пациентки, с дыханием рот в рот.

– Вы что здесь, женщин насильничаете?! – рычал Ремизов за преградой.

Он всё-таки был слишком корпулентный и мощный, и Вера не удержала дверь. В палату ворвался Ремизов со взором горящим. Владимир Сергеевич как раз слез, если можно так выразиться, с тела жены полицмейстера.

– Безуспешно. Хотя меня и позвали сейчас же.

Ремизов попытался его скрутить.

– У кого что болит, – язвительно прокомментировала Вера, бросаясь на помощь Владимиру Сергеевичу. Против Ремизова он был, что Давид против Голиафа. Но помощь не понадобилась. Доктор Кравченко на удивление ловко скрутил купчину. Прежде Вера не имела возможности наблюдать таковые его навыки.

– Господин Ремизов, успокойтесь! Доктор Кравченко пытался оживить пациентку. И вы пустите его, Владимир Сергеевич. Он гувернантку свою любит.

– О, замечательно! Она как раз пришла в себя, и мы немедленно перевели её в другую палату. Покормили. Дали успокоительного. Спит, как дитя.

– Доктор Кравченко?! Владимир Сергеевич?! – Ремизов, выпущенный из захвата, нимало не смущённый, просиял. – Вы знаменитый опальный врач крейсера «Аврора»?! Позвольте пожать вам руку! Польщён! Пока есть такие люди, как вы…

Он действительно стал изо всех сил трясти руку Владимира Сергеевича. Тот болезненно поморщился. Вряд ли эти ощущения относились к физическим.

– Благодарю! Но вы только что хотели меня… не знаю что… наказать? За то, что вам показалось. И вот уже чуть руку мне ни выламываете в знак горячей… не знаю чего. Вы же не знаете ни меня, ни моих дел.

Ремизов, опомнившись, выпустил ладонь Владимира Сергеевича.

– Русский народ погубит собственная страстность! Мы же от первого барина до последнего холопа замешаны на хаосе, настояны на гневе и оттитрованы битвами! Разум, если у кого он и есть, и тому страстность застит. Вот вам сообщили самое главное для вас, как я понимаю. Что дорогое вам создание пришло в себя. И что вы? Сперва ринулись сражаться с воображаемым злодеем, а затем стали жать руку воображаемому же герою. Причём и злодей и герой – в одно мгновение! – для вас одна и та же персона. А я, может, не то и не другое. Я… я просто человек! – Владимир Сергеевич будто хотел сказать что-то ещё, но махнул рукой. Обратился к Вере Игнатьевне: – Профессор, я распоряжусь о теле и оформлю все бумаги. Полагаю, вы сами сообщите… – он кивнул головой в сторону тела Ольги.

– Да, конечно.

Вера Игнатьевна с новой стороны увидела Владимира Сергеевича. Вряд ли смерть супруги полицмейстера его поразила. Вряд ли с его опытом его поразила бы чья угодно смерть. Скорее всего, он и сам человек страстный. Не герой, не злодей. А самый что ни на есть обыкновенный человек, разрываемый страстями. Наверняка таким медведям, как Ремизов, проще. Здесь порычал, там лапами помахал, а тут – ласковый. Владимир Сергеевич Кравченко – человек необыкновенной масти. Обыкновенный человек необыкновенной масти.

Одно можно было сказать наверняка: Ремизов действительно любил свою гувернантку. А она любила его. Вере Игнатьевне пришлось присутствовать при чуде воссоединения. Хотя бы несколько первых минут из приличия. Эта гувернантка вытащила счастливый билет. Вера Игнатьевна очень надеялась, что не только кредитный. В голове у неё вертелось что-то ужасно пошлое, наподобие:

Учишь ты детей сопливых

По-французски букварю

И подмигивать готова,

Чтобы взял, хоть понмарю!

Но в наш век реформ великих

Не возьмёт и пономарь:

Надо, барышня, «толиких»,

Или снова за букварь…[65]

Господин Ремизов щедро пожертвовал клинике «Община Св. Георгия».

«Вот вы, драгоценный учитель мой, Алексей Фёдорович, полагали, что я не умею денег раздобыть. А извозчик прогадал, побоявшись назвать имя и адрес. Уж его Ремизов озолотил бы. Опять деньги мимо мужика, ну что ты будешь делать!»

Вера наконец рванула к Ивану Ильичу на конюшню. К своему персональному, так сказать, аналитическому психологу. Хотя бесовщина это всё. Иван Ильич – просто добрый, душевный мужик, друг. А психолог – известно кто.

Я психолог… о вот наука!..[66]

Глава XXI

Анастасия стояла перед зеркалом. Водопад густых белокурых волос, её огромная гордость. Некоторое время она смотрела на своё отражение. Нет, не это должно отличать женщину от мужчины! К чему сейчас лишнее неудобство, пожирающее тьму времени?! Она взяла в руки ножницы и начала недрогнувшей рукой остригать роскошь, за которую любая красавица эпохи Ренессанса продала бы душу, ни на мгновение не задумавшись.

Через полчаса, в чуть мешковато сидевшем на ней костюме старшего брата (какое счастье, нигде не давит, полная свобода движений!), она обшарила все ящики и сейфы в кабинете отца (она лет с девяти знала, что код – её собственный день рождения) и матери (матушка предпочла дату рождения первенца; господи, комплекс Электры стоило назвать комплексом Агамемнона[67], а эдипов комплекс – комплексом Иокасты[68]). Обнаружилось достаточное количество кредитных билетов, дорожных чеков. А у отца в сейфе нашёлся и дамский револьвер. Анастасия взяла его, холодно и с горечью усмехнувшись:

– Наркотики, яды – глупость какая! Так вернее!

С оружием Анастасия Андреевна управляться умела. Любимый папочка научил.

Она последний раз проверила наличие необходимых бумаг. Бросила прощальный взгляд на девическую спальню, признаться, обставленную отцом с любовью. Вздохнула. Но тут же припомнила, что именно здесь она и родила дитя противоестественной связи, и всякое доброе чувство в ней улетучилось. Даже не присев «на дорожку», она надела мужскую шляпу, взяла небольшой дорожный саквояж и вышла из комнаты, не оглядываясь.

Ночь была приятной, прохладной и совсем не страшной. Собственно, сама по себе ночь и не бывает страшной. Но бывает, что человек утрачивает чувство страха – это крайне необходимое для выживания чувство. Именно страх позволяет сориентировать и мобилизовать тело и разум перед лицом опасности. Бесстрашие не подвиг, но патология. В Анастасии Андреевне поломался один из важнейших эволюционных механизмов, а она и не заметила. Она бесстрашно шла ночными улицами в сторону вокзала с дорожным саквояжем.

Прооперированная Антонова лежала на кровати. Она ещё не пришла в сознание. Рядом сидел Александр Николаевич. Тихо вошла Вера Игнатьевна – он её не заметил, что позволило ей некоторое время наблюдать за ним. Наконец, он почувствовал присутствие человека – как все мы в одиночестве, тишине и полумраке чувствуем присутствие другой особи нашего вида. Обернулся.

– Вера Игнатьевна?

– Как она?

– Всё ещё в летаргии. Хотя мощный выброс эндогенной биохимии, спровоцированный нашим вмешательством, должен был что-то изменить к лучшему…

– Или к худшему.

– Но она же молода!

– Истощена тяжёлыми родами, раздавлена смертью ребёнка. Предыдущая жизнь явно не баловала молоком и мёдом.

Некоторое время доктора молчали.

– Вера, – тихо сказал Александр Николаевич. – Я должен тебе кое в чём признаться.

Он сказал это так проникновенно. Несчастный молодой дурачок! Если бы Вера знала, что он жаждет облегчить душу, признавшись ей в объятиях и одном-единственном поцелуе с Асей, она бы, пожалуй, расхохоталась. Хотя нет, просто улыбнулась бы. Он же был прекрасным добрым мальчиком, несмотря на некогда регулярные посещения борделя. Это же, ах ты ж господи, пресловутое c'est autre chose![69] Там всё было просто и понятно: товар vs купец.

Тут же Сашеньку Белозерского жёг грех, потому что в мыслях же было, пусть и недолго. Было! Значит, согрешил! И чувствовал себя виноватым перед Верой, которую любил. Или боготворил. Или и то и другое. Или не то и не другое. Одно можно сказать точно: Вера Игнатьевна была его первой любовью. Ему искренне хотелось, чтобы она оставалась его любовью навсегда.

Вера ласково улыбнулась:

– Я тоже обязана тебе кое в чём признаться. Боюсь, в чём бы ты ни хотел признаться мне, я любое твоё признание приму куда спокойней. А вот ты, опасаюсь, не сможешь обуздать ту самую чёртову русскую страстность. Как бы там ни было, мы, выходит, хотим что-то друг другу сообщить. Раз ты проявил инициативу, тебе и начинать. Прошу!

Вера взяла табурет и присела напротив него.

– Вера, я… – Александр Николаевич набрал воздуху. – Я… – у него всё ещё не хватало решимости.

Вера не позволяла себе его торопить или насмехаться. Она всеми фибрами души желала, чтобы он признался ей в том, что влюбился в другую или в чём-то подобном. Даже самые бедовые представители рода человеческого нет-нет да и пожелают себе индульгенции. Или не себе: мальчику же легче. То есть не легче, а лучше!

– Вера, я чуть не поддался искушению…

В этот момент в палату вошли сыскные. Тот, что постарше, не поздоровавшись, с безупречной вежливостью и одновременно с непререкаемостью (так уметь надо, не каждому дано, хотя с годами можно выковать сие умение) обратился непосредственно к Белозерскому:

– Господин Белозерский Александр Николаевич?

Александр Николаевич растерянно кивнул. Вера Игнатьевна встала, он немедля поднялся следом. В отличие от своего молодого друга, любовника и подчинённого, она хорошо была знакома с этой породой законников и знала, чего ожидать.

– Вы задержаны по подозрению в деяниях, указанных в разделе пятом Уложения о наказаниях уголовных и исправительных.

Первый сыскарь произнёс это изысканно-строго. Так, что его можно было понять двояко: я при исполнении и надеюсь на встречное понимание важности моей миссии. А можно и так: попробуй не подчинись.

Александр Николаевич ошарашенно поглядел на Веру Игнатьевну. Она взяла его за руку, сжала ободряюще и успокаивающе. Ничего не успела сказать. Выступил второй сыскарь тоном дружески-угрожающим – так сказать, исполняя партитуру в более широком диапазоне, но с меньшей чистотой интонации:

– Предлагаю не поднимать шуму и не оказывать сопротивления. И мы отнесёмся к экскортированию вашей особы с полнейшим почтением.

Вера Игнатьевна выступила вперёд, затолкав Сашу себе за спину.

– Господа, это какая-то чудовищная ошибка!

Первый сыскной протянул Вере Игнатьевне бумагу:

– Никаких ошибок, профессор Данзайр. Прошу ознакомиться. Вера Игнатьевна пробежала ордер. Всё было оформлено верно.

– Ты – ни слова. Молча отправляешься с этими господами! – адресовалась она Белозерскому. – Я буду вас сопровождать, – это было высказано первому сыскному.

Тот кивнул.

Тут-то с цыганским выходом несчастная родильница Антонова и выдала мощное двигательное возбуждение. Вера Игнатьевна и Александр Николаевич бросились к пациентке.

– Никак не можем допустить к практике!

Оба сыскных подступили к Александру Николаевичу, который тут же, разумеется, попытался оказать сопротивление. Зря ли столько спортом занимался?! Но Вера пронзила его ледяным взглядом, будто приказала консолидироваться.

– Не усугубляй! Я всё решу! Всё! Сперва здесь. Забирайте его! И хоть синяк на нём будет! А ладно, сами знаете и не поставите.

Первый сыскной улыбнулся Вере Игнатьевне будто старый товарищ.

Полицмейстер сидел за столом в своём кабинете и сосредоточенно писал с суровым выражением лица. В кабинет ворвалась княгиня Данзайр, оттолкнув дежурного от дверей. Андрей Прокофьевич жестом велел последнему не вмешиваться. Вера от души хлопнула дверью. Пока шла к столу, чуть успокоилась. Наклонилась близко-близко и тихо выдохнула:

– Ты что творишь, подлец?! Для чего это шапито?

– Присядь, Вера Игнатьевна, успокойся. Ничего не будет с твоим малышом. Подержат до утра и отпустят.

– Ты зачем дело завёл?! Обыск этот… Совсем совесть потерял?

– Вера, не дави. Не я его к осмотру Анастасии привлекал. Не я его к себе в дом притащил. Ты вскорости галантишку из своих нежных рук выпустишь или выкинешь – что больше в твоём характере, а? Ты же после Покровского всем мужикам мстишь, – хмыкнул он. – Не дай бог тебя первой оставят! Упаси боже тебя разлюбят! О, нет! Этого ты не допустишь! Ты всегда должна первой пинка под зад выписать! Ни разу ещё проколов не было, ага? А мальчонка-то увяз в тебе по уши. Затаит. Как его запасной фактик для влияния на тебя.

– Ох, всех-то ты по себе судишь, Андрей Прокофьевич! – Вера внезапно успокоилась. Присела. – Потому психология у тебя примитивная.

– Она поголовно примитивная, Веруша. За исключением редких экземпляров. И то, знаешь, в чём-то таком, узеньком. А что до дела: я завёл – я и в долгий ящик положу. Пусть лежит себе. Оно каши не просит. Мало ли! Младшенький Белозерский видел и слышал достаточно, чтобы разрушить мою жизнь.

– Андрей, твоя жизнь и так разрушена! Просто ты в шоковом состоянии, потому и не осознаёшь этого. Ты правда полагаешь, что, заперев пусть всего на одну ночь сына могущественного человека, ты как-то отремонтируешь свою жизнь?! – Вера горько усмехнулась.

– На могущественного человека у меня тоже всякое имеется.

Андрей Прокофьевич достал из ящика стола бумажку, положил перед Верой.

– Следовало бы в ведомство господина Вержейского передать для санитарно-эпидемиологического расследования на фабриках Белозерского в части заразных болезней и сифилиса. Ну да мало ли в империи сифилитиков! Пусть у меня полежит. И глубокоуважаемому господину Белозерскому Николаю Александровичу никакой мороки. И мне – информация.

– Это же бланк нашей клиники! Как он к тебе попал?![70]

– Я тебе, Вера Игнатьевна, по старой нашей дружбе так подскажу: ты всех подозревай, скопом. Так надёжней.

– Не могут все скотами быть! Это у тебя, получается, и на меня такая папочка имеется? Может, и филёры за мной ходят?

– Нет бюджетов таких у нас. Тут, знаешь, всё больше на добровольных чистосердечных началах, – Андрей Прокофьевич рассмеялся. – Веруша, у тебя такое брезгливое лицо, будто ты сама в крови по локти не бывала.

– У меня лицо и в дерьме бывало. Да только так гадливо не становилось.

Андрей Прокофьевич поднялся. Принял официальный вид. Замечание княгини его обидело. Но виду он не подал.

– С тебя все опалы сняты. Ты – депутат Думы. Не у тебя на фабрике сифилитики конфеты изготовляют. Не у тебя дома и запрещённые операции производятся.

– А то ты не знаешь, что я их делаю!

Вера тоже поднялась. Он проводил её к выходу.

– Важно не само знание, а умение его использовать. Тебе ли, женщине-врачу, учёному – этого не ведать!

– Откуда ты узнал, что у Белозерского на дому… учебная комната?

– У вас – своя этика и деонтология; у нас – своя.

Андрей Прокофьевич поцеловал Вере Игнатьевне руку. Она смотрела на него завороженно, силясь припомнить что-то важное.

– Андрей! Ольга же умерла! Не вышла из летаргии. Моя диагностическая ошибка. Впрочем, на исход диагностика не влияет.

– Она полжизни в летаргии пребывала. У неё не бытие было, а секунды между вечностями. Наркотики дают мощную иллюзию всплеска жизни. Потом – та самая варанья вечность. Снова секунда иллюзий. И ты снова – ящер. Эти мгновения возбуждений к жизни ужасно старят человека, и он снова уходит в летаргию ящера. Человеческой жизни у наркомана на круг максимум одна ночь… Что ты с таким удивлением на меня смотришь? Я долгие годы жил рядом с наркоманкой.

– И ничего не делал! Я не оттого удивляюсь, Андрюша, что ты так хорошо понимаешь про дурман. А оттого, что ты сам рептилия.

– Царствие ей небесное! Спасибо, профессор, что сделали всё, что могли. И не извольте беспокоиться, княгиня, вы и ваш фаворит – вне опасности. Это всего лишь превенция. Да-да, и ваше и наше ремёсла схожи куда больше, чем кажется. Главное – профилактика, социальная гигиена! Как утверждал в своём великолепном докладе господин Кравченко[71]. Я присутствовал, был восхищён, аплодировал. Во-первых, потому как инициирован доклад был чудовищным криминальным происшествием. Во-вторых, поскольку искренне восхищаюсь выдержкой доктора военной медицины Кравченко Владимира Сергеевича.

Он поклонился и распахнул перед Верой дверь. Вера Игнатьевна мягко прикрыла дверь. Она вспомнила того юношу, которого обожала в детстве. Он просто не мог стать таким!

– Андрюша! У тебя всё-таки жена умерла.

– Ох ты! Тебя стали беспокоить формальности, приличия?

Несмотря на ироничный тон, улыбнулся он так, как улыбался в молодости. (Он умел чуять момент. Играть. Не был он ни рептилией, ни подлецом.)

– Разумеется, всё будет по высшему разряду. Похороны жены полицмейстера – не кот чихнул.

– У тебя трое детей.

– Как выяснилось: четверо.

– Ты нужен дочери! Что бы между вами ни было. Ты же её обожал! Ей трудно!

– Кто тебе сказал, что сейчас не обожаю? Просто я уже бессилен. Что со злобой бессилен, что с обожанием. Почём ты знаешь, насколько обожал тебя твой отец? Можешь себе представить, глупая ты женщина, что обожал он тебя настолько же, насколько и ненавидел? Но вот ты передо мной. Красивая. Успешная. Профессор. Депутат Думы первого созыва. Невероятно, не правда ли? Анастасия ушла из дому – горничная звонила, рыдала. Я не буду ни искать, ни возвращать. Или выплывет. Или утонет. При младшей – гувернантка и няньки. Всё, что у меня осталось, моя дорогая подруга, – работа. И репутация. И твой щенок мою репутацию не разрушит.

– Он бы и так не… Не такой он человек, Андрей Прокофьевич!

– Все мы поначалу не такие человеки.

– Ладно. Хорошо, – Вера развела руками. – Я не понимаю, но принимаю. Я не знаю, чем ему это грозит, но если хоть чем-то, так и я про тебя многое знаю. А сейчас отпусти его, не держи ночь. Мне он этой ночью нужен. Считай, я тебя шантажирую. Если не отпустишь, я…

Андрей Прокофьевич ухмыльнулся. Чмокнул Веру в щёку.

– Бери, бери!

Вера Игнатьевна и Александр Николаевич прогуливались по хорошо освещённой набережной. Белозерский был слегка пришиблен. Процедура оформления – новый и весьма неожиданный опыт.

– Что это было? Зачем? Почему? – прорвало его. Он со всхлипом втянул воздух.

– Ты ещё заплачь давай! Мне более всего жаль Василия Андреевича. Я ему позвонила. А должен был ты! Но у тебя же переживания, самокопание. Нарцисс!

– Ой да! Я же читал протокол обыска-изъятия. Он же в понятых. Господи, какое противное слово!

– Это, Саша, была акция демонстрации короткого поводка и строгого ошейника. В твоём случае совершенно лишняя. Но всё же хорошо, что я акушерские и гинекологические инструменты все в клинику пристроила. В принципе, ничего бы и не было доказуемо. Но меня теперь волнует: кто донёс? Мало мне других подозрений… – она замолчала, чуть не сболтнула лишнего. – Впрочем, мог и туману нагнать. Понятно же, что у врача всегда что-нибудь да найдётся, а не найдётся – так придумают. Я тебе говорила прочитать…

– Я прочитал, – буркнул Белозерский. – И ещё с десяток процессов изучил.

– В общем, ничегошеньки бы тебе не вменили. Помощь на дому, к тому же на безвозмездной основе. Если бы не твоя «классная комната», племяннице Хохлова бы не жить, а она дочь известного отца[72]. Так что исключительно демонстрация силы. Чтобы надпочечники в тонусе были.

– Что Антонова?

– Судороги купировали магнезией. Пока стабильно. Сегодня Владимир Сергеевич ответственный дежурный, так что можно расслабиться. Надо же хоть иногда не думать о клинике. Хотя бы когда там Кравченко, – Вера хмыкнула. – Хотя бы о лечебной части.

– Вер, сходим в ресторан, а? Просто пожрать, извини. Жутко проголодался из-за всего этого. Волчий аппетит. Не домой же. Там Василий Андреевич. А то и папа. Хотя он ненадолго вроде уехать должен был. Мне с Василием Андреевичем сейчас объясняться не хочется. Давай поедим. Как нормальные мужчина и женщина. Могу я, ёлки-палки, зелёные моталки, пригласить тебя в ресторан?

Всё-таки отец и сын были копией друг друга.

Вера решилась. Дальше затягивать было некуда, да и незачем.

– Хорошо. Я принимаю твоё предложение. Я пойду с тобой в ресторан. Только прежде ответь мне на несколько вопросов.

Он кивнул.

– Мы помолвлены?

– Ты замужем!

– Значит, нет?

– Вера, ну что за детство?!

– Ответь!

– Нет, мы не помолвлены.

– Я обещала тебе хранить верность или любовь до гроба?

– Нет.

– Перечисли, не задумываясь, самых главных людей в твоей жизни в порядке убывания. Я сказала: не задумываясь! – она резко дала ему пощёчину. Просто переключить регистры. Не больно, не обидно. Неожиданно.

– Эй! – рявкнул он, остановившись. – Папа, Василь Андреич, ты!..

Он запнулся. Да, не шлёпни она его так вдруг, он бы иначе выстроил ментальную конструкцию.

– Нет! Но я же не в этом смысле. Это же из разных категорий, – залопотал он, невероятно смутившись.

Он ещё больше смутился, когда Вера ласково поцеловала его в ту щёку, по которой прежде огрела. Затем взяла под руку. Они пошли.

– Ты мне сегодня что-то хотел сказать, в чём-то признаться. Но это неважно. Сейчас только и только ресторан. Я тоже голодна, как волчица. К слову, я переспала с твоим папой.

Глава XXII

Вечером следующего дня отец и сын Белозерские сидели у камина. Пепельницы переполнены, ковёр усыпан пеплом. Одна бутылка коньяка пуста, другая – ополовинена. Сюртуки и жилеты расстёгнуты, галстуки отброшены. Ни дать ни взять: холостяцкая вечеринка.

Однако же не первый час шла беседа. Неизвестно, как всё началось, но сейчас младший Белозерский выглядел человеком немалого самообладания. Как ему это далось, одному богу известно. Так что, окажись тут в эту минуту сторонний наблюдатель (хотя даже Василию Андреевичу было строго-настрого велено не беспокоить, хоть бы и дом загорелся!), он бы решил, что здесь необременительная беседа взрослых мужчин, любящих и уважающих друг друга. Если взаимному уважению что и мешает, то, как положено, слишком сильная любовь друг к другу. Во всяком случае старший старается припрятывать любовь, заставляющую его бесконечно опекать мужчину младшего, более ранимого, неопытного.

Николай Александрович наполнил бокалы.

– Саша, ты твёрдо решил?

– Да, папа.

– Это же не из-за… – Николай Александрович запнулся на мгновение, – не из-за обысков этих несуразных?! Ты никогда не сможешь поставить меня под удар! Я – отец, и я за тебя в ответе. Я бы сам разобрался.

– Нет, не из-за! – Саша щедро глотнул коньяка. – А потому, что я хочу наконец сам с собой разобраться, папа. Так что никаких гипотетических «из-за».

Отсалютовав сыну с кривоватым выражением фасона «шутку понял», отец сделал не менее щедрый глоток. Некоторое время молчали.

– Купим тебе хорошую квартиру, приличествующую молодому человеку твоего положения…

Саша жестом оборвал отца, состроив саркастичную гримасу:

– Молодому человеку моего положения приличествуют именно что обыкновенные меблированные комнаты. Я же врач, чёрт побери! Одно из самых бесправных сословий. Так что никаких ресторанов! Урезаем рацион!

Младший Белозерский вскочил, стал расхаживать, сарказм куда-то испарился. Он вдруг весь искренне воодушевился:

– Я обязан жить так, как живут Концевич, Нилов, Порудоминский, как подавляющее большинство врачей нашей огромнейшей империи. Жить на свои средства, а не пользоваться твоими счетами. Разве не так становятся мужчиной?!

Николай Александрович держал серьёзную мину, но ироническая искорка прыснула из глаз. Хорошо, что Саша не видел. Кого бы не рассмешил сей запоздалый кризис взросления? Эдакий противоречивый настой из нигилизма с самоотречением или бравура с бахвальством – тут как повернуть.

– Но мерседес, как прибудет, я себе оставлю. Я рассчитаюсь с тобой, – тут же добавил Сашенька скороговоркой.

Закашлявшись, чтобы не рассмеяться, Николай Александрович махнул рукой. А Саша, остановившийся аккурат напротив отца, внезапно рухнул на пол и… зарыдал, уткнувшись отцу в колени. Будто маленький. Это на мгновение обескуражило старшего Белозерского. Отец стал гладить сына по голове, как бывало в Сашины пять лет. И хорошо, что сын не видел выражения его лица. Николая Александровича разрывало множество чувств.

Конечно же, он любил и жалел сына. Но ему нравилась женщина, которая нравилась сыну. Что ни сделай, что ни скажи – всё будет не то, не то и не то! Но совсем молчать тоже было нехорошо сейчас.

– Я же не знал, что у вас… – осторожно начал старший.

Младший в ответ мотнул головой, не прекращая рыдать. Только крепче прижался.

– Что у вас вообще что-то!

– Она меня не лю-у-убит! – проревел Сашенька отцу в брючины.

– О господи, горюшко моё! – пробормотал отец, поцеловал сына в макушку и отстранил от себя. – Хватит слёзы лить. Взрослый мальчик! Весь гардероб мне промочил. Давай налей ещё, закури. Вот, молодец!

Сам раскурив сигару, Николай Александрович продолжил:

– Послушай, это важно. Вера Игнатьевна никого не любит. Ну… в том самом, как бы это… батюшки святы!., сакральном смысле. Ох, лучше бы я баржу тащил, чем разговоры эти разговаривать! Но это важно, потому постарайся уловить, понять, я пытаюсь быть доходчивым, но тебе действительно может просто не хватить опыта. Воспользуйся тем, что Вера Игнатьевна в тебе хвалила: предчувствие, смекалку природную, – Николай Александрович отметил, как у молодого дурака вспыхнули глаза при упоминании похвалы от Веры. Что делать, такое оно, болезненное мужское взросление. – Вера Игнатьевна утратила способность влюбляться и любить. Она увлекающийся человек, человек горячий, страстный, ураган – тут спору нет. Ей нравится то, что происходит между мужчиной и женщиной. Но она не может полюбить…

Отца перебили не столько слова, сколько отчаяние на лице сына:

– Почему ты так уверен?

– Она мне сама сказала. После. Мы болтали…

Александр Николаевич снова вскочил и принялся бороздить ковёр, выкрикнув совершенно по-мальчишески:

– Вот! Видишь? С тобой она, значит, болтала! После! А я!..

Всё это попахивало абсурдом. Старший стал раздражаться. Не пять Сашеньке давно. Давно и не пятнадцать!

– А ты умеешь слушать? – рявкнул отец. – Нет, я тебя люблю, ты хороший мальчик, и я так говорю вовсе не потому, что ты мой сын. Но, Саша!.. Перестань мельтешить! Сядь!

Александр Николаевич с размаху шлёпнулся в кресло. Вот и Вера часто говорила ему: перестань мельтешить!

– Но, Саша, Саша. Если тебя не любят… Если тебя пока не любят – необходимо стать другом. Надёжным, верным, задушевным другом. А это, знаешь ли, похлеще задачка, чем… А друзья, Саша, умеют слушать! Ты же этого пока не умеешь. Я битых два часа, дорогой мой, выдерживал твои истерики, когда ты был готов расшибить и себя, и, соответственно, меня, но!.. Саша! Спросил ли ты меня: что я чувствую в связи со всем произошедшим?! И я не думаю, Александр, что с Верой Игнатьевной ты вёл и ведёшь себя как-то иначе. Понимаешь, какой тонкий момент толщиной со шпалу! А она тебе не отец! Да и я тебе в подобной ситуации не отец, а мужчина! Хотелось бы быть тебе и старшим товарищем, и другом, но я вынужден… Я вынужден быть тебе отцом! Всю дорогу представляя, что тебе пять, а я подлейшим образом забрал твою любимейшую куклу. Но тебе не пять, и Вера – не кукла! И я не подлец. И хоть сто раз я тебе друг и тысячу раз отец, я прежде всего мужчина.

Он налил себе ещё коньяка и ахнул залпом до дна. Саша похлопал густыми ресницами и по-детски спросил, как спрашивают старших товарищей, как сподручней нырять с пирса:

– Мне надо стать её другом?

Хорошо, Николай Александрович успел проглотить коньяк. Потому не подавился, а вольно расхохотался от души:

– Сын! Это моя программа!

Он встал, подошёл к Саше, присел рядом с креслом, притянул сына к себе, поцеловал в висок. Сказал ласково, но твёрдо, как умеют только самодостаточные взрослые мужчины:

– Я всегда твой отец. Даже если эта баба мне нужнее. И о самом главном: какими бы неверными мотивами ни было вызвано твоё желание сепарации – это верное желание. Тебе действительно давно пора испытать себя и понять себестоимость. Не профессиональную, но витальную.

Он отпустил сына, встал и добавил шутливо:

– Мерседес этому не помешает. Хотя и вряд ли поможет. Не вздумай со мной рассчитываться, даже если каким-то чудом сможешь. Это подарок. Я не делаю подарков, если не хочу. А когда я хочу, Саша, я всегда делаю. Я надеюсь, ты понял, что последняя сентенция не о подарках.

Николай Александрович пнул сына в плечо. Александр Николаевич вскочил и пнул отца в ответ. Между ними завязалась шутливая потасовка. Здесь отец мог позволить себе поддаться сыну. А вот два часа назад, когда Саша накинулся на папеньку с кулаками, он его в момент в бараний рог свернул, тот и мяукнуть не успел.

Василий Андреевич сидел в холле при полном параде, несмотря на весьма позднее время. Хозяева не спят, значит и ему не положено. Он, разумеется, всё знал и отделение Александра Николаевича разумом одобрял. Но на душе его было неспокойно, как неспокойно на душе у мамаши, у которой отбирают дитятю. Ему самому было смешно, но менее волнительно от смеха не становилось. Потому для успокоения он читал сейчас биографию генерал-фельдмаршала, князя Михаила Семёновича Воронцова, написанную Михаилом Павловичем Щербининым. Михаил Семёнович уж куда почище купцов Белозерских был, а самостоятельную жизнь, полную великих подвигов, начал в девятнадцать лет, причём с низов, сознательно отказавшись от всех привилегий, положенных по рождению.

По лестнице спускался Александр Николаевич с небольшим дорожным кожаным саквояжем. Василий Андреевич поспешно отложил книгу и бросился к молодому барину, мысленно обругав себя «наседкой». Ещё бы по-бабьи завыл: «Не пущу!» Тьфу, да и только!

– Зачем же в ночь?! Утром бы! Чего вещей так мало? А и правда, вот и Михаил Семёнович ко двору явились с одним небольшим чемоданом, чем вызвали недовольство…

Поставив саквояж, Саша обнял Василия Андреевича, не дав тому продолжить.

– Что ты, родной мой! Я же не на планету Сатурн отправляюсь! Помнишь, ты в детстве любил мне читать «Микромегас»? Я тут буквально за углом буду.

Александр Николаевич поцеловал Василия Андреевича в висок, как недавно поцеловал его самого батюшка. Это здоровенное купеческое мужичьё умело быть невероятно ласковым. От души, от природы, а не по надобности в управлении родными, близкими и окружающими. Впрочем, иногда душевные движения и надобности совпадают: и так случается с иными в роду человеческом. Хотя и всё реже. Всё чаще делаются нынче фальшивыми люди. Да их ещё и специально фальши обучают. Тысячелетиями! Как тут выстоять? Однако же выстаивает род людской благодаря крепкому семени таких вот.

Василий Андреевич всхлипнул. Саша отпустил его и, чтобы как-то сгладить неловкость (он знал, что Василию Андреевичу не хотелось бы, чтобы его слабость была заметна), бросился к стулу за книгой.

– Героем войны двенадцатого года, благоустроителем Юга России и Кавказа мне не бывать, но спасибо, что напомнил! Нужная книга в нужное время дорогого стоит, – Саша открыл том и уважительно посмотрел на портрет Воронцова. – Я возьму, Василий Андреевич? Это выдающаяся жизнь! – Александр Николаевич потряс книгой. – Весомый аргумент! Я быстро читаю, ты знаешь, днями занесу. Не провожай, я не маленький, замок не поломаю.

– Александр Николаевич, постой!

Василий Андреевич бегом сорвался к себе, вернулся с куклой:

– Ваша Вера!

Саша взял куклу, печально улыбнувшись. Ещё раз поцеловал своего старого Василия и ушёл.

Получаса не миновало, как он зашёл в грязный двор доходного дома. В таких квартируются студенты, мелкие чиновники. Вспомнилось Александру Николаевичу «Преступление и наказание». Сорок лет роману, а воз и ныне там. Есть вечные ценности. Вот и пьяная драчка, за которой равнодушно наблюдает нетрезвый дворник. Из парадного вышли заляпанные краской работяги. Саша, вздрогнув, мысленно послал к чёрту Достоевского. Что было совершенно излишним, поскольку ни в чём не повинный, кроме своего таланта, Фёдор Михайлович был четверть века как упокоен. А замучившая его чокнутая бабёнка «доедает» давно сбежавшего от неё Василия Розанова. Вот тебе и получи Логосом по половой любви, раз ты считал, что это и есть его высшее проявление!

Продолжалась материализация мира «Преступления и наказания» (ох, зря Александр Николаевич ещё и Логос в свои плохо структурированные мысли-смыслы заплёл!). К Белозерскому подбежала девчонка – ни дать ни взять дочка Мармеладовой. «Из господ» в крайней степени нищеты. Одета была чисто и опрятно, но практически в ветошь. Девчонка с непосредственной детской жадностью уставилась на куклу, которую Александр Николаевич нёс под мышкой. Но, памятуя о хорошем воспитании, она присела в книксене и поздоровалась:

– Здравствуйте!

У неё был славный бойкий голос, блестящие умные глаза. Саша поклонился ей, как взрослой даме (этого-то она и ждала от него):

– Добрый вечер, мадемуазель!

– Мадемуазель Камаргина! – степенно представилась девчонка. После чего разразилась «пулемётной очередью»[73]. В её речи, напоминающей скороговорку, интонации взрослых перемежались с искренней отсебятиной. – У мамы и братика с сестрицей другая фамилия, а у меня папина! Папочка умер, и мама снова вышла замуж. Мамин муж очень хороший человек, но его зажимают, он совсем не двигается, во всех шахматных ходах по службе он вечно получает мат! Потому мы вынуждены содержать себя крайне скромно, иначе мы никогда не оказались бы в этом вертепе. Мамин муж пьёт, но я его обожаю, он добрейший, добрейший! Я папочку не сильно помню, совсем не помню, правду говоря, потому считаю маминого мужа папочкой. Но она мне запрещает его так называть, потому что мой папа был состоятельный человек, из чистых господ, дворянин. А мамин муж тоже дворянин, но мелкий, в табели о рангах сущая тля; пьёт от несчастий.

Александр Николаевич встряхнул головой. Угрюмый Питер Достоевского зло подшучивал над ним, великовозрастным сытым барчуком. Девчонка не отрывала взгляда от куклы, потому он протянул ей сокровище, ласково улыбнувшись:

– Это Вера. Ей нужна хозяйка.

Ах, каким светом вспыхнули глазищи мадемуазель Камаргиной! Саша собрал всю волю в кулак, чтобы не разрыдаться. Чтобы не схватить эту девчонку, не унести её из этого тухлого мрака. Девчонка тоже собрала волю в кулак и жалко выдавила, ломая себя (в надежде, что чудо всё-таки свершится):

– Я не могу брать подарки от незнакомцев. Это неприлично.

– Примите мои извинения, мадемуазель Камаргина. Я был непростительно невежлив, – Александр Николаевич церемонно поклонился. – Доктор Белозерский! Вот, теперь я знакомец. А кукла не подарок, скорее наоборот – ноша. Она нуждается в заботе, которую я ей совершенно не могу обеспечить. Вы меня очень обяжете…

Мадемуазель Камаргина не выдержала столь долгой речи и запросто взяла куклу. Она немедленно унеслась бы нянчиться с ней, но мамаша вдолбила ей необходимость непременно поддерживать светскую беседу. Так что она уютно устроила куклу у себя на руках и осталась. К тому же здесь присутствовало искреннее детское любопытство. А ещё: девочка давно не встречала хорошо воспитанных, вежливых людей.

– Почему вы не можете обеспечить ей заботу? Вы человек со средствами, – мадемуазель Камаргина окинула взглядом, очевидно срисованным с мамаши, костюм Белозерского.

– Я почти всё время работаю. А детям и куклам нужны не только наряды и еда, но и внимание, образование, разговоры по душам.

– Еда иногда всего нужнее! – заметила девчонка таким тоном, что у Белозерского сдавило горло, и если бы он не боялся оскорбить мадемуазель Камаргину, он бы немедленно понёсся в лавку и накупил бы всего-всего… И платье бы ей, и ботиночки! Не девочка же, куколка, невероятная красавица!

– Как её зовут? – звонкий голосок мадемуазель Камаргиной вытащил Александра Николаевича из бездны.

– Вера.

– Она вам точно-точно больше без надобности, ваша Вера? – жизненной опытности в этой крохе было поболе, нежели в наследнике кондитерской империи. – Не то, бывает, дадут, а потом и спохватятся. Маменьке как-то для меня вещи дали, а потом маменька выразила недовольство поведением благодетелей, так они всё и забрали. Но вы не подумайте! – тут же добавила она другим тоном, видимо, маменькиным. – Мы благородные, нам подачки без нужды!

– Теперь это ваша Вера, мадемуазель Камаргина. Если маменька спросит, скажите, что вы оказали честь доктору Белозерскому, что квартирует с сегодняшнего дня с доктором Концевичем. Оказали честь, согласившись удочерить его куклу. Маменька ваша может лично в сём удостовериться в любое удобное для неё время.

Тут Александр Николаевич спохватился:

– Почему ты одна ночью во дворе?!

– Дмитрия Петровича мы знаем, – словно не заметив его вопроса, важно произнесла мадемуазель Камаргина. – Он маменьку от чахотки пользует. Спасибо вам за Веру, я буду хорошо заботиться о ней!

Мадемуазель Камаргина выпорхнула со двора.

Белозерский подошёл к дворнику. Тот и дожидаться вопроса не стал.

– Мамаша ихняя девчонку за папашей посылает. А та сама в трактир боится, сообразительная! Она с сыном булочника втихаря дружится, тем и жива, что малец за ней ухаживает. С детства знает, что бабу для начала надо прикормить! Она часок сейчас там посидит, потом вернётся. Мамаша бы ей смертную порку устроила, кабы прознала про такие дела. Оно ж ей простой пекарь не по рангу, даже с малолетства – не смей! Сама в таком омуте, что глубже некуда, а туда же! – говорил хмельной дворник, нетвёрдо расставляя слова, но суждения его были ясны. Он, в отличие от философа Василия Розанова, не путал онтологическое содержание Логоса с половым вопросом (являющимся, по всей очевидности, исключительно следствием фундаментальной первопричины, основополагающим принципом бытия: хлебом насущным в самом буквальном смысле). Чётко и структурированно понимал дворник метафизику экзистенции.

Концевич встретил Белозерского в тесной тёмной прихожей.

– Заходи, заходи! – поприветствовал он коллегу. – Обитель немного отличается от привычных тебе хором, но…

– Митя, перестань ёрничать! – упавшим голосом перебил Александр Николаевич.

Концевич моментально стал мил и прост, неожиданно обаятелен.

– Прости! Но если ты решительно намерен вписаться в рамки жалованья, лучшего варианта тебе не найти. И меня ты изрядно выручишь. Самому мне целую квартиру не потянуть, а сосед намедни съехал.

– Куда? – механически поинтересовался Белозерский.

– Прямиком в мертвецкую. Славный был парень, на юридическом учился. Талантище. Языков знал дюжину. Да вот запойный. И не из таких, кто тихо пьёт положенное время, бурча в кругу близких или сам с собой. А из тех, кто на поиск приключений отправляется. Нашёл, само собой. Порезали в подворотне. Пройдём во хоромы, что ли!

Александр Николаевич твёрдо решил ничему не удивляться. Он и прежде знал, что жизнь разная. Он много читал. Не слеп. Не в коконе живёт. Он же врач! Он видел в университетской клинике изнанку жизни. Но… нет. Оказалось, что в коконе, подглядывая оттуда через проверченные дырочки.

Зашли в комнату. Концевич зажёг керосинку. Полумрак слегка пожелтел. Обшарпанное помещение. Колченогая мебель, самая необходимая: кровать, стол, стул. Чудовищно грязное окно. Наверное, и всё остальное такое же, так что и хорошо, что полумрак. Дмитрий Петрович цепко наблюдал за Белозерским. И таиться не надо было. Александр Николаевич все силы бросил на то, чтобы справиться с серией настигших его культурных шоков. Но он хорошо держал удар, боксировать учился у Эрнеста Ивановича Лусталло. Правда, русский кулачный бой был Сашке как-то ближе, но отец настоял на французском боксе, включив эту дисциплину в прочие спортивные занятия сына.

– Обстановка самая спартанская! – пошутил он, поставив саквояж на стол. На пол не рискнул. Протянул руку Концевичу: – Привет, сосед!

– Остаёшься, значит? Ну, с новосельицем!

Пожали друг другу руки.

– Переезд полагается спрыснуть! – тоном, не терпящим возражений, заявил Белозерский.

Концевич и не возражал. Он надеялся, что Белозерский поведёт его в «Палкин». Но Александр Николаевич твёрдо решил не выходить из положенного ресурса и потащил Дмитрия Петровича в тот самый трактир, где они однажды уже побывали. Признаться, отчасти Белозерским двигало то, что ему там понравилось, как это ни удивительно. А после он и к Вере Игнатьевне заявился, на коленках ползал, пьяный в дым, весёлый и счастливый.

Он запретил себе думать о Вере, но что делать, если она поселилась в его голове, в его сердце, да и во всём его теле.

Александр Николаевич вошёл в непотребный кабак смело. Странно, но здесь ему было совсем не страшно. Вот маленькая девочка в ночном дворе, зарезанный студент или жалкая комната – это страшно. А здесь… Разум Александра Николаевича воспринимал это место не как часть убогой жизни, а как ярмарочное представление, балаган, который так по сердцу русскому человеку. Шум, гам, и кажется, что всё не по-настоящему здесь, что всё это – представление на базарной площади. И что неловко шлёпнувшийся на скамью рядом с Белозерским мелкий пьяный человечишко – всего-навсего персонаж дель арте, он играет роль в «учёной комедии» венецианского карнавала, запутывает и без того не слишком чётко заданный сюжет, выполняя забавные трюки, сдабривая их отнюдь не изящной, но добротной сатирой. Не может же всамделишный живой человек быть таким. Не может с настолько напыщенной надрывной позой представляться всерьёз.

– Потапов! Титулярный советник! Осмелюсь узнать, служить изволите?

– Доктор Белозерский! – отрапортовал Александр Николаевич, приходя в какую-то нелепую весёлость.

Неожиданно Концевич, лицо которого с момента прихода в трактир было безмерно презрительным, смягчился и стал похож на вполне добродушного человека. Обратился к пьянице будто бы с состраданием:

– Фрол Никитич, шёл бы ты домой, а? Супруга твоя из сил выбивается, а ты здесь торчишь.

Широким, размашистым театральным жестом Фрол Никитич Потапов (вовсе не комедийный персонаж) отмахнулся от Концевича и снова воззвал к Белозерскому:

– Стало быть, тоже доктор. Осмелюсь ли, милостивый государь мой, обратиться к вам с разговором приличным? Опытность моя отличает в вас человека душевного и, в отличие от некоторых, – он презрительно зыркнул на Концевича, – небезразличного! Супруга моя…

Дмитрий Петрович дал Потапову рубль. Несмотря на только что обозначенное презрение, Фрол Никитич рубль принял. Это удивило Белозерского, который всё никак не мог поверить в реальность происходящего. Почему-то подумалось, что Достоевский – вылитая комедия дель арте, а комедия дель арте – вылитый Достоевский. И чтобы понять реальность, надо в ней пожить, тогда и книги оживут. И только те книги живы, что написаны прожившими, оставшимися в живых… Ерунда всякая крутилась.

Принесли графин водки, Белозерский немедленно опрокинул стопку. Закусил поданным груздем. Фрол Никитич жадно уставился на графин.

– Не наливай ему, – предупредил Концевич.

Не поблагодарив Дмитрия Петровича за рубль, Фрол Никитич, сглотнув слюну и патетически воздев руки, снова-здорово обратился к Белозерскому:

– Бедность не порок, это истина! Знаю я, что и пьянство не добродетель, и это тем паче. Но нищета, милостивый государь, нищета – порок-с! В бедности ещё можно сохранить благородство, в нищете же – никогда и никто! И отсюда питейное!

– Иди, иди, философ, – строго окоротил Концевич. – Хочешь, детям рубль отнести, а хочешь – выпить закажи. Твой выбор. Только отлепись, бога ради!

Титулярный советник Потапов махнул на Дмитрия Петровича рукой, как будто разгребая муть перед глазами, нетвёрдо встал и пошёл на выход. Но у самой двери резко развернулся и ринулся к свободному столику, вопя с таким отчаянием, будто пропивает состояние:

– Половой!

– Понятно. Что и требовалось доказать, – пробормотал Концевич.

Белозерский налил себе и товарищу. И так прежде неприлично поступил, употребив в одну харю, из-за какой-то навалившейся оглушённости. Будто река сознания, до того текшая широко и привольно, вдруг сделала резкий поворот в извилистое тесное русло, и всё забурлило, полетело кувырком.

Чокнулись, опрокинули. Белозерский захрустел груздем. Концевич так и не утратил своей брезгливости и к закуске не притронулся. И, надо сказать, завидовали Белозерскому, и другому «настоящему русскому барину», с которым он здесь уже бывал[74]. Лихо у них это выходило. Грузди Дмитрий Петрович любил. Но не здесь же! Не так же!

– Потапов, сосед наш. Это ты с его падчерицей знакомство сегодня свёл. Добрейшей души человек, но слаб. Посему от его добрейшей души страдают супруга и детишки. Нужна такая добрейшая душа? – Концевич пристально вгляделся в Белозерского.

Александр Николаевич по-воловьи мотнул головой. Этот жест никак нельзя было принять за ответ. Ни за положительный, ни за отрицательный.

– Вот так, Саша, живёт вся Россия, – Концевич обвёл взглядом грязный зал. – Я тебе уже говорил. Ты тогда меня не услышал. Сейчас ты принял решение жить в реальности. В реальности многих, а не избранных. В реальности большинства. Если твоё решение твёрдое и ты намерен действительно быть человеком дела, человеком времени, человеком страны – помни, что есть партия большевиков. Российская социал-демократическая рабочая партия. Когда созреешь, добро пожаловать к нам! К тем, кто хочет всё изменить.

Саша невольно усмехнулся. Слишком уж пафосно звучали смыслы в заговорщическом шёпоте Концевича.

– Как же вы пьяницу перемените? Или заставите нерадивого мужа и отца заботиться о жене и детях? Как любая из партий может природу человека взять да изменить?

Белозерский засмеялся, горек был его смех. Более всех ему было жалко мадемуазель Камаргину и свою любовь к Вере. Если бы нашлась партия, которая смогла бы убедить Веру его полюбить, он немедленно вступил бы в неё. Вот явись сейчас Мефистофель и предложи ему душу продать за любовь Веры к нему – ни на мгновение бы не задумался. И плевать с самой высокой колокольни, что эта мерзавка переспала с его отцом. Что этот дурак Концевич бормочет про какую-то новую жизнь? А старую куда девать?

– За новую жизнь, которую ты начинаешь! В целом за новую жизнь! – в очередной раз провозгласил Дмитрий Петрович. Поскольку, на его взгляд, Белозерский пребывал в каком-то оцепенении.

– Митька, а зачем ты ему рубль-то дал? – вдруг вскинулся Александр Николаевич. – Он же на него немедленно старую жизнь продолжил.

Грустит самурай:

«Новая жизнь»[75] в октябре родилась,

В декабре – харакири.

Глава XXIII

Ранним утром Вера Игнатьевна шла по парадной аллее клиники. Отчего к главному входу? Не оттого ли, что Сашка чаще «с тыла» ходит? Нет. Им работать бок о бок, да и ничего из ряда вон выходящего не произошло, как она считает. А если в общих смыслах, так лучше бы он устроил истерику, скандал или что-нибудь эдакое… И вообще, главное – дело! Остальное – суета сует и всяческая суета. Заигралась она. Поверила в реальность мира. Поредели и как-то размылись под сознанием сны о раненых, стонущих и молящих о смерти, перламутр кишок на чужой земле, оторванные конечности, месиво крови с мозговым детритом. Что за дело ей до тонкой душевной организации Сашки Белозерского! Она – хирург с огромным военным опытом, доктор медицины, профессор. Он – ординатор, вчерашний полулекарь, пороху не нюхал.

Александр Николаевич зашёл на задний двор. Новоселье накануне обмывали недолго, хотя выпили изрядно. Но как и его батюшка, он был невероятно устойчив к спиртному – ему что водка, что вода. В этот раз ни веселья, ни снотворного эффекта. Видать, от состояния сознания зависит, а не от водки, пролитой поверх состояния. На новом месте Сашке не спалось вовсе.

В пустынном коридоре они и встретились.

– Доброе утро, Вера Игнатьевна, – поклонился Александр Николаевич.

– Доброе утро, Александр Николаевич, – кивнула Вера Игнатьевна.

– Я приношу вам свои извинения, профессор, за безобразную сцену, устроенную вам.

– Извинения приняты.

– А равно за то, что имел глупость неверно истолковать происходившее между нами.

– Я, в свою очередь, прошу вас простить меня за то, что недостаточно уразумела степень вашей зрелости и позволила себе быть неосторожной в обращении с вами.

– Итак, отныне между нами «свобода без излишеств, веселье без шума, наука без напыщенности и остроумие без резкости».

– Именно! «Слова "хорошее общество" не пустой звук, хотя ими часто злоупотребляют».

– «Царевна Вавилонская»[76].

Они с некоторой неловкостью пожали друг другу руки.

– Простите, Александр Николаевич, у меня важная встреча до обхода. Увидимся.

– Да, увидимся.

Его поклон. Её кивок.

Столь ранняя встреча у Веры Игнатьевны была с господами Белозерским (старшим) и Покровским. Те явились точно в назначенное время, разложили бумаги, чертежи, проекты. Илья Владимирович был невероятно воодушевлён.

– Первая в России Станция скорой помощи открылась в Варшаве в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. Годом позже в Москве появились две кареты скорой при полицейских частях. Кареты были закуплены на пожертвования купчихи Кузнецовой, она же финансировала работу на первых порах. В марте девяносто девятого первые пять станций открыты и у нас, в Питере. И тоже при полицейских частях. Одесса любит поорать, что она первая открыла специализированную Станцию скорой помощи.

– Одесситы обожают на голом месте пыль в глаза пускать. Лопни, но держи фасон, ага! – добродушно вставил Николай Александрович. В отличие от сына, по повадкам отца ничего нельзя было прочитать. Ни стороннему наблюдателю, ни вовлечённому. Веру это привлекало. Не чисто по-женски: мол, ах так значит? Так ты ещё за мной побегаешь! Не рационально по-мужски: отделяем альковные дела от кабинетных. Нет. Это привлекало Веру неким третьим образом, и она бы не сформулировала, каким именно. К чему непременно всё формулировать?

Покровский отпустил смешок и согласно кивнул на предмет ремарки старшего Белозерского об Одессе.

– Я, – продолжил он, – планы имею куда более амбициозные. Хочу создать на базе клиники, которой вы руководите, Вера Игнатьевна, первую в России Больницу скорой медицинской помощи. Не кареты при полиции, не специализированную станцию. А именно Больницу скорой медицинской помощи.

– Господа! – Вера обратилась к обоим. – Если разобраться, мы и работаем по этому принципу: к нам может прийти любой, в любое время. И выгодно ли это экономически: кареты, содержание…

– И автомобили! Уже и автомобили!

– Но есть сформированная действующая система станций.

– Вера Игнатьевна, я детально, во всех подробностях изучил вопрос, – Илья Владимирович указал на бумаги, которые внимательно просматривал Николай Александрович. – Эта так называемая «система» ничуть не лучше того, что администрация устроила на войне, вам ли не знать! Она не выдерживает никакой критики. Начиная с элементарного: правом вызова кареты скорой со станций обладают только «официальные лица», а именно полицейский, дворник, ночной сторож.

– Хороши «официальные лица»! – хохотнул Николай Александрович, не отрываясь от документов.

– Каковы лица, такова и помощь! Что тут скажешь! – развёл руками Покровский. – Далее. Как вам, полагаю, известно, Вера Игнатьевна, круглосуточно в огромном городе дежурит всего одна бригада.

– И в бригаде дежурит на звонках санитар, а на выездах в лучшем случае фельдшер. Действительно! – подскочила Вера, воодушевляясь.

Опомнившись, что она – руководитель клиники, снова села. Села ещё и потому, что как только она подскочила, и Покровский с Белозерским немедленно поднялись. Это были джентльмены старой школы. Чем бы они ни занимались, как вместе, так и по отдельности, элементарная галантность была привита им с детства. Усевшись, Вера подумала, что это джентльменство старой школы тоже, увы, ничего не стоит. Потому что ни один из них не поднимется, если в кабинет войдёт Матрёна Ивановна, Ася или Марина. Просто встала княгиня – вот и вся их хвалёная старая школа. Или вернее сказать, устаревшая?

– Сама видишь, что это за помощь! – Покровский безотчётно перешёл на «ты». Хотя в его случае нельзя утверждать наверняка, безотчётно ли… Белозерский на мгновение сощурил глаз.

– С чего бы вы, Илья Владимирович, так озаботились общим благом?! – метнула Вера.

– Ах, Вера Игнатьевна, оставьте свою непревзойдённую иронию! Полагаю, она всем присутствующим отменно известна, – он обезоруживающе улыбнулся.

Как у него получалось? Слова злые, но выражение лица им противоречит. И вот уже всё выглядит так мило! Вера рассердилась на себя за несдержанность. Илья Владимирович продолжил как ни в чём не бывало:

– Общее благо в стороне не останется. Мы будем на него щедро тратить силы и жертвовать средства. Но зарабатывать мы будем на вызовах от лиц, простите, неофициальных. Отказывать по первости не будем никому.

– Разумнее ввести такой модус на постоянной основе, – вклинился Николай Александрович.

– Возможно, – согласился Покровский. – Со временем проградуируем. Разумеется, что-то серьёзное по вызову от неимущих – безвозмездно. Стихии разбушевались с последствиями – бесплатно для всех, но с благодарностью за пожертвования – от богатеев. А, положим, насморки, нервы и прочая ваша ерундистика для дамочек и малокровных наследников – за хорошие денежки, дорогие страховочки.

– Что вы думаете, Николай Александрович? – Вера Игнатьевна обратилась к Белозерскому, подчёркнуто обозначив, что она считает его мнение особо весомым.

– Рассчитано всё умно и грамотно, Вера Игнатьевна. Илья Владимирович – большой специалист по финансовой части, да и я не профан. Мы оставим вам все документы. Вы поглядите, поразмышляйте. Какие-то исключительно ваши профессиональные овраги могли ускользнуть при составлении нашей бумаги. В любом случае такие решения с кондачка не принимаются.

– Всяческие высочайшие дозволения и разрешительные акты я вмиг обеспечу, – заверил Покровский.

Вера Игнатьевна встала. На сей раз со всей степенностью, положенной профессору. Поднялись и оба господина.

– Возможно, вы хотите со мной обсудить какие-то детали сразу? – уточнил Покровский.

– Вероятно, вы желаете моей консультации? – предположил Белозерский.

– Простите, господа! Я занята. Клиника требует своё. Я всё непременно обдумаю и обещаю вам вскорости дать ответ. Вы как никто в курсе, Илья Владимирович, что я никогда не затягивала с решениями, никого не водила за нос ложными обещаниями. Вам же, Николай Александрович, я бы с удовольствием составила компанию отужинать сегодня. Если у вас, разумеется, нет других планов.

Лишь на мгновение в глазах Белозерского вспыхнул победный огонёк и тут же поблёк, придавленный забралом официоза. Заметил ли Покровский? Какая разница. Она, увы, всё ещё в его власти. Иначе к чему бы этот мстительный пассаж про затянутые решения и ложные обещания. Баба и есть баба, хоть сто раз профессор.

Клиника поглотила княгиню на целый день. Рутина, операции плановые, ситуации внеплановые… Клиника – это большая дорога. Кто на ней только не появляется, чего на ней только не происходит. Люди приходят и проходят – кто раньше, кто позже. А большая дорога остаётся.

Только к вечеру вышла Вера Игнатьевна на задний двор перевести дух. Иван Ильич беседовал с необъятной бабой, видимо, разъясняя ей, как пройти в клинику не с задворок, а, как и положено пациентке, с фасада. Развернув бабу в верном направлении, подошёл к Вере Игнатьевне. Она угостила его папиросой.

– Вот, Вера Игнатьевна, вдовая купчиха. Жалится, что колена страшно ломит, что дышать нет моченьки. Я ей и говорю: ты б жрала, матушка, через раз, тебе бы и полегчало!

– Тебе, Иван Ильич, надо бы к Боткину Евгению Сергеевичу. Он как раз физиотерапию на Русь необъятную двигать собрался.

– Не знаю, как там с физиями, тут и задний фасад – ну, вы видали! Вас таких, – он глянул на Веру Игнатьевну, вроде как примерил, – с дюжину надо. Говорю ей: едальничек бы, ваше самоварное степенство, прикрыли бы трохи, и колена бы разгрузили. Лошадь, когда ожиревшая, тоже вот так дышит, будто сап у ней. И чрезмерная грузь на копыто опять же! Так она мне, Вера Игнатьевна, и пыхтит, что вдовье горе она заедает, что мужика давно не было. И так на меня смотрит, что блин в масле, тьфу! – он сплюнул под ноги. – Я ей и говорю: горе, матушка, это когда жрать нечего! Куда уж заедать! А тебя такую, говорю, я не окучу. Так что пойди полечись. Нехай тебя скубенты за мясы пощупают, мабуть, тебе и полегшает!

Вера Игнатьевна рассмеялась:

– Какой ты привереда, Иван Ильич! Матрёну упустил. Теперь вот от такого роскошного товара отказался! А он тебе сам в руки плыл, не задорого. Ещё бы и приплатили.

– Это да, так да! Бобылём мне век коротать. Тем паче, Вера Игнатьевна, я кутёнком раздобылся сегодня. Оставлю на конюшне. У него мамка померла. Вам вашенький ничего не пробалаболил?

Вера покачала головой.

– Надо же! Никак взрослеет наш барчук! Дело как было, Вера Игнатьевна. Сучку я одну старую подкармливал. Пропала как-то. Ну, думаю, с бесприютной-то животиной всякое бывает. Была и нет. Грусти не грусти – что изменишь? Принимай как есть. Нуждаются – накорми, страдают – помоги, печалятся – приласкай. А дальше все души живые, под Богом ходят. Уж и думать забыл. Является сегодня, ну, сучка-то эта. По первой-то смешно вышло. Она, значит, до старой конюшни заявилась. Ей, вот скажи, откель было знать, что её в бабское крыло перестроили. Пришла-то на сносях. Устроилась у дверей и страдает. А я-то в новой конюшне бытую. И знать не знаю. Хорошо, Александр Николаич перекурить вышел.

Вера Игнатьевна внимательно слушала. Хорошо и спокойно ей было с Иваном Ильичом. Его говор – будто молитва самодельная крестьянская, солдатская молитва-заговор, православие, произросшее на крепком языческом фундаменте. Мольба, клятва, защита. «Лихо злое, держись стороною…»

– Оно и получается, аккурат по адресу до бабьего доктора пришла. Он её пощупал-пощупал, послухал-послухал. А она умная такая, вострая, терпит всё, лапушка. Будто понимает. А ить, и понимает! – Иван Ильич вздохнул, свернул самокрутку. – Не накуриваюсь я вашими, Вера Игнатьевна. Добрый у вас табак, да мы позлее привыкши. Так вот, пощупал, покрутил, а я ж всё её глажу, успокаиваю. Оно и у барчука нашего это хорошо выходит, видит бог, потому у него и бабам так славно получается помогать, что он тварь живую бессловесную тоже разумеет. Будто в природе родился и вырос, а не в каменном этом мешке с нечистотами, – Иван Ильич раскурил цигарку, затянулся, закашлялся. – В общем, сказал, что будет пособия какие-то оказывать, мне всё нужное вынес, суку на руки взял, родный ты мой, батюшка! – Иван Ильич смахнул влагу с век, покосился на Веру, сделал вид, что от дыма. Вера тоже закурила вторую. Раз Иван Ильич на слезе, значит не добром дело кончилось. – Как уж он ей, голубушке, ни помогал, как ни уговаривал, никак она не могла способиться. Всё он ей хотел какой-то газ дать и разрезать, но всё боялся, что она от того хероформа загнётся.

Поневоле Вера Игнатьевна прыснула. Вот уж действительно, так тяжёл дьявольский хлороформ, что иначе как хероформом и не назвать. Если не хуже.

– Но она и без того загнулась, любушка. Говорю же, старенькая ить была. Александр Николаевич её, как померла, уж и рассёк. Один щен живой. А прочие померли. Крупные такие. Она-то сама средненькая была. Видать, кобелина здоровенный по сердцу пришёлся. Так что вот, Вера Игнатьевна, хотите или не хотите, а будет у нас теперь при конюшне официальный пёс, – строго сказал Иван Ильич. – Кобелёк. Буду выкармливать! Александр Николаевич велел назвать Аскляпием.

– Может, Асклепием?

История была и очень печальная, и очень трогательная, и невероятно забавная одновременно.

– Велел, может, и Асклепием. А будет Аскляпий! – глубоко затянувшись, Иван Ильич помолчал. – Как Аскляпия обиходили, мамку евонную упокоили, то уж как бросился мне на сено Александр Николаевич и как давай рыдать, чисто дитя малое! Я его, знамо, успокаивать. Мол, пожила сучка, и нормально пожила. Ни разу битой не видал. Не только у меня столовалась. Хитрая была и ласковая. С кобелями у них это дело тоже не как у людёв. Никогда ещё тварь живая никого не насиловала ни по роду её, ни в перекрест. Это только человек на такое способен, чёртово семя! Сучка не захочет, кобель не вскочит. Да и померла-то на тёплых руках, как пришла – и поела, и попила. Не на голодное пузо в останний шлях! И закопали, а не как… Чего ж ты рыдаешь-то, родной ты мой?! Ты ж взрослый дяденька, доктор! Так он а ну реветь, что не про ту сучку, хотя и про ту тоже, – Иван Ильич хитро прищурился, глядя на Веру Игнатьевну.

Она вздохнула, улыбнулась в ответ.

– Язви тебя в корень, конфидент ты наш ненаглядный! – потрепав Ивана Ильича по плечу, она поднялась. – Пошли смотреть твоего Асклепия.

– Аскляпия! – упрямился Иван Ильич.

– Надеюсь, Александр Николаевич просветил тебя, кто он такой.

– А как же! Этого уж у него не отнять. Уж как угомонился носом хлюпать, я ему стакан поднёс. Он за кутёнком наблюдает, объяснил мне, как молоко разводить, будто я не знаю, господи! Поучи отца это самое, ага! Но оно ладно, лишь бы успокоился. И давай он мне говорить, что значит этот самый Аскляпий и Денис ещё какой-то…

– Дионис! – рассмеялась Вера.

Они с Иваном Ильичом неспешно шли к новой конюшне. Вере Игнатьевне вдруг стало очень и очень хорошо на душе.

– Так я же и говорю! Мол, и Аскляпия того, и Дениса из мамок, уже умерших, тоже достали цезаревым сечением. То у нас любой коновал деревенский знает, что оно так бывает. Но тут, стало быть, всё красиво, само собой. Не просто брюхо разрезать, а цезарево сечение. И что этот самый Аскляпий, Аполлонов сын, дюже знаменитый врач был в древности…

Иван Ильич журчал как чистый ручей, тёк потоком… И всё туда, к вечному синему морю, к вечному белому горюч-камню Алатырю… Всё про буйну головушку, про ясные очи, про ретивое сердце… От века до века… Где уж непременно человек режет, грабит, насилует, убивает человека.

Вера вздохнула. Она и не заметила, как пришли. Так ласково, так славно Иван Ильич перекладывал на свой лад рассказанные ему Сашей мифы и легенды об Асклепии, что Вера Игнатьевна отвлеклась.

– Вот и он, Аскляпий Аполлонов! – представил Иван Ильич.

В уютной корзине, ладной и дорогой (никак Сашка послал за ней в дорогущий магазин; у любимых скотчтерьеров императрицы корзины скромнее) лежал (рядом специальная грелка, ишь ты, всё Сашка учёл!) весьма ладный щенок. Вера внимательней пригляделась.

– Сучка какой породы была?

– Известно какой: чистых кровей двортерьер!

– Парень на бурятского волкодава похож.

– Да хоть на кого! Справный мне будет дружочек. И не надо мне ни Матрён, ни самоваров! Вот будет у меня конфидент свой собственный! Аскляпий Аполлонов! Ему Александр Николаевич уже и документ прописал.

Иван Ильич нежно приподнял фасонистую корзинку, где в окошке была вставлена плотная визитная бумага, заполненная каллиграфическим Сашкиным почерком:

Аскляпий Аполлонов

– Ты, Иван Ильич, умеешь настаивать на своём! – рассмеялась Вера.

– Как без этого?! Ну вы сами послухайте, ну что за Аскле-е-е-пий?! Что овца блеет! Другое дело: Аскляпий! Чуете?! Як удар кнута!

Много сегодня сбивался Иван Ильич на малороссийское наречие. Больше обыкновенного, когда играючи. Сегодня у него серьёзно стонала душа. Непонятно отчего. И суки мрут – обычное дело. И молодых парней зазнобы бросают – и то часто случается. Всё же, сдаётся, путём. И Клюква здорова. И новые лошадки. И мир кругом. Но вцепился он в кутёнка Аскляпия, как в родного сынка, которого некому было спасти младенчиком, некому было и жену его юную от смерти сохранить[77].

Забегая вперёд: Аскляпий Аполлонов (он же: Кляпа, Аполлоныч, Медведь и Монгольская Морда) действительно вырос в здоровенного бурятского волкодава, и подворье клиники и конюшня уже не представляли жизни без него. Такой лад был у них с Иваном Ильичом и Клюквой, что на самом деле ни баба, ни самовар не поместились бы.

Ужин был сервирован на двоих. Василия Андреевича Николай Александрович отослал. За ужином обсуждали, насколько важно и перспективно дело скорой помощи в целом. Затронули и военную медицину.

– Вера Игнатьевна, я десерт прикажу.

– О нет! Благодарю вас, Николай Александрович! Перебор у меня с десертами.

Хозяин сам разлил чай. Последовала некоторая скомканность, ожидаемая неловкость. Конечно, Вера Игнатьевна собиралась сказать… Но всё казалось глупым, истерично-мелодраматичным. «Этого больше не повторится!» Чушь какая-то. Или: «Это было ошибкой!» Ещё хуже. Не было это никакой ошибкой. Ей всё более чем понравилось. Но ситуация, при всей прогрессивности княгини, несколько непорядочная. Не потому что они – отец и сын. Не в этом смысле. Господи, иногда самые простые вещи, очевидные чувствам, невозможно высказать, поскольку слов соответствующих не подобрать.

Николай Александрович знал, что она чувствует. И настаивать не собирался. Ждать он умел. Оно и вернее. Сашку не стоит обижать. Пусть себе зазнобу найдёт новую. А там уж…

– Николай Александрович, я…

– Вера Игнатьевна, не стоит.

– Но я обязана сказать…

Он подошёл к ней, взял за руку. По-отцовски.

– Вера, не надо ничего говорить. Ты не говори. И я не буду. Наговорить всегда можно лишнего. Чтобы лишнего не начувствовать ненароком, иногда лучше и помолчать. Мы же едим, чай пьём. Дела обсуждаем.

– Мы ничего не будем говорить об этом в принципе или…

– Или.

Николай Александрович поцеловал её руку. Вернулся на место.

– Вера, я достаточно опытен и умён, чтобы не говорить. Я – гневен, вы – страстны. При необходимости мы оба холодны и самоуправляемы. Мы понимаем друг друга больше, чем необходимо. Мы как прибой и берег. Неразделимы. Нам может быть стыдно перед другими. Даже перед собой. Но, Вера, нам с тобой никогда не стыдно друг перед другом, – он намеренно не употребил глагола в каком бы то ни было времени.

– Друг перед другом, – эхом повторила Вера Игнатьевна.

– Да, если тебе так спокойнее. Друг и друг. И потом я же не знал, что у вас с Сашкой… Только знаешь что? Это ничего бы не изменило! – припечатал он. И тут же сменил тему, взяв тон довольно легкомысленный, будто он с товарищем обсуждает юного сынишку. – Сашка-то решил жить самостоятельно.

– Это давно пора.

– Вот и я говорю: совсем я зазаботил парня. Чёртов я старый эгоист! Один же он у меня. Я до сих пор и не думал, что могу ещё… – Чёрт, чуть не выпал из роли! На эту тему точно было рано. – Я до сих пор и не думал, что он уже, мягко говоря, взрослый. Знакомство с реальностью ещё никому не вредило. Особенно не шапочное. Передержал я мальчишку, передержал!

Переместились в каминную, курили, выпили по бокалу коньяка.

– Что ты решила на предмет предложения Покровского? Я готов вложиться. Дело хорошее.

– Я не знаю, Николай Александрович. Всё ещё не понимаю, не ощущаю. Дело хорошее. Но мне нужен веский довод. Предметный. Клиника и так стремительно меняется, многое ещё не отлажено…

– И это самое правильное время для масштабных перемен, поверь мне! – с энтузиазмом воскликнул Белозерский. – Когда всё отлажено, вот тут-то и начинается белка в колесе. Да, белка не сходит с ума благодаря колесу, создающему иллюзию движения, но белка и не движется вперёд. Если тебя смущает участие Покровского…

– Ты в своём уме?! Ничего меня не смущает! Я сижу на одном диване с человеком, с сыном которого… А потом и… пью коньяк… И меня что-то смущает?! – Вера прыснула. Видимо, всё-таки она была немного смущена. – Меня ничего не смущает, что ради дела, хоть чёрт, хоть сам Покровский! Ой!.. Я хотела сказать: хоть Покровский, хоть сам чёрт!

Она раскраснелась, как девчонка, из-за этих глупых оговорок. Он мягко и ласково улыбался. Молчал.

– К дьяволу! Не могу я в твоём доме отказать себе в десерте! Быть другом императора кондитеров и не есть его десерты?! Нонсенс!

– Так пошли на кухню! – рассмеялся Николай Александрович.

И они пошли на кухню.

Позже, пройдя через ту самую ванную комнату, где Вера Игнатьевна уже побывала в день знакомства с сыном и отцом Белозерскими, проследовали в мраморный бассейн. Вполне античный. И поскольку ханжей здесь не водилось, то и… Всё равно же друзья! Чего стыдиться друг друга?

И уж точно не стоит говорить о том, что разговорами можно только унизить.

Глава XXIV

Уже неделю Сашка Белозерский квартировал с Концевичем.

Дружбы они особой не завели. Образ жизни докторов если и предполагает дружбу, то только на работе. Поскольку ни на что, кроме работы, не остаётся времени. Они и пересекались-то редко. Александр Николаевич большей частью пропадал в клинике. Дмитрий Петрович, отбыв положенное по расписанию, тоже особо в квартирке не сидел. Сегодня, однако, вместе попили чаю и вышли из дому.

– Митька, это ужасно глупо, неловко и говорить, но не одолжишь ли ты мне до жалованья?

Концевич искренне расхохотался, чем смутил Белозерского. Но не зло, не зло. Потому тот решил не обижаться. Раз уж соседи: худой мир лучше доброй ссоры. Затаивать Саша не умел и не любил. Горячку сразу порол. Но тут не было ни повода, ни причины.

– Я тебе говорил не шиковать? – утёр Концевич выступившие от смеха слёзы.

– Где ж я шиковал?!

– Щенку дурацкому всего понакупил! Будто тут тебе барская псарня или будуар сумасшедшей старой девы!

– И никакой Аполлоныч не дурацкий. Как же ему без щенячьего снаряжения обойтись, если он сирота?

– Сеном, соломой, больничным харчем, заботой конюха. А сыры всякие со свежими фруктами кто покупал? Колбасы с овощами?

Это Концевича куда меньше злило, чем Сашкины траты на щенка. Поскольку и его щедро угощали, под матрас не пряча, не разделяя. Даже записки Сашка писал, мол, Митька, лопай!

– Что-то же надо есть?! – удивлённо развёл руками Александр Николаевич.

– Я тебя учил, что и где!

Александр Николаевич покраснел. Дмитрий Петрович действительно просветил Белозерского, что такое «кухмистерские столы». Их ещё стали называть столовыми. Порекомендовал приобрести месячный абонемент. Но едва зайдя в рекомендованное Концевичем заведение, Александр Николаевич развернулся и вышел. Трактир он и есть трактир. Такое количество разномастных посетителей толкалось у стойки, хватая холодные закуски, составляя себе бутерброды и тут же обратно на блюда отправляя не слишком понравившиеся куски, что Александра Николаевича, выросшего в атмосфере культа еды – как приготовления, так и принятия, – даже немного затошнило. Понятно, почему к каждой закуске рюмка водки положена, и всё крутом за десять, а то и за пять копеек. Без водки тут все заразные болезни в тебя разом и ухнут.

Сам Концевич пользовался известнейшей столовой Фёдорова и щедро поделился с Белозерским рецептами того, как можно поесть и не заплатить. Буфетчик за всеми попросту не успевает уследить. Мир, в котором доктор ворует еду, не помещался в сознании Александра Николаевича, так что он закупался провизией в лавках, известных ему с детства, когда Василий Андреевич брал Сашку с собой и по магазинам, и на рынок.

– Митя, но мы то, что мы едим! – только и нашёлся Александр Николаевич. И ещё больше покраснел, припомнив, сколько стоили сыры и фрукты по сравнению с десятью копейками кухмистерских столов (по месячному абонементу и того дешевле). – Нельзя питаться столь однообразно. И санитарные условия приготовления и хранения вызывают у меня сомнения.

– Ешь в клинике, – равнодушно пожал плечами Концевич. – С санитарными нормами всё в порядке.

– Это же у пациентов паёк красть! – ужаснулся Белозерский. – Им и так на завтрак дают два тонюсеньких ломтика булки и масла с полмизинца. Да пустой чай. На обед щи, известно что полощи. Да на ужин сухая гречка.

– О, наконец-то ты стал замечать, – насмешливо сказал Концевич.

Александр Николаевич совсем застыдился. Он и правда ранее не замечал многого. Еда в его мире была всегда самая лучшая, в изобилии. И это его-то хвалил профессор Хохлов за потрясающие способности к клиническому мышлению! Узкое, получается, у него мышление. Коридорное. Он что, из тех карикатурных безумцев, что виртуозные специалисты по левой ноздре? Стыд какой!

– Ты всегда можешь попросить у отца.

Равнодушие Концевича было деланым. Метаморфозы Сашки Белозерского вызывали его живой интерес. Зная его горячую натуру, в открытую он над ним не насмехался. Да и планы на него не оставлял. Если хорошо будет подготовлена почва, то и сеять можно начать. Александр Николаевич был упрям в некоторых вопросах, это Дмитрий Петрович хорошо знал. Сам бы он, будучи богатым наследником, в гробу бы всё это видал и жил бы в своё удовольствие. Но этот не таков, вот и отлично!

– Нет! Что это будет? Курам на смех! Декларировать независимость, а через неделю бежать о помощи просить?

– Сюртук заложи.

– А ходить в чём?

– В другом, – усмехнулся Концевич. – Или портсигар! – кивнул он. Сашка как раз достал свою скромную вещицу работы Фаберже и протянул Концевичу, угощая папиросой. Тот взял. – А лучше продай. Не то ещё стянут.

– Это невозможно. Мне этот портсигар Василий Андреевич подарил на совершеннолетие.

Белозерский совсем загрустил.

– Одолжить – не одолжу. Могу работёнку подкинуть. Я хожу по пациентам. Так многие делают. Хотя мы, как штатные ординаторы, не имеем на то права. Но у кого не хватает денег на «богатую» больницу, а бесплатных клиник они боятся из-за своей непроходимой дремучести, поскольку там, как общеизвестно, «студенты людей насмерть умучивают», те нашими услугами пользуются. Но бешеных гонораров не жди. С сыров с фруктами придётся на ржаной хлебушек с постной похлёбкой перейти. Если поймают, всегда можно отговориться тем, что занимаешься из человеколюбия, для блага сирого общества, безвозмездно. Ты знаешь! – Концевич метнул в Белозерского острый взгляд. Ему было известно про обыск. – Тем более что так, собственно, оно и есть на самом деле. Есть такие жадины, что никогда не заплатят. У жадин, как правило, есть чем. А есть такие, что сердце кровью обливается самую малую мзду брать, потому что у них нет ничего, однако же они платят. А ты берёшь. Потому что есть, дорогой мой однокорытник, хочется. Голод – не тётка. Ты с ним близкого знакомства не водил. И, видит бог, я тебе подобного не желаю. Ты думаешь, я чего со службы ухожу, как часы? Потому что равнодушен или лентяй? Я по адресочкам гоняю, доктор Белозерский. Если вы хотите знать жизнь и, может быть, подчёркиваю: может быть! – снискать хлеб свой насущный самостоятельно, добро пожаловать сегодня ввечеру со мной. И не брезгуйте ни кухмистерскими столами, ни больничной пищей. Оно, конечно, мы то, что мы едим. Однако же, следуя логике: когда мы ничего не едим – мы ничто!

За разговором дошли до клиники. Покатилась служба. Для Концевича. Для Белозерского клиника была местом служения.

В кабинет профессора в прекрасном настроении вошёл Владимир Сергеевич. Ему передали, что Вера Игнатьевна вызывает.

Она же решительно настроилась прояснить все мутные вопросы. Потому вид имела суровый.

– Вера Игнатьевна, если по поводу послеоперационного…

Она досадно мотнула головой, холодно присовокупив:

– Как врачу я вам доверяю абсолютно! – следом Вера Игнатьевна выпалила (чтобы уже обратного пути не было): – Владимир Сергеевич, откуда у вас деньги?!

Кравченко выглядел ошарашенным. Вера Игнатьевна продолжила, потому что малейшая пауза её сейчас страшно тяготила. Говорила она скоро, но твёрдо:

– Прежде вас выкинули из службы. Совершенно несправедливо, но выкинули без пособия, без пенсии, ущемив в правах. Состояния и накоплений у вас не имелось. После вас восстановили…

Владимир Сергеевич сделал движение, вероятно, чтобы выразить пусть сдержанную, но благодарность. Во многом именно благодаря ходатайству княгини Данзайр его восстановили в правах. Сам бы он никогда не унизился до прошений и хождений. И, признаться, чуть не выбрал неверный путь от исключительно незаслуженной обиды, нанесённой ему теми, кому он служил. А служил он Отечеству, Богу и монарху.

Вера Игнатьевна оборвала его несколько беспомощным жестом: не договорит сейчас – не скажет никогда, сил не достанет! Да, у неё, вынесшей столько всего, может не достать сил договорить такое человеку, которого она глубоко уважает и… подозревает – вот он, самый немыслимый груз: сомнения.

– В вашем ведении был бюджет реконструкции. Пропала довольно весомая сумма. Вы собираетесь жениться. Снимаете дом. Покупаете невесте прекрасное платье, пелёнки-приданое…

Вера оборвалась, потому что Кравченко изменился в лице: неприкрытая ярость заострила черты. Но Вера почувствовала, что эта ярость предназначается не ей. Не её подлым вопросам и не менее подлому перечислению событий его жениховства. Он быстро справился с собой. Спокойно спросил:

– Позвольте, я присяду?

Вере стало стыдно. Она просто забыла предложить ему присесть. Она не намеренно заставила его стоя выслушивать.

– Конечно! Извините меня!

Он присел.

– Вера Игнатьевна, вы знаете историю Александра Ивановича Остермана-Толстого?

– Да, конечно. Блестящий офицер из знатного рода, но крайне бедной семьи. Бедному подполковнику Толстому его бездетные родственники Остерманы завещали графский титул и огромное состояние с правом употреблять их фамильный герб.

Лицо Веры просветлилось. Она сообразила. Улыбнулась. Ей стало намного легче. Оттого, что она наконец-то выяснила то, что хотела. Кравченко улыбнулся в ответ.

– Унаследованное мною состояние, профессор, не столь велико, гербов не имею, и героем войны стать не удалось. Но мой бездетный дядя оставил мне более чем достаточно на безбедную жизнь. Если необходимо, я могу предоставить…

– Мне достаточно вашего слова, – отчеканила Вера.

– Вера Игнатьевна, смею я просить разъяснить мне… обстоятельства?

– Финансовой отчётностью интересовался Покровский. Он и обнаружил со всем тщанием скрытую недостачу.

Владимира Сергеевича против воли бросило в краску.

– Возможно, нас обманывали поставщики. Я не большой дока в подобных делах. Но коль скоро я отвечал, мне и…

– Расход покрыт! – тоном, не терпящим возражений, мнений и дискуссий, прервала Вера. – Идите, Владимир Сергеевич.

Признаться, Веру Игнатьевну этот разговор вымотал. Она чувствовала себя гадко. Она верила Кравченко. И была глубоко расстроена тем, что вынуждена была унизить его подозрением.

Выйдя из профессорского кабинета, Владимир Сергеевич первым делом столкнулся с Дмитрием Петровичем. Тот как раз выходил из палаты в сопровождении Порудоминского. Кравченко, прихватив Концевича за плечо, поволок его на задний двор. В какой-то момент Дмитрий Петрович не на шутку испугался, но тут же взял себя в руки. На Кравченко у него было кое-что. Иначе как бы он оказался ординатором в штате? Максимум – в морду даст.

Владимир Сергеевич затащил Дмитрия Петровича в проход между бабьим крылом и новым зданием конюшни, толкнул его к стене и зло зашипел в лицо:

– Так-то ты мне помог?! Ты для того стремился? Мало тебе было!

– Да я что ж, Владимир Сергеевич? Мне распоряжение было дано! Бюджет партии сам себя не сделает. Полагаю я, что и не сам бюджет тому виною, а то, чтобы ваш коготок поглубже увяз! – трусливо-ёрнически затараторил Концевич. – Они ж знают, что вы, если что, про смертоубийство покажете, ничего и никого не убоитесь. А уж такой напраслины, что вы украли, – этого вы не снесёте! Это не в моих руках, а по их заданию. Я бы вас не трогал, вы слишком честный человек. От честного человека чего угодно можно ждать. Вот и они так решили, потому залогом вашего невмешательства и приказано мне было сумму малую увести!

Концевич боялся и угрожал одновременно. Впрочем, чаще всего оно именно так и бывает.

– Ей-богу, пойду и сдам! Вас и сдам, Дмитрий Петрович! И то, что вы и в покушении…

– Так и вы, Владимир Сергеевич! Пусть и не знали, на кого, пусть и против были, что запротоколировано на собрании. Да только что с того профессору Хохлову, дай бог его племяннице здоровья! Как она?

Кравченко отступил от Концевича и со всего маху долбанул по стене в дюйме от скулы Дмитрия Петровича. Тот сперва зажмурился со страху, а после и вовсе обнаглел:

– Но даже если и этот позор вы перенесёте, то как быть с вашей невестой? Она-то как?

– Как же я купился на этот ваш социально-демократический катехизис-то, а?! – вдруг успокоившись, усмехнулся Владимир Сергеевич. Достал портсигар, закурил.

– Так мы из обиженных и состоим, Владимир Сергеевич. У кого честь отобрали. У кого – брата. У кого и последний кусок хлеба, – Концевич тоже закурил. – Для того и создана партия, чтобы восстанавливать справедливость. Чтобы…

– Оставьте! – брезгливо окоротил Владимир Сергеевич. – Грош цена всем вашим словам. Может, и правда попадаются идейные дураки вроде меня, которых вы на мелкое, личное заманиваете, а потом шантажируете! Средства, знаете ли, тоже имеют значение и целей не оправдывают. Тем более ваши личные цели жалки и ничтожны. Вы только денежки стрижёте. Вам, пожалуй, за мою «увязку»… – снова усмехнувшись, он пристально посмотрел на Концевича. – Чего вам-то, Концевич, в этой партии?! Давно интересовало.

– Мне из бедности вырваться и положение занять, Владимир Сергеевич, честным служением царю и Отечеству никак не удастся. Кончу нищим докторишкой, спившимся или того хуже – подсевшим на казённый морфий. А я жить хочу, и жить хорошо! Такое вот странное, жалкое и ничтожное желание, не правда ли? К тому же отчего вы не верите, что я искренне хочу народу лучшей доли? Я не бесчувственная рептилия, как вы обо мне полагаете. Я всего лишь человек, который ищет, где лучше. Средства, доктор Кравченко, действительно не имеют значения. Тут вы правы. Важна только ситуация. Одну мы уже упустили. Не вышло в пятом году. А так-то удобно было! И тебе война, и недовольных тьма, и пролетариат обижен, и крестьянство. Тут Витте, шельма, вбрасывает манифест: свобода слова, свобода совести… Вы в курсе. Хитрый шаг!

– Умный шаг. Умный и своевременный. Можно как угодно относиться к Витте…

– Перестаньте, Владимир Сергеевич! Вы же неглупый человек! – Дмитрий Петрович сейчас был искренен. – Шаг этот век уже никак не шагнём, стоим на одной ноге, другую занеся. Так что ход был хитрый. К Витте я отношусь хорошо, к слову. Восхищаюсь! Экая лиса! Думу вбросил народу русскому и примкнувшей интеллигенции. Ну что ж. Надо лишь набраться терпения. Народ часто бывает недоволен. Точнее сказать, народ никогда не бывает доволен. А там уж как создастся ситуация, так уж и скинут этого немощного императора.

– И что? – устало полюбопытствовал Владимир Сергеевич.

– И я или в новом мире стану персоной, стоявшей у истоков, или же рвану в старый мир, желательно в Швейцарию. Где завёл счётец малый и крохотно его пополняю.

– Я имел в виду, что со страной, что с народом, – горько усмехнулся Кравченко.

Концевич пожал плечами:

– Посмотрим… Я с вами, Владимир Сергеевич, совершенно честен, как видите. Вы мне нравитесь. Я учусь у вас медицине, этого тоже никто не отменял. Видит бог, в которого я, впрочем, не верю, но верите вы – я со своей стороны сделаю всё, что в моих силах, чтобы вас не трогали. Это же вроде как в полиции: завели досье, положили на полку, пусть лежит. Про него и забыть могут. Но могут и вспомнить. Вы делу нашей партии вряд ли нужны, поскольку вы, повторюсь, слишком порядочный человек. Революции подобные чистоплюи без нужды. Гальюн не вычистить, не запачкав белых перчаток.

– Вы всё-таки удивительный негодяй, Концевич!

Дмитрий Петрович деланно вздохнул:

– Казалось бы, столько пожив и повидав, вы должны были бы знать негодяев и похлеще. Так что не гневите бога, Владимир Сергеевич. Хорошая у вас жизнь была и есть. И дай бог будет. Пусть я стану самым удивительным негодяем, повстречавшимся на вашем пути.

Затушив пальцами окурок, Дмитрий Петрович вышел из проёма. Владимир Сергеевич выкурил ещё одну папиросу в одиночестве, размышляя о том, что в каком-то смысле слова этого подлеца и честны, и искренни, и, увы, несут в себе рациональные зёрна. Только от какой трын-травы сии ядовитые семена?

Поздним вечером Дмитрий Петрович и Александр Николаевич вошли в ужасающую своей бедностью комнатку, которую снимала семья штукатура в обшарпанном домике на окраине. На кровати заходился в лающем кашле мужчина лет шестидесяти. Встретила докторов супруга штукатура, особа тощая, с явными признаками застарелого алкоголизма. Была она и подобострастна, и недовольна одновременно.

– Доброго здоровья, Дмитрий Петрович! – прокаркала она надрывно, с подозрением глянув на вопиюще разодетого (для подобной обстановки) Белозерского. – Всё, что вы велели, сделала, ан не легчает!

– Меня интересует ваше мнение, коллега, – обратился Концевич к Белозерскому. – Я привёл вам для консультации дорогого доктора! – со значением отрапортовал он жене штукатура. – Мы с ним давние знакомцы, так что вам это дополнительное мнение ничего стоить не будет.

– Покорнейше благодарим, – в её глазах мелькнул жадный огонёк удовлетворения.

Александр Николаевич выслушал грудь и спину штукатура.

– Что ж вы там всё услыхать хотите? – ворчал штукатур, придерживая грязную рубаху. – Понятное дело, извёстка всю чухалку мне разъела, проклятая!

– Ханка тебе всё нутро разъела! – накинулась жена. – С детства он пьёт потому что, – пожаловалась она Александру Николаевичу.

– Вот оно только и жив потому, – зло отшутился штукатур от жены (судя по всем признакам, не отстававшей от него в этом деле ни на шаг).

– Крупозная пневмония, всё правое лёгкое сплошь поражено, не дышит.

– Доктор, вы подтвердили мой предварительный диагноз. Если вы не против, я бы предпринял новое действенное средство.

Дмитрий Петрович достал из кармана бланк заранее заполненного рецепта и протянул его Белозерскому. Летящим красивым почерком было прописано:

Rp. hit. fol. Digitalisex 8,0 (!): 200,0

DS. Через час (!) no столовой ложке.

– Что мне толку от ваших диягнозов! – прокашлял штукатур. – Вы ж мне сделайте, чтоб полегчало. Работа стоит. Эта, – он с отвращением кивнул на свою супругу, – скоро заголосит, что денег нет.

– Будто они были когда! Тьфу, да и только! – со злостью плюнула в ответ баба.

Белозерский кивнул, вернув Концевичу рецепт. Очень хотелось округлить глаза, но надо было сдерживать себя. Если выписывает, значит, знает, что делает. Дмитрий Петрович держался здесь уверенно. Куда смелее, чем в клинике. Александру Николаевичу было не по себе. Он не понимал, как себя вести. Хотя в больничных стенах у него никогда не было подобных проблем, будто там ключик к общению с любым пациентом сам подбирался естественным образом. Глупо лезли в голову звери в зоосаде против зверей в живой природе. Белозерский мысленно отругал себя.

– Вот, – Дмитрий Петрович протянул рецепт жене штукатура. – Пойдёшь в аптеку, там сделают. Давать будешь в точности, как прописано. Читать-то умеешь?

– Я вам не какая-то! – с обидой рявкнула жена штукатура, взяв бланк.

– Это непременно поможет. Разом на ноги поставит, – обнадёжил Концевич.

На улице, прикурив папиросы, молодые доктора двинулись дальше.

– Тебе бы сюртук сменить на пиджак. И попроще. И ботинки не такие вызывающие. Здесь вмиг без часов оставят. Не говоря уже о ценном тебе портсигаре, – сказал Концевич, отметив несколько недоброжелательных взглядов.

– Мы ж с докторскими саквояжами!

– Да хоть с полицейскими бляхами! Здесь это без разницы.

Белозерского волновало другое.

– Митя, я читал о таком. Но всё-таки давать человеку больше шести десятых грамма наперстянки нельзя, если не хочешь его отравить. Дело даже не в том, что ты назначаешь количество в тринадцать раз более дозволенного. Дело в том, кому ты их назначаешь совершенно бесконтрольно.

Концевич снисходительно усмехнулся:

– Эх ты, хирург-оператор! Зачем терапия, если есть чудесные наборы колюще-режущих инструментов, да? Орудие врача – мозг, а не металл! Без малого шесть лет назад профессор Петреску начал успешно лечить крупозное воспаление лёгких с обширными поражениями дозами наперстянки, в десять раз больше общепринятых. Наблюдения показали, что именно в огромных дозах наперстянка эффективна, особенно в случаях застарелого алкоголизма. Читать они умеют, я подробно расписал, как принимать. Эта метода не только эффективна, но и безопасна.

Концевич говорил так уверенно, что несколько успокоил Белозерского. Хотя он имел некоторые сомнения в том, что умение читать хоть сколько-нибудь коррелирует с ментальными способностями. Но на дворе, в конце-то концов, просвещённый двадцатый век. Вот уже и в способах убийства себе подобных человек поднялся на невиданные доселе высоты, как продемонстрировала Русско-японская война.

Следующая пациентка квартировала в собственном домике, весьма милом и уютном. Спаленка старой девушки была уставлена киотами. Горели лампадки. Старая девушка драматически возлежала на узенькой девической кровати, гримасу строила страдальческую, рукой держалась за горло. Господ докторов ввела в спаленку подруга-приживалка, причитающая с недоверием, волнением и надеждой.

– Такие молодые и… неужто уже доктора? Если бы вас, Дмитрий Петрович, не порекомендовал наш хороший знакомец…

– Вы всегда можете обратиться в университетскую клинику. С вас даже ту скудную плату, которой вы меня благодетельствуете, не взыщут, – ядовито и не без удовольствия заметил Концевич. – К тому же я посчитал необходимым привести вам великолепного врача, который заведует помощью особам женского полу, в том числе и старым девушкам. Это вам будет стоить ничуть не больше прежнего. Позвольте рекомендовать: Белозерский Александр Николаевич. Кроме всего прочего – сын того самого Белозерского, чьи конфеты вы так любите!

Ох, Дмитрий Петрович что-то знал про всякого рода человеческие натуры. Приживалка оживилась привычным подобострастием. Сама страдалица на мгновение вышла из образа, с жадным любопытством вглядевшись в Александра Николаевича. Он покраснел. Успел подумать, что как-то часто он входит в смущение в последнее время. Достал фонендоскоп, провёл положенное физикальное обследование старой девушки под её пристальным пытливым взором.

– Что ж ему батюшка позволяет вот эдак-то? – шепнула приживалка Концевичу, кивая в сторону Белозерского, покуда тот осматривал пациентку.

– О, это чудовищно романическая история, как-нибудь непременно вам перескажу за чаем, – шепнул в ответ Дмитрий Петрович.

Он знал, что за обещание разъяснить что-то «эдакое» приживалка раскошелится поболе обыкновенного.

– Тоны чистые, дыхание без патологии. Сердце и лёгкие – здоровы. Печень в пределах нормы, – доложил Александр Николаевич, завершив осмотр.

В глазах старой девушки мгновенно заплескалось презрение. Но нет! Она не снизойдёт до жалоб! Продолжит страдать, как и прежде, со всей сдержанностью истинного благородства.

Александр Николаевич, не имея возможности прочесть мысли пациентки, несколько виновато глянул на старую девушку, извинительно пожав плечами:

– Простите, но вы ничем не больны.

– Очень она нервная стала, – нашёптывала тем временем приживалка Дмитрию Петровичу. – С детства не сахар была, я с ней в одном пансионе воспитывалась, верьте мне. Из-за характера никто замуж и не брал. А сейчас… – приживалка махнула сухонькой ручкой, – сейчас и вовсе сущий деспот. Прости меня, Господи, что говорю такое о благодетельнице, но видишь ты, ради её здоровья и только доктору!

Приживалка тихонько перекрестилась, полуобернувшись к одному из киотов.

– Что-нибудь новенькое появилось в характере? – тихо уточнил Дмитрий Петрович. Что характеризовало его как неплохого врача, между всем прочим.

Приживалка зашептала с горячностью. Как все мы жадно делимся тем, что заметили не только мы, будучи в дурных намерениях защищены сторонней объективностью.

– Вот уже недели две кряду, когда чай пьём – у нас файф-о-клок, так было заведено в пансионе владелицей-англичанкой, – она как будто глотать не может, – в её тоне звучала искренняя тревога. – Но сдаётся мне, что это лишь потому, что её старые ужимки себя исчерпали! – мстительно завершила своё донесение подруга-приживалка.

Концевич подошёл к узенькой коечке, рядом с которой всё ещё сидел Белозерский, в чём-то пытаясь убедить старую девушку.

– У вас в горле словно появляется шар, который не выплюнуть и не проглотить? – поинтересовался Дмитрий Петрович у пациентки.

Старая девушка в ответ царственно кивнула (именно так, по её мнению, выглядел бы кивок особы королевской крови; хотя, признаться, вышла мещанская надменность). По всей видимости, она была немного удовлетворена.

– Вы наконец-то хоть сколько-нибудь похоже описали то, что я испытываю. Хотя по мере страдания это не идёт ни в какое сравнение.

– Понятно, понятно! Благодарю вас, – прервал Концевич. – Александр Николаевич, ваше мнение?

– Лёгкое успокоительное средство вроде отвара корня валерианы. Побольше гулять. Никакой жирной и прочим образом тяжёлой пищи.

Подошла приживалка. Изобразила чрезмерную озабоченность (или не изобразила; кто в силах разгадать истинную душу приживалки?):

– Что-то серьёзное?

– Globus hystericus! – со всей возможной значительностью припечатал по-латыни Дмитрий Петрович, стараясь не язвить. – Это довольно распространённое явление у праздных старых девушек. Я так понимаю, все заботы о вашей благодетельнице вы приняли на себя?

– Не говорите так! – горячо возмутилась подруга-приживалка. – Мне только в радость забота о моей драгоценной подруге!

– Угу, угу, – пробормотал Концевич. – К тому же кров, стол.

Тем временем Александр Николаевич со всем искренним воодушевлением показывал старой девушке точки, на которые следует надавливать (или массировать) в случае возникновения подобных состояний. Он увлёкся акупунктурой с тех пор, как Вера Игнатьевна отвела от Василия Андреевича сердечный приступ надавливанием на соответствующие структурные единицы, в аллопатии не воспринимаемые всерьёз. Однако было бы глупо отрицать то, что работает.

Приживалка, провожая молодых докторов (после визита которых её подруге стало, признаться, значительно легче; в особенности после того, как наследник кондитерской империи промассировал старой девушке ладони, ступни, затылок и макушку), с беспокойством хлопотала:

– Полегчает ей? Всё никак до нотариуса не дойдём. То одно, то другое! А у благодетельницы родной брат имеется. Младший. Выжига и плут! Взял у моей шесть тысяч денег – все её почти сбережения – и отказывается воротить. Так уж она обещалась мне домик завещать.

Чувствовал себя Александр Николаевич некоторым образом пришибленным. Даже не сразу закурил, как на улице оказались. Ему открылся новый мир, и он пока совершенно не понимал его законов. И не стоит путать новый мир с новой жизнью. Поскольку, как подозревал Александр Николаевич, «новая жизнь» и «новый мир» – категориально-понятийно разнятся. В новом мире наверняка была и есть своя жизнь. Новая жизнь – никоим образом не вместит всё многообразие миров.

– Как ты лихо! – заметил Концевич.

Белозерский уточнил, прикуривая папиросу:

– Что именно?

«Лихо злое, держись стороною…» — внезапно и неуместно проявилось в сознании Александра Николаевича. Усмехнувшись, он выдул дым кольцами: «Ли-хо зло-е…»

– Лихо ты старую девушку огладил, полегчало ей.

– А ты лихо управляешься с эмоциями! Мне старых девушек жалко до боли. Что саму «повелительницу», что приживалку под жестоким диктатом.

– Ты жалость-то побереги, – мрачно усмехнулся Концевич. – У нас ещё один визит. Последний на сегодня. С такими темпами роста опухоли гуманизма, как у тебя, он может тебя разрушить. До основанья…

Глава XXV

По сравнению с комнатушкой, куда вошли Концевич и Белозерский, берлога штукатура выглядела вполне себе жилищем. Это была даже не комнатушка, а убогая клеть под крышей, у чёрного хода. Здесь жила прачка. Здесь же и трудилась. Сухая, до последнего предела измотанная тяжкой работой женщина, чей возраст не представлялось возможным определить. Она встретила господ докторов, страшно смущаясь:

– Здравствуйте, Дмитрий Петрович! Спаси вас Бог, что зашли! Вот, полегчало ему от вашей мази. Век вам бесплатно стирать буду, бельё чинить… Руки вам целовать!

Она схватила Концевича за руки, но он отодвинул её и прошёл внутрь. В клеть вошёл и Белозерский. На лежанке спал мальчуган лет восьми. Сон его, однако, при ближайшем рассмотрении оказался бессознательным состоянием.

– Погляди! – сказал Концевич.

Александр Николаевич присел на край лежанки и аккуратно пропальпировал чудовищно увеличенные подчелюстные железы мальчика.

– Что скажешь?

– Продолжать втирать ртутную мазь недопустимо. Железы нагноились, образовался нарыв. Флюктуация. Необходимо вскрыть. Его надо забрать в клинику.

– Ни за что! – раненой птицей истошно закричала прачка. (Мальчишка даже не шевельнулся на крик матери, отметил Белозерский, плохо дело.) – Двое старшеньких померли в ваших больницах! Вы и его убьёте, зарежете! Не дам! Не позволю!

Александр Николаевич посмотрел на Концевича. Дмитрий Петрович развёл руками.

– Не уговоришь. Я пытался. Тут полное неприятие, непонимание. Темнота непроглядная.

– Я выполню операцию на дому. Сделать всего-то небольшие разрезы: здесь и здесь, – Белозерский провёл указательным пальцем по нижней границе распухших подчелюстных желёз.

Мать, увидав, как доктор будет резать по горлу, бросилась ему в ноги, завыла:

– Не дам! Ножом по шее! Изверги!

– С ума сошёл? На дому? Без согласия матери?! – вытаращил глаза Дмитрий Петрович. – Тебе в кутузке глянулось?

– Я попытаюсь уговорить.

Концевич покачал головой. По всей очевидности, дело было абсолютно безнадёжное.

– У вашего сына лихорадка, – Александр Николаевич обратился к прачке, легко подняв её с пола, прихватив под локти. – Если гной не выпустить наружу, он прорвётся вовнутрь и гибель от сепсиса неминуема.

– Я его травками пою! Я свечку поставила, молилась! Не отберёт у меня Бог последнее! – взгляд её был безумный.

– Ты ничего ей не объяснишь. Для неё твой «сепсис» – пустое слово. А скальпель в твоих руках – оружие дьявола.

Тем не менее Концевич обратился к прачке, строго сказав:

– Александр Николаевич – опытный хирург. Он завтра к тебе зайдёт. И сделает всё, что сочтёт необходимым. Иначе мы тебя в участок отправим! Дитя не твоя собственность! Ты не имеешь права убивать ребёнка на том основании, что он – твой!

Белозерский пребывал в расстроенных чувствах, когда они с Концевичем вошли во двор своего дома. Тут будто бы и не было никакого времени суток, двор жил не по часам, а по каким-то своим убогим законам.

– Почему она не хочет спасти сына? Почему отрицает хирургию? – изумлялся Александр Николаевич.

– Она хочет. И как может – спасает. Практически невозможно понять другого человека, Саша. В особенности, если ты богат и образован, а человек, которого ты стремишься понять, нищ и тёмен, – ответил Дмитрий Петрович.

– Но я же не требую платы. И слова, которые я говорил, были доходчивы, просты.

– Для тебя, но не для неё. Пропаганда и агитация – особые искусства.

– Митя, при чём здесь, к отцу небесному, пропаганда и агитация?! Я говорил с ней более чем доступным языком.

– Да-да, особенно ей понятно было слово «сепсис», что я тут, действительно! – усмехнулся Концевич. – И то, как ты жестом для наглядности полоснул по шее её последнего, пока живого сынишку… Доступно объяснил! Ты, выросший в достатке, в том числе в достатке просвещения, фраппирован тем, что народ в массе своей безграмотен! – насмешливо припечатал Концевич. – Мне глубоко жаль, Александр Николаевич, и несчастную прачку, и её умирающего сынишку, но мы здесь бессильны. Она не верит в медицину. Она верит в Бога. И отнесёт последнее в церковь, чтобы поставить свечу потолще и заказать службу за здравие. Но не примет бесплатный нож хирурга.

Белозерский не заметил, как остановился посреди двора. Механически угостил Концевича папиросой. Закурили. Дмитрий Петрович не торопил товарища. К ним подбежала мадемуазель Камаргина. В руках у неё была кукла.

– Поцелуйте нашу дочь! Она не хотела засыпать, пока вы не вернётесь, – мадемуазель Камаргина сунула Белозерскому Веру. – Доброй ночи, Дмитрий Петрович! – вежливо обратилась она к Концевичу, присев в книксене.

– Почему нашу дочь? – с недоумением вопросил Белозерский. Он ещё не переключился, ещё не стряхнул не до конца осознанную горечь обречённости.

Мадемуазель Камаргина состроила умилительную мордочку недовольной супруги:

– Как же! Вы мне её подарили, значит, она, Вера – наша дочь! Целуйте её!

– Ах, ну да! Что это я в самом деле! Простите!

Белозерский с серьёзнейшей миной поцеловал куклу в облупленную щёку. Концевич едва сдерживал смех. Вернув куклу Веру девочке, Александр Николаевич строжайше поинтересовался:

– Что вы, моя дорогая, опять так поздно одна во дворе?! Марш домой!

– Во дворе ей бывает и безопасней, – шепнул Концевич. – Её тут никто не обидит, она довольно часто ночует в дворницкой. А вот в семействе её…

Тут во двор вбежала запыхавшаяся приживалка старой девушки, заполошно голося:

– Дмитрий Петрович! Дмитрий Петрович!

Старая девушка на постели уже не изображала царственную персону. Ей действительно было плохо. Издавая одышливый хрип, она пучила глаза, ртом у неё шла пена. Когда в сопровождении приживалки вошли Концевич и Белозерский, со старой девушкой был только дворник, истово крестящийся на иконы. В сторону страдалицы он не смотрел, она его пугала.

Александр Николаевич немедленно подошёл к кровати, а Дмитрий Петрович прикрикнул на дворника:

– Ты почему карету скорой не вызвал?!

Дворник развернулся на окрик, по инерции перекрестившись на Концевича.

– Так не велено иначе, окромя смертоубийства и при этих… уличных беспорядках.

– Это ты, дубина, с полицией перепутал! А я тебе про скорую при полицейской части.

– Так их тоже только тогда, если, допустим, пьяная драка или кого порезали. А тут мирный случай.

– Ой, дурак! – ругнулся Концевич.

– Вызывай нашу карету, на меня!

Дмитрий Петрович кивнул, увлекая дворника за собой.

– Аппарат есть только у Семён Семёныча, но он люто не любит, когда тревожат, а эту вообще никто тут не жалует, – ворчал дворник, следуя за доктором.

Через час старая девушка лежала на цинковом столе мертвецкой. Белозерский облачился на вскрытие. Концевич тоже переоделся, но к мероприятию относился весьма скептически.

– Александр Николаевич, скончалась никому не нужная старая девушка. Мало того, что ты с ветерком в клинику труп прикатил – и профессор тебя вряд ли за то похвалит…

– Я хочу знать, от чего она умерла! – упрямо перебил Белозерский. – От истерии и от плохого характера не умирают.

– Как знаешь. Вряд ли стоит напоминать тебе, что нам запрещено заниматься частной практикой, и тебе придётся придумать объяснение для возникновения здесь этого тела.

– К нам обратилась на улице дама за помощью. Врачебная клятва запрещает отказывать в оной.

Концевич удовлетворённо кивнул. Удовлетворён он был тем, что Белозерский, оказывается, весьма способный враль. Развивается как личность! Реплика была произнесена серьёзным строгим тоном, не вызывающим подозрений.

Александр Николаевич взял в руки секционный нож.

Разумеется, следующее утро началось с обсуждения этого случая в кабинете профессора. Разбор истекших суток шёл своим чередом. Вера Игнатьевна будто и не замечала Александра Николаевича (разумеется, ей первым делом доложили). Выслушав доклады о поступивших, операциях и прочих событиях в клинике, добрались и до скончавшейся в карете скорой. Александр Николаевич описал, как дело было (Дмитрий Петрович отметил, что поутру Белозерский врёт ничуть не хуже, чем накануне), далее перешёл к медицинской сути.

– При поступлении подозревался удар. Но на секции выяснилось, что причиной смерти явилась аневризма.

Вера Игнатьевна знала Белозерского лучше, чем Концевич. Дмитрию Петровичу казалось, что достаточно одной лишь формы, и тогда окружающие не поймут сути. Так рассуждают все люди, чья душевная организация суха или более того – формальна. Вера же в принципе лучше знала людей. Чувствовала их. Была организована иначе. Александр Николаевич был слишком сильно расстроен и скорее уязвлён – было ясно, как день. Это никак не было связано с Верой, а именно и только со случаем, о котором он доложил. Старая девушка обратилась к проходящим господам, оказавшимся докторами. Захрипела, умерла, бывает. Печально. Но что тут такого личного?

– Что вас так угнетает, доктор Белозерский? Отличить клинику удара от клиники набухания аневризмы невозможно. К тому же патофизиология аневризмы приводит к той же патанатомической картине, что и удар, и, что важнее, к такому же результату.

Профессор посмотрела на ординатора вопросительно. Взгляды всех присутствующих тоже устремились на него. Дмитрий Петрович опасался, что Белозерского прорвёт, он будет каяться в дефектуре постановки диагноза. Профессор, конечно же, оставит дело закрытым. Но не хотелось бы…

– Бывшая при ней в момент обращения приживалка заметила, что в горле у пациентки будто бы появлялся шар.

– Вот так в точности и сказала: появлялся шар? – с сомнением уточнила Вера.

– Нет, конечно, это я уже сам. Она отметила что-то вроде: стало тяжело глотать накануне или несколько времени прежде.

– И? Вы-то ничего не могли поделать. Коль скоро она к вам так случайно на улице подошла в компании с приживалкой, знающей об истерическом глобусе. Да и знай вы это, вы бы запретили принимать ей тяжёлую пищу, дабы снизить кровяное давление после еды. Вы бы не могли изменить исход, даже знай и наблюдай вы пациентку некоторое время.

Вера Игнатьевна говорила мягко. Разумеется, она знала, что ординаторы довольно часто занимаются частной практикой. Поскольку Александр решил жить самостоятельно, вероятно и он оказался вовлечён. Что ж, и очень хорошо! Его надо успокоить.

Внезапно не без души высказался Концевич:

– Поскольку я тоже принимал участие и общался с подругой покойной, я вот что хочу сказать: если бы присутствовала возможность прибегнуть к услугам скорой помощи без нынешних сложносочинённых телодвижений, вероятно, эта женщина осталась бы жива. Как минимум ещё на некоторое время, поскольку поведение аневризмы никто не в состоянии предугадать.

Как это ни забавно, но именно этот аргумент, теперь озвученный ещё и Дмитрием Петровичем, стал для Веры Игнатьевны решающим. Кто знает, какая капля станет финальной в титриметрическом анализе.

Профессор всех отпустила. Александр Николаевич на мгновение задержался в дверях:

– Вера Игнатьевна, если мать не даёт согласие оперировать ребёнка, возможно ли…

– Невозможно! – резко ответила Вера. Затем сбавила тон: – Постарайся убедить, о чём бы ни шла речь. И ни в коем случае не ставь меня в известность!

– А если врач, видя тяжелейшее состояние дитяти, сам предпримет…

– Не вздумай! Убеждай мать. Тащи городового. Убеждай городового.

– Но всё это драгоценное время…

– Всех не спасёшь, а себя погубишь!

– Вера Игнатьевна, – Александр Николаевич замялся. – Акупунктура может спровоцировать расслоение аневризмы?

– Кто знает, Александр Николаевич, кто знает…

– Даже вы не знаете?

– Даже Бог!

Вера Игнатьевна нахмурила брови, словно вспомнив что-то важное:

– Попроси пригласить ко мне Марину Бельцеву.

Александр Николаевич вышел. Вера Игнатьевна выдохнула. Его целиком и полностью занимали врачебные задачи. Так что было не до чувств, аллилуйя!

Бельцева стояла в кабинете профессора. Была совершенно спокойна. Она, как уже было замечено, боготворила Веру Игнатьевну и не могла и представить, что та её в чём-то подозревает. Вера Игнатьевна же была несколько смущена рекомендацией Андрея Прокофьевича – подозревать всех. Она уже подозревала Кравченко. Вышло, что зря. Но это с его слов. А на самом деле? Но если не верить слову такого человека, то чьим словам тогда верить? Вера Игнатьевна чувствовала, что Кравченко не лжёт, но не договаривает. Собственно, это ситуации подобные. Что уж говорить о Марине, она вообще молодая дура, только вчера из горничных. Это тебе не морской офицер, доктор медицины.

– Марина, вы никому не проговорились, что Александр Николаевич помог вам в сложной ситуации?

Марина Бельцева покраснела. С чрезвычайной поспешностью бросилась горячо уверять Веру Игнатьевну:

– Что вы! Он и вы спасли меня! К тому же какой резон мне кому-то что-то говорить, если я себя подведу?

– Возможно, в момент слабости, доброму человеку, которого посчитали близким? Все мы люди. Все мы порой нуждаемся в утешении.

Марина покраснела гуще. Обманывать Веру Игнатьевну она не хотела. Стыдно признаваться, что ты дура, но…

– Только одному человеку. Сперва это было в гневе. Потом… потом была и слабость. Но этот человек никому не скажет.

– К сожалению, Марина, мы все ошибаемся в людях. Случается, что мы ошибаемся даже в себе, – неожиданно спокойно сказала Вера Игнатьевна. – Это неважно. Уже. Потому что вряд ли играет какую-то роль. Жаль, что я в вас так ошиблась. Я полагала вас человеком крепким.

Марина не имела права обижаться на княгиню Данзайр. А даже если бы и имела, то не стала бы. Поскольку в тот же миг дала себе слово доказать Вере Игнатьевне и самой себе, что она крепкий человек.

Анна Львовна никогда бы не выдала тайну Марины. Каким бы мечущимся человеком ни была Ася, метало её по разным степеням простоты, и простота эта была чиста. Во всяком случае, пока чиста. Вера Игнатьевна сразу догадалась, кому Марина рассказала тайну, могущую принести неприятности не только ей одной. И сразу же поняла, что не из этого источника Андрей Прокофьевич получил информацию. Она подумала ещё и… Как же она не догадывалась об очевидном?! Куда вхож старый друг Андрюша? По самой что ни на есть служебной надобности.

Клёпа на правах хозяйки борделя принимала полицмейстера. В самом что ни на есть пристойном виде. Пили чай. Все дела уже порешали.

– Уж не врёшь ли ты мне, Клеопатра? – строго поинтересовался Андрей Прокофьевич.

– Зачем же?! Богом клянусь, Андрей Прокофьевич! Нет вестей от Ларисы Алексеевны.

– Смотри мне!

– Неужто ж я не доказала вам своей преданности?! На всех исправно доносила. И на хозяйку. И на молодого доктора, – Клёпа непритворно скривила лицо, промокнула глаза дорогим кружевным платком. – Александр Николаевич всегда был со всеми ласков, со мной – особо! Всегда помогал всем девочкам. А меня они с вашей княгинюшкой и вовсе от сифилиса выручили!

Клеопатра разрыдалась. Она была искренна, сожалея о том, что доносила на своих благодетелей. Впрочем, и доносила она от души. Что поделать, «девица оного поведения».

Андрей Прокофьевич переждал. Клёпа быстро успокоилась. Он сощурил глаза, резанул:

– И про сына Ларисы Алексеевны не знала?

– Вот вам крест, не знала, вот вам истинный крест! – слишком поспешно затараторила Клёпа, мелко крестясь.

Мгновенным неуловимым движением, приподнявшись с кресла, полицмейстер выписал Клёпе звонкую оплеуху.

– Про сына только доктор Сапожников и княгиня Данзайр знали! – выкрикнула Клёпа и тут же ойкнула, закусив губу.

Андрей Прокофьевич усмехнулся, откинувшись в кресле:

– Подслушивать ты умеешь, Клеопатра. Что же ты такую важную информацию от меня утаила?

Клёпа снова разрыдалась. На сей раз бурно. Андрей Прокофьевич налил стакан воды, подал проститутке. Выстукивая зубами о край стакана, она опорожнила его до дна. Чуть успокоившись, высказалась с горьким бабьим сочувствием:

– Так ить Ларису Алексеевну я люблю. А вас всего лишь боюсь.

– Любовь, значит, посильнее страха будет? – спросил Андрей Прокофьевич. В вопросе его не было ни насмешки, ни пренебрежения.

Проститутка кивнула.

– А если страх сильнее?

Твёрдо глядя ему в глаза, Клёпа серьёзно ответила:

– Значится, это и не любовь. Приятность, знаете ли. Или выгода какая. Или и то и то. Но не любовь.

Дмитрий Петрович застал Александра Николаевича одного в ординаторской. Положил на стол потёртый рубль и несколько мелких монет.

– За визиты. А с Верой Игнатьевной осторожней. Она тебе прежде всего руководитель клиники, профессор! И уж после – всё остальное.

Александр Николаевич с сакральным ужасом уставился на деньги, не заметив сальной шуточки Концевича. Дмитрий Петрович сперва неверно истолковал его взгляд.

– Не привык к такой деньге? – саркастически скривился он.

– Нет! Тьфу ты, я не об этом! Мы же никому не помогли! Старая девушка и вовсе умерла. Со штукатуром ещё неизвестно. А прачкин сынок… Бегом мне к нему надо, бегом! Хоть свяжу её, а сделаю! – Белозерский вскочил, взволнованно заметался по ординаторской.

– Ты если будешь только за выздоровление брать, по миру пойдёшь. Врач берёт за визит. С прачки я ничего не брал, к слову. Она стиркой и починкой белья расплачивается, если ты не сообразил. У штукатура деньги бывают, если между расчётом и запоем вовремя зайти. А старая девушка – та ещё кубышка. Померла не померла, а мы дело делали.

– Да-да, конечно-конечно! Нельзя иначе! – бормотал Александр Николаевич, совершенно не слушая Дмитрия Петровича. – Я обязан её убедить. Но если убедить невозможно, но я могу сохранить жизнь тому, кто во власти тёмной бабы…

Сняв халат и схватив саквояж, он вынесся из ординаторской.

Дмитрий Петрович прибрал деньги со стола.

– У меня в сохранности будут. До конца месяца на одних принципах не продержишься, – он ухмыльнулся, но тут же брови его скользнули вверх, отражая неожиданную мысль. – Что-то везёт мне в последнее время на принципиальных. С одной стороны, с ними проще, а с другой… – тут мысль остановилась. «Другая сторона» принципиальных не находила отражения в сознании Дмитрия Петровича. И не могла найти из-за разности внутреннего устройства.

Прачка стирала бельё в углу тёмной клетушки. Сынишка выглядел хуже, чем вчера. Дыхание было реже и тяжелее, рефлексы – угнетённей. Но он ещё сражался: его лихорадило, он метался, хотя и был без сознания.

Осмотрев его, Белозерский вплотную подошёл к матери, тронул её за плечо. Она обернулась, в руках её были чьи-то мокрые штопанные подштанники, по лицу катились слёзы вперемешку с потом. Губы были плотно сжаты. Она была недовольна новым доктором. Её устраивал Дмитрий Петрович, назначавший мази.

– Любишь сына? – зычно, твёрдо (сейчас он невероятно был похож на отца) спросил он.

– Да что ж вы такое говорите! – опешила прачка. – Разве может мать не любить своего дитёнка?!

– Почему не даёшь согласия на операцию?!

– Страшно. Ножом по горлу… – тоненько захныкала прачка.

Белозерский не дал ей расплакаться в голос. Отобрал у неё мокрые подштанники, швырнул в корыто. Схватил её, встряхнул:

– Что сильнее: страх или любовь?

– Да почём я такое знаю? На всё воля божья!

Александр Николаевич сжал прачку за плечи, приподнял, заревел по-медвежьи:

– Я есть воля божья, мать твою так-растак! Я – его орудие! Его путь! Чтоб под руку его не лезла!

Со злостью отшвырнув её в угол, он направился к корыту, взяв кусок мыла, стал тщательно обрабатывать руки.

Через четверть часа всё было кончено. На подбородок мальчика была наложена ладная повязка, слегка промокшая кровью. На полу у лавки валялись салфетки, пропитанные гноем. Белозерский вводил маленькому пациенту камфору Через минуту мальчишка очнулся. Слабым голосом позвал:

– Мамка…

Та, всё время так и пролежавшая в грязном углу, свернувшись в клубок, взвилась, в секунду оказавшись около сына. Она была белее полотна. На мгновение Белозерскому стало стыдно. Но, чёрт, теперь она бросилась целовать ему руки! Что ж за народ такой! От угрюмого неприятия до неистового поклонения!

– Господи! Господи! Господи!.. – более она ничего и не могла выговорить.

Он вырвал у неё руки, неуклюже пошутил:

– Я – не он. Я всего лишь Александр Николаевич Белозерский. Горячего не давать! Завтра приду, перевяжу. Ему скоро станет легче. На глазах. А мазями ты бы его убила.

Александр Николаевич шёл по улице в смешанных чувствах. С одной стороны – он спас ребёнка от гибели. Принял правильное решение. Пусть, средство было и не очень: запугал мать до невменяемости. С другой стороны… Он не сразу приметил, что рядом с ним идёт женщина, рыдает в голос и дёргает его за сюртук. Это была подруга-приживалка старой девушки. Он остановился, посмотрел на неё с сочувствием. Она же плюнула ему под ноги и высказала со злостью, с досадой:

– Что ж вы, доктора х…! – она добавила сильное словечко, которому в женских пансионах не обучают. – Сказали: меня переживёт! А она в одночасье скопытилась! Вы б меня предупредили – я б нотариуса на дом привела. Мало вам! Ещё и труп изрезали! Мне теперь по миру идти. Братец ейный, злодей, меня шустро на улицу выставит. А я стара жёлтый билет получать. Этот ваш Дмитрий Петрович и вы, как вас там, виновны в моей нищей старости. Неучи! Хороши доктора, не могут понять, что человек помрёт в следующий миг! Будьте вы прокляты! Жить мне теперь где?! Где жить?!

Александр Николаевич слова вымолвить не сумел. Так и стоял, открыв рот, глядя вслед удалявшейся приживалке. Минут через пять смог оправиться. Закурил. (В портсигаре Фаберже оставалась последняя папироса. Какая разница, какой у тебя портсигар, когда в нём последняя папироса?!) Встряхнулся. Пошёл дальше, приходя в себя. В клинике он не сталкивался с настолько непосредственной реакцией. Ещё ни разу не сталкивался. С горем – да, бывало. Но с такой его, с позволения сказать, формой – не случалось. Виноват не только в том, что кто-то умер. Но и в том, что другой по миру пошёл!

Господь, вероятно, решил немного поставить на вид доктору Белозерскому за то, что тот так опрометчиво сегодня назвал себя и его орудием, и его волей, и его путём. Потому отсыпал щедро за превышение представлений о себе, пусть и риторических.

– Дохтур, а дохтур? – в следующем квартале его нагнала хмельная женщина, в которой он признал жену штукатура с пневмонией. – Мой-то час назад дуба врезал! – пьяненько расхохоталась она.

– Как так – дуба?!

– Известно как! В ящик сыграл! Приказал долго жить! Перекинулся! Ноги протянул! Гигнулся! – она, смеясь, била себя по ляжкам.

– Возьмите себя в руки, – попросил Белозерский. – Вы давали ему прописанное лекарство?

– А как же! Мы ж вам, докторам, верим. Ой, спасибочки вам, что сказать! – не переставая зловеще веселиться, она перекрестилась на Александра Николаевича, будто на образ, и отвесила ему поясной поклон. – Грамотные вы наши! Красиво по бумажке буквы иностранные пишете. Конечно, сразу побёгла в аптеку. Ему ж сперва и полегчало. Я себе думаю: какое ж лекарство-то хорошее! Ему ж на работу надо скорее, не то уйдёт работа, работников-то нынче много, а работы – во! – она ткнула Белозерскому в нос фигуру из трёх пальцев. (Неуместно всплыло воспоминание о профессоре Хохлове, любимейшем учителе, тоже как-то сунувшем Александру Николаевичу под нос шиш, объясняя его тогдашнее место в докторской иерархии; видно, не сильно изменилось его место с тех пор.) – Вот он и ахнул сразу тот пузырёк, я за вторым побёгла, он и его опрокинул. А уж третьего не дождался, помер. Вот как полегчало ему! – в надрывной пьяненькой речи её явственно зазвучали обличительные нотки. – Теперь совсем легко!

Жена штукатура плюнула Белозерскому под ноги куда шире, развязней и натуралистичней, чем приживалка. Покачиваясь, пошла дальше с чувством выполненного долга.

Силы вдруг оставили Александра Николаевича. Он уселся на тротуар, окунул лицо в ладони. Раздумывал, плакать ему или помнить, что он мужчина.

– Барин, закурить не найдётся?

Он вздрогнул. Повернул голову. (Хорошо, расплакаться не успел!) Рядом сидела Вера Игнатьевна. В том же костюме, в котором она была в день их встречи. (Он помимо воли отметил эту деталь.)

– Если не найдётся, я угощаю! – княгиня достала портсигар, вытащила папиросу, раскурила, протянула Александру Николаевичу. Следующую – для себя. Некоторое время молча курили. Никто не обращал на них внимания. Не того пошиба район.

– Вот чего ты здесь расселся, а?! – хулигански спросила Вера, заставив его сердце дрогнуть. Потому что это была та самая Вера, а не профессор, не руководитель клиники. – Едва стоит обрадоваться, что ты не страдаешь, как ты опять двадцать пять терзаешься, ёлки-палки! Хоть сам-то понимаешь, что ты не над тем надрываешься?! – в её глазах мелькнули огоньки, когда она глянула на него. От этого ёкнула душа. – Ты, помню, хотел усовершенствовать родильную кровать?

– Вы за мной следили?!

– Да! – просто ответила Вера и улыбнулась. – Ты сорвался в середине дня и промчался со своим неразлучным саквояжем по коридору, не заметив профессора. Я как раз собиралась перекусить. Но что-то я стала слишком много есть, как бы в Матрёну Ивановну не превратиться. Так что вот, прошлась. Молодец, что прооперировал мальчишку. Что до твоих подобных состояний… точнее, сосидений… – Вера усмехнулась. – То я всё это пережила ещё в бытность юным фельдшером. Да и потом… – она глубоко затянулась, помолчала, дружески толкнула его плечом. – И на фронте. И сейчас переживаю вновь и вновь. Ощущение сиюминутного всемогущества и… перманентное бессилие. Но вот одна прачка нынче считает, что ты – воля божья! Просила твою карточку. В киот вставить хочет.

– Правда, что ли?! – уставился на Веру Белозерский.

– Нет, конечно! Ты, как и прежде, легковерный идиот, – Вера выбросила окурок, поцеловала Сашу в щёку, легко поднялась, протянула ему руку. – Поднимайся, мой умный маленький ослик[78].

Он подал ей руку (зачем? сам бы легко встал, но ему было приятно взять её за руку!), и они пошли рядом.

– С прачкиным пацаном – молодец! А вот с наперстянкой вы два дурака пара, ничего не скажешь! Вручая сильнодействующее средство, следи за руками, в которые отдаёшь. Вы бы ещё управление государством штукатуру с супругой доверили!

Белозерский молчал. Вера Игнатьевна глянула на него:

– Ты не грусти. То есть грусти, конечно же, да не очень. Грусти на земле и без твоей хватает. Штукатур под вопросом, тут есть врачебная халатность, спору нет. Старая девушка была обречена при любых раскладах. Хотя, не скрою, акупунктурой ты, возможно, ускорил. Но не зря: её смерть стала для меня последним решающим аргументом. Не дворник должен оценивать состояние и принимать решение. Сам человек или же его близкие должны иметь возможность вызвать карету скорой. Сам человек и его чёртово право! – Вера рассмеялась. – Государственная Дума первого созыва начинает работу двадцать седьмого апреля. Все носятся с правами больше прежнего. Зачем мне политика? Возможно, потому что я считаю это своей обязанностью? – княгиня пожала плечами.

– Последним решающим аргументом в чём? – Александр Николаевич вопросительно глянул на Веру Игнатьевну.

– Община Святого Георгия станет первой в Российской империи Больницей скорой помощи. По крайней мере, попытается. И ни моя глупость, ни моя гордость, никакие мои чувственные, эмоциональные и прочие порывы этому не помешают. Ты со мной? Ты сможешь отсечь мужское и женское? Ты в силах отринуть от себя простое человеческое вроде этих соплей на тротуаре? Сможешь? Ты понимаешь, что такое твоя обязанность в твоём деле? При всех ошибках, уже совершённых, и тех, что предстоит совершить?

– Ты что, речи в Думе начинаешь репетировать? – не без ехидства поинтересовался Александр Николаевич.

– Значит, сможешь!

Вера рассмеялась. Он и не понял, что она вытащила его из ямы. Она и сама этого не поняла. Просто вытащила осла из ямы и всё.

Вечером следующего дня Александр Николаевич обустроился у Ивана Ильича в сарае при новой конюшне. Рукава его рубашки были по локоть закатаны. Судя по пылу, с которым он бросался с топором на полено, он воображал себя не меньше, чем Петром Первым. Иван Ильич с добродушной издёвочкой смотрел на происходящее. За слишком близкое наблюдение и поплатился. Толстая щепа отлетела и пребольно ударила его по коленке. Он запрыгал на одной ноге.

– Мать вашу, барин! – крякнул он.

– Прости, прости, Иван Ильич.

– Говорил же тебе: давай я!

– Если всё ты да ты, так я никогда не научусь!

– На што тебе учиться такому?! Всё порушишь кругом, пока научишься. Ты мне конструкцию своей этой… сооружении… нарисуй, а я уж тебе все детали справлю и прилажу.

Иван Ильич перестал прыгать (не так уж и больно было), присел. Присел рядом и Александр Николаевич.

– Я идею твою, Александр Николаевич, сходу понял. Токмо ты, барин, не с той стороны на это дело заходишь. Ты всё над ногами думаешь. А бабе что главное? – он, прищурившись, посмотрел на Александра Николаевича, дожидаясь ответа.

Тот пожал плечами:

– Что?

– Э-э-э! Вот то-то! Бабе главное – ситуацию вроде как в руках держать.

Не выдержал Белозерский, уязвил конфидента:

– Всё-то ты, Иван Ильич, о бабах знаешь, а Матрёна Ивановна замуж за Георгия отправляется.

– Так оно же и к лучшему всё у всех устроилось, – развёл руками Иван Ильич, нисколько не обидевшись. – Ты мне Аскляпия Аполлонова родил, толстеет не по дням, а по часам. Такой пёс – всяко почище любой бабы! Да и ты, вишь, делом занялся! Оно, по зрелому размышлению, без баб – со всех сторон вернее, – Иван Ильич невинно скосил глаза. Он тут не собирался попрекательство упущенной бабой спускать, хоть бы и от любимца, от Александра Николаевича.

– Вот ты!.. Начкон! – тоже не упустил случая Александр Николаевич. – Електричества уже не боишься?

– Не! Идём ко мне до кабинета, там я тебе сейчас при лампочке и нарисую эту твою кроватю бабскую, над которой ты всё бьёшься, – Иван Ильич поднялся, подошёл к базовой конструкции родильного стола, над которым трудился Белозерский. – Понимаете, господин доктор, баба, когда родит, всё за что-то ухватиться желает. Аккурат вот здеся, – он указал место, – и нужны вожжи.

Пущай в них вцепляется и, значит, тянет на себя, что есть мочи. И ногами тогда меньше брыкать будет.

Александр Николаевич посмотрел на места, указанные Иваном Ильичом. Рационализаторское предложение было разумным.

– Твоя правда, Иван Ильич!

– А то ж! Пойдём нарисуем, прикинем. Подмогну тебе справить. В умелых-то руках и хрен – балалайка! – горделиво подбоченился Иван Ильич.

Через несколько часов собрали рабочий прототип родильной кровати. Было решено провести «полевые испытания». Иван Ильич взгромоздился на кровать, приладился к деревянным ручным упорам (ноги, согнутые в коленях, опирались на стол). Александр Николаевич стал у ножного конца стола и скомандовал:

– Берись, Иван Ильич, за вожжи и дуйся. То есть натягивай изо всех сил.

– Прости, Господи и Пресвятая Богородица, ересь-то какая, а?! Что там и как они вопят? – пробормотал Иван Ильич и, схватившись за вожжи, начал изображать роженицу. – И-и-и! Матушка, батюшка, Никола Угодник Мирликийский, спаси и сохра-ни-и-и! – завизжал он противным тенорком, изображая бабий приговор.

– Не голоси. Сосредоточься. Тяни вожжи на себя, толкай дитя на свет божий. Набери воздуху и…

– И-и-и! – изо всех сил старался Иван Ильич и… оторвал деревянные упоры.

Руки его улетели назад, упоры он выронил. Ногами пребольно пнул Александра Николаевича в живот. Оба застонали. И тут же захохотали. К их неистовому громовому веселью присоединился и смех Веры. Профессор уже некоторое время наблюдала, неприметно стоя в дверях сарайчика, как сын императора кондитеров, талантливейший врач и простой мужик Иван Ильич, во многом и многом одарённый, получали искреннее удовольствие от совместной работы, не упуская возможности и поразвлечься от души.

– Мне Матрёна доложила, что вы здесь до окончательного непотребства разложились.

– О-хо-хо-хо! – заходился от смеха Иван Ильич, слезши с родильной кровати, потирая ушибленные ладони. – Но то я здоров! Баба, поди, так не потянет!

– А-ха-ха-ха! – заливался Александр Николаевич. – Баба в родах что кобыла – силищи столько, что она тебя враз перетянет. Иван Ильич, скотина ты эдакая, конфидент ты наш любимый, ты за что меня так брыкнул?

– Соскользнули ноги, родимый! Соображаю я, и тама и тута надо делать металлические, сварные. Крепления прочные надоть.

– Кулибины! – не могла уняться Вера, утирая выступившие на глазах слёзы.

В сарай вошёл доктор Сапожников.

– Княгиня… Вера… Сказали, вы здесь…

Вера Игнатьевна мигом успокоилась, смолкли и Александр Николаевич с Иваном Ильичом. Слишком бледный вид имел доктор Сапожников. Правой рукой он держался за левую половину груди, а в левой у него была французская газета.

– Яков Семёнович, ты что?! – бросилась к нему Вера, заметив даже в не слишком ярком свете электрических лампочек (сарай при конюшне – не операционная), что по побелевшему лицу доктора Сапожникова разливается синева.

Он протянул Вере газету и, грузно осев, потерял сознание. Вера Игнатьевна и подоспевший Александр Николаевич успели прочитать заголовок, моментально переглянулись так, словно случилось что-то страшное, и тут же слаженно взялись за доктора Сапожникова.

– Саша, в клинику его бегом! Сердце!

Иван Ильич схватил газету, но тут же, отшвырнув её, побежал за докторами.

– Я подмогну! А что случилось-то? Что за переполох! Мне перескажите! Не понимаю я ваших нерусских языков, черти!

На газетном снимке была запечатлена молодая женщина в мужском костюме, шляпа была глубоко надвинута на лицо. Жирный заголовок над снимком гласил:

Meurtre Surle Front de Мег[79].

Глава XXVI

Весна 1906 года шла своим чередом. Весна любого года идёт своим чередом. Это происходит так давно, что нумерации не подлежит. Жизнь природы огромней и значительней жизни человека. И человек, в силу малости своей, придумывает и придумывает летоисчисления, чтобы отмечать смену зим на вёсны, чтобы ощутить свои малые лета хоть сколько-нибудь значимыми в бесконечности времени и пространства. «Вы видите, что нам приходится умирать почти в ту же минуту, когда мы успеваем родиться; наше существование – точка, наша жизнь – мгновение, наша планета – атом. Едва только начинаешь приобретать кое-какие знания, как уже приходится умирать и умирать почти невеждой…»[80]

Но мало кто хочет приобретать знания. Приобретать хотят блага. И права на них. Это прекрасно. Но, увы, приобретение прав и благ неотделимо от приобретения знаний, а это – в силу нашей малости – не все осознают. Каждый из нас кажется себе огромным и значительным событием. И эта точка зрения тоже имеет право на существование. Но какое же зрение у точки, если «эти бесконечно малые существа… почти бесконечно горды»[81]'? И каждая следующая точка на радаре истории – tabula rasa[82], поскольку появляется чистой, без врождённого умственного содержания, и создать ресурс знаний есть задача каждой точки, чтобы из ничего стать хоть чем-нибудь. Куда уж из никем – всем! Губительный парадокс круговорота ничто в бесконечности, но… оставим.

В масштабе века человеческого за последние полтора года действительно очень многое произошло. В конце октября 1905 года начало свою работу объединённое правительство, первое в истории Российской империи. Первым премьер-министром стал Сергей Юльевич Витте. И не было человека в России, который не плюнул бы в него.

Для большинства просвещённых современников он был ярчайшим олицетворением самодержавной бюрократии, этой чудовищной нелепой неповоротливой махины, чьё пассивное состояние входило в жесточайшее противоречие с интенсивностью реальной жизни. Это так и было: Витте действительно был бюрократом. Но в то же время именно Витте стоял у истоков зарождения нового политического и социального порядка. Как можно что-то изменить, как можно создать что-то новое, не зная старого? Нельзя из ничего создать что-то. И у Господа была тьма и была бездна.

Правительственная программа не имела никаких шансов в Государственной Думе первого созыва. И Витте, столь способствовавший созданию Думы, это знал. В апреле 1906 года окончательно прояснился состав депутатов. Абсолютно все партии (хотя радикальные партии выборы в Думу бойкотировали) прошли под антиправительственными знамёнами. Бесспорными победителями предвыборной кампании стали кадеты. И они отрицали того, кто создал условия для появления Думы. Кадеты (партия, к которой принадлежала княгиня Данзайр) не получили абсолютного большинства, но именно они уже заранее задавали тон во всех думских делах. Крестьянские депутаты, на которых до последнего рассчитывало правительство Витте, накануне открытия Думы высказали настолько революционные требования, что им бы и РСДРП (б) позавидовала бы.

Витте отлично понимал, что он в очередной раз станет мишенью самой жестокой критики. Сергей Юльевич представлял, как вступает в зал заседаний Таврического дворца и отчитывается о работе кабинета министров перед людьми, которые люто ненавидят этот кабинет и его лично. Витте ненавидели сверху – монархические круги обвиняли его в том, что он отдал предвыборную кампанию на откуп врагам престола и Отечества. Его ненавидели снизу – по причине того, что он отдал предвыборную кампанию на откуп буржуазным кадетам. Витте ненавидели все – за то, что он обеспечил честную и прозрачную предвыборную кампанию, по результатам которой для низов он стал «столпом самодержавия», а для верхов – «противником престола».

Сергей Юльевич Витте был раздавлен собственным детищем. Пал первой его жертвой. Он подал в отставку накануне открытия Думы – 22 апреля 1906 года. Несколько лет он работал на пределе возможностей, не безошибочно, увы, но труды его на благо России было сложно переоценить. И ему щедро отплатили: его ненавидели буквально все. Потому что каждый знал, как именно надо реализовывать его, каждого, право. Витте не справился с непосильной обязанностью – облагодетельствовать этого самого каждого. «Feci guod potui, faciant meliora potentes»[83] — с этими словами римские консулы передавали власть своим преемникам.

Тут уж все, разумеется, пуще прежнего заголосили о правах. Каждое «Я» надрывалось о своём праве на каждом перекрёстке, в каждом закоулке. Верховным правителем в каждом издании объявлялся народ. Не сказать, чтобы сам народ об этом что-то знал, поскольку это колотились в истерике всего лишь либеральные круги, прорвавшиеся в Думу. Большая часть депутатов предполагала судьбу народа вершить, а вовсе не выражать его волю, как было задумано. Если уж человек дорывается до полного права что-нибудь эдакое вершить, тут уж он забывает о каких бы то ни было обязанностях.

Пафос воззваний, пустословие «профессиональных интеллигентов», глупость в самых разнообразных её проявлениях, неспособность одних и невозможность других, жадность и наглость и тех и этих, невообразимая темнота и этих и тех наполняли Россию. Каждый бесконечно малый был бесконечно горд. Депутатам от бесконечно малых предстояло сделать лучше Витте. В чём княгиня Вера Игнатьевна Данзайр, депутат Государственной Думы первого созыва от партии кадетов, испытывала сильные сомнения.

Политика принимает или лжецов, или фанатиков. Идеальный политик – фанатичный лжец, ради своих идеалов, целей и задач способный наплевать на каждую отдельную точку и широкими взмахами стереть её с листа, всю страну превратить в tabula rasa. В партии кадетов идеальных политиков не было. Вера Игнатьевна и вовсе пошла в партию, а после и в Государственную Думу из самых нелепейших соображений: по велению чести. «Честь, выходит, какая-то, на самом деле… контролируемая глупость? Не может того быть!»

Такие соображения вертелись в голове у Веры, пока она шла к доктору Сапожникову. Было оживлённое утро. Оживала природа, бодрился и «каменный мешок» – Петербург. Разрывались мальчишки-газетчики, выкрикивая заголовки в порядке убывания значимости:

– Государственная Дума первого созыва готова к работе!

– Министр-клоун[84] подал в отставку!

– Американская серебристая лисица[85] не усидела на двух стульях!

– Завершена прокладка подводного кабеля между США и Китаем! Столыпин призывает усилить развитие дальневосточного региона!

– Николай объявил русский, финский и шведский языки официальными языками Финляндии!

– В Петербурге вышел первый номер газеты «Украинский вестник»!

– Загадочное убийство на Английской набережной Ниццы! Русский подданный, студент швейцарского университета застрелен в упор! Убийце удалось скрыться, случайный свидетель успел снять участников происшествия на фотографический аппарат!

Вера не стала покупать газету. «Столыпин молодец, что гнёт свою линию. Неудачи Русско-японской войны не отменили его планы. Хотя провал кампании и ему вменяют в личную вину. Если Витте им удалось скинуть, то Столыпин не таков. Это стратегический ум, это мощь. Это право на благо для всех, а не только для отдельных "Я". Путь к всеобщему благу Столыпин почитает своей обязанностью. Столыпина им придётся убить, иначе он не сдастся. Уже начались покушения. Но не таков этот человек, не лиса, он пойдёт до конца. Только Пётр Аркадьевич может спасти Россию».

Вера пыталась отвлечь себя мыслями о всеобщем от того точечного, малого в масштабах пространной страны с огромным населением, но больного и близкого ей. От болезни Сапожникова. От невыносимого горя Лары (где она? хоть бы руки на себя не наложила!). От того, что дочь Андрея вместо того чтобы стать матерью, стала убийцей отца своего ребёнка. Весёлые, добрые, хорошие дела – ничего не скажешь. И каждый тут был в своём праве. Кроме, разве, Сапожникова, который всю жизнь чувствовал исключительно обязанности по отношению к обожаемой Ларисе Алексеевне. И до которого в конечном итоге никому и дела нет, как выяснилось.

Квартирка у Якова Семёновича была более чем скромная. Кухня, крохотная гостиная, кабинет и спальня совмещены, что называется в США one bedroom apartment. Новость про кабель, проложенный между Северо-Американскими Штатами и Китаем, спутала мысли Веры. «От бывших союзников чего угодно можно ожидать. Они и в качестве союзников вели себя похлеще иных врагов. Теперь прибирают к рукам Китай, чтобы подойти поближе к нашим границам и так незаметно-незаметно оттяпать кусочек землицы до Урала, а то и включительно. У этих аппетит такой, что ой-ой-ой! Как только хлебальничек-то не треснет!» Отогнав, как мошек, пустые домыслы, Вера Игнатьевна вернулась к главному: она здесь как друг и как врач для совершенно конкретного человека, больного и невыносимо одинокого.

Он принял её, лёжа в постели. Ослабел сверх меры. Она присела на стул у кровати:

– Зря ты, Яков Семёнович, так рано из больницы сбежал.

– Оставь! Я как-никак врач! Нет ничего такого, чего бы я дома не мог в себя принять тем или иным способом. К тому же motus est vita[86], Вера Игнатьевна. У меня есть приходящая прислуга, так что всем обеспечен, не изволь беспокоиться.

– Но в клинике ты бы нисколько не оставался один. За тобой бы постоянно наблюдали.

– Что и есть главнейший и серьёзнейший недостаток нахождения на больничной койке! – пошутил Сапожников.

– Ты безнадёжен! А ну как тебе станет плохо?

– Камфора под рукой, – он кивнул на прикроватную тумбочку.

Недолго помолчали.

– Есть хоть какая-нибудь весточка от Лары? – со страхом и мольбой прошептал Яков Семёнович. – Если есть, то какая бы ни была, не скрывай от меня, Христом богом молю, Иеговой, Иштар, Одином и всем Олимпом до кучи! Мне от неизвестности плохо! Знай я хоть что-нибудь – немедленно понёсся бы к ней. В движении, как известно… Ах да, уже сказал.

Он обессиленно откинулся на подушку.

– Нет, Яша, нет.

– Во французской газете было указано, что, кроме убитого студента, какая-то случайная женщина была легко ранена. От медицинской помощи отказалась, повязку наложив сама. Сказала, что убийцу описать не может, поскольку не рассмотрела. Что студента не знает, случайно оказалась рядом. Случайная женщина оказалась русской, возраста Лары. Самостоятельно повязку наложила, прям дипломированная сестра милосердия! Не слишком ли много случайностей?

– Русские женщины возраста Лары, с навыками десмургии, совершенно не случайно распространены в Ницце! – улыбнулась Вера, хотя и у самой мелькали подобные мысли.

– Ага. Она может быть дьявольски сильна и хитра. И тайны хранить умеет, – Сапожников тяжело вздохнул, помассировал левое плечо с мученическим выражением лица. – Кому помогло это её умение, а?! То-то все счастливые-рассчастливые по белу свету бегаем! – ещё немного помолчав, он добавил с нотками раскаяния: – Что я такое говорю! У неё больше нет… сына. Боже, боже! Что она сейчас чувствует! Я непроходимый эгоист. Она нуждается в моей помощи, поддержке.

– Я понимаю, какое это горе, но… Я её никогда не прощу за то, что она бросила внучку! Никогда! – неожиданно отрезала Вера.

– Простишь! Я её сколько раз прощал, – улыбнулся Сапожников.

– То ты из любви!

– Ты её разве не любишь? – усмехнулся он.

– Люблю, – улыбнулась Вера. – Да не так!

– Так или эдак, то всё глаголы и прилагательные. А существительное одно – любовь. К тому же, Вера Игнатьевна, прощение по тому же ведомству, что и отмщение: не тебе прощать, не тебе и азы воздавать. Мне же, жалкому человечишке, и вовсе одна опция отпущена: любовь.

Вера вздохнула, поднялась, поцеловала Сапожникова в лоб. Отошла к окну, заметив, что по щеке его сползла слеза. Он не любил быть слабым. Он и не был слабым. Слабый человек не бросит свою жизнь к ногам одной-единственной женщины.

– Всю жизнь Лару любил. С первого взгляда. Из-за неё на войну пошёл, хотя мне было уготовлено тёплое гражданское местечко. Я из богатой купеческой семьи. Но я из выкрестов и торгового племени. А она – потомственная чистопородная православная. И мои, и её родители не давали благословения, противились. Мы решили подождать, мол, вернёмся героями, а то, может, ещё и на фронте. Попов-то, слава богу, в каждом полку!

– И «чистопородной православной» ничего не помешало полюбить женатого, родить во грехе сына, скрыть его от отца, порвать со своими родителями, – с горькой иронией перебила Вера Игнатьевна. – И тебя, дурака, всю жизнь держать на привязи.

– Не держала она меня на привязи. Я кто угодно, но не козёл на верёвке, – усмехнулся Сапожников. – Я любил её. Любил глубоко и люблю. Да, страсти во мне не было, каюсь. Не было романтического офицерского ореола. Разве что на общем фоне, со стороны. А так… крыса лазаретная. Андрюша же был – ах! Прямиком с поля брани. Будь девкой, сам бы в него тогда влюбился! А я и влюбился! – пожал плечами Сапожников. – Как там у Льва Николаевича? «Вот на походе не в кого влюбиться, так он в царя влюбился»[87]. Это такое высокое, такое прекрасное чувство, какие уж тут шутки! – парафраз не прозвучал саркастично. Вера с удивлением посмотрела на Якова Семёновича. – Влюбился, Веруша, влюбился! Уж как он был великолепен! Всё наотмашь! И слово, и дело. И эта его осанка. Ты знаешь… Я же искренне желал им счастья. То, что я глубоко любил Лару, ни в какое противоречие не входило. Напротив. Моя любовь к ней была и есть сродни любви отца к своему чаду. Можно тайком ревновать, но коли чадо так любит, разве не отпустишь? Разве не примешь после, когда… – на мгновение он запнулся. Продолжил с горячностью: – Вера Игнатьевна! Поезжай! Найди! Руки же на себя наложит!

Он ахнул, схватившись за грудь. Вера скомандовала:

– Лежать!

Дала микстуру. Накапала успокоительного.

– Вы, папаша, зря не суетитесь! – прикрикнула Вера притворно строго. – Дочурка ваша – баба взрослая. Если уже – так мы бессильны. А если нет – так уже и не наложит. Забурела принцесса ваша, борделем управляя. Вся её жизнь наглядно продемонстрировала, что она вовсе не тот нежный лютик, коим вы её считали и продолжаете считать. Есть у меня соображение, Яков Семёнович: всё, что осталось от её драгоценной копии Андрея Прокофьевича, – здесь. Так что скоро вернётся и к тебе прибежит. Твоя-то любовь к ней всего, увы, милосердствует. Законных внучат ей уже не видать, так принесётся за незаконным осколком.

– Злая ты, Вера, – спокойно заметил Сапожников. Ему немного полегчало. От лекарств ли, от резонов Веры?

– Не-а! Всего лишь жёсткая, как старая бастурма. Всё. Пойду. Отдыхай. И без фокусов!

Вечером Анна Львовна Кравченко, урождённая Протасова, и Владимир Сергеевич Кравченко пришли в приют. Ася собрала огромное приданое для девочки. Её желание обладать крохой достигло немыслимого градуса. Она только об этом и лепетала. Так что с консумацией брака пока никак не складывалось.

Господин Кравченко, морской офицер, потомственный дворянин, доктор военной медицины не мог так запросто… не мог позволить себе… Попросту не мог. Возможно, он слишком сильно любил Асю, его чувства были отчасти сродни отцовским. Уж не вредит ли слишком сильная любовь союзу мужчины и женщины? Не лучше ли запросто, без особой любви, настрогать своих детей, прости господи?! Чем торчать здесь, позволяя возлюбленной без меры лелеять мечту о бог знает кем слепленной игрушке. (Тайна оставалась тайной.) Владимир Сергеевич отогнал от себя злые, жёсткие мысли. Слишком уж они походили на правду. Настолько походили, что скорее всего правдой и были. Чаще всего, если кажется, то… не кажется.

Сегодня чету Кравченко встречала лично директриса заведения. Анна Львовна отвечала на вопросы невпопад, торопилась к Лялечке. Узнав, что нельзя будет немедленно её забрать, расплакалась. Всё это произвело на директрису приюта не самое благоприятное впечатление.

– Бумаги же все в порядке! Бумаги же! – шелестела Анна Львовна, несмотря на то, что супруг взял её за руку и чуть сжал.

– Бумаги требуют проверки. Вы это знаете. Мы не можем отдавать живое дитя только потому, что кто-то не доиграл в дочки-матери.

Ася вспыхнула. Владимир Сергеевич благоразумно промолчал. Он втолковывал Анне Львовне, что необходимо держать себя в руках. Что проверяют не только бумаги, но и её простейшие человеческие реакции.

– Дети требуют не страсти, но понимания, осознания, терпения и ещё многих качеств, которыми вы, по крайней мере на данный момент, не обладаете в полной мере.

– Мы специально спешно обвенчались! Ради Лялечки! Могу я хоть посмотреть на неё?

Директриса, проигнорировав Асю, посмотрела на Владимира Сергеевича, удивлённо приподняв бровь.

– Это не совсем так, – спокойно ответил он директрисе. – Моя юная жена нервничает, поскольку сама выросла в приюте, – лицо директрисы немного смягчилось. – На самом деле мы поженились не спешно, поскольку я давно испытываю к Анне Львовне чувства… Все чувства, необходимые для создания семьи. Родных у нас нет. Ни у неё, ни у меня. Пышные церемонии нас не интересовали. Брак – таинство между двумя. Разумеется, мы будем ждать сколько положено. Пройдём всё, что требуется. Прошу вас простить мою супругу за излишнюю горячность. Поверьте, это не связано ни с чем другим, кроме искреннего её желания стать прекрасной матерью.

– Постарайтесь умерить в ней излишнюю страстность. Как человек зрелый, вы должны понимать, что дети – это не только желания и эмоции, но и серьёзнейшая самодисциплина.

Владимир Сергеевич кивнул. Ася, признаться, вдруг почувствовала себя так, будто разбирается её личное дело, её поведение обсуждается директрисой с… отцом, которого у неё никогда не было. Это было незнакомое и довольно нелепое чувство.

В сопровождении сиделки супруги Кравченко отправились проведать девочку.

– Брак, оно конечно, таинство между двумя. Зачем же вам так срочно нужен неизвестно чей третий? – пробормотала директриса, провожая пару взглядом.

Наступило время, когда хмурый день длился долго. Приятно было посидеть на заднем дворе клиники под паутинным небом, обещавшим каменному мешку в ближайшем будущем чуть больше света, чем обыкновенно. Матрёна и Георгий пили чай. Матрёна Ивановна будто расцвела в этой поздней любви. Хотя разве бывают у любви времена? Каждому цветку своё время. И хризантема ничуть не хуже подснежника и ландыша.

Княгиня, по мнению Матрёны, хватила через край после войны со своим увлечением всем японским. Матрёне приятно было услышать от неё, что хризантема символизирует собой не только счастье, но и мудрость. Что хризантема – олицетворение Аматэрасу-о-миками, богини-солнца, главы пантеона синто – что бы это ни значило! Матрёна поняла только, что от этой богини родились японские императоры. Романовы-то родились от Андрея Кобылы да Фёдора Кошки, прости господи!

– Что, Матрёна Ивановна? Венчаться будем? Надо бы по-людски!

Матрёну бросило в краску. Она никому не сказала, даже Вере, что, похоже, того… Неприличное в её возрасте! Чай, не ландыш!

– Меня и так устраивает, – проворчала она. – Венчание для молодых. Так разве, какие обстоятельства заставят… – она была готова уже признаться Георгию, но неожиданно для себя скатилась в шутливость. – Нет, если у тебя какая земелька есть или домишко, то лучше, конечно, обвенчаться. Не то ж потом у тебя родня обнаружится дальняя, и плакали мои угодья!

– Нет, тут всё чисто, аж бело! Ни землицы, ни родни!

Матрёна склонилась к его плечу.

– Тогда и нечего расходами морочиться.

– Ты ж верующая! А ну как там, – Георгий задрал голову вверх, – тоже какую бумагу надо предъявлять: так, мол, и так, люблю эту женщину.

– Полагаю, если нас разлучит только смерть, то никаких бумаг не потребуется. Но я жить собираюсь долго, поскольку…

Матрёна Ивановна набрала побольше воздуха, чтобы всё-таки сообщить Георгию новость, но тут подошёл Иван Ильич. Матрёна и Георгий отпрянули друг от друга, как застигнутые врасплох гимназисты. Матрёна Ивановна была в душе благодарна Ивану Ильичу за многое. Сейчас же в особенности, что подошёл. Она подскочила:

– Иван Ильич, вынести тебе чаю? Может, поужинать чего, а?

– А давай! – охотно согласился Иван Ильич.

С ужином переместились к Ивану Ильичу. Не любил он надолго без надобности оставлять Аскляпия Аполлонова. К тому же и самовар у него свой был. И много чего ещё полезного в хозяйстве.

– Я счастью друга порадоваться способен! – уверял он в который раз Георгия, разливая чай по кружкам.

Матрёна, чуть посидев, отправилась в клинику. Иван Ильич достал бутылку казёнки. Георгий давно не пил. Но Вера научила его пить в меру. С горя как-то лихо пилось, а с радости не особо-то и хотелось. Да и Иван Ильич был не из тех, кто пьёт до потери себя. Так, разве, сердце поднять.

– Ты, я вижу, Матрёну на самом деле любишь. Совет да любовь!

Аскляпий Аполлонов смешно чихнул.

– Вот и Кляпа согласен!

Чокнулись. Опрокинули.

– Ты мне расскажи вот что! – строго уставился Иван Ильич на Георгия. – Ты как полный бант Егория раздобыл?

– Ерунда всё! Два раза в разведку ходил – два раза с «языками» возвращался. Один раз японскую батарею накрыли с товарищем. Случайно. Раз наткнулись, не оставлять же так. А последнего и вовсе не знаю за что дали. Объявили в приказе: за мужество. В том бою все насмерть полегли, а меня аж три четверти осталось! – хлопнул Георгий себя по бедру. – Вот и дали для полного комплекту, надо полагать.

Не слушай, что сказано. Слушай, как сказано.

Иван Ильич молча налил ещё. Помолчав, выпили, не чокаясь.

Ещё помолчали. И больше не говорили об этом.

– А ты, видать, брат, хорош! – лукаво улыбнулся Иван Ильич, прихватив на руки Аскляпия. – Матрёна-то добрее стала. И мне польза. Бабы, они когда довольны… Вот когда бы мне ещё главная сестра милосердия самолично чаю вынесла, а?! Вот то-то!

Товарищи ещё долго болтали обо всём на свете. Хорошо было этим крепким мужикам в компании друг друга. Всхрапывали лошадки, пахло сеном, конским навозом, молочным щенком. Пахло миром, дружбой и любовью к жизни.

И казалось, никто не может страдать, в особенности женщины, щенки и дети. Поскольку мирная жизнь создана именно для них. А хранить право женщин, щенков и детей на мирную жизнь – священная мужская обязанность, которую мужчины не вправе пропивать по кабакам, спускать в карты, разменивать на политику, на всякие партии и так далее и тому подобное. Много способов знает человек пустить обязанности по ветру. В конце концов, у каждого «Я» есть право на слабость. И не на каждого Георгия найдётся крепкая женская рука Веры.

– Как-то в мире все чудным образом зависят одне от одного, – шумел слегка захмелевший Иван Ильич, – Как-то всё так заплетено, что не моего ума дело, хотя бы меня в ту Думу звали главным, так я бы шиш пошёл! Мне вон лошадок да Аскляпия нянчить надо. Да тут за всеми конфидентами навоз разгребать, не то ж по уши, по уши!

Георгий вдруг понял, что такое счастье. Прошило, будто свинцом. Остро, горячо проникла в него радость. Ясно стало: сколько бы ещё боли ни было, эту радость уже никто и никогда не заберёт.

Глава XXVII

Уже выходя из парадной, Белозерский вдруг услышал на лестнице грубый топот. За ним бежал дворник.

Александр Николаевич успел свести с ним приятельские отношения. Дворник нравился ему, в том числе за доброту к мадемуазель Камаргиной. Собственно, этот дворник, хоть и татарин, но почтительно уважавший русскую водку, был своеобразным ангелом-хранителем мадемуазель Камаргиной. Ангелы-хранители бывают разные.

– Господин лекарь! Господин лекарь! Санниколаич! – взволнованно голосил дворник, обыкновенно весьма степенный.

– Доброе утро, Ильяс, – обернулся Александр Николаевич. На дворнике лица не было. – Что случилось?!

Белозерский сообразил, что произошло что-то из ряда вон. Ильяса было не напугать безобразным скандалом, мордобоем, поножовщиной.

– Семейство господина Потапова!

Александр Николаевич резко развернулся и понёсся по лестнице, перескакивая через три ступеньки. Он уже бывал в этой убогой проходной комнатке, служившей пристанищем всему семейству Потаповых и мадемуазель Камаргиной. Как-то раз он решил возмутиться тем, что девочка ночует в дворницкой, но… сбежал, едва ступив на порог. У Ильяса было чище, просторней, его жилище было больше похоже на человеческое.

Сейчас на кровати лежала мадам Потапова, измождённая женщина, очевидно некогда обладавшая природной канонической красотой, которая сейчас вновь удивительным образом проступила (как такая-то досталась Потапову?!). В её объятиях покоились двое младших детишек. Тощая девчушка трёх лет и рахитичный полуторагодовалый малыш.

На лице мадам впервые за всё то короткое время, что её наблюдал Белозерский, был совершеннейший покой и умиротворение. Детишки так уютно прильнули к вечно кричащей на них маменьке, которую, признаться, прежде побаивались и сторонились. Картина была бы идиллической, кабы не одно но: все трое были окончательно и бесповоротно мертвы. (Вот почему она снова столь красива: она не страдает!) Заколоты. Грязное бельё и ветхая одежонка были залиты кровью. На голом нечистом полу сидела безмятежная мадемуазель Камаргина, измазанная в крови с ног до головы, и преспокойно играла с куклой Верой.

Белозерский замер на мгновение. В голову вдруг пришла картина Ганса Мемлинга[88] «Ад», и пришлось сглотнуть нервный смешок, подступивший от воспоминаний о том, как учитель живописи рассказывал о зловещих образах преисподней. Мемлинг по сравнению с тем, что Саша лицезрел сейчас, казался не слишком остроумной карикатурой из журнала «Гвоздь»[89], три номера которого Концевич подсунул Белозерскому. Не то чтобы подсунул. Жили-то вместе. На кухне оставил, на подоконнике.

Позади Белозерского жался дворник. Александр Николаевич чувствовал ужас, исходивший от крепкого бесстрашного Ильяса. Всё это длилось мгновение. Александр Николаевич тут же бросился к телам: формально-ритуальное действие. Он знал, что они мертвы. Так же, как он знал, что Ильяс в объятиях хтонического страха вовсе не из-за мёртвых. Дворник глаз не мог оторвать от мадемуазель Камаргиной, которую всегда по мере сил опекал. Рядом с ней лежал окровавленный нож. Кровь на лезвии уже засохла.

– Мертвы. Тёплые ещё. Недавно, – отрывисто и тихо констатировал Белозерский. Обернулся к Ильясу. – В участок! В участок беги скорее! Я здесь буду.

Дворник с готовностью закивал. Его послали по делу! По делу! Спустя миг его сапоги загрохотали по чёрной лестнице.

Александр Николаевич обтёр руки, запачканные при осмотре тел, исподволь поглядывая на мадемуазель Камаргину. Присел рядом с ней по-турецки.

– Доброе утро, мадемуазель Камаргина!

– Зовите меня Полиной Андреевной, – со светской прохладцей позволила девочка. Добавила ласковее: – А когда мы наедине, так и Полиной. У нас же дочка!

Улыбнувшись, она протянула Белозерскому запачканную в крови Веру. Он принял куклу, устроил её у себя на колене, взял девочку за маленькие ладошки, перепачканные кровью.

– Полина, посмотрите на меня.

Девочка посмотрела прямо ему в глаза умным взглядом и сказала строго-строго:

– Только Полиной не при всех! Я всё-таки княжна!

– Полина, что произошло? – с напускной беззаботностью спросил Александр Николаевич.

Девочка нахмурилась, сморщила чудесный лобик и затем, просветлев лицом (если уместно так выразиться о лице в брызгах и потёках крови), равнодушно пожала плечиками и сообщила, будто об эдакой безделице, такой себе подражательной женской скороговоркой:

– Ничего необыкновенного, любезный друг! Фрол Никитич пришли много за полночь. Мамочке было плохо, мамочка кричала на Фрол Никитича, сестрица и братец плакали. Мамочка рыдала, сестрица и братец никак не успокаивались. Мамочке только я помощница и друг, сестрица и братец ещё очень малы, об них об самих заботиться следует. «Помоги мне!» – кричала мамочка. У мамочки, как вы знаете, чахотка, у Люсеньки – плохой желудок и рахит. Маленького Мишеньку рвало кровью, у него тоже совсем плохой желудочек и тоже рахит. Он не мог ни ходить, ни говорить. Мамочка кровью кашляет. Мамочка хотела, чтобы всё закончилось. Фрол Никитич тоже рыдал и тоже кричал: «Когда же всё кончится?!» Люсенька просто кричала. Мишенька не мог кричать, он пищал. Тихо-тихо так, знаете, как маленький птенчик, выпавший из гнезда.

Полина замолчала. Белозерскому захотелось прижать её к себе. Добиться слёз, рыданий, истерики. Как-то переключить её, вернуть в мир живых, потому что того цепкого взгляда, обыкновенно характерного для мадемуазель Камаргиной, сейчас не было. Она была словно безупречная кукла, невероятно красивая, с прекрасными глазами, искусно выполненными из опалового стекла.

Но он только вкрадчиво побудил её продолжить рассказ:

– И?

Мадемуазель Камаргина снова повела плечиками и ответила, будто на светском рауте, с лёгким пренебрежением к непонятливому собеседнику:

– И всё закончилось!

Она взяла куклу и принялась её нянчить.

– Наша Вера невероятно быстро растёт. Пора справить ей новый гардероб. Вот и платье запачкала, – Полина продемонстрировала Белозерскому запятнанное кровью платьице куклы. – Мамочка, когда увидала нашу Веру, сказала, что это очень дорогая французская кукла и что я должна держаться того, кто мне её подарил.

– Держись!

Белозерский взял мадемуазель Камаргину на руки, и она крепко-крепко обняла его за шею.

– Маменька и Фрол Никитич поскандалили? Он был пьян и…

Девочка лишь крепче прижалась к нему. Оставлять здесь её было нельзя. Ильяс всё объяснит сыскным, где найти его с девочкой, – проще простого. Со всей очевидностью Полина Камаргина нуждается в медицинской помощи. Как минимум в тёплой воде с мылом и чашке горячего сладкого чаю с лимоном. Потапов был горьким пьяницей, но сколько же надо выпить, чтобы дойти до такого?! Убить собственную жену! Это ещё ладно. Собственных детей! Каким чудом выжила Полина? Почему никто ничего не слышал? А как и что можно расслышать, если пьяные вопли, женские крики, грохот, вой, хохот – постоянная переменная в уравнении этого дома и множества других таких же домов, домиков, лестниц…

Александр Николаевич шёл по улице, не обращая внимания на взгляды прохожих. Собственно, взгляды эти и не несли в себе особого любопытства или обеспокоенности. У всех свои заботы. Если щёгольски одетый молодой человек несёт на руках девчонку, одетую в обноски, измазанные кровью, значит, он имеет на это право. Известное же дело! Сейчас другое важно! «Россия и Парламент… Тут всё сказано. Кровь… О, как нам не хотелось привести на память это страшное слово в эти святые дни открытия нашего парламента – Государственной Думы! Но мы надеемся, что употребляем это слово в последний раз… Отныне в России более не будет проливаться кровь. Конец. Мы этому верим, мы убеждены в том. Наше великое отечество вступило на новый путь… Поэтому ещё раз скажем:

Россия ожидает, что лозунгом каждого станут слова: Я и моё право»[90].

Пока «профессиональные интеллигенты», это лицемерное, фальшивое, истеричное, невоспитанное, ленивое племя, исходили лозунгами, отдельные личности помнили о своих обязанностях и занимались делом[91].

Потапова полицейские взяли в трактире. Несколько завсегдатаев заведения дрыхли за и под столами. За стойкой застыл остекленевший Потапов. Он не скрывался, не бежал. Одежда его была в крови, ладони кое-как перемотаны грязными тряпицами. Перед ним стоял графин водки. Он был не совсем в себе и производил впечатление человека трезвого. Чего с ним не случалось довольно давно, он бы и не припомнил. Казалось, на него обрушилось нечто настолько невообразимое, что он был не в состоянии сие осознать, осмыслить или хотя бы описать.

Это был вовсе не тот Потапов, который ещё недавно ёрничал здесь же. Совершенно неожиданно явился добрый, образованный, неглупый и небесчестный русский дворянин. Подошедшим сыскным сказал твёрдо:

– Моя вина, господа! Я бы через полчаса пришёл с повинной, – он указал на графин.

Сыскные понимающе кивнули. Но допивать, понятное дело, не позволили. Со всем положенным профессиональным этикетом отконвоировали куда следует. Половой прибрал недопитую водку.

Когда вошли в ворота клиники, мадемуазель Камаргина попросила опустить её на землю и пойти с ней за руку (хотела под руку, но всё-таки была ещё мала). Белозерский пребывал в некоторой прострации. Если глянуть со стороны, он казался сейчас более странным, нежели маленькая девочка с куклой. Кабы не перемазанное кровью платье.

На аллее их нагнала Вера Игнатьевна.

– Доброе утро, Александр Николаевич. Наконец-то вы нашли себе даму подходящего возраста, – почуяв звериным чутьём страшное, она резонно избрала легковесный шутливый тон. А поскольку была сегодня в мужском костюме, то, приподняв шляпу, обратилась к девочке: – Мадемуазель…

– Княжна Полина Андреевна Камаргина! – присела та в книксене.

Вере фамилия и имя её отца были знакомы. Она протянула девчонке руку:

– Княгиня Вера Игнатьевна Данзайр!

Полина безо всякого смущения пожала княгине руку.

– Я тоже хочу носить штаны! – требовательно обратилась она к Белозерскому.

– Право на штаны ещё надо заслужить! – строго сказала Вера. Взяв девчонку на руки, скомандовала Белозерскому: – За мной! Рысью!

Ему стало значительно легче от того, что Вера приняла командование на себя. Она сумеет разобраться. Она всё устроит. Это слишком для него: маленькие девочки, вымазанные в крови, безмятежно играющие рядом с мёртвыми мамашей, сестрицей и братцем. Не для того ли он и девчонку в клинику тащил, чтобы сбросить всё на Веру? Не сбросить, нет! Ну хорошо, хорошо: частично переложить.

Мадемуазель Камаргину поручили заботам Матрёны Ивановны. Девочка совершенно спокойно пошла с незнакомой женщиной, не став требовать от Александра Николаевича обещаний, мол, он скоро вернётся, он её не бросит. Удивительно!

Вера переодевалась за дверцей шкафа. Она потащила Александра Николаевича с собой, дабы он немедля объяснился. Он изо всех сил старался не смотреть в сторону Веры, хотя все эти старания были совершенно излишни. Погляди он в сторону Веры – он увидел бы массивную створку дверцы шкафа. Глупо до ужаса! От этого он и краснел.

– То есть в помойке, где ты поселился, обнаружилась вдова князя Камаргина, красавица, давно пропавшая со всех светских горизонтов после смерти супруга, но уже как жена безвестного титулярного советника Потапова?! Вот это поворот!

Она вышла, уже облачённая в лекарские одежды. Александра Николаевича попустило. Как мелок человек! Вот только недавно он видел три трупа, два из них – детские. А уже размышляет о том, не думает ли Вера, что он мог подглядывать? Тьфу, да и только!

– Обнаружилась, – кивнул он. – Мёртвая. Равно и двое несчастных малолетних детей.

– М-да! Классический сюжет: «он был титулярный советник, она – генеральская дочь»[92]. Хм! В романсе, что правда, он всего лишь напился и никого не убивал. Это же он убил?

– Больше и некому.

– Да, это так. По законам жанра. Убита жена – подозревай мужа. И наоборот. Вот только дети в эту схему не вписываются. Жестокий был, этот Потапов?

– Нет! – Белозерский поймал себя на том, что пожимает плечами точь-в-точь как Полина. – Скорее наоборот. Слабый, бестолковый, пьяница. Нет. Не жестокий. Жалкий, но не жестокий.

– О! Жалкие, когда их срывает, бывают похлеще самых жестоких. Ну да ладно. Это дело полиции.

В сестринской Матрёна Ивановна поила девочку чаем. Она была уже выкупана, одета во всё чистое. Рядом с мадемуазель Камаргиной сидела кукла Вера, которая тоже, конечно же, «пила чай». При всей жалости, которую испытывала Матрёна Ивановна, ознакомленная с обстоятельствами, она отмечала, что девчонка-то ведёт себя с нею, как с прислугой. «Ишь ты, поди ж ты!

Нет-нет, всё очень воспитанно, культурно, ровно. Ну точно, как с прислугой, вша несчастная, надо же!»

– Вера, возьмите конфету, – обратилась Полина к кукле и церемонно поднесла ей вазочку с конфетами. – Спасибо, мамаша, – пропищала она же за куклу. – Мне ни к чему, вам нужнее!

У Матрёны слёзы нынче были близко.

– Господи, бедолага! Несчастное ты дитя! Всё для мамаши! Перепугалась, поди, до смерти!

Полина Камаргина, проигнорировав Матрёну, церемонно развернула конфету и стала есть её крохотными кусочками. Хотя перед ней стояла полная вазочка.

– Вера! – обратилась она к кукле назидательным тоном. – О чём бы мамочка ни попросила, надо сделать! Потому что на всём свете нас только двое, остальные совершенно не в счёт. Есть только мамочка и ты. Все остальные – невинные жертвы наших обстоятельств, их вознаградит Господь. Что бы мамочка ни сказала, надо беспрекословно исполнять!

Ничего такого, но Матрёна вдруг попятилась, точь-в-точь как Ильяс немногим раньше, не в силах оторвать взгляд от девочки.

– Ты… Вы… Вы тут сидите, я сейчас!

Матрёна выскочила за дверь сестринской, вмиг долетела до профессорского кабинета. Вера говорила по телефону, когда ворвалась Матрёна.

– …Разумеется, привозите! – застала главная сестра милосердия конец разговора. Вера повесила трубку. – Следственный эксперимент завершат, и тела привезут к нам на секцию.

Тут Матрёна заметила, что в кабинете ещё и Александр Николаевич.

– Верка, ты как хочешь, а мне жутко! Девчонка никак пустым мешком ударенная!

– Матрёна, а ты бы какая была после такого?! Тем более чего ты её одну оставила? Ты чего вдруг такая… чувствительная?

– Вот кто девчонку привёл, – кивнула Матрёна на Белозерского, – тот пусть и нянчит! У меня дел по горло!

Матрёна Ивановна вынеслась из кабинета.

– Иди, нянчи! Чего сидишь?! – прикрикнула Вера на Александра Николаевича. – Эта сейчас туда не вернётся! Коза упрямая! Что это вообще с ней?!

– Беременная она, – спокойно констатировал Белозерский, поднимаясь и направляясь к дверям.

– Кто?!

– Матрёна Ивановна Липецких, наша главная сестра милосердия, беременная.

– То есть тебе она сказала, а мне нет?

– Она никому не сказала. Полагаю, даже наш расчудесный Георгий Романович ещё не в курсе.

– Откуда же ты знаешь?!

– Я акушер, Вера Игнатьевна. Я знаю, когда женщина беременная.

– Ты ври-ври, да не завирайся.

– Да вы сами её спросите, профессор!

– Мой дорогой друг! – иронично-торжественно начала Вера. (И Александр Николаевич безмерно обрадовался, что она не сказала «мой юный друг» или ещё что-нибудь колкое в этом роде.) – Противостоять стихиям – это одно. Но задирать нос перед стихиями – равносильно, что против ветра мочиться. Вот что такое уточнять у Матрёны то, что ты предполагаешь.

– Я не предполагаю! Я знаю! – упрямо повторил Белозерский.

– Самоуверенный болван! Иди, занимайся своей княжной.

Он вышел из кабинета, весьма довольный тем, что несколько вывел княгиню из равновесия. Сколько всякого помещается в человеке одновременно! Воистину человек – худшая из стихий!

В проходной комнате, которую снимал титулярный советник Потапов, по горячим следам шёл следственный эксперимент. Подозреваемый сам горячо настаивал на немедленном его проведении, «дабы не запамятовать, поскольку, мол, застарелый алкоголизм, господа, и соответственное помутнение рассудка. Хочется побыстрее продемонстрировать в интересах следствия и торжества справедливости».

Тела ещё не трогали. Ввели Потапова. По нему градом катился пот. Сыскные вели себя сдержанно. Они всегда себя так ведут, по возможности. Но личное-то никто не отменял, хоть и положено его хоронить внутри. Но вот именно внутри не было отвращения, каковое часто вызывают убийцы. Базируется эта следственная интуиция, как и врачебная, зачастую именно на опыте. И опыт подсказывал: Потапов не убийца. По сути. Выводы было делать преждевременно. Да и нет у сыскных прав на выводы. Только на сбор фактов. Интерпретации – дело судейное. Но рядом сейчас был человек, а не упырь. Это ощущалось совершенно чётко.

Ильяс и неопрятная толстая недовольная квартирная хозяйка были за понятых.

– Я виноват, только я виноват, – бормотал Потапов.

– Покажите, господин Потапов, как дело было.

– Господи, такое разве упомнишь! Я же пьющий, господа. Сильно и давно пьющий. Слабый и никчемный я человек! Как же…

– Сосредоточьтесь, господин Потапов. Необходимо как можно достовернее восстановить последовательность событий. Это в ваших интересах…

– Господин! – с презрением высказалась квартирная хозяйка. – Этот господин Непросыхайло последовательность похода в сортир не воспроизведёт!

Сыскные сделали квартирной хозяйке замечание, попросили ответственней относиться к гражданскому долгу. Отметили, что дворник посмотрел на квартирную хозяйку с неприязнью.

Как ни старался Потапов показать, как убивал, не смог. Выронил нож. Расплакался. Сыскные терпеливо ждали. Успокоился.

– На что вам меня мучить, господа полицейские? Я же во всём признался! Я их убил! Я! Мой грех, моё покаяние!

Сыскные переглянулись.

– Откуда у вас на ладонях порезы? – спросил первый сыскной.

– Почему падчерицу оставили в живых? – спросил второй сыскной, не дожидаясь ответа на предыдущий вопрос.

Они смотрели на него внимательно и серьёзно. Ни тени давления. Никаких, казалось, эмоций.

Потапов растерянно моргал. Начал ответ срывающимся голосом, к концу обрёл уверенность:

– По… потому что… Не я… не я Полину в этот мир привёл! Не я на страдания обрёк! Поэтому и оставил. Да, поэтому. Поэтому!

Потапова увели. Тела увезли по договорённости на вскрытие в «Общину Св. Георгия». (Медицинский совет дозволял подобный порядок проведения судебно-медицинской функции.) Ильяс занялся двором. Квартирная хозяйка, крайне раздосадованная, осталась одна посреди нелепой грязной проходной комнаты. Долго возмущалась тем, что за хоромы не плачено, и проклинала уже мёртвую мадам Потапову, употребляя лишённую всякой логики конструкцию: «Чтоб ты сдохла!»

Вскрытие проводил Алексей Владимирович Астахов. Он весьма интересовался судебными аспектами патанатомии. И вот теперь, спустя немного времени с тех пор, как он падал в обморок в этой самой мертвецкой (исключительно потому, что не мог отделить живого человека от тела), он был специально приглашён вскрывать «судебные случаи» (с которыми не был знаком при жизни, что для него было одним из основных, если не основополагающих, обстоятельств).

На столе лежало тело Потаповой. Присутствовали его товарищи-однокашники Нилов и Порудоминский. И, разумеется, Белозерский с Концевичем.

– В подобных случаях, господа… – Астахов сделал паузу, совершенно неосознанно наслаждаясь своим новым статусом. Такое с врачами случается сплошь и рядом. – В подобных случаях, господа, всё надо описывать более чем тщательно, поскольку такого рода протоколы являются не просто заключением истории жизни и болезни, но и полноправными свидетельствами в суде.

Особенно тешило самолюбие Астахова присутствие Концевича, ещё так недавно позволявшего себе слишком менторский тон, а порой и издёвку. Нет, Алексей Владимирович был добронравен и незлопамятлив, но не мог себе отказать в удовлетворении. Будто добронравные и незлопамятливые люди не могут испытывать удовлетворение!

– Итак, после положенной и всем хорошо известной рутины займёмся пересчётом ран.

Это заняло немало времени.

– Двадцать семь! – не мог скрыть удивление Астахов. – Семнадцать в брюшную полость и десять в грудную.

Присутствующие недоумевающе переглянулись.

– Да-да, коллеги! Я думаю о том же: мужчины так не убивают, – высказал общее мнение Астахов. – Мужчина саданёт разок-другой – и остынет. Подобное – исключительно женский почерк. Произведём замеры.

Этот кропотливый труд занял немало времени. Всё тщательно фиксировалось в протоколе.

– Удивительно, господа! Раны неглубокие. По сути, ни одно из столь многочисленных ранений не является фатальным, ибо всерьёз не повредило ни одного из жизненно важных органов. Женщина умерла от суммарного кровотечения на фоне выраженного ослабления организма. Вероятно, у неё была терминальная стадия чахотки, а возможно, и диссеминированный туберкулёз. Произведём вскрытие! Начнём с черепной коробки.

Астахов взял пилу.

– Несчастный Фрол Никитич не производит впечатление человека, могущего таким вот странным зверским образом истыкать жену неглубоко ножичком. А затем зарезать и детишек! – шепнул Александр Николаевич Концевичу.

– Он их достаточно зверским образом сводил в могилу, Саша. Будучи, как водится, добрейшей души человеком. И, знаешь ли, белую горячку ещё никто не отменял. Мы же не знаем, какой численности чертиное войско на него напало. Дождёмся полной картины.

Полина Камаргина сидела в сестринской. Теперь она рисовала. Кукла Вера была рядом. Вера Игнатьевна прохаживалась, разговор не очень клеился. Княгиня не особо умела общаться с детьми. Да и девочка была не самая обыкновенная. Веру весьма интересовал один вопрос. Не зная, как подступиться, после некоторого раздумья она предпочла прямую наводку:

– Полина Андреевна, что вам известно о вашем родном отце?

– Я знаю, что маме с ним было очень хорошо, не то что с Потаповым. Сама я была слишком мала, чтобы помнить, – ответила девочка, не отвлекаясь от занятия.

Вера ещё раз прошлась по сестринской. Полина вдруг посмотрела на неё прямо и, в самой детской манере, просто искренне спросила:

– Фрол Никитич скоро за мной придёт?

Вера остановилась, оглядела девчонку внимательнее. Полина Камаргина казалась не по годам разумной, а сейчас… словно было две разных девочки.

– А он за тобой не придёт, – сказала Вера.

Полина хмыкнула, будто невообразимой нелепице, и, снова принявшись рисовать, сказала с непоколебимой уверенностью:

– Это невозможно! Он меня любит и обожает. Может быть, даже больше мамочки. Он меня никогда не бросит и не предаст. Он и совсем пьяный, когда ни себя и ничего не помнит, обо мне – помнит!

Вера нахмурилась. Девчонка достаточно рассудительна. Нечего сопли размазывать, так только хуже. Детей надо уважать. Лучше сразу.

– Понимаете, Полина Андреевна, какое дело… – придвинув стул, она присела напротив девочки. – Фрол Никитич подозревается в убийстве вашей матери, сестры и брата.

Мадемуазель Камаргина и ухом не повела, продолжая рисовать:

– Ничего подобного! Глупости. Это не он.

– Почему вы так уверены?

– Потому что всё видела своими глазами.

– Может быть, тогда вы скажете мне, кто их убил? – осторожно спросила Вера, начиная понимать, почему Матрёну в присутствии этой красивой, как кукла, девочки продирал мороз.

Полина отвлеклась от рисования, оглянулась на дверь. И, прикрывшись ладошкой от куклы, шепнула профессору:

– Вера.

– Кто?! – не сразу сообразила Вера Игнатьевна.

– Вера, моя дочка! Только тсс! – Полина Камаргина скосила глаза на куклу.

– Так! – разыскала Вера Игнатьевна Матрёну Ивановну. – Ступай к девчонке и сиди с ней! Я – профессор, руководитель клиники. А не воспитательница и не директриса детского приюта. У меня работы невпроворот.

– А я что, не знаю, чем заняться?! – огрызнулась Матрёна Ивановна. – Я тут тоже не при самой последней должности!

– Так приставь кого-нибудь из персонала! Они в твоём ведении! Не оставлять же девчонку одну!

– Белозерский притащил, пусть и нянчится. Чего за ней полиция не является? Её пристраивать после такого – по их ведомству!

– Матрёна, ты чего? – сбавила обороты Вера Игнатьевна. – Она всего лишь маленькая девочка. Сколько ей там? Двенадцать?

– Десяти ещё нет, болван ты, Верка! Ладно. Действительно. Чего это я? Присмотрим. Иди уже, профессорствуй! Даже если она умалишённая, она всего лишь несчастный ребёнок. Эх! Всё одно приютом дело кончится, если родни не найдётся.

Или, может, ты её себе возьмёшь, а? Мало нам тут одной безумицы! – Матрёна снова начала заводиться, уже о своём, – Аська-то замуж вышла лишь бы дитя себе готовое поиметь! Будто то игрушка, что в магазине можно купить. Тут бог распоряжается: дать или не дать тебе дар такой. Поперёк его воли поспешать – неизвестно ещё, как аукнется! И вообще, как всё это аукнется?

– Ты о чём?

Вера подозрительно уставилась на Матрёну, вспомнив замечание Белозерского. Матрёна Ивановна под её пристальным взглядом как-то странно дёрнулась, открыла рот, закрыла, махнула рукой и ушла.

В мертвецкой пришёл черёд детских трупов. Астахов занимался телом девочки. Нилов и Порудоминский под его неусыпным патронатом изучали труп малыша.

Вердикт вышел поразительный. Каждое дитя получило ровно одно очень умелое смертельное глубокое проникающее ранение в грудную полость, в сердце. Они не мучились и умерли мгновенно.

На секцию заглянула Вера Игнатьевна.

– Профессор, – начал докладывать Астахов по привычке (или по желанию похвастать новым статусом официально приглашённого судебно-медицинского эксперта), – во всех случаях причиной смерти стали ножевые ранения. Единичные, моментально смертельные – у девочки и мальчика. И множественные, неглубокие и неумелые – в случае женщины, скончавшейся от кровопотери. Протоколы оформлены подробнейшим образом по положенной форме.

Вера кивнула и вышла.

Через полчаса она была в кабинете полицмейстера. С Андреем Прокофьевичем опять случилась метаморфоза в худшую сторону. Пусть он никогда не знал своего сына, застреленного на Английской набережной Ниццы… его дочерью, но сами эти чудовищные факты…

Впрочем, вид он имел собранный. Вера невольно криво усмехнулась, вспомнив восторги от Якова Семёновича. Удивительно, но восторги были искренними. Андрей по-прежнему оставался бравым офицером, несмотря на все чудовищные события вокруг и переломы в нём самом. Если, правда, они были, эти переломы. Возможно, он был не бравым, а удивительно гибким, что порой одно и то же. Впрочем, сейчас не до размышлений.

Андрей Прокофьевич встал, когда Вера вошла в кабинет. Поприветствовал. Предложил чаю. Опрокинули по стопке водки.

– Андрей Прокофьевич, ты способен сосредоточиться?

– Иначе какого бы чёрта я здесь торчал?!

– Титулярный советник Потапов не убивал жену и детей.

– Есть письменное признание.

– Мало ли кто, что и почему пишет!

– А кто тогда? И зачем?

– Я не знаю, – неуверенно сказала Вера. – Но точно не он, не Потапов, – твёрдо добавила она.

– Опрошены соседи: в семье постоянно бытовали скандалы. Госпожа Потапова до крайности была истощена болезнями, нищетой и пьянством мужа.

– Ты выяснил, на ком этот скромный господинчик Потапов был женат? – перебила Вера.

– Прикажешь мне его родословную до Иоанна Васильевича заказать? При таком-то очевидном случае!

– Но снимки-то трупов ты получишь. Просмотришь хоть. Там, конечно, мало что осталось от былой красоты, но…

Матрёна Ивановна подослала к девочке Марину Бельцеву. Мадемуазель Камаргина, возясь с куклой, рассказывала Марине историю. Полина любила рассказывать истории. Очень пугала ими и сына булочника, и дворника Ильяса. Марину она тоже посчитала достойной страшной истории. Предыдущие женщины, очевидно, другие. А с этой можно. Препротивным «снисходительным светским тоном», который так не шёл этой невероятно красивой девочке, она обращалась к Марине:

– …И вот мы с мамочкой вернулись в Петербург. Мамочка вращалась в высшем свете. Но позже её влиятельный поклонник, недовольный тем, что она не отвечает на его страсть…

– Вы-то откуда это знаете? – насмешливо перебила Марина Бельцева. – Вы-то, полагаю, были ещё слишком малы.

Полина Камаргина, несмотря на свой возраст, окинула Марину таким окорачивающим арктическим взглядом, что та поневоле поёжилась и как-то сникла.

– Мне мамочка рассказывала. Вам, может, ваша мамочка и врёт, а у нас так не принято, – Полина взяла на руки куклу и ласково обратилась к ней: – Правда, Вера?

Кукла Вера в руках Полины покорно кивнула. Усадив куклу на колени, Полина продолжила рассказ:

– Мы с мамочкой были вынуждены скрываться от преследований обезумевшего жуира…

– Кого?

– Ах, не перебивайте! – раздражённо взмахнула ручкой Полина. – Жуира. Бонвивана. Сибарита. Гедониста. Эпикурейца. Вам надо поработать над вашим словарным запасом! Объясню на понятном вам наречии: развратника и гуляки; человека, живущего в своё удовольствие.

– А-а-а! – протянула Марина. – И как? Скрылись?

Очевидно было, что Марина не верит Полине. Это девочку рассердило.

– Избавились. Мамочка его зарезала, – преспокойно доложила Полина, глядя на Марину и невинно хлопая роскошными ресницами.

Бельцева решила, что девчонка хочет её эпатировать. Но зачем? И помимо воли стала ехидной. (К чему? Матрёна Ивановна её предупредила: девочка в сложной жизненной ситуации, с ней надо просто побыть.)

– Это вам тоже мамочка рассказала?

– Нет. Это я сама видела.

Тут у Бельцевой отвалилась челюсть. Наслаждаясь произведённым эффектом, Полина Камаргина решила его закрепить:

– Я разве вам не сказала, почему мы вынуждены были уехать из Италии? Мамочка зарезала папочку. Но поскольку врать я не приучена, то скажу вам, что самолично этого не видела. Это мамочка мне рассказала. Я её единственный дружочек. И повторяю вам, жалкая вы женщина, мамочка от меня ничего не скрывала.

Марина от ужаса, что придётся сидеть с такой фантазёркой в тишине, спросила:

– Почему же ваша мамочка… зарезала вашего папочку?

Полина пожала плечиками.

– Если мамочка что-то делает, она не обязана объяснять детям, отчего да почему. Если мамочка говорит что-то сделать, только преглупые дети будут задавать преглупейшие вопросы.

Полицмейстер расхаживал по кабинету. Он хоть и резко осунулся, но не шаркает. Шаг чёткий. Вот же неубиваемый!

Вера Игнатьевна помимо воли восхищалась старым товарищем.

– То есть эта самая убитая мадам Потапова и есть вдова князя Камаргина?! Она же в розыске!

– Вот и нашлась! – развела руками Вера. – И я понятия не имею, как себя вела сама Елена, но дочурка её совершенно спокойно представляется Полиной Андреевной Камаргиной.

– Итальянцы не стали слишком тщательно расследовать дело об убийстве русского подданного, хоть сто раз князя. Не великого же, в конце концов. Спустили на тормозах. Сама Камаргина скрылась, растворилась.

Полицмейстер тяжело опустился на кабинетный диван. Значит, всё-таки не так бодр, не так гибок. Помолчали. Вера, отдавая себе отчёт, что врывается на запрещённую территорию, ещё и не в самом подходящем контексте, всё же тихо спросила:

– От Анастасии никаких вестей?

Он будто окаменел. Сидел так с минуту.

– Если у неё есть хоть капля разума – а я очень надеюсь, что она у неё есть, – она уже на пути в Америку. Много ума и удачи не надо уйти от расслабленной европейской полиции. Ты знаешь что-то о Ляле? – выдавил он, едва не по-собачьи глянув Вере в глаза.

Бог мой, неужели о женщине он переживает больше, чем о дочери?! Как вообще устроен этот чёртов мир?

Глава XXVIII

Амир этот устроен таким образом, что совпадений и случайностей в нём столько, что таковыми они считаться не могут. Но не стоит наивно полагать, что мир всегда и во всём упорядочен. Если и упорядочен, то масштабы подобного порядка бесконечно малыми существами не познаются, будь они сколь угодно бесконечно горды.

Именно в этот момент беседы Веры Игнатьевны и Андрея Прокофьевича из здания вокзала на многолюдную площадь выходила собственной персоной Лариса Алексеевна. Осунувшаяся, но подтянутая, стройная. Ни дать ни взять – юная сестра милосердия Лара. Заострившиеся от лютых переживаний черты странным образом молодили её. В новом сером дорожном костюме, ладно сидевшем на её стремительно исхудавшей фигуре, с небольшим дорожным саквояжем в руках, она не производила впечатление человека в прострации, блуждающего лабиринтами персонального мрака. Напротив – имела вид человека, сосредоточенного на известной цели.

Андрей Прокофьевич моментально подавил обезоруживший его порыв. Вера Игнатьевна не первый раз подметила то, что объединяло Андрея с такой, казалось бы, непохожей на него Ларой. Оба они могли быть и обыкновенными людьми, и вдруг в одночасье превращались в плотный сгусток, отторгавший мир. Будто агглютинировались. Словно в них было склеено множество разнообразных и, казалось бы, нисколько не соединяемых в повседневной жизни качеств. Ничтожно малое количество людей обладает способностью столь резко распадаться на отдельные концентрированные сути, не утрачивая способность столь же скоро, в случае необходимости, вновь синтезировать целостную личность.

– Зачем же Камаргина вернулась в Россию? – озвучил размышления Андрей Прокофьевич, окончательно возвращаясь к привычному амплуа полицмейстера и «старого товарища Веры».

– У всех свои причины. У князя Камаргина огромное состояние.

– Оно арестовано до выяснения обстоятельств. Но как их выяснишь, если главная подозреваемая в убийстве, его жена, точнее вдова, скрывалась? Объявись она, попади под следствие: я бы ещё понял. Малолетняя дочь – солидная отсрочка даже при вынесении обвинительного приговора. Не в пример просвещённым европам, смертной казни у нас и нет почти. А тут ещё пойди и найди те доказательства. Какие-то неряшливые итальянские протоколы у нас никто и во внимание не примет, не то чтобы к делу подшивать.

– Она сама ни при каких раскладах не могла бы наследовать состояние. Елена Камаргина была душевнобольной. Супруг не желал сдавать её в доллгауз Обуховской больницы, хотя ему настоятельно рекомендовали. Это, разумеется, было врачебной тайной. Но теперь их обоих нет в живых, – Вера глубоко вздохнула, вспомнив, как мучился Саша Белозерский необходимостью хранить врачебную тайну. Как все мучаются необходимостью сохранять тайны, далеко не всегда оправданной необходимостью. – Камаргин с семьёй за границу уехал в первую очередь от светских пересудов. И от климата, вгоняющего его обожаемую Елену в сплин. Хотя никакой это был не сплин, а именно что тяжёлое психическое расстройство. Да, он её обожал. Она была из этих, которых нельзя не любить. Дочурке всего ничего, но она производит такое же завораживающее впечатление. Но всё-таки в ней, сдаётся мне, есть что-то и от Камаргина. Здоровое, витальное, от земли. Род Камаргиных древний. Как положено, поднимался из смердов в кмети, из кметей – в бояре. Как-то же девчонка выжила с такой маман в подобной обстановке! Но сумасшедший не равно дурак, отнюдь нет! Вот Елена и понимала, что ей наследство не светит. Потому талдычила дочери от первого брака о настоящей фамилии и напоминала постоянно о её высоком благородном происхождении. Со временем и о богатстве рассказала бы. Может, и уже. Девчонка сметливая. Такой, знаешь, самый лобастый щенок из помёта.

– Так кто же убил Елену Камаргину-Потапову? Если ты говоришь, что Потапов не убийца. Да я и сам, признаться, к тому же склоняюсь. Но мне, знаешь ли, дело закрыть… Потому что дел таких!.. – Андрей Прокофьевич махнул рукой.

– Сам Камаргин как был убит?

– Один удар. Точно в сердце.

– Почему подозревали именно жену?

– Кого ещё?! К тому же… Слушай! Побудь судебным врачом. Я при тебе его допрошу.

Андрей Прокофьевич распорядился привести Потапова.

Жалко выглядел Фрол Никитич. Жальче, нежели прежде. Он был удручающе трезв, раздавлен. Ему было не до масок, не до ёрничанья. Вере Игнатьевне неловко было видеть доброго и чувствительного, невероятно слабого человека. Унылое зрелище.

Андрей Прокофьевич предложил ему присесть. Налил рюмку. Жестоким без надобности он не был. Понятно, что многолетняя привычка к алкоголю меняет саму физиологию человека и без дозы спиртного нормально функционировать его сознание попросту неспособно. Разрешил курить. После, приступая к допросу, подал ему чаю. Вера Игнатьевна стояла у окна, молча слушала.

– Я соседствовал с Еленушкой. Издали восхищался. Её все ненавидели в этой клоаке, а я восхищался. Как недоступной простым смертным красотой. Я не об обладании говорю, упаси бог! Хотя бы о понимании, о приближенности к пониманию такой красоты… И девочка её замечательная, Полинушка!

Сглотнув комок, Потапов помолчал, не замечая катившихся слёз. Андрей Прокофьевич подлил чаю, протянул салфетку.

– Благодарю! Грязная помойка совершенно не по рангу Еленочке и абсолютно не соответствует Полине, этому ангелу, обожающему и спасающему мать. Это очень самоотверженное сердце, я прежде не видел настолько преданного дитяти, влачащего непосильную, не по годам ношу без единой жалобы. Раздобудет кренделёк – матушке: «Вам, маменька, нужнее». Я восхищался Еленочкой издалека. У меня и в мыслях не было подойти к ней. Полина, само очарование, здоровалась со мною, милое создание. Иногда я покупал ей конфет, как-то она сказала: «Фрол Никитич, не стоит тратиться на конфеты, преподнесите мне полфунту сливочного масла и французскую булку, маменька так плохо едят!» Господи, с жалованья я купил всего, и икры, передал. Благодарила! Это удивительная, удивительная девочка! Она умеет принимать, не унижаясь и не унижая, это великий, великий дар!

Некоторое время ещё Потапов с восторженным умилением говорил о Полине и о её матушке. Но вдруг переменился. На лице проявилось выражение боли и тревоги.

– Однажды ночью Елена сама стучит ко мне. Боже! Ко мне?! Недостойному быть даже мостовой под её ногами! Взволнованная, в ажитации, знаете ли. Говорит чудовищные слова. Насильник выследил её, она вынуждена была обороняться, и… Боже мой, слабая женщина, тростинка! Как хватило сил?! Только боязнь бесчестия придаёт мощи! Столь невесомое создание… Она убила его! Нет! Вы в состоянии это понять?!

Он резко сник. Силы полностью оставили его. Андрей Прокофьевич предложил поесть. Налил ещё рюмку. От еды Потапов категорически отказался. Рюмку выпил. Без торопливости. Просто как необходимое условие для поддержания сил.

– В полицию она обратиться не могла. Никто бы не поверил. Следов насилия не было. Но если насильник не действует грубо, разве становится он от этого менее насильником?! Я помог Еленочке скрыть… В подобных домах часто переезжают, и сундуки по углам никого не смущают ни в какое время дня и ночи. Мы все живём сами по себе, что удивительно в такой невероятной скученности. Возможно, у нас образуются специальное зрение и особый слух: мы не просто не видим и не слышим, или же не хотим видеть и слышать. О, нет! Захоти мы увидеть и услышать – не сможем!

Немного помолчав, он продолжил:

– Я предложил ей кров. Тогда я жил приличней. Она облагодетельствовала меня, стала моей женой, родила мне двоих прекрасных ребятишек…

Он замолчал.

– Зачем же вы убили красавицу-жену и прекрасных ребятишек? – сочувственно поинтересовался Андрей Прокофьевич.

Потапов вне всяких сомнений испытывал истинную муку. Такую не сыграть, не изобразить. А посему ответ его – изменившимся до картонного тоном – со всей очевидностью прозвучал крайне несообразно:

– Я не смог о них позаботиться. Еленочка страдала лёгкими, была нервно истощена. Они заслуживали лучшего.

Далее он заговорил чуть живее, искреннее:

– У Еленочки был сложный характер. Страстная, горячая натура. Слишком горячая. Порой рядом с ней было невозможно находиться. Оно и понятно. Разве такому червю, как я, место на солнце? Смерть лучше, чем такая жизнь. Андрей Прокофьевич, не надо меня мучить! Я написал признание. Пьян-с был! Привиделось! Черти-с со всех углов! – Потапов в отчаянии попытался дать трактирного шута, но не вышло. Не выдержав, оборвался, и, как малое дитя, уронив лицо в ладони, разрыдался. У него сотрясались плечи, его било мелкой дрожью. Он оплакивал свою несчастную семейную жизнь, своих мёртвых маленьких больных детей, которые, скорее всего, и сами поумирали бы вскорости.

Насилу успокоили. Вера Игнатьевна пожалела, что не носит при себе постоянно, как Белозерский, саквояж или хотя бы несессер с некоторым набором средств. Пожалела всего лишь на миг. Она эту благородную детскость переросла.

Спустя полчаса, перечитав бумаги и поставив под ними свою подпись, Потапов попросил стакан холодной воды.

– Ещё раз вас спрашиваю, Фрол Никитич, так ли всё было?

– Да. Так и было. Ни от одного своего слова не отказываюсь. Писано признание мною, протокол подписан собственноручно. В трезвой памяти и здравом уме. Если таковые позволительно указать в качестве моих характеристик.

– Что ж, воля ваша! – подытожил Андрей Прокофьевич.

– Господин полицмейстер! Позвольте просьбу.

– Слушаю!

– Андрей Прокофьевич, человек я уже немолодой. Форменная одежда, изволите видеть, шита в более сытые времена, сейчас я сильно исхудал. Неловко мне брюки поддёргивать беспрестанно. Разрешите ремень мой вернуть.

Потапов беспомощно улыбнулся и умоляюще посмотрел на Андрея Прокофьевича. Тот долго молчал. Молчала и Вера. Полицмейстер поднялся. Встал и Потапов. Брюки действительно были велики, спадали, он придерживал их рукой.

– Хорошо. Я распоряжусь.

– Позаботьтесь о падчерице! Она сильная, умная, талантливая, невероятная девочка. Ещё совершеннейшее дитя. Я ничего не смог ей дать, пусть же хоть это будет не бестолково.

Вера Игнатьевна насторожилась. Что «это»? Её чудовищная догадка, от которой она отмахивалась, находила подтверждение. Убил не Потапов. Слишком разные убийства, а титулярный советник Потапов способен убить разве таракана. И то вряд ли. И его, пожалуй, будет милосердствовать.

– Вверяю её в ваши руки, Андрей Прокофьевич! Еленочка иногда в горячке всё болтала о каких-то несметных сокровищах, но она была больна, несчастная моя.

Дежурный увёл Потапова.

– Так вот, – преспокойно досказывала страшную историю Полина Камаргина, не обращая внимание на то, что Марина Бельцева, пятясь, дошла до стеночки и слилась с нею. – Мамочка убила надоедливого поклонника. К тому же он грозился поведать свету, кто она. Мамочке надо было избавиться от него. Это весьма неприлично, когда в квартире зарезанный мужчина. И братца с сестрицей тоже зарезала мамочка… – Полина Камаргина горестно вздохнула, словно маленькая старушка, сожалея о прекрасном невозвратном. Следом перевела дыхание с чудовищной смиренностью схимника, повидавшего чуть больше, чем по рождению положено человеку. – Мамочка пошла с ножом на братца с сестрицей, хотя моя Вера не хотела, чтобы мамочка шла на них с ножом, – Полина опять вздохнула горько-горько, чуть склонила головку и тыльной стороной ладони промокнула глазки. Затем снова заговорила «как следует»: – Но вы же помните: мамочка всегда права, с мамочкой нельзя спорить, мамочке нельзя задавать глупые и лишние вопросы. Для деток благородных кровей все вопросы – глупые и лишние. Только плебеи могут позволить себе быть почемукалками, зачемками и чтокалками. Я это знаю! Но моя Вера ещё слишком мала и недостаточно воспитана. Папаша её, увы, из купцов. Но иногда обстоятельства вынуждают прибегнуть к помощи человека не своего сословия. Женщинам очень тяжело выживать. Полагаю, хоть это-то вам известно?!

Младшая сестра милосердия была в таком ужасе от несообразности происходящего, что тут же покорно кивнула.

– Ну вот. Потому моя Вера сильно рассердилась на мою мамочку. Подняла оброненный мамочкой нож и… Ай-яй-яй! – обратилась она к кукле, погрозив пальчиком. – Так, Вера, делать нельзя!

Если я, ваша мамочка, говорю бросить нож, надо немедленно бросить нож! Я вас непременно накажу. Я просто ещё не решила, как вас наказать. Потому как сильно вас люблю, и вы не виноваты, что половина крови в вас – торгашеская!

В этот момент в сестринскую вошёл Александр Николаевич:

– Как тут мои девочки?

Полина вскочила и в обнимку с куклой радостно понеслась к Белозерскому.

– Вера, ваш папенька пришёл! Александр Николаевич!

Белозерский подхватил Полину Камаргину на руки. Она обвила его за шею и победоносно глянула на приклеенную к стене сестру милосердия. Александр Николаевич заметил, что Марина не в себе: бледная, зуб на зуб не попадает, будто мороз. Опустив девочку с рук, он шутливо спросил:

– Мадемуазель Камаргина, чем вы так напугали нашу прекрасную сестру милосердия?

Мадемуазель Камаргина состроила умилительную рожицу и кокетливо пожала плечиками.

К заведению подкатил извозчик. Подле дверей девица, заигрывавшая с представительным господином (в комплект «представительный господин» входило обручальное кольцо), завидев Ларису Алексеевну, изменилась в лице. Представительный господин приподнял шляпу:

– Рад видеть, Лариса Алексеевна! Говорили, вы за границей?

– Кто говорил? – с хладнокровным удивлением приподняла левую бровь Лариса Алексеевна и глянула на девицу.

Та густо покраснела.

– Ой, хозяйка! Слава богу! Мы уж и не знали, когда вас ждать.

– Пётр Григорьевич, у вас пятеро детей! Казалось бы, вы сюда не за разговорами приходите. Впрочем, пятеро… Возможно, они выдержат ответ за ваши грехи, коли поровну меж собой поделят.

Не расслышав роковой тональности в её словах, представительный господин ответил несколько легкомысленно:

– Ах, мои грехи – только мои! Меа culpa, mea maxima culpa![93] Как говорится, любезная Лариса Алексеевна: Omnia теа mecum porto![94]

– Так смотрите, не растрясите! – заметила в ответ Лариса Алексеевна и зашла в бордель.

Представительный господин внимательно посмотрел ей вслед.

– Что вы сказали, Пётр Григорьевич? – зачирикала девица.

– Чёртова баба! – буркнул тот и пошёл прочь.

Сварив кофе, Клёпа суетилась вокруг хозяйки.

– Это все ваши вещи? Послать на вокзал за багажом?

– Какие вещи? – удивлённо посмотрела на неё Лариса Алексеевна.

– Чемоданы, портпледы, укладки. Вы разве налегке?

– Ты вот что, – жестом остановила она Клёпу. – За доктором Сапожниковым пошли немедленно!

– Вы хоть бы предупредили! Хоть бы мне весточку, я бы никому, – Клёпа немного покраснела, исподтишка глянув на хозяйку, но та была погружена в свои мысли. – Мы бы приготовились. А доктор Сапожников… Яков Семёнович болен. Он как газету прочитал французскую – так и хлоп! – Клёпа изобразила пантомиму. – Так чуть не помер! Но не помер, не помер. Хорошо, Вера Игнатьевна рядом оказалась.

Лариса Алексеевна, так и не притронувшись к кофе, поднялась и пошла на выход.

– Куда же вы? Хоть расскажите, чего и как. Только приехали, Лариса Алексеевна. Я извелась вся! – Клёпа искренне расплакалась.

Хозяйка велела ей быть в квартире наготове.

Клеопатра не позвонила Андрею Прокофьевичу, хотя клялась доложить, как только будет весточка. А тут не весточка, а сама Лариса Алексеевна. И Клёпа не лгала. Она действительно любила хозяйку. Раз в жизни не лжёт и проститутка.

На заднем дворе клиники курили Белозерский и Концевич. Александр Николаевич был поражён тем, что поведала ему Марина. Ни с кем пока не поделился. И не хотел делиться, потому что поверить этому было невозможно.

– Ты давно в этом доме живёшь, Мить. Что это за семейство такое было?

– Потаповы? Как большинство семейств в этом доме: скандальное и больное. Институт семьи давно устарел.

– Что же делать? Почему они все так? Как можно?! Ты говоришь, большинство. Но этого не может быть, это слишком чудовищно, чтобы быть правдой для большинства!

– Тем не менее таково реальное положение дел. Я тебя приглашал на собрания. Приглашал, приглашаю и буду приглашать. Наша фракция бойкотировала выборы в Думу. Это всё фикция. Дума ничего не сможет сделать, ни для кого. Основной костяк Думы – кадеты, они…

– Подожди, подожди! Я не так масштабно. Ты говоришь: большинство в нашем доме так живут. Но в других-то домах иначе!

– А всё масштабно, Саша! Наш дом – Россия. Кадеты всё: народ, народ… А народ вот так и живёт! На такой народ надеяться – что на песке строить.

– Что?

– Никколо Макиавелли, «Государь». «На народ надеяться – что на песке строить». Отдать народ кадетам – всё одно, что отдать дитя растлителям. Понимаешь? Народ необходимо образовывать, воспитывать. Его необходимо возглавить. Без полумер и заигрываний. Когда у ребёнка истерика, мудро ли воспитателю потакать ему? Делать вид, что он идёт у него на поводу?

– Митя, ты что-то не то говоришь. Я не понимаю.

– В России есть сильные умные люди. Но без поддержки людей образованных, сочувствующих народу, жалеющих его, как дитя малое, без поддержки таких, как мы с тобой…

– Хорошо, хорошо! – воскликнул Белозерский. – Я пойду с тобой на собрание. Только сейчас, бога ради, расскажи мне подробней, что ты знаешь о семействе Потапова! Особенно о девочке, о старшей, о единственной оставшихся в живых.

– Ладно, – неожиданно сбросил пафос Концевич. – Да только вряд ли я больше твоего знаю.

Однако, поговорив с Концевичем, Белозерский решился на смелый эксперимент. Он задумал его, ещё услыхав пересказ Марины. Поподробнее выпытав у Дмитрия Петровича детали, которым тот и значения не придавал, Александр Николаевич утвердился в своём решении.

Заперся в сестринской с мадемуазель Камаргиной, велев не беспокоить. Задёрнул плотные шторы. Заручился согласием и полным доверием мадемуазель Камаргиной. Усадил её поудобней (она не выпускала куклу Веру из рук). Начал раскачивать перед носом у девочки золотые часы на цепочке (ещё одна вещь, с которой он ни в коем случае не мог и не хотел расставаться, – подарок отца).

– Вы устали, Полина Андреевна, вы очень утомлены, вы хотите спать, – начал он негромко спокойным, монотонным голосом. – Вы спите глубже! Вы спите ещё глубже! Вы спите совсем глубоко! Когда я досчитаю до трёх, вы окажетесь в комнате с маменькой. Один. Два. Три! Вы проснулись, Полина Андреевна. Опишите мне, что вы видите.

Полина Камаргина открыла глаза. Она была в гипнотическом трансе.

– Мишеньке плохо, его тошнит на пол. Ташечка плачет, обнимает Мишечку, – просто и по-детски искренне сказала Полина. – Ташечка, возьми Веру. Не плачь, солнышко, – Полина протянула куклу. – Тише, Ташечка! Мишенька, перестань! Вы мешаете мамочке! Пожалуйста!

Белозерский принял куклу. Ему большой силы воли стоило не вывести Полину из транса тут же. Он видел, как страдальчески кривилось её красивое личико. Как искренне жалела она и сестрицу, и братика, и мамочку.

– Мишечка, я поглажу тебе животик, – Полина соскользнула со стула и опустилась на пол, будто бы взяла братика на руки, стала гладить его. – Ташечка, ну не кричи же, пожалуйста! Мне тоже хочется кричать, но нельзя, нельзя! – Полина заткнула себе уши, по лицу прошла судорога. При этом она, очевидно, не спускала с колен братика. – Мамочка! Мамочка, вы куда?! Ну вот, детки, вы разбудили мамочку. Она ушла! Что я с вами буду делать?! Идите ко мне, идите, – Полина словно сгребла в охапку братика и сестрицу. Вскинулась, увидав что-то страшное. Закричала: – Мамочка, мамочка! Не надо! Мамочка, зачем вам нож?! Мамочка, нет! Они ни в чём не виноваты, мамочка! Они ничего не понимают! Они маленькие, им плохо! Мамочка, не надо! Они и сами скоро уйдут к боженьке!

Раздалось два страшных истошных «Нет!», Полина окаменела на несколько мгновений. Продолжила трясущимся от ужаса голосочком:

– Мамочка, зачем вы укладываете их на кровать? Мамочка, зачем вы даёте мне нож? Мамочка, я не зачемка, я уже взрослая! Мама, я не буду тебя резать!

Полина Камаргина стала отчаянно мотать красивой головкой, правая рука её крепко сжимала воображаемую рукоятку ножа.

В этот момент провернулся ключ в дверях сестринской и ворвалась Вера Игнатьевна, мгновенно окинула взглядом происходящее (маленькая Камаргина медленно шла, продвигаясь шаг за шагом, в глазёнках – отчаяние, скорбь, бунт, сменяющийся подчинением воли матери), подошла к Полине и властно сказала:

– Отдай нож Вере!

Полина Камаргина блаженно улыбнулась, разжав кулачок. Вернулась к тому спасительному крючку, с которого в поисках истины по неопытности попытался сорвать её Александр Николаевич.

– Сейчас вы проснётесь, Полина Андреевна. Вы забудете всё, что с вами происходило во время сна. Это не вы! Это всё кукла! Вашу мамочку зарезала кукла Вера! Вы вместе с Фрол Никитичем пытались её остановить, но у вас не вышло. Вы ни за что не несёте ответа! Вы делаете вдох, выдох, ещё вдох! Вы просыпаетесь.

Придя в себя, Полина Камаргина бурно разрыдалась. Наконец-то став беспомощной девчонкой, которой, по сути, и являлась. Она бросилась к Вере, обняла её. Княгиня неожиданно для самой себя приняла эту несчастную совершенно естественно. Она гладила её по плечам, по волосам и шептала:

– Вы – маленькая девочка, и не должны хранить ничьих тайн! Вы не виноваты. Виновата Вера, и она понесёт наказание. Это не ваше решение, это решение вашей Веры. Вы запомнили? – Вера Игнатьевна отодвинула девчонку от себя, утёрла ей распухший нос, промокнула глазки. – Куклу Веру арестуют и посадят в тюрьму. Такова жизнь. Я ценю ваши попытки сохранить её тайну. Точнее, я их понимаю. Но вы должны запомнить, Полина: мы все несём ответственность за свои поступки. За свои, а не за чужие. Это ясно? Ты ни в чём не виновата. Тебе не за что отвечать. Виновата кукла – она и ответит.

Вера Игнатьевна забрала у Полины Камаргиной куклу. Саму девочку передала в руки подоспевшей Матрёны Ивановны (тут же оттаявшей при виде обыкновенного плачущего ребёнка). Властно кивнула Белозерскому, чтобы следовал за ней. Весьма сожалея, что не может себе позволить дать леща ему прямо здесь!

– Ты кем себя возомнил?! – орала Вера Игнатьевна на Александра Николаевича за плотно закрытыми дверями профессорского кабинета, размахивая при этом куклой, чуть не тыча ею ему в нос. – Эта дурацкая кукла – единственный её спасательный круг в океане безумия! Ты её утопить хотел в правде?! Ты, значит, дотумкал, что она-то мамашу и прирезала, девчонка эта несчастная, но решил убедиться?! Выволочь память за буйки безопасности?! Ай, герой! Портки с дырой! Да такое не каждая взрослая душа выдержит! Ты, идиот, может, и родился на свет белый исключительно и только для того, чтобы вручить этой девчонке бессмысленную куклу, чтобы живому, подвижному сознанию было куда убежать в момент её персонального апокалипсиса.

– Я… Состояние аффекта, работы Шарко, Балинского, Фрезе, опыты Ковалевского. Гипноз – верное средство дойти до сути… – забормотал Белозерский скороговоркой, вклинившись в паузу. Княгине надо было отдышаться.

– Ты понимаешь, что речь идёт о живой душе, для которой выжить, понятийно выжить, сохранить личность в целостности – означало умереть ситуативно? Отключиться! Переключиться! Как ты мог этого не понимать, коли изучал работы тех, чьи фамилии мне сейчас тут перечислил?! Твоё дело лечить, а не преступления раскрывать! Дело закрыто! Совсем! Напрочь! Абсолютно!

– Но мы же… Мы же знаем, что это не Фрол Никитич! Какже… Его же… Мы разве никому не скажем? В смысле – следствию.

Вера устало опустилась в кресло. Задрала ноги на стол. Прицелившись, метким броском отправила куклу Веру в мусорную корзину.

– Арестована! – объявила она, после чего обратилась к Белозерскому. – Сядь!

Он покорно сел на стул.

– Что это не Фрол Никитич – сыскным стало ясно сразу. Следствие, Саша, не дураки. У него на ладонях порезы. Он пытался вырвать нож. Вскрытие показало: детей зарезала одна рука, мамашу – другая. И без твоего гипноза было понятно, что мать имела колоссальное влияние на Полину. Фрол Никитич явился по обыкновению нетрезвым, к шапочному разбору. Елена Камаргина-Потапова заколола детей. Уложила их в кровать. Легла рядом с ними и приказала старшей дочери зарезать её самою. Что та, как могла, начала исполнять, понукаемая матерью. И тут несчастный титулярный советник Потапов! – Вера развела руками. – Вы же не желаете, доктор Белозерский, чтобы девчонка с ума сошла вашими стараниями, разблокировав воспоминания. Наследственная предрасположенность имеется. Не знаю, как вы, Александр Николаевич, а следствие и я, ваша покорная слуга, не хотим, чтобы за человеком пожизненно волочилось убийство собственной матери.

– Она же действительно убила.

– Ах, какой вы ненадёжный! – язвительно заявила Вера Игнатьевна. – Вот только вы обожали девчонку. А тут она, понимаешь, мамашу свою зарезала, так вы уже всё? Настоящий мужчина должен помочь своей возлюбленной труп спрятать! Гору трупов, если понадобится! А не одну мамашу. К тому же – такую-то, господи! Да не дёргайся, шучу, – грубо оборвала княгиня его попытки возразить или прокомментировать.

«Его бы отец вмиг понял. А он – щенок! Или даже не щенок. Аскляпий, хоть и щенок, а доведись – уже помогал бы Ивану Ильичу трупы прятать, тьфу-тьфу-тьфу! Вот и Фрол Никитич в каком-то смысле тоже мужчина. Убогий, конечно, потому как взялся, да не вынес! Однако же взялся!»

Зря Вера считала господина Потапова неспособным на убийство. Он оказался способным на убийство. Он убил себя. И потому что совесть мучила. И чтобы окончательно отвести любые подозрения от падчерицы. Признание есть. Подозреваемый повесился в камере предварительного содержания на собственном ремне. Кого наказывать за халатность? А того, кто обязан наказывать за халатность. К тому же Андрей Прокофьевич какой ни есть, а тоже мужчина. Он сразу понял, для чего Потапов ремень просит. Дал ему возможность хотя бы уйти мужчиной. Избавить падчерицу не то что от подозрений, а даже от лишних вопросов. Признали бы её убийцей матери, тоже ничего бы не было – дитя. С той лишь разницей, что её ожидал бы приют для малолетних преступников. И клеймо навсегда.

«Белозерский действительно этого всего не понимает, чистоплюй чёртов! Аборты делать – это в него поместилось. А чуть шире взять – пока нет. Повитуха он, ёлки, а не щенок!»

– Нет, Саша, – твёрдо сказала Вера. – Полина Камаргина никого не убивала. Её мать убила кукла. Эта же кукла спасла Полине Камаргиной психическое здоровье, захлопнув дверцу. Дело закрыто. Если она выжила с такой мамашей, в приюте выживет и подавно. В хорошем приюте.

Вера выглядела опустошённой. Он подошёл, коснулся её плеча:

– Вера…

Она внезапно взвилась, будто змеёй ужаленная:

– Ты не понимаешь, что к иным женщинам лучше не приближаться, если ты такой?!

– Какой? – он отпрянул.

Вера посмотрела на него, встала, вышла из кабинета, не произнеся ни слова. Сперва он таращился на дверь, закрывшуюся за ней. Затем взгляд его упал на куклу в мусорной корзине. Острейшая жалость вдруг подступила и затопила всё его естество. Присев у корзины на корточки, он обратился к кукле:

– Вера, ты спасла девочку. Спасибо тебе. Ты отвечаешь за чужой грех, но это жестокий мир… – он воровато оглянулся. – A-а, к чёрту!

Выхватив куклу из корзины, засунул её под сюртук и пулей выскочил из профессорского кабинета.

Глава XXIX

Сапожников открыл двери и чуть снова не упал с приступом грудной жабы. На пороге стояла Лариса Алексеевна. Такая же, как прежде. Будто и не было этих промелькнувших десятилетий. На мгновение подумалось: галлюцинация.

– Мы должны немедленно обвенчаться! – вместо приветствия отчеканила Лариса Алексеевна.

Якову Семёновичу сразу же полегчало. Сердце, споткнувшись, снова заработало ровнее. Перед ним стояла хозяйка публичного дома, а не юная сестра милосердия.

– Заходите, моя дорогая Лариса Алексеевна! Рад вас видеть! – желчно изрёк он.

Это был не тот Сапожников, что в присутствии Веры декларировал любовь. Впрочем, тот же самый. Форма выражения его чувств, возрастные и характерологические изменения не имели никакого значения. Прибудь Лариса Алексеевна прямиком из преисподней, являй она собой живое олицетворение акварели Уильяма Блейка «Большой красный дракон и жена, одетая в солнце», – он, ни на секунду не задумавшись, поцеловал бы её руку.

Что он и сделал.

– Твою внучку собираются удочерять. Прости, в комнаты не приглашаю, там чудовищный беспорядок. В кухне тоже, но на то она и кухня. Чаю?

Лариса Алексеевна сама принялась хлопотать о чае. Квартира и быт доктора Сапожникова были ей отменно известны. Он тяжело опустился на табурет.

– Кому понадобился именно этот безызвестный подкидыш, когда их по приютам как сорной травы? – деловито осведомилась Лариса Алексеевна.

– Мало ли безумцев и безумиц! – пробормотал Яков Семёнович. – Извини, дорогая, но это не моя тайна.

В любом случае он знал, что сделает всё, что Лариса Алексеевна ни пожелает. Повенчаться так повенчаться. Когда-то он продал бы за это душу. Теперь выходит, что душу он попросту заложил, а закладную отдал Ларе. Она может делать с ней всё что угодно.

Стараниями Владимира Сергеевича младенца позволили взять на некоторое время. Директриса приюта легко дала согласие ещё и вот по каким причинам: круглосуточное пребывание с младенцем – та ещё морока. В доме доктора военной медицины ребёнок вне угрозы, а вот его новобрачной всё это может скоро надоесть.

Жизнь не картинка из модных журналов, которые так любят, как это ни парадоксально, именно девицы из приютов. Нищая девица, получившая вполне пристойное образование (государственные учреждения, в отличие от простых семей, давали обязательное образование), имеет куда больше беспочвенных устремлений, нежели девица, выросшая в своей семье, на своём месте. Это и называется оторванность от корней.

Ася укладывала младенца, завёрнутого в белоснежные кружевные батистовые пелёнки, в модную колыбельку (всё из последнего каталога, до которых она оказалась охоча, что вовсе не удивило Владимира Сергеевича, он был к этому готов). Она была довольна. Девочка не доставляла особых хлопот. Была здоровенькая, крепенькая. Ела, спала, смешно кривила личико, пускала умилительные пузыри и справляла свои детские нужды. С послед ним у Анны Львовны не было никаких проблем. Она, как сестра милосердия, была знакома с этой стороной жизни взрослых. Продукты жизнедеятельности младенца – зефир, пастила и лимонад в сравнении с протухшей селёдкой, поданной со щёлоком.

Запах младенца и вовсе сводил Асю с ума, у неё появлялись странные ощущения в сосках, когда она брала девочку на руки. Казалось, у неё вот-вот начнётся лактация. Сводило судорогой низ живота. Нечто такое она ощущала, когда по собственной инициативе целовала и обнимала Александра Николаевича. Прочь, воспоминания! Она – жена и мать. Стала женой и станет матерью.

К ней подошёл Владимир Сергеевич, нежно обнял её за плечи и… все сладчайшие ощущения, предчувствие чего-то более грандиозного разом оставили её! Запахло сточной канавой. Асей овладело физиологическое отвращение, которое никогда не посещало её даже рядом с койками тяжелобольных, неспособных удерживать мочу и кал. Она вздрогнула. Отпрянула от мужа. Странно! Как такое может быть? Он чисто выбрит, только принял ванну. Хорошо пахнет. Откуда же отвращение?!

К сожалению, Анне Львовне не хватало ни опытности, ни образования, чтобы понять: это просто не её мужчина. Так бывает. Человек хорош собой, исполнен всяческих достоинств. Всего лишь животные характеристики самца не соответствуют животному настрою самки. В живой природе именно самка выбирает, с кем она.

– Неловко. Не при ребёнке, – выдавила из себя Ася, не в силах проанализировать смену чувственных ощущений. Единственное, что она знала: она абсолютно не хочет с Владимиром Сергеевичем того, чего так жаждала с Александром Николаевичем.

Владимир Сергеевич понял, что Асе неприятна его близость. Но всё списал на её неопытность. Даже самый умный мужчина часто допускает ошибку, считая, что любовь такого рода может прийти со временем, что её можно заслужить, её можно развить… Можно. Всё можно. Только это будет совсем не та любовь.

– Ляля ещё младенец. Но вы правы. Всему своё место и время. К слову: почему Ляля? Я так понимаю, полное имя – Лариса?

– Да, можно и Лариса. У меня кукла была. Подарила одна из благотворительниц. Они часто посещают приюты. Куклу я назвала Ляля, потому что… – Ася не нашлась что сказать. – Потому что как ещё назвать куклу?

Прозвучало это настолько глупо и неуместно, что сама Ася это поняла. Потому решила моментально сменить тему (тем более чему быть, того не миновать). Она зашептала:

– Владимир Сергеевич, я ваша жена, мы давали обеты перед Богом. Идёмте в спальню! Или хотите… хотите, здесь! – напускная горячность, призванная скрыть внутреннее противоречие, вызвала во Владимире Сергеевиче радушное умиление.

– Я ваш муж, Анна Львовна. Вы не готовы сейчас. Не нужно.

В глупой Асиной головушке мелькнула мысль совершенно уж неуместная: её не захотел взять человек, которого хотела она и которому была готова отдаться во грехе; теперь новая напасть: её не хочет брать человек, за которым она замужем и которого она сама не хочет.

С эдаким конфузом в голове она заперлась в ванной комнате. У неё был припрятан солидный запас порошка, который теперь следовало расходовать экономно. Владимир Сергеевич не запретил ей работать, но отпуск она взяла. И теперь размышляла над тем, самостоятельно насладиться материнством или же нанять няньку и продолжить службу. Склонялась к последнему. Потому что с её квалификацией сестры милосердия в клинике она принесёт больше пользы, учитывая, что она отличная операционная сестра. Матрёне Ивановне пришлось на время заменить её, взяв на себя снова функции старшей операционной сестры. Что было сложно в условиях стремительно разрастающейся в объёмах практики. Тем не менее, любя Асю, Матрёна Ивановна пошла на такой шаг.

На запертые каменным градом реки и каналы спускалась ночь. Туманные сумерки, похожие на степь, в которой табун лошадей поднял пыль, надолго повисшую в воздухе, – сложно назвать ночью. Но это была именно она: петербургская ночь поздней весны.

Пасха была ранней, пришлась на пятнадцатое апреля. Было тепло для Питера, муторно. В воздухе плотной пеленой висело сумасшествие, не оставлявшее столицу последние два года. Единицы могли мыслить. Единицы из единиц сохраняли способность мыслить разумно. На пользу ли? Во вред? Кто знает, кто знает…

«Овчарки могут до поры до времени пасти стадо. Но коли вожак стада решил броситься в пропасть, овчарки бессильны. Они могут громко лаять, кусать за ноги, но остановить стихию ни овчарке, ни пастырю уже не под силу». Эти досужие размышления тревожили сейчас Ивана Ильича. Он отчего-то не мог заснуть, хотя и положил себе на грудь Аскляпия Аполлоныча. Тот уютно похрапывал, пах чудесно и простым фактом своего существования утверждал в Иване Ильиче: в мире всё задумано правильно. Только совершенно неизвестно – кем. Иван Ильич и мысли не допускал, что всё в мире происходит исключительно потому, что происходит, и более не почему.

Концевич встречался с патроном. У партийного босса было два настроения: кабак и вода. Сегодня они сидели на гранитных ступенях спуска к Неве.

– На собрание придёт. Я уверен. Но я, по правде, не понимаю, зачем вам необходим Белозерский. Ему только отдельный человек интересен. Масштаб вообразить неспособен.

– Так и вы неспособны. Для подготовки – да, вы годны. Именно потому, что вам-то отдельный человек как раз не интересен! Для действа – нужны другие. Для того, что настанет «а затем», нужны именно такие, как Александр Николаевич!

– Я полагал, что…

– Вы жалкий червяк! – властно перебил его собеседник. – Вы не смеете полагать. Вот вам ваше жалованье, можете сделать очередной переводец на ваш счёт. Подите прочь! Я желаю насладиться одиночеством, водой и ветром. Вам не близки стихии. Вы вообще существо не от стихий. Вы вроде этого сиюминутного мусора, – собеседник Концевича брезгливо посмотрел на скомканную газету, что прилетела сверху и шлёпнулась в воду. – Вы нужны, пока необходим балласт. В своё время таких, как вы, утилизируют.

Злая обида и ярость на миг пронизали Дмитрия Петровича. Но… не осмелился. Приняв конверт, молча ретировался.

Александр Николаевич получил крупногабаритную посылку. На заводе по его чертежам была выполнена усовершенствованная родильная кровать. Сейчас он в сарае при конюшне торжественно вскрывал большой деревянный ящик. Свидетелем его торжества (совсем без публики скучно) была кукла Вера. К ней он и обращался:

– А ещё, дорогая моя Вера, мы поделим акушерское отделение на «чистые» койки и койки наблюдения. Введём оборотные письма. Такие, знаешь, чтобы баба на сносях при себе носила. Схватит её, положим, где угодно, а лекарь по месту обращения бумажку прочитает и всё узнает, чего ему надо. И тогда, княгиня Данзайр, вы поймёте, что я…

Не рассчитав силы, Сашка вместе с крышкой ящика отлетел в сторону. Встал. Отряхнулся. Довольно заулыбался, увидав, что родильная кровать вышла на славу. Окончательно освободив её от упаковочного материала, Александр Николаевич продолжил с гордостью, забыв, что обращается всего лишь к кукле Вере, а вовсе не к княгине, доктору медицины, профессору Вере Игнатьевне Данзайр:

– И тогда, княгиня, вы поймёте, что я могу не только обманываться, ошибаться, быть дураком, не стоящим вас. Но что я могу и созидать. Я клянусь вам, Вера, весь мир будет пользоваться русским устройством родильных отделений! Весь мир будет пользоваться русскими акушерскими оборотными письмами! Весь мир будет пользоваться русской родильной кроватью! Русская акушерская школа станет именем собственным, а затем и нарицательным. Ваш покорный слуга приложит для этого немалые усилия. Тогда, Вера Игнатьевна, вы мною не побрезгуете.

Тем временем Дмитрий Петрович Концевич рылся в личных вещах Сашки Белозерского в попытке найти что-нибудь эдакое. Если повезёт – постыдное. Что-нибудь, что сгодится за страховку, если барчук не удовлетворится собранием. А уж на собрание он явится! С этими дураками заклинание «Ты же обещал!» работает безоговорочно.

Партия должна удерживать не только тех, кто из неё вышел, вроде благородного глупца Кравченко. Партия обязана удерживать и тех, кто в неё ещё не вступил! Но в вещах Александра Николаевича Белозерского не было ничего, что могло бы… Совершенно ничего. Даже смешной дозволенной порнографической карточки не нашлось. Только книги да бельё. Вот как так-то? Вроде балованный, и чтобы ничего эдакого?!

– Вот из-за таких-то и погибнет Россия! – со злобой прошипел Концевич, утомившись безрезультатно копаться в нехитром скарбе товарища. – Из-за таких чистеньких невинных господинчиков и погибнет!

Неостывший уголёк ярости после встречи с патроном не давал ему возможности усомниться в сей глупейшей сентенции.

Александр Николаевич, пребывавший на вершине блаженства в связи с тем, что, на его взгляд, кровать удалась и теперь её необходимо патентовать (после ряда испытаний, конечно же), разлёгся на сене, усадив куклу Веру себе на грудь, и тихо шепнул ей:

– Такие, как я, возродят Россию!

В его разгорячённой надеждами и прожектами голове не мелькнуло и тени сомнения в оном утверждении. Его сентенция так же, как и сентенция его товарища, была и нелепой, и глупой, и смешной. Высказанного не воротишь. Подхваченные стихией слова уносятся прочь и оседают где-то там, где томятся во вселенских чанах настои наших судеб. Но стихии непредсказуемы. И кто знает, может, не в таком уж и далёком будущем обе максимы явятся одновременно верными и непреложными.

Ночью Лариса Алексеевна мерила шагами крохотную гостиную Якова Семёновича. Сам хозяин полулежал на диване. Ему было не по себе. Дело было не в его многострадальной сердечной мышце. Он понимал, что любимая женщина во власти сверхценной идеи. Она не приняла смерть сына. Не осознала. И теперь, как пробоину ниже ватерлинии, затыкала зияющую течь персонального бытия этой самой сверхценной идеей. Что-то вроде: «Король умер, да здравствует король!» Вера Игнатьевна оказалась права. Если детская душа блокирует, взрослая душа – замещает.

– Нет-нет-нет, это несусветная нелепица! На каком основании мою внучку отдавать неизвестным людям? Совершенно посторонним, чужим! Я привлеку Андрея, он поможет. Иначе я всё расскажу.

– Кому? – с болезненной усталостью вопросил доктор Сапожников. Вопрос был риторическим. Но Лариса Алексеевна ответила:

– Всем! Мне нечего терять!

– А ему? – этот вопрос, аналогичный предыдущему, был задан с горькой насмешкой.

– О, ему есть что терять! – неожиданно горячо откликнулась Лара. – Государева служба всегда была для него превыше всего. Даже вылилось в сверхценное. Он всерьёз полагает, что его служба – служение Родине. Можешь себе представить?! – Лариса Алексеевна прыснула.

– Могу, – неожиданно проникновенно ответил доктор Сапожников.

– И замечательно, что представляешь. Тогда представляешь, что, если вся эта история выйдет наружу, ему придётся с позором уйти в отставку?

– Лариса, послушай…

– Он мне обязан! – закричала Лариса Алексеевна, не желавшая ничего слушать.

– Чем же? Нет, чем же? Кроме того, что он мужчина, и значит, всегда обязан. А ты женщина, и значит, всегда права. Серьёзно, чем же? Ты скрыла от него сына, от которого он бы ни за что не отказался. Вы оба хороши, Лара. Никто никому ничем не обязан, господи!

– Нет, обязан! Обязан! Уже после того, как никто никому и ничем не обязан, Андрей мне – обязан!

Лариса Алексеевна присела на диван в ногах Сапожникова.

– Я спасла его дочь. Я помогла Анастасии бежать. Я купила ей билет на пароход.

Сапожников вытаращил глаза и стал синеть. Лариса сбегала за камфорой в его спаленку. Ввела Якову Семёновичу. Пока он приходил в себя, сварила кофе. Вернулась и присела с чашкой за столик.

– Да, она убила… Сбежала от полиции. Я выследила эту дуру и помогла ей. Он уже мёртв! – Яков Семёнович отметил, что она избегала называть сына по имени. – Что толку мстить девчонке?! Такой же чудовищной жертве наших бездарных подлых страстей, как и мой сын! Его разве можно воскресить, наказав её? Франция, конечно, не Англия, её не вздёрнули бы. Скорее всего и вовсе выслали бы в Россию. Но это хуже для Андрея и для его дурацкого служения Отечеству! О, это бы его ославило!

Бог мой! Она всё ещё любила Андрея. Якову Семёновичу, как и прежде, оставалась лишь роль восторженного зрителя этой драмы.

– Она даже не поняла, кто я. Просто добрая соотечественница, помогающая в неблагоприятных обстоятельствах. Я всё время думала о ней как о матери моей внучки. Как о дочери Андрея. А не как об убийце моего сына. В Северо-Американских Штатах она начнёт новую жизнь, с чистого листа. Сменит имя, – следующее Лариса Алексеевна произнесла торжественно: – А главное… она никогда не доберётся до моего ребёнка! Устройство в чужой стране, в чуждых реалиях – всё это просто не оставит ей шанса опомниться, оглянуться. У американцев совершенно иные темпы, другая ментальность.

Яков Семёнович не знал, что и делать. Он смотрел на Лару, слушал Лару. Потирая левую половину груди, он решил, как и прежде, просто оставаться с Ларой. Что бы она ни учудила.

– Я пошлю Авдея за девчонкой. Уже справила на неё липовый документ. Лучше настоящего. Мы с тобой теперь венчаны. Пересечём границу – и поминай как звали. Возьмём другие имена. Станем гражданами… да хотя бы Франции. Мне нравится Франция. Искать нас никто не будет. Сбережения у меня есть. И продолжат поступать. Поселимся в Провансе. Или в ещё какой дыре. Или лучше в Италии. Там вовсе можно пропасть.

Это определённо безумие. Иначе доктор Сапожников не мог это воспринимать. Он подумывал, как бы исхитриться послать весточку Вере. Телефона в его квартире не было. Да и Лариса Алексеевна никак не желала ни угомониться, ни прилечь. Откуда только силы находила?! Впрочем, да: сверхценная идея.

Вера Игнатьевна тоже не была одна этой ночью. Мадемуазель Камаргина была сдана ей на поруки, покуда не подыщется приличное заведение. Или не найдутся какие-нибудь родственники отца или матери. Тут Вера была против особо тщательных разысканий. Пока наследственная масса князя под арестом, есть шансы, что девчонке достанутся средства. А как только найдутся родственники (где же они до этого были?), так тут же явятся опекунами до совершеннолетия мадемуазель Камаргиной. А то ещё, станется, и в монастырь запрут! Вот что за масть ей последнее время выпадает – возиться с инвалидами да сиротами?! К чему бы это?

Вера никак не могла уснуть. Вышла на кухню, немного посидела в темноте. Покурила. Почувствовала лёгкую тошноту. Не стоит курить на пустой желудок. Когда последний раз ела-то? Налила стакан воды. Выпила залпом – очень сушило от папиросы натощак. И княгиню стошнило в раковину. Умываясь и приходя в себя, она не могла видеть мадемуазель Камаргину, стоявшую за её спиной и сжимавшую в маленькой ладошке большой кухонный нож.

Глава XXX

Вера Игнатьевна! Где у вас хлеб живёт? – прошептала Полина.

Вера прошла к выключателю, повернула его. В кухне загорелся свет.

– Полина Андреевна, вы какого дьявола крадётесь и свет не зажигаете? – выдохнула она.

– Простите. Я холодное мясо нашла. Есть хочется! А вы сидели, курили и будто не в себе… – она замешкалась. – Потом вас стошнило. Женщин всегда тошнит перед тем, как детишки от мужчин заводятся.

– Нет, это не то! Я просто забыла поесть. Накурилась на голодный желудок. Это вредно, запомни! Давай вместе поедим. Хлеб? По-моему, нет у меня хлеба.

– Это ничего. Я могу сбегать к своему дружочку, у него всегда есть хлеб, у его папаши пекарня.

– Вот ещё! Нечего посередь ночи по улице бегать! Без хлеба поедим.

– Без хлеба нельзя! – строго отчитала Полина Камаргина. – Без хлеба быстро всё съедим и дальше будем сидеть голодные.

– Режь уже это чёртово мясо! – прикрикнула Вера на девчонку, так и застывшую с ножом посреди кухни. Со стола, небрежно обёрнутый в лоснящуюся пергаментную бумагу, поглядывал добрый ломоть буженины. Откуда он только взялся? Не иначе Егор забегал ванну принять.

Раздался звонок.

Чем в первую голову может озаботиться обыкновенная девочка, коли ночью звонят в дверь? Полина Камаргина, княжна, наследница состояния, схватила со стола свёрток с бужениной и, завернув его в полотенце вместе с ножом, прибрала с глаз долой. После чего, присев к пустому столу, манерно вздохнула и, подперев ладошкой подбородок, приняла отвлечённый вид.

Сжав губы, чтобы сдержать смех, Вера Игнатьевна отправилась открывать двери. Кого ещё нелёгкая принесла? Полночь уже!

В полночь нелёгкая принесла Покровского Илью Владимировича. Выглядел он диковато: пальто распахнуто, густые волосы растрёпаны, шляпа в руках изрядно помята. Он был мятежно притягателен. Неудивительно, что Вера когда-то увлеклась им. У этого человека было много личин, тогда она об этом не знала. Но именно эта личина не могла не привлечь. Взгляд жёсткий, немного насмешливый. (Не у него ли она набралась некоторых из своих манер?) Зрелый красивый зверь, такие выступают архетипами в сказках. Они не добро и не зло. Но они и не балласт. Они нечто первоначальное. Хтонические существа, олицетворяющие природную силу, обладающие сверхъестественными способностями. Соратники и соперники Демиурга. Оборотни.

– Чего тебе? – рявкнула Вера.

Не сдержавшись, всё-таки расхохоталась. Вот уж ночь настоящей княгини! Покурила. Поблевала в раковину. Испугалась голодной девчонки. А теперь ещё и явление «зооморфа».

– Ты это… надумала о Больнице скорой помощи?

– Так припекло, что в ночь заявился?

– Какая там ночь, название одно! Вот на юге… Я готов финансировать полностью, убрав Белозерского.

– Я не буду без Белозерского!

– Мы о Николае Александровиче?

– О нём!

– Хорошо. С ним тоже хорошо. Я вот что… Был у воды. Ты знаешь, я люблю…

– Да-да, стихия Одина! Ты мне всю голову этим забил. Только я уже не молоденькая дурочка и могу, знаешь ли, отличать…

– Выходи за меня замуж!

Это не было неожиданным предложением. Он уже делал его. В тот вечер, когда в дверях этой квартиры столкнулся с младшим Белозерским. Последнего Вера выставила. Со всем положенным этикетом. И Покровский предложил ей выйти за него замуж. После чего она выставила и Покровского.

– Ты хлеба можешь раздобыть?

– Что? В смысле?!

– Без смыслов. Хлеб. Булку. Что-нибудь мучное, хорошо пропечённое. Прямо сейчас.

– A-а! Будет сделано!

Вот это нравилось Вере в Покровском. Он никогда не выяснял, что за блажь, да зачем, да почему. Страсть от пояснений и примечаний распадается. А любовь – блекнет и страдает, полуживая. Готовность и умение действовать во имя – вот что отличает мужчину от прочих, кто просто штаны носит. Вера усмехнулась забавному несовпадению: она-то как раз частенько носит брюки.

Через полчаса они сидели вдвоём на кухне. Мадемуазель Камаргина уже поела и отправилась спать. Княгиня Данзайр и фабрикант Покровский ели холодное мясо с французской булкой.

– Представляешь? Я забыла девчонку покормить. Её в сестринской чаем напоили. Мне бы хватило, я и не подумала. Показала ей ванную, бельё дала. А она, бедолага, привыкла взрослых зря не тревожить. И вообще – не тревожить. Пошла себе хлеб насущный снискивать. С ножом ещё! Я так испугалась!

– Неужели тебя могла напугать девчонка с железкой?

– Не с железкой, а с добрым кухонным тесаком – Георгий ещё наводил… – Вера махнула рукой, мол, неважно. – Но нет! Меня напугало, не обманулась ли я, определив острый эпизод там, где укоренилось хроническое состояние, – окинув мысленным взором ситуацию Полины, она вновь вернулась к собеседнику. – Вот, положим, мы с тобой, Илья Владимирович, есть состояние хроническое. Не спорь. Я тебе так скажу, поскольку поумнела: у нас с тобой нет будущего. И никогда не было. Кроме того, напоминаю тебе не в первый раз: я замужем.

– Разведёшься. Князь твой возражать не станет. А станет – я готов отступные дать. И пощедрее, чем Лисаневич за свою Матильду получил[95].

– Твоя проблема в том, Илья, что ты не понимаешь: не всё можно решить деньгами. Или вообще: не всё можно решить. Нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Не ты ли долбил мне из Платона и Гераклита? Всё течёт, и ничто не остаётся на месте. Всё меняется, оставаясь в основе прежним.

– В основе-то – прежним!

– Да, но нет! Я хотела за тебя замуж больше всего на свете. Я носила под сердцем твоё дитя. И что ты предложил мне?

– Я предложил тебе то, что предлагает всякий порядочный человек любимой женщине: царское содержание и приличную фамилию для ребёнка, а в последующем и признание официальным наследником.

– Вот уж действительно, куда порядочнее! – усмехнулась Вера. – В любом случае это было два десятка лет назад.

– Я никак не предполагал, что ты убежишь из дому чёрт знает куда и… Я искал тебя! Нашёл. И наблюдал.

– Илья, перестань! На самом деле я очень благодарна тебе. Под тобой я подразумеваю судьбу. Ведь и ты её инструмент. Если бы не ты и не всё то, что случилось тогда, – я бы не стала тем, кем стала. Без всех этих испытаний не было бы меня. Несмотря на то что я тебя люто ненавидела тогда, я тем не менее изо всех сил старалась походить на тебя. Стать безразличной, как сама мать-природа. Научиться этому прекрасному дару детей падших ангелов.

– Какому из них?

– Равнодушию к отдельным людям. Ты же абсолютно равнодушен к людям, хотя изобразить иное можешь филигранно, спору нет. Ты словно выше морали, потому и не можешь быть аморальным, безнравственным.

– Хм! Это даже лестно. Никогда не оценивал себя таким манером.

– А тебе и не нужно. А у меня всё равно не получилось. Видимо, я дитя всего лишь жалких земных людишек. Где никто из нас не выше морали.

– Когда люди начали умножаться на земле, и родились у них дочери. Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жёны, какую кто избрал…

– Во-во! После Потопа. Бытие. Глава шестая. И это тоже ты во мне насадил. Господи, я же была подростком! Я смотрела тебе буквально в рот. Всё, что ты изрекал, обязывало меня тут же примерить на себя. И если не постичь, так непременно применить. Я бог знает что тогда о себе и о нас возомнила! Я полагала, что мы и есть потомки падших ангелов. Ты-то уж точно. Не жалкое какое-то «по образу и подобию», а прямиком с небес. Возможно, ты и есть сатанинское отродье, кто знает? Чаю хочешь?

– Да.

Вера поставила чайник.

– Это просто такой психотип, Илья Владимирович. Патология души. Психопатия. Бессердечные люди, неспособные любить, не чувствующие чужую боль, не отличающие добра от зла, но харизматичные, привлекательные – они и называются психопатами. Мир полнится терминами, которые ничего не объясняют.

– Стоит ли полнить мир терминами, если уже написано: «сыны Божии»?

– Если бы я не переросла то, что увлекало меня в пятнадцать лет, я была бы идиоткой… С сахаром?

Покровский кивнул.

– Если я психопат, неспособный любить, отчего же я так хочу тебя?

– Ты использовал верное слово – «хочу». Это не чувство. Это власть, обладание, управление.

– Ты разве никогда ничего не хочешь? Взять хотя бы, к слову о сахаре, наследника императора кондитеров. Разве не желания движут этот мир?

Вера внутренне выдохнула, отметив, что он ничего не упомянул о самом императоре кондитеров.

– Мир движут Солнце и светила, которыми, в свою очередь, движет любовь.

– Это всё поэзия, Вера Игнатьевна.

– Не спорю. Но поэзия хорошая. Конечно, движут хотящие, жаждущие. Но у простых детей человеческих, расплодившихся от всех этих Ноев, Енохов, Мафусалов, Симов, Хамов, Иафетов, душа была поставлена на предохраняющий затвор. А у вас, у сатанинского отродья, этого предохранителя нет. Я не выйду за тебя замуж, Илья. Я много размышляла о всяком. Глупом. Как врач я понимаю, что со мной случилось обыкновенное несчастье, довольно часто перепадающее женщинам, – выкидыш. Ты бы знал, как я горевала! Ты представить себе не можешь, потому что ни один мужчина не может себе этого представить. Мужчина может тосковать по женщине. Но не по ребёнку. Сперва ребёнка слишком мало для мужчины. Некий плачущий сгусток плоти. «Кусок мяса» по Льву Николаевичу[96]. Затем это уже не дитя – слишком велико, мнение имеет, заявляет права. Счастлив тот мужчина, который в промежутке от малого до великого осознал счастье отцовства. Другое – женщина. Дитяти ещё нет ни для кого. Но для неё – есть. Она – Демиург. Смешно, но когда ты зашёл, мне в голову пришло, что ты – антитеза Демиургу.

Вера Игнатьевна подала чай.

– Я страдала. И в то же время думала… Помнишь, в вольтеровском «Задиг или Судьба» отшельник бросает невинного мальчика в воду?

– Помню. Задиг кричал отшельнику, что тот изверг рода человеческого. На что отшельник отвечал, мол, не утопи он мальчишку, через год он убил бы свою тётушку, а через два – самого Задига.

– Вот я и представила: а вдруг моё дитя стало бы чудовищем или жертвой планов высших сил? Может, и хорошо, что оно не родилось на свет божий!

Вера всхлипнула. Как будто кусочек видимой над водой части айсберга откололся, покрывая многолетний глубинный стон. Покровский поднялся, обнял её.

– Дура ты, прости господи! Помнится, тот же отшельник, кстати оказавшийся ангелом, ещё и хату, где их радушно принимали, спалил. Но без пепелища не было бы и сокровищ, – он отстранил Веру, внимательно посмотрел. – Хорошо. Слёз и соплей нет. Мне, к слову, нравится воображать себя над моралью. Приятно представлять, что ты сошёл с высоты небес, дабы научить слабого смертного покоряться предвечным законам. Ибо люди судят обо всём, ничего не зная.

Некоторое время молча пили чай. Вера соорудила себе бутерброд.

– Вера, тебе в голову не приходит, что я хочу блага? Потому что это правильно. Кто решает, что правильно для людей? Пастырь. Пастырь должен думать о стаде, а не о каждой отдельной овце.

– Каждая отдельная овца и составляет стадо. И вообще… Какого чёрта я не выгнала тебя сразу?

– Тебе нужен был хлеб насущный.

– Фигляр!

Илья Владимирович примирительно поднял руки.

– Отвечаю: тебе приятно быть в моей компании, несмотря на то что ты отказываешься выходить за меня замуж. Зная тебя, я более чем уверен, что ты не отказалась бы и постель со мной сейчас разделить. Но!.. – он лихо скрутил кукиш у неё под носом.

Они расхохотались. Допив чай, Покровский ушёл.

Утром Вера отправилась в клинику с мадемуазель Камаргиной.

– Я теперь останусь с вами?

– Нет, дорогая. Это невозможно.

– Почему? Ой! Почемукать нехорошо, но раз вы мне посторонний взрослый, то можно! Или лучше спросить, по какой причине?

Какая всё-таки сообразительная девчонка! Княжеская кровь, помноженная на сумасшествие.

– У меня работа. Я всегда работаю. Теперь ещё и депутатом Думы. У меня совсем нет времени для ребёнка.

– Зачем… Ой! Зачемкать тоже нехорошо!

– Очень даже хорошо. Смело почемукай и зачемкай. Не знаю, смогу ли дать тебе ответы, но это ещё не повод не задавать вопросы.

– Ребёнку совершенно ни к чему ваше время, Вера Игнатьевна, – рассудительно продолжила мадемуазель Камаргина. – У вас большая чистая квартира. У вас есть средства на одежду и пропитание. На слуг и на нянь. Всем худо вовсе не из-за времени, которое некуда девать, а из-за средств, которые негде взять. Ребёнку нужно очень немного: еда, свежий воздух. И чтобы взрослые не кричали и не дрались! – последнее она выпалила зажмурившись. У Веры сжалось сердце.

– А любовь? Детям ещё нужна любовь.

Мадемуазель Камаргина, вздохнув, пожала плечиками.

– Мамочка меня любила, а толку-то? Из любви берутся только сами дети, а еда и одежда из любви не берутся.

Они подошли ко входу в клинику. На ступеньках ожидал молодой человек в монашеском одеянии. Не старше Александра Николаевича. Вере он не был знаком. Окинув Веру взглядом (она была в мужском платье), он протянул ей конверт:

– Послание вам, Вера Игнатьевна. Храни вас Господь!

Поклонившись, он быстро зашагал по аллее к воротам. Вера достала из конверта письмо, скорее – записку. Пробежав её глазами, нахмурилась. Мадемуазель Камаргина с интересом смотрела удаляющемуся вестнику вслед.

– Зачем он такой молодой и уже монах? Почему? По какой причине?

Шлюзы открылись и, возможно, мадемуазель Камаргина имела все шансы стать обыкновенным ребёнком.

– Возможно, ему не хватало не столько еды и одежды, сколько любви?

Вера небрежно сунула конверт и записку в карман.

– Ав монастырях есть любовь? – живо полюбопытствовала мадемуазель Камаргина.

– Нет. Есть только обещание любви. Сыт не будешь, но пока жив – веришь. Веришь в хлеб. Как с едой, понимаешь? Вот есть мясо, плоть! Но человек ищет хлеб. Но не каждый находит хлеб, пренебрегая мясом. Поняла?

Полина честно помотала красивой головкой.

– Вот и замечательно, что не поняла! Идём, – Вера протянула ей руку. – Если крови не боишься, можешь пойти со мной на перевязки.

Пока эта девчонка при ней (что, признаться, ужасно сковывает), нужно переключить её восприятие крови. Кровь – это больница, врачи, сёстры милосердия, помощь, сражение за жизнь и здоровье. Вот что такое кровь, а вовсе не колотые раны! Хотя, конечно, сама она с нею возиться не будет, сдаст на поруки Косте Порудоминскому. Он с детишками нянчиться любит, на то и записной циник. Надо бы позвонить Андрею Прокофьевичу, пусть исполняет обещание, данное покойному отчиму девчонки. Княгиня Данзайр не лучший приют для сироты.

Первым делом Вера набрала у себя кровь из вены. Велела ординатору Нилову перегнать пассаж через крольчиху и доложить о результатах. Затем вызвала Владимира Сергеевича.

– Знаю, что вы молодожён, но поскольку вы не просили отпуск, то позволю себе откомандировать вас в Коневский мужской монастырь. Старец приболел, чует близкую кончину. Блажит или нет – не знаю. Но мы обязаны оказать респект. Мы сейчас по всем фронтам обязаны быть в белом и по возможности не пачкать даже перчаток. Я согласилась на предложение господ Белозерского и Покровского. Нам важна репутация и в глазах религиозных институтов. Кроме того, миссия тонкая по одной причине, которую мне не хотелось бы озвучивать. Но коль скоро она станет вам известна… Я доверяю вам целиком и полностью как человеку чести.

– Княгиня Данзайр! – перебил профессора доктор Кравченко. – Я выполню любое ваше поручение. Я не имел возможности, точнее сказать – смелости… Нет, я не имел мужества выразить вам лично мою горячую благодарность. Так вышло, что я знаю, что именно вам я обязан восстановлением звания, репутации… Я-то, по наивности, полагал: опомнились, учли былые заслуги, рассмотрели чистоту помыслов. Простите, это неважно, это моя гордыня лютует.

Он так горько и едко усмехнулся, что у Веры Игнатьевны по спине пробежал холодок. «Вот уж действительно надо быть Асей, чтобы… Тут харизмы не меньше, чем у господина Покровского, только всё ещё хуже. Тот-то цельный зверь, кем бы он ни был. Зверь никогда не бывает в глупом человеческом состоянии – под влиянием чувства. А такие, как Владимир Сергеевич…» Вера отогнала от себя неуместные мысли.

– Откуда же вам, позвольте, стал известен сей факт? – поинтересовалась Вера. – Кому он вообще мог быть известен, если дело было в личных покоях императрицы и без свидетелей?

Владимир Сергеевич смутился.

– Не лично же она занималась делами в соответствующем ведомстве, – пробормотал он.

Доктор Кравченко подошёл к окну, взял с подоконника запылившуюся Библию, забытую профессором Хохловым.

– Повторюсь, гордыня. Вера Игнатьевна, я хотел вам признаться: меня подвела гордыня. Подвела к недостойному шагу. В тот момент шаг не казался мне таковым. А после неизбежно воспоследовала брезгливость. Я брезгую самим собой. Я должен покаяться…

– Не мне! – княгиня резво поднялась и жестом словно огородилась. – Владимир Сергеевич, видит Бог, я не хочу больше чужих тайн. Я для этого слишком живой человек. Если вам необходимо в чём-то исповедоваться, посещение острова Коневец – то, что доктор прописал!

– Это всё ерунда! – Владимир Сергеевич вернул Библию на место. – Исповедь по разнарядке – это всего лишь ещё один способ солгать себе. Я должен всё рассказать вам. Вас, как мне теперь кажется, я обманул более всего. И сейчас, когда я устроен в жизни во многом благодаря вам, единственное, что отделяет меня от счастья, – это ложь. Я хочу, чтобы вы знали обо мне всё. Чтобы вы знали, чем себя запятнал человек, который работает с вами бок о бок. Вам решать, захотите ли вы и дальше видеть меня подле себя. Это займёт совсем немного времени.

Тяжело вздохнув, Вера Игнатьевна согласно махнула рукой. Тайной больше, тайной меньше. Не убил же он кого-то, в самом деле!

– В «Преступлении и наказании» есть премерзкий персонаж, Лужин. Он говорит ёмкую фразу: «Экономическая идея не есть ещё приглашение к убийству». Некоторое время назад, Вера Игнатьевна, я имел неосторожность поступить глупо. Я вступил в социал-демократическую рабочую партию…

Нилов возился в лаборатории с крольчихой, когда туда зашёл Белозерский.

– Чем занят, Иван Сергеевич?

– Убиваю кролика женского пола.

– О! Вы решили заняться акушерством?

– Ни в коем случае! Я не вынесу вашего ремесла, Александр Николаевич. Вера Игнатьевна попросила.

– Хм! Надо же! Неужто кто из страховой чистенькой публики решил выяснить, насколько оне-с в интересном положении? Кто и для чего у нас диагностирует столь ранние сроки?

– Не знаю, – пожал плечами Нилов. – Вера Игнатьевна самолично пробирку с кровью вручила. Ещё тёпленькая была. Возможно, у неё в кабинете сидела какая-нибудь дама инкогнито. Меня не приглашали, не представляли. Может быть, фрейлина какая. Впрочем, подойдёт и любая другая романическая история по вашему вкусу.

Нилов посадил крольчиху в клетку и направился в виварий. Александр Николаевич нахмурился.

Во владения начкона (всё-таки прижилось за «начальником живой тяги») явился самолично господин Покровский.

– Здравствуй, Иван Ильич! – протянул он мужику руку.

Иван Ильич оглядел неизвестного ему господина сверху донизу, оценил, обтёр руку об себя. Поручкались.

– Здоров, барин, коли не шутишь! – доброжелательно, но с некоторым скепсисом поприветствовал Иван Ильич. – Как звать-величать? Чьих будешь?

– Илья Владимирович Покровский, фабрикант. Акционер ваш. Прошу любить и жаловать!

– За что ж так сразу?

Покровский добродушно рассмеялся:

– Оно и правда, незачем. Покажи-ка мне щенка своего. Сказывали, у тебя бурятский волкодав здесь подрастает. Я собак страсть люблю! Да не боись, не отберу! Он же не чистых кровей. А и чистых был бы – не забрал.

– Да вон, ворчит в коробке. Аскляпием звать, там на визитной карточке прописано. Посмотри, раз уж собак любишь и акционер, чего уж. Я пойду лошадок выведу. Запрягать велено. Младшая сестричка прибежала, сказала доктора Кравченко на пристань отвезть.

– Ну запрягай, запрягай.

Покровский некоторое время понянчился с Аскляпием Аполлоновым, пообещал ему непременно занести сувениров. Полюбовался сноровистой работой Ивана Ильича.

– Конюхов найми.

– Есть один, пока хватает.

– Больше найми, расширяться будем.

– Где ж их взять, не оголтелых-то?! – возмущённо сказал Иван Ильич. Начальником он, признаться, был суровым. Ему надо было, чтобы конюх и лошадей знал не понаслышке, и любил за глаза. Да чтоб не ленив, да не питейный.

– Это ты прав! С людьми, брат, тяжело. Воспитывать некому. И некогда, – улыбнулся Илья Владимирович.

– Как же их воспитаешь, когда они уже насквозь готовые являются! – горячился больным вопросом Иван Ильич. – То дурак суетливый какой, что ни черта не понимает. А кто ежели чуть разумеет, так уже с порога такая цаца: и рабочее время ему определи, и льготы… Да ты ж к делу хоть приступи, а там глянем!

– То-то и оно. Иной раз самому сподручнее. Да на каждый раз как поспеешь-то? – Покровский с лукавым прищуром глянул на начкона. – Эх! Славно у тебя тут налажено, Иван Ильич! Пёс добрый, тьфу-тьфу-тьфу на него. И к делу ты, смотрю, как к своему.

– Так своё и есть! У меня окромя дела ничего и нет.

Покровский снова протянул руку.

– Пойду, Иван Ильич, с профессором потолкую. Буду захаживать, если возражений не имеешь.

– Ходи, коль акционер, чего уж!

Надо ли говорить, что при всей своей настороженной хитреце и умении видеть людей насквозь Иван Ильич был несколько подкуплен обхождением господина Покровского. Такого сходу не разглядеть, непрост. Разве прост человек, у которого в кармане дорогого пальто была морковка, которую он на протянутой ладони предложил Клюкве? И ведь взяла, мерзавка. Так-то на чужих фыркает, на Ивана Ильича косит: брать или не брать? А тут сама, вишь, решила. Лошадь не обманешь. Плох он или хорош, а животные его не боятся.

На выходе из конюшни Покровский разошёлся с Георгием.

– Здравия желаю! – отсалютовал Илья Владимирович, не задерживаясь.

– Здравствуйте, – сдержанно ответил на приветствие Георгий.

– Знаешь его? – поинтересовался Иван Ильич.

– А то как же!

– И каков?

– А такой себе.

– Это ж как?

– А так! Я ещё когда у Веры Игнатьевны жил, он раз-другой меня подкарауливал да всё выспрашивал.

– А ты?

– А я чего?! С костылями тогда прыгал, тренировался. Может, и сболтнул чего с устатку. Хотя что? Я ж не знаю ничего!

– Да, ты у нас известный рот на замке, тут уж ничего не скажешь! – ехидно протянул Иван Ильич. – Так что он и чего он?

– Кажись, по старой просеке колею набивал к Вере Игнатьевне. С тычка не покатилось, так он решил по-деловому подойти. Умён, шельмец.

– А мне тут днями Александр Николаевич рассказал наконец, что такое этот чёртов конфидент.

– Ну?

– Ты ж его знаешь – с три короба наговорил! А ежели по сути, ты не боись, – похлопал Иван Ильич Георгия по плечу. – Тебе такая болячка не грозит.

Владимир Сергеевич не солгал. Рассказ и правда был коротким.

– Получается, опосредованно я причастен к смерти деверя Хохлова и к ранению его племянницы. Я не знал, на кого именно готовится покушение, и был категорически против. А когда всё случилось, я почувствовал себя так, будто это я стрелял. Вот куда меня привели мои обиды, помноженные на привлекательность речей тех, кто говорит о социальном равенстве, всеобщем благе и этой дьявольской новой жизни! Я у них на крючке, Вера Игнатьевна. Из партии, разумеется, я вышел. Но это не оправдание. Мой ад всегда со мной. Что бы я ни делал, как бы ни был счастлив – во все моменты жизни я держу маленькую ручку Сони.

Он замолчал.

– Понимаю, это признание стоило вам немалого мужества. И я это уважаю.

– Они имеют возможность шантажировать меня. Угрожают сдать охранке.

Вера усмехнулась:

– Наплюйте, Владимир Сергеевич. Их угрозы – пустое. Полагаю, охранка о всех нас знает куда больше, чем мы друг о друге. И раз уж вы выговорились мне, то на правах вашего исповедника я попрошу вас вот о чём… Нет, не попрошу. Это будет епитимья. Вы никогда, ни при каких обстоятельствах не позволите себе «облегчить душу», вывалив всё это на профессора Хохлова. Надеюсь, меня вам вполне достаточно. Не я потеряла деверя. Не моя племянница была ранена. С моей же стороны, я буду рада продолжить работать с вами бок о бок. Ничего ужасного вы не совершили. Сейчас партий, как ворон на гороховом поле! Каждый волен вступать в какую угодно. Равно и выходить. Если не вы лично держали в руке револьвер, помните: не вы держали в руке револьвер! Вы ошиблись, следовательно, вы существуете. А теперь…

Вера Игнатьевна поднялась.

Кравченко встал и тут же упал перед Верой на колени, склонил голову.

– Спасибо, что спасли Соне жизнь. Соне и… мне. Моя гордыня привела меня на скользкий путь быть вовлечённым, пусть косвенно, в решение, кому жить, а кому умирать. Я буду вечно благодарен вам! Я…

В кабинет, как к себе домой, вошёл Илья Владимирович Покровский.

– Вера Игнатьевна, старец Иосаф требует исключительно и только персонально вас! Господин Кравченко, полагаю, таким образом просит вас избавить его от визита к достопочтенному старцу?

Владимир Сергеевич, разумеется, моментально поднялся.

– Вас не учили стучаться, господин Покровский?! – гневно воскликнула Вера.

– Приношу извинения! И вам, Вера Игнатьевна. И вам, Владимир Сергеевич. Это было ужасное преступление и более никогда не повторится! Все мы время от времени преступаем черту, не правда ли, Владимир Сергеевич? Вы позволите мне переговорить с профессором наедине?

Кравченко поклонился Вере и, сухо кивнув Покровскому, удалился.

– Вера Игнатьевна, бога ради, обойдёмся без выговоров. Не постучал, грешен, каюсь! Но менее всего я ожидал застать в профессорском кабинете живую картину: морской офицер преклоняет колена перед княгиней. Полагаю, это в благодарность за ходатайство по восстановлению в правах?

– Это что, уже вся Россия знает?! – буркнула Вера. – Садись! – не слишком любезно указала она на стул Покровскому. – Чего тебе?

– Односложность вам не к лицу, княгиня. А я столько занимался с тобой риторикой! Но к сути! Я знал, что ты непременно выкинешь коленце, получив весточку. Потому решил взять ситуацию подлинный контроль, прости. Ты и только ты отправишься к старцу Иосафу.

– Старец Иосаф может отправляться прямиком в преисподнюю, где ему самое место! Если он нуждается в медицинской помощи, Владимир Сергеевич Кравченко более чем компетентен!

– Вера, Вера, Вера! – шутливо захлопотал Покровский. Но моментально изменился и стал похож на красивого хищника, смертельно опасного, но который никого не оставит равнодушным. – Ты самолично отправишься на этот чёртов остров. Хочешь, с Кравченко, хочешь – без. Ты встретишься с… мать его за ногу, старцем, моим дорогим другом! И тому есть причины!

Вера Игнатьевна смотрела на Покровского и растерянно моргала, словно маленькая девочка. Такой её давно никто не видел.

Глава XXXI

Монастырский баркас шёл по Ладоге. Вера Игнатьевна и Владимир Сергеевич сидели в кубрике.

– Владимир Сергеевич, благодарю вас, что согласились составить мне компанию. Одной мне визит в эту обитель был бы невыносим. Я буду вам крайне признательна, если всё, что вы вольно или невольно узнаете в монастыре, останется между нами.

– Разумеется. Что за человек этот старец? Я не из любопытства. Признаться, я не особо религиозен и не знаю, как себя с ним вести.

– Кто сейчас религиозен, кроме государя с супругой? – усмехнулась Вера. – Как себя вести со старцем? Полагаю, как с обыкновенным человеком. Старцы не привязаны к сану, так что соблюдения протокола не требуется. Предполагается, что это носители некоего духовного опыта. Тогда кто из нас не старец? Лучшее описание старцев одним махом дал Достоевский. Помните? «Старец Зосима был лет шестидесяти пяти, происходил из помещиков, когда-то в самой ранней юности был военным и служил на Кавказе обер-офицером»[97]. Таков, как правило, анамнез у старцев. Накуролесили, а после давай щёки дуть о божественной силе. Как правило, это страстные люди, которые так поизносились, настолько обидели родных и близких, что всех порастеряли. Несомненно, на такой дорожке и мудрость приобретёшь, спору нет. Мудрость припудривать мозги тем, у кого они пожиже. «Храм живого Бога»! – Вера следом крепко выругалась.

К вечеру дошли.

Веру Игнатьевну и Владимира Сергеевича встретил послушник.

– Старец примет вас завтра. С нами отужинаете, переночуете и поутру…

– Какого чёрта?! – возмутилась Вера. Послушника это не смутило. Он и чего похуже слыхал. Не говоря о том, что повидал. – Что значит «старец примет»?! Он сам нас вызвал и… Начинается! Самое оно: бесстрастие, рассудительность, смирение, любовь, прозорливость, учительство, утешение, исцеление! Конечно, «святой» старец Иосаф стяжал в христианском подвиге все дары Святого Духа, как же! Чего бы не повыё…ся! – позволила себе Вера фронтовое словцо.

Настолько разгневанной и язвительной Владимир Сергеевич Веру Игнатьевну ещё не видал. Он тронул её за руку.

– Вера Игнатьевна, в ночь всё одно обратно не пойдём, да и погода портится. Насладитесь передышкой. Красота здесь какая!

Они прогулялись по острову.

– Владимир Сергеевич, если тема покажется вам неприятной, остановите меня.

– К вашим услугам. Я и сам вижу, вас что-то тревожит… помимо «нищих духом».

– Ох, не напоминайте! Но я на самом деле хотела спросить вас о другом: если вам позволят усыновить ребёнка, будете ли вы любить его? Ведь это, будем откровенны, не ваша блажь.

Доктор Кравченко ответил не сразу. Прежде, признаться, он не размышлял о подобном. Стимул к размышлению – в первую очередь внутренние противоречия. Ничего подобного в рамках заданной темы Владимир Сергеевич не испытывал.

– Любовь мужчины к детям, Вера Игнатьевна, видится мне чувством иного рода, нежели любовь женщины к ребёнку. Мать, женщина любит дитятю безусловно, такова её природа. Мужчине же… я полагаю, достаточно заботы о щенке, пока он мал. Мужчина, коль скоро он мужчина, эту заботу проявляет. Посмотрите хотя бы на Ивана Ильича, как он носится с Аскляпием. Это ли не любовь?

– Вы сравниваете человеческое дитя со щенком?

– Почему нет? Насколько мне известно, княгиня, вы – дарвинистка. Малое человеческое дитя – такой же детёныш, рождённый живым существом, как и любой другой. Его необходимо кормить, согревать, научать. И отпускать.

– Или, например, выгонять?

– Подросшие дикие звери уходят сами. Домашние – не выживают в природе. Человек волен решать сам.

– Волк он или овца? – Вера улыбнулась. Её настроение переменилось. Чутьё не подвело морского офицера: ветер усиливался. – Вы в чём-то правы. Если в черте звериной оседлости столкнутся два вожака, будет битва. Победит старый – молодому придётся уйти. Но человек-то потому и человек, что… Вы заболтали меня, увели от темы. Я всего лишь спросила, будете ли вы любить неизвестную вам девочку, коль скоро она окажется под вашим кровом. Я знаю, что вы прекрасно справитесь с положенными отцовскими обязанностями.

– Я люблю эту девочку. Я об Анне Львовне, Вера Игнатьевна. Я не знаю, как это случилось, откуда пришло, но я люблю её. Сколько бы девочек и мальчиков она ни захотела – я буду любить её. А значит, девочек и мальчиков, которых любит она. Такова природа мужской любви. Значение имеет только любовь. Если мужчина и женщина любят друг друга – счастливы дети, живущие с ними. И неважно, чьи это дети. Любит ли граф Витте дочь от первого брака покойной жены? Любит ли он дочь от первого брака жены нынешней? О да! Софья Спиридонова и Вера Лисаневич, точнее Софья Сергеевна Витте и Вера Сергеевна Витте – его дочери, в чьих судьбах он принимает горячее участие. А вся Россия злорадствует, что у Сергея Юльевича Витте нет «своих» детей, – Владимир Сергеевич развёл руками. – Если же мужчина и женщина не любят друг друга, то и их собственные, природные дети не имеют никакого значения для мужчины.

– Анна Львовна любит вас?

– Это неважно. Важно, что я люблю её. Я больше тревожусь вот о чём: мне кажется, она не любит этого младенца. Она вбила себе в голову, что любит. Но это не её природное дитя. Для женщины это куда важнее, чем для мужчины. Я беспокоюсь за Анну Львовну. Нам отдали ребёнка, как бы это сказать, на «испытательный срок». И я замечаю, что Ася не справляется. Она не готова. Потому что она слишком рьяно, что ли, взялась за роль матери. Я позвонил в приют и попросил забрать девочку, поскольку командирован за полтораста вёрст на Коневец и предполагал, что одним днём мы не обернёмся. И раз уж мы так откровенны: Ася устроила безобразную истерику, не желая отпускать от себя младенца. Директриса всё уладила, но сообщила мне, что это сильно уменьшило шансы на официальное опекунство. У Аси очень переменчивый характер. Прежде я этого не замечал. Простите, Вера Игнатьевна, что опрокинул на вас свою душевную плевательницу.

Вера печально улыбнулась.

– Поужинаем и пойдём спать, Владимир Сергеевич. Вода и ветер выматывают. Впрочем, вы лучше меня знаете милейшие свойства стихий Одина.

Вера рассердилась на себя за то, что из неё полез Покровский. Это он приучил её некогда к германо-скандинавской мифологии. Она даже знает, что Арсений Коневский, основатель этого монастыря, – уроженец Великого Новгорода. А Великий Новгород – это Рюрик (по версии норманистов – конунг Рёрик), варяг, викинг, Скандинавия, Один! Двадцать лет прошло, а Покровский маячит у неё в голове, вызывающе, как Рюрик на памятнике «Тысячелетие России». Покровский бредил Великим Новгородом, Новгородской рес-пуб-ли-кой! Святой Ёрмунганд! Это Покровский сейчас и разговаривает у неё в сознании.

Вера встряхнулась.

Утром, прогуливаясь берегом успокоившейся Ладоги, Вера Игнатьевна впервые за долгое время ни о чём не думала. Воздух был свеж и прозрачен. Как будто вчерашний шторм вытряс из него всё мусорное, пыльное, мирское, взамен напитав чистой влагой озера. Владимир Сергеевич Кравченко решил посетить заутреню. Вера Игнатьевна предпочла природу, посчитав это неплохой альтернативой.

– Душевно служат, – поделился Владимир Сергеевич впечатлениями. – Старец к себе приглашает, Вера Игнатьевна. Игумен после в трапезную просит.

– Без трапезы обойдёмся! Идёмте к старцу, а после сразу отбываем. В клинике дел невпроворот. К Сапожникову надо непременно зайти. Много мирского, так что без нас полопают.

Избушка старца была тесна и темна, в одно маленькое оконце. Старец оказался статным мужчиной. Его можно было бы назвать могучим, если бы не чрезмерная худоба. Он был красив, и что-то неуловимо знакомое читалось в его чертах. Слишком знакомое! Владимир Сергеевич никак не мог понять что, и это его тревожило. Взгляд у старца был живой, умный и… слишком, пожалуй, горячий, даже страстный. По представлениям Владимира Сергеевича, старцу такая открытая пронзительность не полагалась. Удивляло доктора Кравченко и то, что Вера Игнатьевна заметно нервничала, хотя виду старалась не показывать.

– Здравствуйте, отец Иосаф! – поприветствовал Кравченко. Благословения просить не стал, хотя вчера насельники просветили Владимира Сергеевича о православном этикете в отношении чёрного духовенства.

Вера Игнатьевна и вовсе не поприветствовала старца, хотя он именно в неё впился своим отнюдь не смиренным и не просветлённым (какой полагается старцам) взглядом.

– Присаживайтесь! – пригласил старец глубоким ясным голосом, и от жеста его тоже повеяло невероятно знакомым. – Спасибо, Вера Игнатьевна, что откликнулись на призыв.

– Что вы хотели мне сказать?

Вера не присела, не садился и доктор Кравченко.

– Я стар, Вера…

– Вам всего шестьдесят пять! – невежливо перебила Вера Игнатьевна. – Вы прекрасно выглядите. Разве сильно похудели с тех пор, как мы виделись в последний раз.

Владимир Сергеевич чувствовал себя всё более неловко. Но раз он зачем-то нужен княгине, он останется при ней.

– Давненько это было… Знаете ли вы историю Оптинского старца Варсонофия? – обратился он к Владимиру Сергеевичу.

– Нет. Я как-то более земной жизнью интересуюсь, – ответил доктор Кравченко.

– Так вся наша жизнь земная и есть, – усмехнулся старец. Снова чертовски похоже… Господи! Так вот оно что!

Старец продолжил, живо блеснув умными ироничными глазами:

– Старец Варсонофий был блестящим военным. Казак! Полковник! И вот на сорок седьмом году жизни пришёл в братство Иоанно-Предтеченского скита…

– Ага, натворивши, отмаливать! Кто ж ещё наставит на путь истинный, как не грешник! – едко вставила Вера.

– Каяться, Вера Игнатьевна, каяться. Познать Бога, – кротко сказал старец. – Каяться, отказавшись от гордыни, пришед к смирению.

– Мы с коллегой очень занятые люди. Что вы хотели… авва Иосаф?

– Что же это вы, Вера Игнатьевна, на арамейский манер? Не можете на родном языке слово «отец» произнести?

– Смирения, смотрю, столько набрались, что через край хлещет!

Эти двое некоторое время сверлили друг друга взглядами. Вера Игнатьевна развернулась, собираясь уйти.

– Пригласил я вас, Вера Игнатьевна, чтобы сказать последнее земное «прости». Слабею ежечасно. Призывает меня Господь.

– Ой ли Господь?! – язвительно метнула Вера. Тем не менее остановилась.

– Есть один занимательный обычай, – снова обратился старец к Владимиру Сергеевичу. – Приговорённый к смерти и палач разделяют последнюю трапезу в знак последнего примирения и прощения. И другой, не менее занимательный: умирающий к любому может обратиться с исповедью.

Старец Иосаф проницательно смотрел на доктора Кравченко. Есть у старцев такой фокус: ляпни и наблюдай. За каждым человеком совести есть такое, чем он мучается. Человек совести непременно запишет себя и в палачи, и в нуждающиеся в исповеди. Этим и отличается человек совести от бессовестного. Владимиру Сергеевичу показалось, что старец смотрит ему в самую душу.

– Не покупайтесь, Владимир Сергеевич! Такой уж он человек, авва Иосаф. Всё-то ему мнится в других то, чего полно в нём самом. Он не Дух Божий узрел, ему со всех сторон зеркала расставлены. Он что в них видит, то и несёт, – Вера адресовалась старцу: – Никто из нас, Игнас Юзефович, не приговорён к смерти, никто никому не палач. Если вы нуждаетесь в исповеди, покличьте игумена, вам окажут профессиональную помощь. Ваш старый знакомец, некогда друг и товарищ, известил меня, что одним из условий исполнения вашего завещания вы поставили мой приезд. Я приехала. Зная вас, попросила Владимира Сергеевича быть свидетелем моего визита. Если у вас всё… Прощай, отец!

Старец упал на колени перед образами, воздев длани горе:

– Прости мне, Господи, самый страшный мой грех! Потому все её грехи на себя принимаю, ибо её грехи не её грехи, а мои!

Доктор Кравченко вздрогнул от неожиданности. Внимание же Веры привлекли предплечья старца. Спали широкие рукава рясы греческого образца (франтоватый образец смирения!), обнажив руки.

– Давно на хлебе и воде сидишь? – деловито поинтересовалась она.

Старец Иосаф тут же отвлёкся от молитвы, не поднимаясь с колен, ответил:

– Второй год.

– Мощный у тебя организм. Ряса красивая, к слову. Идёт тебе. На Афоне побывал? Удивительно, что не шёлковая. Мышцы и суставы ломит?

Старец поднялся с колен, взволнованно посмотрел на Веру.

– Да. Я полагал: возраст.

– Упорная тупая боль в правом подреберье есть?

Старец кивнул. Вера подошла к нему, профессионально-корректно (то есть равнодушно, отстранённо) осмотрела сыпь, ощупала подчелюстные лимфатические узлы.

– Владимир Сергеевич, гляньте! – пригласила она доктора Кравченко осмотреть сыпь.

– Бессонница? Опоясывающие боли в пояснице?

Старец подтвердил.

– Это не кара Господня, авва Иосаф. И не конец земного пути. Ешь чеснок, лук, свежий хрен, пей капустный сок – через месяц будешь здоров!

Вера отошла от старца на несколько шагов, насмешливо осмотрела с ног до головы.

– Почему Иосаф? «Господь есть судия». Только вы могли выбрать такое имя. Конечно-конечно, смирение и ничто иное! Что же до вашего «все её грехи – мои!», так Бог не перекупщик переводных векселей. Вы хотели знать, простила ли я вас? Чистым хотели уйти? Никто чистым не уйдёт. Успеешь выговориться перед смертью или нет – всё одно. Я вас не простила, потому что мне не за что вас прощать. Мы приходим в мир одинокими. И уходим из мира одинокими. Вы дали мне всё то, что отец обязан дать ребёнку: тепло, пищу. Я выросла и ушла. Могу ли я сердиться за то, как вы обращались с моей матерью? Могу. Но это ваши с ней грехи. Её давно нет на свете. Не стоило ей выходить замуж за человека, которого она не любила. Могу ли я сердиться на вас за то, что ваша гордыня не позволила вам отпустить её? Как же так: вас, такого великолепного, не любят?! Сердиться могу. Ещё за многое могу сердиться. Но я поняла, что и сердиться на вас глупо. Несоразмерно. Вот точь-в-точь как вы решили, что пришла пора отбывать на небеса, настолько вы просветлились, а вас всего лишь жрёт обыкновеннейший паразит. Ответьте мне, о мудрый старец: стоит ли сердиться на паразита? Молчите? Потому что вы умны. Сердиться стоит исключительно на себя за то, что позволили паразиту жрать себя. Обуянный лютой гордыней, вы ударились в крайнюю степень постничества, чтобы познать Бога. Поздравляю! Вы познали всего лишь паразита! Но! Благодарю вас за стать, за породу, за рост, за волосы. За всё то, что зверь может передать зверю. Я красивый и сильный зверь благодаря вам! Вера поклонилась старцу, и поклон этот был искренним.

– Прощайте, отец!

Вера Игнатьевна вышла из обители старца. Доктору Кравченко ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

Некоторое время шли молча.

– Простите, что я вынудила вас быть свидетелем. Как вы догадались, старец Иосаф – мой отец. Князь Игнас Юзефович Хованский. Один из потомков Патрикея Наримунтовича. Угасающий род.

– Вера Игнатьевна! Я совсем не то имел в виду, когда сравнивал дитятю со щенком, а людей с животными. Я вовсе не хотел…

– Какая разница! – перебила Вера. – Сказали верно. Это помогло мне. Я вам благодарна, – она коротко рассмеялась. – Комедия! Он решил, что помирает. Разделил состояние на две части. Монастырю, понятно. И клинике, которую возглавляет его дочь. При условии, что дочь с ним попрощается. Но дочь была врач и дура! Он тут всерьёз в старчество ударился. Организм ослаб, вот он и получил трематоду Opisthorchis felineus, кошачью двуустку, попросту – глиста! Вы не находите это крайне ироничным?

– Полагаю, они все тут его щедро получают из рыбы, – ушёл от ответа Владимир Сергеевич. – Теперь уж точно откажемся от трапезы и попросим как можно быстрее вывезти нас на большую землю.

– Самое смешное, – прыснула Вера, как девчонка, – что сейчас он наляжет на лук с чесноком, фитонциды задавят глиста. И он проживёт ещё чёрт знает сколько! Возможно, меня переживёт! Здоров как бык и манерен, как профурсетка. Ах, как он взмахнул рукавами рясы! Вот надо было мне заметить?!

– Вера Игнатьевна, вы очень по-божески поступили.

– По-людски я поступила! Всего лишь по-людски. По-человечески. Или даже нет, дьявол! Я поступила всего лишь профессионально: поставила диагноз и рекомендовала лечение.

Когда баркас отчалил, Вера Игнатьевна снова рассмеялась. До слёз!

– Нет, я не понимаю, Владимир Сергеевич, отчего вам не смешно. Могучее здоровье старца, которое не могли сломить войны, богатство, страсти и пороки, пострадало от простых круглых червей, жрущих его заживо! Исключительно потому, что он вообразил себя какой-то Марией Египетской[98] и отказался даже от редьки!

Впервые за долгое время у Владимира Сергеевича прямые и ясные суждения запорошило налётом сомнения: не совершил ли он ошибку, женившись на женщине, которая его не любит?

Вера Игнатьевна же с лёгкой горчинкой смаковала мысль о том, что дети ей совершенно без нужды.

Глава XXXII

Стоит упомянуть, что на острове Коневец Вера Игнатьевна и Владимир Сергеевич сходили к Конь-камню. Веру очень позабавило, что на языческое святилище не так давно нахлобучили сверху часовню Арсения Коневского[99], новгородского чудотворца и основателя Коневского монастыря, чья собственная фамилия никому не известна, а в историю он вошёл под прозвищем, полученным от гранитного валуна.

А на большой земле Матрёна Ивановна мучилась вопросами морали и нравственности, которыми в своё время нисколько не мучился добрый христианин Арсений Коневский, насаждая язычникам свою религию и отбирая их землю.

Нет, вовсе не тем мучилась Матрёна, что зачала «во грехе». Какой там грех, господи! Курам на смех! В двадцать лет, может, и мучилась бы. Но не сейчас. Сейчас она была счастлива тем, что забеременела, и у неё никаких вопросов не возникало. Выносит и родит. Надо бы, конечно, обвенчаться, чтобы всё прилично. Хотя и это, признаться, до одного места. Чай, не монаршие особы, не князья, да сейчас и тем всё можно. Но если обвенчаться до родов, с бумажками для ребёнка всё проще.

Мучило Матрёну Ивановну совсем другое. Она полностью доверяла Асе и потому в операционные дела не лезла с тех пор, как Анна Львовна была назначена старшей операционной сестрой. Но как Аська вышла замуж и временно отлучилась из клиники, Матрёна вернулась к администрированию операционных дел. В силу выработанной профессиональной привычки всё пересчитала и сверила. Раз пересчитала. Два пересчитала. И ещё несколько раз тщательно сверила. И всё выходило, что не набиралось такого количества операций и рецептурных пациентов, насколько поубавились запасы морфия и кокаина.

Матрёна Ивановна сопоставила это с поведением Анны Львовны в последнее время, обругала себя последней дурой (мало ли, что любовь закатная, дела-то никто не отменял!), посамоедствовала, но не слишком (в её возрасте и при её положении это вредно), и стала размышлять, что делать. Необходимо избавить Асю от заразы. Это понятно. Но как с немалым перерасходом обойтись? Довести до сведения Веры Игнатьевны? Нет. До Владимира Сергеевича? С виду разумно. Тем более как Асю лечить без его ведома? А вот как ему сказать такое? Невозможно!

Матрёна Ивановна нанесла визит Анне Львовне, теперь уже Кравченко, застав ту в невозможно хаотичном настроении. Смеясь и плача, та с ходу вывалила на Матрёну Ивановну то, что Владимир Сергеевич неприятен ей как мужчина и она не представляет себе, как с ним можно делать то, что положено делать супругам; и то, что она охотно проделала бы это с Сашенькой Белозерским! Хотя прежде она полагала, что для замужней женщины измена мужу невозможна. Мятежная девственница. Замужняя девственница! Ой, горюшко! Далее говорила про то, что у неё забрали Лялю, потому что мир жесток и несправедлив, а директриса приюта злобная дурища, о чём Анна Львовна не преминула довести до сведения непосредственно самой директрисы.

За добрых полчаса извержений Матрёна Ивановна и слова, кроме «здравствуй», сказать не успела. Ася же, прервавшись на поход в ванную комнату, вернулась с готовностью продолжить.

– У тебя нос в белом! – перехватив её за руку и не дав опомниться, рявкнула Матрёна Ивановна. – Подозреваю, что это не пудра!

Ася разрыдалась. Призналась, что уже некоторое время… Ещё до закрытия на реконструкцию…

– Я поставлю в известность вашего супруга. Пусть он решает, как с вами поступить!

Матрёна Ивановна отпустила её. Посмотрела строго, укоризненно.

– Ты мне чаю не предложила. Не спросила, как дела в клинике, как дела у меня. Однажды профессор Хохлов сказал, что сильнодействующие средства вроде морфия и кокаина не сразу меняют личность, сперва лишь проявляют её. Тогда я с ним не согласилась. Мне не хочется быть согласной и сейчас. Потому что та Ася, которую я любила, была доброй девочкой, а не самовлюблённой особой, зацикленной на себе. А если я ошибалась, я предпочту думать, что моя Ася была чистым листом, и капельки с порошками нарисовали на чистом листе совсем не то. Всё ещё можно стереть. Но вам одной это будет не под силу. Замаранный лист не очистит сам себя.

Матрёна Ивановна Липецких отправилась в ванную комнату и произвела обыск. Её порадовало, что Анна Львовна была ещё не настолько зависима, чтобы броситься на неё с кулаками. Но уже достаточно подчинена зелью для того, чтобы обзывать Матрёну нехорошими словами, валяться в ногах, плакать и умолять. Что не помешало Матрёне Ивановне изъять все найденные растворы и порошки.

– Одно я вам могу пообещать, Анна Львовна, – холодно сказала Матрёна Ивановна на прощанье. – Княгине Данзайр я ничего не скажу. Не из-за вас. Из-за себя. Я всегда настаивала на том, что вы лучше, чем… чем оказались. Никто, кроме меня и вашего мужа, о том знать не будет. Доброй ночи!

Ночь была доброй и в сиротском приюте. Толковой охраны тут никогда не было, сиделка спала на посту. Кому придёт в голову красть подкидыша из приюта?! Он, собственно, потому и подкинут, что никому не нужен. Авдей двигался так бесшумно, что никто и не заметил, как из одной кроватки пропал крепко спящий младенец.

Лариса Алексеевна и Яков Семёнович, одетые по-дорожному, сидели в крохотной гостиной Сапожникова.

– Мы поступаем нехорошо и неправильно! – процедил Яков Семёнович.

– Я всю жизнь поступаю нехорошо и неправильно! Мне не привыкать. Первым делом они кинутся к сестре милосердия… Не таращи глаза, ты тайну сохранил. У меня для подобных дел Авдей есть. Пока они будут метаться, мы границу пересечём.

Так и произошло. Когда обнаружили пропажу, по первому подозрению кинулись к Анне Львовне сразу с полицией. Арестовали. Пока дождались возвращения супруга подозреваемой, пока выясняли, отпускали – чета Сапожниковых с младенцем была уже далеко. Никому и в голову не пришло бы разыскивать ни одного из них в связи с этим делом.

Забегая вперёд: через полгода Андрей Прокофьевич получил весточку от Ларисы Алексеевны. Передали лично в руки в запечатанном конверте без адреса. Почте не доверила. Письмо было короткое. Сообщала, что в порядке. Что исчезнувший доктор Сапожников ныне её законный супруг и у них прелестное дитя. К письму прилагалась фотографическая карточка Лары с очаровательной малышкой на руках. Лариса Алексеевна казалась моложе лет на двадцать. Из-под шляпы виднелись белые пряди. Не то решила стать блондинкой, не то поседела. По карточке не разберёшь. А вот пейзаж итальянского побережья Андрей Прокофьевич вполне опознал.

Анну Львовну, разумеется, отпустили. Матрёна Ивановна рассказала Владимиру Сергеевичу о морфии и кокаине. Тот известие принял спокойно: мол, люди совершают ошибки, и он никому не судья. Принялся отучать жену. Это было непросто. Снова стало не до супружеской близости. Стоит отметить, что тоска по капелькам и порошку заслонила тоску по маленькой девочке, о которой Анна Львовна не особо-то и вспоминала, лишившись стимуляторов. Зато ими она грезила неистово. Признаться, мужу приходилось её даже связывать на первых порах и быть довольно жёстким. Ася принимала это за жестокость, и если Владимир Сергеевич был в чём-то виноват перед Богом и людьми, то свой курс лечебного покаяния получил сполна. Что увеличило меру его привязанности к Анне Львовне, определяя простую пропорциональную зависимость: чем больше мужчина тратит себя для женщины, тем более становится с ней неразрывен.

Нилов доложил Вере Игнатьевне, что у кролика на вскрытии достоверно увеличены яичники и прочие признаки наличествуют. Так что женщина, чью кровь профессор ему вручила, несомненно беременна.

Прелестно! Как раз свою работу начала Государственная Дума первого созыва – первый в Российской империи представительный законодательный орган, избранный народом.

Дума первого созыва просуществовала одну сессию продолжительностью в семьдесят два дня, после чего была распущена императором.

С наскоку стать парламентской монархией не удалось. Не из-за государя, более всего мечтавшего разделить бремя непосильной для него власти с народными представителями. Но народные представители нещадно ругались по любому вопросу, выработать единой линии не могли, создавали фракции внутри фракций. В общем, демонстрировали все самые худшие человеческие качества. Это был даже не базар, поскольку базар для того и существует, чтобы люди в итоге договаривались. Впрочем, стоит отметить, депутаты Государственной Думы первого созыва договорились по единственному вопросу: был сокращён кредит на оказание помощи голодающим с 500 млн до 15 млн рублей. Позаботились народные избранники о народе, нечего и сказать! Первый и единственный проект, прошедший при Думе первого созыва все законодательные инстанции, выглядел насмешкой, диким глупым фарсом.

Восьмого июля 1906 года вышел указ Николая Второго о роспуске Государственной Думы. Девятого июля 1906 года Николай Александрович Романов выпустил Манифест, поясняющий его указ:

«Выборные от населения, вместо работы строительства законодательного, уклонились в не принадлежащую им область и обратились к расследованию действий поставленных от Нас местных властей, к указаниям Нам на несовершенства Законов Основных, изменения которых могут быть предприняты лишь Нашею Монаршею волею, и к действиям явно незаконным, как обращение от лица Думы к населению.

Смущенное же таковыми непорядками крестьянство, не ожидая законного улучшения своего положения, перешло в целом ряде губерний к открытому грабежу, хищению чужого имущества, неповиновению закону и законным властям.

Но пусть помнят Наши подданные, что только при полном порядке и спокойствии возможно прочное улучшение народного быта. Да будет же ведомо, что Мы не допустим никакого своеволия или беззакония и всею силою государственной мощи приведем ослушников закона к подчинению Нашей Царской воле. Призываем всех благомыслящих русских людей объединиться для поддержания законной власти и восстановления мира в Нашем дорогом Отечестве».

Императора можно понять. Самым важным был земельный вопрос, в Думе же рубились об освобождении политзаключённых, что могло подождать. И вовсе о сущей ерунде, о которой и упоминать стыдно. Народные избранники за редким исключением в виду имели хоть что-нибудь, кроме личных амбиций и своего чёртового права.

Единственным важным и жизненно необходимым для России результатом работы Государственной Думы первого созыва стало назначение председателем Совета министров Петра Аркадьевича Столыпина. Человека, по верному мнению княгини Данзайр (и многих прочих людей чести), умного, решительного, честного и бесстрашного. Столыпин стал единственной надеждой Российской империи.

В Манифесте было объявлено о созыве новой Думы, но Вера Игнатьевна предпочла более не принимать в этом участие. Ей претило, что народное представительство в массе своей более всего заботилось о своём праве решать народные судьбы и нимало не беспокоилось своими обязанностями перед теми, кто их избрал. Да, император слаб. Но Столыпин – силён, дай бог ему здоровья. Пётр Аркадьевич – человек чести, человек долга. Родовой девиз Столыпиных гласит: «DEO SPES MEА»[100]. Надежда же России – Пётр Аркадьевич Столыпин.

Руководить клиникой и заседать в Думе оказалось немногим больше, чем может тащить на себе обыкновенный человек. Хотя Веру Игнатьевну нельзя было назвать человеком обыкновенным, кое-что она упустила из виду среди дел громадья – аборт. Твёрдо решив, она даже попросила Матрёну Ивановну, но та наотрез отказалась. Выяснилось: Матрёна сама в положении. (Отменное у Саши акушерское чутьё. Что ж профессора не унюхал?)

– Верка, тебе тридцать шестой год! Последний шанс!

– Тебе за сорок, дорогая моя! – рассмеялась Вера. Посерьёзнев, добавила: – Мотя, я не хочу детей. Это не блажь. Это осознанное решение.

– Это, знаешь, не тебе решать! Я, знаешь, вот тоже решила, что не будет у меня детей. Не беременела. Мужики негодные были! А Георгий, ишь! Ног нет, зато остальное… – Матрёна раскраснелась.

– Сказала хоть?

– Всё не знала, как подступиться. Пока собиралась, он и сам приметил. Счастливая я, Веруша! Счастливая благодаря тебе.

– Я-то чего?!

– Кто Георгию погибнуть не дал? Кто его ко мне привёл? Вот то-то же! Не буду я сейчас, когда у меня так-то всё, Бога гневить.

– О как! Всё талдычила про небо: «Вёдро!», пугала Ивана Ильича. К тебе бы, Мотя, вера в мужиков должна была вернуться. А в тебя вера в Бога вернулась! Ладно, не будешь и не будешь. Тут понимаю. Но, чёрт! Кроме тебя ни к кому не могу. Здесь. За границу мотаться сейчас не с руки. Такие дела, что клинику не бросишь.

– Знаю я одного специалиста в бабичьем деле. Да только ты же к нему не обратишься, – сощурилась Матрёна. – Ты же от него понесла?

Вера молчала, сделав каменное лицо.

– Господи, ты что, не знаешь?! – всплеснула руками Матрёна. – Греховодница! Сколько же их у тебя было, чтобы запутаться?!

– Не твоё дело!

Брать с Матрёны клятву, что сохранит молчание, не было смысла. Вот уж кто умел хранить тайны.

Веру грызли сомнения. Тут ещё окаянный авва Иосаф написал ей благодарственное письмо, мол, жив, здоров, чего и ей желает. Половину своего состояния пожертвовал клинике, не став дожидаться кончины. Она не понимала, как её сомнения связаны с этим письмом. Возможно с тем, что в конце его стояла затасканная банальность: «Вверяй свою жизнь божественному промыслу и не составляй собственных планов». То-то папаша не составляли, как же! И куда его составление собственных планов привело?

А её куда ведёт?

Посещала мысль: если родится ребёнок, если он выживет и вырастет, как понять, от какого из Белозерских он? Если старший и младший похожи, как две капли воды. От этого ей становилось и смешно, и стыдно. Больше, конечно, смешно. И как ей быть, если она решится? На свет появится дитя по фамилии Данзайр, к которому князь Данзайр не имеет ни малейшего отношения, поскольку это точно будет Белозерский. Если она останется в Питере, не заметить этого будет невозможно.

Каковы же будут их чувства?!

Вера Игнатьевна не хотела ни одному из них делать больно. Уж тем более – обоим разом. Нет, надо непременно делать аборт! Как можно скорее! Последний вменяемый срок, около двенадцати недель. Времени осталось аккурат добраться до Швейцарии.

Официальным опекуном Полины Камаргиной стал Андрей Прокофьевич. Ему это было просто: полицмейстер, вдовец, человек со средствами и репутацией. Вера уговаривала его не поступать столь опрометчиво, поскольку единство психики Полины Камаргиной серьёзно нарушено. Андрей Прокофьевич сделал красноречивое лицо:

– У кого не нарушено? Вера Игнатьевна, я обещал её отчиму позаботиться о ней. И я выполню своё слово. Сын взрослый, в Россию не собирается. Анастасия… ты знаешь. Осталась младшая дочь, и у неё есть только гувернантка. Полагаю, сестра-ровесница ей не повредит. Кроме того, я почему-то не могу поступить иначе.

– Ты не хотел удочерять собственную внучку! – взорвалась Вера. – Зато берёшь ответственность за чужую девчонку!

– Неисповедимы пути Господни, – пожал плечами Андрей Прокофьевич. – Моя внучка нынче дочка своей бабушки. И я не знаю, будет ли психика дитяти моей дочери от моего сына едина. Я ничего не думал, Вера, ни тогда, ни сейчас. Я просто не смог оставить сиротой Полину, как не смог принять слишком свою кровь. Думать я отныне себе положил только на службе. И то разве в случае крайней необходимости. Что и тебе настоятельно рекомендую. Мы слишком много думаем, от того многие из наших бед. Руководствуйся я чувством, я бы двадцать лет назад схватил Лару и сбежал бы с ней в Америку. Хоть в Северную, хоть в Южную. И был бы счастлив. Я чувствовал тогда, да и сейчас чувствую, что это правильно. Но я слишком много думал. Казалось бы, теперь ты знаешь, что дума – это трагифарс! И думы стоит разгонять! – ухмыльнулся Андрей Прокофьевич.

– Эк тебя волей божьей нахлобучило, – печально пошутила Вера.

– Слишком поздно я понял, Вера, что свобода воли и воля божья не противоречат друг другу. Это, собственно, одно и то же. Мы сами противоречим своей свободе воли, соответственно – воле Божьей. Сейчас твой разум спорит с твоими чувствами. Я не знаю, о чём. Но нутром чую, что это так. Мой разум обыграл мои чувства. Что из этого вышло, ты знаешь.

Глава XXXIII

Александр Николаевич Белозерский был невероятно занят в эти месяцы. Он великолепно обустроил акушерскую службу, показав себя отличным администратором. Выделил несколько коек в отдельное крыло: туда госпитализировали температурящих, пьяных, имеющих высыпания и тех, у кого воды давно излились. Провёл успешные испытания родильной кровати, взял патент. Нанял троих докторов, одной из которых была опытная женщина-врач из Керчи Черномордик-Гинзбург, которую рекомендовала профессор Данзайр.

Беременные, роженицы и родильницы обожали его. Он не знал, куда девать благодарность. Самогон отдавал в операционную. Хлеб Иван Ильич сушил на сухари. Попадались и другие продукты, от которых он не смел отказываться. Поскольку нельзя обидеть так называемого «простого человека», когда муж какой-нибудь бабы приносит тебе корзинку яиц, мешок картошки, ведро яблок, молоко, творог. И всё такое прочее, что достаётся простому человеку отнюдь не лёгким трудом. Поначалу смущался, краснел, иной раз и гнев себе позволял. Потом смирился и, наконец, принял, осознал: глубинное это в них, от сохи. Как сама Русь. Тебя благодарят за помощь самому драгоценному, что есть у мужика, – бабе и дитяте; благодарят самым драгоценным – тем, что рожает земля, плодами труда.

Съестное, к слову, весьма экономило бюджет Александра Николаевича.

– Когда ж хороший знахарь на Руси голодал?! – в редкие минуты отдыха сиживая с Александром Николаевичем за папиросами, посмеивался Иван Ильич. У ног его обязательно пристраивался Аскляпий Аполлонов, на глазах преображавшийся в здоровенного бурятского волкодава. Такого, что не отличить было от чистых кровей, будто от мамки и вовсе ничего не взял, кроме самой жизни.

Денег вот было в обрез, хотя жалованье платили регулярно и было оно терпимым. Без закладывания чего бы то ни было Александр Николаевич обошёлся. Но двадцать пять лет жить, не считая деньги, и вдруг столкнуться с необходимостью вести им жесточайший учёт – на приобретение подобного навыка требовалось время. Иногда шёл Александр Николаевич по Невскому, видел в витрине что-нибудь эдакое, заходил со старой замашкой и… выходил с конфузом.

Перемалывался он безболезненно. Спасали добрый нрав и твёрдый характер. Сказывалась крепкая мужицкая порода, от земли, от крепости. Подарки не мог отучиться делать. Набрался как-то смелости, зашёл к Вере Игнатьевне. А там Егор – бывший беспризорник, ныне работающий у его отца. На обратной дороге заглянули в книжную лавку, и Егор с таким обожанием глядел на книги, с таким трепетом перелистывал, что Александр Николаевич не удержался, купил ему.

Побывал на собрании, куда зазывал его Концевич, там ему не особо понравилось. Голосят, перебивают друг друга. Обсуждали резолюцию какого-то съезда[101]. Всё шумели об аграрной программе. Но более всего обсуждали тезис о том, что необходимо планомерно использовать все конфликты, возникающие между правительством и Думой, а равно конфликты внутри самой Думы в интересах расширения и углубления революционного движения. (Договорено было при Белозерском слово «диверсионного» не употреблять.) Александр Николаевич из всего понял только, что Думу ругали. Но поскольку и Вера Игнатьевна Думу не жаловала, то и он не возражал.

В партию вступил. Но не из-за агитаторов из кружка Дмитрия Петровича, а благодаря всё тому же Егору. Умный мальчишка объяснил Александру Николаевичу, что партия РСДРП (б) хочет сделать так, чтобы всем несчастным и обездоленным простым людям жилось хорошо. Александр Николаевич сперва недоумевал: как же так сделать? Уже не одно поколение далеко не один светлый ум над этим бьётся – и никак! Смеясь, цитировал Егорке из стихотворения Беранже «Безумцы»:

Господа! Если к правде святой

Мир дороги найти не умеет —

Честь безумцу, который навеет

Человечеству сон золотой!

А на следующий день после случайной встречи с бывшим беспризорником Александр Николаевич принимал тяжелейшие роды. Фабричная девчонка пятнадцати лет. Не замужем. Работала до последнего дня на фарфоровом производстве. Знать не знала, что при Николае Александровиче Романове создано общество улучшения участи женщин, понятия не имела, что ещё с 1885 года (старше её!) действует закон «О воспрещении ночной работы несовершеннолетним и женщинам на фабриках, заводах и мануфактурах». В клинику пришла, отстояв как раз ночную смену.

Она была простой неграмотной девчонкой, которую родители-крестьяне отправили в город на заработки. Ребёнок её умер, сама едва жива была. Всё плакала от радости, что ребёнок умер; и от горя: ребёнок умер! Рассказывала доктору Белозерскому, как тяжело живётся в деревне, да и в городе не лучше. Изнасилуй её кто в деревне, там бы уж обидчику не спустили. А здесь, ой! Отдавайся, чтобы не уволили. За малейшую провинность штрафуют, и без того страшно. После у девочки открылось позднее послеродовое кровотечение, и хотя он сражался за неё со смертью, как всё ангельское воинство разом, она умерла.

Он горько плакал на конюшне, обнимая Аскляпия. Иван Ильич вливал в доктора Белозерского ядрёный сивушный самогон, но не помогало. На следующий день он вступил в партию РСДРП(б), потому что Егорка сказал, что всем несчастным и обездоленным будет хорошо, коли в Российской империи победит эта партия. Нельзя сказать, что это был осмысленный трезвый поступок. Поскольку стакан воды поутру после пойла Ивана Ильича шибанул Белозерского, словно копыто боевого казацкого коня.

Дмитрий Петрович быстро сообразил Александру Николаевичу рекомендации, собрал экстренное заседание ячейки – и сын императора кондитеров был принят в РСДРП(б). Собственно, не к чести Александра Николаевича будет сказано, он совершенно не помнил, что стал членом Российской социал-демократической рабочей партии (фракции большевиков). Партийный билет Александра Николаевича Белозерского Концевич предусмотрительно хранил у себя. Взносы не так чтобы разоряли. Учитывая то обстоятельство, что с самого начала и квартирную плату Белозерский отдавал соседу, поскольку именно Дмитрий Петрович регулировал все сношения с владелицей. Александр Николаевич не имел ни малейшего желания вникать. Что весьма устраивало доктора Концевича.

Ещё Александру Николаевичу пришёл заказанный ранее Mercedes Simplex, чему он поначалу очень удивился, поскольку и об этом умудрился забыть (слишком завертела самостоятельная жизнь и должность главы акушерского департамента). Пуд бензина стоил под четыре рубля, и сейчас это для Александра Николаевича было неподъёмно. Опять же, во дворе дома, где квартировал наследник, оставлять сие великолепие не представлялось возможным. Доктор Белозерский поставил машину в клинике, собрав немало восхищённых зрителей. По такому поводу высказался и Матвей Макарович Громов, который, приходя на осмотры (доктора настаивали, и он им нынче не сопротивлялся), непременно навещал Ивана Ильича.

– Довелось мне побывать на берлинской выставке тысячу девятьсот третьего года[102]. Инженер Вильгельм Майбах представлял аккурат эту модель! – с большим уважением посмотрел он на самоходную повозку Белозерского. – Пошли они после выпить с императором Вильгельмом Вторым. Значится, тот, как и нашенский, второй. Даже родственник ему по линии Великобритании. Хотя наш, вишь, русский, а тот, наоборот, германец! Сперва второй Вильгельм выразил Майбаху всяческое восхищение, мол, агрегат знатный, второго же слова нет. Зря вы его вот так запросто простым обозвали. И говорит ему – слово в слово перескажу: «Да, ваш автомобиль великолепен. Но он, однако, не так уж и прост. Тем не менее я верю в лошадь. Автомобиль – это лишь временное явление». О как! Ты, Иван Ильич, совсем как есть будто император. Ты електричества боишься, а Вильгельм верит в лошадь.

– Я тоже верю в лошадь! – пробурчал Иван Ильич. – Куды ж она денется!

Однако, ко всеобщему удивлению, Иван Ильич самоходной повозкой заинтересовался. Попросил уроки ему дать. Довольно скоро обучился. Александр Николаевич преподнёс ему шлем, очки, перчатки – всё из модного магазина. Что влетело ему в месячное жалование старшего ординатора, главы акушерского департамента. Иногда в ночи, прежде угостив Клюкву морковью и яблоком и попросив прощения (бог знает за что, зато от души и на всякий случай), Иван Ильич выезжал в город на мерседесе. Расходы на конюшню выделялись щедро. Илья Владимирович Покровский, один из главных акционеров, лично благоволил Ивану Ильичу и в тратах на гараж карет скорой помощи не стеснял. Не столько уж и пудов бензина Иван Ильич расходовал. Возможно, и не полюбил бы Иван Ильич самоходную повозку, если бы не разъяснил ему Матвей Макарович, что конкретно в этой повозке тридцать пять лошадей!

– Как так?! Где ж такую упряжку видывали?!

– А вот, – Матвей Макарович погладил стальной лист капота мерседеса. – Был такой учёный, Джеймс Ватт, в нём кое-что и в електричестве меряют, Иван Ильич. Так вот лошадь, Ваня, – это тоже електричество. В одной лошади мощности где-то так семьсот тридцать пять с медяками ватт. Вот в этой штуке катить – всё одно, что тридцатью пятью лошадьми править! – усмехнулся Матвей Макарович, уважительно глядя на агрегат.

Вот Матвей Громов и «развратил» Ивана Ильича, который мерседес теперь воспринимал не иначе, как «тридцать пять лошадей».

Николай Александрович Белозерский скучал по сыну. Но более всего скучал по Вере Игнатьевне. Был занят ничуть не меньше первых, хотя однажды призвал их к себе на ужин, лично послав Василия Андреевича, чтобы уж не отвертелись! Ему было хорошо с ними, а что там дальше текущего момента, он не задумывался. Было бы неплохо повидаться с Верой без сынишки, ну да она депутатствует, клиника к тому же претерпевает сильные изменения. Не до того ей. А он подождёт, подождёт.

Но руку с пульса спускать нельзя, как говорят доктора. Потому Николай Александрович Белозерский на правах одного из главных (наравне с Покровским) акционеров инициировал собрание коллектива. Все снимали друг перед другом шляпы, восторгались безмерно. Пригласили, разумеется, и профессора Хохлова, курировавшего учебную работу. Все были довольны. Поздравляли друг друга с победами. Кравченко поручили обзавестись новомодной физиотерапией. Мол, нынче сия отрасль не просто игрушка коронованных и прочих благосостоятельных особ, но и та самая санитарная гигиена, а равно и социальная, за которые они все тут так ратуют.

Отдельно господин Покровский на собрании отметил, что в «Общине Св. Георгия» санитаром трудится полный кавалер крестов Святого Георгия. И неплохо бы сделать его символом клиники, наделать фотографических портретов… В общем, чего только ни говорили. Славили русскую медицинскую школу. Устроили пир добра и света. Вполне заслуженный между тем.

Матрёна Ивановна, присутствовавшая по праву главной сестры милосердия, соскучившись от славословия, переводила взгляд со старшего Белозерского на младшего. Наблюдала, как они смотрят на Веру Игнатьевну. Во время неофициальной части улучила момент и шепнула Вере на ухо:

– Это ж получается, что если тот, так тому – внук. А если этот – так этому брат!

Они вышли на задний двор. Вера Игнатьевна закурила. Матрёна Ивановна осуждающе посмотрела на неё.

– Ой, оставь! – фыркнула Вера. – С чего ты вообще взяла, что от них?! – и тут же прыснула, сообразив, как это звучит.

– А от кого же ещё? Что ж я, слепая?! – ответила Матрёна. – И вот именно: оставь! Оставь ребёнка, Верка! – горячо зашептала она. – Не изводи плод! Георгию часто сон снится: босыми ногами по утренней росе идёт. Ходить-то он может благодаря тебе. А вот босыми ногами по росе – уже никогда. Ты хочешь, чтобы в твоей жизни было абсолютное никогда? Ты не хочешь иметь детей? Я вот страстно хочу! Пусть наш сыночек или доченька бегает босыми ножками по росе. Будто бы маленький Георгий! Кто-то же должен продолжать мир Божий!

– Я уже договорилась в Женеве, Мотя. Я ценю твою заботу. Понимаю, о чём ты говоришь. Но я уже решила. Не могу я, Мотя.

Я не совсем женщина, понимаешь? Я – хирург. Я была начальником санитарного поезда и полевого госпиталя. Я – глава клиники «Община Святого Георгия», и буду руководить первой в России полноценной Больницей скорой помощи… Я забыла покормить маленькую девочку! И я понятия не имею, от кого из них этот ребёнок! Я просто не могу, Матрёна Ивановна. Я не справлюсь со всеми обязанностями.

Когда они вернулись, Илья Владимирович Покровский произносил речь о том, что буквально через какие-то пять-семь лет Российская империя будет процветать. Что проекты великого реформатора Петра Аркадьевича Столыпина изменят страну. Что путь парламентской монархии есть самый верный путь и что более удачного помазанника, нежели Николай Александрович Романов, и сыскать невозможно! Поскольку это добрейший человек, и он не вздумает сопротивляться воле божьей и с удовольствием отстранится от реальных дел, став украшением империи…

Тут старший Белозерский перебил его, заговорив о чём-то насущном. Пока Покровского не унесло ещё куда выше, и так уже по краю Вальгаллы прошёлся.

На следующий день можно было увидеть Веру Игнатьевну, идущую в дорожном костюме по перрону. Багаж сдан. При себе она оставила только докторский саквояж. Война избавила её от этой привычки, но Сашка не зря таскал его при себе, ох, не зря! Она решила этот модус восстановить.

Княгиня была без провожатых. Куда и зачем она направлялась, знала только Матрёна Ивановна. Двух недель вполне хватит, чтобы отдохнуть и набраться сил. Хватило бы и меньше, но Вера Игнатьевна разумно посчитала, что заслужила отпуск.

Поезд неспешно разгонялся, с каждым гудком успокаивая суматошные мысли. Вера Игнатьевна взялась было за книгу, но нет… Некоторое время глядела в окно, позволяя простоте движения и привычным с детства пейзажам убаюкать личное, всегда мятежное. Земля. Вот что было до нас. И что будет после нас. Земля. Она нужна нам. Но нужны ли мы ей?..

Ехала княгиня в синем[103] вагоне. Отоспалась за все семьдесят два дня Думы. На станции Тлущ[104] вдруг поднялась суматоха, послышались свистки. У Веры не было никакого желания выяснять, что происходит, и она снова принялась за книгу. Четверть часа спустя в купе коротко постучали и, не дожидаясь разрешения, дверь распахнулась. Это, чёрт возьми, неприлично!

На пороге стоял проводник в сопровождении двух представителей отдельного корпуса железнодорожной жандармерии.

– Что случилось, господа? – сдержав гнев, холодно поинтересовалась Вера.

– Приносим извинения! – проводник хоть как-то постарался сгладить грубость внезапного вторжения.

Один из жандармов его бесцеремонно отодвинул:

– У нас раненый. Сказали, вы врач!

Вера Игнатьевна поднялась.

– Мне надо переодеться, господа!

– Так мы его к вам сюда!

Безо всяких церемоний, даже не дав Вере Игнатьевне привести себя в порядок, жандармы втащили человека.

– Он ещё и по-русски ни бум-бум! – с раздражением сказал один из жандармов.

– Help me! Don't give me up to them! – прошептал раненый и потерял сознание.

По пиджаку его расплывалось пятно крови.

– В полном объёме я ему помощь не окажу, – определив область и тяжесть ранения, подытожила Вера Игнатьевна. – Необходимо доставить его в Варшаву, в оснащённый госпиталь.

– А как-то перевязать и в Петербург?

– «Как-то перевязать» вы и сами могли, господа! Для чего вам врач?

Провокационный вопрос возымел действие – несколько охладил пыл ревностных служителей закона.

– Так он живой нужен!

– Надо было задерживать, а не подстреливать! Вас что, по ногам целить не учат? Сразу в сердце! Единственное, чем могу помочь: постараюсь доставить его живым в Варшаву.

– Мы приставим к вам охрану!

– Ко мне?! Да как вы смеете! Я доктор медицины, хирург, полковник полевой медицинской службы, профессор, глава клиники «Община Святого Георгия», княгиня Вера Игнатьевна Данзайр!

Жандармы попятились.

– Мы… Мы тогда телефонируем. Вас… Раненого встретят.

Будь жандармы не так бесцеремонны и не будь Вера Игнатьевна так гневлива, политический преступник вряд ли покинул бы пределы Российской империи. Но ранение его оказалось не таким тяжёлым, как выглядело. У Веры в саквояже нашлись необходимые инструменты и медикаменты. И уже на станции Марки молодой американец покинул поезд. Прежде, разумеется, представившись, горячо поблагодарил русскую княгиню Веру и выразил надежду на новую встречу. Предположительно уже в новом мире, наступление которого он и приближал по мере сил.

Сие обстоятельство в числе прочих и прочих, что впоследствии принято списывать на нескончаемую череду глупостей человеческих, ещё на шажок приблизило приход одной из самых кровавых страниц в истории России.

Но до того ли беременной женщине?

Конец второго сезона

Примечания

1

Вероятно, Иван Ильич имеет в виду картину Ильи Репина «Бурлаки на Волге».

Автор бы и рад оспорить высказанное Иваном Ильичом мнение, но промолчит из благоразумия и в силу великого уважения к мудрости госпитального извозчика.

2

Да будет свет! Lux (лат.) – свет исключительно естественного происхождения.

3

В 1886 году О. Гольдштейн продемонстрировал, что каналовые (анодные) лучи заряжены положительно.

4

В 1897 году Дж. Томпсон показал, что катодные лучи заряжены отрицательно.

5

Слова Чацкого, обращённые к Фамусову. Комедия Александра Сергеевича Грибоедова «Горе от ума».

6

«Этюд в багровых тонах», известный и как «Красным по белому», «Красное по белому», «Багровый след», впервые был опубликован в 1887 году, так что Вере Игнатьевне не составляло труда прочесть его как в оригинале («Study in Scarlet»), так и в переводе. Первая публикация на русском датируется 1898 годом, вышла в декабрьском номере журнала «Свет» под названием «Поздняя месть». Артур Конан Дойл был невероятно популярен и в дореволюционной России.

7

Очевидно, нашей милой Асе попался в руки первый номер еженедельного журнала «Правовая жизнь». Этими словами и открывалось издание. Не будем осуждать юную сестру милосердия за несусветную кашу в хорошенькой головке.

8

Популярный в 1906 году цыганский романс М. Штейнберга на слова неизвестного автора.

9

Бог и моё право (фр.).

10

Я и моё право (фр.).

11

Вера Игнатьевна говорит о страшной массовой гибели людей во время коронации Николая Второго, 18 мая 1896 года, когда в результате преступной непродуманности масштабных мероприятий погибли почти две тысячи человек. Эта чудовищная катастрофа в том числе стала одним из побуждающих импульсов к развитию службы скорой помощи в России.

12

Княгиня Данзайр цитирует японского философа Кумадзаву. Стоит отметить, что этот великолепный самурай в своих трактатах подвергал резкой критике центральную власть, равно как и власть феодальных князей, и писал о тяжёлом положении простого японского крестьянина. В 1687 году обратился к сёгуну с предложением проведения административных и хозяйственных реформ, за что был лишён привилегий и отправлен в ссылку, где и умер.

13

Вся предыстория в первом сезоне романа «Община Св. Георгия».

14

Отголосок этой истории есть в четвёртой главе первого сезона романа «Община Св. Георгия».

15

Вера Ивановна Крыжановская-Рочестер – русская романистка, увлекавшаяся оккультизмом. Основные темы её произведений: борьба божественного и сатанинского, реинкарнация, космогония и прочее подобное. Увлекалась спиритизмом, мистикой, магией. В общем, ориентировалась на малокультурного обывателя вроде нашей милой горничной и её хозяйки, благодаря чему и была весьма и весьма успешна.

16

Сукин сын (яп.).

17

Клёпа – звезда заведения. В первом сезоне с ней приключились некоторые неприятности. Вера Игнатьевна и Александр Николаевич в его домашней лаборатории варили зелье для беспутной Клеопатры.

18

«Правила…» были утверждены министром внутренних дел 29 мая 1844 года. В них были внесены некоторые изменения в 1901 году (официальный возрастной ценз был поднят с 16 лет до 21 года) и в 1903-м (когда врачебно-полицейским комитетам был поручен надзор за публичными домами и официально зарегистрированными проститутками).

19

Матвей Макарович истину глаголет. В Российской империи первый отечественный рентгеновский аппарат был сконструирован профессором А. С. Поповым в Кронштадтской военно-морской академии через год после знаменательного открытия Вильгельма Конрада Рентгена. В качестве излучателя Попов использовал трубку фирмы «Сименс».

20

И здесь Матвей Макарович говорит чистую правду. Годы учения на физико-математическом факультете университета были для Попова не самыми простыми. Он болел. Накопилась академическая задолженность, после чего ему было отказано в освобождении от платы. Он продолжил учиться, подрабатывая «объяснителем» на электротехнической выставке в Соляном городке в Санкт-Петербурге. После чего был принят на работу электромонтёром в товарищество «Электротехник», занимавшееся освещением на улицах и в общественных местах.

21

Свечи Яблочкова – угольные дуговые лампы. Их хватало примерно на два часа службы. Именно с них началась электрификация Российской империи. В 1878 году свечи Яблочкова были установлены для освещения Михайловского манежа и Большого (Каменного) театра в Петербурге. Затем ими стали заменять газовые и масляные светильники на площадях и главных улицах больших городов.

22

Так далее (лат.).

23

Рассказ А. П. Чехова «Архиерей» был напечатан в 1902 году, в апрельском номере «Журнала для всех».

24

А. П. Чехов действительно такое говорил. И даже написал в рассказе «Смерть чиновника». Милейший Матвей Макарович ничуть не ошибается.

25

Архитектор А. Н. Шаповалов – автор «Белой дачи» Чехова в Ялте.

26

Именно так сказал Чехов и… женился на актрисе.

27

Столыпин Пётр Аркадьевич, выдающаяся личность. Среди его невероятных реформ была и реформа образования. Он разработал законопроект «О введении всеобщего начального обучения в Российской империи», целью которого было обеспечение образованием всех. В период столыпинских реформ финансирование начального образования увеличилось в четыре раза. К сожалению, Столыпина убили в 1911 году. А последующая всеобщая грамотность была задекларирована лишь в 1930-м, постановлением ЦИК и СНК СССР. История не знает сослагательного наклонения, но знать её – желательно. Отнюдь не Советский Союз впервые озаботился всеобщим начальным образованием. Столыпин этим – и не только – вопросом занимался задолго до Октябрьской революции.

28

Язычники, в том числе древние славяне, действительно представляли душу в виде ветра, поскольку ветер сродни дыханию. Умерший человек переставал дышать, потому что из него уходила душа.

29

Княгиня имеет в виду карате-до, японское боевое искусство, которому её обучал японский принц (см. первый сезон романа-сериала «Община Св. Георгия»), К началу двадцатого века карате входило в обязательную программу подготовки личного состава японской армии. Русско-японская кампания подтвердила ценность карате.

30

Вероятно, Их высокоблагородие имеет в виду Фёдора Михайловича Достоевского. Считается, что именно этому писателю был особо люб русский надрыв. Автор не совсем согласен с княгиней Данзайр и считает, что Ф. М. Достоевский не столько любил русский надрыв, сколько безмерно над ним иронизировал. Любя не надрыв своих героев, но самих героев.

31

Николай Александрович не ошибается. Первая в Российской империи специализированная Станция скорой помощи действительно была открыта в Одессе. Её появлению помог меценат, граф Михаил Михайлович Толстой. Легенда гласит, что стимулом к этому явился эпизод с его дочерью, которая подавилась костью, и в поисках помощи он вынужден был объехать ряд больниц. Факты же таковы: 20 апреля 1903 года в Одессе была открыта Станция скорой помощи, оснащённая по последнему слову науки и техники. За образец была взята венская Станция скорой помощи. Граф М. М. Толстой провёл в Вене три месяца, работая на скорой… санитаром. Дабы изучить вопрос досконально.

32

В главе десятой первого сезона «Общины Св. Георгия» Вера Игнатьевна признаётся, что слишком азартна и потому никогда не играет.

33

И правда, в главе двадцать четвёртой первого сезона романа-сериала Дмитрий Петрович именно это и утверждал.

34

Грейхаунд – самая быстрая порода собак.

35

Милейший Иван Ильич, скорее всего, не запомнил фамилии Шарко и Бабинский. Известнейшие Жан Мартен Шарко, психиатр, и Жозеф Бабинский, невролог.

36

«Ванькина литература» – статья А. М. Горького, впервые напечатанная в газете «Нижегородский листок» в 1899 году под подисью А. П. Статья короткая и очень хорошо объясняет, что же такое «Ванькина литература» уже в первом абзаце.

37

Con passione (итал.) – со страстью. Музыкальный термин, относящийся к темпу и характеру исполнения.

38

Отсылка к эпизоду первого сезона романа, где Василий Петрович хлопотал о нищей вдове с новорождённым.

39

Автор не ошибся. Печенья с предсказаниями впервые появились в храмовой культуре Японии. Китайскими они стали не так давно, во время Второй мировой войны.

40

Княгиня – большая любительница Вольтера, как и младший Белозерский, это ещё в первом сезоне романа отмечено. Вот и припомнилась ей философская история «Микромегас», написанная в 1752 году.

41

Вера Игнатьевна могла цитировать «Божественную комедию» Данте Алигьери исключительно в переводе Д. Е. Мина (как и Александр Николаевич в первом сезоне), поскольку перевода Лозинского ещё не существовало, а перевод врача, судебного медика, гигиениста, эпидемиолога, профессора (и на досуге переводчика) Дмитрия Егоровича Мина – был, и оценён в Российской империи по достоинству.

42

История о том, как от бешенства спасали маленького Петю Зотова, – в первом сезоне романа.

43

Тут дух Матвея Макаровича «кустарно» ушёл в теоретико-множественную топологию, он свободно жонглирует понятиями непрерывности и предела, утомляя читателей математическими науками. Простим его, поскольку, как и все мы так или иначе, наш герой всего лишь пытается поверить алгеброй гармонию. Это в любом случае более эффективно, нежели медитации, холотропное дыхание и всяческие вещества.

44

Дмитрий Фёдорович Трепов – в период смуты генерал-губернатор Санкт-Петербурга с практически неограниченными полномочиями, ему была подчинена и полиция.

45

Случай с мелким почтовым чиновником Огурцовым (только ему подходит кличка Почтарь) описан в первом сезоне романа. Он не смог вынести, что, целя в отца (влиятельного человека), попал в дочь, племянницу профессора Хохлова, и покончил с собой.

46

Владимир Сергеевич вспоминает один из самых приметных словоерсов в классической русской литературе, а именно из «Преступления и наказания», знаменитую фразу следователя, обращённую к Раскольникову. И уже тогда (в 1866 году роман впервые опубликован) словоерик был маркером иронии, сарказма, язвительности.

47

«Божественная комедия» (в переводе упомянутого уже Д. Е. Мина). Ад, Песнь IV-я.

48

Старший Белозерский упоминает сцену из второй главы «Мёртвых душ», где Чичиков с Маниловым взаимно упрашивали друг друга пройти вперёд в течение нескольких минут, после чего «…оба приятеля вошли в дверь боком и несколько притиснули друг друга».

49

Николай Александрович имеет в виду Владимира Фёдоровича Одоевского, по всей вероятности его повесть «Саламандра», где действительно есть легенда о вейнелейсах (как в старину финны называли русских).

50

Илья Владимирович воспользовался тезисами Н. В. Гоголя из «Петербургских записок 1836 года».

51

Рассказ «Дама с собачкой» впервые опубликован в 12-м номере журнала «Русская мысль» в 1899 году так что Вера Игнатьевна вполне законно цитирует из этого великолепного произведения.

52

«Капричос» – серия офортов Франсиско Гойи. Самая известная работа – «Сон разума рождает чудовищ». Но и остальные заслуживают самого пристального внимания глубокоуважаемой публики.

53

Яков Семёнович действительно цитирует из романа Ф. М. Достоевского «Бесы».

54

Мукаи Кёрай – японский поэт, конфуцианец.

55

Наверняка Белозерский намекает на диалог Шатова и Ставрогина из главы первой второй части «Бесов».

56

Зеркальные нейроны были обнаружены и описаны ровно через сто лет после того, как клетки нервной системы получили название, – в 1991 году.

57

Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы».

58

Вера Игнатьевна цитирует из «Этюда в багровых тонах», первого произведения о Шерлоке Холмсе. Процитируй она фразу «Элементарно, Ватсон!», она бы погрешила против истины. «Элементарно, мой дорогой Ватсон, элементарно! – прожурчал Псмит». Эта фраза впервые появится в 1909 году в юмористическом детективе Вудхауза «Псмит-журналист». А с экрана она прозвучит впервые в 1929 году в США, в первом звуковом фильме о великом сыщике «Возвращение Шерлока Холмса».

59

История с Клёпой – в первом сезоне романа «Община Св. Георгия».

60

Это отсылка к монологу доктора Сапожникова из первого сезона романа «Община Св. Георгия».

61

Смею напомнить: Василий Андреевич невероятно начитан и образован (см. первый сезон романа-сериала «Община Св. Георгия»), потому вовсе не удивительно, что при виде хозяина, треплющего Веру, ему на ум приходит цитата из Ницше.

62

Волк не кусает волка (лат.).

63

«Прочитайте уже „Бесов“, ёлки-палки, зелёные моталки!..» – мог бы сказать Николай Александрович Белозерский. Автор же всего лишь смиренно сообщает, что Степан Трофимович Верховенский – один из героев вечно актуального романа «Бесы», написанного Фёдором Михайловичем Достоевским в 1872 году.

64

Положение обязывает (фр.).

65

Не стоит сомневаться: Вера Игнатьевна читала роман Ф. М. Достоевского «Бесы».

66

А. С. Пушкин, «Сцена из Фауста», реплика Мефистофеля.

67

Отца Электры, микенского царя, звали Агамемноном.

68

Иокастой звали мать царя Эдипа. Анастасию Андреевну «озаряет»: не только дети испытывают нечто похожее на сексуальную привязанность к родителям, но и родители прежде всего испытывают подобное.

69

Это другое (фр.).

70

Это именно тот бланк, который доктор Концевич в двадцать второй главе перво-го сезона «Общины Св. Георгия» передаёт в трактире некоему барину а получает в главе двадцатой от Федота Прохорова, работника карамельного цеха фабрики Белозерского. Александр Николаевич выполнил сифилитику трахеотомию. Его отвлекли и оформлением занимался уже Концевич.

71

Отсылка к событиям первого сезона романа «Община Св. Георгия».

72

Случай с огнестрельным ранением из первого сезона «Общины Св. Георгия».

73

К слову о пулемётах: именно во время Русско-японской войны, войны «нового типа», Россия применила в бою и станковые пулемёты «Максим», и пулемёты ручные – лёгкое автоматическое оружие, которого в то время не было ни в одной армии мира. Печальная история войны и медицины. Новое оружие несёт новые, немыслимые прежде ранения. А язык пополняется неологизмами вроде «строчит, как из пулемёта».

74

Отсылка к первому сезону романа «Община Св. Георгия».

75

Первая социал-демократическая газета в Российской империи. Первый номер вышел 27 октября 1905 года. На номере 27-м газета была закрыта за публикацию рабочего манифеста. (С 9-го номера редактором газеты «Новая жизнь» был В. И. Ленин.)

76

Философская повесть Вольтера.

77

Эту историю наш добрейший Иван Ильич рассказал Вере Игнатьевне в первом сезоне.

78

Вера намекает на историю из первого сезона: чтобы создать эффективный препарат «606», надо прежде сделать шестьсот пять попыток синтеза препарата не столь эффективного. Потому надо быть упрямым…

79

Убийство на набережной (фр.).

80

Вольтер, «Микромегас».

81

Вольтер, «Микромегас».

82

Чистая доска (лат.).

83

Я сделал, что смог, пусть те, кто сможет, сделают лучше (лат.).

84

Так С. Ю. Витте называл В. И. Ульянов (Ленин).

85

Как только ни называли Сергея Юльевича Витте, он был главным героем сатирических журналов 1905–1907 гг.

86

В движении – жизнь (лат.).

87

Лев Толстой, «Война и мир». Реплика Василия Денисова, обращённая к Николаю Ростову.

88

Средневековый фламандский художник.

89

Литературно-художественный сатирический журнал. Издавался в 1906 году. Вышло как раз всего три номера. Первый и третий номера арестованы полицией в типографии и уничтожены; второй номер арестован по требованию цензуры. Огромная библиографическая редкость.

90

«Правовая жизнь» – еженедельный журнал права, политики и общественной жизни, первый номер, С.-Петербург, 1906 г.

91

Парафраз на чеховское: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо её притеснители выходят из её же недр. Я верю в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям – интеллигенты они или мужики, – в них сила, хотя их и мало». Письмо И. И. Орлову, 22 февраля 1899 г.

92

Княгиня Данзайр напевает из романса «Титулярный советник», написанного в 1859 году. Музыка А. С. Даргомыжского, стихи П. И. Вейнберга. Романс был в своё время очень популярен среди разночинцев и городских обывателей. И тому был ряд серьёзных причин.

93

«Моя вина, моя величайшая вина!» – форма покаяния и исповеди в религиозном обряде католиков (с лат.).

94

Всё своё ношу с собой! (лат.)

95

Сергей Юльевич Витте начал отношения с Марией Ивановной Лисаневич (урождённой Матильдой Исааковной Нурок) ещё до её развода, вступив в конфликт с её мужем. Муж отказывался давать развод. Витте предложил отступные, «выкупив» себе жену.

96

Скорее по одному из самых великолепных героев саги «Война и Мир» Николаю Ростову.

97

Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы».

98

Преподобная Мария Египетская, покровительница кающихся женщин. С двадцати до тридцати семи лет блудила наотмашь. Затем ушла в пустыню, где провела сорок семь лет в посте и молитвах.

99

В 1895 году на Конь-камне была построена деревянная часовня преподобного Арсения Коневского, новгородского ремесленника, изготовлявшего медные изделия так хорошо, что он три года пробыл на Афоне, изготовляя медную посуду для тамошней братии. С Афона вернулся с иконой Божьей Матери, позже названной Коневской. С этой иконой и явился на Коневец, справедливо рассудив, что пудрить мозги местным язычникам и бегать вокруг священного для них валуна с афонской иконой всяко проще, чем медником надрываться. Легенда гласит, что как только Арсений спрыснул валун святой водицей, из неё вылетели чёрные вороны. У автора есть версия, что это были Хугин и Мунин, вороны Одина. И что Мыслящий и Помнящий (это означают имена воронов на древнеисландском) не слишком обиделись на парня, брызгающегося водичкой. Давно Мидгард топчут и не такое знают.

100

Бог – надежда наша (лат.).

101

Вероятно, Четвёртого (Стокгольмского) съезда РСДРП, где была принята в том числе «Аграрная программа», требовавшая конфискации всех крупных земельных владений.

102

Уместно будет отметить, что именно в 1903 году состоялся раскол РСДРП на большевиков и меньшевиков. Правда, не в Берлине, а по маршруту Брюссель – Лондон. Кто-то изобретает автомобили, кто-то – криминализирует российскую социал-демократическую рабочую партию. C'est la vie.

103

Вагон первого класса.

104

Узловая станция Петербургско-Варшавской железной дороги.

Content

Татьяна Соломатина
Община Св. Георгия. Роман-сериал. Второй сезон

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Примечания