Франческа Рис

Стеклянные дома

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Редактор: Анастасия Шевченко

Корректоры: Оксана Дьяченко, Марина Угальская

Верстка: Максим Поташкин

Иллюстрация на обложке: Мила Басенко

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2024 Francesca Reece

This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Посвящается Ричарду «Тони» Рису

и Дею «Нилигу» Хьюзу:

оба трудились бок о бок в лесном хозяйстве

без малого сорок лет.

Учились друг у друга

– Ты дикарь… – промолвил Михелис.

– Я справедлив, – ответил Яннакос. – Если бы Христос в наше время спустился на землю, на нашу землю, – что бы он нес на плечах? Как ты думаешь? Крест? Нет! Бак с керосином.

Никос Казандзакис. Христа распинают вновь[1]

Излишки имущества – это воровство.

Св. Амвросий Медиоланский

Пролог

Ти Гвидр, 2016

Сначала Гет угадывает свет, проникающий сквозь стекло, – увидит он его потом, когда по-настоящему откроет глаза. Ти Гвидр построили в 1957-м, и в городе тогда говорили, что это немыслимое уродство: приземистые кубы из дерева и стекла – то ли фабрика, то ли парник. Но когда находишься внутри, ощущение, будто завис высоко в ветвях, оторвался от земли и плывешь над поверхностью озера. По ночам вода здесь насыщенного цвета индиго – оттенка свежего синяка (или серебристая, если на небе ни облачка), и так почти до рассвета, когда перед густым гребнем из сосен будто выдвигается откуда-то сбоку переливчато-серый экран. Гет ощущает, как свет скользит по закрытым глазам, согревает кожу, и какое-то мгновение, еще не проснувшись окончательно, он чувствует себя хорошо. Чувствует себя живым и настоящим. Тени ветвей карандашными штрихами мечутся по панелям стен и старым доскам деревянного пола. Паркет присыпан пылью.

Сейчас около пяти, и предрассветный хор звучит так громко, что закладывает уши. Сознание постепенно всплывает на поверхность вопреки желаниям тела, которому нестерпимо хочется еще поспать, поэтому Гет не открывает глаза. Впрочем, все напрасно: ему и сквозь опущенные веки видны узоры, вывязанные светом. Вот теперь наконец он начинает чувствовать себя плохо. Во рту вкус прогорклого курева и Stella, а тело будто раскачивает из стороны в сторону, невозможно ухватиться за состояние покоя. В голову лезет та же мысль, что и всегда, когда Гет просыпается вот так; он видит их учителя естествознания в восьмом классе, того, у которого изо рта вечно пахло Nescafe и который носил полиэстеровые рубашки с коротким рукавом, расчерченные точь-в-точь как тетради по математике. Запах серы, горелки Бунзена, битые жизнью лабораторные столы, изуродованные многими поколениями шариковых ручек и циркульных игл. Гет слышит с точностью до малейшей модуляции особый говор мистера Джонса (город Мертир, методистская церковь), когда тот втолковывает исполненным отвращения четырнадцатилеткам, что в состоянии похмелья человеческий мозг покидает пределы черепа. При мысли об этом Гет морщится и бессознательно сжимает голову руками, чтобы удержать мозг внутри. Глаза невольно открываются, и теперь он знает точно: он здесь, в доме. Здешний рассвет принадлежит ему.

Он тянется за бутылкой воды, стоящей рядом на полу, жадно проглатывает содержимое, и старый пластик в руке по мере опустошения деформируется. Вкус у воды тухлый. После несметного числа пинт пива и пачки Pall Mall что угодно покажется тухлым на вкус, но вода – особенно, потому что она ведь такая чистая, особенно здешняя. Он с детства приучен гордиться валлийской водой. Господи, да англичане ради нее деревни затопляют. Вода прямо как золото.

Скаузеры[2]. Это из-за них тогда затопили деревню: вода для Ливерпуля, что-то такое. Но вообще-то скаузеры ничего. Смешные, хотя за вещичками надо присматривать, когда тусишь со скаузерами. Гет думает про вчерашнюю девчонку. Она из Чешира и считает себя аристократкой, они там в Чешире все такие на понтах. Гет думает про девчонку и вдруг понимает, что у него довольно мощно стоит. Вспоминает суррогатный фруктовый вкус ее бальзама для губ и как ощупывал всю ее в туалете паба, как заталкивал пальцы в ее мягкие губы и свободной рукой задирал подол платья. Как натягивалась эластичная ткань на изгибах ее тела. Потом опять к барной стойке, еще одна пинта и рюмка текилы. Девчонка вся прямо искрилась озорством, оно сверкало в ней, окрашивая румянцем щеки. Гет трогает себя и вспоминает звуки, которые она издавала, и то, каким маленьким и мягким на ощупь был ее чуть выпирающий живот, когда он обхватил ее и протолкнулся в нее поглубже. Когда он кончает, на минуту-другую тиски, сжимающие голову, ослабевают. Он лежит на спине и чувствует, как мысли проскакивают одна за другой, подобно опрокидывающимся костяшкам домино, – некоторые на мгновение озаряются светом, но в основном они просто проносятся сквозь тело и заставляют почувствовать себя живым. Он вытирает руку старой футболкой и глубоко вдыхает утро. Ти Гвидр даже внутри пахнет лесом.

Гет всегда разувается при входе, как бы сильно ни набрался. Он же не свинья, он заботится о доме. Он заботится о доме больше, чем о чем-либо еще на всем белом свете. Он натягивает потрепанный старый свитер, который ему связала nain[3] еще до миллениума, чувствует, как волосы на руках встают дыбом при соприкосновении с акрилом. Трусы. Джинсы. Носки. Рабочие ботинки. Куртка: в такой ранний час даже в июне пробирает до костей. Он проверяет карманы – на месте ли ключи, но дверь за собой не запирает. Проверяет просто так, для верности: ветер здесь творит что вздумается, даже в такие тихие летние дни, как этот. Снаружи на веранде несвежую кожу окутывает обновленный утренний воздух. Гет доходит до конца небольшого деревянного причала, присоединенного к веранде. На воде играет солнечный свет.

* * *

Все началось накануне вечером в регбийном клубе в городе. Он управился с работой в Брин Гласе и планировал выпить всего-то одну пинту, но наткнулся на парней из школы – Сти Эдвардса (кузена Мег) и его каких-то дружков. Честно говоря, когда Гет увидел краем глаза, как они заходят, первой мыслью было залпом допить все, что оставалось в бокале, да поскорее убраться отсюда на хрен, но Сти уже заметил, как он пробирается вдоль задней стены к выходу.

– Эй! – заорал он. – Гетин, ты куда это намылился? Думал, я не увижу?

Гету совсем не хотелось пить со Сти Эдвардсом. Стивен Эдвардс был отморозком.

– Здоров, Сти, не видел, что ты тут, – сказал он, скользнув рукой по протянутой ладони.

– Да не гони, ты, чмо убогое. Давай иди-ка сюда, опрокинем по стакарику. Я угощаю.

Гет напрягся при мысли, что кто-то решил, мол, сам он себе пива купить не в состоянии, но Сти был не из таких. Нормальный мужик, если подумать.

* * *

Он доходит до самого конца причала, сбрасывает ботинки, ощущает под ногами сырую прохладу деревянных досок. Различает фью-фью-фью зеленушки и, кажется, даже замечает ее саму: по поверхности озера проносится вспышка цвета шартрез[4], пока он нагибается, чтобы стянуть с себя одежду. До смерти хочется ссать. Выпрямляется, потягивается и смотрит, как струя выгибается дугой и отражает свет, обрушиваясь в озеро. Вода бьется о воду с оглушительной силой. «Ссыте вы, парни, ну прямо как скаковые лошади», – говорила им с братом мать, будто им следует этим гордиться, будто это подтверждает их молодость и жизненный накал. Гет сбрасывает куртку и свитер, дрыгает руками и ногами, чтобы приготовиться к потрясению, и, не дав себе времени опомниться, швыряет тело – ловкое, сильное, подтянутое, несмотря на страсть к выпивке, – в ледяное озеро.

– Iesu mawr[5]. – Голос с хрипотцой, слова цедятся сквозь стиснутые зубы. – Твою мать! – выдыхает Гет, обращаясь неважно к кому – может, к зеленушке, а может, к Богу, – и от резкого погружения в убийственно-холодную воду мышцы натягиваются как струна.

* * *

Когда усаживаешься пить со Сти и его дружками, надо готовиться к тому, что выпить придется очень много, – иначе их просто невозможно выносить. Компания оголтелых шовинистов, но после четырех пинт в общем ничего. Четыре пинты – идеально, как то время перед закатом, которое фотографы называют золотым часом. Примерно на середине третьей в теле возникает ощущение, будто эндорфины высвобождаются, сверкая и покалывая кожу, подобно искрящимся в лучах электрических огней блесткам на одежде. И вот – первый глоток четвертой. На четвертой пинте Гет обнаруживает, что внезапно оживлен и полон энтузиазма, и забывает, в какой, сука, безнадеге живет все остальное время. В окружающем мире вдруг становится больше смысла. Шутки звучат смешнее. Мнительность обзаводится собственными когтями. Музыка берет за душу так круто, что приходится дышать поглубже, иначе ее не вместить: как будто теперь саму музыку приходится вдыхать, чтобы она заполняла все легкие. Вчера тут играла группа. Четверо парней – наверное, лет по шестнадцать, а значит, они родились настолько недавно, что Гет вообще не понимает, как такое возможно. Они наверняка ходят в его бывшую школу. Группа играла песни из того времени, когда он был их ровесником: Oasis, Pulp, Catatonia, Manic Street Preachers. Когда заиграли «мэников», Гету показалось, кровь в венах нагревается и в ней происходит реакция с кислородом, который кровь старательно тащит вверх, к мозгу. На душе стало восхитительно.

* * *

Привыкнув к холоду, он с силой отталкивается ногами, и от его движений водная гладь покрывается рябью. Он чувствует себя почти художником, когда вот так перемещает с места на место свет, тень и воду, устремляясь пулей к середине озера. Он переворачивается в воде на спину, ощущает почти-тепло первых солнечных лучей. Зеленушки, Бог – все это принадлежит ему. Он лежит на воде, подобно плавучей коряге, и снова закрывает глаза.

* * *

Ясно, чего ему хочется на самом деле, – с того самого момента, как он перестал считать пинты: ему хочется девушку. Если вам интересно, с этим в городе большой дефицит. Все его ровесницы либо чьи-то жены, либо чьи-то бывшие, либо вообще такие, кого и багром ткнуть не решишься: шлюхи. Архитектурные стрижки. Предположительный хламидиоз. Впрочем, теперь и те, что помоложе, стали небезопасны. В созревших девочках-подростках нехватки не наблюдается, они стоят и строят глазки ребятам из бенда, но Гет ведь не извращенец. Он не станет трахать кого-то, кто родился после чертова миллениума, это ясно. Он ощущает, как по лицу скользят тени лиственниц, и вспоминает: пошел в туалет и достал телефон. Пока ссал, листал приложение – менял настройки, чтобы расширить географические границы поиска. Две мили. Пять миль. Десять. Иногда, когда Гету просто хочется переспать по-быстрому, он садится за руль и едет в Честер или какой другой крупный город поблизости, идет там в паб и включает приложение в телефоне. Число вариантов удваивается, утраивается, бесконечно множится, разворачивается под его пальцами веером. У него в городке такого не увидишь, а если попробовать здесь, в Ти Гвидре, наверняка не найдется вообще ни одного предложения. «В данной области поиска совпадений нет». Шансы тут стремятся к гребаному, мать его, нулю. Впрочем, вчера, когда он пошатываясь вышел из мужского туалета, ему повезло. В бар заявились Айоз Гриффитс и Рич Джонс и стали подбивать народ ехать в Ливерпуль. Если разбить такси на всех, будет не так уж и дорого. Гет тогда почувствовал тяжесть телефона в кармане джинсов и вообразил себе целый мир возможностей.

* * *

Когда он выбирается из озера, уже совсем утро. После холодной воды в теле сохраняется радостное возбуждение, он снова натягивает ботинки, обходит дом кругом и идет к своему пикапу. Это «Хайлакс-МК3» 1996 года с одинарной кабиной. Теперь такой антиквариат днем с огнем не сыщешь, но Гет взял машину за бесценок в салоне подержанных авто до того, как модель приобрела культовый статус. Красная, но не то чтобы прям однородная – с полосами ржавчины тут и там и с пятнами шпаклевки в надколесных дугах. Этот грузовичок создавали для того, чтобы на нем работать, – в отличие от понтовых внедорожников, которые богатеи покупают своим женам, чтобы те возили на них в школу и обратно детишек: «Рендж-Роверы» с высосанными из пальца прозвищами, которые сокращаются и используются вместо цифр на номерах; «Дискавери» оттенков «серебро» и «бордо», отполированные до такой степени, что солнце отражается в капотах с яркостью магниевой вспышки и ослепляет на перекрестках. Гета от таких машин тошнит. Людям просто деньги некуда девать. Сегодня его мутит и при виде собственного пикапа: при мысли о том, что вчерашней ночью ему пришло в голову сесть за руль, кажется, будто кто-то вынул из него все внутренности. Он сразу вспоминает, как туман над болотами сгущался до состояния твердого тела и Гет безопасности ради полз по обочине Олд Булч на скорости двадцать миль в час.

Сейчас бы кофе. Гет забирается в кабину и роется в хламе под ногами – где-то там, он точно знает, должна быть старая походная плитка и банка растворимого порошка. Хрустящие газеты, которые приобрели оттенок плохих зубов. Старая футболка с Sonic Youth, пропахшая потом, смолой и опилками. Во рту как в помойке. Слишком сладко. И опять это ощущение сдавленного черепа.

На часах еще нет и шести, да и вообще Койд-и-Григ – частное лесовладение, но если бы вдруг кто-нибудь прошел мимо и увидел Гета сквозь деревья на гребне позади дома, то наверняка подумал бы, что тот медитирует. Он снова спустился к воде, сел на берег, закинув ногу на ногу, закрыл глаза и ждет, пока затарахтит чайник. Гет считает, что всякая религия – западная, восточная, любая другая – полная херня, но сейчас, когда он погружает ладони во влажную землю, ощущение, которое он испытывает (хотя сам бы в этом ни за что не признался), очень похоже на святое причастие. Когда он был маленьким, в городке оставалось немало хиппи – представителей зажиточного среднего класса, английской «богемы», – которые сбежали в Уэльс в семидесятых, чтобы стать гончарами, ткачами или рисовальщиками плохих пейзажей. Гет принимал наркотики вместе с их детьми, пока не вырос из этой ерунды – и пока сами эти дети не переехали в такие места, где что-то происходило. Звали этих детей как-нибудь типа Талиесин. Родители давали им валлийские имена, вот только откапывали эти имена прямо в «Мабиногионе»[6] – почему бы уж сразу не Ланселот или Галахад? Тал иногда говорил о «единении с землей». Гет тогда думал, что его приятель мелет пургу, но сегодня он почти физически ощущает, как земля гудит под кончиками пальцев. Движение воды, которую выводит из состояния равновесия ветерок, вполне может оказаться движением крови по его собственному организму. Гет вдруг ловит себя на том, что помимо собственной воли сосредотачивается на выдохах и вдохах. Своего у него очень мало, но вот это у него есть.

* * *

Девушку звали Хлоя. Они совпали в приложении, когда он шел от автостоянки к самому первому пабу. Нижняя граница его возрастных рамок. «Возможно, одного возраста с моим грузовиком», – подумал он. Первой фотографией был обязательный снимок в бикини. Шикарное тело. Стройное, но не слишком тощее – есть за что ухватиться. Дальше – фотография в классных обтягивающих леггинсах и спортивном лифчике, волосы собраны на макушке в растрепанный пучок. Лица толком не разобрать: она делала какую-то хрень из йоги.

– Осторожнее, чел, – сказал Рич, заглянув ему через плечо: – Тело – «Спасатели Малибу», а лицо – «Место преступления».

Хлоя. 22. Учусь в Ливерпуле, Университет Джона Мурса. Йога. Путешествия. Феминизм. Шприц-аперольчики с подружками! Hablo español;)

На следующей фотографии она сжимала в руке бокал с огненно-оранжевой жидкостью – Гет догадался, что это, видимо, и был тот самый апероль-коктейль, к которому у нее такое пристрастие. С лицом тоже никаких проблем не было, просто она явно осознавала, в чем ее главные козыри. Он не успел и первой пинты заказать, как совпал с еще двумя девчонками, но выбрал все-таки именно Хлою.

* * *

Допив кофе, Гет решает, что, раз уж он все равно проснулся и встал, можно заодно наколоть дров из бревен, которые вчера заготовил для доктора Прис-Джонса. Лесорубных штанов он с собой не брал, но колун и перчатки лежат в кабине. Джинсы тоже сгодятся. Прис-Джонс – хороший клиент, Гету он нравится, поэтому он срубил для него отличный ясень – футов тридцать в высоту и с восьмидюймовым стволом. На год или два старше Хлои. На все про все уходит с полчаса. Он сегодня слегка замедленный, и к тому же у ясеня перекрученные волокна – приходится доставать бензопилу, чтобы разделить некоторые бревна на четыре части. Умудряется утыкать занозами чертовы джинсы, и, хотя воздух по-прежнему прохладный, руки под перчатками липкие от пота. Еще несколько капель бусинами собираются на лбу и стекают по лицу. Вокруг принимаются гудеть мухи, и нервы в мозгу нестерпимо хрустят каждый раз, когда он бьет топором по бревну, – хрустят, как кости зверька, угодившего в плуг. Гет чувствует, как за работой из него потихоньку выходит алкоголь. Когда с рубкой покончено, футболка насквозь мокрая и тело пронизывает ощущение выполненной задачи. Хлоя вчера явно впечатлилась, когда он сказал, чем зарабатывает на жизнь. Показал ей шрам от бензопилы, которая вырвалась из рук, когда он делал это впервые. Хлоя провела пальчиком с идеальным маникюром по всей длине шрама, и губы сложились в пухленькую букву О. На людей это всегда производит впечатление. Ну, типа, романтика – благородная профессия, мужественная. Он грузит дрова в кузов и, прежде чем уехать, еще разок осматривает лес. Надо бы разобраться с парой повисших ветвей и избавиться от нескольких мертвых платанов, но это можно сделать на выходных – все равно других планов нет. Вернувшись в дом, чтобы забрать кое-какие вещи и запереть замок, Гет на некоторое время зависает перед высоким окном. На поверхности воды выведены коричнево-зелеными пятнышками размытые образы деревьев. Он касается стекла рукой.

В грузовике поворачивает ключ зажигания, CD-проигрыватель оживает, и кабину разрывает выкрученная на полную мощность музыка – пронзающий до глубины души визг губной гармошки разносит в щепки утренний покой. Таунс Ван Зандт. Видимо, здорово он вчера набрался и настроение было то еще, раз ехал среди ночи домой под Таунса Ван Зандта на полной громкости. Гету нравится стиль кантри, потому что он узнает в этой музыке себя самого. У него есть ощущение, будто кантри оправдывает его образ жизни, более того – раздувает его до героических масштабов. Позволяет почувствовать себя частью чего-то колоссального. Наполняет ощущением значимости. Ему нравится слушать великих: Хэнка Уильямса, Мерла Хаггарда, Уэйлона Дженнингса, Вилли Нельсона. Нравятся песни об опустившихся людях, длинных пыльных трассах, придорожных заправках, бухле и опасных женщинах. Он думает, что вязкое, причиняющее душевные муки пение педальной слайд-гитары – самый нестерпимо болезненный звук из всех доступных человечеству. Американа[7] буквально разрывает его на части. С одной стороны, она говорит с ним и ценит таких, как он; с другой стороны, у него есть подозрение, что все эти ребята – просто кучка гребаных тупоголовых расистов. Гет вынимает диск из привода и роется в бардачке в поисках чего-нибудь другого. Хочется, чтобы музыка бодрилась и взмывала ввысь. Он устремляется вперед по дороге, и первые аккорды открывающей песни с вызовом ударяют по клавишам – и вступает сердитый – да пошел ты! – рык: Патти Смит. Вот кто ему нужен. Патти, мать ее, Смит. Песня карабкается все выше и выше и добирается до самого верха, пока Гет мчит по петляющей трассе мимо Тан-и-Грайга. Он стучит по рулевому колесу пальцами, как воображаемыми барабанными палочками, и тут же спохватывается, не превысил ли скоростной лимит. Когда «Gloria»[8] заканчивается, убавляет звук и строго себя одергивает: соберись. Чего ему сейчас совсем не нужно, так это еще одного предупреждения за нарушение ПДД.

* * *

Одноэтажный бунгало на две семьи стоит в ряду четырех таких же в конце Форт-ир-Орсав, или улицы Вокзальной, которую назвали так потому, что, когда через городок еще проходила железная дорога, приземистые викторианские дома ленточной застройки, предназначенные для строителей, выходили окнами на эту самую железную дорогу. Домики-бунгало добавили уже потом. Сначала это было муниципальное жилье. Его построили вскоре после того, как в начале шестидесятых железнодорожную ветку закрыли. Там, где раньше пролегали рельсы, теперь петляет узкая невзрачная тропинка. Муниципалитет пытался ее облагородить – засыпал гравием, воткнул пару скамеек. Разбили тут клумбы в деревянных ящиках – с жеманными первоцветами и нарциссами. А теперь гравий усыпан старыми банками из-под Carlsberg, пустыми сигаретными пачками, обертками от Dairy Milk, нет-нет да и встретится использованный презерватив. Когда Гет еще учился в школе, Кей Горсав, местный парк, был точь-в-точь как та девчонка, что потеряла девственность с мужчиной намного старше себя, затащившим ее в кусты, да к тому же чем-то от него заразилась. На подходе к дому Гет испытывает чувство унылой безнадеги, которое возникает у него всякий раз, когда он здесь оказывается. Во что превратился дом… Прихожая больше напоминает отхожее место. Парни, живущие во второй половине, производят тухлый запах на грани неприличия, и, когда входишь в дом, кажется, будто их затхлый воздух просачивается сквозь сырые и тонкие, чуть ли не бумажные, стены. Занавески задернуты, и Гет уже делает шаг, чтобы их раздвинуть, но тут звонят на городской. Резкий, какой-то нездешний звук телефона наполняет всю темную комнату и воспринимается как угроза. Есть в этом что-то театральное, что-то предопределенное – когда телефон начинает звонить, едва входишь в комнату. Гет пропускает несколько телефонных сигналов и пристально смотрит на аппарат, будто тот может внезапно самовоспламениться. Он игнорирует звонок – и тянется едва уловимое тревожное чувство, будто за ним следят. Наконец, хватает трубку.

– Алло, – произносит он сипло.

– Здравствуйте, – отзывается мягкий женский голос на другом конце провода – безупречный, профессиональный, телефонный. – Я говорю с мистером Томасом? Гетином Томасом?

Он теребит шов на занавесках.

– Да.

– Мистер Томас. Прекрасно. Замечательно, – говорит она с облегчением, как будто целый день только о том и мечтала, как бы поскорее с ним поговорить. – Это Стефани Лерэй. Из «Далтон Эстейт». По поводу Ти Гвидра.

«Ти Гвидр» она произносит неуверенно и с неуклюжим английским произношением: «Тхии Гуиддр». Гет чувствует, как в голове начинает гудеть.

– Слушаю вас.

– Так вот. У нас есть восхитительные новости относительно данного объекта. Как вы знаете, семейство распоряжается Ти Гвидром уже довольно давно, а Обри Далтон, к несчастью, в прошлом декабре скончался.

Обри Далтону было за девяносто. Начиная с семидесятых годов этот объект был не основным его домом, а вторым (или, если точнее, пятым или шестым). У Гета не возникло внутреннего порыва передать близким искренние слова соболезнования.

– Так вот, с момента его кончины прошло шесть месяцев, и дети мистера Далтона пришли к соглашению, что наилучшим решением будет дом продать.

Гет понимает, что где-то там, в лондонском офисном пространстве, Стефани Лерэй продолжает говорить и что благодаря магии телефонных линий и сотням миль проводов и кабелей ее милый и исполненный энтузиазма голос льется из пластмассовой трубки в его убогое крошечное бунгало на Форт-ир-Орсав. Он вроде бы даже слышит собственное хриплое подобие «спасибо», но на самом деле больше не в силах разобрать ни слова из того, что говорит она или он сам. Он отдается на волю автоматического мышечного импульса и позволяет коленям подогнуться. Слова раздуваются в мутные, не поддающиеся расшифровке звуки. Повесив трубку, Гет идет в ванную, и там его рвет.

Часть первая

Зеленый пласт

Где-то в коробке на чердаке у Марго Йейтс или в убогой симфонии грязной пластмассы, противостоящей гниению на свалке, есть видео, на котором Гетин сидит на берегу озера рядом с Ти Гвидром. Он молод – девятнадцать или, может, двадцать. Поздняя весна, закат, и на горизонте за темной грядой деревьев просачивается белое свечение низкого солнца. Снимает Олуэн. Родители купили ей на день рождения видеокамеру Hi8. Идет 1999-й, и многие боятся, что меньше чем через год сбой в работе компьютерных часов приведет к уничтожению человечества. Гетин смотрит в камеру, прищуривается. Ее бесплотный голос говорит ему: мне здесь нравится. Он отвечает: отлично. Это место – наше.

2016

Приблизительно через месяц после того звонка в Ти Гвидр прислали фотографа – сделать снимки дома. Секретарь объяснила Гетину, что за этим стоят агенты по недвижимости, причем не какие-то «обыкновенные агенты по недвижимости», а «знатоки изысканного дизайна, представляющего культурно-историческую ценность». The Modernist выпускал собственный ежеквартальный архитектурный дайджест, а в одной из социальных сетей у них было 600 тысяч подписчиков. Об этом факте Гет узнал благодаря тому, что секретарь любезно прислала ему восторженное электронное письмо со множеством прикрепленных ссылок, и он убил двадцать минут жизни на проматывание картинок «впечатляющих двухуровневых квартир с тремя спальнями, светлыми кухнями увеличенной площади с полами терраццо, где исконный викторианский стиль сочетается с элегантными инновационными решениями». Гет изумленно кликал на образцы поэтажного плана. Полтора лимона за семьдесят пять квадратов в Южном Лондоне, да это еще и долгосрочная аренда, а не владение! В основном у этих жилищ и двора-то не было. Интересно, сколько они попросят за Ти Гвидр, лес, озеро.

В тот день, когда должен был явиться фотограф, Гет приехал пораньше. Сидел на пристани, скинув ботинки, и смотрел на воду. Размером озеро было с два больших бассейна, и на дальней его стороне, там, где водную гладь разрезали бледные камыши, он увидел силуэт цапли. На дороге, ведущей к дому, зарокотал двигатель. Птица распустилась, будто цветок, – и взлетела.

1987

Гет впервые увидел Ти Гвидр, когда ему было семь. Он знал это точно, потому что на всю жизнь запомнил, как на следующий день в школе нужно было описать увиденное в сочинении. Теперь он уже не был уверен в том, что действительно помнит об этом, – возможно, за следующие три десятилетия сознание сфабриковало это воспоминание, ведь в детстве он так много времени провел, глядя на бумажный листок, который мама гордо пришпилила на пробковую доску над кухонной рабочей поверхностью. Гетин написал сначала на валлийском, потом на английском, а внизу указал дату, какое-то число в марте восемьдесят седьмого года: «Вчера Я, Данни и Мама поехали в Ти Гвидр это стеклянный дом в лесу и моя мама будет там иногда работать». В английском он допустил ошибку – в слово «поехали» проникла незваная «й». В его классе пока никто больше не учился писать на двух языках одновременно, но Гетин, несмотря на патологическое нежелание прилагать усилия, был, как с подозрением говорила о нем учительница миссис Прайс, «чрезвычайно способный».

К 2013 году, когда умерла мать, Гет успел напрочь забыть о существовании письменного отчета о том далеком дне. Школьный листок он нашел в одном из ящиков туалетного столика Фионы вместе со спичечным коробком, полным молочных зубов, и полосой фотографий, которые он подростком сделал в фотоавтомате: лицо с недавно заострившимися чертами обрамляют нечесаные волосы, разделенные на прямой пробор. Он был там с Меган. Она тогда только проколола себе нос. Он надел клетчатую рубашку и изо всех сил старался выглядеть маргиналом. Увидев фотографии, он и этот день тоже вспомнил. Была у Гета такая проблема: он слишком хорошо все помнил. И был из-за этого очень сентиментален. Бумажка, на которой он сформулировал, по всей видимости, одни из первых своих предложений, истерлась почти до прозрачности. Карандаш едва читался, и Гет не сразу сообразил, что за листок держит в руках, а когда сообразил, тут же вспомнил желтые стены и большие окна в классе миссис Прайс. Вспомнил запах цветных карандашей и гуаши и сладость новеньких пятен травы на школьных рубашках. Звон футбольного мяча, ударом ноги отправленного через поле. Кислую колючесть оранжада.

Как-то после школы они втроем впервые отправились в Ти Гвидр. Из-за того, что шел дождь, дневной свет был гуще и напоминал вечерний. В воздухе сильнее пахло землей. Краски пейзажа были будто насыщеннее, зелень деревьев приобрела синеватый глянец. В машине по дороге в сторону Койд-и-Грига Фиона сказала, что им нужно встретиться с Нерис Уильямс и взять у нее ключи, потому что теперь Фиона станет присматривать за домом – это будет одна из ее работ. Нерис стареет, и ей уже сложновато ходить взад-вперед по дороге.

– Это особняк? – спросил Гет.

– Это просто шикарный дом.

– Шикарнее, чем у Хав и Йестина?

Данни скривился.

– Дурак, у Йестина и Хав дом не шикарный.

– Они богачи, – возразил Гетин, упираясь маленькими ступнями в лысеющую ткань автомобильного сиденья брата. – И Хав считает, что она шикарная.

Он наблюдал за отражением Фионы в зеркале заднего вида и был собой доволен, потому что она явно с трудом сдерживала улыбку. Йестин был ее старшим братом и жил в Брин Хендре – на ферме на окраине деревни, где Фиона выросла. Теперь она с мальчиками жила в бедном квартале на окраине города, и Гетин был еще слишком мал, чтобы понимать, почему между ними из-за этого возникает напряжение.

– Потом поедем в Брин Хендре – проведаем бабулю, – сказала Фиона. Она ездила на ферму только для того, чтобы повидаться с матерью. Мальчишки же не отходили от Йестина. Данни его боготворил, потому что тот научил его водить трактор. Йестин надеялся, что обе его дочери окажутся сыновьями, и оба раза был разочарован. Йестин вообще много чем бывал разочарован.

Когда они заехали на обочину трассы, дождь хлестал сплошными полотнищами. Окна старенького «Рено-5» запотели, а лобовое стекло растворилось, превратилось во что-то жидкое.

– Мальчики, дальше придется пешком. Машина не справится.

– Мам, там же чертов дождь!

– Данни, следи за языком!

Гетин был не прочь прогуляться через лес.

– Дан, чего ты как девчонка!

– Вот говняшка!

– Данни!

Гет выскочил из машины, перемахнул через закрытые ворота и побежал по тропинке среди деревьев. Воздух, прохладный и влажный, был полон запахов. Подошвы кроссовок скользили по мокрой земле. Он бежал, пока не закончились силы, к просеке на гребне холма, где навес из деревьев был менее плотным. Он сгибался пополам, не в силах перестать смеяться. Куртку он оставил в машине, темные кудрявые волосы облепили голову. Голые ноги были по колено забрызганы грязью. Гет вытер о них ладони, выпрямился и впервые в жизни увидел Ти Гвидр.

Они пробыли там приблизительно час, и за все это время он не проронил ни слова. Он осознавал, что к нему приближаются мама и Данни; чувствовал перемещение воздуха, когда Фиона набросила ему на плечи непромокаемую куртку; слышал, как Данни бурчал себе под нос угрозы, когда мама ушла далеко вперед, – что-то вроде «только не думай, что тебе это так просто сойдет с рук, придурок», еще одно запрещенное ругательство. Голос Данни отрикошетил от брата точно так же, как отскакивали со стуком пули дождя от поверхности озера. Когда Нерис встретила их троих на веранде, она спросила, всегда ли Гет такой стеснительный.

– Обычно у него рот часами не закрывается, – сказала Фиона.

* * *

В бабулиной гостиной Гет и Данни сидели на полу у электрообогревателя и слушали, как разговаривают старшие. Мальчики съедали верхний слой бурбонского печенья и зубами соскабливали крем с нижнего. От обогревателя пахло сырым металлом.

– Это, конечно, так только, на карманные расходы, – говорила Фиона своей матери, – но там и делать почти нечего. В саду немножко. И просто присматривать за домом. А деньги – наличными на руки.

– Сами-то они туда совсем не приезжают, а? Ты их вообще помнишь? Ты тогда совсем маленькой была.

– Почти не помню. У них, кажется, сын был моего возраста? Но, по-моему, он уехал учиться, когда они там жили.

Бабуля состроила физиономию:

– Ну еще бы. – Она сделала глоток чая. – Как там их фамилия, говоришь?

– Далтоны – так Нерис сказала.

– Ynde. Точно. Далтоны. Теперь вспомнила. Земля в деревне им принадлежала с доисторических времен. И не только Койд-и-Григ, но и те старинные викторианские дома тоже, знаешь, в сторону Керрига. Я помню, как они построили Ти Гвидр. Прямо перед твоим рождением. Сама я там не была, но твой отец к ним ходил, сразу как они заселились. Сказал, дом – без слез не взглянешь.

– Что значит без слез не взглянешь? – спросил Гетин.

Бабушка переплела пальцы рук, опустила руки на колени.

– Уродливый.

* * *

Когда они собрались уезжать, во дворе им встретился Йестин. Было примерно полшестого, значит, он, скорее всего, как раз управился с дойкой. Он стоял, прислонившись к двери «Рено», в выцветшем синем комбинезоне и с перекинутой через правое плечо ковбойской курткой. Смотрел прищурившись на то, как они втроем идут к машине от дома бабули. Снял с головы плоскую кепку и стал мять ее в руках. Волосы у него были как у Гетина, густые и блестящие, как новенькая кинопленка. В городке считалось неоспоримым фактом, что Йестин Томас – красавец. И что до той неприятной истории с полицией он был завидным женихом. Данни побежал вперед, чтобы с ним поздороваться. Йестин взъерошил племяннику волосы, не сводя глаз с Фионы.

– Привет, – сказала она.

– Вы, говорят, были в Ти Гвидре?

– Кто это, интересно знать, говорит?

– Хав в воскресенье видела Нерис в магазине.

Фиона вздохнула.

– Ты что, правда станешь работать на этих английских ублюдков?

– Iesu mawr, Йестин. Не лезь, а? Работа не пыльная, а деньги мне нужны.

Он скривился в усмешке.

– Может, ты лучше поднапряглась бы и заставила этого твоего кочевника выплачивать алименты на детей?

– Мальчики, в машину. Едем домой.

Йестин достал из потайного кармана водонепроницаемой куртки пачку Rothmans и вытряхнул пару сигарет.

– Будешь? – предложил он Фионе.

– Нет.

– Да ладно тебе, бери. Слушай, ну прости меня. Не надо было мне так говорить про Джона.

– Ага, не надо было. К тому же при мальчиках.

Он вздохнул, опустил голову, зажал сигарету между указательным и большим пальцами и опять полез в карман – за зажигалкой.

– Просто я немного удивлен, вот и все. Что ты станешь работать на этих людей.

– Йестин, да это толком и не работа никакая. Так, небольшая прибавка. Не каждому ведь достается в наследство большой фермерский дом, в котором можно растить детей, правда?

Йестин усмехнулся.

– Я поехала. Счастливо.

Он отошел в сторону.

– Мальчики, а ну-ка, brysiwch[9].

– Скоро увидимся, парни! Дан, приедешь на выходных помогать на ферме?

Гетину было смешно смотреть на брата, который так выслуживается перед Йестином. Сам он забрался в машину не попрощавшись. Пока Фиона на задней передаче отъезжала от дома, опять пошел дождь. Гетин наблюдал за тем, как дядя медленно превращался во что-то абстрактное – столб темно-синего хлопка – и наконец окончательно исчез, когда дорога сделала поворот.

* * *

В тот год на летний триместр учительница Гета дала классу задание сделать открытки ко Дню отца.

– А если отца нет? Как у Гетина? – спросил кто-то из мальчиков.

Гет почувствовал, как розовый головокружительный стыд ползет, перебирая липкими лапками, из-под воротника рубашки поло и вверх по шее. За ушами сделалось горячо. Глаза поплыли. Миссис Прайс сочувственно поморщилась.

– Гетин может смастерить открытку своему дяде или старшему брату.

Ее голос так и сочился сладким сиропом, и Гетин чувствовал, что от унижения вот-вот взорвется.

– У меня есть отец, – сказал он.

– Ну конечно, Гетин. У каждого есть отец. Даже у меня, хотя я уже взрослая.

– Нет, я имею в виду, что у меня на самом деле есть отец. И он даже здесь. Живет в Лланелгане.

Гетин знал, что врать нехорошо, но ему очень понравилось наблюдать за тем, как остальные дети пытаются переварить это неожиданное открытие.

– Ах вон оно что, – проговорила миссис Прайс. – Ну что ж, это замечательно.

– Это правда, – настаивал Гет, которого вдруг осенила гениальная идея. – Он живет в том стеклянном доме в Койд-и-Григе. Дом – шикарный. Типа особняк. Там и озеро есть, и вообще все. Когда я езжу туда к отцу, то могу в этом озере купаться.

Гет к этому времени побывал в Ти Гвидре уже несколько раз вместе с мамой, и странная красота дома с панелями из стекла и рыжеватого дерева вцепилась в него подобно колючей проволоке, которая хватала за джинсы, когда он лазил через заборы в Брин Хендре. Дом стал несокрушимым принципом рельефа его воображения. И теперь Гетин с легкостью представил себе там своего отца – или, по крайней мере, того человека, которого сознание придумало ему на замену. Нечто среднее между Джоном Бон Джови и Ханом Соло – за основу он принял взлохмаченного белозубого мужчину, которого видел на том странном снимке, где он еще посадил себе на плечи Данни, на пляже в Аберсоке: бледные «ливайсы» подвернуты, вода плещется у его ног. Солнцезащитные очки, как в фильме «Лучший стрелок». Гет так сильно сжал в пальцах карандаш, что костяшки побелели. Он нарисовал окружность озера, обнесенного хороводом рождественских елок. Нарисовал обращенный к озеру фасад с верандой на сваях и маленьким причалом и приземистый стеклянный куб за ним. Внутри нарисовал маму и отца, соприкасающихся плечами, рядом с ними – себя и Данни, оба отцу едва по колено. В правом углу рисунка изобразил огромное утыканное шипами колесо в роли солнца: с улыбкой и в очках-авиаторах. К концу недели, когда открытка была готова, Гет успел наделить рисунок такими чудесными свойствами, что боялся как-нибудь его испортить прежде, чем удастся отнести открытку домой. Его мучил панический страх, что она внезапно растворится прямо у него в руках или под пристальными, похожими на электрические лампочки, взглядами других детей. Как только высох клей под полосками блесток на поверхности озера, Гет спрятал рисунок в свой школьный шкафчик и стал ждать окончания дня. Вручив открытку маме, он внимательно следил за ее реакцией. У нее на лице застыла улыбка, но в глазах мелькнуло что-то, он не понял, что именно.

– Это мы и папа, – сказал он. – Мы в Ти Гвидре, потому что он там живет.

У Фионы дрогнули ресницы.

– Очень красиво. Ему бы понравилось.

Когда Данни пришел из школы, он увидел открытку, прикрепленную к холодильнику, и оторвал ее. Магнитик поскакал по кухонному ламинату. Гетин был за домом, пинал футбольный мяч.

– Что это такое? – набросился на него Данни.

– Это мы. – Мяч ударился о забор и перелетел через крошечный газон. – Мы с папой.

Данни уставился на брата и потом на открытку с такой жгучей яростью, что Гет почувствовал, как даже ему самому обожгло щеки.

– Отдай, – сказал он.

Данни не отреагировал.

– Данни, отдай мне открытку. Это я ее нарисовал.

Данни разорвал рисунок на четыре части и бросил их на землю.

– Папа умер! – проревел он, рванул в дом и с грохотом захлопнул за собой садовую дверь.

В понедельник на перемене в школе к Гету подошла Дав из класса постарше.

– Гетин, ты врун. Твой папа не живет в том доме. Я спросила у мамы. Она сказала, что твой папа наркоман и, наверное, сидит в тюрьме.

Этот момент позора был таким насыщенным, что даже десятилетия спустя, если Гетин думал о том разговоре, сознание отказывалось как следует сосредоточиться на воспоминании. Он тогда отвернулся и плюнул на пол – он видел, что так делал Йестин, когда что-нибудь оскорбляло его или вызывало отвращение такой степени, что словами эту степень не передать.

– Мой папа не в тюрьме. Он умер.

2016

Наверное, они проехали подъездную дорожку только до середины, а дальше сдались и заглушили мотор. Цапля к тому моменту уже давно улетела. Гет услышал хлопки автомобильных дверей, а затем – пару голосов. Получается, их там двое, не только фотограф. До него стали доноситься обрывки разговора. Мужской бестелесный голос произнес:

– Твою ж мать… Красиво, конечно, не вопрос, но чтобы прямо жить здесь – кому такое в голову взбредет?

– Ну, например, тебе. Ты разве не где-то в Котсволдсе родился?

Слова опять размазались в перепалке наигранного возмущения, а потом опять отчетливо прозвучал мужской голос:

– Нет, слушай, ну ведь жопа мира… До ближайшей цивилизации отсюда… Да и то цивилизация такая, условная.

Женщина рассмеялась и за секунду до того, как звуки обернулись парой людей, приближающихся к грузовику Гета, произнесла:

– Ну, какой-нибудь богатый хрен купит его себе в качестве загородного дома, почему нет?

Гет смотрел, как мужчина проводит ладонью по кузову пикапа. Кивает с одобрением:

– Классная вещь. Может, тоже куплю себе такой.

Гет прикинул, что женщине, наверное, под тридцать и, судя по оборудованию, которое она на себе волочет, фотограф – это она.

– Ага, – фотограф насмешливо фыркнула. – И что, будешь гонять на нем по Клэптону?

– Заткнись! Я хотя бы водить умею.

Гета, наблюдавшего за ними с края причала, они не замечали. Оба выглядели как фантастические видения из какой-то иной реальности. Женщина была родом из Непала или Индии, высокая и красивая, в длинном черном кожаном пальто и в панамке как у Лиама Галлахера. Ага, значит, такие опять носят. Мужчина – примерно того же возраста, светлокожий, с мягким подбородком, но высокий и одетый достаточно стильно, чтобы тоже сойти за красавца. Обут он был в тяжелые рабочие ботинки, потертые и видавшие виды, и, что уж совсем ни в какие ворота, одет в такой же синий комбинезон, как тот, который надевал Йестин, когда шел доить коров.

– Видимо, это того типа, который за домом присматривает, – он хлопнул по капоту грузовика. Гет поморщился. – Он должен нас встретить, с ключами.

С этими словами он полез в один из многочисленных карманов, достал пакетик American Spirit и начал скручивать сигарету. Спросил у женщины, хорошо ли ей заплатят за съемку.

– Неплохо. Даже очень. Слушай, ну они ведь деньги лопатой гребут, согласен? Так что заплатят больше, чем на моей основной работе. Плюс дорожные расходы.

– Да, я реально порадовался, что меня отправили в Уэльс. В детстве мы сюда постоянно ездили. У моей бабушки был домик в Пембрукшире. Обожаю Уэльс. Вэллис[10].

– Это что – Уэльс по-валлийски? Или микроагрессия против меня по поводу моего произношения?

– Слушай, хватит, я не понимаю, когда ты шутишь, а когда нет. Зажигалка есть?

Гет встал на ноги. Раньше начнем – раньше закончим.

1994

Талиесин Йейтс и его сестра Олуэн были первыми представителями английского высшего класса в жизни Гета. Их дом находился в более фешенебельной части Лланелгана, это был знавший лучшие времена викторианский особняк из красного кирпича под названием Тауэлван: огромные подъемные окна, покатая шиферная крыша и подъездная дорожка с рядами лесных буков по обе стороны. Брат и сестра с первого класса учились в частной школе и в воображении деревенских детей много лет были призрачными существами, которых можно лишь мельком увидеть за темным стеклом старого «Лэнд-Ровера», притормозившего у деревенской лавки, где у их родителей был оформлена подписка на газету The Observer.

Первым Гет познакомился с Олуэн. Стояло начало сентября, и он только-только пошел в местную среднюю школу. Он раскачивался на качелях у входа в лавку со своим другом Шейном, и Олуэн – худенькая девятилетка с длинными белоснежными волосами и таким загаром, какой можно подцепить только за границей, – выбралась из внедорожника, чтобы с ними поболтать. Услышав ее тоненький голосок, выводящий слова ну прямо как на BBC, ребята чуть не померли со смеху. Шейн сказал Гету что-то на валлийском, от чего они покатились пуще прежнего, пока, наконец, увидев, как сильно это ее обижает, Гет не смягчился и не решил проявить доброту.

– Слушай, мы не над тобой смеемся. Просто ты смешно разговариваешь, понимаешь? Типа ты такая вся из себя аристократка.

Олуэн с вызовом задрала подбородок.

– Я не аристократка. Мои родители художники. Вообще-то мы очень бедные.

После этого Гету долгое время не было никакого дела до существования Йейтсов. Впервые встретив в школе Тала, он тут же поставил на нем крест как на безнадежном фрике. Тал носил длинные волосы, но пребывал еще в том незадачливом возрасте, когда такая прическа делает тебя похожим на девчонку или на одного из тех американских чудиков-проповедников, которых не пускают в больницы и которые живут в пустыне в фургончиках, – что-то такое. Большую часть времени Тал сидел тихонечко в музыкальном классе, тощий и похожий на лилипута в сравнении с комически огромными инструментами. В седьмом классе прошел слух о том, что он вроде как вундеркинд – якобы мозг у него до того ненормально крупный, что какой-то специалист в больнице Ливерпуля даже его измерял. Гету до него, в общем-то, не было дела. На социальной лестнице Тал стоял значительно ниже его самого. Гет был из тех ребят, которые знакомы со всеми. В валлийском классе он знал всех потому, что в детский сад ходил в Лланелгане, но зато потом он жил в муниципальном квартале в городе и к тому же играл в футбол, так что для английских мальчишек тоже был своим. Благодаря Мег он был знаком даже с девочками, с самого начала – еще с тех пор, когда они казались представителями другой цивилизации. Меган Эдвардс была для Гета кем-то вроде дополнительной кровной родни. Она жила через два подъезда от них, ее брат был ровесником Данни, и их мамы очень дружили. Когда дети были маленькими, Фиона часто днем присматривала за обоими, пока Джеки Эдвардс работала на почте. Сама Фиона в то время работала на раздаче в школьной столовой, ее смена заканчивалась без четверти два, и на вторую половину дня она брала подработку домой – шила шторы по заданию местной швеи. Когда Гет думал про то время, ему вспоминалась материя, расстеленная по всему полу, и запах хлопка. Он видел маму: тогда еще молодая, с падающими на лоб рыжими от хны волосами и с зажатыми в зубах булавками, она ползала на коленях по метрам подсолнухов «Провансаль», алых маков или скромных дешевеньких незабудок. Он видел бархат, кисточки бахромы, подхваты для штор – мама разрешала им с Мег помогать, сплетая толстые тряпичные колбаски в косы.

Первой Талиесином заинтересовалась Меган. Перед началом десятого класса он вернулся с каникул изменившимся: из чахлого хиппи-проповедника превратился вдруг в местного Курта Кобейна. Стал красить ногти черным лаком и подводить глаза. Парни, заметив, что девочки начали им интересоваться, перестали над ним прикалываться.

Когда Мег впервые отвела Гета в Тауэлван, дверь открыла мать Талиесина, Марго. Как утверждала Олуэн, Марго была художницей. Ей было под пятьдесят – старше, чем Фиона и Джеки, – но выглядела она отлично. Гет тогда еще не знал, что выглядеть отлично гораздо легче, когда у тебя водятся деньги, – просто среди его знакомых деньги ни у кого не водились. Он не знал, что гораздо легче выглядеть молодо (даже несмотря на бесконечные сигареты Senior Service, которые она начала курить еще в художественной школе), если тебе не доводилось ночи напролет ломать голову над тем, чем оплатить аренду или очередной счет за коммунальные услуги. У Марго Йейтс были густые черные волосы, гладкая алебастровая кожа и холодные серые глаза. Раньше, встречая ее в городке, Гет не осознавал, что она красива, – все из-за идиотских нарядов, которые она носила: мешковатые мужские штаны – вельветовые или из клетчатой шерсти, водолазки и рабочие ботинки.

– Вы, я так понимаю, к Талу? – произнесла она своим грудным прокуренным голосом. – Ну так входите, мы не кусаемся.

Он пропустил Мег вперед, и, когда мать Талиесина сделала шаг в сторону, их взорам открылась огромная картина, висящая у нее за спиной. Гет не сразу сообразил, что на ней изображено, а когда понял, воровато отвел взгляд и уставился на собственные промокшие кроссовки, уповая на то, что никто не заметил, как он посмотрел на картину. Он присел на корточки, чтобы разуться, но перед мысленным взором снова встал образ пары мускулистых тел, сцепившихся друг с другом, копны темных волос у женщины вокруг головы, и точно таких же – у нее между бедер, живая саднящая алость ее пальцев ног, его колен и их кутикул, отталкивающе преувеличенные мышцы и жилы.

– Ой, солнышко, не разувайся, – сказала Марго. – У нас тут настоящая свалка.

Он откашлялся.

– А. Ладно.

Выпрямился, стараясь не смотреть на картину. Вместо этого заставил себя встретиться глазами с Марго, и в голове снова возникло увиденное: образ Марго, которая лежит вот так, распростертая на полотенце, под мужчиной с такими болезненно напряженными лопатками, и он подумал: «О Боже, только не сейчас, пожалуйста, сделай так, чтобы я сейчас об этом не думал». Но как же ему было об этом не думать, если у них на стене в прихожей висит в буквальном смысле порно?

– Гет, – резко окликнул его голос Мег. Она улыбнулась с фальшивой веселостью и дернула головой в сторону коридора, по которому – слава Богу – удалялась Марго. – Ты чего такой странный?

– Ты картину видела?

– Гет, это искусство. Эгон Шиле.

– Что за хрень такая – эганшиле?

Марго как ни в чем не бывало окликнула их из комнаты в дальнем конце коридора.

– Ребятки, Тал, видимо, еще в студии с отцом. Но вы пока идите сюда, ладно? Хотите чая или еще чего-нибудь?

В ярко-желтой кухне радиоприемник антикварного вида распылял классическую музыку. Огромный обеденный стол был завален бумагой, книгами, грязными тарелками, оставшимися с обеда, а обед-то уж точно закончился несколько часов назад. В воздухе витал запах готовки. На чугунной плите варился внушительный чан бульона. В кресле у плиты сидела сестра Талиесина и изучающе осматривала вновь пришедших.

– Олуэн, ну-ка оторви задницу от кресла и сделай чай, – сказала ей мать.

– Я тебе не прислуга.

– Тебе двенадцать. Ты моя рабыня.

– Вот возьму и позвоню в детскую службу поддержки!

– Отлично. Давай звони. Пусть приедут и избавят меня наконец от тебя! – Марго, будто ища у них поддержки, бросила в сторону Гетина и Меган исполненный праведного гнева взгляд, и на мгновенье оба с восторгом почувствовали себя гораздо старше, чем на свои пятнадцать. – Садитесь, ребятки. Тал скоро будет.

– Что он делает в студии? – спросила Мег.

Гета страшно бесило ее подхалимство, но он был благодарен за то, что Мег взяла на себя тяжелую задачу общения, позволив ему просто смотреть и слушать и, что важнее всего, не поднимать головы. Над плитой висело еще несколько картин с обнаженкой. Нет, ну теперь понятно, почему Тал такой неадекватный. Эти над плитой были оригиналы, нарисованные углем. Большие. Какие-то неаккуратные. Гет подумал тогда: интересно, не Марго ли их нарисовала.

– А, да просто позирует Дэйву, для его новой серии.

– И они ему за это даже не платят, – вмешалась Олуэн. – Вот это и есть использование рабского труда.

Марго покачала головой.

– Олуэн читает какую-то книжку про Джессику Митфорд[11] и поэтому стала ужасно политически подкованной.

Мег учтиво улыбнулась, будто понимала, о чем речь, и Гетин, как бы благодарен ей ни был, в этот момент просто возненавидел ее. Он с еще большим усердием сосредоточился на изучении листов бумаги на столе, чтобы избежать позора, которым неизбежно обернется его разговор с Марго или даже с Олуэн. Не хватало еще, чтобы его выставил идиотом ребенок. Зачесалось в горле, и Гет напряг всю свою волю, чтобы не закашлять. Ему хотелось, чтобы от него не слышали ни единого звука. Хотелось, чтобы его вообще не замечали. Он взял со стола открытку, перевернул и вздрогнул. Это был очередной угольный набросок, на сей раз – мужского лица, растянутого в крике.

– Это вы нарисовали? – неожиданно для себя произнес он вслух.

Марго, которую он прервал на середине фразы, замолчала и улыбнулась.

– Нет. Это из музея. Автопортрет Макса Бекмана.

– А, понятно. Угу.

Он почувствовал, как жар со всего тела стекается к лицу, зуд в горле усилился. Конечно, он понимал, что это репродукция, он же не тупой. Просто подумал, что, может, это репродукция чего-то, что сделала Марго. Он ощущал на себе взгляд Олуэн и, хотя твердо держался решения не встречаться с ней глазами, ничуть не сомневался: она над ним смеется.

– Нравится? – спросила Марго.

– Жутковато. Но нравится, да. Круто.

– Возьми себе.

Лицо опять обожгло.

– Я… Да нет… Что вы… Не нужно. Спасибо.

– Да ладно тебе. Бери. Поможешь мне с расхламлением.

Его спасло шумное извержение свистящего чайника на плите.

– Молоко в чай надо? – злобно спросила Олуэн.

– Да, пожалуйста, – сказала Мег своим отвратительно-сладким незнакомым голосом. – И две ложки сахара, пожалуйста. Спасибо!

Олуэн, задрав брови, уставилась на Гета.

– Тебе тоже с сахаром?

– Господи, Олуэн, – простонала Марго, – перестань строить из себя невесть что! Просто дай бедняге сахарницу!

Олуэн с самодовольной ухмылкой поставила сахарницу рядом с чашкой Гетина. Он раньше и не знал, что сахар в чае может стать поводом для насмешек. Он чувствовал, как смущение улетучивается и на его место просачивается ярость. Фу-ты ну-ты. Не сводя глаз с Олуэн, он размешал у себя в кружке две, а потом еще три с горкой ложки хрустящего коричневого сахара. На вкус дерьмо, но оно того стоило.

– Спасибо, – сказал он.

Талиесин не появлялся еще примерно час, но с тех пор, как Гет решил, что ему на все насрать, – с тех пор, как всепоглощающая злость на Олуэн напрочь избавила его от мучительного чувства неполноценности, – ему стало весело и хорошо. От Марго веяло теплом. Она была смешная. Она хохотала во весь голос – причем хохотала над его шутками. Она курила и материлась. Мег перестала разговаривать как ведущая передачи для детей, а когда все допили чай, Марго спросила у гостей, не хотят ли они пива из холодильника. Шли октябрьские каникулы, на смену лету спешила осень. Вечер за окном был беззвездный и мрачный, лил косой дождь, но здесь, рядом с чугунной печью, Гет чувствовал, как раскрепощается, как пробуждается его обаяние. Марго выключила классическую музыку и поставила диск Лу Рида. Даже нахальная сестрица пришла в благостное состояние духа, и Гет начал думать, что внутри, под этой своей выпендрежной личиной, она прикольная.

Когда к ним наконец присоединился Тал, Гет как раз собирался рассказать историю о Йестине; он знал, что им наверняка понравится, как он изображает вздорного дядюшку, и предвкушал их восторженную реакцию.

– Йестин Томас? – воскликнула Марго. – Из Брин Хендре?

– Ага…

– Он твой дядя?

– К несчастью для меня.

– Ого! – Она посмотрела на него прищурившись. – Господи Боже. Йестин Томас, вот ведь имечко из прошлого. А знаешь, теперь, когда ты об этом сказал, я вижу, что ты на него похож.

– Да ни хера подобного! – Гет все еще наслаждался новизной ощущений от использования ругательств в присутствии чьей-то мамы. Он, как ему показалось, очень по-мужски отхлебнул из банки с пивом.

– Когда-то Йестин был очень красивым парнем.

– Господи, мам, ну ты никак без этого не можешь, да?

В дверях появился Тал. Он стоял там в футболке с Jesus and Mary Chain и паре потертых старых «ранглеров», и Гет просто поверить не мог в то, что раньше не осознавал его крутизны.

На следующее утро, когда Марго подбросила их до городка, Гет стоял в носках для регби на ковре цвета синий электрик и оглядывал собственную комнату новыми глазами. Дешевые обои с опилками были выкрашены в идиотский цвет голубой липучки для плакатов. На кровати – покрывало с эмблемой футбольного клуба «Ливерпуль». Плесень на подоконнике и белых плинтусах, по поводу которой мама сказала: «Ничего, не растаешь». Он достал из кармана открытку и поставил на батарею – и почувствовал, что в его жизни произошло нечто значительное. Он был в восторге от Макса Бекмана и его крика.

Иногда, когда Гет оглядывался назад на свою дружбу с Талом, у него возникало ощущение, будто он тогда заключил союз со всей семьей Йейтсов. Они кружили ему голову: блистательные и вседозволяющие, они были подобны экзотическим существам, сошедшим с телеэкрана. Казалось, им нравится, когда Гетин и Меган приходят в гости. Они совсем не были похожи на людей из высшего общества, какими их принято было представлять. Дэвид курил прямо у себя в мастерской, а Марго с энтузиазмом говорила о лейбористской партии. Если на них насесть, они называли себя средним классом, но даже этот эпитет сопровождался самокритичным закатыванием глаз.

Лет до двадцати с лишним Гет полагал так: пускай Талиесин приобщил его к абстрактному внешнему миру, но зато он, в свою очередь, ввел Тала в мир настоящий, местный – тот, в котором сам прекрасно себя чувствовал. К концу учебного года Тал уже играл в двух группах, расстался с невинностью и перестал быть пустым местом для остальных учащихся. Только став старше, Гет сообразил, что социальный подъем Талиесина не имел к нему, Гету, ровным счетом никакого отношения: просто люди вроде Талиесина изначально подкованы процветать в любом мире, куда бы их ни занесла судьба.

Когда Гет надирался с другими ребятами из соседних многоэтажек или когда они курили сигареты, закрывшись в чьей-нибудь «Фиесте», Фиона бесилась и напоминала Гету, что городок у них маленький и тут все его знают. Она в который раз рассказывала ему, что семья таких-то и таких-то нарики; что отец такого-то и такого-то сидит за то, что ударил двоюродного брата стеклянной бутылкой у входа в паб «Кабан»; а у такого-то парня уже трое детей от двух разных девушек и, кстати говоря, он хреновый отец всем троим. Гет знал, с кем лучше не иметь дела, и знал, с кем лучше не ссориться. Когда они с Талом летом после первого года колледжа употребляли разные вещества и Марго спросила за ужином, какой был эффект, Гет осознал, что некоторым людям просто выпадает удача перемещаться по миру каким-то иным способом. Некоторым людям выпадает удача скользить.

2016

Тип в комбинезоне, по-видимому, был журналистом.

– Тай Гвиддер – такой невероятный объект недвижимости, что они решили заказать о нем большую статью для журнала. Вот почему и я тоже тут, – весело объяснил он сразу после того, как назвал свое имя – Робби.

– Ах вон оно что, – пальцы Гета покрепче сжали в кармане ключи.

Прия уже вынула камеру и бродила вокруг озера, фотографируя. При таком освещении нетрудно будет добиться красивых кадров.

– Вам есть что рассказать? Ну, про историю Тай Гвиддера?

Гет пожал плечами и решил не поправлять произношение Робби, а то еще тот подумает, будто ему не все равно.

– Одно из первых приобретений Обри Далтона.

– Это… Тот тип, владелец? Который умер?

– Он был архитектором. Сразу после войны учился в Калифорнии. Его семье принадлежало много земель, и, когда Обри Далтон вернулся в конце пятидесятых в Великобританию, этот дом он построил просто для души. Я так понимаю, это было что-то вроде эксперимента, такой, типа, модернистский прикол. Прототип всего, что он собирался проектировать дальше. Вообще о нем мало что известно. Вы о нем не слышали?

Гет отвернулся от Робби и сделал вид, будто изучает что-то в кухонном шкафчике. Он вынул из кармана на петле для ремня «лезерман» и с щелчком открыл его, чтобы выглядеть поубедительнее.

– Классный ножичек, – восхитился Робби. Гет никак не отреагировал, и тогда он добавил: – Ну да, видимо, именно поэтому дом и стоял здесь столько лет пустой. Типа, семейная история. Сентиментальные дела.

– Точно.

– Печально, что в журнале мне не платят за изучение человеческих историй, которые за всем этим стоят, за всякое такое душевное. Хотят, чтобы я просто написал про Обри Далтона, валлийского Ричарда Нойтра[12].

Гетин выпрямился и с прищуром посмотрел на журналиста.

– Он не был валлийцем.

1996

Жара в то лето установилась примерно в конце июня – недели через две после того, как закончились выпускные экзамены, – и томно тянулась до самого конца августа. Для тех, кто шел учиться дальше, начались каникулы, а Гет устроился в супермаркет: четыре дня в неделю расставлял товары на полках и следил за обновлением запасов. Работа не самая приятная, но терпимо. Хуже всего были смены, в которые приходилось закрывать магазин, – из-за пункта со зловещим названием «Задача 23»: этот пункт выполнялся ежедневно и состоял в том, чтобы проверить каждый товар и тщательным образом переписать все продукты, у которых на следующий день истекает срок годности. В семь вечера, за час до закрытия, Гет начинал снижать цены на товары, у которых истекал срок, до какого-то прямо-таки безумного уровня дешевизны. Эти его «скидки», по крайней мере, позволяли немного поразвлечься. Приблизительно в четверть восьмого являлась пара женщин средних лет, чьим смыслом жизни были яблоки «роял гала» по цене пять пенсов за ящик. Еще была Макс Фактор, известная в городе как «проститутка», которая получила свое прозвище за страсть к толстым слоям жирного тонального крема цвета «слоновая кость». Потом приходила миссис Рис-Томос, чей муж был самым богатым человеком графства, магнатом в сфере сельскохозяйственной ирригации. Миссис Р-Т вплывала неспешной походкой и устраивалась перед стойкой с прессой – делала вид, будто листает журналы, а сама хищным взглядом следила за Гетом. Он знал, что это никуда не годится, но уже один только вид ее торжественно-застывшей завивки и чулков с сиреневым отливом вызывал в нем лютую ненависть, и ему доставляло удовольствие каждый раз прятать лучшие скоропортящиеся товары с исходящим сроком годности до тех пор, пока он не убедится, что она уже стоит на кассе. Удовольствие наблюдать, как Макс Фактор по дороге на стоянку триумфально проносит мимо миссис Рис-Томос корзинку тронутых желтизной брокколи и букет поникших гвоздик, было одной из главных наград за тяготы вечерней смены. Да и вообще он старался как можно чаще работать по утрам: первые смены – счастливые часы до того, как магазин откроется для посетителей, – остались в памяти как одна из главных радостей того лета. В этих часах были свобода и яркий свет.

То лето было праздным, золотым. Оглядываясь на него сегодня, Гет представлял себе, как лежит на траве под каштаном в саду у Тала и ядовито-зеленые листья раскидываются веерами на тяжелых ветвях. Тал играл на гитаре песни The Velvet Underground и The Modern Lovers, а Меган пела, и иногда он снисходил до вещей, которые язвительно называл «софт-рок-радиоформатом» и которые сам любил: «Stairway to Heaven»[13] и «Wish You Were Here»[14]. На домашних вечеринках и в «Подвалах», где никому не было дела до их несовершеннолетнего возраста, они глушили пиво и выкуривали сигареты пачками, а девчонки визжали, когда включали «Common People»[15], потому что это была песня о них – стоящих плечом к плечу против богатых людей из Лондона, которые живут за счет папаши. Меган записала на кассету «A Girl Like You»[16] Эдвина Коллинза, когда ее передавали по радио, и Гет помнил, как голос ведущего в этом месте всегда обрывался следующей композицией, добытой таким же пиратским способом, и кассета крутилась себе дальше. Мег включала песню на полную громкость у себя в комнате и прохаживалась, виляя бедрами, по розово-коричневому ковру, как будто она героиня музыкального клипа. Мать Талиесина выращивала на краю газона фиолетовые маки и медовые васильки. Небо было неизменно голубым. Гет был неизменно либо немного пьян, либо в том невеселом состоянии, когда уже начинаешь трезветь и приходить в себя. Он любил вспоминать, как в три часа ночи в пьяном виде водил «Фиесту» Данни по стоянке регбийного клуба, а три часа спустя уже вдыхал аромат влажных свежих фруктов в большом холодильнике на работе.

В последний день июля родители Скотта Робертса отправились на автобусную экскурсию в Йоркшир-Дейлс. Уехали они в начале четвертого, а в четыре их двор был уже наполнен до отказа голодными длинноногими подростками. Вскоре после заката, пятном нектарина расплывшегося по небу, Гет и еще несколько человек пустились в экспедицию в супермаркет, чтобы затариться бухлом и замороженными пиццами. Парни говорили про девчонку классом младше, которую звали Эми.

– Не, ребзя, Эми сухая, как тост. Я ее пощупал на вечеринке у Тома Уильямса. Отстой, а не телка.

Гет ушел немного вперед, потому что терпеть не мог таких разговоров.

– Но умоляла мне отсосать, прикиньте. Ваще прямо рот такая разинула, только дай. Тело, кстати, у нее ниче, хотя сиськи ваще разного размера, одна совсем мелкая.

Неприязнь Гета усугублялась чувством собственного превосходства. Он нравился девушкам. Ему не было надобности хвастаться перед парнями тем, скольких девчонок ему удалось раздеть.

– Отец у нее, похоже, цыган. Небось это от него у нее мандавошки! – Веселый рев и всплески хохота. Гет закатил глаза.

– Или от Шейна. – У разговора появлялся более четкий фокус.

– Шейна Граффа? Который из валлийского класса? Он трахался с Эми? Я думал, он гей.

– Делает вид, что нет, но он гомик вдоль и поперек. Только не признается, потому что лох деревенский. Их у нас в городе знаете сколько?! Втихую чего только не творят. Вон у Гета спросите, он наверняка знает. Он сам овцетрах[17].

– Да пошел ты, гондон. – Год назад подобный комментарий вызвал бы у Гета живую реакцию, но теперь ему было почти плевать. То, что «английские» пацаны зовут тех, кто говорит на валлийском, деревней, было для него так же привычно, как то, что «валлийцы» называют «англичан» Saeson[18]. В конце концов, все они родом из одного городка. Некоторые даже приходятся друг другу родственниками. Гет продолжал шагать как ни в чем не бывало.

– А это не только среди валлийцев, – сказал Сти Эдвардс. Его так и распирало желание поделиться сплетней. Всегда был настоящей бабкой на лавочке. Он понизил голос для пущего драматизма. – Тал Йейтс.

– Талиесин Йейтс? – переспросил кто-то. – Он не педик. У него в прошлом году было с Джеммой и Шан.

– Чувак, это еще ничего не значит. Некоторые из них вообще, типа, женятся. И слушайте, не хочу копаться в чужом дерьме, но я знаком с одним парнем из «Динас Бран», так он дружит с Талом по музыкальному лагерю на севере Уэльса или хер знает куда там они ездят.

– Сти, так себе аргументация, – вздохнул Гет.

– Ага, что бы это ни значило. А я вот слышал, что он сидит на этих… на интернет-форумах.

– Да засуньте себе в жопу чего вы там слышали, – простонал Гет. – Тал не гей.

Сти ухмыльнулся.

– Тал наверняка с радостью посмотрел бы, как мы всё это себе в жопу засовываем.

Остальные ребята закатились в истерическом хохоте.

Когда они вернулись на вечеринку, там уже не ощущалось прежнего единения. Вечер был прохладным и грустным, народ переместился в дом. Сигаретный дым впитывался в телесного цвета занавески миссис Робертс и набор мягкой мебели того же оттенка. Неспешная и небрежная игра в карты, для которой требовался общий кувшин с неведомым пойлом и немыслимый уровень координации движений, захватила больше половины гостиной, а оставшаяся часть превратилась в жаркий и потный танцпол. Гет взял себе в холодильнике пиво, скрутил сигарету. У него складывалось впечатление, будто все медленно раскручиваются спиралью от единого центра, каковым являлся кувшин с пойлом: коричневатая липкая жидкость стала пульсирующим сердцем вечеринки – тем, что объединяло их всех. Он безмятежно бродил среди последовательности разрозненных сценок и чувствовал себя замечательно. Группы людей, которых он знал всю жизнь, окликали его, прикладывались к его самокрутке, тянули его к колонке потанцевать. Одна девчонка поставила Ди Энджело и захотела пообжиматься с Гетом. Он был только рад ей подчиниться.

– Элери, Меган не видела? – Но тут его рука оказалась на заднице Элери в коротко обрезанных джинсовых шортах, и мысль о Меган снова улетучилась.

Позже в саду Гет обнаружил Тала: тот сидел с Газом Райли на плиточном полу внутреннего дворика – они что-то разложили на выпуске «Книги рекордов Гиннесса».

– Меган никто не видел? Надо у нее спросить, может, она присоединится.

– А потом присмотрись к той китайской женщине с охренительно длинными ногтями. Это просто снос башки.

Когда Гетин снова пошел на кухню за пивом, Элери стояла, прислонившись к кухонной столешнице.

– Ты слышал? – спросила она. – Говорят, только что заходила соседка, грозилась вызвать полицию.

– Ого. Ну и ну. Но ведь в итоге они никогда никого не вызывают, правда?

– Не знаю. Скотт в шоке. Похоже, старуха реально в ярости.

– Хм, – Гет пожал плечами, стряхивая с себя эту информацию, и потянулся за Beck's в глубине холодильника, там бутылки были самыми холодными. – Ты Меган случайно не видела?

Элери оторвалась от столешницы и ухмыльнулась.

– Видела. Она пошла за ворота с Джейми. Слушай, я знаю, что вы с ней друзья, но как-то я за нее волнуюсь. Ведь она же позавчера вечером куда-то типа с Райаном ходила. Ты бы поговорил с ней.

Гетин поддел зажигалкой пробку на бутылке.

– Лер, а какого хера тебя-то все это касается?

– Господи, Гет, да чего ты. Я просто к тому, что пойдут разговоры всякие, знаешь. Я как лучше хотела.

Толпа, собравшаяся в прихожей, пульсировала волной назревающего скандала.

«Слушайте, а правда, может, сделаем музыку потише?» «Скотт попросил всех избавиться от запрещенки, слышал?» «Ну вообще-то правильно». Гет пробрался ко входной двери, отвечая людям то кивком головы, то словами: «Ага, я на секунду». Он подумал, что, по крайней мере, надо пойти и проверить, все ли нормально с Мег. Когда он видел ее в последний раз, она уже неслабо нажралась. Сквозь матовое стекло веранды сад перед домом выглядел пустым, и, когда Гет шагнул на подъездную дорожку, ничего другого, кроме невнятного гула голосов в доме, слышно не было. Глухой бой басов. Раскат смеха. Звуки за воротами он распознал не сразу: там кто-то сбивчиво дышал. Громко шмыгнул.

– Меган? – окликнул он.

– Я в порядке, – заявила она, когда он вышел за ворота.

– С виду не скажешь.

Она отодрала себя от соседских ворот и потерла глаза.

– Где Джейми?

– Откуда я знаю?

– Элери сказала, она видела, как ты пошла сюда с ним.

– А, ну конечно, куда ж без Элери.

Мег закрыла глаза, и у нее затряслись плечи.

– Эй, Меган? Что такое?

Он шагнул к ней, обнял – и почувствовал, как в его объятиях она вся разом обмякла. Заплакала.

– Мегг, что случилось? Что с тобой?

– Ох, Гет, вышло так плохо, – прошептала она. – Я такая идиотка.

– Да что случилось-то? – Он сжал ее крепче. Почувствовал, как в висках что-то застучало, предупреждая вспышку ярости. В висках, а еще в челюсти и в горле.

– Мы с Джейми, типа, друг на друга весь вечер смотрели. Я такая дура. А потом вышли вдвоем сюда, хотели вместе выкурить по самокрутке. Он пытался уговорить меня уйти с вечеринки и поехать с ним на красные камни, но мне как-то не хотелось. Знаешь, такое было нехорошее предчувствие. Потом мы начали целоваться, и он захотел пойти в гараж. А я сказала, что в гараж не надо, и тогда он стал очень настаивать.

Гет выпустил воздух через ноздри.

– Что дальше?

– Я не хотела его злить и сказала, что схожу с ним в «Тексако» – просто прогуляться: он все время говорил, что хочет прогуляться.

– Так.

– Как же все глупо. Я в порядке, просто ужасно напилась.

– Меган.

Она вздохнула.

– Ну и вот пошли мы с ним по дороге, а потом там, где поворот на Тин-и-Парк, он вдруг такой… – Она замолчала и прикусила губу.

Гет прижал ладонь ко лбу и сильно надавил.

– Он что-нибудь с тобой сделал?

Она закрыла глаза и покачала головой.

– Нет. Ну то есть он попытался, довольно агрессивно. Но, типа, в конце концов до него дошло. Вот только потом он начал говорить всякие жуткие вещи. Вел себя как скотина. Ладно, ерунда. Я просто в стельку.

– Ясно. – Гет ощущал собственный пульс сильнее, чем обычно. – А сейчас он где, не знаешь?

– Нет. Гет, ты плюнь на это, ладно? Мне, наверное, просто домой бы.

Изогнутый ствол единственного уличного фонаря дрожал, будто жар, поднимающийся от асфальта. Гет услышал, как собственные губы сплюнули ругательство.

– Ты не мог бы просто проводить меня до дома?

– Постой здесь, ладно? Я сейчас вернусь.

– Гетин.

Он нашел Джейми во внутреннем дворе и сразу почувствовал, что кончики пальцев наливаются яростью – как будто он хочет его убить. Гета слегка передернуло, когда он осознал, что желание убить Джейми кажется ему правильным. Он в три гигантских шага пересек двор и оказался перед Джейми. Тот поднял на него угрюмый взгляд.

– Какого хера те надо?

Гет провел языком по передней поверхности зубов. Покачал головой.

– Че, нарываешься?

Гет улыбнулся:

– Ага, нарываюсь, мать твою.

Ни мальчики, ни воодушевленная толпа, собравшаяся на них посмотреть, не увидели, как по газону скользнул синий свет, и не зафиксировали у себя в мозгу, что музыка внутри умолкла и раздался резкий хлопок. Коллективное осознание произошло с секундной задержкой – и собравшиеся тут же расступились. Гетин не понимал, что происходит, пока полицейский не защелкнул ему руки за спиной. Пока не почувствовал, как челюсть обожгло болью. Костяшки пальцев горели и гудели.

– Надо бы вам поостыть, парни. А ну, – прохрипел полицейский.

Джейми корчился на плитке двора и скулил, хотя всего несколько секунд назад его руки сжимали горло Гетина. Гет сплюнул в траву. На вкус – будто полный рот ржавчины.

– Эй. Я сказал успокоиться, это непонятно?

– Да пошел ты на хрен.

– Что-что? Что ты сказал?

– Я сказал…

Он почувствовал, как пальцы полицейского еще крепче сдавили ему локоть.

– Обыщи его, – подсказал коллега через голову Гета. – Если при себе что имеется, упрячем его. Напугаем как следует.

* * *

В два часа ночи вошел полицейский и разбудил Гетина.

– За тобой дядя пришел. Вставай.

– Дядя?

Полицейский повел Гетина по коридору и дальше – к столу дежурного. Йестин стоял чуть в отдалении, руки в карманах, взгляд устремлен на дверь.

– Тупой засранец, – буркнул он вместо приветствия.

– Что ты тут делаешь? Я звонил Данни в Глан Ллин.

– Вечер пятницы. Братец твой не в форме. Тебе повезло, что он позвонил мне, а не вашей мамаше.

– Простите, что вас побеспокоили в такой поздний час, мистер Томас, – сказала женщина в полицейской форме.

Йестин откашлялся.

– Плевать. Только давайте побыстрее, ладно?

Гетин видел, что дядя старается не смотреть на женщину-полицейского. Что-то не так было с его голосом, и держался он дерганно. Когда вышли из участка, Гет почувствовал, что нервная энергия валит от Йестина, будто пар, поднимающийся над кипящей водой.

– До дома тебя подвозить не буду, – буркнул Йестин, когда подошли к его «Ленд-Роверу». – Прогуляешься – тебе полезно.

– Ага. Ясно. Ну правильно. – Гет сковырнул с подбородка, прямо под губой, чешуйку запекшейся крови. Запустил обе пятерни в волосы. – Извини, что так вышло, – проговорил себе под нос. – И, ну, знаешь. Спасибо.

Холодный меловый свет фонаря выбелил лицо Йестина. Оттенил кожу немного в зелень. Показалось, что его сейчас вырвет.

– И это, Гетин… – сказал он тихо.

– Да?

Йестин коснулся запястья племянника, и Гет только сейчас заметил, что руки у дяди дрожат. Йестин медленно сжал пальцы, сдавил Гетину запястье. Тот поморщился.

– Больше никогда – никогда – не впутывай меня ни в какие дела с полицией. Ты понял? Никогда.

Вербное воскресенье, 1980

Йестин торчал в камере уже час или два, и наконец дверные петли дернулись. Опять эта баба-полицейский. Робертс? Смит? Забыл, как фамилия. Разговаривала с ним по-валлийски – уже кое-что – и попросила следовать за ней. Он чувствовал себя отвратительно грязным, до тошноты. Она провела его по длинному коридору, скрипя по ламинату уродливыми полицейскими туфлями. Ну и страшная же форма полагается этим женщинам-полицейским. Сразу и не скажешь, что под этой негнущейся синтетической юбкой скрывается телочка. В конце коридора женщина распахнула одну из дверей, постучав по панели из матового стекла. Указала на пустой пластиковый стул и вышла.

– Йестин Томас?

По ту сторону стола какой-то гад в штатском. Стрижка ежиком. Привлекательный, если вам нравятся мачо, у которых плечи надуты многочасовыми тренировками, а глазки – поросячьи, цвета воды, в которой мыли посуду. Йестин злобно выдвинул себе стул.

– Я не стану разговаривать с вами без переводчика, – сказал он на безупречном английском. Когда Гад в Штатском заговорил, Йестин уловил северный акцент. Манчестер? Йоркшир?

Гад ухмыльнулся.

– Не в ваших интересах посвящать кого-либо в то, о чем мы будем говорить, мистер Томас.

Йестин качнулся на задних ножках стула. Ему был двадцать один год. Хорош собой. Нахален. По-прежнему пьян – в достаточной мере, чтобы фонтанировать самоуверенностью даже в сложившихся обстоятельствах. Гад в Штатском щелкнул костяшками пальцев, как актер в плохом фильме про копов.

– Во сколько тебя доставили? В час ночи? В два? Впервые за решеткой?

Он пожал плечами.

– Драка, – продолжал Гад. – Порча имущества. Попытка нападения на полицейского…

– Ой, да ладно. Я его даже не ударил.

– Потому что был настолько пьян, что умудрился промахнуться. Но попытку очень даже предпринял. Не говоря уж о словесных оскорблениях.

Йестина опять обожгло гневом – точно так же, как и там, на тротуаре у «Подвалов».

– Словесные оскорбления? – возмущенно переспросил он. – Это я его оскорблял?! Да этот гребаный Sais обозвал меня деревней. Он же меня явно провоцировал!

Гад в Штатском улыбнулся.

– Забавно: больше никто из полицейских не слышал, чтобы констебль Тейлор использовал подобные выражения, ну а ты-то был в состоянии алкогольного опьянения. Я полагаю, мои коллеги провели тест на алкоголь в крови, когда тебя доставили в участок. А ты мастер набраться, а?

Йестин провел языком по щеке изнутри.

– Так или иначе, ситуация складывается не очень, старик. Довольно серьезные нарушения закона страны.

– Ddim fy nghyfraith i. A ddim dy dir di, – сплюнул он. – Не мой закон. И не вашей страны.

Гад в Штатском пропустил его слова мимо ушей.

– Штраф тебе грозит неслабый. А может, еще и срок – зависит от того, захочет ли мистер Оуэн подать в суд.

Хренов Дьюи Оуэн. С этого все и началось. «Подвалы». Дверь на вход уже закрыли. Йестин пошел отлить, а когда вернулся, хренов Дьюи Оуэн докапывался до Хайвела. А может, это Хайвел первый начал. Но в любом случае не годится ведь просто стоять и смотреть, как бьют твоего дружка, правильно? С этим надо что-то делать, к тому же Хайвел такой, типа, совсем мелкий. А Дьюи Оуэн – тот еще бычара. Размером примерно с отхожее место во дворе.

– Ну так что, может, наконец скажешь чего-нибудь?

– Я даже не знаю, кто вы такой. С чего мне с вами тут откровенничать?

Гад в Штатском улыбнулся нижней половиной лица.

– Послушай, – сказал он, – по-моему, наши отношения завязываются не лучшим образом.

Он повертел башкой, нарисовал ею в воздухе круг.

– Ты анекдоты любишь?

– Анекдоты?

– Слышал про парня, который пришел на вечеринку с шапочкой выпускника на причинном месте?

Йестин соизволил изобразить на лице вялый интерес.

– Хозяин наливает ему выпить и говорит: «Здоро́во, Пит. Не пойму, чего у тебя за костюм-то?»

Гад в Штатском расплылся в улыбке:

– А Пит отвечает: «Хрен знает!»

У Йестина дрогнули губы. Дошло не сразу, но анекдот неплохой.

Гад в Штатском, наконец вдоволь отхрюкавшись, сказал:

– Я подумал, вам понравится какая-нибудь похабная хохма, мистер Томас, с вашей-то страстью к противоправной диссидентской деятельности.

– С моей страстью к чему? – переспросил Йестин.

Полицейский проигнорировал вопрос.

– Может, я уже представлюсь? Называй меня Клайвом, окей? И я совсем не пытаюсь идти на конфликт. На самом деле мне было бы интересно тебя послушать: ты наверняка знаешь много всего ценного.

Йестин опять качнулся на стуле.

– Ага.

Клайв в Штатском встал. Прошел через комнату к двери. Выглянул в окно.

– Например, я тут все думал: интересно, насколько близко ты знаком с Эвионом Уильямсом из Порт Мэдока?

– Это называется Порт Мадог. А не Порт Мэдок.

Клайв ухмыльнулся.

– Ну а как насчет мистера Уильямса?

Сколько Йестин знал Эвиона, тот никогда не называл себя Уильямсом. Как и многие ребята в их компании, он отказался от английской фамилии в пользу среднего имени – Уин. Эвион Уин – вот какое у него было бы имя, не припрись в Уэльс чертовы англичане и не переверни они все с ног на голову. Так что Йестин ответил вполне честно:

– Никаких Эвионов Уильямсов я не знаю. К сожалению.

Гад в Штатском вытаращил глаза.

– Ну хорошо. Давай по-другому. Как насчет девушки Уильямса? Хорошенькая такая телочка. Рыжая. Ангарад Джонс. Ее ты, видимо, тоже не знаешь, да?

Вообще-то это Ангарад познакомила Йестина с Эвионом – в тот единственный раз, когда он случайно встретил ее прошлым летом на фестивале Maes после того, как сто лет не видел. Она была из И-Вро-Гимрайга, они с Эвионом оба были родом оттуда, с полуострова Ллин. Она играла на арфе, Йестин помнил ее с тех пор, как она выступала на Эйстедводе[19], когда он был маленьким. У него самого тогда был чудесный голос – пока не сломался и не растерял всю магию.

– Не-а, не припоминаю такой.

Гад в Штатском крякнул.

– Вот забавно. То есть вы ни разу не пересекались на сборищах ВСРД[20], на которые ты частенько заглядываешь?

Йестин не отводил взгляда. Да ну на хрен.

– Не знал, что миссис Тэтчер запретила гражданам иметь собственные политические пристрастия.

Даже просто произнеся эти слова, Йестин уже почувствовал себя немного Эвионом. Политические пристрастия. Йестин бывал на встречах Валлийского социал-республиканского движения всего два раза и не горел желанием когда-нибудь прийти туда снова. Ему хотелось, чтобы все вокруг горело синим пламенем. Хотелось действовать. Хотелось все к чертовой матери разнести, а не раздавать долбаные памфлеты и разговаривать про гребаного Троцкого и «иностранный капитал». Он-то ходил на эти встречи, потому что представлял себе коктейли Молотова и бомбы с гвоздями. В новостях на HTV про них рассказывали именно это. И никто не упоминал муть про «английский империалистический гнет» и «интернациональное социалистическое братство». На Чили и Южную Африку Йестину было насрать с высокой колокольни.

– Мы с вами встречались где-то в городе? – спросил он.

– Нет, я не отсюда.

– Ха. Тогда откуда же вам известно, что я бывал на этих встречах?

Клайв улыбнулся.

– Это моя работа – оберегать страну от диверсантов, которые представляют угрозу ее безопасности. Мы знаем практически все, мистер Томас.

– Ну, видимо, не все, иначе знали бы и то, что я уже чуть ли не полгода не был на этих клоунских сборищах революционеров.

Клайв в Штатском рассмеялся, отчего розовенькая кожа на его голове натянулась и засияла в едком свете продолговатой лампы, висящей наверху. Вышло даже зловеще. Наконец успокоившись, Клайв сказал:

– Ну что ж. Жаль, что у вас нет связи с Эвионом Уильямсом, потому что нам очень нужно получить о нем кое-какие сведения. Очень-очень нужно.

– Это вы к чему?

– А вы как думаете? – Клайв направился обратно к столу. Сел.

К горлу снова подступила тошнота.

– Вам такое вообще разрешается?

– Мистер Томас, речь идет об общественной безопасности. Мне разрешается практически все.

Йестин шумно втянул воздух через зубы. Облокотился о стол.

– А, понятно. Ну что же, мистер, неплохая попытка, но, хоть я и считаю, что вся эта байда про социалистическую республику – хрень собачья, стучать англичанам на своих я не стану, понятно?

Клайв медленно кивнул, будто в буквальном смысле пережевывал то, что сказал Йестин.

– А вы там у себя на ферме, я смотрю, бешеные деньги заколачиваете, да? И зарплату, похоже, впрок откладываете? Потому что вы понятия не имеете, какой штраф вам грозит за нападение на констебля Тейлора.

– За попытку нападения, раньше вы так говорили!

– Разве? Что-то не припомню. Ну вы же понимаете, в таких вещах все очень неоднозначно… Если согласитесь с нами сотрудничать, мы сможем сделать так, чтобы обвинение попросту исчезло, – Клайв сделал паузу: – Ну, то есть, если, конечно, вы в этом заинтересованы. Ясное дело, вас никто ни к чему не принуждает.

Йестин закрыл глаза. Левая щека, куда Дьюи послал свой хук, болезненно пульсировала.

– Ну и конечно, есть еще кое-что, – со вздохом произнес Клайв. – Раз уж деньги для вас не проблема.

Йестин открыл глаза. Полицейский бросил на него исполненный страдания взгляд, как будто происходящее не доставляет ему ни малейшего удовольствия (хотя было очевидно, что еще как доставляет).

– Я как раз думал, что у вас-то в этом плане никаких трудностей не возникнет, ведь я слышал от коллег, что вы очень предприимчивый молодой человек.

– Чего?

– Вот только удивительно, конечно, почему вы решили, что вам это так просто сойдет с рук. В таком маленьком городке! Вы ведь наверняка знаете, как быстро распространяется подобная информация.

Йестин понял, о чем он. К горлу опять подкатила тошнота. Да нет, этого просто не может быть! Как вообще мог полицейский про такое узнать?

– Вы, наверное, считаете, что здорово всех провели, но моим коллегам известно о вашем небольшом бизнесе, мистер Томас. Мы просто ждали подходящего момента, и вот теперь я думаю: а не настал ли он прямо сейчас – этот самый момент?

– Я не делал ничего противозаконного. Они не запрещены, – сказал Йестин – и тут же об этом пожалел.

Клайв смерил его удовлетворенным взглядом. Уж кто-кто, а он понимал, что фраза «Они не запрещены» почти приравнивается к признанию вины.

– Загвоздка в том, что продавать грибы в том виде, какими их создал Господь Бог, действительно не запрещено. А вот торговать ими в приготовленном виде – запрещено.

Йестин чувствовал, как воинственное самодовольство покидает его. Это наверняка она. Опять стало тошно. Ведь она сама его на все это и подсадила.

– Я не наркоман, – проговорил он. – Я никогда ничего не принимал.

Клайв медленно кивнул.

– Вы же понимаете, что за это полагается уже не просто штраф? – Внезапно с его лицом что-то произошло – оно как будто смягчилось. Он протянул Йестину стакан воды. – Вот, хлебните. А то выглядите вы не очень.

Йестин послушался и с усилием сделал глоток. Клайв ободряюще кивнул, а потом произнес с отеческим смешком, как будто предшествующего разговора вовсе и не было:

– Вам сегодня надо побольше воды, учитывая, сколько вчера было выпито.

Он опять одарил Йестина фальшивой улыбочкой. А тот осушил стакан и едва не выблевал все обратно.

Йестин перебирал одно за другим события вечера, как перебирает ребенок коллекцию игрушечных солдатиков. Закат. Он сидит в «Фольксваген Джи-Ти-Ай», которую остановил на придорожной площадке недалеко от Бонта. Застегивает ширинку. Делает радио потише. Хав на пассажирском сиденье натягивает джинсы и говорит ему – так, между прочим, – что у нее двухнедельная задержка. Он высаживает Хав у дома ее родителей в Клодде, ловит смутное впечатление, будто опускающийся за холмы безупречно-белый закат создает прореху в обзоре, отчего прямо перед собой вообще ничего не видно. В «Кабан» с кем-то из ребят, потом в «Перья» и наконец – в «Подвалы». Пинт выпито столько, что все происходящее сводится к шутке. Вот он сжимает мясную шею Дьюи Оуэна. Вот заявляется полиция. Крысиная рожа Лири обзывает его валлийской деревней. Задержка две недели. Они не предохранялись всего один раз. Она тогда сказала, что можно: у нее только-только прошли эти дни. В голове в ту же секунду помимо его воли возникло и моментально исчезло лицо художницы из Тауэлвана. Чертова сука.

Он медленно выдохнул.

– Что конкретно я должен буду делать?

2016

Когда Прия и Робби наконец уехали, Гетин вернулся на причал и сел на прежнее место. Время подбиралось к полудню, неподвижный воздух накачивался жарой. Гетин подумал, что, может, если сесть у самой воды, удастся немного отдышаться, но волны жары, казалось, накатывали прямо с поверхности озера. Зной стоял противоестественный. Пот катился струйками по спине, и ладони тоже были хоть выжимай. Он опустился на деревянные доски причала, но удобно устроиться не получалось. Какое бы положение он ни попробовал, обязательно то рука затечет, то нога, то где-нибудь что-то скрутит, то сведет, то заболит. Тут Гет вдруг осознал, что до какой-то нездоровой степени отдает себе отчет в собственных вдохах и выдохах, и, едва это заметил, как простейшее действие – дыхание – сразу стало для него практически невозможным. Он поднялся на ноги, продолжая сознательно вдыхать и выдыхать. Ведь не могло же здесь стать настолько жарко? Руки дрожали, и, когда Гет поднес их к лицу, голова наполнилась мучительной болью, будто что-то внутри него расширялось, раздвигая череп. Свет стал вдруг чересчур ярким. Надо было срочно перебраться в тень.

В доме ему удалось добраться до прохладной ванной комнаты. Он лег в пустую ванну. Поверхность – холодная и гладкая. Он напомнил себе дышать и, когда наконец удалось немного взять себя в руки, достал телефон и позвонил Мег.

1997

– Не поймите меня неправильно, я рада, что он это устраивает. Я на прошлый Новый год себе всю задницу к черту отморозила в городе.

Данни, который соизволил подбросить их до деревни, состроил гримасу в знак солидарности с Мег.

– Точняк. Такое не забывается.

С тех пор как старший брат Гетина сошелся с Нией и переехал на ферму, он преисполнился религиозного энтузиазма и стал невыносимо скучным. Гетин представлял себе, как они вдвоем лежат, свернувшись клубочком, на диване, который достался им в наследство от бабули, и встречают Новый год с ужином перед телевизором. В это время год назад Данни блевал на парковке регбийного клуба. С одной стороны, Данни был теперь под каблуком у жены, но с другой (Гетин не мог об этом не думать) – много и плотно общался с Йестином. А такое у кого угодно отобьет желание пить.

Меган продолжала:

– В общем, я, типа, эгоистично радуюсь. Но Тал, конечно, вообще без мозгов. Дан, ты бы видел их дом. У них там столько классных вещей. Он прямо напрашивается на неприятности.

Гетин, сидя на заднем сиденье, наклонился вперед. Было так холодно, что, заговорив, он увидел собственное дыхание между подголовниками.

– Меган, bach[21], расслабься. Это вечеринка. Тебе понравится. Уж лучше к Талу, чем целоваться под куранты с каждым встречным в городе, а потом пытаться пробиться в клуб.

– Мне просто не по себе из-за Дэвида и Марго, понимаешь. Я их встретила перед Рождеством, и мне было заранее так стыдно…

Дэвид и Марго Йейтс проводили период между Рождеством и Новым годом у старых друзей в Лондоне. Талиесин и Олуэн думали, что их тоже пригласят, и планировали какой-то порочный урбанистический Новый год с детьми лондонских друзей (более взрослыми, шикарными и искушенными). Когда Марго сообщила им, что их не пригласили, Талиесин и Олуэн в отместку задумали вечеринку.

– Гет просто хочет подцепить какую-нибудь красотку, да, Гетин?

Он улыбнулся.

– Я люблю знакомиться с новыми людьми. Я дружелюбный парень.

Вечеринка, которая уже достигла крайней степени веселья (и это при том, что проводилась она в доме, а не во дворе), имела восхитительный бонус в виде незнакомых людей. В сентябре Олуэн ушла из местной школы и поехала учиться в интернат где-то в Чешире – с форменными пиджаками и латынью.

– На полной стипендии, – предупреждая вопросы, защищался Талиесин.

Иногда у Гетина складывалось ощущение, что он переспал уже со всеми хотя бы отдаленно интересными девушками в городе. Ему не терпелось расширить горизонты.

* * *

Олуэн пригласила трех подружек. Одна была похожа на лошадь, вторая весь вечер ни на шаг не отходила от парня по имени Джереми, а у третьей была бритая голова, но к ней Гет решил присмотреться, поскольку услышал, как лошадь (по имени Аллегра) посмеивалась над бритоголовой за то, что та «любит ребят из простых».

Когда они приехали, Талиесин уже напился.

– Сам не понимаю, как она меня на это уговорила, – проговорил он, глотая Heineken. Он имел в виду сестру. – Ей-то с ними не жить. А я теперь в дерьме по уши.

Гетин вынул из-за уха самокрутку и воткнул в разинутый рот Тала.

– Покури. Расслабься, чувак. Все будет нормально. Крис Эдс принесет то, что тебя точно успокоит.

– Гетин, мне нельзя. Черт, дверь. Люди вообще когда-нибудь кончатся?

Кухня, где они стояли, уже была набита до отказа.

Олуэн сидела в гостиной в окружении свиты анемичных мальчиков аристократического вида, а народ напился уже настолько, что толпа начала просачиваться в сад – несмотря на минусовую температуру – и на верхний этаж.

– Может, перестанешь уже из-за всего париться? Лучше расскажи мне все, что знаешь про Шинейд О'Коннор.

– Извини, про кого? – не понял Тал.

– Ну, та, подружка твоей сестры. Лысая.

– Фиби? Слишком повернута на себе. Да они тут все такие. Голову побрила, чтобы из школы отчислили, и назвала это, блин, «жестом солидарности»… Вот Аллегра – ничего, но она, по-моему, тори.

– Ну нет, старик, спасибо, на ней разве что барьеры брать в погоне за лисами.

– Твою мать, Гет, ну нельзя же так о девушках.

– О девушках нельзя, а вот о тори – очень даже можно.

Тал оперся о кухонный стол, грязь на котором была сейчас липкая, алкогольная и ничуть не походила на тот очаровательный художественный беспорядок, который был свойственен неряшливому, богемному царству Йейтсов. Он глубоко втянул носом воздух. Гет услышал, как в гостиной группа парней (он подозревал, что это те самые мажоры) загорланили припев «Come on Eileen»[22] и заглушили кассету со сборником, который так скрупулезно составлял Талиесин. Раздался женский визг. Кто-то сделал музыку погромче.

– Как там, кстати, твоя сестра? Я не видел ее с тех пор, как она уехала – малышка Олуэн одна против страшного серого мира. Она мне сейчас пригодилась бы – познакомила бы с Шинейд.

– Фиби.

– Чувак, тебе надо выпить, вот что. Как насчет того дорогущего виски, которое ваш отец хранит в мастерской? Вот это я понимаю – нормальное начало вечера.

– Это виски для всех под запретом. Господи. Вход в мастерскую тоже для всех под запретом.

Тал прикончил Heineken и поежился. Швырнул банку в раковину.

– А, ладно, разве что только нам с тобой. Может, мне правда именно это и надо.

– Вот! Такой рождественский настрой мне по душе!

* * *

После крепкого холода мастерской гостиная показалась сущим адом. Гет сбросил куртку и свитер. Пригладил волосы. Почувствовал, как сам собой задергался подбородок под вступительные такты «Beetlebum»[23], рвущиеся из колонок. Внутри приятно звенело. Тала он оставил в саду с парнями классом младше, Мег тоже была там с каким-то эстетствующим типом из новой школы Олуэн. На Меган вечно западали всякие эстетствующие гондоны. В ней было что-то от апатичных певиц психоделического рока, а одевалась она, как Баффи – истребительница вампиров: в кожу и сапоги до колен. Когда она пела с группой Тала в пабе, на нее облизывались буквально все. Гет смотрел, как старые мужики – чьи-то отцы – таращатся на Мег сквозь дымную завесу так, будто там на импровизированной сцене какая-нибудь Памела Андерсон, а не девочка-подросток в мартинсах и связанном крючком свитере, поющая «Black Velvet»[24]. Ну да. Что уж там, Гет бы и сам не прочь. Но он, ясное дело, не мог – только не с Меган. Подумав об относительной привлекательности Меган, он опять вспомнил о той, бритоголовой. Вон она, стоит у камина и разговаривает с Давом Парри. Личико хорошенькое и убойное тело, и в прическе этой есть как будто что-то крутое. Она хихикала на шутки Дава, прикасалась к его груди сквозь майку футбольного клуба «Эвертон». Подружка-лошадь играла роль третьей лишней и стояла с таким лицом, как будто говна поела. Надо придумать, как бы остаться с Шинейд с глазу на глаз.

Для начала Гет решил пойти на кухню и взять пива, и вот тут-то, проталкиваясь сквозь толчею к холодильнику, он наконец увидел Олуэн. Застыл посреди комнаты. Свои темно-блондинистые волосы она сгребла наверх, обнажив шею и плечи. Из одежды на ней было что-то шелковое – типа платья, но больше похоже на ночнушку; там еще были такие хлипкие бретельки, ничего не стоит сдернуть одним пальцем. Ключицы. Гет раньше никогда не обращал внимания ни на чьи ключицы, но сейчас стоял и таращил глаза на ключицы Олуэн – и чувствовал себя точь-в-точь как в те времена, когда начал курить сигареты, но еще не успел к ним привыкнуть: голова кругом и осознаешь опасность и риск. Сглотнул. Раскрыл рот, чтобы произнести ее имя, и, едва произнес, какой-то не знакомый ему тощий пацан – гондон с пижонской челкой и в джинсовой куртке «левайс» – приобнял Олуэн своей дорого одетой рукой и поцеловал ее в макушку. Гет собрался было отвести глаза, но в этот самый момент она поймала его взгляд. И смотрела на секунду дольше приличного. Она улыбнулась, и он уловил в этом что-то – какую-то взаимность, даже немного сообщничество.

Гет раздумал идти за пивом. Надо было срочно поговорить с Мег.

Меган по-прежнему была во дворе с художником из новой школы Олуэн, который втирал ей, что хотел бы когда-нибудь ее написать. «Да пошел ты», – пробормотал себе под нос Гет.

– Мег, – сказал он, крепко ухватившись за ее плечи, – надо поговорить. Извини, чувак.

– Что ты делаешь? – зашипела она, когда он потащил ее в сторону.

– Спасаю тебя. Я в жопе.

– Уже? Что ты успел натворить? Мы же тут не больше часа!

– Нет, я ничего не натворил. Просто я пропал. Влюбился в Олуэн.

Мег уперлась ногами в землю, и он больше не мог ее тащить.

– Олуэн? Гетин, ты что, совсем?!

Он изо всех сил вдавил ладонь себе в лоб.

– Мег, ты ее вообще видела?

– Да, я ее видела. Как была хрен знает что, так и осталась.

Меган ненавидела сестру Талиесина с тех пор, как та поправила ей произношение фамилии художника, о котором Мег готовила экзаменационный проект по искусству, – и сделала это в присутствии Марго. Какой-то французский чувак, который любил балерин и в чьей фамилии, оказывается, в отличие от Лас-Вегаса, буква «с» в конце не произносилась и ударение ставилось на последний слог.

Она над ним смеялась.

– О Боже, Гет. Бедный. Ну ты даешь!

– Я пропал.

– Гет, не обижайся, но Олуэн Йейтс тебе не заполучить. Она себя слишком высоко ценит. Считает, что она лучше нас. Выбрось ты ее из головы.

Он вдавил костяшки кулаков себе в глазницы.

Она вздохнула.

– Знаешь, кто тебе нужен? Крис Эдс.

– Что?

– Гетин, ну слушай, ведь сегодня Новый год! Пойдем поищем Криса.

В гостиной между песнями, которых Талиесин напиратил для своего CD, звучали обрывки джингла Radio One. Гетин планировал быстро свалить, как только они убедятся в том, что Криса – и таблеток – нигде нет. Ему не было никакого интереса смотреть, как девушки танцуют под Эрику Баду. Он влюбился в Олуэн, он погиб.

Мег пошла за ним вверх по устланной ковром лестнице и дальше – сквозь толпу людей, выстроившихся в очередь к туалету.

– Загляни в комнату Тала, – сказала она, а когда и там оказалось пусто: – В родительскую спальню?

В комнате Марго и Дэвида ни Гет, ни Мег никогда толком не бывали, но знали по запретным взглядам украдкой в приоткрытую дверь, что спальня у родителей Тала впечатляющая: переоборудованный бывший чердак с присоединенной ванной комнатой, какие бывают у родителей в американских телесериалах. Они поднялись по крошечной лесенке. Дверь была закрыта. Меган беззвучно ее толкнула, и они оба увидели это одновременно: на другой стороне комнаты, в дверном проеме пресловутого персонального санузла, опираясь о край ванны, стоял Крис Эдс с закрытыми от наслаждения глазами. Перед ним стоял Талиесин.

– О Боже…

Меган вдавила ногти Гетину в запястье и потащила его обратно вниз по лестнице. На нижней ступеньке она уселась и его усадила тоже. Несколько бесконечных секунд они сидели, не произнося ни звука.

– Гетин, мы ничего не видели, – сказала она наконец.

– Мег…

– Если он захочет нам рассказать, он нам расскажет. А мы будем сидеть тут, пока они не спустятся.

Гетин ругнулся и прислонился головой к перекладине лестницы.

– И ради Бога, веди себя нормально, когда они спустятся.

– Жалко, выпить нечего.

Меган улыбнулась.

– Я думала, ты уже пьян любовью после сцены с Джульеттой на кухне.

– Мег, ты не видела, как она на меня посмотрела. Между нами что-то произошло, я клянусь.

Гет снова вспомнил ее глаза. Он ведь не идиот, не двинутый какой, он ведь не говорит, что вся комната будто там расступилась или что-нибудь такое, – хотя вообще-то да, она расступилась, растаяла. Но в том, как Олуэн на него посмотрела, определенно был подтекст. Он подумал об этом, и его передернуло, как старую машину, когда ключ поворачивается в замке зажигания.

1998

– Savage Garden? Только не это.

– Это сборник. Там дальше другие будут.

Наступил июнь – и вместе с ним свобода. Последний экзамен они сдали на прошлой неделе, а работу на стройке Гетин начнет только в конце июля. Это лето – возможно, из-за того, что Мег требовала относиться к нему именно так, – ощущалось жутко значительным. Талиесин в сентябре переезжал в Лондон – учиться. Мег ехала изучать искусство в Рексам, а Гетин утешал свою внезапно исполнившуюся честолюбия мать, заверяя ее в том, что подаст документы в университет на будущий год. Он уже начинал подумывать о том, что ему вообще не следовало оставаться в школе два последних года. Из-за них у Фионы в голове стали роиться всякие идеи насчет того, что она теперь называла его будущим.

Сидя на пассажирском сиденье, он наклонился вперед, чтобы промотать песню. Меган оттолкнула его руку.

– Знаешь, тебе необязательно ехать со мной! Мог бы сесть на автобус. К завтрашнему дню добрался бы.

Он положил отброшенную руку Мег на ляжку и ущипнул ее.

– Гет, не беси меня!

Он подмигнул.

– Закурить можно?

– Нет, в моей машине тебе курить нельзя.

– Это не твоя машина, а твоего брата.

Она изобразила возмущение.

– Iesu mawr. Не думал, что, когда тебе дадут права, ты станешь такой автомобильной фашисткой.

Меган покачала головой обрезку собственного отражения в зеркале заднего вида – она смотрелась в него, чтобы накраситься: какой бред, думал Гет, они ведь едут в Койд-и-Григ, просто чтобы, сука, искупаться. Мег улыбалась.

– Гет, не нагнетай, – сказала она, переключая передачи и задним ходом пятясь от его дома.

Когда они выехали из города и покатили по петляющей трассе, он не выдержал:

– Слушай, ну здесь-то можно ехать хотя бы на пятидесяти! Ну давай, Мег, ногу в пол!

Она поджала губы.

– Когда я в последний раз проверяла, водительские права были у меня, а ты экзамен завалил.

Гет поморщился:

– Ну спасибо.

У него еще не зажила на душе рана после недавнего провала: не смог получить водительские права. Водить он научился на ферме еще малышом, когда едва начал дотягиваться до педалей трактора. Для него была оскорбительна даже сама необходимость сдавать экзамен.

– Просто этот тип был расистом.

– Расистом? – переспросила Мег.

– Я спросил у него, могу ли я сдавать экзамен на валлийском.

– Не-е-ет.

– А вот и да. Надо было написать в Cymdeithas yr Iaith[25].

– Гетин, да ты же говоришь на английском языке. Мы даже сейчас друг с другом говорим на английском.

– Ah bechod[26]. Да куда там хорошенькой Saesnes[27] вроде тебя понять наше положение!

– Не смей называть меня англичанкой!

Он ухмыльнулся. Гетин физически страдал от того, что едет на пассажирском сиденье рядом с Меган.

– И вообще. Ты не сдал просто потому, что понтовался и вел себя как засранец: не пользовался зеркалами и на перекрестке переключился с четвертой сразу на первую.

Гет закинул ногу на приборную панель.

– Слушай, ну хотя бы вон тот трактор, который выехал от Маккартера, обгонишь? Или слабо?

Она прищурившись посмотрела вдаль на дорогу.

– А это не Йестин?

– Тьфу ты черт. Ну, этот ни за что к обочине не прижмется, так что в какой-то момент его точно придется обойти, иначе так и будешь ехать всю дорогу на двадцати.

Меган нахмурилась. Опустила стекло и сделала несколько расслабляющих вдохов и выдохов. Фермеры удобряли поля навозом, в воздухе стояла вонь. Йестин дорогу не уступал. Он был не из тех, кто испытывает жалость к нервным водителям: их нервозность доставляла ему удовольствие. Когда они наконец свернули к Тауэлвану, Гетин сполз в кресле пониже.

– Ты что, прячешься от него?

– Нет, – соврал он.

– Ага. Просто супер, – пробормотала Меган, когда они обогнули темно-пунцовые буки и из-за деревьев показался дом. – Она, значит, вернулась.

Гетин выпрямился. Под колесами захрустел гравий. В гамаке, натянутом между двух каштанов поперек подъездной дорожки, лежала Олуэн. Она читала толстую книгу, закинув одну руку над головой, чтобы заслониться от лучей утреннего солнца. Из одежды на ней было только бикини. Гет едва различал очертания ее тела, утонувшего в толстом красном хлопке, но уже сам намек на то, что оно существует там, укрытое в складках гамака, сбил все его ритмы – дыхание и удары крови, бегущей по венам.

– Слушай, перестань на нее таращиться. – Меган выключила зажигание. – Господи, ей ведь только того и надо, чтобы на нее обратили внимание. Представляю, что будет, если мусорщики ее заметят.

– Мусорщики по выходным не приезжают.

– Давай-давай, защищай ее. Как будто она нас не видит.

Выбравшись из машины, Меган постаралась как можно громче хлопнуть дверью. Олуэн мягким, неторопливым движением позволила руке опуститься и подхватить парео, свисавшее до травы. Поднять взгляд она не соизволила. Утро словно заново зарядилось энергией.

– Приве-е-ет, – пропела Меган, когда они подошли к крыльцу.

Олуэн села. Толкнула пластиковые солнцезащитные очки в черепаховой оправе вверх по головокружительно безупречной линии носа и усадила в копну волос цвета темный блонд. Она опять выглядела старше, чем на Новый год. Загорелая кожа блестела от солнцезащитного крема, и Гетин живо представил ее податливость под его руками. Он моргнул, пытаясь прогнать картинку. Это сестра Талиесина, и, как неустанно напоминала ему Мег, у него ноль шансов.

– Тебе не холодно? – спросила Меган.

– Да что ты. К полудню будет просто пекло. – Голос стал на тон ниже. Мягче.

Гетин предложил:

– Если хочешь, поехали с нами. В Койд-и-Григ. Мы там в озере хотим искупаться.

– А Тал дома? – спросила Меган.

– Что такое Койд-и-Григ?

– Это закрытая территория в лесу, сразу за городом, там еще такой дом странный. Моя мама за ним присматривает. Там озеро и всякое такое. Мы туда все лето ездим.

– Закрытая территория – в том смысле, что на нее нельзя заходить?

Быстро же она попалась. Он ухмыльнулся:

– Почему нельзя? Ты что – боишься вляпаться в неприятности?

– Ой-ой-ой, – она закатила глаза.

– Пойду поищу Тала, – сказала Мег.

– Я сейчас его позову. И туфли заодно возьму, – сказала Олуэн.

– Наверное, помимо туфель тебе еще что-нибудь стоит взять. Это не до такой степени закрытая территория.

Олуэн улыбнулась.

– Господи, Меган, не будь такой ханжой. Сейчас ведь лето, – «Меган» она произнесла на английский лад: проглотила «а».

Когда она скрылась в доме, Мег проговорила:

– Ну ты даешь. Какие же вы, мужики, идиоты.

– В смысле?

– Ой, слушай, ну хватит, слюни вытри, смотреть тошно.

– Я просто проявил человечность. Ей тут, наверное, ужасно одиноко.

– Да мы для нее вообще никто!

– Ну да. Но что она может с этим поделать?

Меган закатила глаза.

– А сюрприз-то ты все равно сможешь нам показать? Даже если она тоже поедет?

Гет почувствовал тяжесть ключей в кармане джинсов.

– Конечно. Она ведь сестра Тала. Ей можно.

* * *

Дубликат ключа от Ти Гвидра он сделал примерно за месяц до того, как решил отвезти туда остальных, но в одиночку он уже бывал в доме несколько раз. Дом завораживал его с детства, и, прежде чем впасть в стандартную подростковую угрюмость, Гетин постоянно упрашивал Фиону взять его туда с собой. Стеклянные грани дома, его удивительная квадратность, необычный минималистский интерьер из древесины, будто пропущенный сквозь зеленый фильтр и сам напоминавший суть дерева, – все это прижилось в сознании Гета и то и дело всплывало во снах. В мае мама полетела на отдых в Турцию с очередным ухажером, который, как тогда казалось, имел все шансы стать кем-то постоянным. Майк: только-только разведен, вульгарен и родом из Уиррала, в наших краях недавно. Занимает какую-то бессмысленную должность, Гетин так и не понял какую. Водит BMW Z3 с откидным верхом и персонализированными номерами, а это уже за гранью добра и зла. Именно благодаря Майку и его гламурному отпуску за границей Гет получил в свое распоряжение ключ и, в то время еще не осознавая значительности происходящего, завел новую привычку и наполнил свою жизнь смыслом.

Поскольку в тот день Олуэн была там и из-за того, что ее присутствие занимало непропорционально много места в его воспоминаниях об этом событии, она стала ассоциироваться у Гета с домом так, как ассоциируются с какими-то местами или временами года запахи – как, например, запах дикого чеснока на лесной дороге из города в Лланелган раз и навсегда сплавлен с ощущением лета, с его светящейся от накала зеленью.

Талиесин сразу же шлепнулся на переднее пассажирское кресло, и Гет с радостью ему уступил – теперь он мог сидеть сзади, с Олуэн. До Ти Гвидра из городка было всего несколько миль. Машина тут была без надобности, но вождение было таким новым непривычным ощущением, что они все-таки поехали. Гетин сидел в лучах жаркого солнца, которые сверлами вворачивались в салон машины из безоблачного неба, и терзался убийственным, отчаянным осознанием собственного тела и его соседства с телом Олуэн. Он не сомневался, что она тоже это чувствует. Мег и Тал сидели впереди и говорили о песнях, которые передавали по радио, об учителе географии – он якобы соблазнил девчонку из предпоследнего класса.

– А он всегда был стремным, – услышал Гет слова Меган будто сквозь тонкий слой стекла. Казалось, они с Олуэн сидят в другой машине. Он позволил взгляду скользнуть от окна, в которое таращился с тех пор, как они выехали, и перенестись на голые загорелые ляжки Олуэн рядом с ним на сиденье. На каждой ляжке было по родинке, чуть ниже края шорт. Гет почувствовал на себе тяжесть ее взгляда, и, когда поднял глаза и поймал его, Олуэн мигнула и отвернулась, и он догадался: ей стыдно, что он ее застукал. Ну что ж, значит, поехали. Его любимый этап. Гет ухмыльнулся и, глядя прямо перед собой на фрагмент шеи Талиесина, видневшийся в зазоре между креслом и подголовником, будто случайно уронил руку так, чтобы кончики пальцев скользнули по ее коже. Олуэн вздрогнула, но не отодвинулась, и тогда он повел большой палец вдоль потрепанного джинсового края, постепенно увеличивая силу нажима. Он осознавал, что теперь отчетливо слышит ее дыхание, а у него самого жар прокатывается по всему телу. Гет решился в открытую посмотреть на Олуэн: губы приоткрыты, тонкая шея и плечи держатся очень прямо, но дрожат, совсем чуть-чуть и почти неразличимо, – он подумал, что, наверное, скорее ощущает это там, где касается ее рукой, чем видит глазами. Она прикрыла веки и запрокинула голову на подголовник сиденья, а он смотрел, как изгиб ее ключицы поднимается и опускается с каждым вдохом и выдохом, и понимал, что должен остановиться, потому что у него стоял, а они уже почти приехали, но мысли путались, и к тому же, опустив взгляд, он увидел, что ее пальцы вцепились в грубую ткань обивки.

– Гетин?

Он отдернул руку. Меган встретилась с ним глазами в зеркале заднего вида, и он воздал хвалу небесам за то, что она водит пока слишком неуверенно и не может оглянуться на ходу.

– Я говорю: ты Талу не рассказывал, что мистер Партон сказал той чувихе из класса Данни? Ну, про то, что у него жена психическая?

Олуэн закинула ногу на ногу и откашлялась, а Гетин достал из-под ног рюкзак и стратегически разместил его на коленях. Когда они заехали в придорожный карман, он попытался сосредоточиться на мистере Партоне, но, поскольку мистер Партон отныне ассоциировался у него с сексом, это делу тоже не помогало. География. Старицы. Усеченные отроги. В словосочетании «усеченные отроги» Гетину внезапно почудилось что-то греховное.

* * *

– То есть тут никто не живет? – спросила Олуэн, перебравшись через высокий забор, и Гет пожалел, что она такая ловкая и ему не понадобилось ее галантно подсаживать. Он последовал за ней, предварительно передав через забор ящик Stella.

– Не-а, уже тыщу лет. Это какая-то богатая английская семья, они тут жили, типа, еще в Викторианскую эпоху.

– Неужели дом такой старый?

– Не, не в доме, а в Лланелгане. Им тут до сих пор хренова территория принадлежит. А дом нереально современный, сейчас сама увидишь. – Он приземлился по ту сторону забора. Земля под ногами пружинила мхом и влажной корой.

– А сейчас они где живут?

– Фиг знает. Но бабла у них, видимо, навалом, раз дом стоит просто так пустой. Они сюда даже на каникулы не приезжают. Как будто вообще забыли про него.

Олуэн наморщила нос.

– Ну оно и понятно. Кто здесь захочет жить?

– Черт, да ладно тебе, тут не так уж и плохо.

– Я здесь после выпуска ни за какие деньги не осталась бы.

Остальные ушли далеко вперед, и их совсем не было слышно, разве что иногда сквозь деревья долетала вспышка смеха.

– Ой ты Господи! – проговорил он. – Да ты у нас девушка с капризами, как я погляжу.

Гет улыбнулся – пусть считает, что он ее просто подкалывает, хотя он действительно думал то, что сказал. Гет немного помедлил у забора, позволяя остальным уйти еще дальше. Он ощущал во всем теле приятную напряженность от предвкушения и от того, что, возможно, все закончится унижением.

– Ну ты идешь или как? – спросила она.

Он не отвел взгляд и ничего не сказал. Привалился к забору.

– Что?

– Иди сюда.

Она попыталась спрятать неловкость за возмущением. Посмотрела под ноги, рука автоматически взлетела и легла на лоб.

– Что?

– Ну давай, иди.

– Зачем?

– А ты как думаешь?

Она выдохнула с театральным изумлением. Откуда-то издали, с дороги, Меган окликнула по имени сначала его, потом ее.

– Они через минуту вернутся и найдут нас, – сказал Гет. Один парень из класса как-то отметил, что с девчонками Гет держится как козел в огороде. Эта фразочка ему запомнилась, и он иногда вспоминал ее, если нужно было себя приободрить. Он дернул головой и повторил:

– Ну, иди сюда.

Олуэн с опаской оглянулась и сделала шаг в его сторону, но глаза по-прежнему выражали подчеркнутое неповиновение.

– Классно было в машине, – сказал он, потянувшись за ее рукой и притягивая Олуэн к себе. Он ощущал тепло ее тела, все прижавшиеся к нему изгибы. Вдыхал крем от солнца и запах солнца у нее на коже и в волосах. Осознал вдруг – и почувствовал бы смущение, если бы в нем еще оставалось место для дополнительных ощущений, – что дрожит. Обхватил ее лицо руками, вдавил большой палец в выступ скулы, и, хотя это было похоже на реплику из фильма – и звучало, скорее всего, так же, – все-таки прежде, чем ее поцеловать, сказал, что она красивая. Олуэн на поцелуй ответила, и он почувствовал, как ее тело опадает в его объятиях, почувствовал ее ладонь у себя на груди – она как будто держалась за него, чтобы устоять на ногах. Запустил пальцы в ее густые волосы, двинулся дальше по изгибу шеи и вниз по позвоночнику. Она прижалась к нему крепче, и он ощутил давление ее второй ладони у себя на затылке. Такого у Гета еще никогда не было: подобная степень накала была ему непривычна, он силился удержать себя в руках, не потерять самообладания. Он провел пальцами под нижним краем ее шорт к середине, остановился между ног. Нежная кожа там, где смыкались бедра, намокшие трусы. Он приподнял резинку кончиками пальцев, услышал собственный вздох, черт, протолкнул пальцы под хлопковую ткань, уловил отклик, содрогания ее тела в ответ на его прикосновения, услышал на этот раз ее вздох и вот, через секунду, ощутил, как ладонь, которая лежала у него на груди, давит сильнее и наконец – отталкивает.

– Я не могу, – сказала она, обращаясь к земле под ногами и делая шаг назад. – У меня как бы есть другой.

Гет моргнул. Обычно к подобным заявлениям он относился легко и безмятежно – в конце концов, не жена ведь она ему. Но сейчас даже он сам услышал в собственном голосе горечь поражения, когда помимо собственной воли произнес:

– Ты серьезно?

Остальные уже ждали их у озера.

– Всё успели? – усмехнулась Меган.

– Iesu ffocen mawr[28]. Мег, отвали, ладно?

* * *

Несколько недель спустя они с Талиесином сидели на причале у Ти Гвидра. Для купания было слишком холодно, опять пришло время свитеров. Настал вечер, и воздух сверкал мелкозернистой сыростью, будто вот-вот прольется дождь. Талиесин скручивал сигарету. Они к тому моменту совсем обнаглели – постоянно околачивались в доме. Оба молчали. Гет снова думал об Олуэн. Он так много времени провел в размышлениях над тем, чего между ними не случилось, что воспоминание об этом стало осязаемым – как будто было записано на пленку. Гет воскрешал событие в памяти, будто прокручивал старую видеокассету, и каждый раз всплывала какая-нибудь новая подробность, которой можно было себя терзать.

– Значешь, что мне сказала твоя сестра? – спросил он. – Что она ни за какие деньги здесь не осталась бы.

Талиесин в серьезном раздумье склонил голову набок.

– Что? – спросил Гет. – Ты с ней согласен?

Талиесин не отвечал. Он с пущим усердием углубился в распределение клубка табака по листочку папиросной бумаги. Гетин наблюдал за работой его изящных бледных пальцев – пальцев, которые были способны извлекать немыслимую музыку из струн виолончели, но понятия не имели, как заменить камеру на велосипеде. Внезапно он рассердился на друга, уязвленный разницей в их устремлениях.

– Вы иногда оба просто охренительные снобы, чувак.

Талиесин поморщился. Он заклеил самокрутку и постучал одним концом по деревянной доске причала. Гетин ущипнул себя за переносицу, ему стало стыдно.

– Гет, ты же знаешь, мне нельзя здесь оставаться. Для меня все по-другому, ты ведь понимаешь, да?

Гетин вспомнил ванную комнату в родительской спальне Тала в канун Нового года и Криса Эдса, опирающегося о бортик ванны.

– Да. Наверное, понимаю. Извини.

1999

Когда Гет объявил матери о том, что записался в местный сельскохозяйственный колледж на курс по работе с бензопилой, она прищурилась так, будто не расслышала, что он сказал.

– Я надеюсь, это шутка, да? – Она провела ладонями по джинсам, села за кухонный стол напротив Гета и потянулась за пепельницей. – Сельскохозяйственный колледж.

Гет пожал плечами, уткнулся взглядом в лотерейный билет, прикрепленный к холодильнику, и провел языком по внешней стороне зубов.

– Зачем тогда были все эти старшие классы?

Он прочитал дату рождения Данни, а потом свою. С тех пор как Джон Мейджор разрешил лотереи, Фиона использовала всегда одни и те же номера.

– Курс по работе с бензопилой. – Она сглотнула. – Так. Понятно. Хочешь стать как кузен Алан, да? Ну что ж, амбициозные цели, Гет.

– А что не так с Аланом?

– Слушай, ну ладно тебе! С Аланом все так. Просто я думала… – Она потянулась через стол и накрыла его ладони своими. – Я думала, ты захочешь заниматься чем-то другим, понимаешь? Ведь ты такой умный.

Прошел уже год с тех пор, как Гет окончил школу; почти двенадцать месяцев он работал на стройке, мямлил что-то невнятное о том, что «надо накопить на путешествие». Вместо того чтобы готовиться к экзамену продвинутого уровня, читал The Beach и представлял себе (немного путано), как полетит в Таиланд или куда-нибудь еще вроде этого. Будет гонять на байке по улицам, кишащим людьми, калейдоскопу неоновых огней, дыма, сена и тел. Станет всю ночь веселиться на пляжной вечеринке, и кровь в венах будет полыхать от серотонина. Он рисовал в воображении воду цвета лазурита, присыпанную блестками солнца, и сексуальную девушку-француженку с длинными тонкими ногами, загорелую и расписанную хной. Или же Олуэн – он мог подождать ее, у него было сколько угодно времени. Ему было девятнадцать, и он вообще никуда не спешил.

В университет он документы так и не подал, хоть и обещал матери. Просто не видел смысла. Судя по тому, какое впечатление у него сложилось, когда он съездил навестить Тала в университете, это самое высшее образование было, безусловно, классной возможностью оттянуться, но возможность эта отягощалась необходимостью много разговаривать на бредовые темы со всякими самовлюбленными придурками и бесконечно сдавать бессмысленные и никому не нужные работы. Гету нравилось читать, но за два последних школьных класса он понял, что ему не нравится читать «обязательные списки». Ему не хотелось проводить дни, сидя за столом в комнатке на одного в Манчестере, Лидсе или Кардиффе. Ему хотелось что-нибудь создавать и строить – ну или в крайнем случае что-нибудь разрушать. Хотелось пользоваться своим телом. Кто-то вроде Марго Йейтс сказал бы, что он «от природы физиологичен». Он не умел отделять себя от своей физиологичности. У него было слишком много энергии.

По пятницам Гет ехал в Честер, где находилась школа Олуэн. В будние дни она жила там в пансионе, и он, едва закончив работу в половине четвертого, ехал прямиком туда, за ней. Когда он сделал так в первый раз, его мучило чувство вины – как будто он делает это тайком, как будто ему нельзя там находиться. Хотя девушки были едва ли на два года его моложе, он чувствовал себя похотливым стариком, когда дожидался Олуэн у школьных ворот в рабочих ботинках и забрызганных цементом джинсах, покуривая сигаретку, привалившись к машине. Все дело было в их элитной школьной форме. Гет наблюдал за процессией девушек в гольфах и зеленых клетчатых юбках, одна за другой выходящих из школьных ворот, и чувствовал себя извращенцем. Впрочем, он видел, что и они тоже на него смотрят. Видел, как скромные взгляды скользят по его плечам и бицепсам, после года работы на стройке распирающим закатанные рукава футболки. Видел, как некоторые, наиболее уверенные в себе, смотрят на него нахально и с вызовом. Год назад Гет от такого весь извертелся бы, но с тех пор, как началась история с Олуэн, многое изменилось. Парни на работе говорили, что у него крыша поехала. А ему было плевать, что там они думают.

Все началось вскоре после отъезда Тала. Гет подвез Олуэн до деревни: увидел, как она идет из города, одна. По тому отрезку дороги идти пешком – это надо, чтобы тебе жить надоело. Он не видел ее с самого лета и, честно говоря, все время страдал. Когда это все-таки произошло, он не удивился: между ними с самого начала что-то было.

Первые несколько месяцев они держали это в секрете. Сначала Олуэн сказала, что по-прежнему встречается с тем парнем, а потом уже не была в этом так уверена. Гет не хотел на нее давить, но все равно это было странно – высаживать ее до поворота, а потом встречаться уже в Ти Гвидре, где – они точно знали – их никто не застукает. Теперь наконец-то можно было вести себя нормально. Встречи тайком, конечно, по-своему возбуждали и волновали, но все-таки на душе от этого было нехорошо. Как-то это было неправильно.

Школа Олуэн не имела ничего общего с местным заведением, где учились Гет и Тал (обновленный Тал описывал его лондонским друзьям как нечто, что приходилось терпеть; но это нечто обеспечило ему звание «выходец из народа» – ну просто ни дать ни взять местный Джарвис Кокер). Школьные ворота представляли собой перекрещенные руки из тонкого гнутого железа, снабженные девизом на латыни и гербом. Она проходила сквозь них изящно, легко, а увидев Гета, обнажала сверкающий ряд прекрасных белых зубов и отклеивалась от компании подружек. Он не был знаком ни с одной из них, и ни одна из них не горела желанием как-то исправить это положение.

– Ты вкусно пахнешь, – шептала она ему на ухо, прихватывала зубами мочку и чуть касалась ее языком. – Пахнешь работой.

Она наваливалась на него всем телом, впечатывая Гета в дверь машины. Он пробегал пальцами по задней поверхности ее бедра, скользил дальше – под юбку, и Олуэн с игривым блеском в глазах отталкивала его руку. Целовала его.

– Ну что ж! – объявляла она. – Поехали! Выходные начинаются!

Она плюхалась на пассажирское сиденье и бросала взгляд в зеркало заднего вида – на свое отражение.

– Давай поедем старым путем? – просила она.

Олуэн всегда хотела ехать старым путем – по будоражащим подъемам и спускам горного перевала. Автострада была надежной, унылой и удобной. А перевал – для любителей пощекотать себе нервы. Олуэн рылась в бардачке в поисках сигареты и наблюдала за тем, как девушка в зеркале прикуривает и томно затягивается. Гет заводил двигатель и позволял себе уронить правую руку ей на голую ляжку. Тело Олуэн гудело под его шершавой ладонью.

– Ой, нет, не хочу опять их! – Она морщила нос и подавалась вперед, чтобы вынуть из проигрывателя кассету Led Zeppelin. – Давай послушаем Нила Янга.

Ей нравились грустные авторы песен с хрупкими голосами и легкой хрипотцой. Много лет спустя Гету придет в голову, что в этом было нечто паразитарное: она будто наполнялась своей непомерной энергией, выкачивая ее из других. Майский день стоял жаркий, небо было сплошь синее, без разводов и оттенков. Они катили с опущенными стеклами, Нил Янг распевал во всю глотку; они пересекали границу и тащились вверх, свернув с шоссе на однополосную дорогу, дугой огибавшую гору. Долину заливал свет, а выше земля была голой: в дневную жару ее опалял сухой желтый дрок[29], а по ночам утешал своей нежностью голубой и лиловый вереск. Овцы, оглушенные ветром, бесцельно, как слепые, топтались на своих тонких булавочных ногах, и границы земли удерживали стены сухой каменной кладки. Пару здешних вершин украшали фундаменты кельтских крепостей. Это было место первобытное; место, где от подъема кружилась голова; место, где волшебство можно было потрогать руками.

– Быстрее! – попросила она. Он прибавил газу и с неистовством помчал вдоль круто изогнутого берега, очертаниями напоминающего подкову, а ветер с тем же неистовством врывался в раскрытые окна, и голос Нила Янга растворился сначала в нем, а потом – в реве мотора, когда Гет переключил на вторую. Кончики длинных пальцев Олуэн побелели – так сильно она впилась ему в ногу. Он захохотал и мягко надавил на педаль.

– Теперь давай помедленнее, – на выдохе произнесла она. Ее грудь мягко вздымалась и опускалась, и Гету хотелось пощупать ее сердце сквозь тонкий хлопок школьной блузки.

– А поехали в Ти Гвидр? – внезапно предложил он.

Снижалась скорость – снижался и сиплый рев ветра, и то пространство, которое только что занимал его голос, теперь заполняла музыка. Олуэн кивнула. В конце старой дороги, где свет смягчался, пропущенный сквозь фильтр листвы, Гет развернул машину на 180 градусов и выехал на петляющую трассу, ведущую в Лланелган, а перед самой деревней свернул влево к Койд-и-Григу.

В той комнате Ти Гвидра, которую они воображали своей гостиной, она расстегнула школьную блузку. Первое время простота, с которой она относилась к своему телу, его шокировала. Все девушки, с которыми он раньше спал, были ужасно тревожными обитательницами собственных тел. Из кожи вон лезли, чтобы обрести над ними власть. Олуэн было плевать, если из-за края трусиков выбьется несколько длинных волосков. Ей было плевать, если она забыла побрить волосы на ногах или живот у нее в какой-то позе выглядит не слишком плоским. Она была ошеломительно уверена в себе.

После всего она лежала на спине на паркетном полу и жмурилась от солнца.

– Ну что, попробуем попасть на вечеринку?

По городу ходил слух, что в лесу, чуть дальше в сторону побережья, кто-то устраивает рейв-пати.

– Если хочешь. Почему нет?

Сам-то он хотел лишь одного – провести ночь в Ти Гвидре. Немного поплавать, пока вечер не сделает воду колючей; потрахаться с Олуэн, впечатать ее в деревянные доски на берегу озера и почувствовать, как ее ногти оставляют следы-полумесяцы у него под лопатками; уснуть в доме и проснуться от робкого первого взгляда рассвета. Притвориться, будто все это – его.

В машине по дороге обратно к дому ее родителей Гет рассказал Олуэн о курсе работы с бензопилой.

– Круто, – сказала она и пожала плечами. – Надо делать то, что делает тебя счастливым.

Рядом с Олуэн и ее безграничной верой в Свободу и Счастье Гет и сам испытывал те же чувства. Он был рад, что сказал ей; разговор с матерью заставил его усомниться в том, что это верное решение, и вызвал ощущение, будто его будущее – это длинный больничный коридор со скрипучим ламинатом на полу и уродливым электрическим освещением.

Олуэн вытянула руку в окно.

– Кстати, учительница по английскому сегодня сказала, что мне стоит послать документы в Оксфорд.

Гету хотелось еще поговорить с ней про сельскохозяйственный колледж, но он замял эту тему, и они стали разговаривать про Оксфорд.

2016

Хотя работы у него сейчас не было, Гет по привычке все равно просыпался рано. Предыдущие год или два выдались суровые. Все контракты теперь доставались лесозаготовителям и переработчикам древесины, бригадам трелёвщиков непросто было конкурировать в борьбе за тендеры с машинами. Свою последнюю работу в Брин Глас он закончил и уже больше двух недель находился в состоянии «между заказами». Когда он открыл глаза, еще не было шести. Он хотел уснуть обратно, но восходящее солнце сияло так настойчиво, что Гет выбрался из постели, натянул свежие боксеры и пошел ставить чайник. Ему нравилось просыпаться рано. Но с тех пор как Гет узнал, что Ти Гвидр продают, он всю неделю спал до часа дня, потому что теперь буквально не было никакого смысла просыпаться.

Чайник закипел. Гет зевнул и бросил в любимую кружку чайный пакетик. Он пойдет на пробежку. Вот допьет чай, обует кроссовки и совершит долгий забег, может, до самого Лланелгана, попетляет по лесу – получится не меньше 15 километров. Достаточно, чтобы стереть из памяти все, о чем он сейчас думает. Пока чай заваривался, Гет включил телевизор. Хреновая рухлядь, которую он забрал из маминого дома, когда она умерла. На экране возникло изображение: на фоне Биг-Бена – седовласый телеведущий, взирающий на зрителей с самым серьезным видом. Он сложил ладони и проникновенно заглянул в камеру. Сказал:

– …что Британия приняла решение покинуть Европейский союз.

Когда несколько дней спустя Гетин был в деревне, он заглянул к Эрилу Ллойду – за яйцами. Эрил был во дворе, менял резину у трейлера. Руки у него были все черные от мазута, и, разогнувшись, чтобы поприветствовать Гета, он вытер их о комбинезон.

– Видел новости, а? – спросил он.

– Как будто от них куда спрячешься, – усмехнулся Гет. – Теперь же, мать их, только про то и говорят.

Эрил кивнул. Ухмыльнулся.

– Будет урок этому ублюдку Дэвиду Кэмерону, скажи? Посмотрим, как он теперь запоет. Самовлюбленный хрен.

Гетину все это было по барабану. Он был политическим нигилистом. Удивительно, что он вообще пошел голосовать. Это его Меган заставила, и он просто в очередной раз убедился: что бы он ни делал, это ни на что не влияет.

Гет пожал плечами:

– Евросоюз. Вестминстер. Скорее всего, ничего не поменяется.

Работа вырисовывалась не раньше середины июля. И без политики забот хватало.

1998–2000

Примерно через две недели после того, как они начали встречаться, Гет и Олуэн поехали на Инис-Мон[30] и провели там целый субботний день. Поздно вечером, возвращаясь домой, они проехали поворот на Трает Лланддвин, и Олуэн закричала:

– Я знаю этот пляж! Ньюборо Уоррен! Нас сюда привозили, когда мы с Талом были маленькими. Останови!

Стояло начало октября, было холодно, и, чтобы добраться до пляжа, пришлось довольно долго идти через лес.

– Ну ты, блин, двинутая! – пробурчал Гет. – Холод собачий.

– Просто я импульсивная, – поправила она его и для пущего эффекта перебросила волосы через плечо. – И, кстати, мы с тобой дойдем сейчас аж до церкви Святой Дуинуэн!

– Ну охренеть. Откуда ты вообще знаешь про эту церковь?

Олуэн стала говорить про святую покровительницу любви, чья разрушенная церковь дала название здешнему пляжу. Гет про эту святую узнал в младшей школе, где прочитал почти все валлийские народные сказки и помнил их до сих пор. Вряд ли о таких вещах рассказывали в школах вроде той, где училась Олуэн.

Она пожала плечами.

– В детстве я обожала мифы и легенды. Я тогда была почти уверена, что я ведьма.

Ирландское море лежало гигантским пластом оникса с лунно-белыми прожилками. Песок под босыми ногами был прохладным, лилово-серым и бесконечным: начался отлив, волна отступала. Ветер стал вязким от соли, и, когда поднялись в дюны, Гет пожалел, что не догадался взять с собой старое одеяло, которое когда-то сунул в багажник. Ему показалось, что с его стороны будет галантно самому опуститься на землю (мелкий, похожий на пудру песок щетинился клочьями тростника), – к тому же ему хотелось видеть Олуэн, любоваться серебристым оттенком ее кожи в лунном свете и смотреть на систему звезд, сияющих в небе у нее за спиной. Он старался держать глаза открытыми. Его распирало от ощущений, от того, что было слышно, как отступает волна, и от того, какими новыми на ощупь были ее волосы, когда он прижимал к себе ее голову, какой незнакомой казалась ее кожа.

Глядя куда-то далеко за пределы мутно-пепельного пятна моря, она сказала:

– Представляешь, там, под водой, целый затонувший остров.

– Чего?

– Кантр'р Гваелод.

– Господи, да ты прямо леди Мабиногион. А я-то считал, что ты англичанка!

Кантр'р Гваелод – это был такой остров, который якобы ушел под воду в Ирландском море в заливе Кардиган, так что, положа руку на сердце, с географией Олуэн слегка напутала. Берега острова были невысокими, и его безопасность зависела от системы шлюзов, которые не позволяли морю его поглотить. Но однажды ночью страж, который следил за шлюзами, так здорово напился, что забыл их закрыть, и остров вместе со всеми обитателями ушел под воду. Когда Гет был маленьким, в его памяти эта легенда перепуталась с Кейпел Селин – деревней, которую англичане затопили в шестидесятых годах, чтобы создать водохранилище для Ливерпуля.

– Мне нравится в этой легенде то, что в часы опасности старые церковные колокола по-прежнему звонят, – сказала Олуэн.

Гет чувствовал себя так, будто его тело – колокольня. Пустая башня, в которой до сих пор слышен отголосок звона.

* * *

Иногда Гет пытался убедить ее пойти и выпить с ним по полпинты в «Глан Ллин». Этот паб был построен на добрый десяток лет раньше, чем часовня, а значит, его следовало признать самым старым зданием в Лланелгане. Внезапный разрыв посреди изогнутой линии серой гальки, которая формировала архитектурный позвоночник деревни, – приземистый блок из толстого камня с крышей из валлийского сланца и крошечными перекошенными окошками со стеклами, изрешеченными ромбиками, которые поглощали свет и не пропускали его внутрь. Обычно Олуэн говорила что-нибудь о том, как ей «не хочется напиваться в компании фермеров», и все заканчивалось тем, что вместо паба они ехали в Ти Гвидр или Тауэлван.

Сдалась она только однажды – в конце следующего мая, когда они встречались уже семь или восемь месяцев. Начиналась пора Летней лиги, дни тянулись длинные. Когда судья дал финальный свисток, небо над футбольным полем было размыто-розовым и усыпанным черными кляксами летучих мышей. Гет забил в ворота Лландирнога на восемьдесят седьмой минуте, и адреналин разбудил в нем непривычную наглость. Он удивился, когда она не стала протестовать против того, чтобы зайти в «Гланни», только пожала плечами и сказала: «Почему бы и нет?», – как будто до этого не называла паб «местом, куда надежда уходит умирать». Она настояла на том, чтобы он вошел первым. Гет толкнул тяжелую дубовую дверь, и воздух внутри оказался таким плотным из-за густого сигаретного смога, что было ощущение, будто он липнет к коже. Он увидел, как Олуэн коснулась волос, и почувствовал легкий укол раздражения, потому что она была заядлой курильщицей, но лишь в таких ситуациях, где эта привычка выглядела живописно. Она опустила взгляд на дешевый ковер, чтобы не встречаться глазами с завсегдатаями, подпирающими барную стойку, и тут его осенило, что она, возможно, нервничает. Возможно, чувствует, насколько ей здесь не место. Гет приобнял ее за плечи.

Он увидел, как из мужской уборной выходит его брат, и поднял в приветствии свободную руку. Данни кивнул, окинул Олуэн оценивающим взглядом и перегнулся через бар, чтобы заказать еще две пинты.

– Ты ведь уже знакома с Даном, да? – спросил Гет.

Йестина, дверной петлей склонившегося над бильярдным столом и приготовившегося к удару, Гет заметил не сразу. Зато Олуэн его увидела.

– А, ну супер, – произнесла она сухо. – Вся семья в сборе.

– Данни, здоров, – сказал Гетин по-английски – сигнал брату, что Олуэн не говорит на валлийском.

– Здаров. Сделали сегодня «лландиров»?

– Три – два, твоими молитвами.

Данни вручил брату пинту и на секунду расплылся в улыбке. Но быстро снова собрался.

– Еще б не сделали. Они ж дерьмово играют, «лландиры».

С тех пор как Данни ушел из дома, он больше не имел власти над Гетином и не мог так легко его завести. Гет пропустил комментарий мимо ушей и передал вторую пинту Олуэн.

– А это кто такая? – спросил Данни.

– Ты ведь знаешь Олуэн. – Гет не понимал, это Данни так откровенно хамит или в самом деле не узнает ее. Она жила в Лланелгане всю свою жизнь, но жила подобно капле масла, плавающей на поверхности воды.

– А с Меган чего случилось? – спросил Данни на валлийском.

Гетин увидел, как у Олуэн напряглись плечи.

– С Мег мы просто дружим, – ответил он по-английски.

– Ага. Интересно, кстати, почему. Она ниче так. Я всегда думал, что вы чокнутые. Не помню, чтобы я когда-нибудь дружил с девчонкой, которую до этого не…

– Помнишь моего друга Тала? Олуэн – его сестра.

Данни изучающе уставился на Олуэн, разинув рот и прищурившись. Кивнул.

– Ах вон оно че. Из высшего общества, значит, девочку отхватил?

Олуэн напряглась, но на этот раз не стала толкать речь о том, какая у нее якобы бедная семья. Вместо этого она злобно уставилась на Гетина.

– Ага, я знаю, где ты живешь, – сказал Данни. – Но родители у тебя классные ребята, скажи? Это ж у тебя, кажется, брат кое-что растил прям в огороде?

Олуэн снисходительно пожала плечами, как будто это было в высшей степени не круто – интересоваться такими глупостями.

– Мои родители к этому нормально относятся.

– Для богатых англичан закон работает по-другому, скажи, Данни, дружище? – Голос Йестина раздался из-за плеча Гетина, и оттуда же дохнуло сладкой душной смесью перегара и табака.

Олуэн поморщилась.

– В каком смысле? – спросила она.

– Не обращай внимания, – сказал Данни. – Он же в хлам. Взял сегодня отгул и поехал на скачки в Честер с ребятами.

Данни на валлийском попросил дядю вести себя прилично – как будто разговаривал с трехлеткой. Йестин фыркнул. Он посильнее привалился к Гету, нагнув барный табурет вперед так сильно, что едва не опрокинул, но вовремя откачнулся назад.

– Твою мать, Йестин, сколько ты выпил?

Йестин всегда пил на убой – об этой его способности ходили легенды. На собственной холостяцкой вечеринке накануне свадьбы он надрался так, что парни отвезли его в Холихед и посадили на последний паром. Проснулся Йестин в Дублине – и пропустил собственную свадьбу. Он оторвался от табурета, подошел и встал рядом с Олуэн. Движения его были расслабленные, а в глазах поблескивала очаровательная непредсказуемость. Он был в своем лучшем костюме, галстук развязался и болтался у воротника, расстегнутого настолько, что видно было тусклую серебряную цепочку под ним. Лицо пылало ярким румянцем. Он вдруг дернулся вперед, схватил бокал Гетина и, сделав добрый глоток, сказал:

– Вы, ребятки, думайте что хотите, но я вам так скажу: мне бы многих неприятностей удалось избежать в свое время, будь у меня такой хорошенький акцент принцессы Дианы, как вот у нее.

– Ну конечно! – поморщилась Олуэн.

– Тебе, детка, этого вообще никогда не понять.

Данни снисходительно покачал головой и встал, чтобы принести дяде стакан воды.

– Полегче, – бросил он.

– Когда меня забрали, мне лет-то было – пф-ф-ф… – Йестин, прищурившись, вгляделся в Гетина. – Да вот примерно как тебе? Примерно. Меня ж за грибы взяли, ты знал?

Олуэн закатила глаза и открыла было рот, чтобы что-то сказать, но Гетин остановил ее, положив ей руку на колено. Он старался не слишком проявлять интерес, чтобы Йестин не догадался, что это – новая информация.

– Ага, – проговорил он, стараясь не выдать удивления.

Йестин к тому времени уже сел на освободившийся табурет Данни. Он мягко покачивался из стороны в сторону, но голос стал поспокойнее.

– Так что там произошло?

Йестин криво улыбнулся.

– Я ж был по натуре предприниматель, чего уж там, а ты ведь видел, в Брин Хендре этих грибов просто хоть косой коси.

Гет, который в последнее время редко бывал на ферме, взял эту информацию на заметку.

– Я их даже сам-то не принимал. Хиппарские забавы, вся эта фигня. Мне такого не надо, спасибо. Кстати, твоим родителям перепало раз или два, когда они только сюда переехали. – Он кивнул на Олуэн. – Я подозреваю, что они-то меня и сдали.

– Ага, конечно.

Йестин сунул язык за щеку, как оскорбленный подросток.

– Ну и все равно у них против меня ничего не было, и потом – я виноват, что ли, что они прямо на нашей земле растут? Они тут реально повсюду. Это ж природа, согласны? Так что ничего они в итоге не смогли со мной сделать, но пытались. И с полицией у меня вышла херовая тогда история, ну, ты знаешь.

– И что же, вы считаете, что если бы меня поймали, то отпустили бы просто потому, что я говорю «ва-а-анна»? – спросила Олуэн.

– Ну, во-первых, это. А во-вторых, что самое главное, тебя они не начали бы шантажировать, как меня!

– Чего? – прошептал Гет. – Они тебя шантажировали?

Его дядя, который всегда любил, чтобы его слушали, сейчас буквально сверкал от гордости. Он понизил голос:

– Ты же знаешь, Гет, в юности я в какой-то момент связался с Cymdeithas, сходил на парочку их демонстраций…

– Что такое Cymdeithas? – спросила Олуэн.

– Тс-с-с, – Йестин прижал указательный палец к губам. – «Общество валлийского языка». Я был там, конечно, мелкой сошкой. Просто подростком побывал у них пару раз. В общем-то, и говорить не о чем. Мне это в итоге и неинтересно стало. Они были такие жесткие радикалы, типа леваки, говорили про своих «товарищей из Южной Америки и Белфаста» и все такое, ну, там, женские права, антиколониализм, весь этот бред.

Олуэн усмехнулась.

– Но в полиции-то об этом не знали, правильно? – продолжал Йестин. – Нет, ну вообще-то, видимо, я был у них в каких-то там списках, потому что, когда меня привели на допрос, появляется вдруг тип из Специального отдела…

Гет присвистнул.

– Ну, времена-то, сам знаешь, какие были, llosgi tai haf[31], все такое. Поджоги, – пояснил он Олуэн. – Этот тип из Специального отдела хотел, сука, чтобы я ему стучал, прикинь? Угрожал мне. Говорил, что я могу сесть на семь лет. А Хав ведь тогда беременная ходила. – Он покачал головой. – Просто кошмар был.

– И что же ты сделал?

– Ну, – потянул он, – придурки из «Общества валлийского языка» были, конечно, чертовы коммунисты, но стучать на них этим Saeson я не собирался, ясное дело.

В этот момент появился Данни с пинтой воды в руке.

– Вот, – сказал он. – Выпей. Скажешь мне спасибо, когда завтра утром тебя будильник разбудит на дойку.

Йестин откинулся на спинку стула и откашлялся. Взял бокал из руки племянника и от души глотнул воды.

– Он себя тут прилично вел? – спросил Данни у Олуэн.

Она состроила насмешливую гримасу.

– О, его часами можно слушать.

Когда они вышли из паба, яркий абрикос заката растворился до состояния бледной переливчатой голубизны.

– Вот это, блин, история! – выговорил Гетин, как только они оказались на улице, и произнес это так, будто после каждого слова стояла точка.

– Ой, да ладно тебе. Ты же не поверил в то, что он там плел?

– Да ты чего. Конечно, поверил. С чего бы мне ему не верить?

Она стиснула его руку.

– Кое-кто пересмотрел фильмов про копов!

Он поморщился.

– Гет, ну слушай! Ты что, правда думаешь, что твоего дядю вызывал к себе в участок местный Серпико? Ты же его видел, он на ногах едва держится, бедняга. Просто вешал тебе лапшу на уши – и наслаждался этим. Прямо, знаешь… светился от нашего внимания. По-моему, в этом было даже что-то трогательное.

Гет ничего не сказал. Они шли по дороге в направлении дома ее родителей.

– Нет, ну серьезно. Ты же не думаешь, что мои мама и папа брали у него грибы?! Уж наверное, они как-нибудь обошлись без него. К тому же в сыром виде это даже не противозаконно. Или ты думаешь, он приходил к ним домой и готовил какой-то особый грибной отвар? Да не смеши меня.

Она остановилась у парковочного кармана и указала на ворота фермы.

– Давай срежем здесь через поле? – Не дожидаясь ответа, Олуэн полезла через забор. Сдула со лба прядь волос. – Я уверена, что у Специального отдела есть заботы поважнее, чем твой дядя, без обид.

* * *

После Рождества, когда Олуэн бросила его ради бойфренда лучшей подруги – якобы «очень талантливого художника», который, естественно, «ее понимал», – Гет не видел ее несколько месяцев. Оказалось, что только он один ее и привязывал к месту, в котором она когда-то росла. До ее школы отсюда было больше часа езды, все подружки жили там, к тому же «там» жизнь била ключом, имелся кинотеатр, бары и места для тусовок. Субботними вечерами в центр Олуэн не выбиралась, поэтому Гет не встречал ее ни в пабе, ни в единственном ночном клубе – занюханной постройке на окраине промзоны с пальмами, нарисованными на стенах у барной стойки, и крышей из гофрированной стали. Он случайно встретил ее только один раз, следующей весной, на вечеринке, которую кто-то устроил в лесу. Она явилась туда в компании своих подружек-мажорок – все до единой тупые дурищи. Гет нарочно выбрал из них самую хорошенькую и приложил все усилия, чтобы Олуэн во что бы то ни стало увидела, как они удаляются с поляны вдвоем. Когда они вернулись, она широко ему улыбнулась, мерцая в фиолетовом свете глазами и зубами.

– Иззи классная, скажи?! – просияла она.

Гет испытал тогда нестерпимую жажду разрушения. Стиснул кулаки, пожал плечами и вернулся к себе в машину, где просидел несколько часов, пока не убедился, что достаточно пришел в себя, чтобы поехать в Ти Гвидр.

Летом он отправился путешествовать по Юго-Восточной Азии. Спал с самыми разными девушками со всех концов света – вот только француженок среди них не было. Гонял на мотоциклах, пил чанг и набил себе несколько татуировок. Кожа его загорела, и волосы он довольно долго не стриг. Вернувшись, записался на курс по работе с бензопилой. Гет знал, что Йейтсы по-прежнему живут в деревне, и однажды, как и следовало ожидать, наткнулся в супермаркете на Марго. Когда осознал, кто это, было уже слишком поздно отводить взгляд или разворачиваться и идти в противоположном направлении, сосредоточенно изучая состав на коробке кукурузных хлопьев.

– Гетин, – мягко проговорила Марго, и в голосе ее послышалась искренняя нежность. – Какая встреча! Ой, я так рада, мы же сто лет не виделись.

Он едва заметно улыбнулся.

– Здрасте, Марго.

– Ты потрясающе выглядишь! – сказала она, касаясь предплечья. – Как у тебя дела? Чем теперь занимаешься? Я думала, ты уехал.

Гет кивнул и набросал размытую и ни к чему не обязывающую картину своей жизни. Марго проявила ровно столько энтузиазма, сколько полагалось. Гет каким-то чудом ухитрился выполнить все правила поддержания вежливого разговора, но ощущение было такое, будто ему набили голову комками ваты и теперь эти комки распирают изнутри глазницы, виски, переносицу. Он нашел в себе силы спросить, как поживают ее дети.

– А, у них все в порядке, все в порядке. Ну, я, понятное дело, не часто с ними разговариваю: они такие занятые, когда уж там домой позвонить, – но, насколько я понимаю, все в порядке, – она рассмеялась. – Тал подумывает о том, чтобы все-таки защитить диссертацию. Ол – в Оксфорде…

Марго все трещала и трещала об Олуэн и о том, какая она бесконечно чудесная. Гету удалось ловко скрыть свои истинные чувства – впрочем, Марго Йейтс мало когда обращала внимание на чувства других людей.

– Она так и встречается с тем парнем? Уиллом? Джеймсом? – Гет тут же проклял себя за этот вопрос – и внутренне поморщился от собственного мазохизма.

Марго посмотрела на него непонимающим взглядом.

– Уилл?

Он сглотнул и посмотрел на полки с приправами.

– Тот, художник.

Она наморщила нос – и тут лицо ее буквально просветлело от осознания.

– Ах, Уилл! Ну конечно же, Уилл, да! Бедняга Уилл. – Марго усмехнулась. – Вот уж вряд ли! Милый Уилл, да, он ее на руках был готов носить. Ох ты Господи, нет, она избавилась от него недели через две. – Марго хихикнула и посмотрела на Гета с видом заговорщика. – Если говорить начистоту, Гетин, то, по-моему, из всех только один парень был ей под стать – ты.

Реальность резко стала размытой, а потом за секунду снова стала четкой, как будто Гет наводил фокус в фотоаппарате.

– Я? – переспросил он.

– Ну конечно! Она была от тебя без ума – еще с тех пор, как была маленькой девочкой, а ты – другом ее старшего брата, красивым и угрюмым.

Гетин почувствовал, как сжались челюсти.

Марго безмятежно вздохнула.

– Но, насколько я понимаю, у вас с ней оказались слишком разные цели в жизни, ведь правда?

2001

– Вот кого реально надо остерегаться, – начал Джимми с покровительственной интонацией (скоро Гет поймет, что она ему вообще свойственна), – так это городских. Когда ребятки из города оказываются в лесу – это просто, сука, гребаный кошмар. Надо бы их заставлять сдавать национальный тест на интеллект, прежде чем ломиться в лес.

Джимми был большим поклонником вещей вроде «национального теста на интеллект». Его политические взгляды были сумбурны: казалось, его хаотично мотает между абсолютным фашизмом, утопическим социализмом и, наконец, каким-то анархическим переосмыслением жесткого индивидуализма. Они двигались сегодня в направлении Кейпел Керига – довольно далеко от дома – и начали рано, в семь, когда дороги были пустые, а земля еще поблескивала росой. Над холмами занимался рассвет. В воздухе пахло смолой и влажным мхом. Пока шла работа, никто не разговаривал. Вначале, когда приехали в лес, Хефин, трелёвщик (тот, что дал Гету эту работу), представил его Джимми, тоже мотористу бензопилы. Это был первый настоящий рабочий день Гетина после окончания колледжа.

– Ну, Гетина Томаса ты наверняка знаешь, – сказал Хефин. Он говорил так всегда, когда рассказывал о ком-нибудь Джимми. Хефин жил с уверенностью, что все знают всех. Джимми был англичанином и по умолчанию циником, поэтому он всякий раз настаивал на том, что понятия не имеет, о ком говорит Хефин. Но на самом деле он всегда всех знал.

– В Уэльсе у каждого второго засранца фамилия Томас, с чего мне знать конкретно вот этого?

Хефин раздраженно ругнулся себе под нос на валлийском.

– Ну Алана Бода знаешь? А Йестина из Брин Хендре? Ну вот. Племянник.

Джимми вытаращил глаза.

– Йестин?

Гет уловил в его взгляде проблеск неодобрения, но новому напарнику хватило такта промолчать, а больше они не разговаривали, если не считать самого необходимого минимума, – до тех пор, пока в половине десятого не сели за paned, первый перерыв за утро. Стоял сентябрь, утро было прохладным. Туман только-только начал редеть и рассеиваться, и, несмотря на холодок, у Гета пот градом лился по спине и стекал струйками из-под каски. Он снял ее с головы и положил на землю у ног. Джимми открутил крышку термоса и наполнил ее чаем.

– Главное – берегись городских. Слетаются на нас, как мотыльки на свет в ночи. Как мухи на дерьмо. Не могут устоять перед звуком бензопилы. Глазом не успеешь моргнуть, а они уже тут как тут! Обязательно найдется придурок, который решит, что твои предупредительные знаки его не касаются, и он такой прогулочной походочкой закатывается к тебе в рабочую зону, весь из себя: «О, какая у вас восхитительная профессия…»

Хефин хохотнул.

– Ага, точняк. Летом жара страшная, и ты весь в гребаных мухах с ног до головы…

– В слепнях, комарах…

– Зимой промерзаешь насквозь. А если дождь, работаешь весь мокрый…

– Или теряешь день.

– Охренеть до чего восхитительная. Ничего романтичного в нашей профессии нет.

– А еще ведь самоубийства!

Хефин понимающе закивал.

– Самоубийства?

– Вот попомни мое слово, парень. Поработаешь с наше – не удивляйся, если наткнешься на какого-нибудь несчастного засранца, который с собой покончил.

– Тут в лесу чего только не встретишь.

– И всяких чудаков тоже. Помнишь того солдата, Хеф?

– Duw anwyl[32], вот ведь урод был, чтоб его.

– Ага. Отморозок реальный. Вырядился в камуфляж и давай какие-то дороги прокладывать, провода натягивать, прятаться в кустах… Тяжелый случай, совсем того.

– Да просто twp[33].

– Да какое там, не просто twp, а куда серьезнее.

Хефин наклонился поближе к Гету.

– Когда полиция наконец им занялась, выяснилось, что он в доме у своей матери изготавливает оружие. В его комнате целая стена была увешана фотографиями девчонки, с которой он в школе учился. – Хеф поежился. – С такими, как он, выход может быть только один. – Он сделал ножницы из двух пальцев и прорезал ими линию перед самым носом у Гетина.

– Да, извращенцы лес обожают, – сказал Джимми. – Так что будь на стреме.

Когда они шли обратно приниматься за работу, Джимми задержал Гета.

– Кстати, старик, – сказал он. – Если попадутся мертвые деревья, вали их. Вали – а Хеф их оттащит и положит к остальным, окей?

Больше года проработав на стройке, Гет привык не задавать лишних вопросов и просто делал, как было велено. Они проходили первое прореживание: валили молодые деревья – лет по двадцать, не больше, такие валить легко. К половине пятого, когда на сегодня с работой закончили, Джимми повалил уже около сотни. Гет спилил меньше семидесяти, и ему сказали с одобрением, что для новичка это очень даже неплохо. В конце дня англичанин вальяжно подошел к куче сухих деревьев. Гет уже стаскивал рабочие перчатки.

– Нет-нет, старик, погоди, не спеши! – Джимми указал на мертвые деревья. – Ты сколько таких сегодня спилил?

– Два или три.

– Отлично. А твоей маме, что, дрова не нужны? В багажник твоего «Фиата» хоть немного, да поместится.

Гетин сглотнул.

– Это ж разве не воровство?

Джимми рассмеялся.

– Гетин, bach, дровишками все обзаводятся. Не парься. Вот купишь себе такую красотку, – он указал на свой пикап, – и сможешь неплохо подзарабатывать на продаже дров.

Другие парни, работающие в лесу, называли Джимми Бригадиром. Он был крутой мужик, но походкой и манерами напоминал нечто среднее между ковбоем и Миком Джаггером. Гласные уж слишком растягивал. Утром, когда Гет только подъехал к воротам, он заметил, что в грузовичке у Джимми играет классическая музыка.

– Значит, так все делают, да?

– Слушай, старик. Мне надо двух ребятишек кормить и оплачивать счета. Знаешь, что стало бы с этими деревьями, если бы мы их не забрали? На хрен они бы пошли, вот что. Эти ребятки, которые сидят в офисах и всем там типа управляют? Они же собственный локоть от жопы не отличат, и ты охренеешь, если узнаешь, сколько они уносят домой в конце каждого месяца, я уж молчу про то, сколько они, скорее всего, приворовывают попутно. А как же те, кто знает? А те, кто знает, делают вид, что ничего не замечают, потому что прекрасно понимают, что мы упарываемся на работе и имеем право на вознаграждение.

– Понятно.

– Послушай моего совета, паренек. Как получишь зарплату, на выходных в «Кабане» возьми на несколько пинт поменьше – или на что ты там обычно тратишь бабки. Отложи немного. Накопи на грузовичок – и сможешь выполнять заказы, развозить дрова. Если подойдешь к делу с умом, не пожалеешь о таком вложении.

– Понятно, – повторил Гет. Немного помедлил: – А сколько вы берете за один кузов дров?

– Здешним продаю жесткие породы древесины по сорок фунтов. Другое дело, если попадется какой-нибудь чудак с юга или турист. Они за дрова сколько угодно готовы отвалить. Городские, помнишь?

Гет снова натянул перчатки. Пот в них начал остывать. Он подумал о родителях Талиесина и Олуэн.

– Ага, городские, – согласился он.

* * *

По дороге обратно в город Гет заехал в Ти Гвидр, где вокруг уже постепенно ржавели листья ясеня. Лежа у самой воды, он насчитал несколько мертвых деревьев, не говоря уже о всякой низкорослой мелочи – орешнике, ивняке и березках – и о принесенных ветром самопосеянных платанах, которые можно «удалить», как сформулировал Джимми. Гет пытался вспомнить, было ли такое, чтобы действительный владелец этого места приехал одним глазком взглянуть на свои земли – хотя бы раз на его памяти.

Когда ближе к вечеру он вернулся домой, мать была на кухне. Она стояла, опершись о столешницу, и ждала, пока закипит чайник. За столом сидела мать Меган, Джеки.

– Гет, мой хороший, здравствуй! – пропела Джеки, едва он вошел.

– Гетин, а разуться?! И вообще, не мог бы ты свое обмундирование оставить за дверью? Не надо мне по всему дому растаскивать грязь и опилки!

– Первый день прошел отлично, мам, спасибо, что спросила.

– Ой, да ладно тебе! Я собиралась спросить, когда ты сядешь за стол. Paned? – она кивнула на чайник.

– Да, пожалуйста.

– А Джеки принесла торт, смотри!

Гет бросил взгляд на бисквит на блюде рядом с чайными пакетиками.

– Спасибо, Джеки.

– Croeso[34], мой хороший.

Он оставил ботинки во внутреннем дворике и стянул с себя рабочие штаны и рубашку.

Джеки восторженно присвистнула.

– Гетин! Пойди и надень что-нибудь, – воскликнула Фиона по-валлийски. И добавила на английском: – Извини, Джеки, он неисправим.

– О, за меня не беспокойся, я не возражаю. Гэри уже не может похвастать такой фигурой.

Гет проскакал через всю кухню и подмигнул ей.

– Brysiwich[35], Гетин! Оденься!

Усевшись наконец за стол, Гет рассказал матери и Джеки о том, как прошел первый день, а через некоторое время решил прощупать почву и мягко вывел разговор на Ти Гвидр и «Далтон Эстейт».

– Мам, а они вообще часто приезжают? Ну, типа, когда ты в последний раз видела этого старикана?

– Пф-ф-ф. Никогда. Ну, во всяком случае, много-много лет не видела. Они переехали обратно в Лондон, когда я была маленькой, а потом, пока мы росли, приезжали на лето.

– И с тех пор он не возвращался?

– Насколько я знаю, несколько лет назад приезжал со своими детьми – показать им дом. «Далтон Эстейт» потом связались со мной – передать, что мистер Далтон просил меня поблагодарить или что-то такое. Кажется, он теперь во Франции живет. Где-то, в общем, за границей.

– Ну какой им интерес приезжать в Лланелган? – протянула Джеки, вытряхивая сигарету из пачки Benson & Hedges. – Денег куры не клюют. Дома по всему свету.

– Но вообще странно, – заметил Гет, – ведь его можно было бы сдавать или переделать во что-то типа дома отдыха.

– М-м-м… Кажется, что-то там такое произошло, – сказала Фиона, вставая из-за стола и принимаясь убирать тарелки и кружки. – Твой taid[36] мне как-то рассказывал, когда я только начинала на них работать, что старик был буквально без ума от этого места. Обожал его. Ну, сам его построил, ясное дело. Он был архитектором – проектировал всякие модерновые здания. Думаю, самому ему совсем не хотелось уезжать. Это, скорее, его американской жене тут не нравилось. Это врожденное, ясное дело.

– Ну, ему повезло, что дом не на полуострове Ллин, – заметила Джеки. – Там его просто сожгли бы.

Гет немного помолчал. Чтобы услышанное улеглось.

– То есть дом просто так стоит? – спросил он и потянулся за новым куском торта. – А лес?

Фиона пристально на него посмотрела:

– А что с лесом?

– Ну, он тоже просто так там стоит. Они ведь могли бы на этом деньжат заработать.

Она поджала губы:

– Денег им и так хватает.

* * *

В первые две недели работы с Джимми и Хефином у Гетина болело все тело. Молодость и физическая сила позволяли не отставать от остальных, но ведь на их стороне было двадцать лет мышечной памяти. Глядя на своих напарников, Гетин стал мечтать о том, чтобы научиться так же глубоко понимать лес.

В тот год стояло бабье лето, и каждый день, закончив работу в Кейпел Кериг, Гет отправлялся на машине в Койд-и-Григ, парковался на вершине холма, пробирался сквозь деревья к озеру, раздевался и нырял в ледяную воду. Ощущение чистого обеззараженного холода на разгоряченной, липкой коже, полнейшая тишина вокруг (не считая случайного скрежета сарыча над кронами деревьев) – это было райское блаженство. Он оставался в воде до тех пор, пока кожу не начинало покалывать от холода, – лежал на поверхности и ждал, когда пальцы на руках сморщатся, как сухофрукты, а на ногах – онемеют. Он зарабатывал не слишком много, но достаточно, чтобы самого себя обеспечивать, и в конце концов стал следовать совету Джимми. К концу первого года работы в лесу у Гета завелось несколько постоянных клиентов, которым он доставлял дрова. Как учил Джимми, он использовал лес по максимуму: выжимал из своей работы все, что мог.

Только изредка Гет позволял себе наполнить кузов грузовика древесиной из окрестностей Ти Гвидра. Ведь все равно Далтоны в ближайшее время не собирались приезжать и заявлять свои права на лес. Гет никогда не считал это прямо уж воровством. Скорее, это было как взять себе предмет мебели, который кто-то оставил гнить на улице. Трудно испытывать чувство вины, забирая что-то у людей, которые богаты настолько, что даже не знают, чем конкретно владеют.

По вечерам Гет ехал в один из пабов в городе, чтобы выпить пива с друзьями. Большинство ребят из бедного района, с которыми они вместе росли, по-прежнему были здесь и пребывали в том возрасте, когда жизнь начинает приобретать осязаемую, внятную форму. Они работали на стройках, в магазинах или в пабах в городе, а некоторые – в совете округа. Среди них были столяры, водопроводчики, штукатуры и электрики; все они ушли из школы в шестнадцать и поступили в профессиональный колледж, чтобы научиться чему-нибудь полезному. Гет от них отстал – и теперь радовался, что наконец тоже работает по-настоящему. Хорошее было время. Он встречался одновременно с двумя девушками, причем из-за разницы в возрасте обе благополучно понятия не имели о существовании друг друга. Катрин заканчивала школу, и Гет понимал, что в городке она надолго не задержится. Она хотела поступить в университет в Кардиффе или Ливерпуле, так что не за горами было мирное и безболезненное завершение отношений. Таня была старше его. Мать двоих детей, чей отец «свалил на хрен обратно в Биркенхед». Ей было за тридцать, и она умела делать такие штуки, которых Гет раньше себе и представить не мог. Ни он, ни она не горели желанием навсегда связать жизнь друг с другом. Ничего не выдумывали. Гет был счастлив.

Дополнительные дровишки пришлись как нельзя более кстати, когда Гетин переехал в отдельный домик на Форт-ир-Орсав. Осенью после двух недель непрерывного ливня река переполнилась, и, когда берега прорвало, их муниципальное жилье затопило. На глазах у Гета и матери комковатая коричневая вода просочилась в кухню и начала дотягиваться до плинтусов. Раскисшие номера The Mirror, непарные носки и кроссовки проплывали над тем, что раньше было ковром в гостиной, эдакими сюрреалистичными копиями гребцов, скользящих по поверхности озера в Койд-и-Григе. Год выдался реально жутким, да еще и с ящуром у скота. Новости представляли собой нарезку чудовищных картинок: столбы дыма, забитые животные, фермеры, плачущие на всех телеэкранах страны. Теперь, когда Гет вспоминал о наводнении, к вони воды всегда примешивался запах дезинфицирующего средства, которым он и другие лесорубы обрабатывали ботинки, чтобы помешать распространению эпидемии.

Фиона с Данни перебрались в деревню, а домик Гета затопило не так сильно. Перед домом у него был крошечный садик, где он планировал построить сарай для техники. Мать часто объявлялась у него субботним утром, обычно когда Гет мучился похмельем, или еще не протрезвел, или пытался избавиться от девчонки, которую привел домой накануне. Мать садилась за стол в кухне, курила и говорила о прошлом. Причина была в том, что она опять жила в Лланелгане: она говорила, что это вытащило на поверхность все старье – отца Гета, ее родителей, Йестина. Гетин давал ей выговориться, а неясные намеки на прошлое Йестина напоминали ему о том вечере в пабе с Олуэн. Он вспоминал, как мальчишкой лежал на животе у выложенного плиткой камина в гостиной, жесткие завитки полиэстрового ковра щекотали живот, а на заднем плане монотонно бубнил телевизор, и без пятнадцати раздавалась ритмичная заставка новостей Уэльса. Солидарность местных сообществ. Четыре поджога на полуострове Ллин. Под прицелом – политики из Валлийского управления. Llosgi tai haf. Он вспомнил теперь, как тогда пожимал плечами, автоматически соглашаясь с Данни, который говорил: «Так им и надо».

Провокаторы, 1980

Следователь Клайв Каммингс еще и пяти часов не успел пробыть в Северном Уэльсе, а уже вышел из состояния равновесия намного сильнее, чем мог предположить. Машину оставил у «Гриффин-Инн» (верный признак того, что находишься в глубокой заднице, – это когда у пабов есть собственные стоянки). На часах было одиннадцать с небольшим. Вербное воскресенье. Погода ясная, но все равно холодно настолько, что лобовое стекло запотевает. Так себе весна. Каммингс выключил радио. Убрал в карман ключи. Поправил яйца. Когда выбрался из машины, позаботился о том, чтобы погромче шарахнуть дверью – небольшой акт неповиновения начальству. Северный, сука, Уэльс. До этого занимался нормальным делом – работал под прикрытием в антифашистской группе в Манчестере. Три года жил как один из них. Ходил на демонстрации. Читал все эти их книжки. Сожрал чечевицы столько, сколько сам весит. Свою профессию Клайв воспринимал как искусство – иммерсивное. Абсолютное. Всепоглощающее. Самодостаточное. Требующее прирожденного таланта и, сверх прочего, безусловной самоотдачи. Он выполнял свою работу слишком хорошо, вот в чем проблема. До ребят из начальства было не достучаться. Они уже и не представляют себе, каково это – работать в поле. Перед тем как внедриться к левакам и вест-индийцам, он служил в армии – в Дерри[37], так что двинутых кельтов ему уже и без того выше крыши хватило.

В Специальный отдел по борьбе с демонстрациями (Special Demonstration Squad) Клайв вступил примерно тогда же, когда женился на Дебби. Ребят из ОБД называли волосатиками: некоторые отращивали длинные волосы под стать тунеядцам, пропагандирующим свободную любовь, к которым они внедрялись. Солдаты-художники – вот как видел это Клайв. Себя самого он считал чем-то средним между Джеймсом Бондом и актером школы Станиславского. По шесть дней в неделю жил в вонючем клоповнике с Ивонной, а теперь – такое. Вот и вся их благодарность. Северный, сука, Уэльс. Дойдя до крыльца паба, Клайв развернулся и плюнул в клумбу. Северный Уэльс был знаком ему не понаслышке. Когда Клайв был маленьким, бабушка возила его на каникулы в Рил. Как же там воняло на набережной. Жопа мира – вот что такое Уэльс. И просто смешно смотреть на всех этих националистов, которые из трусов выпрыгивают по поводу Уэльса. Нет, реально, ради вот этой дыры? Ну и теперь кучка фермеров забавляются с канистрами с бензином – вот и все, на что способны эти так называемые повстанцы.

В пабе было темно. Толстая утыканная гвоздями деревянная плита крепостной двери и узенькие зарешеченные окна неизбежно вызывали в воображении сценарии покушения на убийство Елизаветы. Массивные, как в церкви, крепежи на мебели и окнах. Тусклый зеленоватый свет и аляповатые турецкие ковры. Ну взрыв мозга. Клайв пошел на звук радио (отчаянно вопила Кейт Буш), туда, где по логике можно было отыскать жизнь. Они только что открылись, и, судя по всему, он тут сегодня первый посетитель. За барной стойкой оказался симпатичный смуглокожий тип, уткнувшийся носом в книжку. Явно нездешний. Пакистанец? Араб? Может, даже грек, которого слишком долго продержали на солнце; так или иначе – для здешних краев чересчур экзотично. Клайв громко откашлялся, и изящный индиец затянулся сигариллой.

– Чего изволите? – протянул он. Произношение аристократическое. Клайв почувствовал легкое раздражение. Вытряхнул из пачки L&M сигарету, прикурил, позаботился о том, чтобы его как следует окутало дымом.

– Я ищу комнату. Минимум недели на две.

Человек за стойкой отпил из чашки кофе.

– Отлично. Очень хорошо.

Отложил в сторону томик «Крестного отца» и нагнулся за регистрационным журналом.

Клайв бросил недовольный взгляд на отодвинутую книгу в мягкой обложке.

– Если хотите мое мнение, не понимаю я всех этих книжек, в которых восхваляют гангстеров и преступников.

– У вас в номере будет Библия, можете не беспокоиться.

– Я не какой-нибудь там религиозный фанатик. Просто говорю. В реальной жизни это совсем не так красиво, как в книге.

– Не сомневаюсь. Фамилию назовите, пожалуйста.

– Детектив Клайв Каммингс, – сказал он, нарочно выделив звание. Обычно после этого люди становятся любезнее. – И сегодня я хотел бы заказать обед в номер, пожалуйста. Я жду посетителя.

– Вообще-то, по воскресеньям мы так не делаем. Официантки будут сегодня нарасхват.

Клайв подошел на шаг поближе.

– Вы родом из этих мест, сэр?

Человек закатил глаза к потолку:

– За грехи мои – да.

Клайв нахмурился.

– В таком случае, уверен, вы понимаете, что защита безопасности нашей страны – это работа без выходных. У меня через час важная встреча с коллегой, детективом Иэном МакНотоном, и нам потребуется хотя бы минимум приватности. – Он на секунду умолк, исполненный гордости за свой словарный запас. – Если вас не затруднит, пришлите, пожалуйста, детектива прямо ко мне в комнату.

Не удосужившись оторвать взгляд от регистрационного журнала, хозяин заведения передал Клайву меню. Тот бегло просмотрел перечень блюд.

– Мы возьмем цыпленка по-мэрилендски и гавайский стейк. А на десерт – мороженое с персиками и яблочный крамбл. Будьте так любезны.

Хозяин кивнул.

– Что-нибудь из напитков?

– Вообще-то мы встречаемся по работе. С другой стороны, сегодня воскресенье. Попросите принести две пинты светлого, хорошо? Как только мой коллега прибудет.

– Девушка покажет вам комнату. – Он окликнул кого-то валлийским именем. Хрен знает каким. Клайв в этой их абракадабре ни слова не понимал.

* * *

Когда принесли еду, они с Иэном передвинули письменный стол так, чтобы сидеть друг напротив друга, как за нормальным обедом. Клайв так долго прожил в манчестерском сквоте, что теперь у него были довольно высокие стандарты. Не станет же он есть на коленках, как животное, правда? Иэн, угодливый, похожий на хорька, с рыжеватыми бакенбардами, едва приехав, тут же наре́зал своего цыпленка на мелкие кусочки, чтобы загружать их в рот вилкой, а свободной рукой делать заметки.

– Ну что ж, – приступил Клайв, – начнем с хороших новостей. Сегодня утром в городском участке я завербовал информатора – начало положено.

– Вы времени зря не теряли, сэр.

Клайв позволил себе секундную паузу – насладиться похвалой.

– Взяли за драку, а он у них значился в числе приверженцев националистских взглядов. Один из здешних полицейских снабдил меня ценными сведениями: недавно прошел слух о том, что тут слегка приторговывают наркотиками, ну я и применил эту информацию к нему. С политической сознательностью у парня, как выяснилось, дело обстоит не очень, так что убедить его оказалось нетрудно. Йестин Томас. Из местных. Из деревни, которая называется Клан-что-то-там. Найдешь название в папке с делом.

– Очень хорошо. Значит, он, если повезет, будет поставлять нам данные относительно…

– Эвиона Уильямса, – Клайв произнес каждый слог так же старательно, как делал, когда заказывал что-то сверх своей обычной кормы с курицей в индийской забегаловке по соседству. – Этот тип, Уильямс, – наш человек. Хитрый засранец. Только выпустился из Кардиффского университета и в конце прошлого лета вернулся домой. Мы наслышаны о нем в связи с разными политическими выступлениями. Классический провокатор: социалист, пацифист, ядерное разоружение… Судя по всему, водит дружбу с карибскими элементами в Бьюттауне. В общем, эти левые вечно такие предсказуемые, согласны со мной?

Иэн послушно хихикнул.

– Подростком у него была стычка с полицией в связи с участием в «Обществе валлийского языка». В общем, так себе, мелкая рыбешка. Закрашивал английские названия на указателях. Вообще, видимо, был трудным ребенком. Дядя его тоже активист. В прошлом был арестован за попытку разрушения телевизионной вышки Granada Television. Несколько раз вызывали в суд за просроченные счета.

– Понятно.

– В общем, попал в наше поле зрения, потому что затеял в этом захолустье собственную ветвь чертового социал-республиканского движения Уэльса или как там его. Пытается мобилизовать местных.

Иэн фыркнул.

– Тут это, наверное, несложно. Здесь же всех хлебом не корми – дай вымазаться в боевую раскраску.

– Вот именно. Вы ведь в курсе того, что в последнее время здесь участились случаи поджогов загородных домов?

– Конечно. Гопота, – у Иэна дернулись усы.

– На прошлой неделе в четверг и пятницу зажигательные устройства были обнаружены на железнодорожной станции Порт Мэдок в Гвинеде. Оба удалось вовремя обезвредить. Но правительству уже немного не по себе. Мишенью всякий раз становится кто-нибудь из видных тори… Премьер-министр планирует в июле лично посетить Суонси… А ситуация пока только усложняется. Послушайте, вы картошку будете доедать? – Клайв перегнулся через стол и схватил тарелку Иэна. – Вот спасибо. А между тем вторая хорошая новость. Сегодня приблизительно в четыре часа утра в Южном Уэльсе началась операция «Огонь». Арестовано около пятидесяти подозреваемых.

– Подозреваемых в поджогах?

Клайв отхлебнул пива и прополоскал им рот. Иэн взял себя в руки и ничем не выдал, как его передернуло при виде шипящей жидкости, выступившей на мясистых губах.

– Ну, мы на это рассчитываем. Честно говоря, у нас против них мало что есть – пока. Но ясно, что все они задействованы в этом их так называемом социал-республиканском движении Уэльса. Ставят себя в один ряд с южными профсоюзными организациями – Союзом литейщиков, Конгрессом тред-юнионов, Жестянщиками Фелиндра… Заведомо нежелательный элемент. Пытаются наладить связи с товарищами из Латинской Америки… – Он закатил глаза и мрачно добавил: – И с Ирландской республиканской армией.

– Понятно.

– Так-то. Вот из-за чего нам следует беспокоиться. Пока что тут все течет довольно вяло, но никак нельзя допустить, чтобы они вздумали повторять за ИРА. Сейчас столько бреда повсюду гуляет о британском империализме и о притеснении кельтских народов. Ну прям помереть, трагедия какая.

– Да уж, – проговорил Иэн и вяло хихикнул. Скрюченным розовым пальцем он отер с редких усиков жир. – Хотя вот эти все валлийские социалисты… Разве нам в Понтипридде не говорили, что эти ребята придерживаются ненасильственных методов и что у них в голове только разные глупости вроде «вся власть цветам»?

Клайв опустил вилку и нож.

– Это вы к чему?

– Ну… Я к тому, что… Ну… К тому, что мы же не можем… К тому, что, ну, если они всего лишь печатают листовки?

Клайв пробежал языком по зубам, чтобы насладиться последними отголосками вкуса синтетического ананаса.

– Иэн, вы сколько лет на этой работе?

Тот моргнул.

– Вообще-то это мое первое задание от Специального отдела, сэр.

Клайв мысленно возблагодарил Бога за то, что Иэн всего лишь его секретарь. И представил себе, каково бы Иэну пришлось с Ивонной и ее компанией – как бы он убеждал их в том, что ему есть дело до Анджелы Дэвис и Хьюи Перси Ньютона. И как бы стал запугивать громилу вроде Йестина Томаса.

– Ага. Ну тогда да. Все понятно. Что ж, позвольте мне дать вам небольшой совет, можно? Не бывает такого, чтобы эти люди «просто печатали листовки», как вы это называете. Понимаете, мы ведь не от нечего делать прослушиваем их телефоны. И не от нечего делать отправляем бравых ребят внедряться к ним и жить среди них. Британская полиция ничего не делает без причины, дорогой Иэн. Я уверен, что вам это известно.

Последовало новое пылкое подрагивание усов. Клайв вдруг подумал, что хилые парни с растительностью на лице вечно на ней абсолютно повернуты: набрались смелости в открытую заявить при помощи усов о своей мужественности и теперь никак не могут перестать ею щеголять.

– Эти люди – опасные провокаторы, Иэн. Они хотят подорвать нашу парламентскую демократию. Хотят свергнуть наше справедливо избранное правительство и разрушить наш образ жизни. Они – коммунисты, многоженцы и педики; они дискредитируют брак, семейную жизнь, систему тюремных заключений, меритократию, экзамены повышенной сложности для успевающих учеников, капитализм – все это. Будь их воля, мы с вами жили бы в ГУЛАГах и перечисляли все свои деньги африканским диктаторам. Они хотят перемен. Улавливаете, к чему я веду?

– Думаю, да. Улавливаю.

– Прекрасно. Итак. Думаю, внедряться к ним не потребуется, ничего настолько серьезного. Туземцы, правда, сомкнули ряды и сотрудничать не станут, но, полагаю, этого информатора нам хватит, чтобы кого-нибудь засадить. Чутье мне подсказывает, что эти ребята настолько тупые, что скомпрометируют себя быстрее, чем мы произнесем «sosban fach»[38].

– Что, простите?

– Регби, я смотрю, не увлекаетесь? Это песня, которую поют валлийские болельщики. Про кастрюлю. По-моему, это должно позволить вам составить неплохое представление о том, с кем мы тут имеем дело.

Иэн засмеялся с преувеличенным энтузиазмом. Клайв, пока говорил, помимо собственной воли не на шутку разволновался. Он ощущал, как слова сгущаются, складываются в нечто убедительное, внушительное. Он чувствовал себя, как Елизавета I, произносящая речь перед английским флотом, и на долю секунды даже забыл, что всего-то планировал найти первого попавшегося нарушителя (просто чтобы кого-нибудь засадить), сделать это как можно скорее и тут же уехать из этой замшелой дыры. Клайв Каммингс относил себя к той категории людей, которых сам называл старомодными моралистами – такие водились в девятнадцатом веке. Все же существуют непреложные, незыблемые правила, и его работа – защищать эти правила.

Когда Иэн наконец ушел, Клайв принял душ, сделал несколько отжиманий и решил позволить себе небольшой отдых. В конце концов, он при исполнении с трех часов ночи. Задернул шторы, лег на спину в односпальную кровать и запустил у себя в голове поочередно изображения: сначала Дебби, потом Оливии Ньютон-Джон (в атласных розовых брючках, в которых она появляется в телевизоре, и огни рампы отражаются в ее очаровательных изящных скулах) и, наконец, неизбежно – Ивонны.

2016

Работать начали вечером, потому что в это время года жара стояла адская, но даже в начале девятого, занося кирку над головой, он чувствовал, как пульсирует раскаленное зноем тело. Рубашка насквозь промокла от пота.

– Iesu mawr.

Он опять обрушил лезвие на развороченный асфальт, обращая его обломки в пыль. Созданное – разрушал, собранное – разбирал. Серьезных результатов он не ожидал, но крушить колдобины на дороге, ведущей в Ти Гвидр, в любом случае было целительно. Когда он представлял себе гондонов, которые в итоге купят дом, его воображению рисовалось, что они приедут на какой-нибудь спортивной штучке с низкой посадкой, а на такой по этой дороге ни за что не проехать, особенно теперь.

– Ну все, Гет. Я всмятку. – Джимми бросил кирку себе под ноги. – Мы уже несколько часов херачим. Мне лет-то побольше, чем тебе, у меня сейчас к черту инфаркт случится!

Гет остановился, утер лоб и оценил выполненную работу. С тех пор как они приехали в половине шестого, дыры в асфальте если и увеличились, то незначительно.

– Ага. Пошли. Я там пару бутылок пива оставил в воде, чтобы не нагрелось. Выпьешь?

Они пошли к дому, уселись на причал. Гет стянул рабочие ботинки и носки и опрокинулся на доски. Остатки вечернего солнца подрагивали над деревьями розовым светом и отражались на поверхности озера.

– А чего, продали они его уже?

Гет закрыл глаза и сосредоточился на кружевах, которые свет принялся плести у него под веками. Вспомнил, как однажды подростками они с Талом сидели во дворе его дома, и узоры, создаваемые светом, тогда показались ему космическими, а потом он увидел, как точно такое же движение галактической энергии повторяется на поверхности камней и в зеркальной воде садового пруда Йейтсов.

– Понятия не имею, старик. Решил, что не хочу этого знать, и перестал интересоваться.

Джимми отхлебнул пива из бутылки.

– Сколько они просят?

– За это место? Да чертово состояние, ясное дело. – Он снова открыл глаза и вдруг повторил слова, которые услышал от Прии, девушки-фотографа: – Какой-нибудь богатый хрен купит его себе в качестве загородного дома, приезжать на выходные.

Был конец лета, и к тому времени, как они допили пиво, добела очищенное закатное небо потускнело и настала ночь. Чтобы вернуться в темноте обратно на дорогу, они достали фонарик, хотя, будь Гет здесь один, он мог бы проделать этот путь с закрытыми глазами. Иногда ему казалось, что он знает в Койд-и-Григе очертания каждой канавы и каждого корня.

Он вел пикап на скорости 60 по петляющей дороге мимо Тан-и-Грайга, и лучи близнецов-фар кромсали хвою белыми ножами. Гет включил музыку на полную громкость, и в голове возникла приятная пустота. Наконец вырулив на длинную прямую трассу, ведущую в город, он выудил из кармана телефон и послал сообщение последней девчонке, с которой спал. Она была невыразимо скучная, но в общем-то годная. Работала менеджером по подбору персонала в Гавардене, и спальня ее была оформлена в усыпляющих пастельных тонах с обложками Vogue в рамках на каминной полке и ароматическими свечами. Даже ее кожа и та пахла ванилью, но зато она превосходно отсасывала. Гет успел доехать до Кей Горсав, а она так и не ответила, так что он припарковался у своего дома и, не глуша мотора, стал рассеянно листать другие контакты.

2002

Самолет Мег приземлялся в шесть, и Гет сразу после работы поехал встречать ее в аэропорту Ливерпуля. Он ждал, сидя на холодной скамейке рядом с магазином Spar. До Рождества оставалась неделя. Из колонок тонкими струйками текли дребезжащие каверы праздничных песен. Гет наблюдал за семьями в летних хлопковых рубашках и пуховиках, которые волокли за собой пластмассовые чемоданы и изможденных гиперактивных детей в ушах Микки Мауса и мишуре. Наконец среди них он увидел ее – немного в стороне от остальных, всем своим видом демонстрирующую, что она – бывалый бэкпекер.

– Охренеть, ну и холод!

– Добро пожаловать домой, cariad[39], – прошептал Гетин ей в волосы, крепко прижимая к себе и вдыхая запах палочек наг чампа и сандала.

Они заехали на чай с бутербродами к Фионе, Джеки и Гарету, а потом свалили в паб, в котором неизбежно предстояла давка – в это-то время года. Тащась по Прайор-стрит в «Кабана», вдыхали холодный чистый воздух. Весь день шел дождь, вечер выглядел умытым и посвежевшим – и абсолютно безмолвным. Но вот: толкаешь тяжелую дверь, из-за барной стойки выплескивается золоченый свет, тела, слепленные в единую массу, раскачиваются, танцуют, плохо различимые в завитках табачного дыма. Играла «Last Christmas»[40], и нестройный хор счастливых голосов, не попадая в ноты, воспевал себя и всех вокруг. Бились бокалы.

– Ух! Вот это я понимаю – Рождество! – воскликнула Мег.

Жар от толпы валил непрерывный и невероятный.

– В Испании Рождество не празднуют?

– Ну уж точно не так.

– Я думал, испанцы любят Бога. Думал, у них там везде диско-Богоматери.

Паб был набит до предела. Ни шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на знакомого, которому непременно захотелось сказать, как он рад тебя видеть, как он нереально набрался, но все-таки при этом нереально счастлив, что вы вот так вдруг встретились. На Меган накинулся тип, который учился в школе классом старше, так что Гет стал пробираться сквозь толпу, чтобы раздобыть пару пинт. Сделал заказ, прислонился к липкому краю стойки и обвел взглядом паб – и только теперь вдруг увидел ее. Она сидела одна на высоком барном табурете у камина и курила: длинные худые ноги едва-едва доставали до перекладины подножки. Одета она была не так, как диктуют правила приличия в пабах в предпраздничные дни. Все другие девушки в этот вечер нарядились в обтягивающие короткие платья и сверкающие туфли на высоком каблуке – Рождество как-никак. На Олуэн были кроссовки и мешковатая водолазка. Гету показалось, что она смотрит на него уже какое-то время. Когда задумчивый, ничего не значащий взгляд, которым он обводил помещение, случайно остановился на ней и помимо воли вдруг сделался осмысленным, она раскрыла и закрыла ладонь – некое подобие приветствия. Он хотел было кивнуть или дернуть плечом – или еще как-то выразить пренебрежение и безразличие. Прошло уже три года или около того. Все это время он представлял себе, что, когда увидит ее снова, сделает вид, будто ему насрать и эта их встреча вообще ничего для него не значит. Однако, когда Гер Ллойд, работающий за стойкой, обрушил на стойку перед ним пару пинт, Гет вдруг сделал вот что: взял в руки по бокалу и на автопилоте двинул через толпу к ней.

– Пива?

Олуэн кивнула на джин, стоящий рядом с ней на каминной полке.

– У меня все есть. А кому оно должно было достаться? – Она смотрела на него сквозь полуприкрытые ресницы.

Его мимолетно кольнула совесть из-за Мег.

– Могу сам выпить. Не придется заново в очереди стоять.

Получилось чуть более хрипло, чем ему хотелось бы. А она говорила как-то по-новому. Аристократическое английское произношение не исчезло, но некоторые гласные (например, первое «о» в «должно») она выговаривала так, будто выросла в Ист-Энде.

– Давно не виделись, – наконец произнес он, глядя на рябь ковролина. Ему казалось, он разговаривает из аквариума. И ладони стали липкими.

– Я нечасто приезжаю домой.

– М-м-м… – Несколько чудовищных секунд между ними царило молчание.

– Мама говорит, ты теперь что-то типа дровосека?

– Ага, вроде того.

– Боже, девчонки небось на тебя гроздьями вешаются.

– Не жалуюсь.

Олуэн подалась вперед и вцепилась пальцами в его бицепс.

– Ну ты качок, – произнесла она без восторга, из-за чего слова прозвучали обидно.

– А у тебя что? – Он наконец встретился с ней глазами. Решил, что не станет бояться какой-то там избалованной дочки богатых родителей, которая приехала домой на экскурсию.

– Оксфорд. Выпускные экзамены. Все по-старому.

– Бойфренд?

– Сотни две-три.

– Ясно.

Ее пальцы по-прежнему стискивали его плечо, а значит, она была теперь так близко, что он ощущал ее запах. Мозг невольно до краев наполнился связанными с этим запахом картинками. Вот она сидит на нем верхом под каштаном в саду ее родительского дома после какой-то вечеринки, и задница у него вся сырая от росы. А вот – делает ему минет в старом «Фиате-Панда», который мчит по шоссе на скорости 75 миль, и он чувствует себя ну прямо, мать его, Богом. Каждая новая картинка ощущалась как нечто физически осязаемое. Находиться в ее орбите было прямо-таки больно. Она сильнее вдавила пальцы ему в кожу, и он дернулся.

– Господи, какой недотрога, – засмеялась она.

Он отхлебнул из бокала. Проглотил. Вытер губы тыльной стороной ладони и стал искать, о чем бы еще поговорить.

– Как Тал?

Она усмехнулась. Происходящее доставляло ей удовольствие.

– Он где-то здесь. И не один, кстати, – приехал знакомить друга с родителями.

– А, да? Родители тоже в порядке?

– Мама вечно о тебе спрашивает, – Олуэн говорила медовым голосом, который делал ее похожей на классическую английскую штучку из какой-нибудь романтической комедии или рекламы Marks & Spencer. – Нет, правда, я думаю, она в тебя влюблена. Помнишь, когда мы были маленькими, она все время говорила, что тебя надо слепить из глины? «Облечь твои черты в абстрактную форму» или еще какой-то такой же бред из серии псевдоискусства. Она, наверное, умерла бы от счастья, если бы я привела тебя домой, – Олуэн позволила последней фразе секунду повисеть в воздухе. Гет перенес вес с одной ноги на другую.

– Так кого там привез Тал?

Она дернула подбородком в направлении бара. Талиесин перегибался через стойку, чтобы докричаться до Гера. Рядом с ним стоял немыслимо красивый человек в тесной белой футболке и линялых голубых джинсах. Бритая голова, крупное серебряное кольцо на большом пальце. У Талиесина волосы доходили до скул. Концы были выкрашены в цвет горохового пюре. Одет он был в армейские штаны и мешковатый свитер.

– Ага, – кивнул Гет. – Смело.

Олуэн закатила глаза к потолку. Гет закурил сигарету, которую только что скрутил. Прищурившись, посмотрел сквозь дым на Олуэн.

– Не думай, что, если ты учишься в университете, значит, у тебя передо мной моральное превосходство. Я, чтоб ты знала, ничего не имею против. Я просто говорю. Здесь ведь деревня, понимаешь? Поэтому – смело.

Она принялась по-детски болтать ногами.

– Вот поэтому-то я сюда и не приезжаю.

– Ну что ж, молодец, – сказал он. – Я рад, что ты нашла для себя такую хорошую альтернативу.

Новая пауза – на этот раз чуть менее невыносимая, так как теперь в ней ощущалось раздражение.

– Так ты по мне скучал?

Гет не ответил. Тал и его друг пробирались сквозь плотную толпу, облепившую бар. Гет смотрел, как на них оглядываются дюжины глаз. Ощущал усилие, с которым оба делают вид, будто не испытывают на себе бесцеремонной тяжести всеобщего внимания. Лицо Талиесина заметно просветлело, когда он увидел Гетина. Он бесцеремонно набросился на него с объятиями, и на секунду Гет почувствовал, как внутренне сжался. Потом он говорил себе, что это произошло из-за того, что энтузиазм Тала выглядел неискренним после стольких лет полного отчуждения. Но в тот момент он поймал себя на этой неловкости и устыдился. Пожал руку его другу, которого звали Паоло.

– Как дела? – спросил он.

Паоло улыбнулся.

– Немного в шоке, – произнес он с акцентом.

– У паба столкнулись со Сти Эдвардсом, – состроил страшную рожу Талиесин.

Гет уже ощущал, как бар топорщится в их сторону иглами внимания. Молекулярный состав атмосферы ощутимо изменился. Это было для Гета что-то новенькое. Раньше он всегда чувствовал себя здесь одинаково: как дома.

– Сейчас выпьем по бокалу и свалим отсюда, давайте? – предложил Талиесин.

Гет взял свою вторую пинту.

– А как вы поедете в Лланелган? – Он представил себе, как в центр закатывается старенький «Ленд-Ровер-Дефендер». Дэвид или Марго подвозит их до дома, потому что они снова подростки. Марго говорит что-нибудь неловкое и жуткое о том, что ей хотелось бы сваять «необычную форму головы Паоло».

– Думаю, просто такси возьмем.

Гет чуть не поперхнулся пивом.

– Такси? Нациста Найджа?

Паоло покачал головой:

– Ого. Ну и городок. Да ты гонишь, мать твою.

– Нацист Найдж? – переспросил Тал.

– Ага. По ночам в центре сейчас работает только он один. Фила Джонса лишили лицензии. Найдж – это тот, из Блэкпула. Бородатый. С татуировкой святого Георгия[41], за которую его бы здесь били, если бы людям не нужно было как-то добираться до дома. Увлекается реконструкциями на тему Гражданской войны – всей вот этой хренью. Слушает много Black Sabbath или чего там еще. Считает себя англосаксом. В общем, представляете себе в общих чертах.

– Охренеть, – присвистнул Тал.

Гет видел, что Олуэн смотрит на него с новым интересом, раз уж ребята не сочли его деревенщиной. Он почувствовал, как от переносицы по скулам растекается тепло.

– Я мог бы вас типа подбросить, если хотите, – проговорил он. – Правда, за машиной надо зайти ко мне, но я тут недалеко живу.

– А как же Меган? – Олуэн заговорила впервые с тех пор, как к ним присоединились парни.

– Меган?

– Я видела, что ты пришел с ней.

– Мег тут? – воскликнул Тал. – Надо мне с ней поздороваться, познакомить с Паоло.

Гета обжег взгляд Олуэн. Он его отразил.

– Мег – взрослая. До дома сама прекрасно доберется.

Кто-то включил «Fairytale of New York»[42]. Вокруг бильярдного стола грянул хор ужасных фальшиво-ирландских голосов. Все подхватили друг друга под руки и стали в безумном веселье раскачиваться из стороны в сторону, а парни из регбийной команды попытались запустить что-то вроде убогой подделки выступления «Риверданс».

Олуэн сказала Паоло:

– Понимаешь, почему мне пришлось уехать.

* * *

– Пока будем ехать по городу, вам придется, типа, лежать. У меня в кабине есть одеяла – укроетесь ими, пока не проедем «Ключи», окей?

– Так нечестно! – простонала Олуэн. – Я хочу поехать сзади. Почему ты сразу не сказал, что у тебя пикап, – до того, как я застолбила место впереди?!

– Они там себе жопы отморозят, Ол. Поверь, здесь со мной тебе будет лучше.

Гет с легким презрением наблюдал за тем, с каким восторгом и ужасом они собирались в поездку до деревни в кузове грузовика; как будто это туристическое развлечение, о котором потом, вернувшись в Лондон, можно будет рассказывать друзьям. Однако ему доставлял удовольствие статус нарушителя закона, и он вел себя так, как будто это для него совершенно обычный способ перевозки пассажиров – можно подумать, он проделывает такую штуку каждую пятницу.

– Ногу закинь на колесо, – подсказал он Паоло. – Вот так.

Олуэн на переднем сиденье вдруг всполошилась:

– А если нас поймают?

Гет включил первую передачу, обернулся и одной рукой стал вертеть руль, а другой обхватил спинку кресла Ол.

– Нас не поймают, – пробормотал он себе под нос. – Если только эти придурки не устроят там представление.

В кабине грузовика свет был синим, а накал между ними – настолько сильным, что дело было даже не в физическом присутствии, а в каком-то грандиозном сдвиге, который изменил каждый атом в выдыхаемом ими воздухе, в сером пластике приборной доски, в обивке сидений.

– Как темно, – проговорила Олуэн, когда они поехали по петляющей дороге через лес. – Я и забыла, как здесь бывает темно.

* * *

– Я заходить не буду, – сказал он им, когда приехали в Тауэлван. – Уже поздно. Не хочу беспокоить ваших маму и папу.

У входной двери Талиесин опять обнял его, и оба наплели друг другу вранья о том, что надо будет поскорее опять увидеться, о диване-кровати в съемной комнате Тала в Камдене, о том, что надо посмотреть билеты на поезд. Когда оба парня вошли в дом, Олуэн задержалась на пороге. Вдавила ладонь в непрозрачное стекло веранды.

– Что ж, – сказала она.

– Что ж, – отозвался он.

– У тебя по-прежнему есть ключи от Ти Гвидра?

Гет не ездил в дом уже недели две, а на ночь не оставался с конца осени, когда дни начали резко обрываться кромешной темнотой и спать там стало слишком холодно.

– В лесу сейчас полная темень, – сказал он Олуэн. – Мы ни черта не увидим.

У него в грузовике был фонарик, но она все равно вцепилась в его руку, когда преодолевали последний отрезок пути и шли вдоль веранды. Его глаза к этому времени привыкли к темноте и лунному сиянию, отражающемуся от озера. Внутри она так и осталась стоять – прижавшись к нему. Он сквозь пальто чувствовал прикосновение ее ладони, и кожу в этом месте покалывало. Он представлял себе, как они снова окажутся в этом доме вдвоем, с тех пор, как ему было двадцать. Она глубоко вдохнула.

– Господи. У меня ощущение, как будто я опять школьница. Безумие.

Он поставил фонарик на пол – получилось что-то вроде импровизированной лампы – и стал наблюдать за тем, как свет, разбиваясь на разные цвета спектра, играет на ее лице. Горло сдавило – где-то в области ключицы. Она повернулась к нему. Подошла очень близко. Его распирало от ощущений – так бывает, когда напьешься. Она робко улыбнулась, и ощущения стали еще раз в сто сильнее. Надавила ладонью ему на грудь. Опять возникло чувство, будто он в аквариуме.

– Ты ведь знаешь, зачем я захотела сюда приехать?

Он усмехнулся.

– Наверное, догадываюсь.

– Ты тоже этого захотел?

– А ты как думаешь? Хотя у тебя дома было бы теплее, скажи? – Он притянул ее к себе за лацкан пальто.

Она рассмеялась, но тут, едва она закрыла глаза и чуть запрокинула голову, потянувшись к нему губами, тело ее напряглось.

– Ты слышал?

– Что слышал?

– Там кто-то есть. На веранде.

– Пф, да ну. Тут никого нет, Олуэн.

– Смотри!

И в самом деле, за стеклом мелькнул силуэт.

– Какого… – пробормотал Гет.

– О Боже.

– Стой здесь, не двигайся.

Когда он добрался до двери и вышел наружу, человек уже исчез. Гет стоял очень тихо и прислушивался к шагам, удаляющимся сквозь кусты с треском громче его собственного дыхания. Шаги дошли до озера и остановились. Гет забросил в их направлении луч фонарика и, когда определил, кто это, чуть не рассмеялся. Он в несколько прыжков преодолел лестницу.

– Йестин? Какого хера ты тут делаешь, старый извращенец?

Дядя смотрел на него, выпучив глаза.

– Ой, да ладно, больно ты мне нужен, – насмешливо фыркнул он в ответ. – Я проверял, не мать ли это твоя. Увидел свет фар.

– С самой фермы увидел свет фар? У тебя бионическое зрение теперь, что ли?

Йестин сунул большие пальцы в петли для ремня.

– Я гулял. Не спалось.

– И от нечего делать просто случайно добрел аж сюда?

– Говорю тебе. Увидел фары. Решил проверить, как тут твоя мать.

Гет смерил дядю оценивающим взглядом. Тот был напряжен и как будто не очень твердо стоял на ногах.

– Ты напился, что ли?

– Да пошел ты! Наглый щенок. – Он быстро глянул в сторону дороги и обратно на Гета. Приподнял брови – лицо просияло триумфом. – А Фи знает, что у тебя есть ключи?

Когда Гетин не ответил, он усмехнулся.

– Ха. Так я и думал. – Поза его стала заметно расслабленнее. Он театрально раскланялся, прикоснулся к воображаемой шляпе. – В таком случае, думаю, мы оба будем держать язык за зубами, да? – И, уже отступая обратно в сторону дороги, добавил: – Не волнуйся, Гетин, bach, я твой секрет не выдам.

* * *

Олуэн он обнаружил на пороге: она стояла одной ногой на веранде, второй – в доме. Воротник она подняла и зарылась в него подбородком, пытаясь согреться.

– Как ты долго! – прошипела она.

– Ни за что не угадаешь, кто это был, – Гет зашвырнул себя на крыльцо, подтянувшись на деревянных перилах.

– Значит, кто-то все-таки был?

– Йестин!

– Что? Твой дядя Йестин? Но откуда он тут взялся? А сейчас он где? Ушел?

– Не беспокойся, я от него отделался.

Гетин не был уверен ни в том, что она так уж сильно беспокоилась, ни в том, что он сам отделался от Йестина, но ему запомнилось, как она отреагировала на то, что он о ней заботится: ее реакция доставила ему радость, удовлетворился нелепый мужской порыв, признаваться в котором было стыдно, тем более что Гет, похоже, двигался в своих чувствах в обратном направлении. Он прижал Олуэн к себе.

– Ну все, хотела посмотреть – посмотрела, – сказал он. – Поехали к тебе. Тут просто Балтика.

В комнате Олуэн в Тауэлване все было по-прежнему: тот же постер Джеффа Бакли в майке-алкоголичке и с гитарой в руках. Видеокамера Sony Hi8, которую родители купили ей на восемнадцатилетие, так и лежала на комоде рядом с бутылкой Bombay Sapphire, которую Олуэн использовала в качестве подсвечника еще с предпоследнего класса. Гет вспомнил, как сидел на низкой табуретке и ногтями отковыривал комочки воска со свечи в тот день, когда она рассказала ему про Уилла. Он поспешил прогнать воспоминание, пока оно не отозвалось каким-нибудь чувством. Увидел фотографию Олуэн и лысого типа в их школьной форме и еще одну – где Марго и Дэвид стильно курили на вечеринке художественной школы в шестидесятых, с одинаковыми стрижками под Джеффа Бека. Рядом с зеркалом стопкой лежали «Посредник», «Доводы рассудка» и «Возвращение в Брайдсхед». Олуэн села на край кровати и наблюдала за тем, как Гет завороженно оглядывает эту странную картину – странную, потому что комната представляла собой законсервированный обломок его же собственного прошлого.

– Ты по-прежнему много читаешь?

– Нет, пришлось бросить, когда пошел в неквалифицированные рабочие.

– Перестань, я совсем не это имела в виду.

– Именно это. – Гет улыбнулся ее отражению в зеркале. Олуэн так и не сняла пальто. Ее родители не верили в центральное отопление. Он повернулся к ней, и она сбросила пальто, поведя плечами.

– Вот хорошо. И свитер тоже, – тихо сказал Гет. Он добавил голосу жесткости, как ей нравилось, и, сделав шаг вперед, опустился перед ней на колени. Положил ладони ей на ляжки, развел ее ноги в стороны и внутренне улыбнулся силе ее отклика, тоненькому вдоху; он всегда любил это – как живо она на него отзывается.

– Ты уверена, что хочешь? – спросил он, чтобы услышать, как она скажет «да». Она кивнула.

Он поцеловал ее бедро с внутренней стороны и провел руки дальше под юбку – стянуть колготки.

– Скажи, что ты этого хочешь.

– Я очень этого хочу.

Он навалился на ее тело, расплющив под тяжестью собственного. Расстегивая на себе джинсы, почувствовал, как она вонзила ногти ему в лопатки, и от этого у него зашумело в голове. Гет услышал, как шепотом выругался, когда ее руки пробежали вверх и вниз по его позвоночнику. Услышал, как она повторила: «Я очень тебя хочу». Но потом, когда он был уже в ней и вдавливал ладонями в покрывало ее руки, Гет взглянул Олуэн в лицо, вгляделся в знакомые контуры раскрытых губ и почувствовал грандиозное изменение; осознал, что любит ее и что его счастье всецело зависит от того, как она решит распорядиться своей жизнью. Пьянящее ощущение силы разом его оставило. По переносице и вискам разлился жар, собственное дыхание обожгло грудь.

– Черт. – Он сглотнул. Она открыла глаза и произнесла его имя, он зажмурился и сказал: –Я хочу тебя вот так, – и когда перевернул ее лицом вниз и навалился на нее сзади, то попытался полностью отрешиться, притвориться, будто она – кто угодно. Попытался полностью отключить сердце и думать исключительно телом.

2008

О ее первом фильме Гет узнал совершенно случайно. Они с Джимми и Хефином работали в тот день недалеко от озера Ллин Элси, и, когда в половине десятого сделали перерыв на paned, влажная дымка в воздухе обернулась дождем. Настроение все равно было ни к черту, поэтому Гет только обрадовался возможности убраться в кабину грузовичка и укрыться там ото всех. Разговаривать не хотелось. Был еще только сентябрь, но уже зарядила полоса плохой погоды. Под конец рабочего дня сырость просочилась сквозь кожу и мышцы и вцепилась в кости. Он был уверен, что заболевает. Фиона уже несколько месяцев бесконечно попадала в больницу, и ему все никак не удавалось выспаться.

Снаружи дождь лил уже более основательно. Гет покрутил колесико радиоприемника, достал термос и старый лоток из-под маргарина, который использовал в качестве ланч-бокса. Лобовое стекло запотело, и голос ведущего новостей BBC наполнил кабину словами типа «серьезный спад», «Lehman Brothers»[43] и «предоставление государственной финансовой помощи». Гет выключил радио. Не было ни малейшего желания слушать про конец света. В городе уже начались сокращения. Один из пабов запустил акцию под названием «Антикризисное меню»: ко́рма из курицы и картошка – фунт семьдесят пять. Название экономического кризиса – «Кредит Кранч» – звучало так, будто его придумал креативный директор рекламного агентства. Как будто это что-то веселое и преодолимое – и легко переваривается, если есть небольшими порциями.

В ногах перед пассажирским сиденьем Гет обнаружил выпуск местной газеты от прошлой недели и, жуя сэндвич с сыром и маринованными овощами, пролистал несколько первых страниц. И вот, в нижней части четвертой страницы (написано-то там было не больше абзаца) взгляд выхватил рядом с текстом ее крошечную фотографию. Гет поднес газету поближе к глазам, как будто так смысл написанного станет яснее, – и по пальцам пробежала электрическая волна. Дождь заколотил пуще прежнего.

СПИЛБЕРГ, ПОСТОРОНИСЬ!

НАША ЗЕМЛЯЧКА – БУДУЩАЯ ЗВЕЗДА КИНЕМАТОГРАФА

Молодой режиссер Олуэн Йейтс родилась и выросла в Лланелгане – и уже заставила о себе говорить в мире киноиндустрии. В свои двадцать шесть Йейтс сумела завоевать первую премию даже не на одном, а на ДВУХ крупнейших европейских кинофестивалях. Успех ее короткометражки «Сырой материал», снятой в качестве дипломного проекта на курсе кинорежиссуры, способствовал получению финансирования полнометражной картины, так что не уходите далеко! Конечно, Йейтс не первая уроженка наших мест, добившаяся больших успехов в кино. В 1978 году наш земляк Ричард Пэрри…

Гет бросил читать. Как бы сильно он ни старался воспринимать текст статьи отрешенно, он отчетливо слышал собственное шумное дыхание. Конечно, он был за нее рад. Ясно ведь, что он желал Олуэн добиться в жизни успеха. Он желал ей счастья. Гет уставился на фотографию. Быстренько подсчитал и сообразил, что с того Рождества прошло примерно шесть лет. Тогда она вернулась в университет, а он, хотя и сказал ей, что будет звонить, так ни разу и не позвонил, а в тех редких случаях, когда встречал где-нибудь Марго или Дэвида, гордость не позволяла ему даже произнести вслух ее имени. К тому же года через два после того Рождества родители Олуэн продали дом и уехали из деревни. Фотография, похоже, профессиональная. Портрет крупным планом. Жутко мрачный вид. Она отрезала челку, и это, с удовольствием отметил Гет, ей не шло. В остальном же Олуэн выглядела удручающе неизменившейся. Он был очень за нее рад. Гет заставил себя мысленно повторить эти слова, представил их себе в виде букв, напечатанных на бумаге, чуть ли не сказал вслух. Убрал сэндвич обратно в ланч-бокс. Он садился в пикап страшно голодным, но теперь все прочие ощущения затмило одно-единственное: весомость слов «Я рад за нее», которые он вполне сознательно снова и снова произносил у себя в голове.

Гет громко выругался, когда Хефин заколотил в окно грузовика. Опустил стекло.

– Господи, мать твою, Хеф. У меня чуть на хрен сердце не остановилось!

Хефин широко улыбнулся.

– Давай, золотце. Собирай вещички. Заливает уже всерьез – через час-другой гроза шарахнет. Надо валить.

Пока Гету не исполнилось тридцать, ему многое нравилось в его работе. Нравились ощущения, которые работа дарила телу, нравилось, что благодаря ей он оставался худым, тогда как некоторые из ребят, с которыми он рос, уже начинали слегка заплывать жирком. Нравились ее сюрпризы: вдруг посреди выделенного для расчистки участка встретится сразу несколько ветвистых «обезьяньих головоломок»; или наткнешься на пару горностаев – как-то он застал их за игрой в густом подлеске, когда приехал утром в лес, и почувствовал себя Дэвидом Аттенборо, только не в телепередаче о животных, а в реальной жизни. Гету нравилось то волшебное время весной, когда хвойные деревья распускаются и на фоне старых иголок цвета темного нефрита появляются свежие – чистые, кислотно-зеленые. Иногда возникали крошечные цветочки, похожие на мелкие красные шишечки. А еще ему нравилось, когда шел снег и он оказывался первым человеком, попавшим на участок девственного леса, где деревья были укутаны безупречно-белым снегом, который засыпается тебе за шиворот, если потревожить ветки. А больше всего ему нравилось быть одному. Это было реально лучшее. Вот чего Гету совсем не хотелось, так это какого-нибудь начальника, стоящего за плечом и следящего за тем, чтобы он работал эффективно. Ему нравилось приезжать в лес с утра пораньше и работать собственным агентом: делать перерывы, когда захочется, и самому распоряжаться своим временем. Иногда, когда он был совсем один, Гет любил лечь на землю, закрыть глаза и слушать. Один или два раза ему довелось услышать полную тишину: ни сельхозоборудования, ни машин, ни бензопил. Он тогда испытал бескрайнее, космическое чувство: как будто вот этот момент, в котором он находился, мог оказаться в какой угодно точке любого тысячелетия.

После работы Гет поехал прямиком в Ти Гвидр. С тех пор как заболела мама, его визиты туда приобрели оттенок легальности, поскольку сами «Далтон Эстейт» попросили его заменить маму на должности смотрителя. Он, конечно, пошутил на тему феодалов, которые передают по наследству прислугу, но за работу взялся тут же, без тени сомнения. Ему совсем не хотелось, чтобы кто-нибудь еще из городка совал свой нос в дом, который Гет по большому счету давно считал своим, и Далтоны (не знавшие о матрасе, который Гет хранил в доме, и о дровах, которые он уже несколько лет бесперебойно добывал в их лесу) решили, что нанять его на эту должность будет весьма удобно.

Когда он приехал, гроза, которую предсказывал Хефин, достигла апогея. Гет в несколько скачков преодолел дорожку к дому, но все равно внутрь попал уже насквозь мокрый. Он вскипятил на маленькой походной горелке ковшик воды, глядя, как дождь превращает огромные окна в некую жидкую субстанцию. Приготовил себе чашку растворимого кофе, сел на замызганный односпальный матрас и изо всех сил стал стараться не думать о матери и о словах вроде «метастазы», не думать об Олуэн и ее блистательной новой жизни и уродливой новой челке. Он изо всех сил старался полностью опустошить голову, но жизнь в последнее время становилась какой-то уж совсем невыносимой. То, что когда-то казалось вполне себе поправимым, быть поправимым вдруг напрочь перестало.

Щелчок, 1980

Началось это примерно в то же время, когда по Южному Уэльсу прокатилась череда арестов. «Операция Tân» – вот как называли это в полиции. Когда Эвион об этом впервые услышал, он не смог сдержать смеха. Серьезно, а чего им таиться? «Операция "Огонь"»! От такого названия в голову сразу приходят военные сапоги, комнаты для допросов без единого окна и агрессия. Такое название мог бы придумать одиннадцатилетка, играющий в войнушку и фашистов, но, послушайте, они ведь полицейские, а не поэты. Большинство арестов происходило между четырьмя и шестью часами утра, для пущего воспитательного эффекта. В ту первую неделю Гет каких только ужасов не наслушался. Одного парня продержали в участке Пен-и-Бонт восемьдесят один час. Другого – немолодого школьного учителя из Лландафа – пришли арестовывать одиннадцать человек перед рассветом в Вербное воскресенье. Целая футбольная команда полицейских. Соседи были в шоке. Ясно было, что у полиции нет серьезных зацепок в связи с поджогами, зажигательными устройствами или хотя бы письмами в The South Wales Echo или The Western Mail, в которых о них заявлялось. Им необходимо было продемонстрировать результаты, и вот они арестовывали всех, у кого были хотя бы малейшие «подозрения на политические убеждения».

Поджоги – по-валлийски llosgi tai haf – начались в прошлом декабре. Тогда за одну только первую ночь подожгли два дома в северной части полуострова в Нефине и еще два – в Пембрукшире. В течение месяца восемь пустых летних домиков были сожжены группой, которая называла себя Meibion Glyndŵr[44]. После каждого поджога – по мере распространения новости – в атмосфере что-то заметно менялось, ощущалось заговорщическое возбуждение, ожидание кульминации.

Как-то утром незадолго до Рождества Эвион вернулся домой очень рано, до рассвета. Снаружи было еще темно. А в доме его отец сидел у кухонного стола, закинув ноги в носках на плиту и листая газету в ожидании, пока приготовится каша. Услышав, как захлопнулась входная дверь, он вздрогнул.

– Чего это ты в такое время домой являешься? Еще и шести нет.

Эвион заметил, что отец возмущается не из деспотического желания проявить родительский контроль, а потому что всерьез напуган.

– Пап, я просто от Ангарад. Не волнуйся ты. – Он сбросил ботинки. Отцовский взгляд проводил его через всю комнату до раковины, где Эвион принялся наполнять водой чайник. Он знал, о чем думает отец.

– Пап, я не имею к этому всему отношения. Не волнуйся, серьезно.

Он услышал, как отец вздохнул и проговорил:

– Если бы имел, я б тебя не осудил.

После того как отец ушел на работу, в кухню вошла сестра Эвиона, Гвенно. Она опустилась в то же кресло и тоже стала ждать каши, подобрав брошенную отцом газету. Эвион уже допивал чай, когда она начала издавать звуки, свидетельствующие о том, что она прочитала нечто такое, чего она лично не одобряет, и ей не терпится этим с ним поделиться.

– Ты знал, что в 1976 году в Гвинеде было восемь тысяч пятьсот летних домов? Сейчас их почти четырнадцать тысяч, и на Пен-Ллин каждый четвертый – это чей-то загородный дом! – она возмущенно ахнула. – А цены на жилье при этом выросли в четыре раза! У нас, похоже, шансы нулевые, а?!

В ту зиму мало кто сочувствовал англичанам.

* * *

В Вербное воскресенье забрали парня, с которым Эвион в университете вместе снимал квартиру. Когда спустя несколько дней он разговаривал с другом бывшего соседа по телефону, тот рассказал, что суть допроса в основном сводилась к запугиванию. У них против него ничего не было, но один из полицейских сказал, что он «виновен, пока не доказана невиновность» и что у него нет никаких прав. Спросили, любит ли он тори и симпатизирует ли ИРА. Считает ли себя анархистом. Доставляют ли ему радость эти поджоги. Спросили даже про его сексуальную жизнь.

Примерно тогда же Эвиону стал попадаться на глаза этот тип. В первый раз это произошло в Аберсоке, где они с Ангарад сидели в забегаловке. Когда Эвион его только заметил, первый проблеск презрения, пробежавший по коже, был вызван наглостью, с которой этот незнакомец – тщедушный гаденыш с лицом проныры и жидкими усиками – откровенно таращился на Ангарад, хотя он, Эвион, сидел тут же. Он стал таращиться на него в ответ, и липкий взгляд незнакомца скользнул вниз на развернутую перед ним газету. Эвион протянул руку через стол с пластиковым покрытием и положил ладонь на щеку Ангарад. Они заплатили и ушли – и Эвион не заметил, как человек с редкими усиками последовал за ними на улицу. А потом он и вовсе напрочь о нем забыл, пока тот не напомнил о себе неделю спустя. После собрания в Кэрнарфоне Эвион зашел с несколькими ребятами в паб выпить по пинте и заприметил его у барной стойки: незнакомец сидел и опять читал газету. За левым ухом у него была авторучка. Когда Эвион опять подошел к бару за очередной пинтой, он нарочно встал рядом с этим типом. Пока девушка за стойкой наливала пиво, он развернулся к незнакомцу лицом и кивнул на ручку.

– Это что – для заметок? – спросил он так, чтобы в вопросе безошибочно угадывалась угроза.

Скользкий тип приветливо улыбнулся.

– Для кроссворда.

* * *

– Роб, ты того чувака не знаешь? – спросил Эвион у одного из друзей, вручая ему пинту.

Роб, прищурившись, посмотрел в сторону бара.

– Вроде нет, – сказал он. – Наверное, не из местных. Сейчас ведь апрель – может, это маньяк-турист. Еще несколько дней, и они сюда повалят толпами – яблоку будет негде упасть. Ну, iechyd da[45]!

Они чокнулись и выпили, и Эвион решил выбросить этого типа из головы, но в ближайшие недели обнаружил, что его все больше и больше охватывает паранойя. Иногда на улице он вдруг замечал, что за ним едет машина, грязно-голубой «Эскорт», и даже не пытается делать это незаметно. На этом этапе он начал ломать голову, действительно ли кто-то за ним следит или это делается просто для того, чтобы напугать его до усрачки. Через какое-то время остался один только пронырливый тип, которому было не лень создавать видимость секретности – все эти газеты, кружки чая, к которым он так и не притронулся, и полные бокалы пива. Привыкнуть к этому было невозможно: чувство, что за тобой следят, с течением времени становилось только назойливее и разрушительнее.

В начале мая – примерно в то время, когда поджигающее устройство сработало в Клубе консерваторов в Кардиффе (обгорел подоконник), – Эвион впервые услышал щелчок в трубке домашнего телефона. Он разговаривал с тем самым бывшим соседом по квартире, которого в марте допрашивали в полиции. Услышав странный звук, он вздрогнул: щелчок был едва различимый, как будто кто-то нажал на кнопку.

– Ты это слышал?

С секунду на том конце провода молчали и наконец:

– Как будто что-то…

– Ага. Как будто щелкнуло, да?

Несколько секунд ни один, ни другой ничего не говорили, переваривая смысл того, что, как обоим показалось, они только что услышали. Наконец Фил откашлялся.

– Ну, в общем, мне пора. Еще работы полно сегодня.

– Хорошо, – медленно произнес Эвион, осознавая, что говорит изменившимся голосом. – Конечно. Тогда созвонимся потом, да? Передавай привет… ну, всем.

– Да. Передам.

Эвион вернул трубку на рычаг, подошел к дивану и сел. С кухни доносилось еле слышное бормотание радио, но в остальном в доме стояла тишина. Родители и сестра ушли на работу. Он был один. Ему вдруг стало слишком отчетливо слышно собственное дыхание, и воздух в помещении ощущался как-то по-новому. Кожа покрылась мурашками.

В тот день из дома Эвион не выходил. Когда родители вечером вернулись, он рассказал им, что произошло.

– Вот видишь! – сказала мать отцу. – А ты говоришь, что я схожу с ума!

Отец вздохнул и с укором покачал головой:

– Делит.

Эвион сглотнул.

– Так вы про это знали?

Мать поджала губы.

– На прошлой неделе, – начала она, раздуваясь от возмущения, – я разговаривала по телефону с твоей nain, а когда положила трубку, позвонила тете Бетан, и я клянусь Господом Богом, что в трубке звучали еще какие-то голоса! – Она кивнула мужу. – И тут я понимаю, что тот самый разговор, который у нас только что был с nain, проигрывается заново, как будто кто-то его записал! Я до того обалдела, что опять повесила трубку, а потом, когда рассказала Бетан, что случилось, и когда отцу твоему рассказала, – они оба заявили, что я сумасшедшая. Но я же своими ушами это слышала!

Эвион закрыл глаза. Низкий вечерний свет, косо пробивающийся сквозь тюль, был чересчур ярким.

* * *

Когда Эвион свернул со своей улицы, голубой «Эскорт» стоял на углу. Поднявшись к двери Ангарад, он услышал тарахтение мотора. Оглянуться, чтобы взглянуть на машину, духу не хватило. Он упрямо таращился в серую штукатурку с каменной крошкой и молил, чтобы кто-нибудь открыл дверь. Прошло несколько мучительных секунд, и наконец за матовым стеклом показалось импрессионистское размытое пятно силуэта.

– S'mae[46], дружище! Ты что-то ужасно бледный! – По ту сторону порога стоял отец Ангарад и внимательно всматривался в гостя. Эвион зачесал пальцами волосы.

– Да. Здрасте, Хув. Спасибо, я нормально, не волнуйтесь. А вы как?

Хув продолжал заботливо его разглядывать. Эвион проследил глазами за взглядом Хува, который переместился на нечто за пределами крыльца – машину с включенным двигателем.

– Хочешь зайти? – тихо спросил Хув.

Тут Эвион сообразил, что заходить, видимо, не стоит. Еще впутает Хува в неприятности. Эвион перенес вес с одной ноги на другую.

– Нет-нет, не буду вас беспокоить. Я просто, эм… Просто думал, может, Ангарад дома.

Рев мотора смолк. Эвион вздрогнул. Хув перевел взгляд с него на машину и обратно на него.

– Вообще-то ее нет. Пошла куда-то с этим парнем, Йестином. Он ведь, кажется, не из наших? Она с ним была знакома сто лет назад, когда они маленькими были, – кажется, он из Эйстедвода. Знаешь, о ком я?

Эвион кивнул.

– Слушай, я только сейчас вспомнил: она тебе пыталась дозвониться перед тем, как ушла.

Эвиона окатило волной отчаяния. Дома телефон звонил несколько раз, каждым звонком разрывая дом будто жутким воплем.

– Ага. У нас, кажется, на линии неполадки.

– Ну, – усмехнулся Хув, – я в чужие дела не лезу. Я ей уж сколько раз говорил не пользоваться телефоном до шести. Сразу понятно, кто из нас счета за разговоры оплачивает.

Эвион попытался улыбнуться и подумал, насколько вообще разумно здесь торчать. Хотелось оглянуться и посмотреть, не уехала ли машина.

– Симпатичный парень этот Йестин. И, похоже, очень увлечен, – вон из какой дали приехал. – Хув с подозрением наморщил лоб.

Мысль о лице Йестина на мгновенье прервала ход мысли Эвиона.

– Наверное, да, увлечен. – Он не думал о Йестине в этом ключе. По правде говоря, у него сложилось впечатление, что Йестин немного туповат. Он заглянул к ним пару раз, когда они только начинали собираться, отпустил несколько язвительных и наглых замечаний, а потом напрочь исчез с радаров – до самой Пасхи. И тут вдруг действительно стал проявлять к происходящему живой интерес. Хув не ошибся. Эвиону впервые пришло в голову, что, возможно, он увлекся Ангарад.

– Я скажу ей, что ты заходил, если, конечно, ты точно не хочешь заглянуть на paned? Или, может, пивка? У меня есть в холодильнике.

Но вместо этого Эвион пошел домой, достал адресную книгу и поехал на машине к своему дяде в забегаловку, торгующую жареной картошкой в Порт Мадог: когда-то он пользовался тамошним дядиным телефоном, чтобы связаться с людьми, которых хотел попросить больше ему не звонить.

2016

Настал вечер, шел десятый час, и на ряды супермаркета опустилась безмятежная тишина. Гет отчетливо слышал звуки собственных шагов по жесткому виниловому полу. Слышал басовитое гудение холодильников и металлическое дребезжание тележки с товарами, которую волокут по одному из рядов. Двое работников-тинейджеров в рубашках поло из душного полиэстера хихикали и флиртовали друг с другом, попутно сканируя пакеты салата и швыряя их в ящик, который отправится на помойку. Уловив приближающиеся шаги Гетина, они спохватились и угомонились, но, как только осознали, что это идет не их менеджер, снова расслабились и стали самими собой. Гет всегда приходил в это время, перед самым закрытием. Тут было спокойно. Холодный свет, отбеливающий бесконечные ряды продуктов, после заката не казался таким уж едким, к тому же Гет руководствовался чисто практическими соображениями: здесь его едва ли побеспокоит кто-нибудь из знакомых. Впрочем, это была деревня, и рассчитывать на полную анонимность не приходилось. Однако он очень удивился, когда наткнулся на Йестина в дальнем конце полки с мясом птицы – тот рылся в продуктах со скидкой. Его дядя никогда не относился к тому разряду людей, которые ходят по магазинам.

– Гетин. Здорово. Как ты?

– Эм-м-м. Нормально. Спасибо.

Гетин на секунду задумался над тем, когда же это он в последний раз видел Йестина. С тех пор как мама умерла, избегать дяди стало намного проще. Время от времени Гет замечал его за рулем старого «Дефендера», несущегося по дороге из Лланелгана в город, обычно на чересчур высокой скорости. Когда недавно Гет разговаривал с Данни, брат сказал, что у Йестина «дела в последнее время не очень». Гет отметил, что в корзине у дяди лежат две упаковки пива по шесть штук и пара бутылок виски торговой марки супермаркета.

– Спасибо, – повторил он. – Все в порядке. А у тебя?

Йестин пожал плечами.

– Вроде жив пока, как видишь. Я тут слышал, твое гнездышко выставили на продажу. Ну, давно пора, чего уж.

– Мое гнездышко?

– Duw[47], да ладно, Гетин, bach. Не крути мне яйца. Ты прекрасно знаешь, о чем я.

Гет нахмурился.

– Ти Гвидр? Я там уже почти и не работаю.

Йестин улыбнулся.

– Почти и не работаю. Но дровишки-то оттуда таскаешь по мере надобности, а? И вообще тебе известно не хуже моего, что ты там торчишь безвылазно. Да это вся деревня знает. Ты ж и не пытаешься скрываться, чего там.

Гетин сжал покрепче ручки корзины.

– Я слежу за их лесом, – сказал он. Он вечно твердил себе, что скажет именно это, если кому-нибудь из «Далтон Эстейт» взбредет в голову поинтересоваться, как там дела на их участке земли.

Йестин подошел так близко, что Гет уловил сладкую отдушку перегара в его дыхании.

– Мне-то все равно. Что до меня, так хоть на хрен обдери этих долбаных Sais как липку. У них бабла – из ушей лезет. Если мозгов не хватает понять, что собственный смотритель их обчищает, то чего ж, так им и надо, – он захихикал. Стал покачиваться на каблуках взад-вперед и осматривать племянника с головы до ног. – Вот только еще одну штуку тебе скажу, так и быть. Ты ж небось уже слышал, кто его покупает, а?

Часть вторая

Синий час

2016

Фотография дома открылась на весь экран телефона, и Олуэн ахнула. Джеймс, который в этот момент что-то говорил, остановился и посмотрел на нее с удивлением. Многозначительно пошуршал развернутым перед носом выпуском Financial Times.

– Извини, – сказал он. – Тебе неинтересно?

– О Боже.

Она поднялась с дивана, где лежала, – села. Выругалась. Стала листать большим пальцем слева направо фотографии дома. Первая была сделана с противоположной стороны озера, в кадр попали маленький причал и одна сторона веранды. Дальше – кухня с ее пустыми шкафчиками из тика и полом из терракотовой плитки; гостиная с огромными раздвигающимися стеклянными дверями, за которыми прямо тут же мерцает вода. Даже ванная комната была точь-в-точь такая же, включая кричаще-розовую ванну с длинным прямоугольным окном над нею, сверкающим яркой зеленью дугласовых пихт.

#продаетсяВаллийскоеВолшебствоуВоды: восхитительный дом середины века с видом на девственное озеро в окружении леса. Северный Уэльс. Магия гарантирована. Подробности и условия продажи – по ссылке в профиле.

#архитектура50х #природныйводоем

– О Боже.

Джеймс откашлялся.

– Это же Ти Гвидр, – проговорила Олуэн. – Дом Гета.

* * *

Они познакомились на свадьбе университетского друга, когда ей было двадцать шесть, а ему тридцать пять. Стояло лето 2008-го. Свадьба проходила в Суррее – и Олуэн сразу решила, что ничего хуже просто быть не может. Каждая машина в Суррее – это «Рендж-Ровер», каждое поле – поле для гольфа. Не было ничего удивительного в том, что Миранда выходит замуж здесь, ведь она выходит за банкира. Продает себя. Джеймс был гостем со стороны жениха, и Миранда на торжественном обеде усадила его и Олуэн рядом – видимо, из садистских соображений, подумала тогда Олуэн. Когда начали подавать закуски, она успела уже прилично набраться, и их общение началось немного неловко: Олуэн спросила у него, каково это – нести личную ответственность за мировой финансовый кризис (в то время это была еще свежая и модная тема для застольных бесед светской публики). Джеймс над ней посмеялся и спросил, не работает ли Олуэн в области устойчивого развития.

– Видимо, вы работаете в Красном Кресте или в каком-то подобном месте? Только что вернулись из полугодовой поездки в Дарфур?

– Я кинорежиссер, – сказала Олуэн, секунду помедлив: ей до сих пор было ужасно странно произносить это вслух. «Сырой материал» получил главную премию уже на втором фестивале, и только-только пришло подтверждение финансирования ее будущего полнометражного фильма. И все равно, когда она говорила кому-нибудь об этом, Олуэн казалось, что она пытается всех надуть.

– Дайте-ка угадаю, – сказал Джеймс. – Документальное кино? Разоблачаете расовые перекосы пенитенциарной системы? Или культурную дискриминацию рабочего класса при новых лейбористах?

Олуэн вытаращила глаза от изумления.

– Реальное положение дел с университетским образованием для талантливых детей из районов муниципального жилья, которым посчастливилось подняться с низов?

Она сказала, что ее дипломная документалка представляет собой двадцатиминутное размышление на тему домохозяйки, которая сходит с ума, и в фильме звучит всего одна-единственная реплика.

– На таком много не заработаешь, – растягивая гласные, произнес ее другой сосед, которого, если верить плану рассадки, звали Пирс.

– Пирс, когда покупал себе характер, забыл выбрать опцию «Очарование», – сказал Джеймс, и Олуэн невольно рассмеялась.

Джеймс говорил на трех языках, в детстве жил в самых разных концах света, в Университете Лондона изучал французский и философию и долгое время хотел стать писателем, пока не решил, что уж лучше разбогатеет. Его отец, юрист по трудовым вопросам (очень удобное название должности, так как совсем необязательно уточнять, что он работает не с трудягами, а с их начальством), потянул за нужные ниточки и устроил сыну практику у одного старого школьного товарища в Сити. Спустя три года Джеймс купил гигантскую квартиру в Бетнал-Грин. Планировал выйти на пенсию в сорок. Олуэн Джеймс рассказал, что работает в зеленом финансировании, а это якобы такая сфера, в которой работают «хорошие парни». Олуэн сомневалась, что в области финансов вообще могут работать хорошие парни, но к тому моменту, когда подали десерт, ей было уже все равно, потому что она хотела с ним переспать.

Первый секс у них случился в четыре утра на капоте машины, которую Джеймс арендовал, чтобы доехать до Суррея. Поперек кровати, предназначенной для него в гостевом крыле дома-усадьбы, без задних ног дрых свидетель жениха, а Олуэн где-то потеряла школьную подружку, с которой планировала делить комнату. Еще она потеряла телефон и кошелек, но не слишком из-за этого беспокоилась, потому что богатые люди не воруют – разве что на корпоративном уровне. Когда она поделилась этой мыслью с Джеймсом, тот хохотал в голос, а потом сказал:

– Ты, значит, не наврала. Похоже, и в самом деле выросла в деревне.

– Поверь мне, никому из налоговых уклонистов, приглашенных на эту вечеринку, не нужна моя Nokia 8310.

– Ты что, правда пользуешься Nokia 8310? Это самая немыслимая попытка подделаться под жителя Ист-Энда из всех, о которых я тут сегодня слышал.

– Ну, с такими гостями – не удивительно.

Джеймс засмеялся и прижался к ней, вдавив ее тело в прохладный металл машины. Он сунул руки под собственный смокинг, который был на Олуэн с тех пор, как он галантно накинул его девушке на плечи, едва они вышли из помещения под предлогом желания глотнуть свежего воздуха. Он тогда еще сказал какую-то шутку про смокинг и нон-смокинг. Его пальцы возились с крючком ее платья, и Олуэн чувствовала, как все тело напряглось и одновременно растаяло. Когда он нагнулся, чтобы поцеловать ее, в бледном свете луны сверкнули его зубы, очень белые и очень ровные, и на глаза упала прядь темных волос.

– Боже, у тебя такая нежная кожа, – прошептал он.

Олуэн почувствовала, как он возбудился, и крепко прижала его к себе, обхватив руками за шею. Джеймс нащупал резинку ее трусов и просунул ей между ног руку. И было что-то такое в хрустящем шелесте ветра в мертвой листве. В лунном свете. В обжигающем холоде автомобильного капота. Что-то такое, что напомнило о Гетине.

Вернувшись в Лондон, они начали встречаться, и меньше чем через год Олуэн переехала в его квартиру с видом на канал. Миранда, которая могла позволить себе карьеру актрисы в труппе экспериментального театра исключительно благодаря высокой зарплате мужа, сказала:

– А ты думала, я зачем вас за ужином рядом посадила?

* * *

Сейчас Джеймс стоял у Олуэн за спиной, перегнувшись через ее плечо, чтобы видеть экран телефона, который за восемь лет, миновавших со дня их знакомства, она сменила на более современный.

– Господи Боже. Это ведь место вашего подросткового разврата. С виду прямо-таки рай.

– Это был никакой не разврат, – сказала она. – А искренние чувства.

– Ну давай тогда, ткни в условия. – Он забрал телефон из ее рук – и присвистнул, когда загрузилась страница с подробностями. – Да они его даром отдают. Ну, если учесть, что это за место. Воображаю, сколько за такой дом запросили бы в Сассексе или даже в чертовом Корнуолле. Меньше миллиона просят. – Изумленно качая головой, он прокручивал страницу объекта. – Обалдеть. Оригинальный комплект сантехники. У моей бабушки был точно такой же. – Он уронил телефон обратно на диванные подушки и сказал (Олуэн предположила, что в шутку): – Ну а что, дорогая моя, у тебя ведь как раз скоро день рождения.

Когда он уткнулся обратно в газету, Олуэн посмотрела на цену, которая не так уж сильно не дотягивала до семизначного уровня, упомянутого Джеймсом. И в голове у нее поселилась идея – четкая и внятно сформулированная: Джеймс может себе позволить купить Ти Гвидр и, если она его об этом попросит, он, вероятно, это сделает.

2016

Олуэн не очень-то хотелось идти на презентацию книги Тони. Тони был университетским приятелем, автором высокоинтеллектуальных экспериментальных романов, которые продавал высокоинтеллектуальным экспериментальным издательствам за деньги, которые ее муж зарабатывал в неделю. Жил на складе в Луишеме, подрабатывал официантом, и все сошлись на том, что он беден и благороден, а о его родителях и их огромном доме в Хайгейте (где у Тони по-прежнему была своя комната) тактично умалчивали. Презентацию устраивали в агрессивно-модном книжном магазине в Детфорде, куда набились элегантные тонкокостные молодые люди со светлой кожей и деланым акцентом ребят из рабочего класса и одна чернокожая девушка с септумом и ярко-зелеными волосами. Было шесть вечера и, конечно, никто из друзей Олуэн еще не приехал, потому что она не только не опоздала, но еще и подвергла себя мучительному унижению приглашенного, явившегося раньше времени. Она пожалела, что бросила курить: по крайней мере, можно было бы выйти с сигаретой. Наконец – слава Богу! – из-за прилавка вышел один из лохматых очкастых продавцов и начал расставлять на длинном столе на низеньких козлах пластиковые стаканчики и пакеты вина Нового Света, которое даже на вид казалось кислым. Теперь хотя бы можно наконец-то выпить.

Олуэн подошла к столу, положила книги, которые выбрала, рядом с собой (развернув их таким образом, чтобы продавец увидел названия и впечатлился ее вкусом) и протянула руку к башенке пластиковых стаканов. Продавец – Артур (теперь она узнала его из соцсетей Тони) – состроил на лице вежливую гримасу и сказал:

– Здравствуйте. Хочу предупредить, что мы сейчас вообще-то закрываемся. У нас сегодня мероприятие. Но если вы хотите эти книги купить, касса – там.

Олуэн смутилась.

– Ой. Вообще-то да, я хочу их купить – и если касса уже закрывается, могу оплатить прямо сейчас, но вообще-то я как раз на мероприятие и пришла.

Артур изменил выражение лица на чрезмерно приветливое – впрочем, ей всегда казалось, что такие люди относятся к ней с пренебрежением, и весьма вероятно, что на самом деле его теплота была искренней.

– О! Как здорово. Супер. Итак. Добро пожаловать. Винишка? Так вы, значит, поклонница Тони Айяра?

Айяр. Эта часть имени всегда веселила Олуэн. В университете он был Энтони Стриклэндом, но сразу после выпускного сообщил всем, что берет девичью фамилию матери: с одной стороны, «бросил вызов патриархату», а с другой – изящно намекнул на то, что его дедушка по материнской линии не был белым.

– Вообще-то мы с ним давние друзья. Ну, то есть книги его я тоже, конечно, люблю! – Она подхватила со стола первое издание последнего романа Тони и состроила жеманную улыбочку. – Я Олуэн. Рада знакомству.

– А! – воскликнул Артур. – Олуэн. Ну да, конечно. А я смотрю – лицо знакомое! Я и не знал, что вы с Тони друзья. Олуэн Йейтс, правильно?

Она натянуто улыбнулась. Рассекречена.

– Угу.

– Как круто! Мне страшно понравился ваш последний фильм. Очень симпатично.

Олуэн помедлила с ответом. Пыталась обнаружить в его отзыве каверзные намеки на сарказм, и, когда наконец решила, что, возможно, его похвала искренняя, тихо сказала:

– О, спасибо.

– Да-да, отличный фильм! Вы сейчас над чем-нибудь работаете?

Олуэн ненавидела этот вопрос. Она в отчаянии пробежала глазами по полкам и, остановившись на антологии поэзии – кажется, что-то о ведьмах, – сказала:

– Да, работаю. Фольклорный сюжет.

Глаза Артура сощурились, но он не улыбнулся, и она почувствовала, что такой ответ его не удовлетворил. Прямо у него за ухом она заметила книгу в твердой обложке, на корешке которой значилось: «КОНЕЦ ИМПЕРИИ: СОПРОТИВЛЕНИЕ», и ее озарила блестящая мысль.

– Вообще-то в данный момент я готовлю проект об Уэльсе, я оттуда родом. Комбинация валлийской фольклорной традиции и антибританского политического сопротивления восьмидесятых годов.

Впервые за очень много лет ей вдруг вспомнилась встреча с пьяным дядей Гетина в пабе. И история про полицию, которую он тогда рассказал.

Лицо Артура просветлело.

– Ого! Как интересно.

Олуэн была вдохновлена собственной сообразительностью – и всерьез взбудоражена этой идеей.

– Это действительно интересно, – сказала она. – Люди в Англии практически об этом забыли, но ведь в Уэльсе в восьмидесятые годы было прямо-таки гигантское движение против англичан. Группа политических активистов поджигала дома, которые английские богачи покупали себе в качестве летних вилл, не думая о том, что тем самым подвергают угрозе здешние язык и культуру. Местных жителей буквально выживали с собственной территории. Это была эпоха Тэтчер. Англичане уже и с Ирландией были в ужасных отношениях…

Артур кивал с таким энтузиазмом, что очки стали съезжать вниз по носу. Он вернул их на место, подтолкнув указательным пальцем.

– А фольклорная часть? – спросил он.

Олуэн опять посмотрела на книги у него за спиной.

– Фольклор всегда был средством противостояния власти, – сказала она.

Он протянул ей пластиковый стаканчик вина, и она сделала большой глоток. Бордовая жидкость, вязкая и едкая, обожгла горло. Олуэн улыбнулась.

2016

Первую записку они получили в первый же день, как только заселились, но Олуэн ее не увидела, потому что Джеймс, подобрав бумажку и не разобравшись, что в ней написано, решил, что это мусор, сунул в карман и тут же забыл о ее существовании. В тот день на нем была пара истрепанных джинсов, и, когда он бросил их в стирку, записка перемололась в труху и распространилась по чистому белью подобно крупинкам папье-маше. Бумажка была размером с парковочный талон, и на ней было написано всего два слова на валлийском. Джеймс даже не подумал, что это к ним обращаются. Решил, что записку мог выронить агент по недвижимости. Cer Adre! – это для него вообще была какая-то абракадабра. До того как летом они приехали сюда смотреть дом, он бывал в Уэльсе раза три за всю свою жизнь и знал только одно слово – ARAF[48], потому что оно было тут повсюду написано краской на дорогах и очень его веселило.

В тот раз они остались в доме на длинные выходные. Стоял октябрь, в лесу установилась синеватая прохлада. По утрам воздух смягчал перламутровый туман, листья рыжели и падали. Все выходные они играли в домик: обставляли жилище мебелью, которую привезли из Лондона, и получали сообщения от друзей из группового чата, которые писали что-нибудь типа «Очень похоже на дом, который Эрик Ллойд Райт построил для Анаис Нин на Силвер-Лейк». В первый вечер они укутались в свитера и ели на веранде треску с жареной картошкой, которую купили по пути. Сумерки были мягкими, переливчатыми, без напряженной желтизны городских фонарей, к которой они привыкли, – а потом настала ночь, и в небе зажглось непостижимое число ярких звезд, за которыми совсем не видно было черноты.

Олуэн смотрела, как Джеймс слизывает с пальцев дешевый жир, и почувствовала, как к горлу подкатывает нежность. Многие ее друзья осуждали Джеймса и об их отношениях наверняка тоже отпускали циничные замечания. Не требовалось большой проницательности, чтобы угадать, что они говорили, когда он купил Ти Гвидр. Внешне они все вроде бы изменили свое мнение о Джеймсе, потому что у него была собственная точка зрения на философа Адорно, он слушал радио NTS и еще потому что первую половину года он поддерживал кампанию партии «Британии лучше в Европе» и планировал, к веселому умилению своих коллег, вторую половину года заниматься предвыборной агитацией лейбористской партии. Один только Талиесин до сих пор говорил вещи вроде «Ну да, ему нравится искусство. Но все-таки деньги ему нравятся больше». Тал много лет прожил в сквоте в Марселе и теперь преподавал философию в предуниверситетских классах в Брайтоне. Джеймс говорил, что он политически невежествен. И к тому же Тал ошибался: Олуэн знала, что она значит для Джеймса гораздо больше, чем приращивание капитала, хотя он и был чрезвычайно хорош в последнем. И вообще ей не нравилось высокомерие тех, кто хорошо знал их обоих и при этом был не в состоянии понять, что их отношения носят взаимовыгодный характер. Джеймса очень даже устраивало, что он может говорить о своей жене: «Да, та, которая кинорежиссер». Союз давал им обоим возможность – каждому на свой лад – приращивать капитал.

Субботним утром, когда Джеймс решил съездить в город за продуктами, Олуэн почувствовала первый укол беспокойства. Она представила себе, как катит тележку по рядам супермаркета, где Гет работал, когда они были подростками, и у нее заранее возникло ощущение, будто за ней следят. Она представила себе, как случайно встречает там кого-то, с кем была знакома в детстве. Интересно, узнают ли они ее, а если узнают, то о чем станут разговаривать – если вообще станут. При мысли о том, чтобы пойти в местный супермаркет, она почувствовала себя мошенницей.

– Хочешь тоже съездить? – спросил Джеймс, ополаскивая кофейник над дорогой новой раковиной «Белфаст», которую на днях установили рабочие. Голос его звучал беззаботно, но все равно при этих словах Олуэн пробрала дрожь. Она застыла будто парализованная среди моря коробок, которые распаковывала. Заставила себя пожать плечами.

– Я вообще-то думала покончить с коробками до обеда.

– Как хочешь, – сказал он. Подошел к ней сзади. Сунул руки под собственный просторный старый свитер, который был на Олуэн, – только свитер, да еще трусы и носки и волосы, всклокоченные со сна. – Может, встречу в городе твою первую любовь.

Олуэн закатила глаза. С тех пор как они впервые увидели объявление о продаже дома, Гет стал у них чем-то вроде семейной шутки. Карикатурой в стиле Джеймса Меллора на все те качества, которых недоставало Джеймсу. Впрочем, Олуэн считала, что с эпитетом про «альфа-самца, размахивающего топором» Джеймс слегка переборщил, учитывая, что однажды она слышала, как он, напившись, признавался другу, что его «штырит» от осознания своего «влияния на мировые рынки». Он прижал ее к себе. Сказал на ухо:

– Мне его не одолеть. Он ведь к тому же лучше ориентируется на местности. Знает все особенности ландшафта.

– Особенности ландшафта супермаркета?

Он хохотнул.

– Я имею в виду, если он заявится сюда. – Его ладони миновали гладкие изгибы ее талии и двигались вверх. – К тому же ты ведь знаешь, чем славятся дровосеки?

– Ну-ка, ну-ка, чем же?

– Тем, что у них есть бензопила!

Когда он уехал, Олуэн сделала себе еще кофе и пошла с чашкой на причал: сидела и наблюдала за тем, как размытый утренний свет собирается в нечто осязаемое. Вдыхала влажный зеленый воздух и вспоминала, как сидела здесь в семнадцать лет и как кружилась у нее тогда голова от восторга: ведь они с Гетом были сами по себе, совсем одни, когда теплыми летними ночами разбивали здесь лагерь. Деревянные доски причала ранним утром всегда были на один тон темнее и немного сырыми. Они готовили чай на походной плитке и разговаривали о будущем, и она, заставляя себя выкурить первую утреннюю сигарету (чтобы произвести на него впечатление и чтобы утвердиться в том образе, который сама себе придумала), представляла себе, как живет в съемных квартирах в Лондоне или тусуется на крышах Нью-Йорка в окружении интересных людей – терзаемая романтическим похмельем и недосыпом, участница чего-то очень кинематографичного, взрослого и красивого. Тогда казалось, что это – начало всего. Всплыло еще одно воспоминание, живое и очень подробное, из того же лета. Как-то вечером они вдвоем возвращались с пляжа, ехали по той части трассы А55 между Колуин-Бэй и Пенсарном, которая цепляется, будто что-то временное, за бескрайний простор Ирландского моря. Гет вел машину без рук и сворачивал сигарету. На приборной панели потрескивал песок, потому что Олуэн вечно закидывала на нее ноги. Запах его машины: кожа, табак, рабочий пот и краска. Космические звуки того, что она с усмешкой называла его радиокассетами классического рока (группы вроде The Doors и Led Zeppelin), становились в ее воспоминаниях звуковым выражением того, как садилось солнце на воду и асфальт, оттенков, которые в ее сознании смешались с более восхитительными местами вроде Лос-Анджелеса или Французской Ривьеры. Дорога вдоль побережья становилась бескрайним простором, как бывает в кино. Воздух мерцал. Горизонт размывался над водой, и мимо на бешеной скорости проносились сверкающие машины. Олуэн вспомнила то ощущение, когда выкидываешь руку в окно и смотришь, как последние лучи солнца блестят на синем сланце моря, словно блики на глянцевом фотоснимке.

Олуэн смотрела на озеро и думала, сколько времени, интересно, Гет сюда еще приезжал. Сколько лет поддерживал бесплодную связь с этим домом и этой землей, которая теперь принадлежит ей. Когда агент по недвижимости упомянул смотрителя, Олуэн сознательно приняла решение не задавать вопросов. Сказала себе, что это уж точно не Гетин. Он не остался бы здесь так надолго. Она из чистого любопытства задумалась, удалось ли ему заработать денег. Люди из ее сферы всегда говорили о том, что всякий рабочий люд на самом деле зарабатывает баснословные суммы. Родители ее подруг из Оксфорда частенько говорили вещи типа «Мы пытаемся убедить Фиби пойти в водопроводчицы, вот где нормальный заработок!», но на самом деле наверняка ничего более ужасного они не могли себе даже представить и поэтому после защиты диплома обеспечивали своим девочкам бесконечную череду неоплачиваемых стажировок. Когда Олуэн пыталась представить себе, что было дальше с Гетом, в ее воображении он оказывался в Австралии, Канаде или Новой Зеландии. У него была цветущая жена, которая любит природу, носит одежду марки Patagonia и заботится об экологии, но без фанатизма и так, чтобы это хорошо смотрелось в соцсетях. Самокрутки он, скорее всего, больше не курил. Интересно, читал ли он по-прежнему. Олуэн трудно было представить, чтобы его жена – в штанах для йоги и спортивной куртке с капюшоном – давала ему почитать книги так, как это делала она сама, когда они были подростками.

Гетин стал вторым человеком, с кем Олуэн переспала. Первым был парень из школы, и опыт оказался неприятным. Это произошло на вечеринке и, как, наверное, сказали бы сегодня, не вполне по обоюдному согласию, но на дворе стоял 1997 год и Олуэн винила себя в том, что по глупости вляпалась в такую ситуацию. Наружу она тогда выпустила некую выдуманную версию произошедшего, которую на последующих вечеринках лета пересказывала как жутко комичный эпизод, посмеиваясь над самой собой. Гету она про это не говорила – слишком унизительная была история. Его она предпочла убедить в существовании бывшего парня, которого специально для него придумала.

С Гетом все началось с того, что он подбросил ее на машине. Наверное, это было в сентябре, потому что Талиесин уже уехал в университет – неделей или двумя раньше. Гетина Олуэн не видела с лета. Не просто не видела – избегала. Ей было стыдно того, как она себя повела: парни в школе сказали бы про такое – динамщица. До этого она толком никогда и не оставалась с ним наедине. Он был другом Тала – скорее, некая идея, чем человек. В детстве Олуэн испытывала к нему всепоглощающую ультраромантическую страсть, но, оглядываясь назад с более выгодной позиции подростка, понимала, что это была полная ерунда. Ведь он был фактически крестьянин. Категорически не ее тип. И потом – тот летний день: Господи, как же было жарко, она потом говорила себе, что все это произошло из-за жары, она помнила, как потом вернулась домой и сделала об этом длинную болезненную запись в дневнике. Она отчетливо запомнила, что тогда сочла себя очень эрудированной, потому что процитировала Камю – à cause du soleil[49]. (Они проходили «Посторонний» в школе. Ей казалось, она все понимает.) Она испытала волнение и восторг, позволив ему зайти так далеко. Но потом испугалась – и получилось, что она совершила непростительное преступление: дала ему надежду и обломала. Оставалось надеяться на то, что после отъезда Талиесина в университет Гетина она больше никогда не увидит.

Было воскресное утро – такое раннее, что небо еще почти повсюду было серебряным, хотя по шву между холмами и горизонтом уже понемногу прорывались первые зачатки света. Олуэн шла по обочине дороги и приближалась к Тан-и-Грайгу, где дорога начинает резко изгибаться. До дома оставалось не меньше трех миль, и, хотя еще пару часов назад Олуэн ощущала себя пьяной, свободной и счастливой, теперь она протрезвела, замерзла и заволновалась. Дорога здесь была очень узкой, и местные пролетали ее на скорости пятьдесят миль в час. Олуэн знала, что, когда она войдет в лес, свет совсем исчезнет. Она отчетливо осознавала, что платье у нее слишком короткое, и помимо собственной воли начала мысленно составлять перечень ужасных вещей, которые, она знала, происходили в этих местах. Ей вспомнились печальные темные глаза и бесформенное белое лицо человека в местной газете, который владел кинотеатром в Холихеде и недавно закопал в лесу тела четырех человек.

Она заслышала мотор еще издали и подумала было вскарабкаться на насыпь, но решила, что уж лучше вести себя как ни в чем не бывало. Она продолжала шагать по обочине, сосредоточенно глядя прямо перед собой, и, когда машина за спиной замедлилась, почувствовала, что от ужаса сейчас потеряет сознание – из-за паники внутри образовался вакуум. Когда она осознала, что это машина Гетина, сознание хлынуло обратно, и это было ощущение сногсшибательной силы. Машина крадучись потащилась рядом, окно опустилось, и Гет перегнулся через пассажирское сиденье.

– Сейчас я остановлюсь. Там, в кармане, – крикнул он сквозь рев мотора, и Олуэн едва не рассмеялась от облегчения.

Она побежала вперед, чтобы поскорее его нагнать.

– Какого хрена ты тут пешком разгуливаешь? – проворчал он, когда она скользнула на пассажирское сиденье.

В машине было тепло и воздух был насыщен присутствием Гета. Играла кассета с музыкой кантри. Он смотрел на нее во все глаза, и это смутило Олуэн, особенно после того, что между ними едва не произошло. Не дождавшись мгновенного ответа, он переключил коробку передач и вырулил обратно на дорогу.

– А ты-то что здесь делаешь? – наконец заговорила она. – Сейчас ведь типа семь утра. Воскресенье.

Он на нее не посмотрел. Не сводил глаз с дороги.

– Еду на горном велосипеде кататься. В Сноудонию. Люблю приезжать туда пораньше, до чертовой толпы.

– А.

Он ухмыльнулся.

– Веселая ночка выдалась?

Тут она почувствовала что-то, искру сексуальности, как в тот июньский день. То ли дело было в его изменившемся лице, то ли в пальцах, которые постукивали по рулю.

– Веселая, – сказала она. – Но потом стало скучно.

Он кивнул.

– Я смотрю, тебе вообще жить надоело? Вот так расхаживать тут пешком.

Она одернула подол юбки.

– Это ты к чему?

Его взгляд быстро чиркнул по ее голым ляжкам и снова перелетел обратно на дорогу.

– Ну как будто напрашиваешься, нет?

Она ощетинилась.

– Напрашиваюсь? Серьезно? Что за мачизм?!

Он весело покачал головой.

– Ну-ну.

Музыка в тишине стала объемнее: какой-то человек монотонно бубнил про кодеин, тюрьму и грязные дороги.

– Ты прямо всерьез такое слушаешь? – пробормотала она изумленно, надеясь хоть немного вернуть себе превосходство.

– Я, кстати, в основном имел в виду дорогу, – сказал он. – Это типа довольно тупо. Тут ведь машины летят, как говно с лопаты.

– А. Ну да. – Она почувствовала себя глупо, как будто он назвал ее наивной дурочкой или даже сказал, что она слишком много о себе возомнила, поэтому, чтобы произвести впечатление взрослой и опытной, спросила: – То есть переспать со мной ты больше не хочешь?

– Господи. Твою мать, Олуэн. Это здесь при чем?

– Все-таки хочешь? Летом казалось, что хочешь.

Он опять дернул головой, как будто отгонял насекомое. Но отрицать ничего не стал, и вид у него был какой-то взъерошенный и сбитый с толку. Она снова поймала ту самую искру: электрический заряд.

Когда он выключил мотор в начале подъездной дорожки у ее дома, она сказала:

– Мне пока домой не хочется.

Он прищурился.

– Хочешь, поедем в Ти Гвидр?

Первый раз с Гетом – это было совсем другое дело. Всё произошло примерно через месяц после того, как он ее подвез. Казалось, он нервничает чуть ли не больше, чем она. Снова и снова спрашивал: «Ты уверена?» Обхватил ее лицо ладонями, проговорил:

– Ты должна мне сказать, если не хочешь, – и не отрываясь смотрел на нее. Он встал очень близко, обхватил рукой ее голову, прижав большой палец к щеке, и продолжил: – Скажи мне, что тебе нравится больше всего. – И в какой-то момент она совершенно перестала волноваться, вдавила пальцы в провалы у него под лопатками и сказала, что ей нравится как раз вот так и что нет, останавливаться не надо. Останавливаться не надо никогда.

К ее удивлению, в университете ей ни разу не встретилось никого такого; ребята с курса говорили про Элен Сиксу и сонеты Петрарки, обсуждали внешнюю политику США и внутренний монолог Молли Блум, но понятия не имели, как обращаться с собственными телами, – а может, их просто не слишком интересовало общение с телом Олуэн.

* * *

– Ну как? Понравилось тебе в городе? – спросила она Джеймса, как только он вернулся.

– Чертова дорога! Надо что-то делать с этими колдобинами. Я слишком стар, чтобы откапывать эту хрень из-под колес.

Он в театральном изнеможении рухнул, тяжело дыша, на диван, и вокруг него оплывали под тяжестью собственного изобилия экологичные многоразовые сумки с покупками. Джеймс сдул с лица одинокую воздушную прядь темных волос. Из него вышел бы прекрасный актер немого кино. Лицо у него было очень подвижным и умело принимать самые комичные выражения. Для Олуэн одной из самых необычных наград за близость с ним стало вот это неожиданное открытие: под панцирем честолюбивого обаяния скрывался дурашливый бестолковый юмор. Она подскочила к мужу и села на него верхом, и тут в сумках затрещала пластиковая упаковка продуктов, будто некое одушевленное существо отозвалось на ее присутствие.

– Я по тебе скучала, – сказала она.

– Значит, он не появлялся, чтобы составить тебе компанию?

– Ха-ха.

– Чем ты занималась? Коробки так и не распаковала, ленивица.

– Отвлеклась на озеро. Там была цапля.

– Черт. Это был мой сюрприз, она рано выскочила.

– Ты ужасно долго ездил.

Он ухмыльнулся.

– Это потому, что я нашел тебе подарок.

– В супермаркете?

– Я немного поисследовал город. Нашел благотворительный секонд-хенд.

– О, как мило. И купил мне костюм Marks & Spencer, в котором умерла бабуля?

– Ах ты маловерная!

– Неофициальную биографию Гари Линекера?

– Ну что за снобизм! Ты недооцениваешь уровень благотворительных секондов этого городка. Закрой глаза.

Джеймс мягко прижал ладонью ее веки, потом секунду-другую порылся в пакетах и наконец произнес:

– Свет, камера, мотор!

Олуэн открыла глаза. Джеймс стоял, запрокинув голову и зажмурив один глаз, направляя на нее старую видеокамеру Canon MV10.

– Камера любит тебя.

– Ты серьезно?!

– Я подумал: вот приедешь ты сюда летом работать над сценарием и сможешь снимать небольшие фильмы.

– На Canon MV10?

– Только у плохого плотника стамеска виновата.

Она взяла камеру и покачала головой. Улыбнулась и поцеловала Джеймса в нос.

– Пожалуйста, скажи, что ты за это не больше десятки отдал.

– Искусство бесценно, детка.

* * *

Когда Джеймс покупал дом (ведь, в конце концов, это Джеймс его купил: доход Олуэн не был ни достаточно стабилен, ни в должной степени высок, чтобы в банке хотя бы рассмотрели ее заявку на ипотечный займ), он придумал шутку, что покупает место, где Олуэн будет писать. На одном званом ужине в Пекхэме он шутливо настаивал на том, что с этой покупкой вовсе не превращается во владельца загородного дома, а становится «великим меценатом». Все за столом засмеялись – кроме одного гостя, которого кто-то притащил с собой и которого никто раньше не видел: он весь вечер просидел с лицом, как будто ему вилы в зад воткнули. Он криво усмехнулся и сказал:

– Ага, конечно. Типа Артур Саклер[50].

Джеймс отозвался любезным смехом, но в надземке по дороге домой сказал:

– Новый друг Тарика – мудак. И несет какую-то ахинею. Я слышал, как он рассказывал Тео, что учился в частном пансионе.

2017

В следующий раз Олуэн приехала одна, перед домом как раз цвел рододендрон. Зубчатые шары цветов висели на уровне ее плеч, лепестки были усеяны стеклянными бусинами дождя. Олуэн выбрала дальний путь, вдоль границы, по изысканной, воспетой поэтом Хаусманом местности – живописным английским деревушкам, тем, что вдохновляют пенсионеров заняться акварелью, а националистов – снимать видеорилсы с песней «Jerusalem»[51] в качестве фона. Дождь начался, когда Олуэн пересекала границу Уэльса в районе Озуэстри, он падал огромными каплями, и на лобовом стекле развернулась настоящая секция ударных; дождь барабанил, и сквозь стекло уже было ничего не разглядеть. Пейзаж за окном изменился, и Олуэн не сразу это заметила: была слишком занята попытками что-либо разглядеть сквозь металлический лист дождя. Перемена была едва уловимая, но что-то определенно стало другим. Она съехала с автотрассы, и дороги тут же завихлялись, узкие и отороченные зеленью – едва разъедутся две машины. Все здесь было каким-то более диким – и Олуэн поняла, что она дома.

Они планировали приехать сюда на Рождество с последними своими бездетными друзьями, но сестра Джеймса ухитрилась произвести на свет третьего сына раньше, чем планировалось, поэтому в итоге пришлось Олуэн и Джеймсу ехать в Саффолк на сборище родственников – отдать семейный долг. Олуэн ощущала слабые уколы совести из-за того, что так долго не приезжала в Северный Уэльс. Она читала о беженцах, застрявших в Греции и на Балканах. У нее была подруга в Париже, которая рассказывала, что прямо у них в квартале разбили лагерь люди из Африки и с Ближнего Востока, британская пресса подобными новостями обычно пренебрегала, ну в самом деле, ведь и без того столько ужасов творится, только успевай сообщать. Олуэн думала о своем пустом доме на озере, идеальном прибежище, запертом и прозябающем в бесполезности. Проблема была в том, что Олуэн не относила себя к этому типу – владельцам загородных домов. Она была свободным художником, ее персональный доход был ничтожным. Деньги в их семье были у Джеймса, и это плохо сочеталось с ее представлением о том, что фактический владелец дома – она. Олуэн говорила себе, что она отличается от Джеймса тем, что в университетские годы ей довелось испытать нищету (ну да, это было благородное нищенство, но все же. Она устраивалась на дерьмовые подработки в гостиницах, чтобы наскрести на оплату жуткой съемной комнатенки, у которой вместо одной из стен была занавеска. Ей было знакомо омерзение, которое пробирает до костей, когда видишь, как по грязному линолеуму коммунальной кухни разбегаются чешуйницы. Она знала, каково это – мыться из чайника, потому что не хватило денег заплатить за газ, согревающий титан. Она нутром ощущала, что они с Джеймсом категорически разные люди.

За месяцы, прошедшие с тех пор, как они приезжали в Ти Гвидр в октябре, у Джеймса были горы сверхурочной работы, которую он туманно объяснял «побочными эффектами Брексита». Он все говорил Олуэн, что ей бы надо поехать туда одной, а она настаивала, что у нее у самой всего через край.

– Так разве же мы не для этого дом покупали? – удивлялся он, когда направлялся с утра к двери, обрядившись в лайкру и велосипедные ботинки и убрав свернутый костюм в сумку. – Чтобы ты могла там начать работать над новым сценарием?

Теперь настал июнь, и откладывать поездку дольше было невозможно. Редкое чудо под названием весна прокатилось по Лондону и теперь вызревало в лето, и Олуэн осознавала, как страстно Джеймсу хочется, чтобы она отправилась в свое место и там «творила», и как страстно ей самой должно этого хотеться. На самом же деле мысль о том, чтобы находиться месяц за месяцем одной в доме, который она до сих пор нет-нет да называла у себя в голове домом Гета, ее страшила. Когда Олуэн была в Ти Гвидре с Джеймсом, можно было прикрываться мужем и не чувствовать себя такой уж мошенницей. Рядом с Джеймсом, который коверкал название деревни и до знакомства с Олуэн никогда не бывал севернее Оксфорда, она уж никак не могла себя чувствовать здесь чужой. Это была одна из причин, по которой они вообще решили купить жилье в Лланелгане. Олуэн было легче смириться с мыслью о владении «вторым домом», если этот дом располагался в месте, которое она технически может считать своим. Она могла беспечно рассказывать друзьям в Лондоне о hiraeth – это валлийское слово она узнала спустя много лет после того, как уехала из Уэльса, оно означало что-то вроде тоски по родине. Она не покупала себе загородный дом: она возвращалась домой. Шла на зов предков.

Конечно, была и другая проблема: собственно, работа. Ведь переезд в Ти Гвидр означал встречу с пресловутым белым листом, а Олуэн в данный момент переживала нечто вроде профессионального кризиса. Ей было тридцать четыре года, и в ее недолгой жизни еще ни разу не случалось ничего, хотя бы отдаленно напоминающего провал. То, что ей в двадцать шесть лет удалось получить деньги на полнометражный фильм, было феноменальным, а когда фильм вышел на экраны спустя неделю после того, как ей исполнилось тридцать, ему тут же присвоили статус «безусловной классики феминистского артхауса». С тех пор работа шла непрерывным потоком, и Джеймс предоставлял ей возможность не продавать свой талант, а браться за низкооплачиваемые проекты, которые обеспечивали доброе имя и репутацию. Таким образом, Олуэн до сих пор никак не запятнала себя в профессиональном смысле, и именно поэтому ей непросто далось то, что она до сих пор называла «та история с соцсетью».

Это произошло спустя примерно месяц после того, как в Берлине состоялась премьера ее второго фильма, – приблизительно тогда же Олуэн впервые увидела в ленте одной из соцсетей объявление о продаже Ти Гвидра. Рецензия на фильм вышла в смертоносно крутом специализированном журнале, сознательно издаваемом исключительно для интеллектуалов, и, если бы в рецензии говорилось не о ней (или формально о ее работе), Олуэн, скорее всего, испытала бы чистейший восторг от того, с каким весельем и глумлением автор разносил фильм в клочья. Автором оказалась младшая сестра девушки, с которой Олуэн была знакома в колледже, и впервые этот разгромный текст она увидела, когда еще одна общая знакомая наткнулась на его перепост у этой «малышки-сестренки» и переслала его Олуэн, потому что «сочла дружеским долгом ее предупредить». Ссылку на рецензию новоявленная кинокритикесса снабдила комментарием: «Как же достало, что от меня вечно ждут заинтересованности в проблемах буржуазии» – и это было особенно мерзко, потому что Олуэн прекрасно знала, что сама авторша выросла в трехэтажном особняке в Сент-Джонс-Вуд[52] и ее отец состоит в совете директоров Современной галереи Тейт. Но в интернете, похоже, больше никому не были интересны эти биографические детали, и за следующие три дня Олуэн стала объектом восторженного интернет-шейминга. Были эксгумированы остроты, которые она отпускала в старых интервью; совершенно незнакомые люди с наслаждением обсуждали подробности доходов ее родителей и даже дедушек и бабушек; был создан мем, который стали радостно распространять по всему интернету. Друзья пытались убедить ее в том, что, когда вокруг тебя поднимается эфемерная онлайн-буря, это знак высокого почета и авторитета. Джеймс говорил, что Олуэн все принимает слишком близко к сердцу, и без устали напоминал ей эпитеты в превосходной степени, которыми ее с ног до головы забросала пятизвездная рецензия в The Guardian. А она в это время сидела за рабочим столом и пыталась вгрызться в сценарий, над которым работала уже год, и думала о человеке, который написал: «Если отбросить в сторону примитивную очуметь-до-чего-авангардную эстетику, это "произведение авторского кинематографа" (держите меня семеро) по глубине и целостности сравнимо разве что с сериалом "Беверли-Хиллз, 90210", только еще и без шуток».

Неприятнее всего в этой истории было то, что в результате произошел ощутимый сдвиг положения Олуэн в профессиональном дискурсе. Примерно через месяц после пресловутой рецензии ее имя было упомянуто в газетной статье в качестве одного из примеров «элитаризма, воцарившегося в британском искусстве и препятствующего его развитию». Еще через неделю или две появилась другая статья – в этой писали, что Олуэн, вероятнее всего, «пробилась по блату». Она в этот момент написала уже почти половину черновой версии сценария о стареющем пианисте, который живет на севере Лондона. Теперь ей становилось стыдно всякий раз, когда она пыталась перечитать написанное. Она отправила последнюю версию черновика по электронной почте маме и Джеймсу и после этого удалила текст со своего компьютера.

Но недели две назад ей и в самом деле посчастливилось наткнуться на новую идею. После разговора с Артуром она пробыла на презентации книги Тони совсем недолго и, вернувшись домой, тут же села за стол, достала чистый новенький Moleskine из запаса, который хранила в нижнем ящике, и написала на первой странице два слова:

ФОЛЬКЛОР

СОПРОТИВЛЕНИЕ

Первая часть Олуэн особенно воодушевляла. В детстве она была без ума от валлийских народных легенд – от идеи, что магия в этих краях пульсирует намного ближе к поверхности земли, чем в любом другом месте; что мембрана между сверхъестественным и реальностью, между настоящим и прошлым здесь более проницаема и эфемерна, чем где-либо еще. Если в выходные шел дождь, маленькая Олуэн садилась за столик у себя в комнате и исписывала страницу за страницей: это были ее будущие «романы», которые она похищала у Алана Гарнера, Сьюзен Купер и Дженни Ниммо. Она писала о Блодьювед и Гвитно Журавлиные ноги. Писала о верном псе по имени Гелерт и маге, который навечно погребен в стволе древнего дуба. В одиннадцать лет она выиграла детский писательский конкурс с рассказом про человека, который провел ночь на Кадер-Идрис. Она до сих пор помнила начало своего сочинения:

«В Уэльсе всем известно, что человек, который переночует на вершине древней горы Кадер-Идрис, наутро проснется либо безумцем, либо поэтом». Так у ее нового проекта появилось название. Охваченная восторгом и возбуждением, Олуэн взяла фломастер и написала на белой наклейке на обложке тетради:

БЕЗУМЕЦ С КАДЕР-ИДРИС

Со второй частью было посложнее, но какое-никакое представление об этом у нее имелось. Сюжет будет разворачиваться в 1980-х на фоне антибританской нестабильности эпохи. Она начала изучать деятельность группы, которая называла себя Meibion Glyndŵr и поджигала загородные дома по всему Уэльсу. Олуэн смутно припоминала что-то такое из собственного детства, но особенно живо у нее в памяти сияла та давняя случайная встреча с дядей Гетина в «Глан Ллине». Чем больше Олуэн изучала методы, которые использовала в те годы британская полиция, тем больше убеждалась: возможно, рассказ Йестина был не таким уж и пьяным бредом старого алкаша, которому просто захотелось похвастаться. Она написала ему вежливое письмо, в котором сообщила, что собирается «приехать домой на лето». Естественно, Олуэн опустила тот факт, что под «домом» подразумевается ее Ти Гвидр. Она в общих чертах описала свою задумку и сообщила, что планирует провести кое-какую подготовительную работу, подробно изучить эту тему. Чтобы немного потешить его самолюбие, она добавила, что его рассказ произвел на нее когда-то неизгладимое впечатление, и она до сих пор вспоминает, какой он удивительный рассказчик. И была бы счастлива послушать его еще.

* * *

Доехав до конца дороги и припарковав машину, Олуэн вспомнила, как Гет иногда доезжал до этого места, улыбался себе под нос и громко выдыхал.

– Вот это здесь покой, скажи? – говорил он.

Она потащила вещи к поляне, с которой открывался вид на дом. Дождь утих, и в воздухе пахло мокрым камнем. Олуэн вытянула шею, чтобы увидеть побольше: плоский диск воды, при этом освещении непрозрачной, и текучий стеклянный фасад Ти Гвидра, настолько изысканный и натуральный, что, кажется, его создали из того же материала, что и озеро. Она сделала снимок на телефон, чтобы отправить Джеймсу. Увидев изображение в низком разрешении и в границах телефонного экрана, вспомнила о видеокамере, которую Джеймс купил ей в прошлый раз, когда они здесь были. Все осмотрев и проверив, она пошла к прикроватной тумбочке и нашла камеру там, где в октябре оставила ее пылиться. Конечно, понадобятся батарейки и кассеты, а еще, видимо, что-то такое, что позволяет конвертировать запись с пленки в цифровой формат. Олуэн отнесла камеру на письменный стол и начала набирать письмо Сюзанне, своему кинооператору, которая наверняка знает хорошее место, где можно добыть все это ретрооборудование. Подержала камеру в руке, оценивая ее вес, а потом взяла тетрадь и принялась писать.

Оборудование прибыло спустя несколько дней, и, когда Олуэн подошла к почтовому ящику у дороги, она с удивлением обнаружила рядом с посылкой целую стопку писем. Первые несколько дней она прожила здесь практически инкогнито, и было что-то нереальное в напоминании о том, что где-то существует внешний мир, которому может понадобиться отыскать ее по этому адресу. Почти все конверты были адресованы Джеймсу: счета и бюрократические письма, которые он, скорее всего, уже получил на электронную почту и уже с ними разобрался. Олуэн не слишком заинтересовалась почтой и, только бросив стопку на кухонный стол, заметила открытку. Это было дешевое глянцевое изображение Вестминстерского моста и Биг-Бена, и у Олуэн потеплело на душе, потому что открытка наверняка была от Джеймса. Она подняла ее и перевернула, но почерк на обратной стороне был совсем не похож на почерк мужа. Рядом с адресом было накарябано всего два слова на валлийском: Cer Adre! Олуэн уставилась на них, наморщив лоб. Она три года учила валлийский язык в школе в девяностых и мало что помнила за исключением темы погоды и дней недели. Тут она обратила внимание на то, что имени и фамилии над адресом не было. Открытка определенно предназначалась не ей, а кому-то другому.

Через день или два она снимала рябь света на поверхности воды, когда вдруг вспомнила, что означает adre. Это было одно из тех валлийских слов, которые Гет время от времени использовал в разговоре с ней в знак их близости. Слово означало дом. «Ti'n mynd adre?»[53] – спрашивал он иногда, или даже: «Ну что, может, mynd adre?»[54] – и это означало, что вечер окончен. Олуэн восприняла это как добрый знак и, вернувшись обратно в дом, чтобы приготовить себе обед, прикрепила открытку на холодильник и в тишине произнесла валлийское слово вслух.

Дорога 101, 1980

– А вот послушай-ка, Йестин. Новенький. Тебе понравится. С местным колоритом.

Йестин слышал, как его голос что-то ответил, но чувствовал он себя при этом так, будто тело ему не принадлежит, – это часто бывало с ним в компании Клайва.

– Как сделать обрезание парню из Керрига? – спросил полицейский с довольной ухмылкой.

Йестин пожал плечами.

– В ответственный момент дать его сестре подзатыльник!

В дни, когда погода была хорошая, Клайв настаивал на том, чтобы выбраться из машины и во время очередного «обмена новостями» погулять по лесу. Эти мучительные свидания полицейский любил начинать с банальной проповеди о важности свежего воздуха и движения и иногда, когда бывал в особенно приподнятом настроении, травил анекдоты. На этот раз была пятница, вторая половина дня. Конец июля. Жарко и сухо. Дорога 101 – вся в пыли и пахнет зноем, запах смолистый: так пахнут сухие сосновые иголки и опилки. Так пахнет летняя хвоя. Как и почти повсюду в Северном Уэльсе, здесь с начала века была искусственная хвойная плантация: монокультура, все деревья – привозные серебристые ели. Йестин брел по лесной дороге и подбрасывал ногой камешки. Передал Клайву Zippo Ангарад и ее резинку для волос, в которой запуталась пара длинных рыжих прядей, – обронила у него в машине. Солнце обжигающе било в шею. Одинокий сарыч цвета черной тени кружил высоко над деревьями, окаймлявшими дорогу. Пока они шли, Йестин всем существом ощущал каждый звук: хруст устеленной хвоей земли под ногами, рев бензопилы где-то в лесу, ворчание мотора мотоцикла, несущегося по шоссе в направлении Мелин-и-Уиг.

В моменты прозрения Йестин мог спорить сам с собой о том, насколько вообще нравственно то, чем он занимается. Иногда, говорил он себе, приходится делать неприятные вещи ради того, чтобы как-то продвинуться в жизни. Приходится шагать по телам других. Да и не только в этом дело: чем больше он ходил на эти их дурацкие собрания, тем больше росло в нем ощущение, что, как бы сильно он ни ненавидел англичан, эта компашка – с их товарищами в Дерри и перераспределением капитала – пожалуй, не совсем та альтернатива, за которую он хотел бы бороться. Да он, мать вашу, работал каждый день своей гребаной жизни. У него имелась невеста и на подходе был ребенок. Ответственность, мать вашу. Он представлял себе, как эти ребятки обналичивают свои чеки с пособием («моя артистическая стипендия» – называла их Ангарад), присасываются к государству. Считают себя самыми умными. Ему было не по себе, потому что она ему и в самом деле нравилась. Но, в конце концов, она ведь еще совсем ребенок. Ей уж точно ничего страшного не грозит. А как только они добудут немного грязи, можно попытаться добраться и до Эвиона. Посмотрим тогда, как он запоет. Она же говорила Йестину, что никто из них ему не доверяет, так с чего ему прикрывать их спины?

Вот так он рассуждал сам с собой. Но бывали и другие дни, когда все было не так просто. Бывали дни, когда его охватывал такой ужас, что казалось, кто-то колотит его черепом о бетон.

2017

Олуэн понимала, что ностальгия – слишком удобная, беспроигрышная тема, но ее саму это чувство всякий раз накрывало с головой. Она четко вывела это слово заглавными черными буквами на первой странице тетради и тут же, как подросток с художественными наклонностями, приписала ниже его этимологию.

Nóstos – ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

Álgos – БОЛЬ

По утрам она вставала, едва первые клинки света вспарывали пленку из стекла и нарезали доски пола на золотые и зеленые полосы. Иногда она снимала на камеру просто вот это – подвижные картинки, которые восходящее солнце оживляло на паркете, – а иногда выходила на веранду и снимала воду; просвечивающую голубую дымку, хроматическое изменение неба за деревьями. Пение птиц. Тишину. Однажды ей посчастливилось застигнуть цаплю в полете. Птица спикировала откуда-то из-за верхушек деревьев, пронеслась, будто парашютный шелк, над поверхностью озера – и снова взмыла ввысь, и слышно было, как бьют по воздуху ее огромные крылья. А еще как-то вечером в деревьях вспыхнуло что-то ярко-рыжее – наверняка это была лиса, и Олуэн решила во что бы то ни стало однажды запечатлеть ее на пленке. Ей увиделось в этом чрезвычайно благоприятное предзнаменование. В книге «Легенды Уэльса» Олуэн читала о том, что лисье обличье иногда принимали ведьмы, а значит, ей было представлено явное подтверждение тому, что здешние леса полны волшебства.

Каждый вечер она просматривала отснятый за день материал, и устаревший видеоформат, который переносил ее в юношеские годы, в тысячу раз усиливал ощущение nóstos/álgos. Кассеты казались порталом в прошлое, способом преобразования неосязаемого чувства в нечто материальное. Олуэн нисколько не беспокоило, что коллеги станут смеяться над ее древнегреческим и пожимать плечами над тем, насколько болезненно подростковым все это выглядит. Она так чувствует, а на остальное ей плевать. Она даже начала слушать музыку, которую в детстве обожала, а с возрастом научилась высмеивать. Ложилась на полу в гостиной и слушала Джеффа Бакли, Mazzy Star и Пи Джей Харви. Выбирала грустные песни, которые длились ровно столько, сколько требуется, чтобы выкурить одну сигарету, – к этой привычке она тоже вернулась. В Лондоне, работая на студии, она постоянно ощущала гнетущую необходимость следить за собой, чтобы никто не обвинил ее в банальности или сентиментальности. У нее было ощущение, что сентиментальность считается гендерно обусловленной напастью, и, когда кто-нибудь обвинял ее в излишней чувствительности, Олуэн испытывала такой же невыносимый стыд, как и в те моменты, когда ехала на велосипеде, допускала какую-нибудь ошибку и отчетливо понимала, что водители или пешеходы думают в эту секунду: «Тупая сука, ты-то куда прешь». Впрочем, этих пленок все равно никто никогда не увидит. Это были ее «мудборды». Творческий компост. После завтрака Олуэн садилась за рабочий стол и писала. Впервые за долгие месяцы процесс письма ощущался как нечто живое и приносил удовлетворение. Она сортировала и упорядочивала материал.

Олуэн ни с кем не виделась. По вечерам смешивала себе коктейль и звонила Джеймсу, матери или Миранде, которая по-прежнему оставалась ее лучшей подругой с тех пор, как они познакомились на Неделе первокурсника в Оксфорде. Олуэн даже продукты заказывала по интернету, чтобы избавить себя от необходимости выбираться в город. Правда, вначале не обошлось без путаницы. Навигатор курьера, убежденный в том, что такого индекса не существует, отправил беднягу «на какую-то гребаную ферму у черта на рогах». Звали курьера Дункан. Он оказался словоохотливым ливерпульцем, и Олуэн была благодарна за то, что колдобины на дороге послужили удобной отговоркой, чтобы предложить ему оставить пакеты в начале подъездной дороги. Ей вообще ни с кем не хотелось разговаривать, и в деревенскую лавку она бы тоже не пошла, если бы не была настолько поглощена работой, что напрочь забыла про свой менструальный цикл. Сначала хотела просто махнуть на это рукой, но в лесных подручных средствах она не разбиралась, испачкать дорогую датскую мебель не хотелось, а свою менструальную чашу она забыла в Лондоне, потому что была страшно рассеяна и не умела организовывать собственную жизнь. Организованность ей даже претила: Олуэн считала, что быть собранной – это мещанство.

По дороге к лавке она испытала новую форму погружения в прошлое: любой мог ее увидеть. Продавщица была приблизительно ее ровесницей, с тугими штопорообразными завитушками, выкрашенными в тот же матовый черный, что и тушь, корками покрывающая ее ресницы. Женщина была настолько беременна, что, казалось, вот-вот разродится прямо здесь за прилавком, под полками с туалетной бумагой и банками консервов, и к тому же она излучала такую радость, что Олуэн стало еще более неловко. Она положила коробку с тампонами на прилавок вместе с несколькими другими предметами, которые взяла, чтобы тампоны не так бросались в глаза: пинту молока, банку бобов, Twix. Беременная сначала заговорила с ней на валлийском – Олуэн состроила извиняющуюся гримасу. Женщина с той же благодушной радостью перешла на английский и сказала:

– Лицо у вас вроде знакомое. Вы здешняя?

Олуэн не разговаривала ни с кем уже несколько дней, и вот именно таких встреч она опасалась больше всего. Она провела ладонью по лбу и заставила себя встретиться с женщиной глазами.

– Ага. Ну… Вроде того.

Попыталась улыбнуться. Собралась и приняла решение, что в следующий раз, когда откроет рот, постарается говорить не с таким безупречным английским произношением. Женщина ободряюще кивнула – едва заметное движение, как будто голова просто непроизвольно дернулась. Олуэн догадалась, что от нее ждут более развернутого ответа.

– Я выросла тут в деревне.

– А, ну тогда мы точно знакомы. Наверное, даже в школу вместе ходили!

Последние пятнадцать лет Олуэн злилась на родителей за то, что они забрали ее из местной общеобразовательной школы и отправили в частный интернат, таким образом лишив возможности получить высокий статус человека с государственным образованием. Щеки обожгло.

– Я не очень долго ходила в местную школу.

Женщина осталась невозмутима. Она щелкнула языком и стала в открытую рассматривать Олуэн.

– Нет, ну я вас точно знаю. Как вас зовут?

Никогда она так сильно не чувствовала себя самозванкой, как в те моменты, когда приходилось произнести вслух имя Олуэн. Она даже подумала было приврать и воспользоваться своим вторым именем, но решила, что Хелена прозвучит еще хуже.

– Олуэн.

Женщина ахнула.

– Нет. – Ясная улыбка засияла с пущей силой. – Ну конечно! Я жена Данни. Ния!

– Ах вот как, – проронила Олуэн с дежурной улыбкой. – Ну да.

– Данни из Брин Хендре. Данни Томас?

Олуэн потребовалась секунда, чтобы уловить связь, и, когда она наконец сообразила, Ния уже произнесла:

– Брат Гетина!

Она продолжала глупо улыбаться.

– Данни. Ну да. – Ладони сжались в кулаки, Олуэн отчетливо осознавала, что воздух, который она вдыхает, существует отдельно от нее самой. Коробка шоколадных батончиков на прилавке пульсировала под белым сиянием лампы дневного света. – Брат Гета, – повторила она.

– Вы ведь теперь в Ти Гвидре, да?

– Угу. На лето, да.

– Отлично, – сказала Ния. – Там чудесно, правда? Красивое место, ничего не скажешь.

– Да.

– Вы, как вернулись, с Гетом связывались?

Олуэн растерянно моргнула.

– Он по-прежнему здесь?

– Где ж ему быть?

Пока Ния говорила, Олуэн отметила, как окаменело ее собственное лицо, приняв выражение вежливого внимания.

– Ой, да вам надо ему написать. Сейчас я номер продиктую. Он будет страшно рад, вот увидите.

Олуэн непослушной рукой вынула из кармана телефон и вбила туда номер, который Ния зачитывала со своего экрана.

– Знаете, наверное, мне не следует вам этого говорить, но он был просто убит, когда они дом этот выставили на продажу.

Ощущение было такое, будто Ния направила ей прямо в лицо яркий луч света.

– А, да?

– О да, просто ужас.

Вопросы, которые так и хотелось задать, возникали в голове в виде готовых, сформулированных предложений, но то ли гордость, то ли потрясение так и не позволили Олуэн произнести их вслух.

– Дан в Брин Хендре теперь, считай, хозяин, – Ния сменила тему.

Олуэн даже не поняла, как она переключилась обратно на Данни. Ясно было, что Ния говорит с энтузиазмом человека, который несколько часов дожидался собеседника, но Олуэн была чересчур ошарашена, чтобы воспринимать хоть что-то из этого естественного словесного потока.

– Йестин совсем плох, бедняга. Данни пытается убедить Гета перейти работать к нему, потому что в лесу в наши дни толком не заработаешь. Но вы же знаете Гета. Как упрется – так всё.

Имя Йестина вывело Олуэн из оцепенения.

– Как забавно, что вы заговорили о Йестине, – сказала она, стараясь заставить голос звучать как можно естественнее. – Я ему несколько месяцев назад написала, но он мне так и не ответил. Я уж думала, интересно, получил ли он вообще мое письмо…

Ния посмотрела на нее изумленно. Склонила голову набок.

– Йестину? Вы пытались связаться с Йестином?

– Ну да. По поводу одного проекта, над которым я работаю. Собираю информацию.

– Понятно, – проговорила Ния, с сомнением растягивая гласные. – Ну, в общем. Я же говорю, он сейчас не больно-то в форме, так что даже не знаю, чем он сможет вам помочь. Вот кто вам действительно нужен, так это Гет. Он будет жутко рад, если вы напишете. Просто эсэмэску пошлите. Он с ума сойдет от счастья, это точно.

– Конечно. Гет.

– А я здесь каждую среду, – продолжала трещать Ния. – Мы тут волонтерим, в лавке, – на общественных началах ее открыли. Можете тоже записаться, если хотите. Дать вам анкету?

Олуэн написала свое имя и выдуманный номер мобильного телефона и, когда вышла из магазина, поклялась больше никогда сюда не возвращаться.

* * *

В тот день, вернувшись в Ти Гвидр, она выкурила свою ежедневную сигарету часов на пять раньше, чем обычно. Поставила пластинку Grace, легла на пол и закрыла глаза. Попыталась вспомнить – именно вспомнить, а не убедить себя в том, что вспоминает, – каким был Гетин на слух. Как ощущался вес его тела. Какой была на ощупь его кожа. Каким он был на вкус. Как ощущался внутри нее – как они подходили друг к другу. Когда находишься с кем-то в отношениях, нелегко вспоминать, каково это было – спать с другими. Два года назад, когда они снимали в Румынии, Олуэн переспала с первым помощником режиссера. Когда они в первый раз поцеловались, его язык был так непохож на язык Джеймса, что пришлось бороться с секундным приступом отвращения. Сейчас, пытаясь пережить заново этот момент (как он подвел ее к стене в номере отеля, каким ощущался на коже ковер, как царапала бедра его щетина), она могла воспринимать это лишь с позиции стороннего наблюдателя. Олуэн выпустила тонкую струйку дыма и снова сосредоточилась на попытках почувствовать Гетина. Но она и в самом деле больше совсем его не знала.

От сигареты голова стала легкой и пустой, и все тело постепенно приобретало приятную иллюзорность. Она вспомнила тот день, когда они поехали в Сноудонию и прошли пешком от Бетуса до Ллин-Парка. Видимо, это был 1998 год, потому что главным хитом была песня Шер «Believe»[55] – ее постоянно крутили по радио, и Гет очень ее полюбил. Он всякий раз включал ее на полную громкость и самозабвенно подпевал; сидя рядом с ним в машине, Олуэн чувствовала себя как в самодельном динамике из консервной банки, который с грохотом несется по деревенским дорогам. Гет всегда гонял очень быстро, а когда музыка играла громко, гнал еще быстрее, но Олуэн была такой молодой и такой глупой, что все это приводило ее в восторг. Иногда она даже думала, что Моррисси прав и из всех возможных способов умереть такая смерть – рядом с Гетом – и в самом деле была бы вполне восхитительной. Смерть тогда еще не была реальной. Олуэн тогда еще не знала никого, кто бы умер.

Вот что она точно запомнила очень отчетливо о том дне, так это старый рудник. Рудники находились глубоко в лесу – там, где свет был сине-зеленым и едва различимым, а в бодрящем воздухе отзывался шум воды, бегущей по камням.

– Смотри, тут вход на старый свинцовый рудник, – сказал ей Гет. – Свинцовый или цинковый, вон там.

Он указал на крошечную арку в поверхности скалы, перегороженную железной решеткой со старым ржавым замком. Высотой арка была от силы пять футов, в такую взрослый человек едва протиснется. Олуэн поежилась.

– Когда они перестали работать? – спросила она в надежде, что это было очень давно, когда люди были меньше ростом, как в тех гробницах в соборе Святого Давида, куда ее возили в детстве.

Гет пожал плечами:

– В начале века? В двадцатых годах? Тут такие по всему лесу встречаются.

Когда они подошли к темному провалу поближе, Олуэн немного мутило. Было противно, но уж очень соблазнительной казалась возможность заглянуть в невообразимое и такое недавнее прошлое. Она вспомнила стихотворение Роналда Стюарта Томаса, которое они проходили в школе, о том, что Уэльс – страна без будущего и без настоящего, с одним лишь прошлым. Температура тут, у входа, оказалась намного ниже. Воздух был абсолютно сухим, в нем пахло металлом и древностью. Под ногами бежала вода цвета ржавчины. Лишайник был зеленее обычного и будто светился изнутри. Олуэн казалось, она слышит шаги шахтеров, пробирающихся сквозь мокрые и черные внутренности земли.

Когда она в последний раз видела Гетина, было четыре утра. В преддверии Рождества погода стояла из тех, когда конденсат на окнах Тауэлвана с их одинарными стеклами замерзал. Олуэн лежала на спине на своей старой односпальной кровати, поверх покрывала, она была голой и уже начинала слегка замерзать – он встал, подобрал с пола свою одежду и прижал ее комком к груди.

– Что ты делаешь? – Между ними произошло что-то, она не поняла, что именно.

– Ну не голым же мне домой ехать, правда?

Олуэн села.

– Ты едешь домой? Сейчас?

Гет смотрел на плинтус; он нагнулся, чтобы натянуть трусы.

– Ага. Завтра дела.

– Дела под Рождество?

– Угу.

– Гетин, не дури. Иди сюда.

Он стоял на одной ноге, чтобы сунуть вторую в носок. Нахмурился.

– Нет, серьезно. Не обижайся, просто… Надо мне отсюда, типа, убираться. Не хотелось бы напороться на твоих отца с матерью, правда же?

Олуэн ошарашенно вытаращила глаза.

– Почему? Мама и папа тебя обожают.

– Ну да, – он подхватил джинсы. – Ну ты тогда им привет передавай, окей?

Она смотрела на него не моргая.

– Гет, что происходит? Я что-то сделала не так?

На секунду лицо его исказилось болью.

– Нет, – быстро ответил он. – Конечно, нет. Ты ничего не делала.

– Тогда почему ты на меня не смотришь?

Он никак не мог справиться с пуговицами.

– Черт бы тебя. – Он закрыл глаза и, когда открыл, посмотрел прямо на Олуэн. – Ну вот, я на тебя смотрю, видишь?

– Гет.

– Слушай. Я обещал маме, что приеду к ней пораньше. Везу ее завтра к тетушке Мейнир. Я тебе позвоню, хорошо?

– Я здесь до двадцать девятого, – сказала она.

– Отлично.

Гет посмотрел на дверь, потом шагнул к Олуэн и поцеловал ее в лоб. Когда он ушел, она уставилась в потолок. Нащупала на тумбочке плеер, пролистала до седьмого трека на альбоме (это был тот же самый альбом, который она слушала теперь, почти пятнадцать лет спустя) и позволила слезам свободно течь по щекам – позже она станет с осуждением описывать эти слезы как «живописные и эгоистичные», когда снова и снова будет пересказывать эту историю для смеха подружкам в университете. Итак, Гетин снова закрылся, ничего не изменилось. Сегодня для данного расстройства существуют разные названия. Журналисты пишут в иллюстрированные глянцевые приложения длинные эссе в жанре популярной психологии о тяжком гнете токсичной маскулинности, о бесчисленных толпах эмоционально неразвитых молодых мужчин, которые неспособны выразить свои чувства и постоянно закрываются и молчат – во вред не только себе самим, но и обществу в целом. Такое множество несчастных и ужасных мужчин.

Утром она спустилась к завтраку последней. Родители, брат и даже Паоло – все смотрели на нее так, будто она им что-то должна.

– Ну надо же, – проговорила Марго Йейтс манерно и игриво. – Мы не ожидали, что ты придешь одна.

Олуэн сосредоточилась на дыхании, чтобы взять себя в руки. Опустила нож на стол рядом с тарелкой.

– Это была связь на одну ночь, окей? Мы дату свадьбы не назначали, если вы об этом. А вы что думали – что я перееду обратно в деревню и выйду тут замуж? Куплю себе домик с серой штукатуркой в Майс-Хэфод? И немедленно начну размножаться? Можете не мечтать.

Талиесин фыркнул.

– Господи, Ол. Ну ты и сноб.

2017

Она была на причале и снимала, и тут с дороги вдруг донесся рев мотора. За дневные часы сквозь серую зернистость, оставленную за собой дождем, пробился желтовато-водянистый солнечный свет, и Олуэн хотела поймать эту его грязноватую охру, повисшую над водой, будто отголосок ядерной катастрофы. Первой ее реакцией на шум двигателя было раздражение: она решила, что это доставка продуктов и из-за такой ерунды будет испорчена съемка. Только несколько секунд спустя Олуэн сообразила, что никакой доставки не ждет.

– Черт, – выдохнула она себе под нос.

Она застыла с включенной камерой в руках и вскоре услышала, громче собственного дыхания, громче пения птиц и ветра, звук шагов, вскапывающих грязь дорожки. К тому моменту, когда человек, имеющий непосредственное отношение к этим шагам, дошел до дома, Олуэн была уже внутри и сидела на корточках, как была, в одежде – в ванне, откуда ей через горизонтальное окно открывался вид на веранду, но откуда ее саму, если принять правильное положение, тот, кто окажется по ту сторону стекла, едва ли разглядит. Вот тебе и сельское уединение, подумала она. И услышала насыщенный и мягкий звук шагов по деревянным доскам веранды. Через несколько секунд Олуэн различила в рамке окна знакомый силуэт: она уже не раз думала, принимая ванну, что это окно похоже на видоискатель. Увидев его, она почувствовала, как внутри что-то напряглось, натянулось. Она узнала его по походке, по тому, как он держался, по очертаниям плеч. Он остановился, сунул руки в карманы и огляделся. Покачался взад-вперед. Сделав несколько шагов в одну и другую сторону, он окликнул ее по имени и наконец повернулся лицом к дому – и Олуэн впервые за десять с лишним лет увидела лицо Гетина. Ощущение было до боли физическое – почти невыносимое. Она задержала дыхание. Голова шла кругом от того, насколько это лицо было родным – и одновременно чужим. Олуэн была до того сбита с толку, что не сразу осознала основные, простейшие вещи – например, то, что он по-прежнему прекрасен, что на висках у него появилась седина, что скулы стали еще острее, чем раньше. Она наблюдала за тем, как он вздохнул, на секунду закрыл глаза, и тут, не тратя времени на раздумья, она направила на него камеру и начала снимать сквозь окно ванной. Он еще и еще окликнул ее по имени. Несколько раз обошел вокруг дома, и, когда она решилась встать на ноги, чтобы, рискуя быть обнаруженной, снять более широкий общий план, прошелся взад-вперед по причалу. Она смотрела в видоискатель, как Гет снова подошел к дому. На мгновенье он исчез, зазвенел дверной звонок, и на минуту или две она снова опустилась на корточки, стараясь дышать как можно тише, чтобы остаться незамеченной. Ее имя, произнесенное его голосом (какой потрясающе правильный и родной тембр), прозвучало еще несколько раз, и вот наконец он, кажется, сдался. Снова показался в окне. Сел на краю веранды, лицом к воде, посидел так минуту-другую и вдруг обхватил голову руками. Олуэн уловила дрожь в его плечах – едва заметную, почти неразличимую, но ведь было время, догадалась она, – когда-то очень давно – когда движения его тела она улавливала так же безошибочно, как и собственные движения. Она продолжала снимать, а он сидел, глядя на озеро, и, похоже, дал волю эмоциям, и Олуэн понимала: то, что она снимает, – прекрасно.

* * *

Вечером позвонил Джеймс. Поговорили о теракте на Лондонском мосту и о выборах. О ее работе. Он хотел «утвердить расписание на лето». Она терпеть не могла, когда он говорил о жизни так, будто это работа. Она издавала уместные звуки, когда он рассказывал, как приедет на длинные выходные в конце июня, и когда напомнил, что в августе они с друзьями летят на неделю на Сардинию.

– Ты меня слушаешь? – спросил он, пока она снова зажигала потухшую сигарету.

– Угу. Сардиния.

– Ты что – куришь?

– Господи, ну у тебя и слух.

Джеймс хмыкнул, она безошибочно уловила намек на свою фертильность и сказала:

– Слушай, ну отстань, что ты следишь за мной, как занудная тетушка.

Он вздохнул.

– Итак, Сардиния.

– Сардиния?

– Дом мамы Роми. В августе.

– А. Точно. Сардиния. Сколько, говоришь, нас там будет?

Она накинула на плечи одеяло с валлийскими узорами. Озеро сверкало серыми отблесками сумрака, над деревьями кружили летучие мыши. Уместными звуками на реплики Джеймса она, может, и отзывалась, но думать могла лишь о Гетине: о том, как он сидит и смотрит на воду, о том, как вздрагивают его плечи. О том, как в конце концов он встал, зачесал пальцами волосы назад – и каким раздавленным выглядел, когда уходил.

Когда Олуэн наконец удалось избавиться от Джеймса, она лежала на спине на полу в гостиной и раз за разом пересматривала видео с Гетом. Даже в тесных границах экранчика камеры видно было (по крайней мере, ей), каким могучим он выглядел в начале фильма и как уменьшился к финалу. Ночью, перед тем как лечь в постель, она написала в тетради всего одно предложение.

«Безумца с Кадер-Идриса звали Гетин».

* * *

Когда несколько дней спустя он пришел опять, все было по-другому. Клонился к вечеру первый по-настоящему жаркий день этого лета. Белое солнце горело, как пятно от отбеливателя, на абсолютно синем небе, и Олуэн сидела за рабочим столом с опущенными жалюзи – пыталась заставить себя работать. Она весь день не находила себе места и теперь, услышав грузовик, почти не удивилась – как будто сама его вызвала. В том, что это он, она не сомневалась: узнала особую напористость двигателя. Взяла камеру и бросилась в свою засаду в ванной. Волнение придало ей проворности. На этот раз Гет вел себя увереннее. Сразу позвонил в дверь, и, когда прошло достаточно времени, чтобы можно было предположить, что ее нет дома, позвал ее всего раз и тут же направился в сторону причала. Наверное, он только что закончил работу. На нем была старая армейская рубашка, поверх джинсов – оранжевые защитные чапы[56], а рабочие ботинки все облеплены засохшей грязью. Сначала Гет снял чапы, потом – ботинки. Олуэн наблюдала, как взлетают его руки, расстегивая пуговицы на рубашке, как он стряхивает рубашку с себя, открывая солнцу широкие плечи, как туго натягивается кожа вдоль линий мускулов и костей. Олуэн почувствовала, как у нее обмякла челюсть: его дерзость была так притягательна, что она выпрямилась в ванне и открыла окно, чтобы высунуться наружу. Если он и услышал что-нибудь, то виду не подал, и, когда разделся до трусов, подошел к краю причала и бросился в тихую воду. Олуэн смотрела в видоискатель, как он исчезает: остается одна лишь темная голова и длинные руки и ноги, рассекающие поверхность озера. Она бросила снимать. Положила камеру в умывальник и прислонилась к прохладной плитке стены ванной. Закрыла глаза, и изображение его тела проявилось будто в негативе – так бывает, когда долго смотришь на очень яркий свет. Когда он появился снова, сначала она увидела его ладони, ухватившиеся за край причала. Подтянувшись, он вытащил себя из воды, и она смотрела, как напрягаются его жилистые предплечья. Влажная кожа сверкала на солнце. Гет обтерся, воспользовавшись своей рубашкой, и так, полуодетый, зашагал в сторону грузовика. Прежде чем окончательно исчезнуть из виду, остановился и, оглядев озеро, неспешно потянулся. Можно было подумать, ему хочется, чтобы его застукали.

В ту ночь Олуэн не спалось. Она настороженно прислушивалась к малейшим шорохам и изо всех сил старалась приказать собственному телу угомониться, но его охватила какая-то безудержная подвижность. Когда сон наконец пришел, сновидения были настолько реалистичными, что Олуэн даже сомневалась, спит ли она на самом деле. Во сне – если это был все-таки сон – она была убеждена, что в доме кроме нее есть кто-то еще. Она ощущала, как из-за чьего-то присутствия воздух начал иначе циркулировать по комнатам. Кто-то за ней наблюдал, она знала это наверняка. К счастью, в какой-то момент невыносимая реалистичность кошмара заставила Олуэн открыть глаза, и в первую секунду ей показалось, что и с открытыми глазами она видит едва различимый синеватый силуэт человека, стоящего на веранде. Она несколько раз моргнула, приспосабливаясь к темноте, и фигура, в присутствии которой она практически не сомневалась, исчезла. Когда она окончательно проснулась, вокруг был надежный и внятный дневной свет, и ее ночную убежденность как рукой сняло: теперь-то Олуэн понимала, что никакого человека за окном быть не могло, что человеческий силуэт за стеклянной дверью наверняка был всего лишь обманом зрения, призрачным отголоском сна.

Было все еще очень рано. Она решила приготовить себе чайник чая и, пока он заваривался, вышла на веранду – ощутить на лице приятную прохладу утреннего воздуха. Доски под ногами были еще влажными. Олуэн вдохнула, и тело будто обновилось; но тут, оглядевшись по сторонам, она осознала: что-то изменилось. Что-то было не так. Боковым зрением она уловила вкрапление синтетического зеленого цвета, которого прежде тут не было. Олуэн заставила себя очень-очень медленно повернуться и сосредоточиться на зеленой вспышке – и та превратилась в две пустые бутылки Stella, стоящие на низком столике рядом с шезлонгом. Она почувствовала, как напряглись все мышцы, натянулась кожа. Перехватило дыхание.

* * *

– Ты Джеймсу сказала? – голос Миранды на том конце линии был настойчив: еще чуть-чуть – и закричит.

– Конечно, я не сказала Джеймсу, ты что?!

– Ну вообще-то да, знаешь, если кому и говорить, то, видимо, сразу полиции.

– Полиции? Что за бред. Не стану же я доносить на него в полицию! Это же Гетин. Ну, слушай, да нет! Что я им скажу? Типа, парень, который мне нравился в детстве, по ночам приходит ко мне и выпивает некоторое количество алкоголя у меня под окном, пока я сплю? – Она остановилась. – Хотя, если так послушать, звучит жутковато, да?

Миранда ничего не ответила, и Олуэн сказала:

– Но он совершенно нормальный, не маньяк. Если бы ты его знала, ты бы понимала, о чем я.

– Ты хотя бы уверена, что это он?

– Он всегда пил Stella.

– Все пьют Stella. Господи, а ты что рассчитывала найти – бутылку домашнего пэйл-эля?

Олуэн вздохнула.

– Мири, тут нормальное пиво тоже производят.

– Культурный рост вашего дерьмового городишка вообще не имеет никакого отношения к делу, Ол. Давай на секунду остановимся и просто взвесим факты, ладно? Итак, твой бывший парень, который, судя по всему, так тебя и не разлюбил, что, кстати говоря, само по себе ужасно стремно…

– Мы не знаем точно, так ли это.

– Хм-м-м, принимая во внимание, что он наблюдает за тобой, пока ты спишь, сомнения как-то отпадают сами собой.

– Может, он забыл что-нибудь, когда приезжал сюда днем?

– Что забыл? Трусы? Олуэн, зачем он вообще приезжал днем? У людей как бы не принято заваливаться в чужой двор и раздеваться. Он не в себе. Двинутый, на хрен. Ты не видела его пятнадцать лет – и он за это время, видимо, превратился в такого, знаешь, несчастного мужика, который носит футболку с Metallica и публикует посты о суках-феминистках, которые лишили его Богом данного права на секс. Господи, да я уверена, что он голосовал за Брексит. И что он называет женщин бабами и верит в теорию великого замещения. Обожает идиотские комедии. И рептилоидов.

Олуэн проигнорировала этот монолог.

– Думаю, тут дело не во мне, – сказала она. – Думаю, дело в доме.

– Но это твой дом! Это частная собственность. Он не может просто заваливаться туда, чтобы искупаться или побухать.

Кстати, когда они учились в университете, Миранда носила золотую цепочку с кулоном, который представлял собой выведенное идеальными рукописными буквами слово «М-А-Р-К-С».

– У меня просто в голове не умещается, что я должна тебе объяснять, что все это вообще ни на что не похоже, – не унималась она. – Он раздевается у тебя на глазах, хотя его ни в дом никто не приглашал, ни раздеваться не просили. Да это же сексуальная агрессия!

Олуэн закрыла глаза и вспомнила широкие плечи и то, как торс сужается к талии, а еще – неброскую мускулистость рук и ног.

– Ну я не то чтобы возражала, – сказала она.

После того как она смогла наконец отключить Миранду, Олуэн открыла в телефоне приложение для записей и начала составлять сообщение, чтобы написать по номеру, который дала ей Ния.

Это я. Я знаю, что ночью ты был здесь. Чего ж не зашел поздороваться?

Это я. Я знаю, что ночью ты был здесь. Это ни в какие ворота и, честно говоря, довольно жутко. Если ты опять так сделаешь, мне придется что-нибудь предпринять.

Это я. Я знаю, что ты здесь бываешь. Это ни в какие ворота и, честно говоря, довольно жутко. Может, в следующий раз постучишься?

Это я. Твой номер мне дала Ния. Может, сходим куда-нибудь выпить? Сто лет не виделись.

Она скопировала окончательный текст в мессенджер и нажала кнопку «Отправить».

Сделав это, Олуэн вышла на веранду – забрать бутылки и отнести в мусор. Она успела смутно отметить, что из горлышка одной из бутылок торчала скрученная бумажка, но она провалилась на дно, где уже лежала пара сигаретных окурков, и Олуэн решила, что это просто мусор – может, чек – размер и форма были точь-в-точь как у чека.

Она не стала вытряхивать бумажку на ладонь и изучать ее, но если бы она это сделала, то прочитала бы слова (размытые остатками пива и утренней росой, но все равно различимые): CER ADRE!

2017

Он сказал ей, чтобы приезжала выпить в «Кабане» в пятницу примерно в половине шестого, когда он управится с работой.

– Могу подбросить до города, если хочешь. Я сейчас работаю на ферме, буду как раз мимо тебя проезжать.

Она ответила, что ей уже не семнадцать и что она теперь сама умеет водить, спасибо. Правда, не стала уточнять, что права получила только накануне своего тридцатилетия и что, пока Джеймс не купил этот дом, за руль садилась только как бы в шутку, на каникулах, чтобы доказать, что умеет, а на самом-то деле водить она до сих пор не любит, особенно тут в деревне, где дороги такие узкие и извилистые. Джеймс всегда смеялся над тем, как прямо Олуэн сидит за рулем и как она щурится, глядя на дорогу, как будто крот, но и об этом она рассказывать Гету не станет. Как и о том, что ей не очень-то хочется идти в «Кабана» и ей становится дурно при мысли о том, что придется оказаться в закрытом помещении любого паба в этом городе. Главное – чтобы он не счел ее снобом.

Олуэн приехала немного раньше назначенного времени (паб только открылся) и с облегчением отметила, что мальчик за барной стойкой – это и в самом деле мальчик и в силу возраста никак не может ее помнить. Когда она вошла, бармен, не скрывая интереса, стал на нее таращиться, и это было ей приятно. Собираясь сюда, Олуэн впервые за несколько недель накрасила глаза. День стоял жаркий, и на ней был полупрозрачный сарафан на тонких бретельках. Плечи у нее загорели, и она любовалась собственным отражением перед выходом из дома, в зеркале заднего вида в машине и даже в сверкающей поверхности парковочного автомата, когда приехала в город. Выглядела она отлично. И чувствовала себя посвежевшей – будто в теле ее было теперь еще больше силы и жизни, чем обычно.

Олуэн заказала джин-тоник (местному вину и «коктейлям» она не доверяла) и ушла с бокалом в пивной сад на заднем дворике. Насколько она могла судить, паб совершенно не изменился. В городе многое стало другим: исчез книжный магазин, магазин с прессой превратился в оптику, в магазине для художников теперь было агентство недвижимости. Некоторые помещения просто пустовали, и с внутренней стороны мутных окон висели выцветшие таблички AR OSOD[57]. Что же до пабов, то на них в городе, похоже, по-прежнему был спрос. Лет десять назад Олуэн любила щегольнуть этим в Лондоне. Говорила: «Я родом из такого места, где пабов целая дюжина, а вот до ближайшего кинотеатра надо ехать двадцать миль». Она устроилась на скамейке за одним из длинных деревянных столов и достала из холщовой сумки книгу, которую купила себе в качестве реквизита, – впрочем, мысли носились с такой скоростью, что настроить их на чтение было практически невозможно. Олуэн снова и снова смотрела на одно и то же лишенное смысла предложение, пробегала ладонью по волосам, стараясь поддержать их пышность, и понемножку отхлебывала из бокала, помня о том, что с завтрака ничего не ела, а к появлению Гета хотела бы сохранить ясность сознания. Она подняла книгу со стола и снова положила. Коснулась экрана телефона проверить время.

Олуэн сидела спиной ко входу, потому что на платье сзади был глубокий вырез, который ей очень шел, и когда наконец она услышала, как дверь со вздохом проволоклась по цементному полу, то почувствовала, как от нетерпения в теле будто образовалась пустота. Она не оглянулась, поэтому первое, что она увидела, это его рука, опустившаяся ей на плечо, загрубевшая кожа у кончиков пальцев, грязь под обкусанными ногтями. Плечо – да, впрочем, и все тело целиком – напряглось вопреки ее желанию.

– Какие люди.

Олуэн поборола порыв накрыть его ладонь своей. Гет сел на скамейку напротив, и видеть его снова так близко было невероятно настолько, что у Олуэн возникло впечатление, будто перед ней нечто жуткое и сверхъестественное – оживший труп или говорящее животное.

– Привет, – сказала она.

– Привет, – он почти улыбнулся.

– Так странно, да?

– Ага.

Она подняла бокал:

– Ну, выпьем?

Он чокнулся с ней своим бокалом, сказал: «Iechyd da».

Она подумала, что, пожалуй, выпьет очень много, напьется допьяна.

– Поверить не могу, – проговорила она.

– Ага, невероятно, – Гет снова поднял бокал и тут же поставил обратно, и она догадалась, что он тоже нервничает, и почувствовала, как сама дрожит от какой-то смутной возможности.

– Поверить не могу, что я вообще опять здесь. Ну, в городе.

– Ага. – Он полез в задний карман за табаком. – С кем-нибудь уже виделась?

– С кем-нибудь?

– Ну да. Ну, типа, из города. Кроме меня. И Нии.

Ей стало не по себе.

– А, – сказала она. – Честно говоря, я все время работаю. Целыми днями.

Гет пытался свернуть сигарету – всегда мог делать это с закрытыми глазами, на ветру, одной рукой, удерживая в другой руке бокал, но сейчас пальцы слишком сильно дрожали, чтобы управиться с папиросной бумагой. Он тихо выругался себе под нос. Наконец сумел обернуть листок вокруг табака и заклеить его – и закурил; и с каждой тяжелой секундой, которые тянулись одна за другой, Олуэн все отчетливее осознавала, как буднично и ровно текут разговоры других людей и как разрастается молчание между ними двумя. Она страстно желала, чтобы Гет задал ей еще какой-нибудь вопрос, но он просто продолжал смотреть на нее, и казалось, природа чувства между ними такова, что даже просто ответить на его взгляд – значимо и опасно.

– В общем, – начали они оба одновременно – синхронно улыбнулись и опустили взгляд.

Его губы растянулись в улыбке, а ей хватило уверенности сказать:

– Давай ты.

– Нет, ты, – настоял он.

Она сразу же об этом пожалела, потому что на самом деле еще не придумала, что бы такого сказать.

– И над чем же ты тут работаешь? – спросил он.

Она почувствовала облегчение.

– Над новым проектом – кстати, об Уэльсе. О человеке, который проводит ночь на Кадер-Идрисе.

– Ого.

– Да. И я хочу, чтобы дело происходило в восьмидесятых: рассказать про «Сынов Глиндура», ну, знаешь, про поджоги летних домов и все такое.

Гетин посмотрел на нее с удивлением.

– Ты пишешь о людях, поджигающих летние дома, и делаешь это, живя в собственном летнем доме?

Олуэн постаралась ответить так, чтобы ложь была не слишком очевидна:

– Ну, кто знает, может, скоро он станет нашим основным жилищем?

Гетину явно было не по себе. Последовал еще один отрезок неловкого молчания, и Олуэн сказала первое, что пришло в голову, чтобы чем-то заполнить тишину.

– Кстати, знаешь, с кем я все пытаюсь связаться, но пока безрезультатно? С твоим дядей.

– С Йестином?

– Ага. Ты, может, помнишь тот вечер в «Глэнни» – Господи, сто лет назад! – когда мы встретили там Йестина, и он был в жопу пьяный и наплел нам что-то о том, как его взяли за грибы?

– Помню, давай потише, – сказал Гет почти шепотом.

– Извини, – проговорила Олуэн еле слышно. – А что он тогда рассказывал, тоже помнишь? О том, как тип из Специального отдела пытался воспользоваться этим, чтобы его шантажировать и заставить его доносить на поджигателей?

Лицо у Гетина оставалось невозмутимым.

– Да, помню.

Она пригнулась к нему поближе.

– Тогда я подумала, что он просто гонит. Но теперь немного поизучала этот вопрос, и, знаешь, полицейские тогда правда чего только не делали: ставили жучки на телефоны, платили осведомителям, подсовывали улики, внедряли своих людей в ряды участников движения – ну, знаешь, двойных агентов…

Гет склонил голову набок:

– Ага. Ну, Йестин тебе ни слова не скажет. Я до того вечера про это вообще ничего не слышал. А когда спросил об этом у матери, у нее просто челюсть отвалилась. Наше семейство было слишком crachach – не из тех, кто в подобные истории вляпывается.

– Что такое crachach?

Он улыбнулся.

– Это типа такая валлийская культурная элита. Вот почему taid был в бешенстве, когда мамочка моя залетела от бродяги, как он называл отца.

– Хм.

– Ну и вообще. Все это происходило гораздо ближе к западу. На Ллине. В Пембрукшире. Йестин наверняка гнал пургу – ты же его помнишь. Откуда ему вообще было знать этих людей? Йестин – и вдруг политика? Господи, да он даже чай всегда пил из кружки с портретом Елизаветы.

– Но тогда ты ему поверил.

– Поверил. А ты – нет, помнишь? Да и вообще. У полиции против него ничего не было.

Упоминание общего прошлого повисло в пустом пространстве между ними, изменило его, добавило напряжения.

Олуэн заставила себя что-нибудь сказать:

– То есть ты думаешь, что он тогда точно наврал, когда говорил про полицейского, который пытался его завербовать?

– Ну да. Не знаю… Так или иначе, теперь ты из Йестина точно ничего не вытянешь. Он небось перепугался тогда до полусмерти.

– А ты не мог бы его порасспросить?

Гет засмеялся.

– Ну ты даешь. Мы с Йестином никогда лучшими друзьями не были, забыла?

Опять факт того, что у них есть общее прошлое, напомнил о себе как о чем-то важном. Взгляд Гета снова скользнул вниз на стол, сфокусировался на ладонях. Он открыл было рот, чтобы сказать что-то еще, но промолчал.

– Ну и ладно, – безмятежно произнесла Олуэн. – Все равно восьмидесятые – это у меня просто фон. Фильм будет скорее о фольклоре, чем обо всем остальном. О человеке с Кадер-Идриса.

– Ага, я помню, как ты от этого всего фанатела, – улыбнулся он. – Леди Мабиногион.

– Ну хватит! – воскликнула она и почувствовала, как краснеет, а это было опасно. Заказала еще бокал. – Недалеко от дома в лесу есть лисица, и я думаю, это очень хороший знак. Я пытаюсь поймать ее на пленку.

– Господи Боже, ты тут, наверное, единственный человек, которому есть дело до лис. Только смотри, чтобы никто из фермеров не прознал, что ты вступила в Королевское общество охраны диких животных.

– Какое счастье, что на них теперь запрещено охотиться.

– Чтобы убить лисицу, настоящая охота и не потребуется. Йестин в верхних полях сам кротов отстреливал. Как в тире – сбивал одного за другим из старенькой винтовки 410-го калибра.

В сознании у Олуэн мелькнула картинка: Йестин склонился над бильярдным столом в «Глан Ллине». Целился, прищурив один глаз. Она поморщилась.

– Как будет «лиса» по-валлийски?

– Llwynog, – ответил он. – Так что там с этим парнем? Он с Кадер-Идриса спускается безумцем или поэтом?

– Это еще предстоит выяснить.

Гет выпил.

– Ясно. Загадка. И это что же, фильм будет?

– Надеюсь, что получится фильм. Пока это просто такой, типа, коллаж из отдельных кусочков. Всяких идей. Мудборд. Но да, я надеюсь сделать из этого фильм. Ты знаешь Кесьлёвского? Смотрел «Двойную жизнь Вероники»?

Гет помотал головой, и ей стало неловко: ну с чего ей взбрело в голову говорить с ним о Кесьлёвском, когда он, наверное, вообще кино не смотрит? Когда они были подростками, он, бывало, цитировал «Крестного отца». Еще она помнила, что ему очень нравился «Терминатор», но Олуэн не могла себе представить, чтобы Гет завел себе аккаунт в онлайн-кинотеатре или поехал в «Эвримэн» в Манчестере, чтобы посмотреть фильм с оригинальной озвучкой и субтитрами. Она попыталась исправить ошибку.

– Ох, я разговариваю как жуткий сноб, да? И вообще меня куда-то несет, – у нее дрогнул голос. Гет улыбнулся.

– Ты всегда так разговаривала, когда нервничала.

Она сглотнула.

– Расскажи мне о себе. Как ты живешь? Вообще как дела?

Ее взгляд зацепился за новую сигарету, которую Гет заклеивал.

– Хочешь?

– Да, если можно.

Он нагнулся и воткнул самокрутку ей между губ. Щелкнул зажигалкой, на секунду их взгляды встретились, и у Олуэн внутри что-то вспыхнуло. Она представила себе, каково было бы, если бы он сейчас протянул руку и коснулся ее шеи. Она отвернулась, выпустила тоненький завиток дыма и, чтобы положить конец этому мгновению, сказала:

– С тех пор как я здесь, ко мне возвращаются все мои дурные подростковые привычки.

Он вопросительно поднял брови.

– Итак, – произнесла она. – Ты.

– Я – дурная подростковая привычка? – ухмыльнулся он.

– Я имела в виду – как ты?

– Я хорошо.

– Ну расскажи мне про свою жизнь, – попросила она. – Например, я не знаю ничего про… Ты женат? Может, дети есть? Ты все еще дровосек? – Последнее слово она произнесла так, будто под ним понимается нечто эксцентричное.

Гет нахмурился.

– Вообще-то я никогда не был настоящим дровосеком. Я работаю в бригаде вальщиков.

– Какое-то неприятное название.

– Ну хорошо – оператор цепной пилы.

– Прозаично.

– Большинство профессий прозаичны. Иначе за них никому не платили бы.

– И что, хорошо идут дела? С оперированием цепной пилой?

Гет прищурился.

– Бывало получше.

– Но теперь ты, кажется, у брата работаешь?

– Дану надо кое с чем помочь в Брин Хендре. Ты его знаешь. Любит вести себя так, чтобы казалось, будто это я ему оказываю услугу.

– А потом что?

– Ну… Потом посмотрим. Работы не слишком много. Дело идет к тому, что придется мне попробовать заняться чем-нибудь другим. В лучшем случае, если не окажусь для этого слишком старым, переучусь на арбориста – буду лечить деревья. А может, устроюсь в комиссию по лесному хозяйству. Если повезет, даже получу место у них в офисе. Или же пойду в землекопы. Хотя это тоже не самая стабильная работа.

– А в худшем случае?

Гет пожал плечами.

– Да я много что могу делать. Могу стать курьером. Знаешь, как те парни, которые работают на Amazon. Мне главное, чтобы по возможности начальника надо мной не стояло.

– Курьер Amazon? По-моему, ужасная идея.

Он не ответил.

– Так что же – дети? Жена?

– Не-а.

Олуэн постаралась ничем не выдать своей реакции, и Гет спросил:

– А у тебя как? Замужем?

Она помедлила, а потом сказала, что да, замужем, но так, как будто это неловкий факт ее биографии – как будто бы в конце следует добавить «но».

– Его зовут Джеймс.

Гетин усмехнулся.

– Что? – спросила она. – Что?! Что не так с именем Джеймс?

– Какой он? – спросил Гет с улыбкой. – Я так понимаю, из Лондона?

– Он много откуда. Его отец всю жизнь путешествовал.

– Тебя послушать, так этот парень воспитывался в бродячем цирке.

Олуэн фыркнула.

– Вот уж нет.

– И как он – милый?

– Милый?

– Ну, хороший парень? С тобой хорошо себя ведет?

Олуэн подумала о Джеймсе, который был патологически мил; который после восьми лет по-прежнему вел себя так, будто ее долговременное существование рядом с ним – нечто вроде божественного чуда.

– Почему бы ему не быть милым? – спросила она.

– Ну он хотя бы богат?

Олуэн поджала губы и сделала большой глоток джина. Напиток начинал уже поблескивать у нее в крови.

– А ты как думаешь?

Гет ухмыльнулся и опустошил свой бокал.

– Еще по одному?

У нее в стакане оставалось не меньше трети, но она быстро все допила, чтобы избавиться от навязчивого поблескивания.

– Да, пожалуйста.

К семи она была пьяна. Был ли пьян Гетин, она сказать не могла, он всегда гораздо лучше умел это скрывать. Олуэн круто напивалась. Ей нравилось, что это расширяет границы. Насколько прозрачнее становятся другие люди. Заговорили о политике. Это Олуэн начала. Решила, что непременно должна это сделать, учитывая результаты выборов. Она голосовала в округе Хакни-Саут и была очень собой довольна[58]. Она принялась задавать Гетину вопросы, как будто бы он – официальный представитель своего избирательного округа.

– Но ведь в детстве мы все были лейбористами, скажи?

– Ага. Но с тех пор все изменилось.

Она покачала головой. Спросила, что люди в городе думают о результатах референдума.

– Да всех это уже достало, – сказал Гет.

– Достало? Господи, ну тогда, значит, нам трындец, да?

Он пожал плечами.

– Нет, реально, это же хренова катастрофа!

Гет опять пожал плечами.

Она закурила третью сигарету, которую он для нее свернул.

– О Боже. Только не говори, что ты тоже голосовал за выход.

– Слушай, мне честно было насрать. Они там все мудаки. Вестминстер. Брюссель. Национальная ассамблея Уэльса. Тори. Лейбористы. Я вообще не понимаю, из-за чего столько шуму.

– О Боже. Ты, может, вообще был из этих – из идейных, которые голосовали за выход, чтобы построить новый мир?

Он усмехнулся.

– Я же не придурок, который верит в Великобританию и ее самодовольных мудаков… Я не считаю, что поляки отнимают у нас работу или что с Найджелом Фараджем[59] было бы круто выпить в пабе, – ничего такого. Все это хрень собачья.

– То есть ты все-таки голосовал за то, чтобы остаться в Евросоюзе?

– Да какая разница, за что я голосовал? Все равно ведь они все врут поголовно, разве нет?

Олуэн раздраженно застонала.

– Я серьезно не понимаю, чего все так на этом зациклились. Ну да, цирк, конечно. Но ты посмотри, сколько всего они натворили за последние пять лет. Даже за последние лет пятнадцать. Новые лейбористы. Тоже ведь куча охренительного бреда, разве нет? У меня просто в голове не укладывается, чего вы все так удивляетесь.

– Мы все?

Олуэн решила не обижаться, а вместо этого сменить тему, потому что до определенного момента она получала удовольствие от разговора и от того, как после четвертой пинты Гет начал раскрываться. Перестал отвечать на вопросы мутно и односложно. Она почувствовала, что дело сдвинулось с мертвой точки.

– Кстати, к вопросу о людях, которым подгадил Брексит: тебе привет от Тала.

– Талиесина? Ему-то как Брексит подгадил?

– Он надеялся переехать во Францию. Несколько лет там жил. Все серьезно, любовь.

– А, да?

– Ну да, и они, насколько понимаю, собирались пожениться. Только вот гражданства-то разные.

– И как тебе все это?

Олуэн удержалась от саркастического замечания.

– Они вместе уже, наверное, лет пять. Правда, у Тала тут в Брайтоне есть еще кое-кто, так что пришлось бы ему с этим разбираться, если бы они переехали во Францию.

– Что значит «есть еще кое-кто»? Это как?

– Ну, у них свободные отношения.

– Свободные отношения? Ты смеешься?

– А что не так со свободными отношениями?

Гет вытаращил глаза.

– И ты тоже так живешь? С Джеймсом?

– Не произноси его имя так.

– Как – так?

– Как будто его зовут Горацио или как-то еще вроде того. Джеймс – совершенно нормальное имя.

– Олли, слушай, ты сама себя накручиваешь. Я не произносил его имя так, как будто оно какое-то там.

– Ага, конечно.

– Так что, и вы тоже?

– Что – и мы тоже?

– В свободных отношениях?

Она помедлила. Вспомнила и продюсера, и писателя, с которым познакомилась в позапрошлом году на Берлинале. Подумала о чувстве между ними, которое зрело прямо сейчас, заставляя пульсировать частицы воздуха над столом. Она не знала, что сексуальнее – возможность или запрет, и, поскольку была пьяна, готова была поддаться порыву повысить электрическое напряжение между ними, даже если трезвая ее ипостась и стала бы утверждать, что это офигительно плохая мысль.

– Не совсем, – произнесла она наконец, отхлебывая из бокала и глядя на него поверх стеклянного ободка так, что в этом при желании можно было прочесть намек.

Гетин пристально посмотрел на нее и уже собирался что-то сказать, но тут на столе перед ним завибрировал телефон. Он вздрогнул и поднял трубку.

– Здоров, – сказал он. – Черт. Ага. Ага, нет, я совсем забыл, что это сегодня… Да. Да. Знаю, я долбаный тупак… Ну ладно, успокойся, я скоро буду. – Он посмотрел на Олуэн. – Только я кое-кого с собой привезу, ладно?

* * *

– Меган меня никогда не любила, – сказала Олуэн, пока они шли через центр к «Подвалам». – Ты уверен, что она мне обрадуется?

– Конечно, она тебя любила. Мег всех любит. К тому же это ведь не она хозяйка паба, согласна?

– Она считала, что я слишком много о себе воображаю. Мне Тал однажды рассказал, когда мы с ним поссорились. Сказал, что все его друзья считают меня снобкой.

– Я не считал тебя снобкой.

– Считал.

– У тебя были и другие качества.

Он подмигнул ей, и Олуэн почувствовала, как горячая волна растекается по щекам и дальше вниз, по шее и груди. Она посмотрела под ноги. На террасе перед пабом толпился народ. В вечера «Открытого микрофона» здесь всегда бывало людно, но в это время года, когда дни становились длиннее и под конец будто размывались, – особенно. С начала девяностых, когда они еще были подростками, вторая пятница месяца всегда становилась большим событием. «Открытый микрофон» устраивал седеющий и стареющий парень по имени Кит: когда они учились в школе, он носил длинные рыжие дреды, но теперь почти совершенно облысел. Хотя никто толком не понимал, какова официальная должность Кита, он был таким же неотъемлемым элементом паба, как здешние раскрашенные вручную пепельницы с неаккуратными надписями кельтским шрифтом или безвкусные наброски местных пейзажей на стенах, коричневые от никотина. Олуэн помнила Кита с удивительной ясностью. Помнила, что каждый раз, когда она его видела, он, как персонаж мультфильма, был одет всегда в одно и то же: в потрепанные, слегка расширяющиеся книзу джинсы, ковбойские ботинки на кубинском каблуке и мешковатую куртку-бомбер из коричневой замши, пропитавшейся сырым запахом не одного десятилетия употребления алкоголя. Он воображал себя местным импресарио и непонятым Свенгали мира искусства. Ту недолгую часть вечера, пока Кит еще оставался трезвым, он вел «Открытый микрофон» с прямо-таки армейским уровнем деспотизма. После третьей или четвертой пинты он приходил в такое благостное состояние духа, что на остаток вечера удалялся в пивной сад, где с упоением курил и читал случайным жертвам лекции на такие разнообразные темы, как иллюминаты или таинственные появления Ричи Эдвардса[60].

– Вот во что невозможно поверить, так это в то, что у Меган есть сын и он уже настолько взрослый, что может играть в группе на «Открытом микрофоне», – сказала Олуэн.

– Ну да. Она его довольно рано родила.

– В его возрасте разве в паб уже пускают?

– В «Подвалах» документы на входе не проверяют, – усмехнулся Гет.

– А ты помнишь группу Меган и Талиесина?

Они поднялись на террасу, и Гет улыбнулся.

– Iesu mawr. Мы прямо как будто в прошлое нырнули. – Он кивнул двоим мужчинам, которые сидели на скамейке и курили. – Роб, здоров. Люк, s'mae.

Олуэн неловко улыбнулась им, не слишком широко, и пожалела, что они с Гетом не остались в пивном саду на заднем дворе «Кабана», где им никто не мешал и у нее было ощущение, что ей уже почти удалось до него достучаться. Гет толкнул дверь паба, положил свободную ладонь Олуэн на поясницу, подтолкнул вперед, и ее опять обдало прежним жаром. Переступив порог, она налетела на шумовую завесу – голоса, смех, звон бокалов, шипение наливаемого пива, заезженный рифф «Another Girl, Another Planet»[61], с шипением несущийся из внушительных колонок на импровизированной сцене, где светлокожий парень в клетчатой рубашке из магазина Topman и в «конверсах» играл на гитаре Gibson Les Paul.

– Тут как будто опять две тысячи шестой, – прокричала она в ухо Гету. Она приподнялась на цыпочки. Его ладонь по-прежнему касалась тонкого хлопка ее платья.

– Правда? – задумчиво спросил он. Он смотрел куда-то мимо нее, в сторону бара, туда, где висели фотографии великих валлийских команд по регби из семидесятых годов, туда, где стояли бутылки спиртного, висело зеркало, все в возрастных пятнах, и полки украшали латунные безделушки.

– О черт, – пробормотал он. – Мег взяли в оборот. Пойдем ее спасать? Или смоемся отсюда, пока еще есть возможность?

Олуэн проследила за взглядом Гета, и глаза ее остановились прямо на Меган: та восседала на барном табурете и ей что-то без умолку говорил человек, в котором Олуэн узнала постаревшую и облысевшую реинкарнацию Кита. Бежать было поздно. Мег уже заметила Гета и с энтузиазмом подняла руку, чтобы поманить его к себе; тут Олуэн увидела, как Меган перевела взгляд на нее, стоящую рядом с Гетином, и тут же стало понятно, что она ее узнала. Олуэн через весь зал прочла по губам Меган и почти не сомневалась, что та произнесла: «О-хре-неть». Она почувствовала, как нервы в желудке завязываются узлом из колючей проволоки, и подумала, что, если бы не рука Гетина, которая по-прежнему касалась ее поясницы, она бы едва ли поборола соблазн потихоньку смыться отсюда и больше никогда не совать нос в город. Гетин это будто почувствовал и покрепче прижал ладонь – а потом сказал совсем тихо (она почувствовала макушкой жар его слов): «Все в порядке, да?» – и подтолкнул Олуэн в направлении бара.

– Привет, Меган! – выдавила она из себя незнакомым голосом.

Мег зафиксировала на лице улыбку.

– Привет.

Олуэн почувствовала, как Кит ее оценивает.

– Новая подружка? – спросил он у Гетина, и Олуэн ничуть не удивилась, что он ее не помнит, хотя в течение того года, что они с Гетом встречались, она участвовала в «Открытом микрофоне» и ни разу его не пропустила.

Она представилась и сделала вид, что имя Кита для нее новая информация.

– Жак уже тут? – спросил Гет у Мег, по-прежнему не убирая руку.

– Во дворе с ребятами. Кстати, ты не мог бы со мной выйти на минутку? Мне надо спросить у тебя про… Ну, про это?

– Господи, Мег, секунду, ладно? Я хоть выпить возьму. Что пьем, мальчики и девочки? Ты, наверное, продолжишь по джину? – спросил он у Олуэн.

– А ты в отличной форме, а? – заметила Мег.

– Можете пойти во двор, если хотите. Я всем куплю выпить, – сказала Олуэн, чтобы расположить к себе Меган.

– Да ну, не дури, – сказал Гет. – Ты до утра в очереди простоишь, вон какая толпа.

– Уж ее-то точно побыстрее обслужат, чем тебя, – сухо сказала Мег.

– Может, тогда я пойду во двор? – предложила Олуэн. – Займу столик, чтобы нам выкурить по сигарете до группы Жака?

На сцене Нил Прайс доиграл песню The Only Ones и уже бренчал неизбежные открывающие такты «Redemption Song»[62]. Олуэн удержалась от комментария и понадеялась, что он не станет пытаться петь с акцентом.

– Классная мысль, – сказала Меган.

Задний дворик оказался набит подростками, они пили и курили. Олуэн села в пустой угол и наблюдала за ними, гадая, который – сын Меган, и вспоминая, каким прекрасно новым было все в этом возрасте, каким безграничным. Она, конечно, сообразила, что у нее-то с собой сигарет нет, и сидела, умирая от неловкости и не зная, чем себя занять. Но все равно приятно было выбраться на свежий воздух. Температура немного упала, и вечер только-только начинал синеть. Когда Гетин наконец вышел, Меган с ним не было. Он поставил бокалы на стол и вручил Олуэн сигарету, которую достал из-за уха.

– А где Меган? – спросила она.

– А, – отозвался он и ответил не сразу: – Встретила там кого-то. С работы.

* * *

Примерно час спустя Олуэн уже потеряла счет стаканам выпитого джина, но зато она была в восторге от группы Жака. И от самого Жака она тоже была в восторге. И от «Подвалов». И от того факта, что здесь не было ни одного напитка, который стоил бы дороже пяти фунтов. И от того, что Жак и его друзья играли песни The Libertines. Она была в восторге от всех детишек, которые им подпевали, – точь-в-точь как она сама, когда была здесь впервые. Она была в восторге от Гета и даже от Мег, а еще она была теперь в восторге от какой-то женщины по имени Кери, с которой познакомилась в туалете и которая сказала Олуэн, подклеивая перед зеркалом накладные ресницы, что та как две капли воды похожа на девицу, которая раньше встречалась с Джудом Лоу. Если коротко, то Олуэн была в восторге от городка. Городок был чудесен. Не городок, а рай.

Когда они в следующий раз вышли покурить – уже после того, как группа доиграла, – единственное свободное место в пивном саду оставалось на противоположном конце длинного деревянного стола, где всеобщим вниманием завладел Кит. Олуэн протиснулась за лавку, Гет сел напротив. Под столом их колени соприкоснулись. Электричество. Она просияла.

– Ребята такие молодцы! – воскликнула она.

Гет подмигнул. Он тоже прилично набрался, и теперь в его улыбке появилось что-то опасное. Он извлек две самокрутки – одну из кармана рубашки, вторую – из-за уха.

– Ты прямо как строитель, – захихикала Олуэн.

Она почувствовала на себе взгляд слезящихся голубых глаз Кита. Он откашлялся, будто указывая на то, что они не слушают его с должным вниманием, и сказал:

– Гет. Джоанна Ламли. Спасибо, что присоединились к нам. А я как раз рассказывал этим двум недоумкам про Розуэльш. – Он указал на парочку, сидящую напротив. Гет их, оказывается, знал. Гет знал всех. Он представил их Олуэн как Риса и Хеледд, после чего Кит сказал: – Нет, ты представляешь, Гет: ни он, ни она никогда об этом не слышали!

– Чувак, не буду врать: я тоже понятия не имею, что за хрень ты тут рассказываешь.

– Твою ж мать! – прохрипел Кит. В груди у него затарахтело, как у гиблого курильщика. – Вы, ребятки, что, вообще не в курсе, откуда вы родом?

– Iesu mawr, начинается.

– Тогда слушайте. Твоей шикарной англичанке понравится – Croeso i Cymru[63] и все такое. В общем, в январе тысяча девятьсот семьдесят четвертого года у нас тут неподалеку произошло крушение НЛО. Около Лландрильо.

– Крушение инопланетян в Лландрильо? – Гет покачал головой.

– Гетин, ты бы молчал, тебя тогда еще на хрен и на свете не было.

– А ты еще на хрен и не жил в этих краях, чувак.

– Да это было во всех новостях. И в ту же ночь НЛО видели в Линкольншире. Совпадение? Ну, в секретных документах министерства обороны, которые недавно обнародовали, тебе именно так и скажут, но ведь доказательства все налицо. Вот, послушайте, у меня в телефоне есть. – Он прищурившись уставился в экран и начал читать: «Вечером 23 января 1974 года местные жители заявили о том, что слышали мощный взрыв, за которым последовала ослепительная вспышка над горами Бервин в Северном Уэльсе».

– Херня.

– «Многие тогда утверждали, что взрыв произошел в результате крушения инопланетного космического судна, которое было впоследствии засекречено властями».

– Да какого черта инопланетянам делать в Лландрильо, Кит? – фыркнула Хеледд.

– У них там неплохой ларек с жареной рыбой, – предположил Гет.

– Хотя, если подумать, ведь на Мойл-Ти-Ухав есть каменный круг, – задумчиво произнес Рис.

– Рис!

– Ценное наблюдение, Рис. Никогда над этим не задумывался, – сказал Кит.

Гетин издал отчаянный стон.

– Какое дело инопланетянам до непонятной груды камней?

Кит пристроил поникшую самокрутку на край пепельницы и щелкнул суставами пальцев.

– Гет, раскрой глаза. Вообще-то лично я считаю, что они направлялись в сторону учебной станции ВВС – станцию эту, кстати, затащили на гору, что само по себе странно, согласен? Но, может, ты прав, Рис, и там действительно была какая-то связь с друидами. – Кит снова стиснул самокрутку бледными губами и всосал в себя последнюю затяжку. – Так или иначе, официальное объяснение заключалось в том, что произошло землетрясение в совокупности с падением метеорита. Землетрясение. У нас тут? Кто в такое вообще поверит?

– Да че-то, блин, маловероятно, – произнес Рис, глубокомысленно качая головой.

– Да я вам точно говорю: минобороны замело следы. Вот послушайте еще кусочек:

«В прошлом году очевидец Герайнт Джонс из Бетус-Гуэрфил-Гок рассказал съемочной группе "Пятого канала" о том, как в изумлении наблюдал за летающей тарелкой, которая не меньше десяти минут парила над Кадер-Бервин. "Это совершенно точно было НЛО, – вспоминал Джонс. – Жаль, что у меня не было фотоаппарата, она висела там целую вечность. Большая металлическая штуковина. Пульсирующие огни. Мы как раз шли играть в дартс, и тут я вдруг ее увидел. Сделал потом запись в дневнике. Это произошло без четверти семь, вечером в пятницу. Если бы мы тогда возвращались из паба, это было бы другое дело. Тогда все сказали бы, что мы просто выпили лишнего. Но мы-то еще только туда шли. Я точно знаю, что видел. На всю жизнь это запомнил"».

Гетин под столом нащупал руку Олуэн и сжал ее.

Да, город был чудесен. Олуэн была счастлива. Она уже представляла себе, как завтра позвонит Миранде и будет развлекать ее рассказами про Кита и его шапочку из фольги. У нее в голове складывалась из этого отличная история. Она даже стала думать, не удастся ли ее как-нибудь втиснуть в сценарий, если получится придумать Киту персонажа. Она сделала мысленную заметку – поискать в интернете вырезки из местной газеты. Эпизод про дартс был слишком хорош, чтобы им не воспользоваться.

Живая музыка в пабе закончилась, но кто-то набросился на музыкальный автомат, и подростки танцевали. Играла «Heroes»[64]. У Олуэн возникло ощущение, будто она у кого-то на свадьбе.

– Песня! – закричала она. На часах была всего половина одиннадцатого, но с таким же успехом могло быть и три часа ночи. – Потанцуем?

– Ну уж нет, – засмеялся Гет.

– Ну давай! Не будь таким скучным! Я же помню, когда-то ты классно двигался! Если, конечно, выпивал лишнего.

– Еще недостаточно выпил, – сказал он. Правда, при этом он улыбался, и у глаз собрались морщинки – с Олуэн что-то такое происходило, когда она на них смотрела. От мрачной закрытости Гета не осталось и следа. Сейчас он выглядел точь-в-точь как тогда, в их юности. Олуэн даже не верилось, насколько живой она себя ощущала. Она взяла его за руку и вдруг, потянув за собой, увидела Мег: та сидела у бара и смотрела на них. И в том, как она на них смотрела, было что-то такое, что грозило испортить красоту момента. Олуэн было замешкалась, но потом решила ей улыбнуться. Неважно, что там думает Мег. Неважно, что думают вообще все. Олуэн не за тем вернулась в город.

Ну и все равно примерно в это время Меган, видимо, ушла, потому что, когда они с Гетом в следующий раз подошли к бару, ее нигде видно не было, и Олуэн выдохнула с облегчением. Потом она думала: того, что произошло после закрытия паба, не произошло бы, останься Мег до конца. Они бы что-нибудь придумали. Невозможно поверить, что во всем городе не было такси, тем более в пятницу вечером. Но Меган не было, и, когда прозвенел колокольчик, призывающий делать последние заказы, Гет, предлагая уже пойти, сказал:

– В таком состоянии тебе садиться за руль и ехать домой нельзя. Переночуешь у меня, ладно?

Он не ждал ответа, просто вывел Олуэн из паба, подталкивая ладонью, – практически так же, как несколько часов назад вводил ее внутрь. Олуэн чувствовала кожей жар – даже на улице, где уже похолодало: дело шло к полуночи. Воздух казался свежевыстиранным, а обилие жгучих звезд не поддавалось описанию: их серебристый свет лежал буквально на всем – на приземистых простых постройках, на припаркованных машинах, на милой башенке с часами, которую в детстве Олуэн считала гигантской, а теперь ощущение было таким, будто ее построили для кукол. Стоило отойти совсем чуть-чуть от паба, и становилось до того тихо – услышишь, как булавка упала. Они прошли через центр и двинулись к Клуйд-стрит. Олуэн решила, что лучше всего сейчас не думать о том, что делаешь, а просто идти. Пожалуй, на данном этапе она еще и не сделала ничего предосудительного. Об этом даже можно рассказать Джеймсу. Он был не из ревнивых, слишком высокого уровня развития. Джеймс будет только рад, что она не поехала обратно в деревню после джина – сколько бы стаканов в ней сейчас ни бултыхалось. Иногда ей казалось, что Джеймс считает ее очень ярким человеком. И ему это, похоже, нравилось – нравилось думать, что его «творческая жена» имеет такой «творческий нрав». Так что он будет только рад, что Гетин о ней позаботился.

Они заходили в ту часть города, которую в детстве Олуэн считала небезопасной, – теперь об этом смешно было вспоминать: все здесь казалось таким по-сельски милым и безобидным. Она больше не могла воспринимать город таким, какой он есть.

– Так все это странно, скажи?

– Что странно? – спросил он. Они шли совсем рядом, и время от времени ее голая рука касалась его.

– Разве не странно, что я останусь у тебя на ночь?

Он ответил, не глядя на нее:

– Я лягу на кушетке.

– Не придумывай.

Они вышли на Кей Горсав, и Гет принялся рыться по карманам в поисках ключей. Олуэн стояла на бордюре под отрезом молочно-белого света, колоколом свисающим с единственного горящего фонаря, – она делала это осознанно, режиссируя сцену, – и, когда ключи наконец оказались у Гета в руке, он помедлил, поднял глаза, посмотрел прямо на ее лицо, посмотрел как-то чересчур долго и пристально. Олуэн подумала, что, будь она более порядочным человеком, она отвела бы взгляд, но она вместо этого позволила губам приоткрыться – совсем чуть-чуть, как будто собиралась что-то сказать, – и продолжила смотреть Гету в глаза. Когда он шагнул вперед, их тела почти соприкоснулись – между ними осталось лишь пространство толщиной в листок папиросной бумаги. Воздух, которым оба дышали, заискрился от трения. Гет поднял руку и поднес к ее щеке. Олуэн закрыла глаза. В первую секунду его рот показался ей чужим и незнакомым, но потом, когда Гетин мягко раскрыл губами ее губы, одновременно притягивая свободной рукой все ближе к себе, впечатывая ее тело в свое, Олуэн вдруг вспомнила все-все на уровне мышечной памяти, которой уже в себе и не подозревала, и почувствовала, как становится податливой, тает.

– Я сейчас буду делать с тобой такое, чего здесь на улице делать нельзя, – сказал он ей на ухо с той грубой мужланской самоуверенностью, которая так привлекала ее в юности. Он сделал шаг назад, ключи брякнули в ладони. – Ты идешь?

Свет они включать не стали. Они даже не продвинулись дальше прихожей, успели только ногой захлопнуть за собой входную дверь. Сначала он раздел ее, и она успела подумать, интересно, помнит ли он, как сильно ей когда-то это нравилось, как заводил ее этот подчеркнутый перекос в соотношении сил. Он целовал ее шею, плечи; целуя, губами сталкивал с плеч бретельки платья и, когда оно наконец упало невесомым облаком к ногам, крепко стиснул ее бедра. Олуэн подняла на него взгляд, у Гета был такой вид, будто он вот-вот рассмеется. Он покачал головой.

– Мне этого очень не хватало. Не хватало нас с тобой. Я знал, что это случится. Понял, что это случится, как только коснулся твоего плеча сегодня в «Кабане».

– Я не должна это делать.

– Хочешь, чтобы я остановился? – Он обхватил ее лицо ладонями.

– Нет.

Он стащил с себя белую футболку и улыбнулся. На нем по-прежнему были рабочие ботинки. И сомнительных татуировок на теле прибавилось.

– Ты стал еще волосатее, – сказала она.

– Ты стала еще красивее, – сказал он. Его рука лежала на пряжке ремня. Он опять отступил на шаг. – Дай я на тебя посмотрю.

– Тут темно.

– Мне все равно видно.

* * *

Солнце встало беспощадно рано и разбудило ее. Еще не было пяти. Олуэн ощущала на лице какой-то особенно влажный воздух, а когда открыла глаза, прихожая оказалась залита грязновато-серым светом; свет был тупым и плоским и окрашивал стены и ужасный ковролин в тошнотворные тона. Пластиковое окно было забрызгано мелкими каплями дождя, и Олуэн вспомнила, как именно из-за такой погоды в детстве ей больше всего на свете хотелось отсюда уехать. Это была такая водянистая серость, из-за которой в памяти возникали заправочные станции в загородных торговых центрах и цветочные клумбы в провинциальных районах муниципального жилья. Радиоведущие утренних передач. Реклама залов для игры в бинго. Синтетический аромат разнообразных товаров субботнего утреннего потребления.

Они уснули около двух, после второго раза, и были настолько изнурены, что так там и остались – свернувшись в клубок на уродливом диване, который – Олуэн готова была поспорить – раньше являлся частью гостиного гарнитура матери Гета. Она села и оглядела депрессивную маленькую комнатку: интересно, не станет ли она в итоге сожалеть о случившемся, не выйдет ли из этого чего плохого.

2017

Когда она свернула на подъездную дорожку, было все еще раннее утро. Заглушив мотор, она закрыла глаза и уронила голову на руль. Сосредоточилась на звуке собственного дыхания и попыталась сконцентрироваться на этом, а не на прекрасных непристойных картинках, наводнявших сознание. На улице было холодно – даже холоднее, чем в городе, – и она вспомнила, что, когда была маленькой, ее мама вечно жаловалась, что в деревне, мол, свой микроклимат. Когда Олуэн шла по дорожке к дому, снова зарядил мелкий дождь, и она покрепче закуталась во фланелевую рубашку, которую одолжил ей Гетин. Когда он вручал ей рубашку – перед ее уходом, примерно в шесть, после третьего (неизбежного) раза, – Олуэн цинично подумала, что он дает ей рубашку для того, чтобы у них был повод снова увидеться. Пока изморось набирала силы, превращаясь в настоящий дождь, Олуэн пыталась изучить свои чувства по поводу того, что произошло, и разобраться, испытывает ли она по этому поводу чувство вины. И снова задавалась вопросом, не будет ли у ее поступка каких-нибудь последствий.

* * *

– Ты переспала с дровосеком, так? Я знала, что это произойдет!

Слегка пиксельная версия Миранды сидела во дворе своего дома в Сток-Ньюингтоне. Погода в Лондоне всегда была лучше: Миранда сидела в бикини. Она ела палочками гедза и материлась больше обычного: муж увел ребенка в Клиссолд-парк.

Олуэн закрыла лицо руками:

– Я не понимаю, как это случилось.

– А я понимаю. Там же больше не хрен делать вообще, разве нет? К тому же он красавец. Я нашла его в соцсетях. Он в друзьях у Тала.

– Скажи ведь, красавец?

– О да. Хотя татуировки стремные, конечно. Кельтский крест. Ласточки. Как будто экскурсия по боди-арту стандартного мужика из девяностых и раньше. Как будто ты с Робби Уильямсом переспала. А про маму у него есть татушка?

– Его мама умерла.

– Ну тогда наверняка есть.

Олуэн поморщилась, и Миранда сказала:

– Итак, где вы это делали – в лесной хижине дровосека?

– Он живет в бунгало, бывшее муниципальное жилье.

– Ох. Ну, по крайней мере, мать его умерла, и он не может жить с ней в одном доме.

– Миранда! Я была с ней знакома.

– Ой, да ладно. Тебе на нее плевать. Ладно, если честно, ужас-ужас?

– Секс?

– Бунгало.

– Ох.

– Ужас, да?

Когда Олуэн ничего не ответила, Миранда предположила:

– Ковролин?

Она кивнула.

– Жалюзи? Черный кожаный диван?

– Черного кожаного дивана нет.

– А телевизор – огромный?

– Для нас с тобой любой телевизор огромный, мы к ним не привыкли.

– Настолько гигантский? Не хочу сойти за тори, но как все эти люди вечно находят деньги на такие здоровенные телевизоры?

– Телевизор не гигантский. А ты думаешь, телевизоры по-прежнему стоят дорого?

– А тумба под ним стеклянная?

– Понятия не имею.

– А книги там были какие-нибудь?

– Книги были.

– Потому что я, конечно, понимаю, у нас у всех есть фантазии на тему простых работяг, но я помню, как однажды, когда мы с тобой жили в той ужасной съемной дыре в Уайтчепеле…

– О Боже, не напоминай мне об этом.

– Ага. Помнишь, у меня тогда завелся электрик?

– Джейми.

– Господи, ты помнишь, как его звали?! Но да, пусть будет Джейми, если это так важно. Или, как мы его тогда называли, Спарки-Марки.

– Ага, это я тоже помню.

– Ну так вот, не пойми меня неправильно, он был очень милым и, как бы это сказать, невероятно чувственным… – Миранда театрально поежилась. – Но я никогда не забуду, как приехала к нему в Лейтон и там было, ну, то есть там не было ни единой книжечки.

– Ты говоришь как Вуди Аллен.

– Вру, три книжки там все-таки были. Одна Джона Гришэма, вторая – о том, как зарабатывать деньги, а третья – Джейми Оливера.

– Ты все выдумываешь. Джейми Оливера тогда еще вообще не существовало.

– Еще как существовал – «Голый повар»! Спарки даже был на него похож.

– У дровосека книги есть.

– Какие?

– Нормальные. Когда мы были подростками, у нас, вообще-то, было прямо общее литературное помешательство. Ему нравился Денис Джонсон. И Хантер Томпсон.

– Ох ты Господи, – простонала Миранда. – То есть в девяносто седьмом он был начитанным подростком-бабником? Вообще-то все тогда такими были. Итан Хоук гулял со всеми подряд. Blur пели про Бальзака. Интернета не было, люди с ума сходили от скуки.

– Не понимаю, почему чтение – это что-то вроде лакмусовой бумажки, которая определяет, хороший ты человек или плохой.

– Олуэн, перестань вещать так, как будто ты христианка. Мне плевать, хороший он человек или нет. Меня совсем другое интересует.

Олуэн промолчала.

– Ну ладно, я поняла: обсуждать его жилище – это для тебя слишком неполиткорректно. Можно подумать, ты к нему неравнодушна.

– Конечно, я к нему неравнодушна. Это моя первая любовь.

Миранда стерла с подбородка капельку соевого соуса и впервые за весь разговор приняла почти серьезный вид.

– Типа опасно неравнодушна? – уточнила она.

– Нет, – соврала Олуэн. – Типа неопасно неравнодушна.

Закончив разговор, она налила себе горячую ванну и поставила пластинку Билла Эванса. Хорошо, что погода так испортилась: можно было с чистой совестью побаюкать похмелье. Олуэн медленно разделась, глядя на себя в зеркало и пытаясь увидеть собственное тело глазами Гетина – воображая, какие части его особенно заводят. Она любовалась отражением и нежилась в комплиментах, которые Гет делал ей во время секса. Касалась руками плеч, ключицы, выпуклости живота и задницы, которую он, по собственному признанию, так сильно любил, и представляла себе, будто это не ее руки, а его. Впрочем, забравшись в ванну, Олуэн заверила себя в том, что ни о каком «опасном неравнодушии» не может быть и речи, ведь если бы она была к нему как-то по-особенному неравнодушна, то не смогла бы сегодня вечером сесть за письменный стол, как планировала, открыть тетрадь и начать записывать туда подробности его жизни.

* * *

Наутро Олуэн проснулась обновленной и посвежевшей – и с какой-то новой, немного безумной идеей о красоте аскетизма. Ей захотелось выбросить из головы все мысли о Гетине. Захотелось стать лучше. Она надела кроссовки и немного размялась на веранде. Над поверхностью озера витала облачками сахарной ваты невесомая дымка. Олуэн выбрала себе подкаст, где два американских журналиста пытались вернуть доброе имя женщинам, которых оклеветали в прессе в конце прошлого века. О Гетине она думать не будет. Она будет учиться. Будет развиваться. Она выполнила еще одно приветствие солнцу и какое-то время постояла в позе горы, насыщая легкие кислородом и наслаждаясь ароматом мокрых деревьев.

Олуэн едва начала пробежку, как тут же наткнулась на предмет, который висел в ветвях одного из дубов, растущих вдоль дороги. Предмет оказался пластиковой дощечкой, и Олуэн разглядела на нем текст, а над текстом – какой-то символ. Она перешла на шаг и вскарабкалась на насыпь над дорогой. Табличка на ощупь была мокрой, ее облепляли комья грязи и мертвые листья – раскиснув под дождем, они приобрели клейкие свойства. В красном перечеркнутом круге был изображен схематичный человечек в каске, который выставлял вперед черную ладошку. Заголовок вдоль верхнего края указывал, что табличка является собственностью Comisiwn Coedwigaeth Cymru – Комиссии по лесному хозяйству Уэльса, – а под человечком и его сердитой неумолимой ладошкой было написано:

Dim mynediad heb ganiatad

y tu hwnt i'r fan yma

Дальше этой черты

вход посторонним запрещен

Олуэн с облегчением выдохнула. Это был стандартный предупреждающий знак, что-то из области охраны здоровья и безопасности. Странно, конечно, что его занесло в эти места, но на свете чего только не бывает. Ветер, как говорила мать, сам решает, куда дуть. Олуэн поежилась и бросила знак под ноги, но тут заметила, что на оборотной стороне кто-то намалевал краской два слова. Под дождем краска из баллончика немного растеклась, но слова были выведены четко и внятно: COFIWCH DRYWERYN.

Олуэн прочитала их вслух и улыбнулась: «Помните Триверин» было валлийским политическим слоганом, о котором она как раз на днях читала. Речь тут шла о Кейпел Селин, деревне в долине Триверин, которую затопили в шестидесятых годах, чтобы построить резервуар для снабжения водой Ливерпуля. В том, что этот слоган появился здесь, в ее лесу, Олуэн увидела чудесное предзнаменование. Она вернула табличку на дерево пророческим посланием наружу.

От этого места она побежала через лес, в деревню, оттуда – в следующую и дальше обратно через поля в сторону Койд-и-Грига. Легкая дымка загустела до состояния исключительно плотного тумана, и пошел дождь. Олуэн разбирала дорогу не дальше, чем на несколько ярдов перед собой, но все равно темп держала хороший. Она подходила уже к той черте, после которой перестаешь ощущать усталость. Ей больше не было дела до того, что легкие вот-вот взорвутся, а в кроссовки просачивается сырость, – она могла просто бежать и бежать, все дальше, и дальше, и дальше. Она бежала вдоль границы принадлежавшей ей земли и вдруг осознала, что, возможно, сегодня побьет свой личный рекорд. Она уже приближалась к дороге, как вдруг из ниоткуда, прямо из гущи тумана, на тропинку перед ней вышел человек. Олуэн заорала.

– Черт! Черт, – она выдернула из ушей наушники. – Твою мать, Господи. Господи Боже. Вы меня напугали.

Он засмеялся, глядя, как Олуэн согнулась пополам и уперлась ладонями в бедра для устойчивости. Она пыталась восстановить дыхание. Человек в промокшей насквозь плоской кепке и синем комбинезоне смотрел на нее с нескрываемой насмешкой. Как и в недавних граффити, в лице его было что-то настойчиво знакомое, но все же, как Олуэн ни вглядывалась в бледные глаза, красный разбухший нос с прожилками сосудов – нос алкоголика, в прошлом, вероятно, красавца, – и седые волосы, торчащие из-под кепки, она не могла сообразить, где же могла его видеть. Когда удалось наконец выровнять дыхание, спросила:

– Вы, возможно, не в курсе, что это частные владения?

Незнакомец сунул руки в карманы куртки.

– Какой же, етить, идиотизм – бегать в такую погоду. – В глазах у него что-то вспыхнуло. – На вашем месте я бы убрался домой поскорее.

Охота, 1980

Когда полицейские увезли Эвиона в участок, в дом ворвались пятеро – будто банда ошалевших детишек, пересмотревших американских фильмов про копов. Мать Эвиона, Делит, ни одного из них в лицо не знала. Много позже она выяснит, что все это были парни из Специального отдела в Кергиби. Двое из них, к ужасу Делит, даже говорили на валлийском.

– Господи, да что же вы делаете? – воскликнула она, когда первый пронесся мимо нее через прихожую и вверх по лестнице.

– Мэм, просим прощения за доставленные неудобства, но у нас есть ордер на обыск, – сказал более флегматичный коллега первого.

– Ордер? Но почему?

Полицейский вздохнул:

– Миссис Уильямс, ваш сын арестован по подозрению в совершении нескольких серьезных преступлений. Поиски улик в доме арестованного – стандартная практика. Не будете ли вы так любезны проводить нас к нему в комнату?

Делит едва дышала:

– Подождите, я позвоню мужу на работу.

Она чувствовала, что щеки у нее мокрые: видимо, она плакала.

– С мужем вы поговорите потом, миссис Уильямс. А у нас дело срочное. Пойдемте.

Двое из вошедших молодых людей в форме лихорадочно выдвигали кухонные ящики миссис Уильямс. Она слышала, как дверцы кухонного шкафа с грохотом едва не вылетают из петель: так яростно их распахивали, чтобы выгрести оттуда все содержимое. Ботинки. Она все думала о том, что они истопчут своими ботинками ее прекрасный чистый ковер.

– Да что же вы творите?!

Они работали в паре. Один подставлял раскрытый черный мешок для мусора, а другой сгребал туда имущество миссис Уильямс: батарейки, рулон скотча, зажигалку. Гладкие длинные свечи, которые она хранила на случай отключения электричества и на Рождество. Макетный нож, моток бечевки. Ей хотелось пойти и остановить их, но ноги будто приросли к полу. Делит ухватилась за лестничный столбик.

– Да что же…

– Миссис Уильямс. Его комнату покажите, пожалуйста.

Она смутно догадывалась, что больше не стоит на ногах. Она сидела на полу у лестницы. Смотрела, как полицейские сгребают в новый мусорный мешок военно-топографическую карту.

Впоследствии Делит всякий раз будет охватывать ужас при мысли о том, что она позволила им это делать. Что просто сидела и смотрела, как они разносят в щепки ее дом. Она слышала, как наверху топают ботинки, как с громким треском рвется ткань. Она подтянулась, ухватившись за столбик лестницы, и бросилась наверх. Увидев, во что они превращают комнату сына, потеряла дар речи.

В каком состоянии они оставили дом! Тут будто побывала шайка домушников. Когда Гвенно вернулась с работы и увидела это, первым ее порывом было звонить в полицию. В комнате Эвиона матрас был сброшен на пол и разодран снизу доверху. Повсюду валялись его книги и одежда. Прямо в постельное белье опрокинули содержимое пепельницы. Пол был усеян пеплом и окурками, причем не только окурками сигарет Эвиона: Гвенно представила себе, как полицейские просто швыряют бычки на ковер, переворачивают мир ее брата вверх дном.

* * *

– Пятьдесят два часа. Они продержали его там пятьдесят два часа. – Ангарад приподнялась, опираясь на локти. – Какое они имели право?! Это просто безобразие.

Йестин сфокусировался на двух белых пятнышках вдали. Теперь в Порт Мадоге у многих английских туристов были яхты. Зимой парочку из них подожгли. Он закрыл глаза и представил себе, как паруса, вспыхнув, взмывают в воздух, как мечутся туда-сюда раскаленные докрасна порывы ветра. Он представил себе, как бы это выглядело, если бы произошло там, далеко, в бесконечной синеве залива Кардиган. Как разорвали бы гладкий, с аметистовыми прожилками, горизонт вулканические языки пламени. Будто что-то из Библии. Вот было бы зрелище.

– А отцу его они в участке все время говорили, что «не имеют права обсуждать обстоятельства дела» и не могут сказать ему, где Эвиона держат. Ты представляешь? Его бедная мама чуть с ума не сошла.

Клайв не говорил, что дело дойдет до ареста. И не рассказал, что Эвиона арестовали, когда звонил на ферму накануне вечером, чтобы убедиться, что Йестин по-прежнему действует по плану. Тот уже недели две обрабатывал Ангарад, создавал почву, собирал «факты». И теперь он подумал с надеждой, что, может, арест Эвиона означает, что теперь Клайв все отменит?

– Ты с ним говорила?

– Очень недолго. Вчера. Он завтра едет в Пенарт, в гости к друзьям. Я их не знаю.

– Он часто уезжает, да?

Она неопределенно повела плечами и поджала губы. Уставилась куда-то вдаль на горизонт и стала рыться в кармане куртки в поисках сигареты.

– У тебя зажигалка есть? – спросила она, сжав сигарету губами. – Я Zippo свою посеяла, балда. Такая классная была зажигалочка.

Йестин протянул ей свою и снова сосредоточился на двух белых парусах, покачивавшихся на линии горизонта. Похоже было на детский рисунок моря, и при взгляде на эту невинную картину ему стало не по себе. Он откинулся на капот машины. Почувствовал, как горячий металл греет спину. Небо над головой было неприлично синим.

* * *

На следующий вечер он как раз собирался уходить, когда мать окликнула его из кухни.

– Тебя к телефону. Вроде кто-то из друзей.

Она сунула ему трубку. Йестин подождал, пока она выйдет, и только тогда начал разговор.

– Это я, – сказал Клайв.

– Я так и думал, – произнес он со вздохом. – Чего вам?

– Тебя вежливости, что ли, не учили?

Йестин проигнорировал замечание и продолжал нервно теребить телефонный провод.

– Ну?

– С девчонкой все отменяется.

Йестин выдохнул. Почувствовал невероятную легкость. В плечах что-то отпустило, расслабилось, и стиснутая челюсть разжалась впервые за долгие месяцы. Не давая себе отчета, он рассмеялся.

– Отменяется?

По рукам и ногам дурманом разлилось облегчение. Он закрыл глаза.

Услышал, как на том конце провода Клайв зажег сигарету. Услышал шипение первой затяжки. Раньше он никогда не видел, чтобы тот курил, но сегодня вечер пятницы.

– К сожалению, мы больше не можем пользоваться твоими услугами. Когда допрашивали подозреваемого, по некоторым его словам было… В общем, скорее всего, он что-то подозревает.

Йестин опустился на табурет рядом с телефоном. Сжал переносицу большим и указательным пальцами. Скачок из одной эмоциональной крайности в другую оказался таким резким, что у него закружилась голова. Показалось, что сейчас его стошнит.

Клайв на том конце прервался, чтобы сделать еще одну затяжку.

– Так что, если коротко, мы тебя отпускаем, чувак. Мои поздравления. Отлично поработал.

Йестин ухватился за край табурета. Комната кружилась, и он испугался, что сейчас соскользнет на пол. Впечатление было такое, будто трубка в руках сама по себе потеет.

– Они знают, что это был я? – прошептал он.

– Говори громче! Связь херовая.

Он попытался повторить собственную фразу, но слова выходили только в виде бессмысленного сипения. Голос рассыпался в труху.

– Короче, ты не переживай, я уверен, что они толком ничего не знают. Ты вне подозрений. Но просто, знаешь, держи ухо востро. А, и вот еще: мистер Томас, благодарим вас за оказанную услугу. Если бы не предоставленная вами информация, нам бы никогда не подступиться к Эвиону Уильямсу, – и я уверен, что до девчонки мы тоже скоро доберемся. Так что спасибо, что хотя бы попытались.

– Я не хотел пытаться, – проговорил Йестин. Трубка отозвалась гудками.

2017

Поэтесса жила в старом каменном доме недалеко от Бедгелерта. Олуэн в этих местах уже бывала – давно, с Гетом, – и опять почувствовала на себе гипнотическое действие ностальгии: в голове загудело, как у пьяной. Вначале нужно было идти через вересковую пустошь, где дорога ослепительно чернела в лучах солнца и складывалось впечатление, будто отсюда рукой подать до горизонта. Земля здесь была плоской и открытой всем ветрам: длинная перистая трава, из-за частых туманов ржавая; тотемные телеграфные столбы, выбеленные солнцем; колоссальные башни новых ветряных турбин, что зловеще вырастали то тут, то там и размахивали лопастями с низким потусторонним гулом.

Поэтесса недавно вышла на пенсию, а до этого преподавала историю в Бангорском университете. Стихи она писала и на валлийском, и на английском. Олуэн вышла на нее в процессе поисков, и, прежде чем договориться о личной встрече, они обменялись несколькими электронными письмами. Из всех политических активистов, с которыми Олуэн пыталась связаться, откликнулась лишь она одна. Олуэн не представляла себе, что задача окажется настолько трудной. Валлийцы всегда представлялись ей страстными рассказчиками, приверженцами древней традиции сторителлинга, которая проявлялась тут буквально в каждом – от великих поэтов до веселых городских сплетников. И все же на ее электронные письма не отвечали. Казалось, даже Гетин, по просьбе и поручению своего дяди, закрылся.

У маленькой речушки примостились еще три дома – все выстроенные из одного и того же серого камня, и у всех – одинаковые крыши из темного шифера. Олуэн припарковалась у воды, за старинным «Дефендером» с наклейкой ЗаУэльс на запасном колесе. Она вышла из машины и сразу услышала шум реки, а еще здесь оказалось прохладнее, чем было в долине Клуйд, когда она выезжала сегодня утром. Отыскала дом, который назывался Тидин-Ллан и был наполовину укрыт пышным кустом гортензии. Толкнула калитку, и, едва она это сделала, как утреннюю тишину разорвал яростный собачий лай. Голос, предположительно принадлежащий поэтессе, прикрикнул: «Тануэн! Цыц!» – и собака тут же успокоилась и притихла, будто ее и не было. Поэтесса, возникшая в открытой верхней половине двери, выглядела точь-в-точь как Олуэн себе и представляла. Густые седые волосы, для удобства собранные на затылке, флисовая кофта на молнии и по несколько крошечных серебряных колечек в каждом ухе, на одном из колечек – египетский крест, еще на одном – капелька янтаря.

– Ангарад? – спросила Олуэн.

– Bore da[65], – произнесла хозяйка теплым и певучим голосом. – Может быть, вы сразу пройдете за дом – в сад?

Олуэн начала было гадать, нет ли какого-то особого значения в этой наполовину закрытой двери и в просьбе пройти прямиком в сад. Но ведь Ангарад сама ее сюда пригласила. И погода замечательная. Предложение выпить чашку чая в саду было, конечно же, совершенно безобидным, и если под ним что и подразумевалось, то лишь желание насладиться солнечным днем. За домом обнаружился небольшой деревянный стол с двумя скамейками, Олуэн села и стала ждать, пока Ангарад вынесет чай. Сад был наполнен шумом воды, бегущей по камням, – звук такой мирный и убаюкивающий, что Олуэн немного успокоилась. Первой прибежала Тануэн – прыгучая и неожиданно приветливая.

– Ty'd yma[66], Тануэн, – крикнула Ангарад, выходя из дома с чайным подносом.

Безупречно послушная собака немедленно бросилась через сад и тут же потрусила обратно – рядом с хозяйкой. Ангарад поставила чай и тарелку с печеньем на одну из сырых зеленоватых досок, из которых был сколочен стол.

– Дорогу нашли без проблем? – спросила она.

– Да, все в порядке. Я здесь в детстве часто бывала, – сказала Олуэн, чтобы напомнить, что, несмотря на произношение, она – из местных.

– Вы родом из Клуйда, кажется?

– Да, правильно.

– Замечательно. Там очень красиво. Холмы… А теперь, значит, перебрались в Лондон?

– Да, уже давно, – ответила Олуэн, опуская факт наличия Ти Гвидра.

Ангарад потянулась за печеньем со сливочной начинкой и начала рассказывать про свою младшую дочь, которая недавно переехала в «сомнительную съемную квартиру в Камберуэлле[67]». Завершив рассказ, она вздохнула:

– Вот уж не думала, что они способны стать еще хуже.

Под «ними» она подразумевала домовладельцев, власть имущих – незримые, призрачные силы, которые готовы на все, лишь бы загубить жизнь молодым и бедным. Олуэн сделала сочувствующее лицо и изящно извлекла из кружки чайный пакетик. Они еще какое-то время вели подготовительную светскую беседу, пока наконец, выдержав положенное по этикету время, не перешли к делу. Олуэн даже достала тетрадь – для солидности.

– Так вы, значит, в восьмидесятые занимались политикой, да?

– Не только в восьмидесятые. Всю жизнь, с колыбели. Мои родители оба состояли в Партии Уэльса и «Обществе валлийского языка» – с самых первых дней. Я помню, как они участвовали в демонстрациях против затопления Триверина, когда я была еще маленькой, и как выступали против инвеституры принца Чарльза. Во времена моего детства велась серьезная борьба за то, чтобы валлийский язык не уступал по статусу английскому, но дело было не только в этом: мои родители были еще и социалистами.

Ангарад в общих чертах обрисовала Олуэн свою политическую историю.

– Когда начались поджоги, мне было двадцать с небольшим. Ведь вам для фильма именно этот период интересен, да?

– Да… Ну, среди прочего. Фильм не о поджогах как таковых, они мне нужны для фона. Пока идут поджоги, главный герой… – она помедлила: – Ну, он как бы разбирается с собственными проблемами. Поджоги – это часть сюжетного ландшафта. Или, не знаю, правильнее сказать… – одна из линий?

Ангарад скептически кивнула, и Олуэн пожалела, что свела к эстетическому приему то, что очевидно составляло огромную часть прошлого этой женщины.

– Вообще нельзя сказать, что этот фильм о чем-то. Это экспериментальное кино. Просто мне захотелось, знаете, подойти к делу ответственно и поговорить с людьми, которые действительно принимали в этом участие.

Ангарад не понравилась формулировка Олуэн, и она неодобрительно щелкнула языком.

– Я домов не поджигала – если вы сделали такое заключение из моего рассказа.

Олуэн почувствовала, что краснеет.

– Нет-нет, конечно, я не это имела в виду. Не беспокойтесь, такое я не стала бы… ну, я о таком даже спрашивать не стала бы.

– Но меня, как это ни смешно, все равно арестовали. Уже позднее, когда я вернулась домой после университета.

– Арестовали?

– За то, что я написала стихотворение, – представляете? Сразу после того, как рядом с Лланбедрогом сожгли летний домик. Я написала стихотворение, в котором, ну, недостаточно критически отзывалась о llosgi tai haf. А в те времена за что только не сажали. Они были в отчаянии, потому что никак не могли поймать ребят, которые на самом деле этим занимались. А мы все их поддерживали. Полицейским никто из местных, понятно, не помогал.

Она потрепала мех у Тануэн на макушке и сказала ей что-то на валлийском.

– Полицейские вели себя не лучшим образом, судя по тому, что я успела об этом прочитать, – сказала Олуэн.

– О да, они вели себя отвратительно. Подло. Подбрасывали улики, держали людей за решеткой дольше, чем это разрешено, устраивали слежки… За моим бывшим парнем очень долго следили – чтобы просто его запугать. А потом все-таки арестовали его по какому-то абсолютно идиотскому обвинению. Это был настоящий позор. Ужас.

– Могу себе представить.

– Активисты были готовы к тому, что их могут арестовать. В этом заключалась суть нашей деятельности. Те, кто состоял в «Обществе валлийского языка», даже старались, чтобы их арестовали, – ведь это давало возможность заявить о себе. Но здесь дело обстояло иначе, полицейские действовали агрессивно и исподтишка. – Она наморщила нос. – Бедняга Эвион… Знаете, ведь он после этого так толком и не оправился. Когда за тобой ведется слежка, развивается паранойя. Я часто думаю, как он там, что с ним стало после того, как он отсюда уехал…

Олуэн отхлебнула чая.

– Кстати, один из моих вопросов был как раз об этом. Ну, о нечестной работе полиции.

– А разве бывает такая вещь, как честная работа полиции?

Олуэн опять покраснела.

– Очень давно, когда я еще была подростком, родственник одного моего друга нам рассказывал, что его как-то в юности полицейские пытались завербовать в качестве осведомителя.

Ангарад смахнула крошки со стола в подставленную ладонь.

– Весьма вероятно, что так оно и было.

– Правда?

– О, тогда каких только стукачей не встречалось. Ведь в политике всегда так. У нас был один парень, приходил несколько раз к нам на собрания – и мы все понимали, что с ним дело нечисто. Забавный тип. Им ведь платили, прямо в полиции. Одному из наших двадцать фунтов в неделю предлагали. И агенты под прикрытием у них тоже были, – с улыбкой добавила она. – Видимо, поэтому с вами никто не хочет разговаривать. Слишком все это живо в памяти.

Ангарад свистнула собаке, которая исчезла где-то на другом конце сада.

– Чертова псина, наверняка валяется в лисьем дерьме. Ych a fi[68], Тануэн!

Примерно через час, перед самым уходом Олуэн, Ангарад скрылась в доме и вернулась с фотографией в рамке.

– Вот, смотрите, это замечательная иллюстрация к моему рассказу.

Фотография была черно-белой, и, судя по одежде и прическам, снимок сделали в конце шестидесятых. На фоне дома, облепленного серой галькой, стояли два ребенка, а в окне дома был натянут плакат с надписью CARLO CER ADRE. Олуэн прочитала себе под нос валлийские слова. Cer adre. Она представила их себе, написанные мелкими буквами черной ручкой. Перед глазами возникла открытка с Вестминстерским мостом.

– Что это значит? – спросила она.

Ангарад улыбнулась, глядя на фото.

– Это перед самой инвеститурой Чарльза. Вот это я, а это мой брат. Карло – так мы в Уэльсе называли принца Чарльза. Как в песне Дэфидда Ивана, знаете?

Олуэн притворилась, будто знает.

– А cer adre?

Ангарад снова щелкнула языком, и Олуэн легко представила ее в роли беспощадной университетской преподавательницы, наводящей ужас на студентов.

– Вам, моя дорогая, надо бы освежить в памяти валлийский. Cer adre – это, конечно же, «Убирайся домой». Так что вся надпись целиком означает: «Чарльз, убирайся домой».

Слова хлестнули Олуэн будто звонкая пощечина. Она сглотнула.

– Убирайся домой?

– 'Ynde, именно так.

* * *

В Ти Гвидр Олуэн вернулась только к вечеру. Она вела машину и размышляла; доехала до самого Блайная, где пейзаж казался инопланетным из-за грандиозных грубых шрамов, оставленных сланцевым промыслом: нутро земли вывернули наружу – да так и оставили. Потом двинулась на запад в сторону побережья и покатила по А497 в направлении Лланбедрога, в честь стихотворения Ангарад. Никакой особой цели у ее поездки не было – просто хотелось куда-нибудь ехать. Cer adre. Пивные бутылки на веранде. Гетин выбирается из озера, потягивается, капли воды на коже остывают на ветру. Cer adre. Не может быть, чтобы это написал Гетин. Она ведь знает Гетина. Раньше знала Гетина. Олуэн вела и вела машину, потому что не хотела ехать домой, потому что с домом было что-то не так. Она вела и вела машину, а когда взглянула себе на руки, увидела, что костяшки пальцев побелели от того, как сильно она вцепилась в руль, каждая костяшка – выражение ее напряженности и тревоги.

Cer adre.

К возвращению в Ти Гвидр Олуэн удалось убедить себя в том, что на такое вообще никто не способен. Она сказала вслух, сама себе:

– Никому нет такого уж дела до тебя. – Искусственно рассмеялась: – Это безумие. Ты сошла с ума. Съехала на хрен с катушек.

Она громко захлопнула дверь машины – точь-в-точь как в детстве громко кричала, когда пугалась темноты: чтобы придать себе осязаемости и избавиться от ощущения небезопасности. Звук эхом отозвался в лесу, и она заставила себя вернуть на лицо улыбку и решительно, пружинящей походкой подняться по ступенькам веранды. Она начала присвистывать, чтобы лес услышал и поверил: она весела и энергична. Это – ее дом.

Пепельница на низком столике, которую Олуэн совершенно точно утром вытряхнула, была полна окурков. Она остановилась за метр до нее – как будто та могла спонтанно вспыхнуть. Посмотрела на пепельницу сквозь пальцы, прикрыв ладонью глаза. Cer adre, cer adre, cer adre.

2017

Гет не выходил на связь до середины следующей недели; впрочем, и она тоже не предпринимала попыток с ним пообщаться, но с учетом того, что она замужем, Гета ее молчание едва ли могло сильно удивить. Конечно, он и понятия не имел, что перестал быть для нее лишь воплощением вины в отношении супружеской верности; он не знал, что за несколько дней, пролетевших с тех пор, как он видел ее в последний раз (она стояла босиком у него в гостиной и натягивала несвежую, ставшую неуместно нарядной одежду), мысль о нем приобрела новый, весьма зловещий оттенок. Впрочем, Олуэн успела подуспокоиться с тех пор, как вернулась домой из Бедгелерта, с тех пор, как в ярости вытряхнула, уничтожила и зашвырнула в мусорный бак пепельницу – предмет, который был теперь необратимо инфицирован паранойей. Разобравшись с пепельницей, она решительно направилась в кухню с намерением точно так же избавиться и от открытки. Однако, взяв ее в руки и приготовившись разорвать пополам, Олуэн передумала. Она закрыла глаза, выдохнула и повесила открытку обратно, закрепив веселым магнитиком, присланным местным советом, который призывал жителей участвовать в AILGYLCHU, или ПЕРЕРАБОТКЕ, – смотря на каком языке вы предпочитаете говорить. Олуэн открыла дверцу холодильника, достала банку пива и повелела самой себе (опять вслух, чтобы убедиться в собственном существовании) дышать. Выйдя на веранду, она выкурила сигарету и наконец, когда нервы вполне улеглись, позвонила Миранде, которая тут же подтвердила, что Олуэн «реально съехала с катушек».

– Хорошая пепельница была?

– Просто раковина, я ее нашла на пляже. Разве сейчас у людей вообще бывают пепельницы?

– Раковина? Господи, как же ты ее смогла разбить-то?

– С использованием тупого инструмента.

– Слушай, ну ты совсем.

– Я в курсе.

Миранда помолчала.

– А тебе не кажется, что ты там немного, как бы… чересчур отрезана от мира? Джек без отдыха трудился – и во что он превратился?

– Да у меня бывает отдых. Отдохнула вот уже. Видишь, что получается, когда я, блин, начинаю отдыхать. Черт, Миранда. Меня прямо тошнит. А что, если это правда он?

Миранда ничего не сказала.

– Я здесь постоянно чувствую, что все меня осуждают, – сказала Олуэн.

– Слушай, я вот что думаю: если ты не сходишь с ума – ну, если все это происходит на самом деле, – может, тебе сейчас лучше не оставаться там одной?

Тревога Миранды и похоронная мрачность ее голоса произвели на Олуэн прямо противоположный эффект.

– Миранда, ну, в конце концов, если это Гет, то я по крайней мере точно знаю, что он мне ничего не сделает.

Миранда произвела звук, который как будто состоял из нескольких согласных и давал понять, что Олуэн ее не убедила.

– Да я же знаю Гетина, – настаивала Олуэн. – Он хороший парень. Это просто у меня с головой беда. Знаешь, что все это такое? Это чувство вины по поводу того, что на днях произошло, и оно проявляется в виде паранойи, чтобы я могла почувствовать себя жертвой и очиститься ото всех грехов.

– Олуэн, я знаю, что ты упрямая стерва, но, если все это правда, пожалуйста, не подвергай себя опасности из одного только упрямства, иначе я своими руками наберу номер, позвоню в полицию и заявлю на этого ублюдка.

– В полицию! – воскликнула Олуэн, вспомнив про Ангарад. – Полиция здесь просто ужасная.

– О Господи. Подружка, сейчас не время корябать маркером на двери в туалетной кабинке, что все копы – мудаки. Пожалуйста, будь цела и невредима, ладно?

– Я всегда цела и невредима, – сказала Олуэн.

Она явственно представила себе, как лицо Гетина публикуют в интернете или, того хуже, полицейские являются к нему на порог, – вот только в ее воображении это был старый порог квартиры его матери в муниципальном жилье, из-за чего смотреть на это было еще больнее.

– И я тебя прошу, ради Бога, – добавила Миранда, – расскажи про это Джеймсу! Ясное дело, не про ночь любовной страсти, но про открытку, пивные бутылки, про всю эту стремную жуть. В конце концов, это ведь и его дом тоже.

Олуэн приняла решение не только больше ничего не рассказывать Миранде, но еще и сочинить что-нибудь – придумать какое-то благополучное и безмятежное разрешение ситуации, чтобы пустить подругу по ложному следу. В ту ночь она заперла замок на два оборота и задвинула засов и того первобытного ужаса больше не испытывала.

Когда наконец пришло сообщение, в нем не было вообще никаких литературных излишеств, – почти телеграмма.

В пятницу работаю у Данни, похоже, будет солнечно. Ты там?

Олуэн попалась на крючок и пригласила его.

* * *

Она ждала его в начале шестого, но, когда без четверти пять вышла на веранду с чашкой чая, обнаружила, что он сидит к ней спиной и смотрит на озеро. У нее потемнело в глазах.

– Черт, твою мать, – выдохнула она, облив руки горячим чаем.

Гет медленно обернулся.

– Извини. Я тебя напугал?

Она прижала свободную ладонь к груди – стук сердца постепенно выравнивался.

– Господи Боже, как ты незаметно подкрадываешься. Где твой грузовик?

– Оставил на ферме. Захотелось прогуляться. Мы с Даном с забором рано управились, а Нию я долго не выдерживаю – мозг выносит. Как начнет говорить, не остановишь.

Олуэн опять чертыхнулась и посмеялась над собой.

– Извини, я просто в последнее время вся на нервах.

Она хотела посмотреть, как Гет отреагирует на эту информацию, но он и бровью не повел:

– Тут, наверное, бывает жутко, если все время в одиночестве.

Олуэн продолжала вглядываться в его лицо, но оно оставалось бесстрастным.

– Так что ж, – сказал он.

– Так что ж, – отозвалась она.

– Нальешь мне тоже? – он кивнул на ее чашку.

Она сходила в дом и вернулась с заварочным чайником. Какое-то время они сидели в некомфортной тишине, которую в любой другой ситуации Олуэн считала бы своим долгом чем-нибудь заполнить. Но на этот раз она решила этого не делать – хотелось вынудить его сделать первый ход.

– Я много думал про субботу, – сказал он наконец.

– Ага. Я тоже.

Теперь, когда Гет был рядом, подозрения, которые Олуэн вынашивала последние несколько дней, представлялись ей все более и более абсурдными. Она смотрела, как он сидит, глядя на озеро: ноги – широко раскинуты, руки – на бедрах, на лице – солнце, и думала о том, что он всегда был простым и понятным. Город, как и любой другой маленький городок, вечно бурлил интригами и сплетнями, но у Гетина просто не было необходимого для этого заговорщического гена. Олуэн попыталась представить себе, как он сидит в кабине своего грузовика и пишет анонимные письма. Ну это полный бред.

– Что ты думаешь о принце Чарльзе? – спросила она.

– О принце Чарльзе?

– Ну, знаешь, сын королевы.

Он засмеялся:

– Ага. Я типа в теме, кто он такой.

– И что же ты о нем думаешь?

– Пф-ф-ф. Да ничего особенного, если честно.

– Ты знаешь песню Дэфидда Ивана о нем? «Карло»?

Гетин расхохотался.

– Iesu mawr, ну ты, я смотрю, реально решила интегрироваться! Слушаешь Дэфидда Ивана. Твоя шестнадцатилетняя версия этого не одобрила бы.

– Люди взрослеют. А подростки считают себя слишком умными, знаешь?

Он улыбнулся.

– Я в понедельник встречалась с одной женщиной, она мне рассказала, что, когда в шестидесятых проходила церемония инвеституры, тут было много протестов.

– Ну да. Наверняка.

– А ты как относишься к тому, что он стал принцем Уэльским?

Гет уставился на нее в изумлении:

– Честно говоря, мне насрать, стал он им или не стал. В моей жизни это ничего не меняет.

– Она показала мне фотографии, где они с братом маленькие, и там в окнах плакаты с надписью «УБИРАЙСЯ»… – Олуэн искоса следила за его лицом. – Как там это будет? На валлийском?

Он зевнул.

– Cer adre, – сказал как ни в чем не бывало.

– Cer adre? – переспросила она.

– Ага. Da iawn, ti[69].

Он закрыл глаза. Запрокинул голову, чтобы в полной мере насладиться ласковым сиянием солнца.

– Ты завела разговор про принца Чарльза, потому что не хочешь говорить про то, что произошло в субботу?

Она открыла рот. Снова закрыла.

– Ну а что, неплохая стратегия. А принц – ну, не могу сказать, что у меня на него стоит. – Гет опустил спинку кресла так низко, что уже почти лежал. – Черт, как же здорово опять здесь оказаться, – со вздохом произнес он. – Но ты, типа, не переживай и все такое. Я в курсе, что ты замужем. Ну, выпили лишнего, а после такого чего не бывает, правильно? Но я не хочу, чтобы ты по этому поводу нервничала. Ты же это понимаешь?

Он приподнял правое бедро, чтобы забраться в задний карман. Папиросная бумага, табак, фильтры. Олуэн бессмысленно смотрела на пачку фильтров, из которой Гет вытряхнул один белый цилиндрик на ладонь, и перед глазами снова возникла пепельница – до того, как она вытряхнула ее содержимое в мусор. Ржавые, кирпично-красные концы. Она чуть не расхохоталась над тем, насколько это было очевидно. Гетин никогда не курил сигарет без фильтра.

Теперь он выпрямился в кресле и смотрел прямо на ее лицо.

– Так, ну, я смотрю, тебя все равно что-то беспокоит. Ты же не думаешь, что я поступлю с тобой, как Шэрон Стоун в том фильме?

– Ты про фильм с Майклом Дугласом? Тогда ты имеешь в виду не Шэрон Стоун, а Гленн Клоуз[70].

Гет ухмыльнулся.

– Ну ты всегда была самой умной. – Он лизнул край бумажного листка, чтобы заклеить сигарету. – Может быть, госпожа хозяйка дома позволит мне искупаться? Или как?

В этом было что-то сверхъестественное – притворяться, будто не смотришь, как Гет раздевается, а потом видеть, как он готовится к прыжку: осанка все та же, да и вообще все совершенно такое же – от костяшек пальцев до связок ахилловых сухожилий, напрягающихся, когда он перекатывается с пяток на подушечки стоп. Видеть, как его тело разрывает бархатную поверхность воды, а звук такой, будто разбивается стекло, и вот в самом деле они – осколки жидкости – переливаются на солнце. Слышать, как его голос взмывает воем от холодного шока, видеть, как он полностью исчезает под водой, а потом возникает снова, восторженный, с волосами, сияющими, точно нефть, с зубами и глазами – такими белыми на фоне смуглого лица. Казалось, годы съеживаются, складываются гармошкой. Но еще сверхъестественнее было самой принимать участие в этом путешествии во времени, а не просто за ним наблюдать: раздеться до белья (в конце концов, чего он там не видел) и броситься в воду вслед за Гетом. Олуэн подплыла к тому месту, где он плескался, где серо-голубой цвет озера и темное золото его кожи казались перенасыщенными, слишком яркими – будто цвета пленки Kodachrome. Неприкрытая сила предвечернего солнца создавала ощущение передержки экспозиции, отчего Олуэн отчетливее прежнего казалось, будто она вплывает в фотографию, в снимок, сделанный в прошлом.

* * *

– Обожаю эту песню.

Настал вечер, еще не стемнело, но похолодало. Они выпили уже по паре бутылок пива, Олуэн чистила в кухонной раковине мидий.

– Я знаю. Помню.

В первый раз он вошел в дом неохотно, ей пришлось настоять. Когда переступал порог кухни, выглядел каким-то взъерошенным. Не поднимал глаз от пола и производил то же впечатление, какое производят все высокие мужчины в тесных помещениях: как будто одного их присутствия здесь довольно, чтобы что-нибудь опрокинуть. Его дискомфорт бросался в глаза и был почти физически ощутим. А во взгляде читалась печаль.

– Ну что, гранд-тур по дому хочешь? – спросила она, чтобы немного разрядить атмосферу.

– Давай, – голос его прозвучал хрипло. – Почему бы и нет?

Он шел за ней по комнатам, внимательно осматривался. Приговаривал:

– Ага, выглядит круто. Очень хорошо. Супер. Классно получилось.

Они шли по коридору в направлении спальни Олуэн, и она сказала:

– Ну ведь скажи, здорово увидеть дом наконец-то с мебелью и всем таким, правда?

Он нахмурился, и она не очень поняла почему, но ей вспомнилось, как они увиделись впервые после расставания, тогда, в юности. Встретились случайно на вечеринке в лесу недалеко от Конуи. Гет тогда замутил с ее лучшей подружкой, и Олуэн была абсолютно раздавлена этой новостью, но до сих пор помнила, какой ощутила триумф отмщения, когда соврала Гету и небрежно даровала им свое благословение, и как это ранило Гета: она успела это заметить прежде, чем он сумел взять себя в руки. Ее мать на следующий день сказала: «Гетин – ранимый мальчик. Он не умеет выразить того, что у него на душе, но он крайне чувствительная натура». Вот и теперь Гет тоже взял себя в руки. Улыбнулся и сказал:

– Ага. Давно пора.

Олуэн указала на дверь ванной по другую сторону коридора.

– Душ там. Мы установили душ, – добавила она, будто извиняясь.

– А от розовой ванны избавились?

– Ты что?! Это ведь почти как экспонат из «Барбикана»[71] – ни в коем случае! Полотенца на полке. Можешь пойти первым. Думаю, разберешься.

Теперь они оба были чистыми, низкое солнце за окном висело ярким фоном для синих силуэтов деревьев, небо над озером накачивалось сумеречной прозрачностью, вода была словно гладкое олово. Играла «(Don't Fear) The Reaper»[72], и Олуэн готовила мидии – которые Гет еще никогда не ел и на которые смотрел с недоверием. Он немного расслабился, да они оба расслабились, и она убеждала себя, что это – хорошо. Это – дружба. На его месте могла бы быть Миранда, или Тони, или Аша. Даже тот факт, что ее к нему влекло, можно было не принимать во внимание. Ее часто влекло к людям. Она – живой человек.

Гет провел указательным пальцем по тачпаду ее ноутбука.

– Что это – самодельная подборка софт-рока?

– Специально для тебя, детка.

Гет прищурившись посмотрел на экран.

– А неплохой набор, некоторые просто огонь. – Он допил вторую Stella.

– В холодильнике есть еще.

– За рулем.

– И что? Давай решать проблемы по мере поступления.

Они ели на веранде. К тому моменту, как linguine alle cozze[73] были готовы, настал час, который фотографы называют синим: все вокруг переливалось разными цветами. Показались летучие мыши. Они. Они напились. Они дружили. Они здорово умели дружить. Они были из тех друзей, которые нет-нет да и перекинутся случайно сорвавшимся наэлектризованным словом; нет-нет да и уловят в сказанном дополнительный смысл, обменяются долгим неблагоразумным взглядом, и воздух между ними затрещит и сделается сладостно плотен, и она почувствует, как напряглось и насторожилось тело, – пока одному из них не хватит сознательности отвести глаза, – но даже после этого еще секунду-другую сохранится в теле боевая готовность, а в глазах – отпечаток его взгляда, но они – дружили. И после ужина, после того как были отставлены в сторону глубокие тарелки и большая кастрюля Le Creuset (кастрюля еще ее бабушки, сама Олуэн никогда не была достаточно практичной, чтобы купить себе новую) наполнилась пустыми ракушками, липкими от вязких остатков чили, чеснока, петрушки и мутного вина, Гет свернул самокрутку, а она достала блок из двадцати пачек Camel, и они закурили, притихнув и наслаждаясь мягким шипением сигарет и тем, как вспыхивает серебром в лунном свете дым. Вдруг – шорох, и что-то хрустнуло в лесу. Какое-то движение преобразовалось в звук.

– А, – сказал Гет. – Опять Йестин.

Олуэн села выпрямившись.

– Йестин?

Он выдохнул тонкую лиловую струйку и прищурился, как актер из вестерна.

– Ты не помнишь? Йестин? Тогда – на Рождество?

– А, – она выдохнула с облегчением, сообразив, что он шутит. – Ну да. Тогда.

Он затушил окурок о пивную крышечку.

– Когда – тогда?

– Знаешь, я думаю, это та самая лиса. Ты ее когда-нибудь видел?

– Прикольно, что ты говоришь «та самая лиса», как будто она тут только одна. Их тут, может, стая. Целая семейка маленьких пушистых садистов.

– Мне ужасно хочется ее увидеть. Хочу ее снять для фильма. Я даже думала купить себе такую, знаешь, инфракрасную камеру, как в «Сельских делах», но постеснялась. Ну и вообще, в этом есть что-то нездоровое, да? Как будто у меня тут система видеонаблюдения.

– Ну, без этой штуковины тебе ее ни за что не увидеть. Это тебе не Лондон. За городом диких животных теперь не встретишь. Разве что в расплющенном виде на обочине. Хочешь, я ее для тебя собью?

– Гетин!

Он снисходительно улыбнулся:

– Да я шучу, а ты что, поверила, cariad? Считаешь меня окончательным дикарем? Ведь этих ублюдков даже есть нельзя.

Олуэн поморщилась и, переведя дух, сказала:

– Ты всегда произносишь «Лондон» так, как будто это что-то нелепое.

– В смысле?

– Ну, с той же интонацией, с какой в редакции Daily Mail наверняка произносят слово «политкорректный».

Гет пожал плечами.

– А ты считаешь, что я способен для смеха убить животное.

– Нет. Ты это сам придумал.

– Так что ты имела в виду под «тогда»?

– Гет, ты же сам знаешь, что я имела в виду.

Он ничего не ответил и спустя минуту, которая по ощущениям длилась дольше, чем на самом деле, отодвинул стул и начал убирать со стола.

Он вытряхивал ракушки из-под мидий в мусорное ведро на кухне. На контрасте с лунным сиянием на веранде здесь все казалось неестественно ярким и четким. Теплый, желтый свет ламп был почти невыносим.

– Может, я их сразу вынесу? Они же, наверное, протухнут.

– Я сама вынесу. Перестань наводить порядок.

– Нет, я должен помочь. Я вообще ни хрена не сделал. Кстати, паста была просто супер. Спасибо. – Он поставил кастрюлю обратно на одну из конфорок. Повернулся к плите спиной, привалился к ней и убрал волосы со лба тыльной стороной ладони. – Хотел попросить у тебя прощения, знаешь. Ну, по поводу того. Того, как тогда получилось.

– Гет…

– Нет, серьезно. Я повел себя как мудак. Просто… – Он посмотрел мимо нее в открытое окно над мойкой. – Просто не смог, понимаешь?

– Слушай, столько лет прошло. Я уже и забыла, – соврала она.

– А я не забыл.

Пока они были на веранде, музыкальная подборка, всеми забытая, продолжала играть сама по себе. Теперь началась новая песня: печальный синтезатор, стук перекрестной палочки по ободу малого барабана, гитарный рифф, который всегда напоминал ей звук поезда, а точнее товарняка, который мчится вперед по бескрайнему американскому простору, под бескрайним американским небом.

– Знаешь, я всегда слушал эту вещь по дороге из города в деревню. Мне казалось, что она про нас с тобой.

Олуэн улыбнулась.

– А-а-а, какая пошлость!

Она не стала ему говорить, но эта песня, пусть и ужасно избитая, ее тоже всякий раз волновала до глубины души.

– Ну, это сексуальная песня.

– Это очень сексуальная песня, – согласилась она.

Гет впервые с тех пор, как извинился, посмотрел ей прямо в глаза, и она почувствовала, как резко вошел в нее воздух на вдохе, как он распространился по всему телу. Гет отделился от плиты. Направил Олуэн спиной вперед к кухонной столешнице, и куда опаснее, чем его вновь обретенная физическая доступность (левая ладонь на бедре у Олуэн, движения в такт медленному биту песни, жесткий шов джинсов врезался ей в кожу, когда он, легко толкнувшись коленом, раздвинул ей ноги), был его взгляд – прямой, неподвижный, ясный и понятный. Он обхватил ее лицо ладонью.

– Как думаешь, еще раз что-то изменит?

Он вдавил подушечку большого пальца ей в щеку.

Она подумала: а ведь как это верно – грех уже совершен. С точки зрения морали это будет совершенно нейтральный поступок.

2017

С тех пор он стал приезжать каждый день ближе к вечеру – после того, как заканчивал работу в Брин Хендре. В первый раз они едва перекинулись несколькими фразами. Она писала, сидя за маленьким столиком на веранде, и услышала у подъездной дороги мотор, напористый и грубый – ни с одним другим не спутаешь. Олуэн старалась всем своим видом – позой, выражением лица – изображать безразличие, но на самом деле тело ее натянулось, как тетива, в предвкушении. Она услышала, как Гет окликнул ее по имени (даже звук его голоса возбуждал ее), и пошла к ступенькам, спускающимся к дорожке, – будто его появление было для нее сюрпризом. Он преодолел ступеньки в три широких шага (как будто вальс, подумала она) и тут же крепко сжал ее в объятиях.

– Я постоянно думаю о том, что тогда произошло, – сказал он, и обоим стало понятно, что это произойдет опять.

* * *

Она завела привычку звонить Джеймсу сразу, как только оставалась одна. Он каждый раз говорил что-нибудь вроде: «У меня в пять разговор с Франкфуртом, давай попозже поболтаем?» – но ей просто хотелось услышать его голос. Просто хотелось напомнить себе, что он по-прежнему здесь, что ничего не изменилось, что она не стерла свою реальную жизнь, что все происходящее – нереальный и приятный сон. Все происходящее – временно.

* * *

– Можно я тебя как-нибудь сниму?

– Ты прикалываешься?

Гет ухватился за край причала, подтянулся и выбрался из озера, отражая лучи заходящего солнца. Влажные волосы облепили голову. Снова был понедельник, значит, это длилось уже больше недели. Днем в субботу он вызвался построить жаровню для барбекю, и Олуэн наблюдала за ним из шезлонга, притворяясь, будто читает газету, и предаваясь абсурдной фантазии на семейную тему. Она запекала на гриле форель. В воздухе пахло дымом, сосновой хвоей, чесноком и фенхелем. Гетин, обвязав талию полотенцем, подскочил к ней.

– Зачем тебе понадобилось меня снимать?

Он поцеловал ее в шею, и это по-прежнему было для нее ужасно непривычно, и его поцелуи отдавались в кончиках пальцев, в подушечках ног.

– Я же тебе говорила: я собираю что-то вроде мудборда из визуальных идей для нового проекта.

– А какое я имею отношение к твоему новому проекту?

– Никакого, – соврала она.

– Я думал, фильм будет про какого-то типа, который залезает на Кадер-Идрис и проводит там ночь.

– Так и есть.

– А ты уже решила, он спускается оттуда безумцем или поэтом?

– Это строжайший секрет.

Он поднял ее руку над головой, пробежался губами по бицепсу.

– Лично я никогда туда не полез бы.

– Почему?

– Ну, во-первых, там можно отморозить себе яйца. – Он обхватил ее бедра. – А во-вторых, я, типа, суеверен.

– Ты суеверен? Ведь ты же считал, что все эти сказки – полный бред!

– Ну да. Но тут ведь как. Мне в последнее время не слишком везет. Так чего зря напрашиваться на неприятности, если в этом нет необходимости? – Он подхватил горсть чипсов из миски, стоящей рядом с жаровней. – М-м-м. Элитные чипсы. Ну а вообще, зачем тебе меня снимать? Для этого твоего мудборда.

Она не думала, что он станет задавать так много вопросов. Обычно людям нравится, когда их снимают.

– Просто чтобы сохранить твой голос. Твои выражения. Может, ты мог бы чего-нибудь наговорить – про свою жизнь, про город. Чтобы у меня был пример того, как этот парень должен разговаривать.

– То есть я для тебя что-то вроде животного в зоопарке, да?

Она почувствовала напряжение в плечах. Гет выпустил ее из объятий и отошел к столу. Сел и начал скручивать сигарету.

– И что же, ты мне за это заплатишь?

– Да, конечно. Ясное дело, мне бы и в голову не пришло просить тебя сделать это бесплатно. Обязательно заплачу.

Тут она заметила, что он смотрит на нее с усмешкой.

– Да я прикалываюсь. – Он засыпал еще одну пригоршню элитных чипсов себе в рот. – Но имей в виду, я стесняюсь камеры.

* * *

Джеймс присылал сообщения с расписанием поездов, писал, как сильно он по ней скучает. Скинул ссылку на песню «My Old Man»[74] и сказал, что кровать у них дома – слишком широкая и сковородка в самом деле чересчур большая.

* * *

Несколько раз случалось так, что тонкая пелена, разделявшая две реальности, прорывалась. Олуэн показывала Гету что-то в своем телефоне, и вдруг устройство начинало сотрясаться у нее в ладони, охваченное звонком Джеймса. Она блокировала экран, и Гет говорил (и в голосе появлялось что-то жесткое и чужое): «Если хочешь, можешь ответить. Думаешь, я с замужними никогда не встречался?» Иногда он подолгу молчал, и Олуэн страшно злилась на него за то, что весь груз разговора он вешает на нее. Иногда он вдруг необъяснимо замыкался в себе – и тогда это совсем не было похоже на времена их юности. Олуэн старалась не думать об этом слишком много (она старалась вообще ни о чем не думать слишком много), но молчание с каждым разом становилось все тяжелее. Все продолжительнее. Как-то ясным вечером они гуляли, она рассказывала смешную историю, а Гет никак не реагировал, и поэтому рассказывать было довольно мучительно. Вдруг он остановился перед деревом.

– Этот ясень надо срубить.

Олуэн не то чтобы замечала это дерево раньше, но сейчас ей вдруг стало его жаль.

– Вот этот? Почему? Он такой большой и, наверное, суперстарый?

Гет пожал плечами:

– Ага. Но судя по всему, поражен болезнью, называется суховершинность. Тебе надо от него избавиться, пока болезнь не распространилась.

Олуэн не знала, что такое суховершинность, но звучало неприятно.

– Она может распространиться? И это опасно?

– Не беспокойся, любовь моя, ты ее точно не подхватишь.

– Почему ты так думаешь?

– Ну, начать с того, что ты – существо другого вида.

– Смешно.

Он указал на верхние ветви.

– Вот, посмотри туда. Листьев совсем нет. – Он подтянул к ней одну из нижних веток. – А на эти посмотри. Тут внизу еще много листьев, но они все постепенно коричневеют. Это такая разновидность грибка.

Олуэн поморщилась. В слове «грибок» было что-то физически отталкивающее. У нее возникло ощущение, будто Гет дотрагивается до чего-то заразного. Дерево с его лысеющей кроной и голое белое небо над ним вдруг резко перестали быть чем-то непримечательным и безобидным и обрели зловещую значительность, и Олуэн подумала: интересно, сколько еще деревьев – бархатных синих силуэтов, которые сейчас, после заката, размыты и кажутся нереальными, – заражено, сколько яда успело проникнуть в корневые системы, в почву, в темные подземные ходы, куда она не умела заглянуть?

– Ты можешь это сделать?

– Могу, конечно. Без проблем. Сделаю на выходных.

Морщинки у его глаз стали глубже, и Олуэн поняла, что эта мысль доставляет ему удовольствие.

– Мы тебе, конечно же, заплатим, – сказала она и тут же пожалела о множественной форме.

Гет по-прежнему не сводил глаз с тонкой и податливой юной веточки, которую держал в руке. Он пощупал умирающие листья, потер большим пальцем по гладкой новенькой ветке. Кивнул.

– Хорошо. Спасибо.

* * *

Олуэн не умела хранить секреты и примерно через неделю после того, как ей пришлось отказаться от Миранды в роли доверенного лица, она позвонила Тони и провисела на телефоне сорок пять минут, почти проговорившись. Тони был более надежным вариантом. Он не был замужем за лучшим другом Джеймса, с которым они еще в детский сад ходили вместе. Тони вообще не одобрял ни Джеймса, ни тем более моногамию: «Plutôt mourir»[75], – сказал он Олуэн в день ее свадьбы. Они долго говорили о фильме. Какое-то время обсуждали приятельницу общих знакомых, которая только что заключила шестизначный договор на публикацию романа: Тони роман читал и презрительно отзывался о нем как о «косплее рабочего класса».

– Это потому, что она ирландка, – говорил он. – Люди думают, что она из рабочего класса, но это не так, просто она ирландка!

Олуэн представляла себе, как выразит словами то, что с ней происходит. «Я встретила свою первую любовь, и мы опять трахаемся». «Я минимум пять раз в неделю сплю с парнем, в которого была влюблена в юности». «Я начинаю влюбляться в Гетина». Нет, это не влюбленность. Секс и влюбленность – не одно и то же.

– Она училась в частной школе, клянусь.

Тони все говорил, и Олуэн поняла, что не хочет ему ничего рассказывать, не хочет все опошлять, – а еще она поняла, что подобные сомнения вряд ли возникли бы в отношении человека, с которым просто спишь, поэтому она сказала себе, что молчит о происходящем просто из чувства самосохранения. Она сказала себе, сказала себе, сказала себе.

* * *

– Снимай платье, – сказал Гет.

Она засмеялась:

– Что-что?

– Снимай платье.

Его голос звучал бесцветно, и сам Гет был не похож на себя. Олуэн почувствовала, как тело отзывается на его слова. Слова были горячей жидкостью, покрывающей ее кожу. Она расстегнула пуговицы, одну за другой, повела плечами, сбрасывая платье.

– Иди к кровати. Опускайся на пол, на колени. Ну, давай. И закрой глаза.

Она услышала, как он подошел сзади. Услышала, как расстегнул молнию на джинсах. Он прижался к ней всем телом и обхватил рукой ее горло.

– Нам не следует этого делать, правда?

Она согласилась – да, не следует.

– Но тебе это нравится, да? Ты этого хочешь?

– А-га.

Он сжал ее горло чуть сильнее.

– Ты что? – проговорила она.

– Я так хочу.

Он скользнул ладонью назад, к затылку и сжал в кулаке ее волосы.

– Я делаю тебе больно?

– Немножко, – едва слышно прошептала она.

– Хочешь, чтобы я остановился?

– Не останавливайся.

Он положил руку ей на талию, сначала сбоку, потом скользнул вперед, к животу, и ниже – между ног.

– Черт, как ты намокла, – выдохнул он.

Он разжал руку, сжимавшую ее волосы, накрыл ладонью ее лицо, затолкал два пальца в раскрытый рот и издал низкий стон, когда она провела языком вверх-вниз по одному из пальцев: точно так же она делала, когда ему отсасывала, – она знала, что ему это нравится. Отдернул руку.

– Скажи, что ты хочешь меня больше.

– Больше?

– Больше, чем его.

Это ведь была игра, поэтому она сказала, что хочет его больше всех. Больше, чем кого-либо.

– Я хочу тебя больше, – сказала она.

* * *

– Сейчас лучше, чем было раньше, скажи?

– Надеюсь, – отозвалась она, упираясь подбородком ему в грудь. – Хотелось бы думать, что за эти годы я чему-нибудь да научилась.

– О да, научилась.

Она шлепнула его.

– Что? Я вообще-то и раньше не жаловался!

Она расплылась в улыбке. Казалось, все ее тело целиком состоит из эндорфинов; это наверняка было хорошим признаком, потому что доказывало: происходит нечто физическое, химическое, контролируемое.

Они пошли на кухню.

– В холодильнике пиво, – крикнула она, пока сама пошла выбирать пластинку. – А в буфете есть виски и джин.

Она не стала заморачиваться перечислением всего остального, что у них было, назвала только те вещи, которых, как она думала, ему может захотеться. На днях, когда она налила Гету порцию хвойного о-де-ви[76], который Джеймс привез из недавней поездки в Торонто, он рассмеялся ей в лицо.

Она листала стопку пластинок. Она ставила винил вместо плейлистов в Spotify, когда чувствовала, что момент требует особой торжественности. Ей хотелось выбрать что-нибудь такое, что продемонстрирует ему, насколько она стала искушенной, насколько взрослой. В идеале хорошо бы найти что-то, чего он наверняка не знает.

– Тебе нравится Элис Колтрейн? – крикнула она. – Или, может, Каэтану Велозу?

Он не ответил ни на то, ни на другое, поэтому Олуэн выбрала совершенно третье – поставила The Smiths, чтобы напомнить Гету о том времени, когда они были юными, и о том лете, когда он переписал у кого-то этот альбом на кассету и заставлял Олуэн слушать ее на бесконечном повторе, когда они катались на его стареньком «Фиате». Открывающие такты «Reel Around the Fountain»[77] тоже не вызвали у него никакой реакции, и, когда она подняла взгляд от вертушки, Гет стоял перед холодильником в явном оцепенении. Дверца была закрыта.

– Что ты там увидел? – спросила она.

Она подошла к нему сзади и обняла за талию. Гет смотрел на открытку с Вестминстерским мостом.

* * *

Цапля сидела на противоположном берегу озера. Небо в начале вечера было того же жемчужно-серого оттенка, что и ее оперение, и лучилось закатом. Они сидели на веранде, захватив с собой бутылку скотча. Озеро было неподвижным и непрозрачным, в лесу – тишина, лишь изредка хрустяще шелестела листва. Гет щелкнул зажигалкой – и щелчок посреди этого покоя прозвучал точно взрыв.

– И другие были?

– Другие что? Открытки?

– Что угодно, – сказал он, и слова сморщинились вокруг сигареты, зажатой у него между губ. Он выдул облако дыма и глотнул виски. – Больше ничего странного не происходило? С тех пор, как ты сюда приехала.

Олуэн ломала голову, стоит ли рассказать ему про пивные бутылки и пепельницу, и решила, что стоит, потому что ей хочется увидеть, как он отреагирует, проверить его.

– Было кое-что, – сказала она. – Но это так, ерунда.

– Что именно?

Виски обожгло заднюю стенку горла, и она сказала:

– Пару недель назад мне ночью не спалось, и я вбила себе в голову, что тут кто-то был.

– В доме?

– Нет. Не совсем. Ну, типа, прямо рядом с домом, вот тут.

У него непроизвольно раскрылся рот.

– Но потом я решила, что, наверное, мне это приснилось. И когда я проснулась, все было в порядке, как обычно.

– Ага. И все?

– Не совсем. Потом…

– Потом – что?

– Потом я утром вышла на веранду, и вон там на столе стояло две пустых бутылки из-под Stella.

– Чего?!

– Да, это было жутковато.

– Они точно были не твои?

– Конечно, не мои. Уж, наверное, я бы запомнила?!

Он закрыл глаза. Выругался. Откинулся на шезлонге.

– И ты никому не рассказала?

Олуэн на одну внезапную, предательскую секунду подумала: а не подозрительно ли то, что его так беспокоит, рассказала ли она об этом кому-нибудь?

– Честно говоря, – произнесла она, – я как бы подумала, что это был ты.

Его глаза резко распахнулись обратно.

– Ты смеешься?

– Нет.

– То есть ты серьезно? Черт, ты серьезно. То есть ты меня считаешь вот настолько гребаным отморозком, да? Я у тебя в голове типа извращенец? Господи. Охренеть, Олуэн. Твое здоровье. – Он опрокинул остатки виски и налил себе еще на два пальца. Руки у него дрожали.

– Ну слушай. Ты не обижайся, но кто еще это мог быть?

Он залпом выпил и эту порцию. Снова покачал головой.

– Iesu mawr, – прошипел между зубов. – Вот уж спасибо, дорогая Олуэн. Теперь хоть буду знать, за какого конченого извращенца ты меня держишь.

– Слушай, ну ведь кроме тебя тут меня вообще больше никто не знает.

Он фыркнул.

– Ну да. Как будто в этом дело. Поверь, душа моя, тут нет ничего личного. Им совсем необязательно тебя знать. Дело вообще не в тебе. Тут вокруг куча людей, которых серьезно напрягает то, что это место купил кто-то вроде тебя. Купил – и даже по-настоящему здесь не живет.

– Кто-то вроде меня?

– Ага. Кто-то вроде тебя.

Ей показалось, будто он наклонился и впечатал ей звонкую пощечину.

– Ясно. Отлично. Буду знать. Спасибо.

На противоположном берегу цапля расправила крылья и взлетела. У Олуэн защипало в носу, и она, к своему ужасу, почувствовала, что вот-вот расплачется. Гет вздохнул. Немного помолчав, сказал:

– Понимаешь, ситуация непростая. Вот попробуй прокатись до полуострова Ллин, там каждый второй дом – чье-то загородное жилье. И даже больше, чем каждый второй. Местные вообще больше не могут себе позволить там жить.

– Но ведь этот дом местные все равно никогда не могли себе позволить.

Он посмотрел на нее с изумлением.

– К тому же мы не на полуострове Ллин. Сюда никто в отпуск не приезжает, – заявила она невозмутимо.

– Ага. Но я так понимаю, этого мужика явно напрягает ситуация в целом и он срывается лично на тебе.

– Откуда ты знаешь, что это мужик?

Гет стукнул ладонью по столу.

– Да еж твою мать, Олуэн. Ниоткуда я это не знаю, понятно?! Просто, по-моему, это как-то больше похоже на то, что стал бы делать мужик, нет?

Она закатила глаза.

– Ты мне не доверяешь, да? – рявкнул он.

В наступившей тишине слышно было, как в листве беспрерывно дышит ветер.

– Ты ведь сам хотел тут жить…

Он затушил сигарету. Улыбнулся. Покачал головой. Миновала еще одна вечность тишины, и он поднялся.

– Думаю, мне сегодня лучше к себе поехать.

– Давай.

Он подождал еще несколько секунд, пока в воздухе между ними что-то потрескивало – как костер, плюющийся угольками.

– Ну ладно, увидимся, – сказал он и ушел.

* * *

Следующие 24 часа она с маниакальным упорством снова и снова проверяла телефон. Миранда присылала ей мемы о Терезе Мэй. В групповом чате, который Олуэн все забывала переключить на беззвучный режим, уточняли подробности предстоящего новоселья в Уолтамстоу. В другом чате ее брат обвинял родителей в том, что они «бумеры-центристы». Время от времени она позволяла себе раскрыть переписку с Гетином и загадывала, что если он тоже окажется в сети, то это будет знак и она отправит ему оливковую ветвь. Такое случалось несколько раз, и ее палец опять и опять зависал над клавиатурой, но она так и не решилась это сделать. Проснувшись в одиночестве уже во второе утро подряд, она обнаружила в телефоне четыре сообщения, доставленные, пока она спала, но все они оказались от Джеймса. Она почувствовала себя виноватой из-за охватившего ее разочарования.

Я так по тебе соскучился

Я так тебя хочу

Слава Богу, что этот день наконец приближается

Умираю, как хочу поскорее тебя увидеть

Потому что подошел конец месяца. Потому что Джеймс приезжает вечером в этот четверг. Олуэн уронила телефон обратно на прикроватный столик, легла на спину и уставилась в потолок. Она сказала себе, что молчание Гета – это просто прекрасно.

2017

Приезд Джеймса принес Олуэн такое облегчение и так ее успокоил, что она рассказала ему про Гета. Конечно, не все. Сказала, что они снова стали друзьями. Чуть было не сказала, что Гет женат, но тут пришло на помощь чувство самосохранения и она вспомнила, что городок слишком маленький, чтобы поддержать ложь такого уровня. Рассказала ему про ясень – и тут же об этом пожалела, потому что Джеймса это встревожило еще больше, чем ее, и он захотел немедленно позвонить Гету и попросить его приехать и решить проблему как можно скорее.

– У моих дедушки и бабушки в Приходском флигеле все вязы погибли от голландской болезни, – сказал он.

В семье Джеймса домам давали имена и наделяли их человеческими чертами, будто это были некие эксцентричные родственники.

– Болезни деревьев – серьезная штука. А если у него с работой перебои, то мы его с радостью наймем – и он будет благодарен.

Олуэн не получала вестей от Гетина уже больше четырех дней. Она все вспоминала, как он ударил ладонью по столу. Как треснул его голос, когда он прощался. Теперь, когда Джеймс был здесь, она тратила уйму энергии на то, чтобы гнать от себя эти мысли. Когда сознание выходило из-под контроля и принималось воссоздавать какие-то моменты с Гетом, Олуэн усиленно работала и старалась стереть эти картинки при помощи слов: мне так повезло, бесконечно повторяла она у себя в голове. Я так сильно люблю Джеймса.

На следующий вечер после приезда Джеймса они сидели на веранде, и тут Олуэн услышала грузовик. Она приподнялась в шезлонге.

– Здрасте пожалуйста, – сказал Джеймс. – Гости?

Голова Олуэн заработала на удвоенной скорости.

– По звуку похоже на Гета, – сказала она. – Пойду его встречу.

Джеймс зевнул.

– Он бы хоть предупредил. Время ужина. Деревня, что с них взять.

Олуэн уже вставала.

– Ну вот такой он. Без навыков общения.

Она успела перехватить Гета в самом начале дорожки, ведущей к дому. На нем была чистая белая футболка и пара Levi's. Подойдя ближе, Олуэн ощутила запах туалетной воды и синтетической мяты зубной пасты, и мысль о том, что он так постарался, пронзила ее приступом боли.

– Джеймс тут, – тихо сказала она.

– Я видел машину.

Она посмотрела себе под ноги, произнесла:

– Извини.

Он прищурился, как будто свет слепил глаза.

– Все нормально. Мне вообще не стоило приезжать.

– Пожалуйста, не уходи. Он знает, что это ты. Будет странно, если ты уедешь.

Он рассмеялся. Сжал двумя пальцами переносицу.

– Отлично.

– Пожалуйста, поднимись в дом. Прости, что так вышло.

– Охренительно, конечно.

Джеймс накрывал стол на веранде. Он выкинул вперед руку и схватил ладонь Гетина.

– Добро пожаловать! Нести вам приборы?

Гет запустил обе руки в волосы, зачесал назад. Сфокусировался на точке чуть выше правого уха Джеймса. Лицо как-то неестественно дернулось.

– Спасибо, на меня не надо. Я уже ел. Не парьтесь.

Джеймс одарил обоих радушной улыбкой, продемонстрировав безупречные зубы.

– Ну, скамеечку все равно подтягивайте. Может, выпьете чего-нибудь?

– Не, не буду ничего. За рулем. Я вообще ненадолго, просто, эм-м-м, был тут в деревне, у брата. Подумал, дай заскочу.

– А, да? У него, значит, и поужинали?

– Простите?

– Господи, Джеймс, ну чего ты докопался до человека!

Лицо Джеймса выразило удивление.

– Я разве докопался? В общем, Гетин, прошу вас, садитесь. Я на кухню – ну так что, может, все-таки бутылочку пива?

Гет согласился нижней половиной лица. Когда Джеймс ушел в дом, он пробормотал:

– Вообще-то, да, выпить не помешает.

Олуэн закрыла глаза.

– Он похож на Джеймса Бонда.

Она ничего не ответила.

– Ты его любишь?

– Гетин.

– Ну, это было бы неудивительно. Выглядит как кинозвезда. Шикарный засранец с идеальными…

– Гет.

– Да к тому же, небось, богат, да? Сразу видно. Высший класс. Как будто сошел с рекламы часов.

Появился Джеймс с тремя бутылками Stella (эту упаковку из шести штук Олуэн в начале недели купила для Гетина) и принялся открывать их зубами.

– Что ты делаешь?! – воскликнула она.

– Открывалку не нашел.

Олуэн поежилась. Она прекрасно знала, что открывалка для бутылок лежит на кухонной столешнице, рядом с плитой, на которой Джеймс только что готовил. Он протянул одну бутылку ей, другую – Гету. Улыбнулся.

– Твое здоровье, дружище!

Гет кивнул.

Джеймс снова уселся и завел очаровательную светскую беседу, – Олуэн была благодарна ему за умение вести разговор, хотя каждое следующее его слово и могло таить в себе угрозу. Ей хотелось пойти на кухню, разложить по тарелкам еду, но казалось, что оставлять их двоих наедине – еще опаснее. Гет отвечал односложно, и Олуэн знала, что Джеймс сочтет его грубияном. Джеймс играл «человека из народа»: широко раскинул ноги, всех называл «дружище» – даже «ребят», с которыми играет в мини-футбол. А Гет болеет за футбик? За какую команду? Он – за ливерпульцев? Джеймс-то сам за Манчестер – он обожал хвастаться этим фактом, и Олуэн находила это немного абсурдным, учитывая, что его любовь к команде «Манчестер Сити» происходила от одного-единственного, обожаемого и часто упоминаемого, добившегося всего своими силами северного дедушки. Про трансферное окно и пенальти Джеймс говорил с той же легкостью и изяществом, с какими рассказывал об экономических моделях, теневом кабинете и вызвавшем бурные споры павильоне на Венецианской биеннале. Олуэн всегда впечатляла эта способность Джеймса – легкость, с которой он перемещался между сферами. И обычно он не казался ей при этом таким невыносимо самодовольным занудой.

– Итак, Ол рассказала мне о проблеме с ясенем, – сказал он наконец, когда осознал, что игра миллионов – не лучшая тема для разговора.

Гет склонил голову набок.

– Ха. Да.

– Я так понял, ты сможешь его удалить?

Олуэн не знала: Гетин действительно поморщился или она просто настолько хорошо изучила его тело, что могла считать его дискомфорт, даже когда Гет старался не выдать своих истинных чувств.

– Могу попробовать, – сказал он.

Джеймс просиял.

– Великолепно, – сказал он. Он начал говорить «великолепно» несколько лет назад ради шутки, в качестве пародии на собственный социальный класс. Но сейчас это прозвучало совершенно аутентично. – Вообще я хотел бы как-нибудь с тобой сесть и кое-что обсудить. Я в последнее время много думаю про наш лес. И понимаю, что, ну, я же про деревья ни хрена не знаю. – Это было не совсем так. У Джеймса имелись поверхностные знания почти обо всем на свете. Не было такого предмета, о котором он бы не знал совсем ничего. – И потом будут периоды, когда мы не сможем сюда выбираться, и вот я подумал – конечно, мы сядем и все это как следует обсудим, я запишу твой номер, поболтаем, – но так вот я подумал, может, тебе было бы интересно взять на себя заботу о нашем лесе?

Олуэн увидела, как на долю секунды дернулся, едва заметно, крошечный мускул в челюсти Гета, – интересно, заметил ли это и Джеймс тоже. Глаза у Гета были широко распахнуты. Он поставил пустую бутылку на стол, вытер ладони о джинсы. Выразительно посмотрел на часы.

– Ага, давай когда-нибудь обсудим, – сказал он. Встал.

И, прежде чем уйти, сказал Олуэн:

– Ну, хорошего тебе завтра дня?

Она была тронута, что он помнит о ее дне рождения.

– Такой гордый, да? – заметил Джеймс позже, когда точил ножи для разделки жареной курицы.

* * *

В утро своего тридцатипятилетия Олуэн проснулась рано – еще не было и половины седьмого. Первое, что бросилось в глаза: Гета нет рядом, но сознание быстро исправило этот факт на другое наблюдение – отсутствие Джеймса в такой ранний час. Олуэн почувствовала, как земля разверзается и она проваливается в ужас: он ушел, потому что узнал. Нашел трусы Гетина или забытый фантик от презерватива под кроватью. Или Гет сам прислал ему сухое и рассудительное сообщение, в котором черным по белому изложил, как последние две недели был занят тем, что трахал его жену. И теперь Джеймс проехал уже половину трассы М1, выпил паршивого кофе на убогой дорожной стоянке в Мидлендс, и руки его стискивают руль так сильно, как будто это живое существо, которое он хочет придушить.

Конечно, ничего такого Джеймс не делал. Он по привычке встал очень рано. Олуэн обнаружила его на веранде: раскрытый ноутбук, рядом на низком столике – кофейник. Он сосредоточенно смотрел в монитор компьютера, а, поприветствовав Олуэн, ничего не сказал о ее дне рождения, и она сразу поняла, что он планирует сюрприз. Джеймс был физически не способен на ложь.

* * *

– О-ХРЕ-НЕТЬ! – прокричала Миранда, возникнув на дорожке, ведущей к дому. – Твою мать! Ну и местечко! Да вам надо деньги за вход брать! Сколько вам платит организация по охране культурного наследия за то, что вы делаете их работу?

На ней были огромные черные сандалии-мартинсы, которые ее щедрый муж называл ортопедическими, и такое количество драгоценностей, что было полное ощущение, будто она наполовину человек, а наполовину – секция перкуссии. Она прошагала через веранду, сжала Олуэн в объятиях и прошептала:

– Он знает про дровосека?

– Господи, нет, конечно.

К ним присоединились муж Миранды Фредди и Аша с Тони – оставшаяся половина их старой университетской компании. Джеймс явился последним, обвешанный распухшими тряпичными сумками с продуктами, смущенный и явно довольный собой. Олуэн обвила его шею руками и изобразила удивление.

– Какой классный сюрприз! – соврала она, и он расплылся в улыбке, растрогав ее чуть ли не до слез и напомнив, что она спасена, что это – ее жизнь (ее прекрасная жизнь!) и что она больше никогда не увидит Гетина. Мысль об этом была утешительна, и Олуэн сознательно ухватилась за нее, представляя себе, что это – нечто осязаемое вроде гладкого камешка, согретого солнечным светом на пляже, нечто такое, что она может удержать в руке. Она показала друзьям дом, распределила между ними спальни. Все были, как и следовало ожидать, впечатлены. Все захотели купаться, кроме Тони – порождения городской среды, убежденного в том, что озеро кишмя кишит пиявками.

– Со своей черной желчью я как-нибудь сам справлюсь, спасибо, – протянул он. – Но, возможно, решусь на встречу с пиявками, если моя следующая девушка заразит меня сифилисом.

Миранда настояла на купании голышом и покачивалась на поверхности озера, лежа на спине, как мертвая муза прерафаэлита. Джеймс и Фредди устроили из купания заплыв на скорость, и Аша, которая едва выносила Джеймса, а Миранде так и не простила того, что она вышла за Фредди, сказала:

– Кто бы мог подумать, что Патрик Бейтман[78] так классно плавает баттерфляем.

Мужчины, подтянувшись на досках причала, выбрались из озера и присоединились к Тони, который лежал на жарком солнце и курил.

– Пытаюсь как-то противостоять такому количеству свежего воздуха.

– Дай затянуться, – попросила Олуэн.

– Слушай, теперь-то ты, наверное, уже можешь позволить себе собственные? – Он обвел рукой озеро и дом – и все же протянул Олуэн свою самокрутку. Его осуждающий взгляд упал на Миранду, он театрально вздохнул. – Честно говоря, я страшно разочарован тем, с какой страстью вы все предаетесь этому модному помешательству под названием «купание в естественных водоемах». У вас чересчур рьяный вид. Слишком такой, знаете, «самодовольный аспирант с холщовой сумкой через плечо, прижимающий к груди London Review of Books[79] и постоянно использующий слово "радикальный"».

Аша хихикнула.

– «Радикальное ниспровержение гетеропатриархальных представлений о менструации».

– «Радикальная переоценка продуктов питания рабочего класса – бурбонское печенье как средство свержения буржуазии».

– «Радикальная шопинг-терапия: поддайся капитализму радикально».

– Разве не так называется последняя пьеса Миранды?

Тони фыркнул.

Олуэн заметила:

– Вы ничуть не лучше, чем онанисты у Дамского пруда в Хэмпстеде. Это никакое не «купание в естественных водоемах». Это просто купание. Я все свое детство этим занималась.

– О Боже, Аш, начинается. Приготовьтесь слушать про ее деревенское детство. В вашем автофургоне хотя бы электричество было?

Олуэн шлепнула его.

Аша сказала:

– Сегодня мы наконец-то узнаем, как все было на самом деле.

Олуэн посмотрела на нее, нахмурившись.

– Ты о чем?

– Ну, узнаем от Гарета. Когда он приедет.

– Гарет?

Тони выразительно мотал головой.

– Ну, ваш почетный гость!

– Да что за хрень ты несешь?! Какой еще почетный гость?

– Всего лишь тот парень, в которого ты была безумно влюблена, пока на последнем курсе не встретила Жуана.

– О господи, Жуан! – воскликнул Тони. – Как я мог забыть о Жуане – воплощении образа горячего латиноса!

– Вы помните, какая у него была шляпа?

– Да я уверена, это он изобрел шляпу Индианы Джонса!

– Я, конечно, наслаждаюсь этим экскурсом в галерею моих любовных разочарований прошлого, но все-таки мне хочется узнать, о чем вы оба говорите.

– Аш, я так понимаю, Гэвин должен был стать сюрпризом, – проговорил Тони сквозь стиснутые зубы.

– Черт, – прошептала она. – Притворись, как будто я ничего не говорила. А я ведь правда ничего не говорила. Тони, дай-ка мне свой телефон. Давайте попробуем найти Жуана – посмотрим, чем он теперь занимается. Довелось ли ему написать что-нибудь еще такое же длинное и мучительное, как «Классики»?

– Перестаньте уклоняться от темы!

– Не волнуйся, все скоро само откроется, – Тони принялся тыкать в экран телефона. – Наверное, Жуан слишком крут для соцсетей, как думаете?

– Да ну, ерунда. Он очень раскручивал собственный бренд. Как там была его фамилия, Ол?

– Вы о Гетине говорите, да? Джеймс что, пригласил Гетина?

Они старательно ее игнорировали.

– Вот этот похож на нашего Жуана? – спросил Тони и сунул телефон в лицо Аше.

Джеймс безупречным кролем на груди прорезал блестящую, будто тафта, гладь воды. Вынырнул: черные волосы намокли, зубы на фоне загорелой кожи – белее, чем когда-либо.

– Время шампанского?

Когда все выбрались из воды, когда он поставил на стол семь бокалов и посмотрел на часы, Олуэн поняла, что не ошиблась. Спустя пять бесконечных минут с дороги донесся звук мотора грузовика.

На нем была уродливая рубашка на пуговицах, а в руках – букет хризантем из супермаркета, который Олуэн увидела глазами Миранды. Джеймс, генетически созданный для того, чтобы внушать гостям ощущение, что им здесь рады, вскочил на ноги, едва Гет показался на ступеньках веранды.

– Гет, дружище! – Джеймс панибратски хлопнул его по спине, и Олуэн почувствовала, как лицо ее судорожно растянулось в деланую удивленную улыбку. – Спасибо, что пришел!

Она пошла им навстречу, и Гет, не поднимая глаз от деревянных досок пола, вручил ей цветы. Они совсем не пахли. Целлофан захрустел у нее в руках. Забирая букет, Олуэн заметила у Гета на запястье кожаные браслеты и уже представляла себе, с каким удовольствием ее друзья будут над этим посмеиваться. Ей оставалось только ломать голову, какого черта он вообще согласился прийти.

– Penblwydd Hapus[80], – сказал он, глядя под ноги. – Извини, они так себе, хреновые. Выбор был не очень.

– Они очень синие! – выкрикнула Миранда, и Олуэн догадалась, что это была такая неуклюжая попытка проявить доброту. – Я не знала, что этот сорт бывает синим!

– Не бывает, – сказала Олуэн. – Их красят. От них вода синеет.

Гет наконец встретился с ней глазами. Она давала ему понять, что помнит. Когда-то он таскал их ей из супермаркета, и она расставляла букеты в пивных стаканах на подоконнике в своей комнате и смотрела, как вода становится фиолетовой.

– Спасибо, – сказала она.

– Мне нравятся! – сказал Тони. – Чумовой китч. Фасбиндер[81] одобряет.

* * *

Из кухни доносилась музыка. Стол ломился. Тарелки, бокалы и столовые приборы выглядели старыми и внушительными. Было похоже на кадр из фильма о представителях творческой буржуазии на отдыхе или мизансцену какой-нибудь пьесы. Все было будто нарочно срежиссировано. Рубашка Джеймса расстегнулась и развевалась на ветру. Тони надел круглые черные очки от солнца в серебряной оправе и сидел с голым торсом, опустив голову Аше на плечо, – та скручивала сигарету. Даже пепельницы выглядели живописно, тщательно расставленные и выгодно освещенные. Все были явно расслаблены, за исключением Гетина и Олуэн, которые сидели с прямыми спинами, как будто пришли на собеседование по работе, что в случае с Гетином было почти правдой – с учетом того, какой допрос ему устроили.

– Так почему же ты не захотел работать на ферме у дяди, вместе с братом? – спросила Миранда, вдавив подбородок в подставленную раскрытую ладонь и наклонившись поближе, чтобы выразить степень своей заинтересованности внутренним миром Гетина.

Он скривился.

– Я никогда особо фермерством не увлекался, если честно. А тут надо прямо охренительно все это любить. В общем, типа, не мое это.

Миранда восторженно закивала.

– Серьезно? И что же, ты не чувствовал, как там это… тяги к земле?

Гет в ответ только наморщил лоб.

Фредди сказал:

– У меня есть такая постыдная фантазия – бросить все к чертовой матери и завести ферму. Я вырос в Сомерсете. У моих дедушки и бабушки была ферма.

– Твои бабушка и дедушка не были фермерами. Просто так уж вышло, что они владели половиной всей западной части Англии.

Фредди проигнорировал примечание жены.

– Может, даже в Уэльсе, – мечтательно протянул он.

Тони фыркнул.

– На твоем месте здесь я не стал бы разбивать лагерь, Патрик.

Фредди никогда не задавался вопросом, почему Аша и Тони зовут его Патриком.

– Почему?

– Ты англичанин. Англичан все ненавидят.

– Ну, это типа… ирландцы. И шотландцы. И все, кого мы колонизировали. Но Уэльс-то?

– Все ненавидят англичан, – подтвердила Олуэн, надеясь, что до подробностей дело не дойдет.

– Гетин, ты ненавидишь англичан?

Когда молчание затянулось настолько, что всем стало тревожно и неуютно, Гет наконец сказал:

– Я никого не ненавижу, пока не познакомлюсь с ним лично.

Аша пробежалась языком вдоль края бумажки Rizla и, запечатывая самокрутку большими пальцами, сказала:

– Мне, конечно, доставляет удовольствие смотреть, как англичане сортируют бывшие колонии по принципу, от кого больше проку… Да кого я обманываю, никакого удовольствия мне это не доставляет…

Фредди закатил глаза к небу, и Миранда устремила на него суровый взгляд.

– …может, мы лучше переключимся на то, что всех действительно интересует? Гетин. Какой Олуэн была в детстве? Не обращай внимания на то, что у нее день рождения, говори все как есть!

Гет усмехнулся.

– Ну, она материлась как сапожник. И была очень высокого мнения о себе.

– Горбатого могила исправит, – весело заметил Тони. – А как насчет Марго, она к тебе не пыталась подкатить?

– В смысле? Ее мама?

– Тони! – застонала Олуэн.

– Никогда не забуду, какой она была у тебя на свадьбе. Это, скажу я вам, знойная женщина. Как ее заколотило, когда включили Теренса Трента Д'Арби…

Гетин впервые от души рассмеялся.

– Раз уж ты спросил, она и в самом деле была ко мне неравнодушна.

Олуэн подняла обе ладони, будто пасовала перед заявлением Гета.

– Это правда. Действительно была.

Тони воскликнул:

– О Боже. Так вот почему ты бросил Ол? Чтобы реализовать фантазию в стиле миссис Робинсон[82] с нашей Мардж?

Тут Гетин посмотрел на Олуэн – так, как будто кроме них двоих за столом никого не было. Она покраснела. Если бы в этот момент она взглянула на Джеймса, то, возможно, заметила бы, как на лице его мелькнуло нечто, похожее на догадку. Он поднялся, как можно громче отодвинув стул, и спросил:

– Ну что, не пора ли приступать к еде?

К тому моменту, когда он вынес десерт, все пребывали в вялом состоянии опьянения, и Олуэн тоже расслабилась. Гет вел себя абсолютно нормально. Он пришел не для того, чтобы разрушить ей жизнь. То, что он принял приглашение Джеймса, было странно, но пока она не видела за этим никакого зловещего плана. Джеймс и сам ничего такого не замечал. За исключением Фредди, никто не допускал никаких неловких ляпов, да и вообще, Гетин наверняка уже догадался, что муж Миранды – идиот и не следует по нему мерить остальных. Гет, в свою очередь, тоже не говорил ничего неполиткорректного, что могло бы настроить их против него. Мероприятие шло своим чередом, безо всяких сомнительных и неоднозначных помех. А потом, когда убрали тарелки и золоченые края уходящего дня лишь едва-едва поблескивали в сумерках, Тони спросил:

– Патрик, а верна ли информация моих источников о том, что у тебя имеется кое-что покрепче?

Фредди был пьянее всех остальных – с ним это часто случалось. Он качнулся назад на ножках стула и закинул руки за голову.

– Итак, кто в деле?

– Я, – сказал Тони. – Миранда.

Она пожала плечами.

– Каюсь, виновна. Надо же мне хоть иногда порадоваться своей бездетности.

– Я буду совсем немножко, – сказала Аша.

Джеймс поморщился.

– Я пропущу. Спасибо.

Олуэн посмотрела на Гета.

– За рулем, – сказал он.

– Ну, ты можешь переночевать у нас, если хочешь.

Сама Олуэн участвовать не собиралась, но его взгляд – тяжелый и печальный – заставил ее передумать. Она опять почувствовала, как почва уходит из-под ног. Пожалуй, слегка приободриться ей не повредит.

* * *

Солнце село, лунный свет присыпал хлопьями неподвижную поверхность озера. Миранда рассказывала Гету, чем она «зарабатывает на жизнь».

– Мы сейчас сконцентрированы на партисипативности. Например, в спектакле, который выходит в сентябре, мы заставим аудиторию принимать участие в некоторых постыдных действиях, чтобы они в полной мере осознали свой политический потенциал.

Он прищурил глаза.

– Ага. Ясно.

– Насколько постыдные будут действия? – с надеждой в голосе спросил Тони.

– Вы что же, два брата-магната, тоже намыливаетесь пойти на спектакль? – спросила Аша Джеймса и Фредди. Как малооплачиваемая политическая журналистка на фрилансе, Аша была единственной из них всех, кто и сейчас, в послеуниверситетской жизни, проявлял хоть какую-то осознанную политическую активность. – Готовы включиться в борьбу? – улыбнулась она им через стол.

Миранда захохотала.

– Ой, перестань! Фредди считает, что коктейль Молотова можно заказать в баре, с оливкой.

Фредди протер носовую перегородку кончиком указательного пальца.

– Да идите вы в жопу. Охренеть вообще. Вы себя хоть слышите? Сидите на веранде гребаной модернистской хаты в стиле мечты Барби и трындите о народной революции, а сами даже понятия не имеете, как разговаривать с этим, блин, народом! Партисипативность? Мири, ты что, серьезно думаешь, что Гаву не насрать на партисипативность? Неудивительно, что все они голосуют за тори. Я прав или я прав? – спросил он у Гетина.

Тот отреагировал как ни в чем не бывало. Дружелюбно улыбнулся Фредди и сказал:

– Лично я, скорее, за национальный фронт.

Фредди не был уверен, шутит Гет или нет, и на всякий случай нервно захихикал.

– И знаете – пошло оно все.

Вот сейчас, не чувствуй себя Олуэн настолько химически неуязвимой, она могла бы заприметить слабый огонек опасности.

* * *

Настала полночь, они танцевали, и это было лучше, чем разговаривать, – с тех пор, как Фредди стал таким невозможным занудой. Джеймс ушел спать. Тони и Аша выволокли колонки на веранду. Все были цвета лунного света. Все были прекрасны. Олуэн была прекрасна особенно. Песня эта была прекрасна. Гет любил эту песню, когда они были детьми. Гет обнимал ее. Гет прижимал ее к себе. Они танцевали. Все ее тело мерцало.

– Господи, Ол, ну ты прям вышла на связь с Мардж, – воскликнул Тони, врезаясь в их орбиту. – Маленькая потаскушка.

Она широко улыбнулась ему, и Гетин неуклюже закружил ее в танце.

– Видишь, – сказала она ему. – Я была права, ты все-таки умеешь!

Он снова притянул ее к себе, и на долю секунды она почти отключилась и поцеловала его. Они были одни в целом свете. Все ее тело было под электрическим напряжением, соски затвердели. Он удерживал ее взгляд немного дольше, чем следовало (зрачки – черные и огромные), и она поняла, что все на них смотрят. У ее локтя появилась Миранда и ввернулась в их орбиту. Миранда была хорошей подругой. С ней бывало тяжело, но факт оставался фактом: она была очень, очень хорошей подругой. Миранда начала флиртовать с Гетом с еще большим пылом, чем сама Олуэн, – она прижималась к нему всем телом, чтобы то, что по какой-то там причине происходило между Ол и Гетом, выглядело хотя бы относительно нормальным.

Олуэн отсоединилась от них. Пошла и села на край причала – и сосредоточила всю свою энергию на том, чтобы вдыхать и выдыхать чудесный прохладный воздух, – а через минуту-другую осознала, что за ней наблюдает Фредди. Фредди, может, и был идиотом, но сейчас она поняла, что Фредди – и в этом нет никаких сомнений – все знает.

В кухне в три часа ночи электрически-желтый ламповый свет делал каждую деталь нестерпимо яркой и отчетливой. Действие спиртного заканчивалось, и Олуэн ощущала первое покалывание тревоги. Тони и Аша курили на веранде, а Гетин решил, что ему умнее будет вернуться в город. Она не стала его отговаривать. Фредди склонился над раковиной, наполнял пинтовые стаканы водой и громко настаивал на том, что все должны их выпить. Олуэн видела, как Миранда поставила хризантемы в вазу и пробежалась пальцами по крошечным лепесткам цветов.

– Они очень синие, – хихикнула она.

* * *

Когда Олуэн проснулась – часов в одиннадцать или около того, – дом сиял чистотой. Все остальные, по-видимому, спали, за исключением Джеймса, которого она нигде не могла найти. Снаружи в дом проникал скудный серый свет, и в открытые окна просачивалась туманная прохлада. Голова раскалывалась, и каждую мысль, за какую бы она ни ухватилась, разбивал в щепки образ Фредди, который, навалившись на стол, наблюдал за ней и зловеще ухмыльнулся, когда их взгляды встретились. Олуэн вышла на веранду и позвала Джеймса. Вода сегодня была черной, и одна за другой первые жирные капли дождя начали засыпать пунктиром ее поверхность. Олуэн нашла свой телефон рядом с чайником на столешнице в кухне. От Гетина было шесть сообщений, последнее он прислал в четыре часа утра, а значит, по крайней мере, добрался до дому живым. Начало сообщения, которое появлялось, если оживить экран, выглядело так:

как подумаю о том, что я с тобой сделаю, так сразу…

Экран почернел, и Олуэн опять на него нажала. Она представила себе, как Джеймс выходит утром на кухню, пока все остальные спят. Воображение нарисовало, как он загружает посудомойку, вытирает столы и другие поверхности, повсюду открывает окна, чтобы впустить свежий воздух. Между делом поднимает ее телефон, чтобы посмотреть, который час, включает экран – как сделала она сейчас – и читает слова:

как подумаю о том, что я с тобой сделаю, так сразу…

Она положила телефон обратно на столешницу, ухватилась за ее край – да так и осталась стоять, уверяя себя в том, что, возможно, он ничего не видел, пока голос Тони не сообщил ей о том, что она уже не одна.

– Ну, и кому в этом отеле надо отсосать, чтобы получить чашку кофе?

* * *

Следующий час или около того Олуэн провела как арестант, которого вот-вот приговорят к пожизненному заключению, но он висит между небом и землей в надежде, что этого все-таки не произойдет, – и каждая секунда казалась ей более искусственной, чем предыдущая. Один за другим в кухню подтягивались остальные. Олуэн поджарила яйца и смолола кофе, и все уселись за большой стол, разбирая подробности вечера и тактично обходя стороной подозрение, которое утвердилось в их коллективном сознании.

Наконец, вскоре после полудня, появился Джеймс. Он был в одежде для бега. Кожа блестела от пота и дождя, а ноги по бедра покрывали полосы грязи. Он весь бурлил жизнерадостностью лабрадора. Зная, какое отвращение Джеймс испытывает к семейным сценам, Олуэн не могла определить, насколько эта жизнерадостность подлинная. Она вглядывалась в его лицо, пытаясь обнаружить под видимостью веселья хоть что-нибудь, хотя бы малейшее изменение.

– Господи, как в такое утро можно бегать? – простонала Миранда.

Джеймс улыбнулся. Перегнулся через плечо Олуэн и схватил со стола поджаренный тост. Уселся напротив нее.

– Итак, – сказал он, – что интересного я вчера пропустил?

Пока Олуэн пыталась понять, бесхитростный это вопрос или ловушка, Фредди ответил:

– Ну, начать с того, что твоя обожаемая жена обжималась на танцплощадке с дровосеком.

Джеймс с оглушительным хрустом вгрызся в тост.

– Ты с ним поосторожнее, Ол, – сказал он. – Мне кажется, он до сих пор в тебя влюблен.

2017

День, когда уехал Джеймс, был угольно-темным. Дождь шел плотный, мелкий и злобный. Он как-то оживлял пейзаж, делал его подвижным. Острые стрелы деревьев сквозь стекло выглядели размытыми и напоминали пятна лишайника. А само озеро вибрировало, будто кожа барабана.

Олуэн не подготовилась к дождю, и за то время, которое потребовалось, чтобы добежать до квартиры Гетина от супермаркета, где пришлось бросить машину, она насквозь промокла. Она не заметила ни осуждающих взглядов двух женщин, курящих под пластиковым навесом у кафе, ни машины, которая вильнула, стараясь не окатить Олуэн водой, когда та перебегала дорогу рядом с автозаправкой. Дождь струился по щекам, голым рукам и ногам, но она не замечала и того, что вся мокрая. Гет открыл дверь сразу.

– Господи. Тебя хоть выжимай. Не стой на пороге, заходи.

Целеустремленность, которую Олуэн ощущала с тех пор, как попрощалась с Джеймсом, постепенно утекала – с той же неизбежностью исчезает в сливе кухонной раковины вода.

– Проходи скорее, пойдем на кухню. Я чайник поставлю.

Он шагнул за порог и, положив ладонь на поясницу Олуэн, втолкнул ее в дом. У нее защемило в груди при виде его босой ноги, ступившей на уличный придверный коврик, и от ощущения его руки, которая мягко касалась ее кожи сквозь мокрый хлопок платья. Она прошла за ним в кухню, приказывая себе во что бы то ни стало сохранить решимость.

– Я так понимаю, он уехал? – тихо спросил Гет, опуская чайные пакетики в кружки.

Она кивнула.

Чайник закипел.

– Знаешь, а он, похоже, хороший человек. С учетом всех обстоятельств.

Она обхватила голову руками.

– Хороший.

Гет принес ей чай, но садиться за стол не стал. Оперся локтями о столешницу и уставился в пол.

– Ну что ж, давай, – сказал он наконец.

– Что?

– Говори то, что собиралась сказать.

Она закрыла глаза.

– Говори.

Перед последним слогом что-то в его голосе хрустнуло, и Олуэн почувствовала, как жар разливается по переносице, обжигает горло. Шли секунды, а может, даже минуты, и ей хотелось остаться в каждой из них, чтобы отложить неотвратимость будущего, в котором придется предпринимать какие-то действия.

– Знаешь, – проговорил он после затянувшейся паузы, и было слышно, какого нечеловеческого усилия стоит ему каждый звук: – Мы ведь можем попробовать.

Она не ответила.

– Скажи что-нибудь.

– Я не могу.

– Скажи, почему мы не можем попробовать. – Он вдавил ладони в лоб. – В голове не умещается – неужели ты опять так со мной поступишь?

* * *

Сколько еще раз после этого? Ведь ясное дело, это происходило снова и снова – такие вещи просто так не заканчиваются. В тот же день, на отвратительно-грязном линолеуме кухонного пола. Еще несколько раз на той же неделе, мрачными вечерами после бесконечных резиновых дней, наполненных одним сплошным ожиданием и мыслью, что вот сегодня уж точно – последний раз. Олуэн прочла достаточно книг и посмотрела достаточно фильмов, чтобы знать: после головокружительной эйфории – трансцендентального состояния – неизбежно следует крушение в бездну, убожество, пошлость. Чтобы знать, что чувство вины, подобно кислоте, разъедает даже самые жизнестойкие из всех наивных наваждений.

Но их реальность не была просто приторно-сладкой – в нее нет-нет да и прорывалась абсолютная, чистая радость: день в Англси[83], где море рябит серебром; солнцезащитный лосьон, переливающийся фиолетовым и розовым кварцем на его коже. Порою в воздухе возникало, будто некая дополнительная частица, чувство вины, его кисловатый привкус перехватывал Олуэн горло, но потом желудок скручивало от восторга, и она понимала, что неаккуратно оборванные по краям изображения этого дня впоследствии станут снова и снова к ней возвращаться, вспыхивая точно блики на объективе. Руки Гетина у нее на плечах, на затылке, потом – на ключице, на груди; его слова: «Давай найдем какое-нибудь тихое место». Дюны. Будний день. На побережье почти никого.

– У тебя лицо слегка загорело, – сказал он.

Они сидели в его грузовике в конце подъездной дороги. Вечерний свет был низким и напоминал слиток сияющей бронзы. Олуэн понимала, что пора идти. Кончики пальцев тронули ручку двери. В кабине было отчего-то тесно. Ей казалось, будто он ее касается, хотя обе его руки прочно сжимали руль. Она ощущала его запах. Волоски по всему телу встали дыбом, и она осознавала движение собственной грудной клетки: вверх и вниз с каждым вдохом и выдохом. Она почувствовала твердое прикосновение его взгляда, пробежавшего по всему ее профилю, краем глаза увидела, как он поднимает правую руку, и тут же почувствовала, как эта рука сжимает ее голую ляжку.

– От нескольких минут никому вреда не будет, правда?

Не будет.

* * *

Дождь шел почти всю неделю, и Олуэн принимала это на свой счет: вселенная ее наказывает. Она пыталась замолить грехи работой. Дописала сценарную заявку и стала выдерживать все больше и больше часов, не отвечая на сообщения Гетина, растягивая интервалы между вспышками их переписки. Она пыталась смотреть отснятые видео с ним, но ей виделась в этом агрессия и нарушение личных границ, а кроме того, это прибавило бы к ее чувству вины новый, неясный и скользкий элемент, с которым она не была готова иметь дело. Она вспоминала, как Миранда в самом начале всего этого шутила, что Гет – «муза» Олуэн, и теперь это короткое, плоское и тяжелое слово тоже было осложнено виной, над которой страшно было размышлять.

Дождь все шел, шел и шел, температура резко упала. Джеймс, чьи звонки Олуэн игнорировала (слишком тяжело было слышать его голос), начал присылать ей сообщения с вопросами, планирует ли она приехать домой до путешествия на Сардинию. Она не планировала. Она не планировала вообще ничего. Ее состояние напоминало долгое и тяжелое избавление от зависимости: апатия, тревога, истощение, паранойя.

В один из безрадостных вечеров, после очередного растянутого пустого дня, она сидела на веранде в свитере, плотно укутавшись в одеяло с валлийским узором. Пелена осадков клубилась над озером, зеленая и свежая. Яркость солнца снижалась, свет пульсировал за плотными серыми тучами, но в лесу уже ощущалась темнота. Олуэн смотрела прямо перед собой, ни на что конкретное, была погружена в свои мысли (она думала о Гетине: Неужели ты опять так со мной поступишь?) и сначала даже не увидела лису, которая стояла на берегу у кромки воды, выгнув спину, низко опустив морду и глядя прямо на нее. Когда Олуэн наконец ее заметила, она вздрогнула от неожиданности. И сразу над собой посмеялась: надо же, испугалась животного! Впрочем, ее действительно выбила из колеи неподвижность лисы, ее неподдельная живость и вообще то, что это было существо – с глазами, лапами, зубами, совершенно независимое. В позе лисы, в повороте ее головы ощущалось нечто зловещее. Олуэн оказалась не готова принять тот факт, что она делит окружающее ее пространство с существами, наделенными собственной свободой воли, что она – не одна. Ей хотелось встать и сходить за камерой, но она понимала, что, если сделает это, зверь наверняка опять исчезнет, и к тому же ей казалось, что лиса слишком грандиозное зрелище, чтобы ее вообще снимать; воспользоваться камерой означало бы нарушение границ, осквернение. Олуэн осенило: надо притвориться мертвой. Она сидела настолько тихо, насколько могла, и слушала собственное дыхание. Она заметила, что сердце колотится необычно быстро, она начинает замерзать и предплечья под грубой шерстью свитера покрываются гусиной кожей. Вдруг вспомнилось, что лисы едят гусей – и не просто едят, а превращают процесс их уничтожения в искусство. Будто отвечая на эту ее мысль, лиса сделала шаг вперед, потом еще один и еще. Олуэн выпрямилась в шезлонге. Легкий пушок на руках и сзади на шее встал столбом. Лиса все так же смотрела на нее и двигалась вперед – до тех пор, пока все тело не ушло под воду и над поверхностью не остались лишь мускулистые плечи и голова (с этими ее немигающими настырными глазами). Лиса медленно поплыла в сторону Олуэн.

Олуэн вскочила, отчего шезлонг отлетел и с грохотом проскакал по деревянным доскам веранды. Она вбежала в дом, захлопнула за собой дверь и сразу же отскочила от нее подальше, как будто и дверь тоже была живой. Прижала растопыренную ладонь к груди. Она просто устала. Она плохо спала. У нее всегда было слишком живое воображение. Лисы не умеют плавать.

Конечно, с утра Олуэн почувствовала себя ужасно глупо. Приподнявшись в постели, набрала в поисковике «Лисы умеют плавать?». Оказалось, умеют, но делают это очень редко, и, когда Олуэн посмотрела несколько видео, лисы там были нереально хорошенькими, в них не было ничего сверхъестественного и зловещего. Ей все это приснилось. Просто она устала. И к тому же, напомнила себе Олуэн, эта лиса – ее хорошая знакомая, они друзья. Легко было рассуждать здраво с утра, когда прекрасное синее небо снова сделало ясным весь мир.

После плодотворного рабочего дня Олуэн решила спуститься к воде, где, как ей казалось, она вчера увидела лису. Она присела на корточки у деревьев, провела ладонями по влажной земле. Вокруг не было никаких признаков жизни, так что она встала и решила, что пройдется чуть глубже в лес. Она шла минуту или две и тут услышала, как что-то хрустнуло в кустах. Тело мгновенно натянулось, как пружина, но дневной свет ее приободрил. Наверняка это какой-нибудь зверек или отломилась и упала ветка. Может, даже лиса. Опять захрустело. Голова рефлекторно повернулась, и тут Олуэн увидела буквы, вырезанные в стволе бука.

CER ADRE

Она сглотнула и несколько секунд стояла неподвижно, словно пронзенная этими словами насквозь. Было очевидно, что вырезали их совсем недавно: буквы выглядели резкими и четкими. Надпись была мастерски выполнена человеком, который знал толк в древесине и имел в своем арсенале хороший перочинный нож. Олуэн была уверена, что перед ней именно бук, потому что узнала это конкретное дерево. Это дерево она знала с юности, оно стало для нее особенным, когда Гетин вырезал в его стволе их инициалы. Она знала, что если обойдет дерево кругом, то на другой стороне увидит буквы, сохранившие безупречную форму, но менее яркие, чем эти, ведь им было уже почти двадцать лет. Она пробежала подушечками пальцев по бороздкам порезов дерева и так глубоко погрузилась в свои мысли, что не сразу осознала низкий гул, доносящийся из-за дерева. Она отступила на шаг и увидела муху, а за ней – вторую и тут же третью: каждая то показывалась из-за ствола, то снова за ним исчезала, и Олуэн сообразила, что взволнованное гудение производят дюжины таких же, как эти: оглушительно шумные в своем многоголосье, они скучились вокруг чего-то, что находилось у самых корней дерева. Джеймс всегда говорил, что насекомых становится все меньше, что мы наблюдаем истощение биологического разнообразия, но, судя по шуму, который производили мухи, Олуэн могла заключить: их тут очень много. Поморщившись, она обошла ствол.

Мех лисы был по-прежнему таким густым и шелковистым, что, если бы не огнестрельная рана и не вихрь переливчатых черных мух, которые вокруг этой раны копошились, Олуэн наверняка захотела бы нагнуться и коснуться меха рукой. Вместо этого она закрыла ладонью рот. Над головой прогрохотал голубь. Она, прислушиваясь, ждала еще какого-нибудь звука, но кроме мух не слышно было ничего и никого. Она была в этом лесу единственной живой душой. Она была одна.

2017

В Лондоне ее жизнь в Ти Гвидре и сама реальность Уэльса стали чем-то настолько призрачным, что Олуэн почти убедила себя в том, что все выдумала. Джеймсу она об этом не говорила, но слова cer adre возникали в ее сознании по несколько раз на дню. Она пыталась представить себе Гетина с перочинным ножиком, хотя по-прежнему надеялась, что это был не он. «Смотри, чтобы никто из фермеров не прознал, что ты вступила в общество охраны диких животных» – звучал у нее в голове его голос. Она пыталась нарисовать его в воображении с ружьем в руках. Однажды, когда она просматривала на компьютере видео, которые сняла в лесу, ей показалось, что среди деревьев мелькнул чей-то силуэт. Она пересмотрела этот момент. Тень появлялась лишь на долю секунды и напоминала викторианский призрак на фотографиях цвета сепии. Олуэн прокрутила запись раз пять, а на шестой показала ее Джеймсу, который над ней посмеялся и сказал, что ничего там нет, просто оптический эффект. Она посмотрела видео еще раз и решила, что он, пожалуй, прав. Вспомнила лису, которая двигалась по воде.

На сообщения Гетина она не отвечала, и в итоге он сдался. Но она вспоминала морщинки в уголках его глаз и то, как он сжимал в кулаке ее волосы, когда кончал, – и какой издавал при этом звук. Иногда в постели с Джеймсом она закрывала глаза и лелеяла мысль, что спит с Гетином. А еще порой в голове возникала картинка, которой она баловала себя секунду-другую – когда покупала овощи на Роман-роуд, наблюдала, как скользят по глади озера в Виктория-парк камышницы, спускалась на эскалаторе на Центральную линию метро или ранним утром бежала вдоль канала (вода в это время года была холодного металлического синего оттенка и скрывалась почти наполовину под зарослями флуоресцентно-зеленой ряски. Все вокруг было исполнено жизни). Она представляла себе, как Гетин приходит домой с работы и от него пахнет опилками, пóтом и смолой. Она заваривает чайник чая, и они пьют его, сидя на веранде, и рассказывают друг другу о том, как прошел их день. Наблюдают за цаплей на дальнем краю озера. Возможно, в какое-нибудь будущее лето они бы вырубили часть леса и разбили на этом месте настоящий сад и огород. Стали бы выращивать овощи. Когда Олуэн думала об этом, хронология сплющивалась и все происходило одновременно – годы возможного будущего сжимались в одно мгновенье.

Они полетели с друзьями на Сардинию. День за днем сидели вокруг стола на террасе, неспешно пили и говорили ни о чем. Лучезарно улыбались. Разглагольствовали на тему продуктов, итальянской культуры аперитива, живописной элегантности местных жителей. Писатель с Берлинале тоже был тут, и однажды, когда он собрался в город, Олуэн попросилась поехать с ним. Их дом находился в глубине острова, в горах, дорога в город была вырублена буквально в скалах, и было ощущение, будто весь мир где-то там, далеко внизу, и до него не меньше тысячи миль. Солнце в тот день светило очень жарко, казалось, оно безжалостно вытравило в небе все облака, и машина была до краев наполнена его беспощадным светом. Они остановились в парковочном кармане у дороги. Не стали даже раздеваться. Он кончил, она притворилась, будто кончила, чтобы ускорить процесс, а потом он сказал, что она должна оставить мужа, должна переехать в Мадрид и жить с ним на Калле де ла Кабеса. Она представляет себе, как идеально это было бы: они оба занимались бы своим искусством, вот так занимались бы любовью, пили бы у него на балконе вермут. Она сделала это, чтобы доказать себе, что не влюблена в Гета и что ей всего лишь нужно время от времени обновляться посредством секса с другими людьми. Но на секс с Гетом это было совсем не похоже. Она посмотрела на писателя, на его тонкие гладкие пальцы, на то, как он стирает салфеткой сперму со своей немного впалой груди, и почувствовала физическое отвращение.

Июль 2017

Кассета А, Гет, Интервью 1

Вода. Смена плана.

– Давай начнем с чего-нибудь простого.

Он опирается спиной о деревянный столбик причала, куда взобрался специально для видео. Улыбается ей, изображает уверенность.

– Простого вроде чего?

– Ну, не знаю. Назови свое полное имя.

Усмехается.

– Гетин Райан Томас.

– О Боже, я про Райана совсем забыла.

– Что не так с Райаном? Хелена.

– Ты помнишь про Хелену?

– Я помню все.

Тот самый его взгляд, пробирающий до глубины души. Секунду он удерживает этот взгляд, а потом пытается обезвредить его смехом.

– Расскажи, как мы познакомились, – говорит она.

– Ты серьезно?

– Только не говори, что как раз этого ты не помнишь.

Брови ползут вверх, взгляд – на нее.

– Ага. Ладно.

Он лезет в карман за табаком, чтобы собраться и сосредоточиться.

– Курить разрешается?

– Мы же не в школе.

Задирает подбородок.

– Ага. Хорошо.

Достает листочек из пачки Rizla.

– А ты помнишь?

– Конечно, помню.

– Что ты тогда обо мне подумала?

– Это я у тебя беру интервью.

Он ждет ответа.

– Ладно. Ты мне понравился. Это же понятно.

– Что, еще тогда, когда ты была такой мелкой?

– Мне было двенадцать, когда вы с Талом начали дружить.

Он качает головой, изнутри упирает язык в щеку.

– Не-е, мы с тобой познакомились до этого. Ты, видимо, не помнишь, да?

Смена плана. Возвращение на его лицо. Дым.

– Расскажи мне немного про город.

Он уже пообвыкся. Получает удовольствие. Тот самый Гет, который так классно читал вслух, когда был маленьким; которого в школе вечно выталкивали на сцену, если надо было прочитать стихи.

– Что ты хочешь узнать про город?

– Дело не в том, что я хочу узнать.

В глазах вспышка.

– Где ты родился?

– В Лланелви.

– Разве не в Сент-Асафе?

Он фыркает.

– Ну ты даешь, cariad! Лланелви – это его валлийское название. Пора бы знать.

– Ой. Ну, то есть ты тоже родился в больнице имени Генри Мортона Стэнли? Как и я.

– Угу.

– И что ты думаешь про Генри Мортона?

– Да в общем-то ничего.

– А ты знаешь, что он был, типа, жесткий империалист? «Доктор Ливингстон, я полагаю?»

– Не удивлен.

– И когда же ты родился?

– В семьдесят девятом.

Небольшая пауза перед следующим вопросом.

– Какая песня была главным хитом в год, когда ты родился?

– Слушай, погоди-ка. Опусти эту штуку…

Он наклоняется, в объективе внутренняя сторона его ладони. Протестующий писк, а дальше ужасно много пустой пленки, на которой просто доски причала и небо под ними. Хихикание. Человеческие звуки: нежность. Ни с чем не перепутаешь. Да. О Боже, да, вот так. Да. Потом он сам берет камеру в руки. Снимает ее.

Хотя его самого в кадре нет, в его голосе слышна блаженная улыбка. Олуэн тоже улыбается, как улыбаются те, кто влюблен.

– «Message in a Bottle», The Police.

– Расскажи про своих родителей, – говорит она на следующей кассете.

Уводит глаза в сторону.

– Ну, мою маму ты знала, так?

Впоследствии она пожалеет, что настояла на этой теме, хотя материал получился просто отличный. Когда он говорит о родителях, убирается какая-то защита, последний отрезок разделяющего их расстояния. Она думает о том, насколько прекрасна эта достигнутая близость, но не принимает во внимание, что подобную близость уже не отменишь.

В тот раз после первого сеанса съемки Гет трет глаза, сухие, но розовые от усилий их таковыми сохранить.

– Вот черт, – говорит он. – Не ожидал. Господи.

Он встает и тут же снова садится, опять выдавливает из себя смех.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

Она чувствует себя гипнотизером.

Он закрывает лицо руками, ей слышно его дыхание за ладонями.

– Ага. Давай.

Когда она возвращается из дома, он сидит на том же месте.

– Извини. Так стыдно. Не знаю, чего это на меня нашло.

Она садится рядом. Опускает голову ему на плечо. Он дышит через рот и выглядит смертельно усталым. Хватает ее руку, вдавливает свой большой палец ей в ладонь и говорит:

– Ты ведь знаешь, что я тебя люблю, да?

У нее такое чувство, будто в горле камень. Она отвечает:

– Знаю.

Часть третья

Безумец или поэт

2017

В течение двадцати минут она позвонила ему три раза. Когда набрала номер в четвертый раз, четыре минуты спустя, его охватила неясная паника, которую он расценил как тревогу за ее жизнь, поэтому, ненавидя себя за это, взял трубку.

– Олуэн, – сказал он.

Было без десяти двенадцать. Он высунулся из окна спальни и ощутил голой кожей прохладу. Улица была пустой и тихой, луна светила подобно прожектору: едва глаза Гетина привыкли к ночи, все вокруг стало по-лунному голубым.

Он снова произнес ее имя. На другом конце было слышно ее дыхание – рваное, неровное. Он надавил ладонью на внешний карниз. Спросил, все ли с ней в порядке.

Она назвала его по имени. Она то ли плакала, то ли пыталась не заплакать.

– Я все просрала, – сказала она. – Это была ошибка.

Он закрыл глаза. Почувствовал, как в груди что-то съежилось. Хотелось сказать ей, после долгих недель молчания, что он не сможет пройти через это снова.

– Я тебя люблю, – сказала она.

Он пошатнулся.

– Я в Италии. С Джеймсом. Я люблю его, но это другое. Теперь я это знаю. Только ты. Я все продолбала. Я все это время ошибалась. Я люблю тебя.

Он ничего не сказал. Не мог говорить.

– Гет, – она пыталась выровнять дыхание, – пожалуйста, скажи, что еще не поздно. Скажи, что ты все еще меня любишь.

Он вдавил основание сжатой в кулак ладони в лоб.

– Я вела себя как идиотка, но я думаю, что это даже хорошо, потому что это дало мне понять, что я… – Она перестала говорить и теперь уже просто плакала.

Он застонал. Произнес ее имя.

– Пожалуйста, скажи, что еще не поздно. Скажи, что тоже любишь меня.

Он посмотрел на единственный фонарь за окном и вспомнил, как она стояла там, когда все это начиналось.

– На самом деле всегда был только ты, – сказала она. Голос сорвался, но она продолжила: – Пожалуйста, не молчи.

Он хотел сказать, что ненавидит ее, но уже чувствовал, как ее слова проникают в него подобно наркотику. Пришлось приложить усилия, чтобы голос не дрожал.

– Я думал, ты уже никогда не позвонишь.

– Я знаю.

Он чувствовал, как расстояние, которое он несколько недель старательно прокладывал между ними, сокращается, чувствовал, как его притягивает к ней как магнитом.

– Ты должна пообещать мне, что это по-настоящему. Если правда хочешь на это пойти.

– Это по-настоящему. Мы летим обратно послезавтра. Только ты. Всегда был только ты.

Он рассмеялся.

– Я понимаю, это будет непросто. Ты же знаешь, что дом не мой, да?

Он помотал головой.

– Мне плевать на дом. Олуэн, если мы хотим это сделать, то пути назад нет.

Он мог поклясться, что слышит, как она улыбнулась.

– Мы хотим это сделать, – сказала она. – Хотим. Я тебя люблю.

Теперь он смеялся уже во весь голос. Теперь его руки и ноги казались невесомыми. Он еще раз спросил, правда ли это.

– Это правда, – сказала она. – Это правда.

2017

В лондонской квартире Олуэн почти не обращала внимания на бумажную почту. Счета оплачивал Джеймс, недвижимостью владел Джеймс, и, в то время как Олуэн доставлял удовольствие настоящий, физический шопинг и она остерегалась интернет-консьюмеризма, Джеймс покупал вещи онлайн, поскольку в те часы, когда большинство магазинов было открыто, он почти всегда работал. Вот почему, когда они перетащили через порог чемоданы, оба охваченные тем особым видом раздражения, которое вызывает в нас путешествие на самолете, стопку писем и свертков, скопившихся на придверном коврике за время их отсутствия, подобрал именно Джеймс.

– Тут что-то есть для тебя, – сказал он, бросая на кухонную столешницу несколько открыток. – О, и посылка!

Олуэн не могла на него смотреть. Двое суток, минувшие с тех пор, как она приняла решение, она была не в состоянии наблюдать его до боли знакомые черты; прямой нос, квадратный рот, «лицо Кеннеди-младшего, манеры старых кинозвезд», как любил говорить о нем Тони. Утром в аэропорту Кальяри она сидела на своем чемодане под стеной с объявлениями и смотрела, как он ест аномально дорогой панини с мортаделлой, и у нее было такое чувство, будто воздух, который она вдыхает, ее вот-вот задушит; она даже не смогла сделать ни одного глотка эспрессо, который он ей купил. И дело было, как всегда, не в том, что она не любит Джеймса.

Шел одиннадцатый час: он едва разложил по нужным ящикам свой багаж, упаковал в практичный рюкзак костюм, надел велосипедные шорты и помчал на работу «зачекиниться». Олуэн старалась сосредоточиться как раз на этом – на разных мелочах, которые ее раздражали: демократичная дорога на работу, корпоративный жаргон. Она не мигая смотрела на входную дверь, которая с щелчком захлопнулась за ним, и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. В дýше она впервые позволила себе расплакаться. Это не принесло того облегчения, на которое она рассчитывала. Она послала сообщение Гетину: мы должны сделать это как можно скорее. Она не стала добавлять: пока я не передумала. Ее мозг был настолько изнурен усилиями, прилагаемыми, чтобы ничего не чувствовать по поводу принятого решения, что, как только она сумела наконец подобрать себя с пола и одеться, Олуэн вышла из квартиры, не взглянув на почту, которую Джеймс оставил для нее на кухонном столе.

* * *

– Кстати, ви́на, которые у них тут по бокалам, очень приличные. Мы с Имо брали бутылку этого шенена, когда были здесь в ее день рождения, и ну реально… – Том сложил пальцы в жесте, который во всем мире понимают одинаково: «изумительно вкусно». – Вообще невероятно, что сегодня его наливают по бокалам. Наверное, какой-нибудь официант откупорил бутылку по ошибке.

С тех пор как Том, новый исполнительный продюсер Олуэн, поработал над безумным артхаусным фильмом о закулисной работе одного нью-йоркского ресторана и AnOther Magazine описал это как «"Кухонные секреты" в объективе горячечного бреда Феллини», он завел отвратительную привычку вести себя так, будто ему доподлинно известно, как устроена ресторанная индустрия.

– А потому нам следует заказать целую бутылку – учитывая, какой у нас потрясающий повод. – Он просиял. – Сценарная заявка просто шикарная. Ты реально отожгла.

Олуэн была как в тумане. Не надо было ей соглашаться на ланч в день прилета, но, когда Том предложил альтернативную дату, она спохватилась, что в ее распоряжении не так уж много времени.

– Правда?

– Слушай, да я в полном восторге! Ничего подобного еще не встречал. Серьезно. Так самобытно. Обычно я не большой поклонник нелинейного нарратива, но, по-моему, в данном случае все вполне доступно. И, помимо формы, это ведь такая трендовая вещь. Фольклорные хорроры сейчас в топе, к тому же ты так ненавязчиво добавляешь всю эту историю про классовые разногласия, да еще и политика у тебя там есть! Я в шоке. И что, все это прямо правда?

– Правда?

– Ну, в восьмидесятых в Уэльсе что, реально сжигали летние дома?

Она склонила голову набок.

– Да.

– Твою мать. Охренеть. Не, серьезно, я вообще про это не знал. Кто бы мог подумать, чтобы валлийцы, они ведь такие… безобидные? Ну, типа, шотландцы – те прямо топят за независимость, и у них есть эта, ну как бы идентичность национальная и все такое. Ирландцы тоже – слушай, ну понятно, мы им круто подгадили, трудно в чем-то винить бедолаг.

Официант с внешностью модели и с татуировкой в виде схематичного изображения опрокинутого бокала с вином, подлил им в стаканы корсиканской газировки. Его тщательно выглаженная рубашка с пуговицами на уголках воротника была изготовлена из такого качественного хлопка, что Олуэн захотелось протянуть руку и пощупать ткань, сжав между большим и указательным пальцами. Она позволила Тому заказать за нее – сама она едва уяснила смысл слов в написанном от руки меню. Он вроде бы на секунду смутился из-за того, что в таком случае его могут счесть плохим феминистом, но тут же с энтузиазмом послушался и заказал моллюсков с морсильей[84] в мансанилье[85] и сразу за ними – улитки по-бургундски в персияде[86].

– А свинина к вам откуда поставляется? – спросил он.

– Из Линкольншира. Средняя скороспелая белая.

– О, дружище, это просто супер. Отлично, тогда мы возьмем свиную вырезку с шотландскими лисичками и щавелем. И, может, хека? Обожаю к нему солерос[87]. Он так приятно жуется.

Официант доброжелательно улыбнулся. Когда он ушел, Олуэн сказала:

– Ну ведь если бы этого на самом деле не происходило, я вряд ли решила бы взять это в качестве контекста, правда?

– Извини?

– Восьмидесятые.

– А. Ну да, да, конечно. Послушай, ну это в любом случае просто кайф. Мне нравится, что оно там у тебя просто зловеще маячит где-то на фоне, и фильм на самом деле как бы совсем и не об этом. Думаю, это классно сработает. К тому же будет очень полезно для привлечения финансирования – ну, сама понимаешь. Может, удастся стрясти деньжат с Уэльса.

Принесли вино. Олуэн подержала его на языке, не глотая: нотки дуба, цитрусовых и персика.

– Возможно, это звездный час для валлийцев, – мечтательно произнес он.

Она прислушивалась к звукам, которые создавали фон для его пустой болтовни: к другим голосам, которых было так много, что слова теряли смысл; побрякиванию столовых приборов и фаянса; плеску воды, разливаемой по стаканам; к шагам официантов по паркету; изысканно приглушенным отголоскам подборки Джона Колтрейна, которую потихоньку, едва заметно, разбрызгивали колонки стереосистемы. Гладкие линии бара отсвечивали медью, кто-то попросил вина, которое было бы «длительной мацерации[88], но все-таки не слишком». Олуэн попыталась представить себе в этой обстановке Гетина. Интересно, как бы он себя повел – смутился бы или ощетинился?

– …и финальная сцена меня просто убила. Как он ведет за собой деревенских парней, и на них женские платья и лица выкрашены краской, и как они сжигают чучело полицейского. Получится жутковато. Такой, знаешь, оккультный ужас. Как ты вообще все это придумала?

Она проглотила вино, которое катала по языку.

– Откопала, когда собирала информацию. В основе – старинный народный обычай, который называется Ceffyl Pren. В переводе – «деревянная лошадь». Это был у них такой вид самосуда. Мужчины одевались в женскую одежду, чернили лица и вершили правосудие над теми, кто преступил моральный закон – ну, доносил, прелюбодействовал, воровал, плохо обращался с рабочими… Согрешивший подвергался ритуальному унижению на глазах у местных жителей. Типа, высшая мера позора.

Том кивнул.

– Потрясающе. И эта история с переодеванием – так круто!

Она вежливо улыбнулась.

– А лица надо будет выкрасить зеленым вместо черного – как теперь делают танцоры морриса[89].

– Хорошо, – согласилась Олуэн.

– Господи, я тебе вообще рассказывал о том, как в Оксфорде увлекался моррисом?

Олуэн выручил официант, который принес закуски. Том сдернул со стола салфетку и воскликнул:

– А какой ты аудиовизуальный ряд собрала! Для сценарной заявки необычно, но мы были в восторге.

При мысли о видеозаписях у Олуэн опять перехватило дыхание, и она забеспокоилась, что ничего не сможет съесть. Том поболтал остатками вина в бокале, в нем отразились лучики света.

– А кто этот парень в интервью?

Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы (в последнее время с ней это часто случалось) и пошире распахнула веки.

– Имо в него просто влюбилась. Так и вижу, как к нему выстраиваются очереди за автографом. Он актер?

– Ты показывал видео Имоджен?

Официант вернулся с корзинкой ароматного хлеба и спросил, как им вино. Том заказал еще два бокала «чего-нибудь похожего, но, может, немного поприкольнее», и Олуэн решила напиться.

– Где ты его нашла? Ричард Бертон поколения Х! Просто взгляд невозможно оторвать. А этот кусочек, где он начинает рассказывать о том, как умерла его мать, и у него прямо на лице отражается, насколько ему тяжело держать себя в руках. Боже. Неужели он правда не профи? – Том почесал бороду: признак, что у него появилась какая-то мысль. – А как ты смотришь на то, чтобы в фильме использовать побольше его личной истории? В сценарной заявке этого нет, но кое-что из того, что он говорит в интервью на твоих кассетах, например про отца… – Том изобразил, как бьет себя клинком в грудь, – и дальше, где он говорит про то, что его профессия постепенно исчезает… Я понимаю, что фильм в целом абстрактный, но ведь хорошая душещипательная история – это всегда беспроигрышно, согласна?

Олуэн поморщилась.

– Не знаю. Мне эта идея не очень близка. Фильм ведь вообще не об этом.

Том успешно выковырнул моллюска из раковины и сказал:

– А может, ему следует быть именно об этом? Я встречался с потенциальными спонсорами, и, честно говоря, всем интересно, чтобы ты хорошенько раскрыла этого главного героя… Конечно, нам не нужен фильм о страданиях рабочего класса, но, знаешь… может, добавить совсем немножечко страданий рабочего класса? Образность Николаса Роуга, предыстория, как у Кена Лоуча?

Она состроила гримасу.

– Я подумаю.

Протирая губы салфеткой, Том сказал:

– Да, обязательно подумай. Не хочу опережать события, пока еще нет окончательной договоренности, но при таком раскладе перед нами открываются потрясающие возможности. А финансирование нам точно понадобится.

Она старалась не думать об этом – о финансировании.

– Боже, чтоб я так жил. Улитки просто чума. И для окружающей среды какая польза.

Вообще о деньгах. О том, как они будут жить.

* * *

Когда она вернулась, Джеймс сидел за кухонным столом перед раскрытым ноутбуком. Он произнес ее имя, и Олуэн поняла: что-то не так.

– Ты сегодня рано, – проговорила она заботливо, бросая ключи на стол.

Он ничего не ответил, а когда она заставила себя встретиться с ним глазами, сказал:

– По-моему, тебе стоит присесть.

Ей показалось, она ощутила потрясение физически, – удар был невыносим. Она не хотела, чтобы он узнал об этом вот так, прежде чем она уйдет.

– Джеймс, – начала она осипшим голосом.

Он закрыл глаза.

– Послушай, не сердись на меня, но сегодня утром, когда я поднял с пола эти открытки…

– Открытки, – повторила она.

– Те, что прислали тебе, пока нас не было.

Джеймс подтолкнул карточки к ее краю стола.

– Я заметил, когда их поднимал, что на всех написано одно и то же, и мне это показалось странным.

Олуэн в оцепенении перевернула первую.

– Я подумал, что, наверное, это всё любовные записочки от твоего дровосека: они все были на валлийском.

Олуэн прочитала два слова, написанные слева от адреса.

– В общем, не сердись. Я понимаю, что это звучит безумно, ревниво и просто ужасно, но… Я вбил эти слова себе в телефон и потом на работе посмотрел на компьютере перевод.

Она перевернула следующую открытку, потом – следующую.

Джеймс понизил голос:

– Это означает «Убирайся домой».

Cer adre. Четыре раза. Рядом с ее лондонским адресом. Олуэн, не мигая и не произнося ни звука, смотрела на эти два слова. Джеймс решил, что она напугана и растеряна, и схватил ее ладони.

– Я слегка распереживался – и вернулся домой, чтобы перепроверить, действительно ли там написано именно это. А потом вспомнил, что была еще и посылка, так что, слушай, не сердись, но я ее вскрыл. Я волновался за тебя, поэтому… Понятно, это не оправдание, но…

– И что там?

Он встал из-за стола. Вздохнул.

– Знаешь, это, наверное, было бы смешно, если бы не было так охренительно жутко.

Вернувшись, он поставил перед Олуэн обувную коробку. Внутри лежала пластиковая кукла. Она была явно мужского пола: об этом свидетельствовали пластмассовые мышцы, черты лица, как у киногероя, и было что-то в холодных голубых глазах и в косом росчерке белоснежных неподвижных зубов. Глаза казались еще голубее, а зубы – белее, потому что кто-то выкрасил лицо куклы в черный цвет. Одета она была в клетчатое платье и фартук, кружевной чепчик и такую же шаль, а поверх чепчика крепился черный цилиндр. Одна из безволосых мускулистых рук была поднята в приветствии. Кукла улыбалась Олуэн. Джеймс протянул ей листок бумаги.

– Там лежало еще вот это, – сказал он.

Слова были на валлийском: Rydyn ni'n dy wylio di.

Он покачал головой. И произнес таким мрачным голосом, как будто кто-то умер:

– Это означает «Мы следим за тобой».

2016

Забавно, что в итоге отвечать за все придется их дочери, ведь Йестин всегда винил в первую очередь Йейтсов за то, что вляпался в историю с Клайвом, потому что нисколько не сомневался: это именно они его сдали. Откуда же ему было знать, что на самом деле полицейские провели облаву в нью-эйдж-лагере рядом с Брином и кто-то из бродяжек (один из тех, кто еще совсем недавно принадлежал к среднему классу, жил в добропорядочном пригороде и пока не научился общаться с представителями закона) поклялся тем, кто руководил облавой, что все незаконное поступает от какого-то парня, живущего на ферме в Лланелгане. Надоумили Йестина на это тоже Марго и Дэвид – показали, насколько это просто. Йейтсы, при всех их грехах, были уж точно не из тех, кто стучит на своих, но Йестин-то этого не знал и поэтому много лет спустя, читая письмо от Олуэн, первым делом почувствовал отвращение, а сразу за ним – страх.

– Тут для тебя какое-то чуднóе письмо, – сказала Хав. Она как раз выходила. В кухне жарились свиные почки и стоял густой, отдающий мочой запах.

– Яйца еще минутку подержи на огне, – сказала она, – и бекон сегодня хороший, от Дава, так что смотри не сожги его на хрен.

Голос у Хав был усталым, и говорила она, глядя куда-то в плинтус. Йестин снял кепку и приложил ладонь ко лбу. Вчера, конечно, перебрал. Всего-то вышел во двор что-то доказать Данни – черт его знает, как тот вообще на ноги поднялся. Йестин подумал, терзаясь чувством вины, что теперь, когда Хав ушла на работу, можно раздобыть в холодильнике чем подзаправиться. Обычно у него действовало правило до полудня не пить, но похмелье и все такое. Он потянулся было к Хав, когда она протискивалась мимо в направлении входной двери.

– Ой, ych a fi, Йестин, не лезь ко мне, от тебя несет, как от чертова паба. Да еще эти твои вонючие почки, – сказала она и поморщилась.

Он отпустил ее руку.

– И чайник только что вскипел. Выпей чая, ради Бога. Мне пора бежать, опаздываю.

Когда их дочки выросли достаточно, чтобы о них не надо было заботиться, Хав выучилась на учительницу. Преподавала валлийский язык в профессиональном колледже. Она устраивала благотворительные встречи в пользу Макмилланского фонда поддержки раковых больных, два раза в неделю ходила на занятия зумбой, а по субботам встречалась с девочками в новомикарном кафе в городе. Еще она пела в хоре и волонтерила в школе Лланелгана – готовила группу детей к выступлению на фестивале Урдд Айстедвод. Примерно раз в месяц она ездила в Ливерпуль или Кардифф навестить одну из дочерей. Йестина таскать с собой она перестала – после инцидента во время матча Уэльс–Франция на последнем Кубке шести наций, и, честно говоря, дело было не только в позоре, а и вообще без него она вздохнула с облегчением. Женщинам все как-то легче дается, чем мужчинам, – подумал Йестин: по крайней мере, тем, которых он знает. Входная дверь захлопнулась за Хав.

– Ну пока тогда, – сказал он себе.

Подошел к плите проверить, как там завтрак, а потом – к холодильнику, где какое-то время стоял, положив ладонь на ручку дверцы, и убеждал себя, что даже открывать его не станет, а вместо этого пойдет сейчас прямиком к буфету, где хранятся чайные пакетики. Он ведь не алкоголик. У него не бывает галлюцинаций, он не ссыт в штаны, не просыпается в лихорадке – ну а если иногда и бывает, что в лихорадке, так это ведь не часто, и это просто потому, что он стареет. В наше время все, мать вашу, алкоголики. И у каждого какой-нибудь диагноз, разве не так? Нормальных проблем больше вообще ни у кого не бывает. У всех обязательно какая-нибудь клиника. Какой-нибудь -изм. Он рывком открыл дверцу. Левый нижний угол, где хранилось пиво, был непривычно пуст.

– Чертова сука.

Но это ничего, он все равно не собирался пить, просто ему этого хотелось, но ничего. Его вполне устроит чашка чая, просто хотелось взглянуть.

Он соскреб почки, бекон и яйца на тарелку, потом туда же отправил консервированную фасоль, которую Хав оставила рядом со сковородкой. Сделать ему тост она забыла, но на это у него сейчас не было сил, к тому же чересчур соблазнительны были запахи мяса – соленого, маслянистого, живительного. Йестин воткнул радио в сеть, но оно так заскрежетало, что он тут же снова его выключил. Что ему сейчас надо, так это поесть. Тишины – и поесть, а потом немного вздремнуть. Дела можно оставить на Данни. Дан – хороший парень. Йестин волновался за него, переживал, что с ним будет, когда его, Йестина, не станет. Если поступать по справедливости, то Дану надо будет выкупить дом у Хав и девочек. Как-то раз во время ссоры она сказала, что ей насрать на Брин Хендре. Что лично она продаст дом, как только Йестин откинет ласты, а если он будет продолжать в том же духе, добавила она со злорадством, то ждать осталось недолго. Он положил в прорезь, оставленную в яичнице ломтиком бекона, ложку бобов и уже приготовился все это проглотить, но тут заметил на краю стола стопку писем – верхним лежало то «чуднóе», которое упомянула Хав. Он потянулся за ним. Чудным она его назвала, как видно, из-за того, что имя и адрес на конверте были написаны от руки, как на нормальных старых письмах – таких, которых уже никто давно не пишет. Наверняка какая-нибудь благотворительная чушь, чего-то у него хотят выпросить, но все равно.

Движимый вялым любопытством, он отер нож о штаны и провел им под приклеенным клапаном конверта. Обратный адрес был лондонский.

«Уважаемый мистер Томас, – начиналось письмо. – Вы наверняка меня не помните, но мы встречались много лет назад, когда я была совсем юной и жила в Лланелгане. Думаю, вы знали моих родителей, Марго и Дэвида Йейтса». Йестин опустил вилку. Прищурился и вгляделся в бумагу, чтобы увериться: он не сходит с ума и там действительно написано именно это. Марго и Дэвид Йейтс. Ясное дело, он их помнил. Гондонов, которые сломали тебе жизнь, не забывают.

* * *

Он прекрасно помнил, как увидел ее впервые. Ему только-только исполнилось двадцать, а она была лет на десять старше. Стоял конец сентября, воскресное утро. Наверняка было еще очень рано, потому что они только закончили доить и отец вернулся в дом, чтобы подготовиться к походу в церковь. Йестин в церковь уже давно не ходил, так что после завтрака ему надо было как-то убить время, и он отправился на верхнее поле и зашел в рощицу на окраине участка. Там стояла мертвая тишина – отличное место для размышлений. Ему нравился аромат свежего утра: в это время года в воздухе пахло сыростью и грибами. Утро выдалось ясным: рассветная дымка рассеялась, оставив лишь прозрачный свет с мягкой кинематографической четкостью, которая, проходя сквозь деревья, наполнялась золотом. А это означало, что, когда он впервые увидел Марго, склонившуюся у корней лиственницы, с черными волосами, упавшими на лицо, от нее в буквальном смысле исходило сияние. Она выпрямилась и одарила его теплой улыбкой. Стряхнула грязь с голых колен.

– Доброе утро! – сказала она.

Голос у нее был нежный и хрипловатый. Произношение – аристократическое. Йестин почувствовал себя неловко из-за того, что ей вовсе не было стыдно, а ведь он застукал ее в таком месте, где ей быть не следовало. Он ощутил, как у него самого вспыхнуло лицо, а она просто стояла и улыбалась во весь рот, как свидетель Иеговы, заманивающий в свои сети.

– Bore da, – сказал он куда-то себе под ноги, смущенный прямотой ее взгляда.

– Чернику собираю, – сказала она и помахала пакетом супермаркета Sainsbury's, который держала в правой руке.

Он откашлялся.

– Вы разве не в курсе, что это частная территория?

Она как ни в чем не бывало ответила вопросом на вопрос:

– А я вас, кажется, знаю?

Сам-то он, конечно, знал, кто она такая: по голосу догадался. Он слышал, что в начале лета в старый дом доктора Гвина на окраине деревни вселилась необычная молодая пара англичан. Судя по всему, художников. Наверное, при деньгах, раз смогли позволить себе такое местечко – отличный викторианский дом из красного кирпича, лучший из трех имевшихся, с большой старомодной оранжереей. Он опять откашлялся. Ему было не по себе из-за того, что приходится говорить на английском; давно не практиковался.

– Это ферма моего отца. Брин Хендре. Надеюсь, вы ворота закрыли.

– Ах да! – обрадовалась она. – Я познакомилась с вашим отцом в пабе, когда мы сюда только приехали. Он чудесный.

Йестин нахмурился. «Чудесный» не казалось ему подходящим словцом для описания Клуйда Томаса.

– Но да, должна признаться, больше мы туда не ходили. Там очень живописно, но публика немного не наша.

Йестин представил себе старых фермеров, подпирающих барную стойку в «Глэнни». В голове возникла картинка: Хивел Брин Глас натирает мелом кий, вельветовые брюки подвязаны шпагатом. Марго Йейтс там, наверное, казалась явлением с другой планеты.

– А мы и не знали, что в деревне есть классные молодые люди, – сказала она.

Йестин не смог сдержаться – покраснел. Он не понимал, дразнит ли она его; прозвучало так, будто она бросает ему вызов.

– Послушай, а может, ты помог бы мне с одной задачкой, которую я на себя взвалила? – Она обвела его взглядом всего с ног до головы, изучая, оценивая, снимая слой кожи, выворачивая наизнанку. – Не зайдешь к нам на чашечку?

– На чашечку чая?

Она засмеялась – громким, густым хохотом, полным сигаретного дыма и харизмы.

– Не беспокойся, мой хороший, мы не станем тебя травить. В конце концов, сегодня ведь Шаббат. Но если ты настаиваешь, я наверняка смогу раздобыть чего-нибудь покрепче.

Йестин вытянул шею, посмотрел на паутину малахитовой зелени, искрящуюся золотым светом. В воздухе пахло сырой землей и сладкой хвоей. Буквально во всем угадывался скрытый смысл.

Первым, что поразило его в Тауэлване, когда они вошли через заднюю дверь в кухню (если не считать низкого солнца, которое заглядывало в окно и покрывало кухню глазурью, цепляясь за ручки сковородок и элегантный изгиб крана с холодной водой), был невообразимый беспорядок. Раковина, набитая грязной посудой. Обеденный стол, заваленный газетной бумагой с пятнами краски и уставленный переполненными пепельницами, а его изящные резные ножки – ободранные котом. Виновник, огромное рыжее существо, сидел на кухонной столешнице, где, по всей видимости, готовилась пища. Йестин представил себе, как на все это посмотрела бы его мать: губы поджаты, пальцы сжимают крепче обычного золотой замочек ее лучшей сумочки. Марго зачесала пятерней густые черные волосы и снова рассмеялась; затихая, смех соблазнительно проклокотал где-то у нее в горле.

– О Господи, ну у нас тут и помойка, да? Когда Дэйв уезжает, я с уборкой совсем не справляюсь. – Она изобразила на лице не слишком искреннюю неловкость и стала наполнять старомодный чайник. Он был зеленого цвета, оттенка гоночных машин – одного тона с автомобилем MGB, припаркованным на гравийной дорожке у дома. Марго чиркнула спичкой и зажгла конфорку, а потом склонилась над плитой и прикурила от только что зажженного огня.

– Хочешь тоже? – спросила она у Йестина, вытряхивая из пачки вторую сигарету.

– Ydw[90]. Спасибо.

– Итак, – начала она и сделала паузу – выпустила дым через ноздри, зажмурившись от удовольствия. – Что у вас тут есть в смысле развлечений?

Он пожал плечами.

– «Кабан» ничего. А по пятницам и субботам проходят вечеринки клуба «Семерка».

В улыбке, которой она ответила на рекомендации Йестина, отчетливо угадывалась насмешка.

– Понимаешь, меня притащили сюда в каком-то смысле против воли, – сказала она, насыпая ложкой листовой чай в заварочный чайник, который производил впечатление самодельного. – Муж унаследовал немного деньжат от старой тетушки и начал носиться с безумным планом – реализовать давнюю мечту о деревенской жизни. Ну и решил, что Уэльс – отличный вариант. Он себя считает каким-то друидом или черт его знает кем еще.

Она вздохнула.

– Ему-то хорошо, конечно. У него творческие резиденции, галерея в Лондоне и куча поводов ездить туда-сюда, когда захочется.

– В городе у нас вообще-то неплохо, – заметил Йестин.

– Хм… Не сомневаюсь.

Она налила слишком много воды и как будто не замечала, что излишек коричневатой жидкости переливается через край, собирается лужей вокруг чайника и потихоньку стекает со стола. Наполнив кружки, она немного разгребла захламленный стол и поставила чай на освободившееся место.

– Значит, ты фермер? – спросила она, усаживаясь напротив.

– А что в этом плохого?

Она хихикнула.

– Ничего. Довольно сексуально.

Он снова почувствовал, как краснеет, и заставил себя не сводить глаз с кота: тот уже перебрался на другое место и теперь грелся на солнышке, взгромоздясь на стопку чистой одежды, которая лежала на плите. Йестин старался не думать о том, что на Марго нет лифчика и что ее потрепанное платье на пуговицах (такое могла носить его nain во время войны, только у Марго юбка была короче примерно на треть) настолько открытое, что додумывать ничего самому не приходилось. Он физически ощущал на себе пристальный взгляд Марго, и, когда наконец собрался с духом и встретился с ней глазами, губы ее изумленно выгнулись.

– Ты что, девственник?

– Нет! Какой бред. Вы прикалываетесь?

Она коснулась губ указательным пальцем. Глаза искрились.

– Да нет, конечно. Думаю, ты тискаешь девчонок в стогах сена с тех пор, как он у тебя стоять начал, угадала?

Йестин подумал – интересно, видела ли Марго Йейтс хоть раз в жизни стог сена.

– Охренеть, – пробормотал он. – Вы всегда такая странная?

– Да, – ответила она, не отводя от него взгляда и проталкивая кончик пальца глубже в рот, между приоткрытых зубов. – А ты всегда такой напряженный?

* * *

Конечно, в городе было полно тех, кто употребляет, но Йестин к их числу не принадлежал. Нет, ну конечно, что-то он пробовал, он же не старушка-монашка, но грибы – по крайней мере, до знакомства с Марго и Дэвидом – считал опасными. При мысли о галлюциногенах он всегда вспоминал того типа из Pink Floyd, у которого крыша поехала от кислоты. Вспоминал про хиппи в Калифорнии, которые носят длинные балахоны и иногда по неосторожности запекают в костре младенцев, а еще приносят в жертву беременных женщин и сами себе выдирают все зубы, потому что считают, что в них вселился дьявол. Когда он в первый раз принес Марго горсть мелких коричневых грибочков, которых в поле на окраине Койд-и-Грига было что грязи, она спросила, не хочет ли и он присоединиться, и он ответил, что, мол, нет, спасибо, он еще не настолько охренел. Он вообще поперся туда опять только потому, что надеялся на повторение того, что произошло в первый его визит. И надеялся не напрасно. Когда после этого они лежали на кухонном полу, он сказал ей (ну, просто показалось, что он должен это сказать):

– Наверное, муж ваш этого не одобрил бы.

Она уже закуривала сигарету. Он почувствовал, что его сейчас прогонят.

– Милый мой мальчик, ты себя вообще видел? Ведь у тебя же внешность, как у настоящего лесного Адониса, – она погрузила пальцы в его кудрявые волосы. – Дэвид наверняка захочет к нам присоединиться.

Йестин сглотнул. Кот сидел на обеденном столе и не мигая смотрел на них. В этом доме даже животные – чертовы извращенцы. Он пообещал себе, что больше туда не вернется, а, когда пришел домой, так долго торчал в ванной, что отец за чаем сказал:

– Du, на сестре твоей уже пробу ставить негде – не хватало, чтобы теперь у нас в семье еще и неженка завелся.

На следующий вечер Йестин повез Хав в кино в Рил и убеждал себя в том, что Хав – хорошая девушка. В школе она была самой красивой из всех его одноклассниц. С такой, как Хав, всякий захотел бы встречаться. Она отказывалась брать в рот, говорила, что это отвратительно, но Йестин был уверен, что над этим можно будет поработать. У него не было никакой необходимости опять соваться в Тауэлван, и вот пройдет несколько дней, он сумеет переварить невероятность случившегося и переосмыслить то, что произошло между ним и Марго, и все это превратится в классную байку для паба: аристократическая телочка, живущая в особняке, совсем поехала крышняком, ну и пришлось о ней как следует позаботиться. Ничего плохого он пока не сделал

* * *

– Я слышал, ты тут заглядывал к Марго в мое отсутствие?

Йестин вздрогнул, но, обернувшись, увидел, что Дэвид Йейтс улыбается ему с тем же благоговейным восторгом, какой был на лице его жены в то первое утро в лесу.

– Не знаю, о чем вы, мистер, – произнес он, откашлявшись.

Стоял октябрь. По случаю вечера пятницы «Перья» были забиты под завязку и играла песня Ивонн Эллиман, которую Йестин особенно любил. Настроение у него весь вечер было отличное, на душе давно не было так легко. В последний раз, когда он зашел в Тауэлван, Марго сообщила, что творческая резиденция ее мужа завершилась, и, хотя она просила Йестина не пропадать и иногда к ним заглядывать, он с тех пор там не бывал и чувствовал себя почти безгрешным.

– Выпьешь пинту? – предложил тот самый муж, который теперь был реальностью и протискивался к бару рядом с Йестином. – Я угощаю.

– Нет, спасибо. – Он посмотрел через плечо Дэвида на входную дверь. – Я вообще уже собирался уходить.

– Тогда почему же ты у бара? – Дэвид поймал взгляд Рэя Моргана по ту сторону стойки и поднял вверх два пальца. – Две пинты Wrexham, пожалуйста.

Йестин дернул плечом.

– Я тут с ребятами.

– Это ничего. Я тебя надолго не задержу. Просто хотел попросить тебя о небольшом одолжении, вот и все. Подумал, может, тебе будет интересно заработать немного наличных.

Изящная рука опустилась Йестину на плечо, и он услышал, как два больших перстня с бирюзой стукнулись друг о друга. Йестин весь сжался.

– Не беспокойся, мой дорогой, ничего ужасного. Нас интересуют всего-то твои навыки собирателя. Мы на следующие выходные запланировали небольшую вечеринку. Ты, конечно, приглашен. Может, мне все же удастся тебя уговорить выйти на минутку и поговорить на улице?

* * *

Прочитав письмо Олуэн, Йестин первым делом подумал: как можно было быть таким идиотом?! «Я на всю жизнь запомнила тот вечер в "Глан Ллине", когда вы рассказывали нам о полицейском, который пытался завербовать вас в качестве своего осведомителя». Ясное дело, он понятия не имел, о каком вечере она говорит. Он наверняка тогда ужрался в стельку. Он вообще не помнил, чтобы встречал когда-нибудь эту девицу, не говоря о том, чтобы с ней разговаривать и уж тем более разговаривать с ней об этом. Он оттолкнул от себя тарелку. Запах еды вдруг стал тошнотворным.

– Пытался, – произнес он вслух.

«О полицейском, который пытался завербовать вас в качестве своего осведомителя». Это самое «пытался» дарило ему надежду. Похоже, тому пьяному Йестину, по крайней мере, хватило ума наврать насчет того, что на самом деле произошло с Клайвом. С Эвионом и Ангарад. Ему отвратительно было даже мысленно произносить их имена, отвратительно было слышать их у себя в голове. Вот теперь руки у него на самом деле дрожали; теперь он на хрен прикончил бы Хав за то, что спрятала его пиво. Лезет куда не просят, старая дура. Он отодвинулся от стола так яростно, что вилка со звоном поскакала по полу, оставляя за собой след от жирного томатного соуса. Прежде чем выбежать из дома, он схватил письмо и скомкал в стиснутом кулаке.

Я была бы очень рада, если бы вы нашли возможность рассказать мне о вашем опыте поподробнее. Я приезжаю в начале лета – на самом деле я переезжаю обратно в Лланелган.

То есть дочь Марго Йейтс купила Ти Гвидр. Видимо, неплохо у нее идут дела, если так. Йестин подумал о Гете. Вот черт, ему-то каково это будет, бедняге, если его бывшая туда заселится. Бросившись к входной двери, он не стал заморачиваться с обувью. Он знал, что под сиденьем «Ленд-Ровера» есть бутылка The Famous Grouse, и побежал туда через двор прямо в носках. Всего-то надо – разочек глотнуть, чтобы немного прийти в себя и попытаться сообразить, что теперь со всем этим делать.

Я провожу подготовительное исследование и уже связалась с несколькими людьми, принимавшими участие в политической борьбе.

Ага, то есть она народ расспрашивает. Интересно, упоминает ли она его имя, чтобы втереться в доверие к «людям, принимавшим участие в политической борьбе». Твою мать, ну и херня, думал он, распахивая дверцу машины и роясь между педалями. Был соблазн открутить пробку прямо тут же, но все же у него было чувство собственного достоинства: он ведь не какой-нибудь гиблый алкаш. В кухню Йестин вернулся уже в таком взвинченном состоянии, что, увидев собаку, едва не зашвырнул бутылку в стену.

– СУТАН! – проревел он.

Видимо, она проскользнула в дом, когда он выходил, и теперь стояла на задних лапах, распластавшись передними по столу и окунув морду в его завтрак. Она тут же рванула прочь и оказалась за дверью прежде, чем он успел ей наподдать. Йестин таращился на стол, на жирные остатки почек, на деревянную столешницу, вымазанную масляными бобами и слюнями Сутан, и думал о Клайве. Он думал о том, сколько непростительных поступков совершил.

Стыд. От его запаха никогда не избавиться. Войдя в твою кровь, он остается там, как инфекция. Ужаснее всего были сны. Про Ceffyl Pren ему рассказала младшенькая, Сали. Узнала об этом в школе. Сам он раньше никогда про такое не слышал. Городские думают, что люди в деревне живут в каком-то затянувшемся живописном язычестве, пляшут вокруг майских столбов, слоняются по лугам и в томлении определяют разновидности цветов, но, когда рос Йестин – во второй половине XX века, – ничего такого уже не было. О птицах и полевых растениях он знал куда меньше, чем о телеведущих и поп-звездах. Особенно Сали впечатлило переодевание.

– Мужчины в платьях! – воскликнула она, вытаращив глаза от изумления.

Тогда Йестин не придал этому большого значения, но несколько ночей спустя оно вдруг выбралось откуда-то из подсознания и привиделось ему во сне. Снилось, что он чинит одну из оград у нижнего поля. Во сне был вечер, странное время для работы. Йестин был один, поле и небо над ним казались неестественно бескрайними. В серебристой голубизне пейзажа было что-то, напоминающее ядерную реакцию, что-то противоестественное и порочное. От колючей проволоки исходил металлический гул, деревья стояли неподвижно. По телу пробежал холодок – волосы на руках встали дыбом, и отчего-то он точно понял, что надо бежать, потому что сейчас случится что-то ужасное. В том самом месте, где проходила граница его земли, Йестин разглядел фигуру, которая медленно направлялась в его сторону. Фигура была ненормально высокой и худой, двигалась не спеша и до того ровно и монотонно, что казалось, будто она не идет, а плывет. Она подходила все ближе и ближе, и вот уже стало видно: несмотря на то, что это был явно мужчина, одет он был в платье. В длинное красное платье, клетчатый передник, кружевную шаль и черную шляпу, из-под которой пенилась белая оборка чепца. Это был традиционный костюм, в который наряжались маленькие девочки на День святого Давида, но Йестин уже знал, что жуткое существо, которое к нему приближается, – это Эвион Уин, и Эвион Уин знает, что Йестин сделал.

Он проснулся весь липкий от пота, хватая ртом воздух: казалось, на грудь ему навалилось что-то тяжелое. Сны не всегда были одинаковыми. Иногда снилось что-то смутное и символичное, но часто – вполне буквальное: например, отряд мужиков врывался к нему в дом, и у каждого – женская одежда и вымазанные углем лица. Они вытаскивали его во двор, где толпа горожан с жадностью глазела, дожидаясь сцены запоздалого унижения, которому его наконец подвергнут.

Насколько было известно Йестину, обвинений ни Ангарад, ни Эвиону так и не предъявили, но в итоге дело ведь было не в последствиях его действий. Дело было в нем самом. Он чувствовал это каждый раз, когда был в пабе и люди начинали говорить об англичанах. Он чувствовал это, когда смотрел регби и слышал, как толпа вдруг приходила в движение и запевала «Mae hen wlad fy nhadau»[91]. Он чувствовал это каждый раз, когда в то далекое время – время его юности – сжигали очередной летний дом, и приятели его торжествовали, и он торжествовал вместе со всеми, но лишь снаружи, а внутри в нем поднималась тошнота и казалось, его сейчас вырвет. Он чувствовал это всякий раз, когда смотрел по телевизору сериал, в котором кто-то предавал того, кто любит. Ведь вот он был каким, вот. Змея. Червь. Никчемный кусок дерьма.

Конечно, потом, когда он стал постарше и опоздал на несколько десятилетий, до него дошло, что у Клайва на него ничего не было – что он его просто взял на понт. Йестин хорошо помнил, как им впервые провели интернет и он часами сидел в сети после того, как Хав уходила спать: его бледные призрачные руки медленно двигались по клавиатуре в синем свете экрана, набирая слова указательным пальцем, одну букву за другой. «Галлюциногенные грибы – это законно?» и «Полицейский шантаж». Но тогда-то все было по-другому. В 1980 году он не мог загуглить свои права. И, конечно, даже не мечтал обратиться к кому-нибудь за помощью: боялся, что все откроется. Он просто хотел, чтобы все закончилось. Лично для него важнее всего было то, что никто и никогда не узнает, что он натворил. Иногда, много лет спустя, он смотрел на своих девочек или на Данни и Гета и понимал, каким же юным он тогда был. Ну да, его провели. Провели, потому что он был гребаным тупым бревном.

Она написала: «Исследование». Вот уж не надо ему, чтобы кто-нибудь рылся в его прошлом и что-то там вынюхивал. Йестин чувствовал, как наполняется новой осмысленностью: у него появилась цель и в этом было даже что-то воодушевляющее. Он сделал шаг в направлении стола, чтобы убрать устроенный Сутан беспорядок, и ощутил под ногой что-то теплое и склизкое. Он выругался: остатки почек просочились сквозь носок и хлюпали между пальцами. И вот теперь он почувствовал, как откуда-то с самого дна желудка начинает подниматься, бурлить и просачиваться наружу какая-то горячая жижа. Это поднималась в нем ярость. Он устал постоянно терзаться чувством вины.

2017

К северу от Аберайрона на трассе А487 есть такая точка, с которой в ясный день можно увидеть все побережье Уэльса. На юге спускается к размытому голубому горизонту Пембрукшир, а на севере полуостров Ллин простирается протянутой рукой в Ирландское море. Когда Гет ребенком впервые увидел это, он был поражен. Казалось, перед тобой развернули карту и она превратилась в реальность – в камень, небо и воду. Будто по волшебству. Магистральная трасса, стартующая в Долгеллау, у Аберистуита прижималась к самому берегу и огибала плавный изгиб залива Кардиган. Стоял август.

В восемь утра он вышел из дома и забрался в кабину грузовика. У водительского сиденья стояло пять литров воды, замороженных в старых бутылках из-под тоника; этой хитрости он научился, работая летом в лесу: на ночь кладешь бутылки в морозилку – и в течение дня вода постепенно оттаивает. В багажнике лежали инструменты и палатка, ему нравилась эта деталь – ночлег в палатках, как в детстве. Первым делом он заехал в «Тексако» наполнить бак. В большом «Моррисонс» бензин дешевле, но ему в кои-то веки было плевать. Ему на все мелочи вроде этой было плевать. Он ликовал. В 8:30 задребезжал телефон. Звонил Данни. Дан ничего не знал: они никого не посвятили в свой план. Гет положил телефон экраном вниз на приборную панель, впрочем, в любом случае примерно в районе Балы сигнал терялся.

У Бритдера застрял за сверкающей «бэхой»: новехонькая, пахнущая автомойкой, та ползла на скорости 20 миль, а потом примерно с милю нерешительно топталась за каким-то трактором. Туристы тут не справлялись: обогнать кого-нибудь им тут было не по силам. Впрочем, знал Гет места и похуже, где можно круто застрять. Изгибистые дороги, ведущие через лес и плотно стиснутые по обе стороны низкими стенами сухой каменной кладки. Старые дома из темного камня, почти без окон и с выкрашенными в черный подоконниками. Лиловый сланец, раскрашенный ядовито-зеленым мхом, будто краской из баллончика. В юности они носились по этим старым деревенским дорогам подобно пулям, отскакивающим от стали. Классно закалились. Впрочем, в то утро он был только рад тащиться позади какого-то придурка, который водить не умеет, – главное, что можно курить, свет отличный и ветерок задувает в окно аромат деревьев. По правде говоря, в то утро он был бы счастлив хоть всю дорогу ехать на скорости двадцать миль в час.

Ей захотелось отправиться в путешествие по Ирландии, потому что она умудрилась дожить до тридцати пяти лет и ни разу там не побывать. «Я хочу, чтобы все было новым», – сказала она ему по телефону, она всю неделю звонила ему каждую ночь, из сада, после того, как Джеймс ложился спать. Ради ощущения новизны она хотела даже стартовать не из Холихеда, а из Фишгарда. Смысла в этом ни хера не было, но он был рад ей уступить. Ее романтические идеи были жутко заразны, и, чего уж там, вся их затея была насквозь романтична, если вдуматься. Бронируя билеты на паром, он вдруг осознал, что они впервые в жизни поедут куда-то вместе, и, как бы старательно ни пытался заглушить это в себе, его распирало от подросткового восторга при мысли, что он едет на каникулы с Олуэн – своей девушкой. Девушкой? Возможно, ее правильнее было бы назвать «партнершей». В конце концов, ему скоро стукнет сорок. Но «партнерша» звучало как-то сухо и асексуально, как будто они вместе играют в теннис или что-то вроде того. Поймав себя за такими мыслями, он устыдился: ну прямо девочка-подросток выводит имя возлюбленного в блокноте.

Но с тех пор как они разработали план, с Гетом и в самом деле что-то произошло. Даже Мег заметила. Когда за два дня до этого они встретились выпить по пинте, она спросила:

– Гет, что ты задумал? Ты явно что-то скрываешь.

Он улыбнулся во весь рот. Убедить Мег будет труднее всего, но она обязательно одумается, как только поймет, насколько им хорошо вместе.

– Ты выглядишь слишком счастливым, – сказала она. – Я в это не верю.

Его охватила невероятная легкость. В практическом смысле ничего не изменилось: он по-прежнему убивался на работе, по-прежнему не представлял, как будет справляться, ему было очень больно от того, что они потеряют дом, хотя ей он, конечно, об этом не говорил; но, когда он думал о будущем, впервые в жизни чувствовал себя в своей тарелке. Освобожденным.

Перед самым Махинлетом вдали нарисовался массивный грубоватый гребень Кадер-Идриса. Гет покачал головой, вспомнив поход, в который отправился, когда все стало совсем плохо и он решил, что больше никогда ее не услышит и не увидит. Это произошло примерно за неделю до телефонного звонка, в среду. Шел проливной дождь, но ему было плевать, он оделся как следует. И вообще ливень был ему только на руку: позволял никого вокруг не видеть. Гет даже не знал, не нарушит ли закон, если проведет ночь на вершине; люди в наше время стали такими дотошными, всем так много дела до того, как ты ведешь себя по отношению к собственному здоровью и безопасности. Проезжая теперь мимо той самой горы, он вспомнил живую зелень папоротника. Умиротворяющий бег ручья. Бо́льшую часть подъема облака были настолько плотными, что он не видел дальше десяти футов перед собой. Смотрел под ноги и упорно двигался вперед, слушая мерную барабанную дробь дождя по куртке с капюшоном и водоотталкивающим штанам. Он вспоминал теперь шафрановую яркость утесника на фоне всей этой зелени и серости. Голой земли. И насчет дождя он тогда угадал: на горе ему не встретилось ни одной живой души.

Когда Гет добрался до вершины, случилось чудо. Плотный кокон из тумана размотался, и через час-другой небо расчистилось настолько, что золотисто-зеленая земля раскинулась перед ним до самого пляжа в Бармуте, до самого моря. Ясность. Наутро он ушел вскоре после восхода. Писать стихи он пока не пробовал, а то, насколько безумным себя ощущал, отнес на счет обстоятельств.

В Махинлете Гет снова поймал сеть: новые сообщения, один пропущенный звонок. Дан всегда бесился, если он не отвечал сразу. За последние несколько месяцев старший брат обращался с ним, как с каким-то хрупким предметом. Из-за этого Гет чувствовал себя полным отморозком. Данни будет просто на седьмом небе от радости, когда узнает про все это. Он постоянно волновался за Гета с тех пор, как они потеряли мать, и всегда хотел, чтобы тот остепенился. К югу от Аберистуита дорога снова пошла вдоль моря, и вскоре Гет оказался в точке мистического сближения, где суша и море становились лишь росчерками пера на карте, где его всякий раз охватывало странное, распирающее чувство причастности и hiraeth[92] при виде того, как родная земля приобретает такие осязаемые очертания. Волнорезы стояли облитые солнечными лучами, будто глазурью. Гет переключился на третью передачу. Обошел «мерс», который тащился перед ним. Прибавил газу. Было еще совсем рано, но в Аберайроне он остановился и зашел за чипсами, потому что не завтракал. Есть хотелось смертельно, к тому же ему нравился этот городок с его симпатичным рядом одинаковых домиков, протянутым вдоль гавани, и улицами, выкрашенными в солнечную пастель: лимон, фисташка, пыльная роза. Он час или два посидел на набережной под мягким солнцем. Выкурил сигарету, выпил крепкого чая из пластикового стаканчика. Понаблюдал за чайками, которые дрались, усаживались на мачты и носы яхт. В воздухе пахло солью, на душе был покой. Вдруг на мгновенье вспомнилось, как он впервые снова увидел ее – в пивном саду на заднем дворе «Кабана», в платье, которое открывало взглядам голую спину. Ему тогда показалось, что она чувствует себя нервно, неуютно. Черты ее лица изменились – как и вся она: стали резче, и золотистая кожа туже натянулась на скулах, лопастях ключицы, плечах. Нос больше не был усыпан веснушками. Все было гладким, однородным и глянцевым. Теперь он сидел, размышляя о ней, и вдруг поймал себя на том, что улыбается. Происходящее было слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Ему было искренне жаль Джеймса; он в самом деле что надо – нормальный мужик. Впрочем, ничего: такому, как Джеймс, не понадобится много времени, чтобы снова встать на ноги.

Гет понимал, что будет непросто. Понимал, что нельзя быть таким счастливым.

Ее поезд прибывал в Фишгард за несколько минут до половины первого. Видимо, она делала пересадку в Абертаве[93]. Целая история – добраться сюда из Лондона, из дома, видимо, пришлось выйти ни свет ни заря. Гет оставил грузовик на парковке и пошел в здание вокзала – встречать ее. Подумал, не надо ли найти супермаркет и купить букет цветов, но решил, что лучше не перебарщивать. Судя по его часам, до прибытия поезда оставалось еще десять минут. Но ему было только в радость подождать. «Слишком счастливый», – сказала о нем Мег. Гет опустился на голубое пластиковое кресло и стал смотреть на платформу.

2017

Она решила, что так рано утром в метро никого не будет, но, когда вышла на «Ливерпуль-стрит», чтобы пересесть на линию Хаммерсмит-энд-Сити, на станции оказалась толпа народу. Ее всегда это удивляло – сам вот этот объем мужчин в костюмах фабричного производства и женщин в платьях и безупречно чистых кроссовках (туфли получше лежали у них за спиной в рюкзаках), которые двигались в едином направлении, подобно сотням клеток одного гигантского органа. Она стояла на платформе, смотрела на них и думала о том, что это будет отличная прощальная картинка, которую она заберет с собой, чтобы окончательно убедиться в том, что она поступает правильно и нет ничего постыдного в том, что она уезжает, в том, что выходит из игры.

Прибыл поезд, и ей удалось занять свободное место. Она отсчитала остановки до Паддингтона и заглянула в телефон, потому что на этой ветке часто получалось поймать связь. Ничего. В Брюсселе сейчас, видимо, полвосьмого – и Джеймс только просыпается. Они выбрали этот день, потому что она знала, что Джеймс будет в отъезде, а еще она знала, что, если бы ей пришлось уходить от него, спящего в постели, как в какой-нибудь пошлой кантри-песенке, она могла бы в последний момент испугаться и передумать. Узнав о записках, он занервничал. «Он тебя преследует», – сказал он тогда, продолжая думать, что записки от Гета. Он даже стал поговаривать о том, чтобы продать дом. Интересно, думала она, вспомнит ли он, когда узнает, что она ушла, как настойчиво Олуэн уговаривала его не отменять поездку.

На «Фаррингдоне» поезд встал. Из окна ей было видно по большей части только афишу балета «Баядерка» в «Садлерс Уэллс», и она чуть было не сделала фото на телефон, чтобы почитать в сети подробности, пока не сообразила, что она все равно будет далеко отсюда. Что-то шевельнулось внутри. Прогнала прочь. Двери поезда снова открылись, и мужчина, сидящий рядом с ней, нетерпеливо поцокал языком.

Утро было ясное, и платформа на вокзале Паддингтон сверкала; сверкало стекло, сверкала сталь – и солнечный свет казался цветом успеха. Олуэн раздумывала, которую из нескольких однотипных кофеен предпочесть, и купила лонг блэк у выбранного наугад победителя. Потом направилась к огромному табло отправлений и нашла, с какой платформы отправляется поезд на Суонси[94]. Кофе был хорош, она не ошиблась с выбором. Сфокусировала внимание на кофе, на людях, добирающихся на работу поездом, на объявлениях, звучащих из громкоговорителей: хотелось, чтобы в голове не осталось ни одной мысли. Смотрела, как поезда по мере отправления исчезают с верхней строчки табло и ее поезд продвигается все выше. Подумала, что надо бы, пожалуй, уже пойти на платформу, но мысль не претворилась в движение. Забавно: было ощущение, будто она существует отдельно от собственного тела. Ощущение, будто ее вообще больше нет. В руке вспыхнул экран телефона. Звонил Джеймс.

Июль 2017

Кассета А,

Интервью Гета 4

На этот раз – внутренняя съемка. Гет лежит, опершись на локти, на провалившейся части пола в гостиной. Вечер. Фоном тихо играет музыка.

– Ты знал, что я тебя видела? Когда ты приходил – я тогда еще только-только приехала?

Он удивлен.

– Это было не когда ты только приехала. Ты приехала еще до этого – в прошлом октябре.

– Ну хорошо, когда я основательно сюда заселилась. В начале лета.

– Ну… Я, типа, не очень-то скрывался, а?

– То есть тебе было не важно, замечу я тебя или нет?

Молчание.

– Если бы это был не ты, это было бы охренительно жутко.

– Я скучал по этому месту, – вдруг говорит он. Конец фразы проглатывает.

Она какое-то время молчит.

– Почему ты для начала не позвонил? Ведь наверняка было не так уж сложно выяснить, как со мной связаться?

Он смотрит в камеру.

– Чтобы что? Спросить у тебя разрешения?

– Я не это имею в виду.

Он прищуривается.

– Мне казалось, это нормально – приезжать сюда. Я всегда сюда приезжал.

Она говорит:

– Что до меня, то этот дом всегда был и есть твой.

Через несколько секунд он встает.

– Ладно, выключай уже камеру. У меня такое чувство, будто ты воруешь мою душу. – Он натужно улыбается. – Ну давай, выключай.

* * *

Опять наружная съемка. Ранний вечер. Он проходит перед ней, сворачивает за дом.

– И вот тут, – машет рукой вправо, – вот этот участок я бы весь очистил, вырубил бы эти деревья, чтобы построить тут сарайчик. Мне ведь надо где-то хранить инструменты, правильно?

– Да что ты говоришь?!

Улыбается.

– Ага.

– И когда же ты планируешь все это сделать?

– Ну, как только ты возьмешься за ум и пригласишь меня сюда переселиться.

Она ничего не говорит, и выражение его лица медленно, в полной тишине, меняется. Он идет к ней. Видоискатель камеры рушится на пол.

– Мне очень жаль, что все так сложилось, – произносит ее голос.

Голос Гета звучит глухо, он зарылся лицом в ее волосы; этого не видно на экране, но он обнимает ее. Через секунду она вспомнит, что камера по-прежнему снимает, и нажмет на «Стоп».

– Я знаю, – успеет отозваться он. – Мне тоже.

Эпилог

Ти Гвидр, 2017

Всего несколько дней миновало после самого короткого дня в году, и стоит основательный молочно-белый холод, как перламутровая поверхность жемчужины. Холод расписывает под мрамор и лунный свет, и марево звезд, и луч фонарика, и каждое плотное облачко воздуха, который он выдыхает, шагая по дороге. Это особый холод – прозрачный и синий. Третий час ночи, и до рассвета еще далеко. Ночь «черная, как Библия», написал бы Дилан Томас[95]. Он дважды оступается – но это просто потому, что нервничает. Земля под ботинками твердая, студеная, в трещинах. Он не удивляется, когда в конце подъездной дороги видит знак AR WERTH. Он ожидал его увидеть.

Как-то ночью, когда мысли не давали покоя, он погуглил ее, и в одном газетном интервью, где она говорила про фильм, она сказала так: «Когда мы осознали, что окончательно перебраться в Северный Уэльс для нас нереально, то поняли, что придется продавать. Ведь если бы этот дом был для нас просто загородной виллой, мы сами стали бы частью проблемы».

«Частью проблемы, мать твою», – подумал он.

И вот из темноты возникает дом – глыба льда, под которой раскинулось озеро с водой цвета черного агата. Его немного мутит, он слишком отчетливо осознает контуры собственного тела, чувствует каждый свой палец, понимает, до чего морозен воздух. Живо представляет себе текстуру паркета и то, как серый зимний восход просачивается в дом сквозь стекло – медленнее и не так напористо, как летом, когда он был здесь в последний раз. Он сглатывает. В то время года у леса был особый аромат – сладкий, зеленый, земляной. В декабре асептический холод стерилизует запах воздуха. Зима создает вакуум. Стоит абсолютная тишина.

Подойдя к озеру, он осознает, что глаза слезятся, и говорит себе, что это от мороза.

Стоя на причале, откручивает с канистры пластиковую пробку. Чиркает спичкой и трясет ею, чтобы погасить. Чиркает еще одной. Чувствует, как переносицы касается что-то холодное и влажное. По прогнозу обещали снег.

Примечание

Название первой части романа позаимствовано из стихотворения Дилана Томаса «Та мощь, что сквозь зеленый пласт цветок толкает вверх» (1934).

Та мощь, что сквозь зеленый пласт цветок толкает вверх,

Мой век зеленый мчит и древ ломает корни,

Круша и мой побег.

И тупо я твержу поникшей розе все упорней,

Что тем же вихрем поражен мой юный век[96].

Сноски

1

Перевод с новогреческого Янниса Мочоса и Игоря Поступальского. – Здесь и далее прим. пер., если не указано иное.

2

Английское «scousers» – прозвище жителей Ливерпуля, которое происходит от названия блюда lobscouse, популярного у моряков.

3

бабушка (валл.).

4

Яркий оттенок желто-зеленого цвета. – Прим. ред.

5

Господи Боже (валл.).

6

Цикл валлийских повестей, записанных в XII–XIV веках.

7

Общий термин для обозначения различных музыкальных направлений, в которых сохраняются признаки исконно американских стилей. В первую очередь под американой понимают стиль кантри.

8

«Глория» (англ.) – песня из дебютного альбома Патти Смит «Horses» (1975). – Прим. ред.

9

быстрее (валл.).

10

The Valleys («долины») – так англичане называют долины на юге Уэльса.

11

Джессика Митфорд (1917–1996) – журналистка, общественный деятель, писательница, представительница британского аристократического рода. Боролась за гражданские права афроамериканцев.

12

Ричард Нойтра (1892–1970) – австрийский и американский архитектор, один из основоположников модернизма середины XX века.

13

«Жаль, что тебя здесь нет» (англ.) – песня британской рок-группы Pink Floyd из одноименного альбома (1975). – Прим. ред.

14

«Лестница в рай» (англ.) – песня британской рок-группы Led Zeppelin из альбома «Led Zeppelin IV» (1971). – Прим. ред.

15

«Простые люди» (англ.) – сингл британской рок-группы Pulp (1995).

16

«Такая девушка, как ты» (англ.) – сингл шотландского певца Эдвина Коллинза (1995). – Прим. ред.

17

Sheepshagger (англ.) – грубое прозвище жителей Уэльса, распространенное среди англичан.

18

Saeson (валл.) – множественное число от sais («англичанин»).

19

Ежегодный валлийский музыкально-литературный фестиваль в Лланголлене.

20

Валлийское социал-республиканское движение (англ. Welsh Socialist Republican Movement) – движение за независимость Уэльса, которое возникло в 1979 году и просуществовало очень недолго.

21

малыш (валл.).

22

«Давай, Эйлин» (англ.) – сингл британской группы Dexys Midnight Runners (1982). – Прим. ред.

23

«Битлбам» (англ.) – сингл британской альтернативной рок-группы Blur (1997). – Прим. ред.

24

«Черный бархат» (англ.) – сингл канадской певицы Аланны Майлз (1990). – Прим. ред.

25

«Общество валлийского языка» (валл.), созданное в 1963 году.

26

Какая жалость (валл.).

27

англичанке (валл.).

28

Господи, блин, Боже мой (валл.).

29

Cтепной кустарник или полукустарник с желтыми или беловатыми цветками. – Прим. ред.

30

Инис-Мон (англ. Англси) – остров у северо-западного побережья Уэльса. – Прим. ред.

31

поджог летних домов (валл.).

32

Господи Боже (валл.).

33

идиот (валл.).

34

Здесь: на здоровье (валл.).

35

А ну быстро (валл.).

36

дедушка (валл.).

37

Дерри (полное название Лондондерри) – второй по населению город и крупный морской порт Северной Ирландии.

38

«маленькая кастрюля» (валл.) – традиционная валлийская народная песня. – Прим. ред.

39

Здесь: дорогая (валл.). – Прим. ред.

40

«Прошлое Рождество» (англ.) – сингл британского поп-дуэта Wham! (1984). – Прим. ред.

41

Святой Георгий – покровитель Англии.

42

«Сказка Нью-Йорка» (англ.) – сингл англо-ирландской фолк-панк-группы The Pogues и английской певицы Кирсти МакКолл (1987). – Прим. ред.

43

«Братья Леман» (англ.) – крупнейшая международная фирма по оказанию финансовых услуг.

44

Сыны Глиндура (валл.). Оуайн Глиндур (1354–1415) был последним валлийцем, носившим титул принца Уэльского. В 1400 году он поднял всенародное валлийское восстание против короля Англии Генриха IV, и оно стало последним восстанием населения Уэльса против власти англичан вплоть до присоединения Уэльса к Англии.

45

ваше здоровье (валл.).

46

Привет (валл.).

47

Господи (валл.).

48

Здесь: снижение скорости (валл.).

49

из-за солнца (фр.) – отсылка к словам главного героя повести Альбера Камю «Посторонний».

50

Артур Митчелл Саклер (1913–1987) – американский психиатр, продавец фармацевтических препаратов, коллекционер произведений искусства. Репутация Артура Саклера была запятнана скандалом: его компания Purdue Pharma производила и распространяла в США оксиконтин – рецептурное обезболивающее на опиоидах в два раза сильнее морфина. Когда препарат поступил в продажу, от передозировки погибли более двухсот тысяч человек. – Прим. ред.

51

«Иерусалим» (англ.) – патриотическая песня на стихи Уильяма Блейка, неофициальный гимн Англии.

52

Элитный жилой район Лондона.

53

Идешь домой? (валл.). – Прим. ред.

54

по домам? (валл.). – Прим. ред.

55

«Верить» (англ.) – сингл американской певицы и актрисы Шер (1998). – Прим. ред.

56

Гамаши, которые надеваются поверх штанов, чтобы защитить ноги во время работы. – Прим. ред.

57

СДАЕТСЯ (валл.).

58

В ходе референдума 2016 года о возможном выходе Великобритании из Евросоюза избирательный округ Хакни-Саут был в числе тех, где подавляющее число голосов отдали за сохранение членства.

59

Британский политик, основатель и лидер «Партии Брексита».

60

Валлийский музыкант, автор текстов и гитарист группы Manic Street Preachers, пропавший без вести в 1995 году.

61

«Другая девушка, другая планета» (англ.) – песня британской рок-группы The Only Ones из дебютного альбома (1978). – Прим. ред.

62

«Песня искупления» (англ.) – композиция ямайского музыканта Боба Марли и группы The Wailers из альбома «Uprising» (1980).

63

Добро пожаловать в Уэльс (валл.).

64

«Герои» (англ.) – сингл британского музыканта Дэвида Боуи (1977). – Прим. ред.

65

Доброе утро (валл.).

66

Здесь: ко мне! (валл.)

67

Район Лондона.

68

фу (валл.).

69

Молодец (валл.).

70

Речь идет о фильмах «Основной инстинкт» (реж. Пол Верховен, 1992) и «Роковое влечение» (реж. Эдриан Лайн, 1987). – Прим. ред.

71

Жилой комплекс в Лондоне, построенный в 1965–1976 годах. Занесен в список II класса памятников архитектуры Соединенного Королевства. – Прим. ред.

72

«(Не бойся) жнеца» (англ.) – песня американской рок-группы Blue Öyster Cult из альбома «Agents of Fortune» (1976). – Прим. ред.

73

Лингвини с мидиями (итал.). – Прим. ред.

74

«Мой старик» (англ.) – песня кандско-американской певицы Джони Митчелл из альбома «Blue» (1971). – Прим. ред.

75

«Уж лучше умереть» (фр.).

76

Французский дистиллят, относящийся к классу бренди; изготавливается из фруктов и ягод. – Прим. ред.

77

«Карусель вокруг фонтана» (англ.) – песня британской рок-группы The Smiths из дебютного альбома (1984). – Прим. ред.

78

Центральный персонаж романа Брета Истона Эллиса «Американский психопат» (1991) – уважаемый банкир, по ночам убивающий людей.

79

«Лондонское книжное обозрение» (англ.) – британский журнал литературной критики и эссеистики, основанный в 1979 году. – Прим. ред.

80

С днем рождения (валл.).

81

Райнер Вернер Фасбиндер (1945–1982) – немецкий режиссер, актер, драматург и сценарист. Один из лидеров «нового немецкого кино». – Прим. ред.

82

Отсылка на фильм «Выпускник» (реж. Майк Николс и Дастин Хоффман, 1967). – Прим. ред.

83

Англси (валл. Инис-Мон) – остров у северо-западного побережья Уэльса. – Прим. ред.

84

Испанская кровяная колбаса. – Прим. ред.

85

Крепленое вино, похожее на херес, сделанное в порту Санлукар-де-Баррамеда, в провинции Кадис, Андалусия. – Прим. ред.

86

Классическая французская смесь, которую изготавливают из рубленой зелени петрушки и чеснока. – Прим. ред.

87

Травянистое растение, суккулент; его стебли используются в кулинарии. – Прим. ред.

88

Процесс, при котором сусло настаивается на кожице, семечках и мякоти ягод. Из частиц в вино выделяются особые вещества; они придают ему характерные вкусовые и ароматические ноты. – Прим. ред.

89

Английский народный танец, в основе которого лежат ритмичные движения и набор фигур; танцоры (чаще мужчины) исполняют его с разнообразным инвентарем (палки, мечи, жезлы, платки, гирлянды и др.). – Прим. ред.

90

Да (валл.).

91

«Старая земля моих отцов» (валл.) – традиционно считается (наряду с общебританским «Боже, храни короля/королеву!») гимном Уэльса.

92

тоска (валл.).

93

Абертаве (англ. Суонси) – второй по величине город Уэльса. – Прим. ред.

94

Суонси (валл. Абертаве) – второй по величине город Уэльса. – Прим. ред.

95

Слова из поэмы Дилана Томаса «Под сенью молочного леса» (1954).

96

Перевод с английского Я. Пробштейна.

Content

Франческа Рис
Стеклянные дома

Пролог

Часть первая Зеленый пласт

2016

1987

2016

1994

2016

1996

Вербное воскресенье, 1980

2016

1997

1998

1999

2016

1998–2000

2001

Провокаторы, 1980

2016

2002

2008

Щелчок, 1980

2016

Часть вторая Синий час

2016

2016

2016

2017

Дорога 101, 1980

2017

2017

2017

2017

Охота, 1980

2017

2017

2017

2017

2017

2017

Июль 2017

Часть третья Безумец или поэт

2017

2017

2016

2017

2017

Июль 2017

Эпилог

Примечание

Сноски