Инквизитор Божьим промыслом книга 15 Чернила и перья

Глава 1–14

Как же он раньше, в молодости, мог вот в такой жаре целыми днями не снимать доспеха? Волков сам себе удивлялся. Сейчас ему было уже тяжеловато под этим палящим солнцем.

«Как хороша тогда была жизнь»

Молодость. Сон. Аппетит. Бесконечное здоровье.

Жадность… Его вечный огонь душевный… Дающий ему неисчерпаемые силы. А ещё неукротимое пламя страсти, бушевавшее в груди. Тревожащее и понукающее. Это неугасимое желание обладать женщинами.

Женщины, женщины…

Иной раз тяга к ним заслоняла собой даже его жадность. В те славные времена, когда его только приняли в корпорацию арбалетчиков, «женщины» всегда побеждали «деньги». И тогда ему было всё равно, что это за женщины. Худые или пухлые, молодые или уже потрёпанные жизнью, крестьянки, горожанки, замужние и даже монашки, все, все они в те времена казались ему красотками. Все…

И многих из них генерал помнил до сих пор. Помнил, как поил их вином для сговорчивости, дарил подарки. Всякую мелочь: ленты или платки, пряники — в общем, всё, до чего они были падки.

Вино! Да, вино. И в те времена всякое вино выпивалось с удовольствием, хоть целый кувшин, и никакой тебе изжоги. И кусок старой баранины проглатывался с наслаждением. Сухарь из чиабатты, хлеб для бедняков, — тоже пойдёт, если его просто обмакнуть в оливковое масло, съел — и уже не голоден.

Как хорошо тогда было. Тогда…

А сейчас же он просто умирал в своём панцире и стёганке, в шлеме и подшлемнике на этом адском солнце. А перед глазами всё плыло, звуки долетали как из бочки, страшно хотелось снять хотя бы шлем… Вино из фляги спасало, конечно, но ненадолго.

И тут генерал подумал:

«Как бы не свалиться с коня перед этими ублюдками. Они ведь тогда и ударить решатся. Решатся взять не только серебро, но и принцессу».

Нет… Серебро, конечно, жалко… да что там!.. очень жалко, но деньгами можно было и поступиться…

Но вот принцессу Волков отдавать бюргерам точно не собирался. Знал генерал, что от этой женщины зависит его будущее, его жизнь, жизнь его детей. Нет-нет, её он без боя не отдаст.

А время шло. Солнце пекло. И ему становилось всё тяжелее. Нужно было заканчивать всё это. Принцессе нужно было уже уйти в свою карету, но бестолковая баба торчала среди озлобленных мужей, закованных в железо, и никуда не уходила.

Уже разменялись пленниками, Хенрика увели под руки в обоз Волкова, Кропп и два кавалериста ушли сами. Мимо него и принцессы провели ублюдочного свинаря, здоровенных Жужу и Гошпу. Бабы на него и принцессу не смотрели, шли, морды в землю опустив, а вот Ёшка, выродок кровавый, шёл да скалился, улыбался, сволочь: дескать, что? Съел?

Волков тут и сам усмехнулся, глядя на его глупость, хоть и тяжело ему было.

«Скалишься, дурак, — ну скалься, скалься. Тебя вместе с бабами этими зарежут в ближайшем овраге, чтобы вы до Трибунала не дожили, для того вас и меняли!».

Впрочем, он был рад, что вернул Хенрика и Кроппа. Пусть даже так.

Можно было и расходиться… Разъезжаться. А принцесса всё стояла одинокая неподалёку. Ни служанок, ни фрейлин. Один фон Готт рядом с нею, и тот с коня не слазит и оружие из рук не выпускает.

«Неудельная она какая-то. Одинокая. Хотя и такая аппетитная».

Наверное, именно поэтому, глядя на неё, наглый господин по имени Спасовский всё никак не может успокоиться и отнятым серебром не удовлетворяется, видно, оно для него сейчас не самое главное, и посему он вдруг говорит, как будто не маркграфине, а больше самому генералу:

— Ваше Высочество, и всё-таки главы города считают, что вам нет нужды продолжать путь с бароном. И если он вас к тому принуждает, или неволит, или, к примеру, вам не угоден отчего-то с ним путь, так мы покорно просим вас о том нам сообщить, мы сами проводим вас на ваше предпочтение, хоть в ваш Швацц, хоть в наш Туллинген.

И тут уже ярость накрывает генерала, тем более что видит он, как уже расслабленные, казалось, улыбающиеся лёгкой победе городские командиры вдруг, как по команде, становятся снова серьёзны. Лица их на глазах окаменели.

«Ублюдок… Злодей неугомонный. Чего же ты добиваешься? Да и вообще кто ж ты такой? И эти стоят, как обгадились, едва он слово сказал, а они уже слушаться его готовы… Вонючие бюргеры, пузаны, рыцарство чернильное!».

И так его обозлили слова этого мерзавца, так раззадорили, что ему вдруг и полегче стало. Отступила подкрадывающаяся немощь… И он, не дав принцессе ответить, заявляет уверенно и грозно, а главное, громко, чтобы все городские слышали:

— Я, Иероним фон Эшбахт барон фон Рабенбург по прозвищу Инквизитор, заявляю: волею моего сеньора герцога Ребенрее Оттона четвёртого маркграфиня Винцлау проследует в свой доменный город Швацц под моей защитой, — и тут он уже едва не кричит, чтобы из-под шлема было всем, всем слышно: — А иначе, господа, доставайте оружие!.. И клянусь всемилостивейшим Господом, что четверть людей ваших умрёт сегодня здесь, а ещё четверть завтра и послезавтра скончается, корчась от ран; а ещё четверть хоть и выживет, так увечными на век останется!.. И только заплатив такую цену, вы заберёте у меня Её Высочество… — и тут Волков вспоминает ещё: — И серебро, кстати, тоже!

Хорошо он сказал, хорошо про серебро вспомнил… Бюргеры его услышали. Стали переглядываться, и в их взглядах непонимание и… явное нежелание драться… Зачем это ещё? Принцесса-то им не так уж и нужна, с них и серебра довольно будет… А вот этому хитрому негодяю как раз наоборот. Франтишек Спасовский взглянул на Волкова с нехорошей улыбочкой: ах вот ты как? И сразу стал говорить что-то консулу Гусману, а тот слушает его как-то нехотя, и весь вид его так и шепчет: ах, ну зачем нам это всё, зачем нам эта принцесса, деньги же и так отдают. Без войны. И у полковника Гройзенберга на лице гримаса полного недоумения: «К чему же мне людей тут гробить? Мы же победили уже. А потом родственники померших будут ещё мне это всё припоминать да высказывать».

А в том, что погибшие будут во множестве, он ни секунды не сомневается. А кто в том усомнится — так достаточно взглянуть на избитый и порубленный доспех этого барона, да на его телохранителей-головорезов, да на жерла пушек, что уже развёрнуты на холмах за их спиной. Нет, никакого желания драться с такими злобными людьми у полковника не было. Тем более что деньги те согласились отдать без боя.

А тут ещё и сама маркграфиня стояла, смотрела на всё это, и вдруг снова ожила и говорит, обращаясь к Гусману:

— Господин консул! Меня из когтей колдунов вызволил барон, а не вы и не этот вот… — она с видимым презрением оглядывает Спасовского с головы до ног, — господин. И посему я поеду к себе с бароном, и в иной охране на своей земле я не нуждаюсь.

«Ах, как вовремя она это заявила! И как твёрдо!».

Тут консул, явно уже искавший причину отказать просьбам Спасовского, и находит её. Он просто разводит руками: ну, вы же видите, господин Спасовский — принцесса не хочет! Что же мы тут можем поделать? Неволить, что ли, будем? Он оборачивается к ней и кланяется со словами:

— Разумеется, инхаберин.

«Инхаберин. А консул-то хитрец, вон какое слово вставил, звучит словцо даже солиднее, чем 'принцесса». Хозяйка! Поди теперь попробуй его уговорить ослушаться её, она не просто хозяйка, инхаберин значит ещё и «наследница титула», между прочим.

И Спасовский, этот мерзавец, уже не улыбается, всё понимает, сволочь, губы поджал, на принцессу не смотрит, и на консула не смотрит, а смотрит он на генерала, взгляд с прищуром, словно хочет запомнить его.

«Мерзкая жаба! Кто же ты такой? Отчего ты тут всем командуешь?».

И генерал, как и положено, куёт железо, пока горячо, говорит полковнику Гройзенбергу:

— Господин полковник, прежде чем я отдам вам серебро, я бы хотел просить вас, чтобы вы велели людям более не строиться, а с мест своих отходить. Чтобы и мои люди перестали волноваться.

— А-а… — полковник вовсе не против. — Ну да… Конечно, я сейчас распоряжусь.

Он быстро уезжает к своим штабным, так и не взглянув в сторону Спасовского, который смотрит на полковника с нескрываемым раздражением.

«Да, киньте собакам кость! А солдатам серебра. Теперь уже зыркай сколько хочешь, враг! Не будут бюргеры воевать!».

На том всё и закончилось. Волков и консул раскланялись и стали разъезжаться. А маркграфиня пошла впереди, и, догнав её, генерал, хоть и было ему тяжело от жары, спешился и пошёл с ней рядом, в отличие от фон Бока, который так и ехал верхом за ними следом. Ехал да оглядывался назад: не нагоняют ли. Их и не догоняли, просто за ними ехали четыре верховых из горожан. Пара офицеров и пара молодых людей из хороших семей.

* * *

Полковник Брюнхвальд выехал к нему навстречу и был внешне спокоен; и как подъехал, спросил у генерала:

— Вижу, уходят. Отстали?

Волков, желая польстить маркграфине, указывает на неё:

— Не осмелились перечить воле Её Высочества.

— Слава тебе, Господи, — Карл снимает с головы шлем, стягивает подшлемник и вытирает им лицо, а потом крестится и говорит с видимым облегчением: — Как хорошо, что всё разрешилось, я уж думал, всё-таки кинутся на нас бюргеры. И как же вам удалось, Ваше Высочество, отвадить этих псов?

И принцесса отвечает ему спокойно, почти беззаботно:

— Пришлось отдать им серебро.

— Серебро? — удивляется Брюнхвальд. И видно, что он-то к подобному событию беззаботно не относится.

— Пришлось отдать, — бурчит генерал. И в его тоне нет и намёка на беззаботность принцессы. Он тоже снимает шлем, иначе скоро упадёт от жары. — Бюргеры серьёзно настроены были.

— А эти господа едут его забирать? — догадывается полковник, обернувшись на городских представителей.

— Заберут они его, только когда отведут войска подальше, — говорит Волков. — а эти… — он тоже смотрит на приближающихся горожан, — видно, будут смотреть, чтобы мы с телег серебро не поворовали. Вы, Карл, вышлите конных, пусть посмотрят, что пехота их ушла подальше, а пока пусть люди постоят, пусть будут готовы ко всякому.

— Конечно, господин генерал, — отвечает Брюнхвальд и продолжает: — А то серебро, ту посуду хорошую, что сложили в карету, его тоже отдавать будем?

— Нет, — качает головой генерал; он всё ещё печален, — нет, про то серебро ничего им не скажем, пусть телеги забирают, и всё.

— Слава тебе, Господи, — полковник опять крестится, и теперь генерал удивляется, он вообще-то не замечал за своим товарищем подобной набожности. — Я уж думал, что начнёте вы дело.

— Я и собирался, — говорит генерал, и признаётся: — Нет, до дела доводить не хотел — побить нас могли, больно много их; но думал поартачиться. Думал, если спеси нагнать, так отступятся пузаны. Испугаются. Хорошо, что не начал.

— Там ещё силы были? — спрашивает полковник.

— Были… — как-то неопределённо отвечает Волков. — Вернее, был один… мерзавец, — он косится на маркграфиню, которая идёт рядом. — Он-то очень хотел довести разговор до дела. Уж очень ему надобно было добыть Её Высочество.

Теперь и она, и Брюнхвальд смотрят на него, но он ничего им не объясняет. А просто говорит:

— Хорошо, что наша госпожа вмешалась, Бог с ним, с серебром.

Карл Брюнхвальд смотрит на него с недоверием: неужто это Эшбахт так просто с деньгами расстался? А потом приходит к мысли, что если его командир, при его-то известной жадности, отдал деньги без боя, то лучше так тому и быть. И полковник крестится в третий раз, только теперь незаметно.

Волков же оставляет коня Кляйберу и ведёт принцессу к карете. Солнце висит над головой, самое пекло. Её Высочество просит у него воды. Им приносят воду из ручья, что протекает за холмом, и там, о чудо, вода прохладная. Он смешивает её с тёплым вином. После ему стало полегче, но только физически. Ещё бы от доспеха разоблачиться, но пока рано. Тем более что его люди так и стоят построенные под солнцем, ждут от генерала команды выходить и строиться в походные колонны.

Но жара — ещё не самое страшное сейчас; его одолевали, буквально душили мысли о том, что его обобрали. Они накатывали на генерала, задевая его самолюбие, и у него сжимались кулаки. А ещё… Ещё у него было нелегкое дело, ему нужно было пойти к Хенрику, справиться, как он, и поговорить с Кроппом. Расспросить его обо всём том, что случилось с ними в Туллингене. То, как обошлись горожане с его людьми, причём без всякой на то причины, добавляло ему ярости.

А тут принцесса Оливия, видя, как он мрачен, кладёт свою руку на его, заглядывает ему в лицо и спрашивает с участием:

— Дорогой барон, вы так мрачны от того, что потеряли деньги?

И что он должен ей ответить? Впрочем, генерал не стал кривить душой и начинает перечислять:

— От того, что отняли деньги, от того, как это сделали, с каким подлым самодовольством, и от того, что отобрали у нас свидетелей, которые могли бы в Трибунале показать против мерзостных Тельвисов, от того, как надругались над моими людьми. Да ещё и жарко… Невыносимая жара… В общем… всё, всё это… От этого такая злоба меня разбирает, что в глазах иной раз темнеет…

Он не договорил, так как принцесса вдруг обхватила его за шею и начала целовать в щёки небритые, даже в глаза, и говорить:

— И ничего, ничего. Пусть. Вы, барон, только не рвите сердца. Поедем в Швацц, там у меня погреба, а в них ледники, на галереях в замке ветерок всегда, а внизу во дворе фонтаны, вода у меня по акведукам древним с гор течёт всегда холодная, будем пить вино, ягоды со льдом и мёдом повара будут нам подавать.

Он не противился этому её порыву, хотя от неё веяло жаром, пусть ласкается, вот только видел Волков, что женщина его не понимала… Ледники, ягоды, фонтаны… Да при чём здесь всё это? Да и кто из женщин понял бы его уязвлённое достоинство? Брунхильда с её вечным поиском денег? Жена, не знающая покоя от ревности и соперничества? Ищущая признания и почтения незаконная жена Бригитт? Ну, Бригитт разве что могла, да и то не столько понять, сколько посочувствовать.

Наконец она отпускает его, последний раз ласково проведя рукой по его щеке:

— Успокойтесь, друг мой, прошу вас. Всё уже позади, позади.

Впрочем, что он там себе ни думал, а вот эти её женские глупости, поцелуи, слова нежные, прикосновения, в общем, всё, что она только что делала, генерала немного успокоили… Или это принесённая солдатами прохладная вода из ручья… И тут он слышит рядом с каретой:

— Господин, а генерал здесь?

— А что нужно? — интересуется фон Готт.

— Разъезд вернулся, доложить надобно.

И тогда Волков выглядывает из кареты:

— Ну докладывай.

Кавалерист и говорит ему:

— Бюргеры убрались, пехота ещё пылит на северной дороге, видно мальца, а кавалерия уехала. Ну, кроме тех шести десятков с офицерами, что у виноградников стоят.

Это были как раз те кавалеристы горожан с офицерами, что ждали выдачи серебра. Генерал вздыхает:

— Ваше Высочество, я вынужден вас оставить; надеюсь, что скоро тронемся.

И покидает карету.

Глава 2

Волков идёт к телегам, по дороге его догоняет Дорфус. И сразу с вопросом лезет, раздражая генерала снова:

— Неужто отдадим богатство?

«Зачем же спрашивать, раз у Брюнхвальда всё уже спросил⁈ Подробности знать желает, болван!». Но в ответ генерал этого не произносит, а лишь интересуется:

— А вы предпочли бы драться?

Нет, майор не хотел бы тут драться, но молчит, и тогда генерал снова задаёт вопрос, он хочет, чтобы подчинённый ответил ему:

— Ну так что, майор, хотели бы тут подраться за пару телег серебра?

— Они бы нас побили, крепко побили бы, — сухо отвечает тот. — Подмоги нам ждать неоткуда, бежать некуда. В ближайший город? Да откроют ли горожане ворота, если прибежим? Даже если бы мы дали пузатым отпор здесь, что потом делали бы? Они бы озлобились, собрались с силами и не дали бы нам уйти, наезжали бы кавалерией сзади до ночи на колонну, кавалерии у них много, и арбалетчики их нам бы житья не дали, шли бы рядом, кидали болты. Побили бы лошадей, пришлось бы и обоз, и пушки бросить, а к ночи снова навалились бы, снова за дело взялись бы.

«Ну, сам всё и без меня знает, неглупый же человек». Волков вздыхает и говорит:

— Хорошо, что ещё серебром откупились.

Они добираются до обоза, что спрятан под холмом. Там же его ждут горожане. Волков видит, что они волнуются. А чего? Думают, что не отдаст им серебро, а самих зарежет? Шваль городская, видно, считают его таким же бесчестным, как и они сами. Ему совсем неохота с ними говорить, видеть их не хочется, и он только указывает на подводы рукой:

— Та и вот эта телеги ваши — забирайте!

Горожане обрадовались. Да, обрадовались, рассыпались в благодарностях: спасибо, господин барон, спасибо. Кланялись: прощайте, господин барон.

«Конечно, спасибо! Два воза серебра! Сволочи!». Он бурчит им на прощание что-то, но Дорфус неожиданно и говорит бюргерам:

— Господа, лошади наши и подводы наши, извольте их оплатить, — молодец какой, хоть тут от горожан отъесть. Мелочь, кажется, а приятно. И просит с них: — За четырёх отличных меринов и две крепкие подводы просим мы сто семьдесят талеров вашей чеканки.

Двадцать талеров лишних просит, но старший горожанин даже и не думает с ним торговаться, тут же сам режет ближайший из мешков — выгребает пятерней серебро и начинает считать. Отсчитывает и протягивает майору горку серебра без слов: пожалуйте пересчитать. Дорфус было хотел этим заняться, но Волков машет ему рукой, и в этом жесте была целая куча всяких эмоций генерала: довольно! Жара такая, а вы тянете время. Пусть убираются. Видеть их больше не могу.

И тогда Дорфус отпускает жадных горожан с поклоном вежливости.

А едва телеги уходят, как генерал спрашивает у него:

— А куда Хенрика дели? Кропп где?

— Хенрик у сапёров в обозе, Кропп, видно, к своим мушкетёрам подался, — отвечает майор, и они идут к сапёрам, что поставили свои телеги под деревья к ручью.

Волков уже столько ран повидал за свою жизнь, что реши он учиться на хирурга, так стал бы неплохим. Ему даже и рану смотреть не нужно было, ему было достаточно взглянуть на бледного Хенрика, лицо которого было покрыто испариной, чтобы понять — дело плохо.

— Ну, друг мой, — мягко произнёс барон и начал помогать своему оруженосцу разматывать грязную тряпку на руке, — давайте поглядим, что там у вас.

Ему и взгляда одного было достаточно, чтобы всё понять. Рука оруженосца была в ужасном состоянии: кое-где уже черна, а в мизинце и безымянном пальце точно уже жизни не было. Нет, ничего от этой руки сохранить было уже нельзя. Тяжёлый пунцовый цвет тканей добрался уже почти до запястья.

— Друг мой, — спокойно, но твёрдо произнёс Волков. — Руку не сохранить. И чем быстрее её отсечь, тем больше её останется.

— Вы? — едва слышно спрашивает Хенрик. — Вы резать будете?

Нет. Нет. Генерал качает головой.

— Я не знаю, как это лучше сделать, — отвечал Волков. — Сейчас мы тронемся и поедем дальше; думаю, к вечеру доберёмся до города и там найдём хорошего врача, — старший оруженосец ничего не ответил, лишь опустил голову и прижал свою руку к груди, и тогда генерал потрепал молодого человека по волосам: мужайтесь, друг мой, и, обернувшись, поискал глазами фон Готта, но так как тому было приказано не отходить от принцессы, он и был при ней, и тогда Волков сказал Хенрику: — Распоряжусь, чтобы вам принесли вина, так выпейте всё, что принесут. Так вам будет легче перенести дорогу.

Теперь он хотел видеть Кроппа. Он нашёлся, как и должно, среди мушкетёров, люди собрались в тени деревьев у самого ручья, прапорщик сидел на телеге и уже жевал что-то, с ним был его дружок закадычный, капитан мушкетёров Вилли. Кропп попытался встать с телеги, но генерал его остановил жестом: сидите.

— Я к вам, Кропп, — говорит Волков.

— Да, господин генерал, — шепелявит, как будто он старик, совсем ещё молодой прапорщик. И неудивительно, одного переднего верхнего зуба у него нет, второй обломан, губы до сих пор опухшие.

Волков хотел сесть, ему было тяжело стоять на этой жаре, он обернулся к одному из стоявших возле телеги мушкетёров:

— А ну-ка, брат-солдат, устрой мне какой-нибудь стул.

— Да, генерал, конечно, господин генерал.

— Шуман, а ну лавку для генерала принеси! — распоряжается Вилли.

Мушкетёры нашли ему в телегах небольшую лавку. Дорфус остался стоять, а Волков уселся, отпил из фляги и, глядя на своего подчинённого снизу вверх, сказал:

— Ну, прапорщик, расскажите-ка, как у вас так с горожанами нехорошо вышло.

— А нашей вины в том никакой не было! — Кропп сразу стал оправдываться и, видно от волнения, шепелявить ещё больше.

Генерал же не стал его успокаивать; то, что люди его, как и любые люди сословия воинского, не ангелы, он знал не понаслышке, так что всякое могло случиться, и посему лишь уточнил:

— Не было, значит?

— Не было, господин генерал, да и когда бы мы что успели, мы заехали в город перед самым закрытием ворот, потом по темноте искали лекаря, едва нашли… — тут он замолчал на секунду.

— Говорите всё как было, прапорщик, — строго произносит барон.

— Ну так я и говорю, как заехали, так ещё таскались по улицам, всё спрашивали у стражи ночной, как нам доктора разыскать, так заплутали в темноте, и пока нашли его, да пока добудились… — тут Кропп развёл руками. — … они и прибежали за нами.

— Кто они-то? — интересуется Дорфус.

— Так стража с офицерами, — отвечает прапорщик. — Три офицера были, один человек невоенный и стражей человек десять, не меньше. И лезут, сволочи, руки крутить. Я им: эй, вы чего? А они мне: с нами пойдёшь; и давай тут ещё лаяться, грозиться. Я им говорю: обождите малость, у меня раненый тут, чего же вы наседаете? А они только яриться начали: упрямиться будете, так ваш раненый тут и помрёт, и вы заодно с ним, псы. Псы на нас сказал. Им и доктор говорил, хороший человек оказался, говорит: этих — ну, это он про меня и товарищей — говорит, берите, а раненого оставьте у меня, он всё одно, мол, не сбежит, слабый он. Так нет же, тот бюргер вонючий, что со стражей был, башкой мотает: нет, говорит, раненого тоже берите; ну, офицерик тогда нам говорит: раненого тоже забираем. И что же мне делать было? Не драться же с ними. Вот Хенрика забрали, в телегу положили и пошли с ними, лошадей они сами вели, нас к нашим же лошадям не пустили. Привели и посадили под замок в одно место, я и не помню, что за место, но стражи там много было и днём, и ночью, топтались за дверью, а кроме нас в холодной никого не было. Там мы и просидели до утра, еды не дали, хотя в телеге была, только воду дали. А утром господа городские собрались, и нас к ним повели.

— И что же хотели эти господа? — спрашивает Волков.

— Ну, сначала интересовались, кто мы такие, я им рассказал: так, мол, и так, говорю, мы люди барона Рабенбурга. Приехали сюда искать лекаря для пораненного. Показываю им на Хенрика. А один из них такой и говорит: и где же он поранился? Я и сказал, что в замке Тельвисов арбалетом его и поранили. А что вы делали в замке Тельвис? Я сказал, что принцессу по велению герцога Ребенрее высвобождали из застенков колдунов. А они мне: а кто же вам дозволил? Да вы разбойники! Я им говорю: да как же мы разбойники, принцесса барона благодарит за изволение. А они на меня кричать: молчи, собака, лжец, вор! Кричат: мы о вас всё знаем, вы замок разграбили, а принцессу захватили в плен! Про твоего Рабенбурга мы справлялись, он известный вор, говорят, мы про него знаем, мол, вы известный в своих краях раубриттер, досада всех соседей. Ну, я тут не сдержался и сказал им, что они сами воры, ну, они велели страже нас бить тогда.

Волков понимал, что тут, вдали от дома, в чужой земле, он и не будет — вернее, не должен — иметь большого уважения, уважение добывается силой; но всё равно, от того, что бюргеры вот так вот, без причины, просто по злобной прихоти стали бить его людей, от осознания этого он почувствовал, как у него начинает наливаться кровью лицо.

Стыд. Стыд от унижения. Вот что это такое было. И было большой глупостью с его стороны, что начал он этот допрос при людях. Все слышали рассказ прапорщика.

Генерал даже щёки потёр руками, не хотелось ему, чтобы окружавшие его люди видели, как он краснеет. А после сухим каким-то, необычным для себя голосом он спрашивает:

— Так они за вами к лекарю заявились? И уже знали, кто вы? Откуда знали-то?

— Так это… — немного растерялся Кропп. — Как… Когда ещё в город въезжали, я сказал, что лекаря ищем, а потом стражу уже в темноте нашли и у них спрашивали: где там лекарь проживает? А они у нас спрашивали, зачем нам лекарь. Ну, я и ответил, дескать, нашему офицеру руку арбалетом побили. А они удивляются: а где это вам руку побили? Мол, войны рядом нет никакой. Я и сказал им, что в замке Тельвис. А у них сержант тогда и говорит: ага, понятно. Я ещё тогда и подумал: чего это он? А он вроде и ничего, говорит: ступайте по этой улице, там дом будет, у него всегда лампа горит, там лекарь и живёт. Ну мы и пошли, а вскоре и они нагрянули.

Волков смотрит на него устало, сначала молчит, снова лицо трёт, а потом и произносит:

— Знал я вас, прапорщик, как человека храброго, а теперь ещё знаю и как человека глупого.

— И вправду! — поддерживает генерал Дорфус. — Зачем же горожанам про то, что мы замок взяли, рассказывали? Сказали бы, что стреляли ради забавы, да случайно и поранили человека. Или ещё что придумали.

Кропп явно растерялся, вздыхает, то на Дорфуса посмотрит, то на Волкова. Но Волков понимает, понимает, что это его вина. Сам послал этого молодого офицера, хотя знал, что тот и читает, и пишет плохо, что не наделила его природа сообразительностью. А раз послал его, так хоть объяснить ему всё нужно было. Торопился тогда. И вот итог той торопливости.

— Ладно, — наконец произносит генерал. — Зубы вам выбили, когда допрашивали?

— Нет, — отвечает Кропп, пробуя языком обломок зуба, — это вчера. У господина Хенрика жар начался, так я стал в дверь стучать, просить лекаря прислать нам, а сволочи те, говорю, деньги у нас забрали, так на те деньги хоть врача позовите, так они стали опять лаяться. Ну, я и не сдержался, сказал им, что вы им не простите, что они так с его оруженосцем обходятся. Сказал им, что они ещё кровью умоются. Думал, они не захотят вас злить, раз про вас слыхали, а тут офицерик их и осерчал, вломился к нам в подвал со стражниками и стал нас бить дубьём, сбили с ног, пинали, вот по зубам и попал кто-то. А ещё посмеялись после: дескать, пусть и барон твой приходит, мы и ему зубья повыбиваем.

В глазах, что ли, у него потемнело на мгновение. Он даже не разобрал и лишь зажмурился. Это всё чёртова жара. Видно, так она его допекла, что он вдруг стал слышать своё сердце. Бухает в ушах медленно. И снова кровь к лицу прилила.

Генерал опять вздохнул. Открыл свою флягу и отпил вина. Только вот не полегчало ему от этого, а сразу слева от шеи, прямо под ключицей, кольнуло что-то.

«Дьявол. Знакомое дело!».

Кольнуло не сильно и совсем не больно, вот только от этого укола словно потянулась нить по руке, сначала до локтя дотянулась, а потом и до самого безымянного пальца. И рука словно онемела. Он сжал кулак, как будто хотел придержать пальцами это неприятное ощущение, что начало его пугать. Он сразу вспомнил, что такое с ним уже было, и тогда брат Ипполит отнёсся к этой, казалось бы, смешной немочи весьма серьёзно и делал ему снадобья лечебные и сонные, чтобы это ощущение из руки выгнать. А тут ещё стук сердца в ушах не унимается, стучит и стучит. Барон снова отпивает из фляги разбавленного вина и думает, что нужно снять панцирь, или эта жара его сегодня всё-таки свалит. Он встаёт, думая о том, как бы не покачнуться на людях.

— Ладно, отдыхайте, Кропп, вы сделали всё, что могли.

И идёт к своей карете. Дорфус опять увязался за ним: дел у него, что ли, нет? Генерал буквально чувствует на своей щеке его взгляд, майор словно следит за ним.

«Ну, раз уж таскается за мной…».

— Дорфус, — говорит Волков, — мне нужно снять доспех.

— Конечно, господин генерал, — сразу отзывается тот.

И пока Дорфус и сержант Кляйбер помогали генералу снять доспех возле кареты, а Гюнтер приносил ему свежее исподнее и помогал переодеваться, сапёры и артиллеристы стали спускать вниз с холма пушки, а телеги выводились из-под деревьев на дорогу. Потом генерал сам пошёл к ручью, присел на берегу и, зачерпывая воду, стал обмывать себе лицо; он делал вид, что с ним всё в порядке, хотя в ушах у него стоял шум. Дорфус и сержант следовали за ним неотступно, обсуждая всякие мелочи; они тоже умылись у ручья. И тут барон понял, что не хочет ехать в одной карете с маркграфиней, он всё ещё боялся, что с ним что-то приключится, что-то мерзкое, навалится темнота или слабость какая… В ушах-то всё ещё шумело, и лёгкая боль сменялась в руке покалыванием. Он не хотел, если что-то вдруг случится, выглядеть немощным перед нею. Уж что хуже — потерять силы перед нею или перед подчинёнными, он и не знал. Он даже подумал о том, чтобы выгрузить из второй кареты серебряную посуду и всякие ценные вещи, захваченные в замке Тельвис, и поехать в ней, но как бы он тогда объяснил это своё решение Оливии? А тут Волкова нашёл полковник Брюнхвальд и сообщил, что он ещё раз посылал разъезд по округе и никого из горожан кавалеристы не обнаружили. Значит, можно было выдвигаться. А потом, неприлично разглядывая своего командира, полковник и говорит:

— Люди вам благодарны, друг мой.

— Что? — не понял барон. — Благодарны? С чего бы?

— Да, говорят, что не стали их гробить из-за денег, радуются, что разошлись без крови, — объясняет полковник, — старики говорят, что бюргеры не отстали бы, пока всех бы не перебили. А тут все живы. Говорят, что вы людей своих всегда берегли.

— Да… — Волков кивает. Но слова эти, пусть и хорошие, не могут загасить той горечи, что оставил ему сегодняшний день. И он лишь повторил: — Да.

И потом пошёл всё-таки в ту карету, в которой его ждала принцесса.

— Что с вами? — она всполошилась, увидав его. — Что с вами, барон?

— Я просто омыл себя водой из ручья, — ответил Волков, садясь не рядом с нею, а напротив.

— Вы стали бледны необыкновенно, — она пересаживается к нему и берёт его руку.

Он всё ещё чувствовал в руке остатки боли, которая теперь напоминала скорее слабость. В его ушах всё ещё стоял шум, вот и бледность она заметила; генерал вдыхает воздух на всю полноту лёгких, думая, что от этого ему станет полегче, и потом говорит:

— Всё это проклятая жара, мне нужно отдохнуть.

— Так всё, день к концу пошёл, сейчас полегче станет уже, потерпите, барон, — обещала ему принцесса, и в её голосе было столько участия, что в любом другом случае он бы порадовался, но сейчас ему было не до того: в карете было душно, а в ушах своих он всё ещё слышал стук своего сердца.

Глава 3

— Давайте, ребята, ещё немного, и будет привал, — зычно подгонял солдат Дорфус, но, чуть отлетев подальше, его голос теряется в душном мареве и звоне цикад.

Пыль, сумерки, усталость от жары и тяжёлого дня — всё сложилось в одно. Люди и лошади еле тащатся. И, конечно же, засветло до Цирля они не успели. Подходили к городу уже в темноте. Посады и пригородные деревеньки ещё не спали, люди выходили смотреть на отряд, что идёт к городу.

Волков успел поспать в карете, в жаре… Впрочем, к ночи жара отступила, и стало хорошо, и ему полегчало. Под ключицей ещё покалывало, но шума в ушах уже не было, сердце не колотилось. Принцесса была с ним рядом, сидела в темноте кареты и, когда он проснулся, держала его за руку. От жары её рука стала влажной. И тут генерал подумал с некоторым сожалением, что уж больно она ласкова.

«Кажется, она привязалась. Не на шутку. Видно, при прощании рыдать будет».

А маркграфиня и говорит ему:

— Цирль, подъезжаем уже.

Волков, чуть сжав её пальцы, выглядывает в окно кареты и тут же различает фигуру на коне рядом.

— Кто это? Фон Готт, вы?

— Кляйбер, господин генерал, — отвечает новоиспечённый сержант, — фон Готт уморился, пошёл спать в телегу, к сапёрам.

— Подъезжаем, кажется?

— Точно так, господин генерал, Мильке уже уехал вперёд искать место под лагерь, полковник Брюнхвальд хочет возле города где-нибудь встать.

Вот только ждать до утра, чтобы найти лекаря для Хенрика, он не мог, да и принцессе снова спать в карете было бы глупо, имей они под боком целый город, который, кажется, принадлежал ей. И когда они подъехали к Цирлю, он вышел и потребовал к себе начальника стражи. А тот со сна, что ли, никак не мог понять — или не хотел верить, — что в темноте у ворот ждёт, пока ей их откроют, сама маркграфиня Винцлау. В общем, ничего он сам не решил и послал за наместником Генкелем. Тот явился весьма споро, хоть был уже не так и молод, оказался боек и смышлён, выйдя сам из малых ворот в башне, узнал принцессу и сразу велел впустить её. Её, Волкова, раненого Хенрика и небольшой отряд с ними; сам же при этом проявлял рвение и, так же, как и консул Туллингена, говорил ей: «Конечно, инхаберин. Разумеется, инхаберин».

Сам Генкель дал провожатого к лучшему местному доктору. Волков, почувствовав себя ночью получше, решил лично проводить своего оруженосца к врачу, тем более что после сна вечером в карете спать он вообще не хотел. И правильно сделал, что поехал.

Врач Голеб был крупным пожилым человеком лет сорока пяти, вышел он к больному со своим ассистентом, который, судя по всему, был его сыном. Они внимательно осмотрели руку оруженосца, и старший сказал:

— Некроз. Мертвечина тронула руку вашего человека. Ничего тут уже не сделать. Надобно резать до локтя.

— До локтя? Не слишком ли? — не согласился с ним генерал. Нет, он не претендовал на знание медицины, но повидал за свою жизнь немало всяких ран и на своих товарищах, да и на себе тоже. — Может, сохраните побольше? Заплачу столько, сколько скажете.

Он увидал благодарность в глазах оруженосца. Ну, хоть что-то, до этого молодой человек почти не проявлял никаких эмоций.

— Дело не в деньгах и не в моих или ваших желаниях, господин барон, — качал головой врач. — Некрозы. Они могут и дальше пойти по жилам и мускулам. Их нужно отсечь все, — он провёл железной палочкой черту на руке Хенрика. — Боюсь я, — сомневался доктор и качал головой. Но потом всё-таки согласился. — Попробую, но хочу вас предупредить: лучше всё-таки резать больше, так надёжнее.

Они договорились, что Хенрик останется у врача до утра. Волков оставил там же и Кляйбера с пятью талерами для врача, дал ему наставления, а сам вернулся в дом наместника.

Когда слезал с коня, то увидал во дворе дома молодую женщину с лампой и корзиной грязного белья. Она была высока и хорошо сложена.

— Подожди, — остановил её генерал. — Ты кто такая?

— Я Магдалена Кублингер, — отвечала девица, немного перепугавшись. — Меня срочно позвали в дом господина наместника, велели постирать бельё для какой-то дамы, — она показала ему корзину. — Вот. Чтобы до утра всё было выстирано.

— Ты замужем? — спрашивает Волков.

Тут девица испугалась ещё больше, она переводила взгляд с этого мрачного господина на его опасных спутников в доспехе и наконец стала отвечать.

— Нет, добрый господин, я не замужем, но я из приличной семьи, мой папаша человек строгих правил, и мы ходим к причастию каждую неделю, — зачем-то сообщила девица.

— Не замужем, это хорошо, — говорит барон. — Ты мне будешь нужна, пойдём со мной.

— Ох, господин… — Магдалена едва не начала плакать. — Я не по этому делу, я могу постирать вам что-нибудь.

— Глупая, — строго произнес генерал. — Ты нужна знатной даме, у неё нет служанки, а ты получишь талер за ночь и утро.

— Талер? Я нужна даме? — чуть растерянно переспросила молодая женщина.

До этого сегодняшнего недомогания генерала в принципе не тяготила роль прислужника и провожатого маркграфини. Прислуживать первым персонам не стеснялись и самые знатные люди земель, как, например, графы считали за честь быть стременными у курфюрстов и придерживать тем стремя, когда их сеньоры садились в седло, или постельничими и прислуживать в опочивальне, или конюшенными, или виночерпиями. Но всё-таки отводить принцессу к кустам по нужде в пути или помогать ей одеваться или раздеваться должна женщина. Так самой принцессе Оливии было бы удобнее.

— Иди за мной, — говорит генерал и идёт в дом, а так как сама девица не решилась исполнить его волю сразу, так Кляйбер взял её под руку и настойчиво повёл, забрав у неё при этом лампу.

Дом наместника был невелик, и комната для гостей тоже была невелика; маркграфиня сидела в нижней рубахе, и генерал сделал вид, что это для него непривычно и отвернулся, а Кляйбер втолкнул в комнату Магдалену.

— Ваше Высочество, вот набожная дева, что готова вам помогать, пока вы не покинете Цирль.

— О, как это кстати, — обрадовалась принцесса. — И как звать тебя, набожная дева?

— Меня звать Магдалена Кублингер, — отвечала та чуть растерянно.

— Кланяйся, кланяйся, глупая, — сказал ей генерал, — перед тобой маркграфиня Винцлау.

И только тогда девица, едва не роняя корзину с одеждой, присела в низком книксене.

Волков не мог остаться в покоях принцессы; в чужом доме, доме наместника это было не очень прилично, да и не очень осмотрительно. На людях ему нужно было соблюдать полагающуюся дистанцию, и он это делал подчёркнуто и показательно. И теперь он довольствовался простой твёрдой кроватью в каморке, где ещё и Гюнтеру пришлось расположиться. Было ему и душно, и неуютно на досках, и чувствовал он себя нехорошо, а от того, что поспал он вечером, ночью барон спал плохо и мало. А впрочем, и хорошо было, что легли они не вместе. Он подумал о том, что если бы он лёг с Оливией, та непременно захотела бы ласки. И только Господь знал, как бы те ласки сказались на этой его старой-новой хвори.

* * *

Ещё до зари стали собираться в дорогу; повар наместника Генкеля работал с ночи, и к рассвету им подали завтрак. К хорошим булкам подавали неплохие ветчины и паштеты, жареного, очень жирного гуся со сливами и яблоками. В общем, завтрак был весьма неплох. И этой хорошей еды было много, им в дорогу дали корзину, такую большую, что её потом хватило на обед принцессе и всем офицерам, что были с Волковым. А потом, когда они уже собирались садиться в карету, появилась та самая девица Магдалена; она встала невдалеке, не лезла к господам и не напоминала о себе, просто стояла и ждала, что генерал обратит на неё внимание. И тот её заметил и подозвал жестом, а когда девица подошла, генерал спросил у принцессы:

— Ваше Высочество, эта дева была вам полезна?

И маркграфиня благосклонно кивнула:

— Да, одежду мою постирала и высушила за ночь, она не очень умела, но старательна и расторопна.

Магдалена покраснела от похвалы, а Волков достал один талер и протянул его девушке. Та с радостью хотела принять монету, но генерал не положил деньги в её ладонь, а произнёс:

— Ты нужна Её Высочеству, пока маркграфиня не доберётся до Швацца, до своего дворца. Можешь ли ты послужить Её Высочеству ещё пару дней?

— Ещё пару дней? — растерянно переспросила девица. — А это мне с вами придётся ехать?

— Да, придётся с нами ехать, но за эти два дня… — Волков мгновение подумал. — Ты получишь ещё по талеру за каждый.

— По талеру за каждый день? — это очень хорошие деньги. На стирке такого и за месяц не заработать. Магдалена смотрит на него, а потом и на принцессу. И та говорит ей ласково:

— Ты будешь мне надобна в дороге.

Это и решило дело.

— Мне нужно папашу предупредить, — говорит девица. — А то как же я уеду… Матушка же волноваться будет.

И тогда Волков кладёт монету ей в ладошку и успокаивает её.

— Садись в телегу, твоих родителей предупредят, — он оборачивается к наместнику Генкелю: — Любезный друг мой, прошу вас, оповестите родителей этой честной девы, что она поступила в услужение Её Высочеству маркграфине Винцлау.

— Непременно, господин барон. И ты, Магдалена, не волнуйся, сейчас же отправлю нарочного твоим родителям. Уверен, они будут счастливы.

Как всё было решено, так и тронулись из города, и ещё до того, как солнце вышло из-за горизонта полностью, они выехали.

Солдаты уже строились, телеги растянулись на дороге, а пушкари уже вытягивали туда же пушки, и пока не выдвинулись, генерал пошёл проведать Хенрика. Его как раз привезли, и Кляйбер доложил генералу, что оруженосец после ампутации спит и спит, и что врач сказал, что всё прошло хорошо, а ещё сказал, что Хенрик не кричал, и держался даже когда ему натягивали и сшивали кожу.

Волков не стал будить оруженосца и приказал наконец двигаться. По приезду в ночи он не разглядел городка, а теперь поглядел и подивился. Добрый городок. Улицы мощёные, чистые, и не такие уж и узкие. Да и жители были тут пригожи. А главное, удивился он тому, в каком хорошем состоянии были стены, рвы и башни города. Как легко работали подъёмные мосты. Наместник, этот господин Генкель, был хорош, что тут говорить, или это всё было следствием многие годы бушевавших совсем неподалёку южных войн. В общем, городок ему понравился.

Глава 4

Нанятая девица оказалась очень кстати, она сразу сблизилась с принцессой Оливией. Старательная и расторопная — правильно про неё сказала маркграфиня. Магдалена теперь, едва принцесса покидала карету, от неё и на шаг не отходила. И они при том находили темы для разговоров.

Казалось бы, пожилая маркграфиня, которой уже давно перевалило за тридцать, и молодая прачка, что может быть общего? А общего у них было то, что обе они были женщинами, и других женщин в отряде не было. И, конечно же, дорога, тяжесть её, трудности очень сближают. Теперь генералу не было надобности водить маркграфиню по нужде, да и всякие другие бытовые неудобства Магдалена взяла на себя.

На привале он пошёл проведать Хенрика и посмотреть его руку. Сам оруженосец был просто бел, как полотно, а кожа на руке была ещё белее. Сшита она была грубой ниткой, но, сразу видно, со знанием дела.

«Ладно, зашил неплохо, этот лекарь Голеб и вправду знал, что делал».

Он немного поговорил со своим оруженосцем, так как тому было всё ещё тяжело и, конечно же, больно. Но Волков знал, что в этой ситуации человеку нужно хоть немного участия. И он спрашивал Хенрика о боли: болит — не болит? Потом говорил, что в течение двух дней, как кожа схватится, так боль начнёт утихать. Это он тоже знал не понаслышке. А потом советовал то, что советовали когда-то ему: если болит — пей вино. Да, от боли он советовал молодому человеку пить вино, а от дурных мыслей — молиться.

— Пейте вино, Рудольф, пейте допьяна, — он очень редко звал своих оруженосцев по имени — ну, кроме Максимилиана, — но в этот раз это нужно было сделать. — Пейте, Рудольф, а как кончится, я велю прислать вам ещё.

* * *

Полдень, даже в тени тяжко было, Волков ужасно боялся, что у него снова застучит в ушах, снова станет нехорошо, поэтому сразу после обеда в душную карету садиться не хотел, но делать-то было нечего, принцесса торопилась. Она хотела видеть своих дочерей. Впрочем, торопилась не только она, все хотели побыстрее вернуться домой. И он, велев Гюнтеру принести кувшин с водой, облил себя немного. Рубаху, голову. Лишь после этого решился ехать дальше. А вот Карл Брюнхвальд был поистине двужильный. Стёганку и кирасу полковник не снимал даже после полудня. К его мятой и видавшей виды кирасе прикоснуться было нельзя — обожжёшься, так она раскалилась на солнце, а Карл словно и не замечал этого. Мало того, он и на молодых офицеров, что позволяли себе разоблачиться, смотрел взглядом нехорошим: это что это? Жарко вам? А людям вашим не жарко? Они ножками идут. А вы вон как: считай, в одном исподнем едете. Дорфус и Вилли, фон Готт тоже ехали в кирасах, но они-то молодые. А полковник по годам старше генерала был, и ничего. От жары не помирал. Ехал, ещё и покрикивал на нерадивых и отстающих. Он ещё и при первой их встрече показался Волкову очень сильным, знающим и требовательным командиром, а уж с тех пор ещё больше заматерел. О, как набрался Карл умений за последние годы. Удивительно крепкий был человек. А стал так и вовсе железным, и посему необыкновенно ценным.

Железный. Он держал всех подчинённых в кулаке, да так, что многие офицеры, даже заслуженные, за провинности или оплошности предпочитали иметь дело с самим генералом, нежели с ним. Даже наглого и зачастую, по пьяной лавочке фамильярного полковника Игнасио Роху мог на место поставить. Нет, не криком и не руганью. Обычными словами о стыде, об офицерском достоинстве или о том, как на Роху смотрят молодые офицеры. В общем, он и для этого одноногого смутьяна, который при всех спьяну мог лезть к Волкову обниматься, находил надобные слова.

В общем, под суровым оком полковника Брюнхвальда отряд тащился по жаре, а разъезды, высылаемые во все стороны от отряда, сообщали, что поблизости никаких добрых людей нет. Можно идти дальше.

* * *

Ещё задолго до вечера увидали они и Фейбен. Этот город был побольше Цирля, посады его утопали в садах, по дороге с холмов он выглядел очень живописно, зелено. А стены его и башни были тоже в хорошем состоянии. Всё-таки это войны так влияли на местные города. Всякий город озаботится стенами, коли три десятилетия подряд где-то рядом слоняются толпы опасных людей при железе, от которых лучше отгородиться хорошей стеной с глубокими рвами.

Наместник, полный человек по имени Эльберт, узнав о приезде маркграфини, вышел к ней навстречу и пригласил принцессу Оливию, Волкова и всех офицеров к себе на обед в дом. А на обеде он был высокопарен, много говорил всяких речей, в том числе о своей преданности дому Винцлау и лично Её Высочеству. И Волков умер бы на этом обеде от жары и скуки, если бы стол не был накрыт на террасе, которая продувалась хорошим сквозняком, и господам не подавался бы лёд и холодное вино из погребов.

А вот ночью ему снова было жарко, и снова спал он плохо. И был рад, что завтракать долго не пришлось, так как маркграфиня торопилась домой. На рассвете отряд пошёл дальше на восток, к Шваццу, и после полудня добрался до Пертизау. Через неширокую, но многоводную реку был построен великолепный мост. И назывался он почему-то Чёрным.

На том мосту легко разъезжались две самые большие подводы. Он был каменный, опоры под ним были мощны, посему мост легко выдержал бы любые пушки. Оба въезда на мост закрывали приворотные башни, которые в любой момент могли бы закрыть проезд через реку. Правда, гарнизонов в этих башнях не было. А были лишь упитанные чиновники с парой стражников, что собирали мостовый сбор с телег и прочих проезжих. Волков, глядя на нескончаемый поток подвод больших и малых, даже и представлять не брался, сколько за день эти чиновники собирали тут денег. Уж если у Тельвисов при их не очень богатой дороге были сундуки полны серебра, то у маркграфов Винцлау сундуки должны ломиться от золота. Он был в этом уверен.

— Скорей бы уже, — одними губами говорила принцесса Оливия, выглядывая в окно кареты. И потом, поворачиваясь к генералу, добавляла: — Как я хочу увидеть своих девочек!

Он понимающе кивал ей и мокрым платком вытирал себе грудь и лицо. А потом клал его на левую ключицу. Ему казалось, что от влаги платка ему легче. Мильке с кавалеристами остановил движение подвод и телег через мост и дал возможность пройти по нему отряду, каретам, пушкам и обозу. Чиновники, узнав, что через мост едет сама маркграфиня, — видно, Мильке им сказал, — выбежали из тени навесов ей кланяться. А за ними стали кланяться все возницы, что ждали своей очереди проезда по мосту. И когда карета с Её Высочеством перебралась через мост, её и там люди встречали поклонами. Любимая сеньора возвращалась домой. И маркграфиня, помахивая рукой из кареты людям, улыбалась.

Швацц.

Сразу после моста, едва карета въехала на небольшую возвышенность, так он и появился. Даже издали было понятно, что город не мал. И стены его впечатляли и высотой, и строгостью углов. Башни высокие и крепкие, такие ставят не просто так, такие башни ставят под артиллерию. И весь он был окутан зелёными облаками садов. И пока к нему ехали, так вокруг не было и клочка земли, что не был бы засажен виноградом или фруктовым каким деревом, и даже небольшие рощицы оливы, и те тут встречались, хотя казалось, что для них это слишком серверный край. А ещё были здесь мельницы повсеместно, и ветряные, и на водном колесе у ручьёв и заводей виднелись. Край был богат, несомненно.

«Винцлау побогаче Ланна будет, — замечает себе генерал. — А уж про Ребенрее и говорить нечего». А ещё он увидел тут дороги. Кладка на них старая. Но генерал знал, что эти дороги, хоть и делались они тысячу лет назад, одинаково хороши и зимой, и летом.

Он не отрывал глаз от всего, мимо чего проезжал, думая, что бы у себя, в своей земле из увиденного использовать, а маркграфиня ему и говорит:

— Барон, дорогой, нет уже мочи терпеть, теперь давайте поедем вперёд с малым отрядом, ваши люди с этими пушками ещё до вечера шагать будут. А мы можем в карете с кавалеристами вашими уже через час у меня дома быть.

И сказала она это с просьбой в голосе, едва ли не с мольбой. Он знал, что хочет мать быстрее увидеть своих детей, да и самому ему, признаться, надоело сидеть в деревянном коробе в полуденной духоте да в дорожной пыли. Ему уже который день хотелось принять ванну. И он, подумав, что тут-то, почитай в её столице, принцессе точно ничего угрожать не может, оставил отряд на попечение Карла Брюнхвальда и согласился поехать вперёд.

И как въехали в город, генерал стал удивляться.

Швацц оказался город старый, стоящий на холмах, узкие улицы вели то вверх, то вниз, часто были извилисты. Во многих местах брусчатка просела, а иной раз из неё и камни побрали для каких-то нужд. Карету трясло. И много было в нем ручьёв, и устья ручьёв были забросаны хламом и камнями. Через те ручьи стояли плохие мостки. И дома не были белены. Уж разве бургомистр Вильбурга допустил бы такое? Хотя вывески… О, какие тут были красивые вывески. Произведения искусства истинные. Даже над кривой дверью затрапезной пивной, и над той висел отлично прорисованный большой и толстый монах, держащий в руке кружку пива, а под ним была надпись «Пивных дел мастер Шульц». Хороши были также кованные ограды, ковали их мастера. Розы выковывали, лилии. Хороши были и храмы, тут он ничего сказать не мог, красиво так красиво. Ратуша его впечатлила, была она сотворена большими зодчими. А ещё женщины были очень хорошо одеты, платья у них как раз под жару были — лёгкие, из тонких материй, а вовсе не из того толстого сукна, что делали платья на севере, эти платья даже вид имели какой-то легкомысленный, призывный, что ли, но вот сам город… Нет, Швацц ему не показался.

«Ланн роскошен, хоть и порой небрежен. Вильбург вычищен и вылизан, но без показного богатства». Швацц же напомнил барону богатого неряху или, может, господина, у которого нерадивые слуги не следят за его внешностью и чистотой платья.

Зато как светились глаза маркграфини, когда они въехали в городские ворота! А когда въезжали на большую площадь, на которой возвышался дворец, украшенный синими и алыми флагами, цветами дома Винцлау, так она и прослезилась даже, стала вытирать глаза платком; и когда он спросил, что с нею, принцесса лишь покачала головой: ничего. И отвернулась от него. Когда карета остановилась во дворе замка, встречали её всего несколько человек. В основном слуги, но был тут и важный господин. Был он полнокровен, весо́м, чревом велик и имел одышку; этот господин не постеснялся подать маркграфине руку, когда слуги открыли ей дверцу кареты и откинули ступеньку. И маркграфиня первым делом, выйдя из кареты, представила его Волкову.

— Граф Вергель, — она назвала его на старый манер. — Майордом дома Винцлау.

— Инхаберин, — вельможа низко кланяется ей.

— Граф, — тут принцесса указала на Волкова, — это мой избавитель, человек, спасший меня от колдунов Тельвисов, барон фон Рабенбург.

— О, от колдунов? — удивляется майордом. — Фон Тельвис оказался колдуном? Ну да, я что-то слышал… Про них ходили такие слухи. Но я считал, что это лишь дурные наговоры. Но нам рассказывали, что вы, после паломничества и молебнов, приняли приглашение графа Тельвиса и пребываете в его доме по собственной воле.

Он делает большие глаза, прикладывает руку к груди, выражая удивление.

Вот только генералу кажется, что это… не очень искреннее удивление.

— И кто же вам такое сказал? — сразу вспыхивает принцесса. И так как граф не торопится с ответом, она настаивает: — Ну же, граф, извольте ответить, кто сказал вам, что я гощу у Тельвисов по собственной воле?

— Это рассказывала нам ваша подруга госпожа ди Армачи, — отвечал ей майордом. — Она вернулась с кавалером Гейбницем и сказала, что у неё дела, а вы остались погостить в горах.

— Ах вот как! Погостить в горах? В горах, которые завалены трупами, — улыбается нехорошей улыбкой принцесса. — И, конечно же, это была моя дражайшая подруга, почти сестра, Бьянка Кастелло ди Армачи, кто же ещё? — и тут она словно вспомнила. — Так она вернулась с Гейбницем?

— Да, так и было, она вернулась с ним сюда и рассказала, что вы остались гостить у Тельвисов.

— Странно, — удивилась принцесса и взглянула на Волкова. — Я почему-то думала, что кавалер Гейбниц погиб.

— Нет, я видел его так же, как и вас, Ваше Высочество, неделю назад живым и невредимым. Были они тут, при дворе, — отвечал ей граф фон Вергель. — И он, как и госпожа ди Армачи, убеждал нас, что вы у добрых господ Тельвисов гостите.

— И граф, и графиня оказалась подлейшими колдунами и душегубами, — продолжала маркграфиня, и тут в её голосе послышался упрёк. Как будто она выговаривала графу. — И никто не справился обо мне, никто не пришёл мне на помощь, лишь по велению герцога Ребенрее один барон прибыл высвобождать меня из плена. Он лично дрался за меня с людьми колдунов.

— Жаль, что мне не выпала честь стоять с вами плечом к плечу, барон, — важно произнёс граф и поклонился.

— Граф, уверен, что будь у меня такой товарищ, мне было бы намного легче одолеть ту мерзкую банду, — в свою очередь отвечал ему с поклоном Волков, а сам при том думал: «А что же ты, толстяк, даже письма своей сеньоре не отправил? Не справился: может, ей надобно что?».

После этого короткого разговора принцесса, которая в дороге, кажется, повеселела, вдруг опять стала сурова. И произнесла:

— Пойдёмте в дом, господа. Граф, что с моими дочерьми?

— К сожалению, у госпожи Ирмы Амалии всё без изменений, Ваше Высочество, — отвечает майордом. — А госпожа Мария Оливия всё так же умна и подвижна. Всё вспоминала свою маменьку.

Маркграфиня начинает быстро подниматься по ступенькам дворца, а граф жестом пропускает Волкова вперёд: прошу вас, господин барон.

Глава 5

Он ещё не решил, стоит ли ему тут задерживаться надолго, но маркграфиня сразу просила майордома выделить генералу лучшие апартаменты, сказав, что барон для неё гость наижеланнейший; и граф сразу решил проводить Волкова в левую часть замка, на третий этаж, где находились действительно хорошие покои из трёх комнат со спальней, столовой и комнаткой для прислуги.

— Надеюсь, эти покои придутся вам по душе, господин барон, — говорил весьма радушно граф. — Я пришлю вам горничную и прачку, два лакея уже тут, ждут ваших распоряжений, а от повара придёт человек, справиться о ваших предпочтениях.

Огромная кровать генералу понравилась, а майордом говорит, как бы оправдываясь:

— Покои нежилые. На кровати простыни будут перестелены, пыль вытерта; если бы знали, что к нам явятся гости, уже было бы всё подготовлено.

На том и откланялся, сославшись, что теперь ему нужно услужить и маркграфине. Гюнтер стал осваиваться, позвал двух лакеев, что пришли с майордомом, стал носить вещи снизу, а вот фон Готт сразу сказал то, чего не успел сказать генерал:

— Ох и духота тут; вам, сеньор, ночью опять не уснуть будет.

И то было абсолютной правдой, в покоях было невыносимо душно, и ночью большое каменное здание вряд ли быстро остыло бы.

— Гюнтер, — позвал генерал, подходя к окну и разглядывая небольшие немытые стёкла.

— Да, господин, — отозвался слуга.

— Ванну мне, и скажи лакеям, чтобы воду сильно не грели, — сказал Волков и пошёл смотреть постель на предмет клопов.

Фон Готт, гремя доспехом, плюхнулся на стул, стал отдуваться; конечно, ему было жарко. А генерал, подняв пыльную и нехорошо пахнувшую перину, нашёл на ней маленькие чёрные точки. Клопы тут безусловно были, может, и немного, но были. А помимо признаков клопов он заметил, что кровать сломана. Может и немного, и на покойный сон эта поломка не повлияет, но факт оставался фактом. А ещё он заметил, что гобелены, висевшие за кроватью на стене, не новые. И ладно бы это были какие-то древние и ценные гобелены — нет, то гобелены были не из дорогих, совсем простой работы, да ещё и старые. Он хлопнул по одному из них перчаткой и сразу выбил хорошую порцию пыли.

Волков вздохнул. «Нет, это точно не дворец принца Ребенрее». После ванны ему стало полегче, он надел чистую одежду и выпил вина. Он уже думал об ужине, но тут от маркграфини пришёл посыльный и принёс ему записку, в которой говорилось, что уже сейчас высшие сановники земли Винцлау, так называемый малый совет, собираются для важного разговора о последних событиях, и принцесса приглашает его присутствовать. Посыльный сообщил, что совет состоится немедля, господа советники уже сходятся.

Он также добавил, что если генерал готов быть на совете, то за ним пришлют. Конечно, Волков согласился присутствовать и, одевшись, как полагается для такого случая, сел ждать гонца, который проведёт его на совет. Мало того, он потребовал, чтобы фон Готт, Кляйбер и даже Гюнтер привели себя в порядок, так как они могут ему понадобиться на совете — если вдруг ему нужны будут свидетели или какие-то напоминания о том, что происходило в графстве Тельвис. И они стали приводить себя в порядок. Сам же генерал сел за стол и стал рассматривать скатерть на нём. Она тоже была не нова. Но когда-то, несомненно, была украшением стола. Его люди уже приготовились к совету и теперь вместе с ним ждали, маялись, когда же их позовут. Но прошло полчаса примерно, а никто за ним не явился. И тогда Гюнтер и говорит:

— Господин, чего мне высиживать, может, я постираю пока?

— Стирай, — холодно согласился генерал. Он стал уже думать, что зря вырядился. И решил снять колет. Остался в одной рубахе и продолжил разглядывать скатерть. А ещё через полчаса понял, что его уже никуда не позовут. Но на Оливию он не злился. Нет, генерал знал, что позвать его на совет была её идея, а вот не позвать…

«Вряд ли принцесса передумала сама, видно, кто-то из сановников её отговорил. Не захотели местные господа слушать чужака на совете. Тем более того самого чужака, что вместо них вызволял принцессу из плена. Им тут чужие рыцари-герои не нужны».

— Гюнтер, — позвал он слугу, решив послать того на кухню за едой.

— Да, господин, — тот появился в дверях с мокрой рубахой.

Но Волков вдруг подумал, что уже не хочет ужин с кухни Её Высочества. И сказал слуге:

— Как закончишь, перетряхни перину как следует, затхлая она, потом на кухню сходи, поешь.

— Конечно, господин, — отозвался Гюнтер.

— Господа, — теперь он обратился к фон Готту и Кляйберу, — давайте проедемся, поглядим, где Брюнхвальд разбил лагерь. Карету, видно, уже распрягли, так верхом поедем. Фон Готт, кони не осёдланы?

— Сейчас всё сделаем, сеньор, — обещал ему оруженосец. Волков заметил, что эта обычная работа оруженосцу нравилась больше, чем охрана Её Высочества.

* * *

Они ненадолго выехали за город, узнали, где отряд встал лагерем, и нашли его. Волков поговорил с Брюнхвальдом, и того интересовал лишь один вопрос:

— Сколько здесь стоять будем, лагерь надолго ставить?

— Не знаю… — отвечал генерал, размышляя. — Отдохнём немного, дальше дорога всё в гору будет до самого перевала; недельку постоим, купите хорошего овса, лошадей откормим, а я сам подлечусь немного. Что-то последние дни чувствую себя нехорошо, от жары, видно.

Да, людям нужен был небольшой отдых, и лошадей надобно было откормить перед тяжёлой дорогой, вот только была ещё одна причина этой недельной задержки. Честно говоря, генерал хотел… ещё побыть с принцессой хоть несколько дней. Он это скрывал, не хотел признаваться даже себе, но эта женщина ему и вправду нравилась.

Вот только тут, в Швацце, он уже не был уверен в её благосклонности. Одно дело найти расположение женщины в сложном и опасном пути, после пережитых ею ужасов, когда она просто по естеству женскому будет искать силу и защиту, и совсем другое дело здесь, в её замке. Может, тут у неё и фаворит имеется. Отчего же нет? Она ещё полна сил, да и хороша собой, такой женщине ещё надобно внимание мужчин. Отчего же тогда ей не иметь фаворита? Вот и приглашение на совет сначала было дано, а потом как бы и отозвано, причём в невежливой форме. Кто-то не пожелал его видеть на совете. В общем, он и сам не знал, насколько тут задержится, и поэтому повторил:

— Да, может, недельку постоим, — и добавил, вспомнив про дело с приглашением на совет: — А погонят, так уйдём.

— Друг мой, вам действительно нужно отдохнуть, — вдруг говорит Брюнхвальд, — и неделя — то мало. Нужно? Так отдыхайте месяц, уж сильно вы потрепались за последние недели. Если надо будет, я и без вас отряд домой отведу. А вы отлежитесь здесь, на вине, фазанах и фруктах. Вам нужен отдых. Я же вижу.

— Видите? — Волков косится на товарища и спрашивает саркастически: — А вы случайно не лекарь, господин полковник?

— Да тут и лекарем быть не нужно, чтобы видеть, как вы устали, — говорит Брюнхвальд. — И не только я вижу, младшие чины тоже вашу бледность замечали. Уже разговоры пошли, что колдуны на вас хворь наслали. Многие не думали, что вы до Швацца дойдёте.

— Не думали? — а вот это действительно ему было неприятно слышать. И он добавляет: — Карл, это всё из-за тех оскорблений, что нанесли мне горожане. Вот отчего меня хворь стала одолевать. И из-за денег ещё… Я же на то серебро, что у Тельвисов отняли, думал замок достроить.

— Я это знал, господин барон, я знал, что тело ваши всякие трудности переживёт, вы очень крепки телом, а вот обиды… Я давно заметил, что обиды наносят вам раны, которые вы переживаете труднее, чем раны от железа, — замечает полковник. — И то, что бюргеры обидели людей наших, вас ранило не меньше, чем утеря серебра.

Волков снова вспоминает пережитые ощущения и снова чувствует прилив черной досады в душе, которая… которая его и убить когда-то может. Он начинает растирать горло, и Карл это, конечно, замечает, и вдруг говорит:

— Думаю, купчишки городские ещё про вас не слыхали, — тут полковник вдруг смеётся. — Иначе живыми бы нас не отпустили, — и он продолжает, но уже потише, чем до этого: — Я, пока лагерь ставил, видел несколько мерзавцев из Туллингена. Проезжали по дороге. Все в бархате, в золоте, слуги у них… Ведут себя, как истинные сеньоры. И подумал: а что же они так ездят… беззаботно? Сами заезжим в Туллинген людям зубы выбивают, а сами катаются без охраны.

Странное дело, но от этих слов генералу вдруг полегчало… Да, да… Так и должно быть… На оскорбление всегда нужно отвечать, всегда, ибо ещё пращуры говорили: «Nemo mi impune lacessit» (никто не оскорбит меня безнаказанно). Так тому и быть. И тут воспрявший духом генерал и говорит своему товарищу:

— Только не спешите, Карл, не спешите. Сначала присмотримся. Пусть Мильке или Дорфус походят по городу, пусть всё поглядят, всё узнают… Где купчишки из Туллингена обживаются, может, у них тут дома есть.

— Конечно, конечно, — понимающе кивает Карл. — Всё, как вы любите, господин генерал: разведка, рекогносцировка, сосредоточение сил и никаких сумасбродных, неподготовленных атак.

— Да, именно так, — согласился Волков и почувствовал, как на смену чёрным тонам обид в душе приходит к нему радостное возбуждение ожидания… чего-то хорошего. — Да, Карл, разведка и рекогносцировка.

Этот разговор с товарищем они продолжили уже в городе, в неплохой таверне, где им буквально за гроши приносили целые кувшины очень неплохого вина, и при том разговоре присутствовали, кроме фон Бокка и Кляйбера, также капитаны Нейман и Мильке и ротмистр Хаазе. Дорфус остался в лагере за коменданта. Ещё им подавали отличные печёное баранье седло и бока, ребра. Все это было приправлено чесноком и травами, про которые Волков уже и забывать стал, так как на их севере они не росли.

— Чёрт, а мне нравится такая еда! Баран жирный и не старый. Сразу видно, кругом горы, есть где их пасти́, — восклицал удивлённый Нейман. — Я-то баранину не очень… Но в этом Швацце, клянусь непорочностью святой Девы, отличные повара. Не то что наши кашевары от дьявола.

И все смеялись и соглашались с ним.

Ужин был мало того, что неплох, он ещё и обошёлся генералу недорого. И у него улучшилось и настроение, видно, от вина, и самочувствие, наверное, от разговоров с товарищами; в общем, возвращался во дворец принцессы барон в добром расположении духа, и под ключицей у него почти не кололо.

* * *

Едва он вступил под кров замка, как к нему поспешил лакей с лампой в руке и, поклонившись, уточнил:

— Господин барон фон Рабенбург?

— Да, чего тебе? — поинтересовался Волков. Признаться, он ждал, что ему хотя бы объяснят, почему его так и не позвали на совет, хотя до этого приглашали.

— Её Высочество просит вас быть у неё к ужину, — лакей снова поклонился.

— Сейчас? — снова спрашивает генерал. Уж есть-то он точно не хотел. Но отказываться от встречи с маркграфиней не собирался.

— Да, сейчас, — говорит слуга, — Её Высочество давно ждёт вас, она уже дважды справлялась, не пришли ли вы.

— Веди, — говорит Волков и идёт за лакеем, но фон Готта и Кляйбера не отпускает, они тоже идут за ним.

Так, вчетвером, прошли по пустынным лестницам и коридорам замка, причём не по самым парадным, то были ходы для слуг, и это поначалу немного настораживало генерала, но лакей довёл их до коридора, что вёл в большую залу. Перед дверьми стояли столики и комоды с посудой, едой, соусники, большие блюда с фруктами и удивительно красивым виноградом, а ещё тонкие, но вместительные графины из цветного стекла с разными винами и подсвечники с незажжёнными свечами. Лакей попросил Волкова и его спутников остановиться и сказал:

— Доложу Её Высочеству, что вы прибыли.

И дверь не успела за ним закрыться, как он уже появился и пригласил его:

— Господин барон, Её Высочество ждут вас.

Генерал зашёл и увидел её. За окном уже было темно, но на столе стояли три подсвечника, они-то и освещали её. Маркграфиня стояла у стола в прекрасном платье из синего атласа, её грудь была открыта. На голове её был красивый кружевной каль. Хоть и небольшой, но всё-таки чепец, не девица же. А ещё даже при свечах было видно, что она подрумянила щёки и подвела глаза, а её пальцы и уши богато украшало золото. Те простые платья, простая одежда, в которой он видел её, те простые причёски, что делала она себе сама в дороге, всё осталось в прошлом. Теперь перед ним стояла настоящая принцесса, наследница одного из первых титулов империи Клара Кристина Оливия графиня фон Эден маркграфиня Винцлау. И барону, хотел он того или нет, пришлось низко кланяться ей.

Глава 6

Она сделала шаг навстречу и протянула генералу обе руки, и Волков, приблизившись, ещё раз склонился и поцеловал их, одну за другой, чувствуя при этом дурманящий запах, исходящий от женщины. И принцесса, улыбаясь немного виновато и не выпуская его рук из своих, сказала негромко:

— Это всё так нехорошо получилось… Я должна перед вами извиниться, дорогой барон.

— Извиниться? — после выпитого за ужином он был благодушен, пожал плечами и сделал вид, что ничего она ему не должна. — Это вы про то, что меня не допустили на совет?

— Я хотела, чтобы вы были на совете, но господа… — продолжала принцесса; кажется, женщина немного волновалась, она по-прежнему не выпускала его рук, — господа сказали… — она не договорила.

— Что чужакам не место на совете, — догадался Волков. Это как раз он мог понять.

— Я хотела, чтобы вы подтвердили мои слова, мой рассказ про Тельвисов, — продолжила маркграфиня.

— Подтвердил ваши слова? — а вот тут Волков уже немного удивился. — Вот как? Кто-то из господ советников осмелился сомневаться в ваших словах? В словах своей сеньоры?

И по её лицу, по той очаровательной гримаске, что она изобразила, генерал понял, что не всё просто в этом дворце. Впрочем, как и во всех остальных дворцах, в которых ему довелось побывать. Он и вспомнить не мог, в каком из дворцов не было интриг, соперничества или даже ненависти.

А Оливия украдкой взглянула на дверь в столовую, не ту, через которую входил генерал, а на парадную, и потом произнесла негромко:

— Давайте уже сядем за стол.

Генерал, подходя к столу, заметил, что посуда на нём дорогая, красивая, серебро и золото, дорогое стекло, вот только… это ему показалось странным, что она вся как будто собрана из разных сервизов — у маркграфини тарелка из серебра была побольше, его тарелка была меньше и от иного мастера.

И тут дом Маленов выигрывал в порядке и организации. Если уж герцог Ребенрее устраивал званые ужины, то посуда у всех была одинаковая. А потом он заметил, что и высокие бокалы для вина были разные. И подсвечники тоже.

Волков согласился и вместо лакея придвинул ей стул, а уже потом уселся и сам. И тогда она, постучав вилкой по графину, вызвала прислугу. Двери распахнулись, вошли четыре лакея — один из них был тот самый, который приглашал генерала, — и начали они подавать блюда, наливать вино. И маркграфиня сразу заметила, что гость её выбирает самые маленькие кусочки. Только попробовать, не более… Женщина внимательно следила за ним. А Волков взял одно жаренное с перцем крылышко цыплёнка, маленький кусочек говяжьей вырезки с розмарином и совсем немного хлеба отломил…

— Вы, конечно, уже поужинали? — догадалась она с заметным огорчением.

— Да, поужинал с товарищами. Вы дома, просьба Его Высочества курфюрста Оттона исполнена. Тяжкое дело завершено, нужно было отпраздновать это.

— Я заметила… — она взяла бокал с вином. — Вы очень дружны со своими офицерами, — произнесла принцесса.

— Боевые товарищи, — он тоже взял свой стакан, — люди, проверенные войнами — это лучшие друзья. Мне с ними спокойно. Я сам из их числа, — отвечает ей генерал.

— Вы их всех хорошо знаете?

Тут Волков усмехнулся:

— На войне всех видно насквозь, Ваше Высочество.

И тут она жестам дала понять лакеям, что они свободны, и дождалась, пока слуги уйдут и закроют дверь, а потом вдруг сказала серьёзно, а может быть, даже и печально:

— А вот у меня нет товарищей; товарок двух моих ближних и двух близких служанок убили Тельвисы, моя подруга оказалась предательницей, единственный истинный рыцарь, господин Альбрехт, тоже убит, — она, держа бокал и глядя на Волкова, произнесла с настоящей тоской в голосе: — Барон, я здесь абсолютно одна. У меня тут никого нет… Кроме дочерей. Никого.

И что тут мог сказать ей генерал? Он собирался уйти отсюда через неделю. Волков молчит и делает глоток отличного вина и ставит бокал на стол. Генерал выпил немало за ужином, и теперь ему лучше быть умеренным. А Оливия продолжает:

— Когда был жив муж, всё было иначе, а теперь… Теперь они делают, что хотят, я знаю… — тут она снова взглянула на дверь и стала говорить ещё тише, — что слуги за мною подслушивают и всё доносят им. Это… Это так неприятно…

Волков не всё понимал, но голос понизил тоже:

— Они? И кто же эти «они»?

И опять женщина смотрит на большую дверь и лишь после этого произносит:

— Канцлер Брудервальд, казначей Амциллер, майордом Вергель, — она помолчала и добавила: — Это Амциллер и Вергель настояли, чтобы вы не были допущены на совет. И я не смогла убедить других советников, — она вздыхает. — Они… Никто не слушает меня. Только Кримль, но он один ничего не может сделать.

— А кто этот Кримль? — интересуется Волков.

— Наш бургомистр, он хороший человек. Он мой родственник, — говорит принцесса и добавляет невесело: — Как, впрочем, и Брудервальд, — тут она поднимает на него глаза. — На совете решено наградить вас и ваших людей, барон. Людям вашим будет подарена тысяча талеров, и вы тоже будете вознаграждены.

— Уверен, что это ваша заслуга, — говорит генерал и добавляет негромко, но многозначительно: — Но я больше надеюсь на награду лично от вас, Ваше Высочество.

После выпитого за ужином невозможно просто сидеть и смотреть на эту красивую женщину и не говорить ей комплименты. Кто, интересно, смог бы?

Но женщине не до того, она пропускает мимо ушей его намёки и остаётся серьёзной, видно, ей сейчас не до игривых настроений генерала. Маркграфиня опять бросает взгляд на дверь, словно та не даёт ей покоя, а потом говорит уже тихо, едва не переходя на шёпот:

— Кримль сказал мне, а ему сказал наш маршал фон Хойслинг, что до совета — до того, как я пришла на совет, — господа советники обсуждали созыв ландтага.

«Созыв ландтага?».

Тут и у генерала испарились игривые настроения. Сразу серьёзные мысли появились в голове. И он так же тихо, как и она, спросил:

— И для чего же господа советники хотят созвать местных сеньоров?

— Канцлер хочет собрать сеньоров, святых отцов и представителей горожан по поводу… — она обдумывает следующие слова, глубоко вздыхает всей грудью, кажется, пытается не заплакать и наконец отвечает: — По поводу моего будущего замужества.

— А что же… — генерал немного растерялся; он наваливается на стол, чтобы быть к Её Высочеству поближе. — Я не понимаю. Чего же хочет канцлер? Зачем им ландтаг? Ведь вопрос с вашим вторичным замужеством уже решился и отражён в каком-то там договоре между домом императора и домом Маленов.

— Местные господа считают, что им нужно тоже участвовать в выборе моего супруга. — говорит она.

— Они недовольны кандидатом от дома Ребенрее? — теперь у него и хмель начал пропадать. — Ваш жених молод, это образованный и богобоязненный человек из знатного дома. Он будет отличным сеньором и прекрасным мужем… Что же им нужно, вашим советникам?

Тут она смотрит на него сердито. Да, именно сердито! То первый раз за всё их знакомство. То ли ей не понравилось, что он расхваливал ей будущего супруга, то ли то, что он ничего не понимает во внутренних делах Винцлау, в общем, принцесса решила всё ему разъяснить и сказала:

— Кажется, у наших сеньоров есть свой претендент на мою руку.

Волков тут ухмыльнулся: «Ах, как это мило, ну да, конечно, конечно, свой претендент, видите ли, у них есть. Да уж, у многих важных людей есть хорошие родственники, которым очень бы пошёл титул маркграфа, со всеми причитающимися богатствами». А после он спросил у неё всё так же легкомысленно:

— И что же? Кандидат от местных сеньоров осмелится перечить курфюрсту Ребенрее и императору?

И тогда она, посмотрев на него загадочно и переходя на шёпот, произнесла:

— А может, он и не будет перечить императору, может, император ещё и руки потирать будет, глядя, как ваш прекрасный богобоязненный юноша вздумает тягаться за меня со всеми сеньорами и горожанами Винцлау.

Как рукой сняли с него всю его игривость эти слова. Волкова как водой ледяной окатили. Он и есть не хотел, но тут взял с тарелки крылышко куриное и начал его обгладывать. Делал он это машинально, думая о том, что…

«Принцесса-то, может быть, и права».

А ещё ему вдруг показалось, что ищет она в нём, в бароне Рабенбурге, как и в герцоге Ребенрее… неужели защиту? Что скорее принцесса пойдёт замуж за мальчишку из фамилии Маленов, чем… «Неужто она догадывается, кого ей прочат в мужья местные сеньоры? — и тут он понимает, что так и есть. — Она знает, кто из местных соискателем её руки будет. И, видно, тот человек ей не мил». И он решает уточнить:

— И вы знаете, кого вам прочат в мужья местные сеньоры?

— Наверное не знаю, — отвечает она, и из этого её ответа Волков делает вывод, что женщина говорить о том не желает. А окончание фразы его убеждает в правоте этой мысли — она продолжает: — А гадать не хочу.

Генерал смотрит на неё пристально, а принцесса глаз не отводит.

Во взгляде твёрдость и… решимость. Истинная принцесса. Истинная.

«Всё она знает, говорить не хочет почему-то».

И тут одна мысль, простая по природе своей догадка, приходит ему в голову, и он вдруг радуется и спрашивает у неё — кстати, теперь и сам шепчет, без усмешек:

— И что же, вы полагаете, что ваше пленение… — Волков не договаривает, этого делать и не нужно. Женщина всё поняла и отвечает ему:

— Да откуда же мне про то знать.

Он бросает курицу в тарелку, вытирает салфеткой пальцы, потом и губы.

— Хорошая курица.

— Это горная куропатка, — отвечает она ему. И берёт в руки бокал.

Да… Он и раньше думал, что она неглупа. Волков тоже берёт свой бокал и спрашивает:

— А кто может собрать ландтаг? Кто имеет на созыв право?

— Не знаю… — отвечает принцесса и качает головой. — Батюшка мой собирал, помню… По каким-то торговым и таможенным делам собирал. А вот мужу того не надобно было. Ему и так всё нравилось, лишь бы охота была хорошей. С соколами в горах или с собаками в долинах. Зверь есть для добычи, и то хорошо, — и она заканчивает: — А про созыв ландтага я не знаю, тут законы наши читать нужно.

«Вряд ли канцлеру такое право дано. Это право сеньоров, — думает генерал. — Тем не менее…».

Он снова наваливается на стол и почти шепчет ей:

— И кто же главный проводник этой идеи созыва ландтага? Ваш канцлер?

— Кажется, он, — говорит маркграфиня, — Кримль сказывал, что уже слыхал эту мысль от канцлера. Он сказал, что ещё до моего паломничества Брудервальд уже говорил о том, что моё замужество для всех в Винцлау важно и на всех отразится, и что сеньоры имеют право на участие в собственной судьбе.

— Брудервальд… Он и канцлер, и ваш родственник?

— Он мой двоюродный дядюшка, двоюродный брат моего покойного батюшки, — рассказывает принцесса Оливия. — Но он всегда был своевольный, батюшка его бранил за строптивость, и мой муж им доволен был не всегда.

— Если так, то вам надо вашего канцлера отставить, — предлагает генерал, и так, как будто это простое дело.

— Отставить его? — она перестала есть, держит кусочек куропатки в пальчиках и смотрит на генерала с удивлением. — Он на месте канцлера сидит уже со времён моего батюшки. У него все нити в руках. Он его двоюродный брат. Как его отставить?

— Да так и отставить, как нерадивого слугу, — объясняет Волков. — И ничего, что он вам дядей приходится. Вот принц Ребенрее взял и отставил своего канцлера, когда решил.

— Боюсь, это невозможно, — отвечает маркграфиня. — Он ещё во дворянском собрании заседатель, и судья там же. За него все сеньоры будут. Мой муж не стал его отставлять, хотя и злился на него не раз, — и тут она вдруг опускает голову и говорит едва ли не с отчаянием: — Я здесь никого отставить не могу, даже прислугу.

— То есть это как…? Почему же вы слуг выгнать не можете? — удивляется генерал.

— Одна горничная у меня воровала одежду, — начала принцесса. — Это было ещё до того, как я уехала в паломничество. Я её уличила, поймала в моей нижней рубашке. При том она была ещё и дерзкой. Отпиралась, хотя я видела, я знала, что это моя одежда. Тогда я потребовала у кастеляна, чтобы её выгнали, так он сказал мне, что других сейчас на то жалование, что я им плачу… других не найти. Но я настояла. И он её убрал из моих покоев, но я… я потом встретила её во дворце, она теперь прибирается в залах. Никуда воровка не делась, — да, женщину тот случай задел, это было видно, так как она продолжила свои рассказы, более походившие на жалобы: — Сегодня я просила мне платье принести, что мне нравится, и горничная говорит мне: нет такого. Я говорю: да как же нет, оно нарядное, я не стала брать его на богомолье. А она твердит своё: нет, и всё тут. Я говорю: сама буду смотреть, пошла, все платья перебрала — и вправду нет его, а ещё нет двух нижних рубах батистовых, шитых шёлком, мне купцы их дарили, и всяких других мелочей… Чулок алых атласных… Ещё чего-то… Я прекрасно помню эти рубахи, и муж мой сказал тогда, что они изысканны. А теперь их попросту нет.

И тут генералу стало ясно, отчего посуда на столе вся разная, словно собирали её из непохожих сервизов.

«Хозяина не стало, а хозяйку челядь ни во что не ставит. А отчего так? Да потому, что высшие сановники земли свою сеньору сами не уважают, не считаются с ней. А дворня всё видит, дворня всё чувствует. У дворни на это нюх особый, каждый раб знает, когда хозяин бессилен, когда у него можно красть безнаказанно. И кастелян её ворует впереди всех слуг. Опять же, почему? Потому что майордом — вор. И никак иначе. Разве при хорошем смотрителе дома важному, дорогому гостю и хозяину поставили бы разные тарелки и бокалы? Вот и на совет она меня позвала… Она, она, конечно, так её её же вассалы и осадили. Дескать, ни к чему нам здесь какой-то чужак. И ничего с тем принцесса поделать не смогла, — теперь картина становилась для него всё яснее. — Хозяин помер — слуги распустились. И что же то был ещё за хозяин, раз набрал подобных слуг. Хотя теперь Бог ему судья. Ну что же, будет о чём рассказать герцогу. Пусть он о том голову ломает».

Глава 7

Генерал даже не стал спрашивать женщину про казну, с этим всё было ясно: если дела с её гардеробом обстояли именно так, то к казне, к докладам о состоянии финансов принцессу и близко не подпускали. Волков дождался, пока она сделает паузу в своих стенаниях, и спросил у неё:

— А что же с вашими драгоценностями? Дорогими подарками? Вы их посмотрели?

И тут она замерла, уставилась на него и прижала руку к груди.

— Господи, да я и не подумала о том. Я ведь в монастырь на моления ничего ценного не брала, а сейчас так взяла, что первое приглянулось. Теперь ещё и драгоценности нужно посмотреть. Тем и займусь. Хотя я всего и не упомню… — она смотрит отстранённо, как будто уже вспоминает и мысленно перебирает свои украшения.

— Так этого и не нужно, — говорит ей генерал. — Пусть ваш кастелян подаст вам опись ваших сокровищ. И вы с ним, согласно описи, проверите, всё ли в наличии.

— Опись? — теперь она удивилась, а потом и вспомнила. — Конечно же! Должна быть опись! Должна! Первые драгоценности дарены мне были на свадьбу, как в приданое, с ними были описи. И потом они, кажется, велись. Нужно на них будет взглянуть.

А Волков ещё подливает масла в огонь и, обводя рукой стол перед собой, и вспоминает:

— Кстати, у серебряной и золотой утвари также должна быть опись; например, в доме Ребенрее она есть, да и в доме де Приньи, при котором я служил, ничего нельзя было украсть незаметно. Там драгоценная посуда перед пирами выдавалась по описи и принималась по описи. И слуги это знали, и если кто и крал столовое серебро, так то исключительно гости, — говорит он и добавляет: — Неплохо бы, чтобы ваш кастелян проверил и описи посуды.

И здесь маркграфиня даже не ответила ему; видно, никогда в жизни она не занималась подобными делами. Она просто смотрела на генерала, а потом вздохнула и взяла в руки свой бокал.

«Сюда бы госпожу Ланге. О, уж она бы здесь всё пересчитала, все описи затребовала, все документы от казначея попросила бы. А эта… Нет, не приучена принцесса к делам. Романы зато читала во множестве. И муж, видно, у неё такой же был, только романов не читал. Ни во что не вмешивался, ничем не интересовался, кроме собак да соколов своих. И вот итог. А теперь ей в мужья мальчишку дадут. А что юноша сможет сделать? Как он пойдёт против местного сеньората и, главное, с кем? Я один пошёл, но я калач, войнами тёртый, и то который год с одной семейкой, с негодяями Маленами, мучаюсь, сладить не могу. И то в одном графстве, а тут целая земля, тут таких графов полдюжины будет, если не больше. Надо герцогу обязательно сказать, чтобы с женихом сюда прислали людей опытных. Чтобы они тут хоть видимость порядка устроили».

А Её Высочество говорит ему:

— Вы сыты, я вижу, съели по малому кусочку и больше ничего не просите. Тогда я велю подавать пироги и сыры с ликёрами.

Он берёт себе на тарелку кусок говяжьей вырезки впрок и соглашается: давайте пироги. И она снова зовёт слуг, и те меняют блюда, принося новые кушанья и новые вина. И пока они не ушли, барон и маркграфиня молчали. А как закрылась за слугами дверь, так она сразу заговорила, всё так же тихо, как и прежде:

— В моём доме нет людей, на которых я могла бы положиться, все мои служанки подлы, все лакеи тоже. Один лишь спальный лакей Николас, это он вас звал к ужину, да ещё, возможно, мальчик-посыльный, ну и доктор Бизетти, лекарь моей дочери, — она подумала. — Бургомистр… Но и ему я не до конца доверяю. Он лицо политическое. Зависимое. Понимаете, барон, в этом огромном доме я почти одна.

— Это скоро закончится, Ваше Высочество, — уверенно заявляет Волков. — Скоро сюда приедет ваш будущий супруг. Возможно, уже до Рождества. Он, несомненно, влюбится в вас, и тогда вас будет двое, и с ним вы сможете перестроить свой дом под ваше удобство. И если какой-то канцлер вздумает перечить вам и вашему супругу, вы сможете указать ему на дверь.

— Вы думаете? — с какой-то детской надеждой спросила женщина.

— И ему, и кастеляну, и майордому, и казначею, и даже бургомистру, если вы ему не доверяете. И на их места назначить людей, вам угодных.

— Но всё это… — маркграфиня всё ещё сомневалась в его словах. — Всё это влиятельные люди. За которыми стоят старые фамилии земли Винцлау.

— В земле Ребенрее есть первое влиятельное лицо, это курфюрст Оттон Четвёртый. Все остальные влиятельные лица герцогства влиятельны ровно настолько, насколько это угодно первому влиятельному лицу. И вашей земле я бы порекомендовал подобную политическую систему, так как при своей, казалось бы, относительной бедности, земля Ребенрее — одна из наиболее сильных земель в империи.

— Это потому, что ваш герцог задирист, — неуверенно отвечает принцесса. И поправляется: — Ну, так мне о нём говорили. Говорили: чуть что — так войну собирает. Вот и вас меня вызволять прислал, другой какой, может, и не прислал бы.

— Это не потому, что он задирист, а потому, что в герцогстве единая воля, хотя мнений бывает и несколько. А канцлер, или маршал, или министр какой, — все эти советники знают своё место и служат общему делу. Делу Его Высочества. И свои дела никогда выше дел сюзерена не ставят, — отвечает генерал назидательно. — Честно говоря, я даже и представить не могу, где окажется канцлер Ребенрее, пожелай он, только волей своей, объявить о собрании ландтага герцогства. Да только заикнись он про то, так его сразу отстранят… И предметом отстранения будет… — тут он добавляет в слова многозначительности и кивает головой, — измена. Да, измена. А может, и мятеж. В кандалах окажется тот канцлер немедля, под судом, а впоследствии не удивлюсь, если и на плахе.

Измена? Мятеж? Кажется, такой расклад маркграфине приходился по нраву. Слушала она генерала очень внимательно. И когда он закончил, она сразу задала правильный вопрос:

— А как же так ваш герцог правит, как он в руках всё держит, как не позволяет своим вассалам возвышаться?

— Во-первых у всех Маленов есть дух. Природное их упрямство… Их непреклонность.

— А что же во-вторых?

— Они не боятся применять силу, брать на себя ответственность. И главное — находить людей, что их волю будут проводить неуклонно, — объясняет ей генерал. А женщина в свою очередь говорит ему, почти возражает:

— Это потому, что у них есть эта сила, есть люди, а вот у меня их нет. Нет людей вокруг, что взялись бы смело мою волю отстаивать. Были немногие, такие как кавалер Альбрехт, так они все сгинули на мосту, и всё… И то те были люди отца моего да их сыновья… А других у меня не появилось.

— И не появятся, — вдруг произносит генерал. Причём говорит это с беспощадной суровостью.

— Не появятся? — удивляется и, кажется, обижается на его слова принцесса.

Но вместо ответа Волков сам спрашивает у неё:

— Семьи погибших рыцарей вознаграждены? Сыновья погибших или их дочери приближены ко двору, к вам?

— Нет, — отвечает она, и её глаза выдают её удивление, казалось бы, такой простой вещи.

— Если есть деньги, наградите семьи погибших, — продолжает генерал, — а окружая себя детьми павших за вас рыцарей, людьми, как правило, преданными, вы и себя укрепляете.

— Я никогда и не думала о том, — всё ещё удивляясь, говорит принцесса.

— И это понятно, за то вас упрекать нельзя, — соглашается с её праздностью Волков, — о том матери и жене думать не нужно, о том надобно думать её супругу, — и тут он понял, что юный муж этой женщины, тоже, скорее всего, не будет сведущ в подобных делах, и стал надеяться, что герцог найдёт достойных людей жениху в свиту. — Но теперь супруга у вас нет, и вам придётся это делать самой. И начинать нужно немедленно.

— Да, да… — соглашается она, — вы правы, барон, хорошо, что на то вы раскрыли мне глаза.

— У вас есть деньги, Ваше Высочество? — честно говоря, генерал не был уверен, что она сможет осуществить какие-то изменения в своём доме, пока не прибудет муж со свитой.

— Деньги? — принцесса, кажется, уже думала о первых шагах, которые собиралась произвести. — Деньги у меня есть.

— Я имею в виду настоящие, большие деньги, золото, а не ту мелочь, что лежит у вас в личном кошелёчке, — всё ещё продолжает сомневаться барон.

— У меня есть накопления, — отвечает маркграфиня уверенно.

— Они находятся у казначея Винцлау? — уточняет генерал. Если так, то это вовсе не значит, что принцесса получит доступ к своим деньгам.

— Нет, — отвечает женщина, — я графиня Эдена, и весь доход… В общем, я никогда не пользовалась своими деньгами от личного домена. Они мне были не нужны. Деньги должны быть там, в Эдденбурге, у моего доверенного человека, у управляющего Гальберта. Он ежегодно привозит мне отчёт о делах в графстве. Там, кажется, скопилось уже изрядное количество серебра. Я не помню сколько.

Волков, услыхав это, только вздыхает. Принцесса даже не знает, сколько у неё денег. А вот он знает, всё до крейцера, мало того, он знает свои доходы наперёд и уже знает, в чьи жадные лапы они пойдут. Всё уже расписано. А ещё ему надобно серебро, чтобы закончить свою бесконечную стройку, нужно изыскать всего-то двадцать семь тысяч в серебре.

«Счастливы те, кто даже и не ведает, сколько у них денег».

Впрочем, принцесса не очень походила на счастливую женщину, скорее она напоминала женщину испуганную. А Волков ещё добавляет ей страха, когда произносит:

— Не говорите о том никому и никогда.

— Не говорить? — удивляется маркграфиня. — О чём не говорить?

— О том, что у вас есть деньги, и тем более — сколько их. Об этих деньгах должны знать только вы и ваш самый доверенный человек, — объясняет принцессе Оливии барон. — Даже будущему мужу не говорите. Это ваши деньги и деньги ваших первых дочерей.

И она кивает: да, да. Кажется, она хочет запомнить все слова, что он ей говорит, но и этого маркграфине мало.

— А что же мне делать? Ну, что мне делать вообще?

— Что делать? — генерал не сразу нашёлся, что ответить.

— Да, что мне делать? Просто ждать этого мальчика, что прочит мне в супруги ваш сеньор? Но я могу и не дождаться… — в её голосе он разбирает нотки отчаяния или паники, — ведь канцлер… Если он надумает собрать ландтаг, и там сеньоры, отцы церкви и горожане решат, что… ну, что мне нужен другой муж. Что мне тогда делать? Мне нужно как-то… сопротивляться тому…

«Она точно знает, кого изберут ей в мужья местные сеньоры, случись им собраться вместе».

Теперь-то генерал в этом не сомневался, как и в том, что замуж за этого неизвестного она идти категорически не хочет. Даже предпочтёт юношу, что ей годится в сыновья, лишь бы не выходить за кандидата от канцлера. И так как он не отвечал, взволнованная женщина снова спросила:

— Так что же мне делать, пока жених не приедет? Барон, ну скажите же? С чего начать? Вот прямо завтра? С чего?

Прежде чем ответить, он на мгновение задумался, подумал о том, что бы он предпринял на её месте, и потом начал…

Глава 8

— Во-первых, как встанете и позавтракаете, так пошлите за казначеем.

— За казначеем? — переспросила Оливия. — Денег просить, что ли?

— Именно, — отвечает генерал. — И просить нужно немало. Не много, но и не мало. Попросите у него… ну, тысяч пять серебром.

— Тысяч пять? — тут уже маркграфиня не сдержалась и усмехнулась невесело. — Да он откажет. Он вечно жалуется, что денег в казне нет, — и она исправляется: — Мужу жаловался.

— Нет денег? — Волков улыбается. — Может, Винцлау ведёт долгую войну, про которую я ничего не знаю?

— Господи, помилуй Бог, — крестится женщина. — Нет, никаких войн мы не ведём. С тех пор как я замуж вышла, ни одной войны не было.

— Земля богатейшая; я пока от гор по Цильской долине ехал, полсотни мельниц видел, поля, кругом поля, виноградники, хмель, стада на каждом склоне и каждом пригорке. А какие деревни богатые! Людишки, простое мужичьё, дети их — все упитанные, для таких-то жарких мест. Почему же у вас в казне денег нет? Может, ваш покойный супруг замки строил во множестве по границам от буйных соседей?

— Замки? — принцесса качает головой. — Нет, во множестве мой супруг ставил охотничьи парки, это да… Псарни! На псарни и на конюшни денег не жалел, но замки… Нет… Ни одного не построил.

— Ну, на псарни да на охотничьи парки он весь доход Винцлау никак потратить не мог, — уверен Волков. — Так что завтра первым делом просите казначея к себе и потребуйте пять тысяч талеров, вам они надобны на приготовления к свадьбе, и это ещё не много будет. Так что пусть сыщет. А не сыщет… — тут он делает паузу, — скажет, что денег нет, так вы просите у него отчёт по расходам. С балансом.

— С балансом? Отчёт по расходам? — удивляется принцесса. — Так я в нём ничего не пойму.

— А вы и понимать в нём не будете. Вам его, скорее всего, никогда и не дадут в руки, не покажут даже. Сошлются на женское скудоумие. Дескать, не женское это дело — цифры считать.

— Вот и я про то вам говорю, — продолжает маркграфиня. — Не смыслят женщины в цифрах.

— Как правило, — соглашается с ней генерал; он отщипывает себе кусочек хлеба от красивого каравая и опять вспоминает госпожу Ланге, — но у меня есть знакомая дама, которой епископ Малена хочет доверить казну на строительство нового храма, потому что она казну не разворует и считает не хуже вашего казначея, — и пока маркграфиня удивляется, он продолжает: — И жених ваш по молодости лет тоже не сможет понять в казначейских бумагах ничего, но с ним люди приедут опытные, они-то разберутся. Хотя и не сразу. Но разберутся, разберутся во всём. Может, поэтому ваш канцлер и хочет выдать вас замуж за местного. Местный ничего ворошить не будет. С ним они договорятся.

— Им и договариваться не придётся, — уверенно заявляет принцесса, подтверждая догадки генерала о местном женихе. И с вздохом продолжает: — Значит, завтра с утра надобно звать к себе казначея Амциллера и просить у него пять тысяч талеров.

— На новый гардероб для вас и ваших… ну, к примеру… на новые одежды для лакеев в цветах дома Винцлау, для вашего выезда. Вам самой нужно бы иметь новые платья к торжеству. Платья, рубахи, шляпки, чулки, шубы… Всё, что нужно женщине. И на это нужны деньги, а может быть, ещё и карету новую придётся прикупить, шестёрку лошадей отменных…. Не на меринах же вам ехать к алтарю. В общем, денег нужно много, но скажите ему, что для начала пусть приготовит пять тысяч.

— Хорошо, — она снова вздыхает, как будто уже готовится к нелёгкому разговору. — Потребую из казны денег.

— Но это ещё не всё, — вдруг говорит ей генерал и смеётся, видя, как меняется лицо женщины от такой вести: не всё? Это ещё не всё? А что же ещё надобно мне сделать?

— Не забудьте завтра же вызвать кастеляна, пусть принесёт вам опись ваших драгоценностей, и потом — обязательно потребуйте, чтобы он начал розыск вашего платья и что там ещё у вас пропало, пусть учинит розыск обязательно.

— Приказать разыскать платье? — чуть растерянно переспросила маркграфиня.

— Конечно! — воскликнул генерал. — У вас в доме воры, берут ваше, да потом ещё отпираться смеют, в глаза вам глядя. То уже не просто воровство, а неуважение. Хамство! А допускать от холопа открытое хамство — глупость, верная погибель.

— Хорошо, я попрошу кастеляна учинить розыск, — соглашается Её Высочество.

— Нет, не просите, а требуйте. Настаивайте на том твёрдо. Не ругайтесь, не кричите, а просто требуйте найти либо платье, либо вора. А иначе… — он был на сей раз серьёзен. — Иначе пообещайте ему отставки неминуемой.

— Отставки? — она снова сомневалась. — Уж не знаю, граф его нанимал, это какой-то родственник его, что ли, решит ли он его выгнать… Уж не знаю.

— Обещайте ему отставку непременно. А уж будет ли за него ваш граф Вергель хлопотать, ещё посмотрим.

— Да? — она снова собирается с духом. И кивает потом головой.

— Да, да, — подбадривает её генерал. Берёт с блюда сам, без лакея, еще кусок вырезки, кладёт его себе в тарелку. Добавляет соуса. Признаться, проголодался опять: ужин-то длится всё и длится. Отламывает кусок от целого каравая, и вдруг снова ввергает её в изумление и в испуг следующей фразой: — А ещё, позовите к себе и прокурора вашего.

— Ещё и прокурора? — кажется, она, даже не приступив к делам, уже сдаётся, и генерал тут думает, что в замке колдунов, когда ей действительно угрожала опасность, духу в ней было поболее.

— Кавалер Альбрехт и другие достойные господа погибли вам в услужении, — напоминает ей генерал. — И одно дело погибнуть с честью на поле боя, и совсем дело другое — погибнуть от подлой измены, — он видит, что принцесса его не понимает и продолжает: — Требуйте от прокурора учинить розыск этой вашей товарки, как её там звали… Ди Армичи, кажется?

— Ди Армачи, — поправляет его маркграфиня.

— Да, её; и того кавалера из вашей свиты, что с нею из паломничества вернулся живой, тоже разыскать… Как его там граф называл? — продолжал вспоминать барон.

— Она вернулась сюда с Гейбницем, — напомнила ему принцесса. И вот теперь в её голосе он услыхал как раз то, что и хотел услышать. А именно злость, а может, и ненависть.

— Именно, вот и его пусть найдут; и помните, Ваше Высочество, измена ни прощению, ни забвению не подлежит. Требуйте от прокурора найти обоих и устроить дознание. Я не удивлюсь, если многое интересное вы из того дознания выясните про дом свой и про людей своих. Помните, павшие за вас люди требуют отмщения. А другие люди, что вам служат, будут знать, что находятся под вашей защитой. Это укрепит их преданность.

— Как много я узнала за один только вечер с вами, — удивлялась принцесса, — как много, и мне всё это кажется делом вовсе не простым. Господь всемилостивейший, какой же завтра нелёгкий день у меня будет, — она опять смотрит на генерала. — И вы думаете, что всё это нужно мне начинать?

— Ну, только если вы хотите в доме своём быть хозяйкой, — объясняет женщине барон.

— Хочу, чтобы платья мои не воровали, — вдруг говорит она. — Хочу, чтобы челядь не огрызалась, — и, видя, как генерал кивает после каждой её фразы, спрашивает: — Думаете, господа канцлер и казначей, майордом опять же, будут противиться моей воле?

Тут Волков помолчал, немного подбирая понятные для женщины слова, но не нашёл таких и стал говорить, как умел:

— В воинском ремесле то называется выявлением позиции противника и набора его сил, — он опять видит, что она не понимает. — В общем, начиная все эти дела, завтра вы уже точно выясните, кто вам служить готов, а кто будет противиться. Отстаивать свои интересы. Или делать вид, что вам служит, а сам исподволь проявлять свою волю.

— И как же я о том узнаю? — не понимает маркграфиня.

— Кто будет расторопно выполнять ваши просьбы, стараться вам услужить, тот, хотя бы внешне, — за вас; а кто будет затягивать дела, отказывать вам, искать причины всякие для отсрочки исполнения ваших велений, — тот уже противник открытый. Выясните, кто в доме вашем ваш слуга, а кто приживалец лишний. И от кого надобно избавляться.

— Ах вот как? — теперь она начинала понимать.

Но генерал убеждал маркграфиню начать интриги против собственного двора не только в её интересах. Он знал, что по приезду будет вызван своим сеньором для долгого и обстоятельного разговора. И герцог, его министр, возможно, новый канцлер и прокурор будут задавать ему десятки вопросов обо всём, что он видел за своё пребывание в Винцлау. И их, конечно, — и скорее всего даже в первую очередь — будет интересовать внутренний расклад двора Её Высочества. Интересовать, как настроены сеньоры, какой вес имеют города и горожане в той земле, богата ли сама земля, богат ли дом. И чтобы на все эти вопросы не повторять, как дурак, «Мне про то неведомо», он хотел выяснить, так сказать, диспозицию перед схваткой. Чтобы, явившись сюда со своей свитой, жених принцессы или, возможно, уже её юный муж Сигизмунд Ханс фон Кунн граф фон Нахтенбель знал, что его тут ожидает. Имелся у Волкова, конечно, и главный вопрос, на который он хотел знать ответ: кто тот человек, которого местные сеньоры и нобили прочат в женихи маркграфини, но барон видел, что женщине не хочется о том говорить по каким-то причинам, и пока решил про это у неё не выспрашивать. Будет ещё время — спросит.

Наконец все наставления были даны, мужчина и женщина были сыты и немного пьяны. Она встала.

— Уже не знаю, засну ли я теперь? Столько мыслей у меня… Отродясь столько не думала.

И при всём при том была она так хороша собой: и платье её открытое, и открытая грудь, всё это при свечах, и причёска, из которой за весь вечер не выбилось ни волоска. Волков встаёт и идёт к ней, и в поведении его нет и намёка на какую-то робость; он подходит к женщине и, одной рукой обхватив её за талию, начинает целовать принцессу в щёку, под ухо и в шею, а она вовсе не противится, единственное, что озирается на парадную дверь. А он уже пятернёй, по-хозяйски, лезет ей за корсет, и тут она не противится и даже как-то подтягивается, чтобы ему было легче просунуть руку под корсет, взять в ладонь её грудь, а когда он намеревается целовать её в губы, так она сама его целует, целует страстно и заканчивать с поцелуем не спешит. И тут, конечно же, у генерала от её ласковости и от вина начинает играть кровь, он, уже не довольствуясь её грудью, начинает комкать и собирать подол её платья, и вдруг принцесса прихватывает его руку: постойте-ка, дорогой барон. Он удивляется, чуть отстраняется от неё, а потом понимает: женщина боится отдаться ему тут, в малой столовой. Надобно её в спальни вести. Но она говорит ему:

— Нынче никак.

— Что? — он-то уже разгорячился и не понимает её. — Может, вам тут боязно? Думаете, слуги увидят?

— Нет, — шепчет ему принцесса, — сегодня никак, и ещё три дня двери мои для вас закрыты будут.

— Ах вот оно что! — Волков наконец всё понимает и, конечно же, огорчается. — Вот какая досада, а вы так удивительно хороши, так соблазнительны в этом платье.

И, видя это его огорчение, Оливия целует его раз, ещё раз, ещё, гладит его по щеке и говорит:

— А потом мои двери для вас откроются.

Ну что ж тут поделаешь… Он выпускает её, и они прощаются.

Фон Готт и Кляйбер заждались его в коридоре, оруженосец так и вовсе заснул на стуле, сидя с куском пирога в руке. И они возвращаются в отведённые для него покои. В комнате его духота, но Гюнтер так встряхнул перину, а барон так за день вымотался, что лёг тут же и уснул, и до рассвета даже и не просыпался ни разу.

Глава 9

На рассвете он мылся с удовольствием, хотя… Да, под ключицей всё ещё покалывало, и от ключицы боль неприятно отдавала в руку. Нет, конечно, это были не те ощущения, что терзали его в живописной долине Цирля, но всё равно. Неприятное напоминание. А пока Гюнтер подавал ему чистое исподнее, вошёл фон Готт и сказал:

— Сеньор, к вам канцлер местный просится. Пришёл спозаранку. Не спится ему чего-то.

Как всегда, в манере этого молодого человека, впрочем, уже сложившегося воина, слышалась какая-то небрежность. Та самая солдатская небрежность, которую он не стесняется употреблять на счёт всяких людей мирных. У Волкова под ключицей покалывало, а тут ещё этот балбес со своей солдафонской спесью. Но сейчас генералу было не до манер своего оруженосца; признаться, этот ранний визит канцлера застал его врасплох. Он даже удивился на мгновение и переспросил:

— Канцлер? — Волков не мог поверить, что такой вельможа может вот так запросто заявиться к нему в такую рань, презрев всякие условности, даже без предварительного согласования визита. — Неужели самолично?

— Канцлер Её Высочества Брудервальд, он так представился, а кто уж он там на самом деле, почём мне знать, — всё с тем же пренебрежением продолжал молодой человек. — Может, и мошенник какой, что выдаёт себя за канцлера.

— Придержите свой язык, фон Готт, — тут уже генерал не выдерживает и замечает ему строго, но без злости, — последнее время стали позволять себе лишнее. Идите и скажите канцлеру, что я приму его примерно через минуту. Да убавьте свою спесь, вежливо говорите с ним, он важный сановник. Он из фамилии Винцлау, между прочим, — генерал заканчивает с бельём и говорит Гюнтеру: — Одежду подавай. Побыстрее. Что там чистое есть?

А одежды-то у него осталось немного, выбирать особо не из чего. Ехал-то на войну, много платья брать не стал. А то, что взял, так мошенник и убийца трактирщик со своей семейкой украл, попачкал или попортил. Больше было у генерала одежды военной, а кроме плотных стёганок да тонких гамбезонов всего одно приличное, невоенное платье, костюм синего шёлка с расшитым серебром колетом. Хоть не новый уже, но всё ещё сохранивший надобный для случая вид.

— Неси его и чёрные чулки к нему, — распорядился барон.

Господин Брудервальд видом своим генерала не удивил, это был видный, коротко стриженный, уже седой мужчина. Одежда его, как и положено одежде южан, была из хорошего шёлка, но не яркая, на пальцах были два золотых перстня, один с каким-то гербом, его Волков разобрать не смог, а второй перстень был с хорошим гранатом. Обувь его была не новой и мягкой, но бросалась в глаза его походка. У него было что-то с ногами. По виду канцлера нельзя было сказать, что этот человек богат и принадлежит к высшей аристократии такой земли, как Винцлау. А вот пришёл он не один, с ним был какой-то чиновник с ларцом.

«Вот так встретишь его на улице и уж не подумаешь, что он дядюшка принцессы и что может волею своею созвать ландтаг; скорее горожанин какой-то, не банкир, конечно, но из нобилей первых».

— Барон Рабенбург, — господин канцлер кланяется Волкову весьма учтиво и улыбается. — Уж извините, что вот так спозаранку, по-стариковски, нагрянул к вам.

А генерал кланяется ему низко и галантно, как принято при дворе Ребенрее.

— Господин канцлер. Рад, что зашли, рад знакомству и, признаться, удивлён вашему радушию и простоте, — Волков разводит руками. — Канцлера Ребенрее увидать — так в приёмной ещё постоять часок придётся.

— Ну, как же не прийти к такому герою, — отвечает ему господин Брудервальд весьма благодушно, — к истинному рыцарю, коих сейчас и не осталось уже. Инхаберин обещала представить меня вам, так она спит ещё. А я давно не сплю, всё дела. Вот и решил к вам зайти, узнать, не спите ли, если нет, то и познакомиться.

Нет, не верил генерал такой вот человеческой простоте канцлера. Канцлеры великих домов добродушием и прямотой не отличаются. По природе своей канцлеры должны быть хитры и в интригах искусны. А уж ежели какой канцлер пережил уже двух своих сеньоров и берётся решать судьбу третьей, тот и вовсе царедворец первостатейный. Иначе и быть не может. Тем не менее Волков виду не показывает. Он улыбается гостю:

— И я очень рад, что вы так решили. Чем больше таких знакомств, тем крепче союз между домами Винцлау и Ребенрее.

— Разумеется, разумеется, — сразу и с жаром соглашается господин Брудервальд. А Волков же про себя думает: «Разумеется? Что разумеется? Крепить союз между домами или собирать ландтаг для выдвижения своего кандидата?». Но так как канцлер мысли барона не слышит, он и продолжает: — И вот посему я решил зайти и самолично вас отблагодарить, дорогой барон, за поистине героическое спасение нашей принцессы Оливии, — канцлер жестом подзывает к себе чиновника с ларцом, что пришёл с ним, и когда тот подходит, он раскрывает ларец.

— Истинный рыцарский подвиг должен быть вознаграждён.

Теперь генерал видит, что лежит в ларце, а там на красном бархате лежит золотая цепь. Цепь хоть на вид и не тяжёлая, но работы наипревосходнейшей. Она красиво разложена на бархате, а в центре цепи находится медаль с выбитым на ней голубем, символом дома Винцлау. Ну да… Ну да… Цепь однозначно хороша.

Может, он предпочёл бы тысячу полновесных цехинов или тяжёлых папских флоринов, которые помогли бы ему наконец завершить строительство замка, но такая цепь… Она тоже дорогого стоила. Прижимистый его сеньор одаривал его лишь серебряными цепями. Двумя. Видно, по забывчивости. Что ж… Теперь у него есть и золотая. И генералу нужно было сказать полагающиеся слова, слова скромности:

— Уж и не знаю, что сказать вам, господин канцлер. Вознаграждение королевское. Цепь великолепна.

— Спасённая вами наша инхаберин говорит о вас как о непревзойдённом герое, — он тут делает паузу и, как показалось генералу, едва удерживается, чтобы не усмехнуться, но, может, Волкову это лишь показалось; а после канцлер продолжает: — Принцесса выражается о вас в тонах восхищённых, рассказывает, что вы лично своим мечом прокладывали ей путь к свободе, уверен, что вы заслужили награду, которой удостоены самые заслуженные господа земли Винцлау.

— Благодарю вас, господин канцлер, то великая честь, — отвечает ему Волков и снова низко кланяется.

«Ничего, спина, как говорится, не переломится».

После он принял наконец ларец от чиновника и пригласил канцлера за стол, дескать, говорить сидя удобнее, но тот, сославшись на множество важных дел, стал отнекиваться. Хотя при том сразу не ушёл, а начал задавать генералу разные вопросы, среди которых первыми были самые простые. Спрашивал Брудервальд о том, когда ждать из Вильбурга делегацию дипломатов и юристов, которые будут договариваться об устройстве и оплате свадебных торжеств, а также будут готовить к подписанию договоры и контракты о владении всяким имуществом: что кому будет принадлежать, кто что будет наследовать в случаях непредвиденных. На всё это генерал отвечал, что о таком ничего особо и не знает, что его ремесло иное, и простое, что его в тонкости не посвящали и о делегациях говорить не уполномочивали, и что канцлеру лучше справляться об этом в Вильбурге посредством писем. Канцлер кивал: разумеется, разумеется, это я так спросил, вдруг знаете. А потом стал вопросы задавать и неприятные: а как же у вас в Вильбурге прознали, что принцесса находится у Тельвисов в заточении, когда мы в Швацце о том не ведали? На что генерал пожимал плечами и снова напоминал, что его ремесло простое — мечом махать да солдат водить, а куда их водить, так о том ему сеньор всё расскажет. А самому генералу про тайные дела никто не рассказывает. Хотя тут Волкова так и подмывало спросить у канцлера: а отчего же вы здесь, в Швацце, сидя, ничего не знали про пленение принцессы… Или, может, вы знали, но вас всё устраивало? И тут канцлер не унялся, а стал расспрашивать генерала о том, как он так ловко отряд свой провёл через половину земель Винцлау, что никто его отряда и не заметил; и намекал ещё канцлер, мол, как так ты по нашей земле добрых людей при пушках водишь, а разрешения у нас не спросил. Разве так можно? Но Волков намёков не понимал, лишь пожимал плечами: как дошёл, как дошёл? Дорогу спрашивал да шёл, вот так и дошёл. Дошёл, принцессу вызволил да вернулся.

— И слава Богу, что всё разрешилось с благополучием, — наконец произнёс господин Брудервальд, понимая, что ничего он у этого солдафона не вызнает и извинений за проход солдат через земли Винцлау не дождётся. Вернее, кое-что канцлер узнал, для того и приходил, видимо. Хотел он понять, что за человека принцесса притащила во дворец. И, кажется, всю поддельную солдатскую простоту генерала старый царедворец видел насквозь. И понял, что человек перед ним неглупый и опасный. Впрочем, другого бы хитроумный Оттон фон Мален, курфюрст Ребенрее, не прислал бы для этого дела. Да и Волков понял, что за визитёр к нему приходил.

Наконец царедворец откланялся, оставив после себя неприятное ощущение лёгкой тревоги. А ещё пищу для размышлений. Взял генерал превосходную цепь из ларца, стал её разглядывать, прикидывать в руках вес. Но мысли его ни на минуту не останавливали бег свой:

«Погляди-ка… Сам пришёл. С утра. Да с подарком. Не поленился. Нет-нет… Такие люди так не поступают. И что же могло заинтересовать канцлера? Что насторожить? — и о том генерал, кажется, догадывался. — Вчера с принцессой два часа шептались мы. Он хотел бы знать о чём, да говорили мы тихо. Никто подслушать не мог. Вот и распирает канцлера любопытство. Вот и прибежал на заре, хотел узнать, что я за человек. И узнал. И я ему, видно, по душе не пришёлся. Не понравился».

Нет, скорее всего то, что Волков забрался к принцессе за корсет, целовал в губы и пытался задрать юбки прямо в столовой, то канцлера не волновало, пусть даже кто-то и видел это. А вот то, что до этого они два часа шептались без умолку, — да… это волновало. Ведь любовь дело быстрое, о любви столько не шепчутся. Даже самый пылкий кавалер два часа даму уговаривать устанет. Нет, тут ясно, что разговор шёл о делах. Вот и прибежал канцлер посмотреть на того, кто нашёптывает его племяннице что-то два часа без перерыва. Посмотрел и, судя по всему, остался недоволен увиденным. Кстати, как и Волков визитёром.

«Уж об этом человеке обязательно скажу курфюрсту. Хотя о нём ему по должности обязан всё рассказать барон фон Виттернауф, на то он его тайный министр, — и тут генерал вспомнил: — Ну да, конечно же, нужно сесть да написать герцогу. Расписать свой подвиг. Зря, что ли, удары получал да в жаре тут изнывал?».

А так как отправить письмо он собирался обычной почтой, а не с нарочным, то писать надобно было просто — правду, но без секретов и потаённых мыслей. Уселся за стол, положил лист бумаги, осмотрел перо, но прежде чем начать, снова взял в руки цепь и снова её взвешивал, прикидывал:

«Сорок цехинов чистого веса. Не меньше. Тысяча сто талеров, плюс ещё десять-пятнадцать. Всего-то. И близко на достройку замка не набирается, — Волков вздыхает. — А в телегах, что горожане отняли, сколько было?».

Зря вспомнил, настроение после визита канцлера и так было не очень хорошее, а тут ещё хуже стало. Волков кладёт цепь и берётся за перо. Но письмо давалось ему на этот раз тяжело, он с трудом подбирал нужные фразы и слова, кроме хорошо получившегося начала:

«Волею Господа и волею Вашего Высочества принцесса Винцлау из окровавленных когтей колдунов Тельвисов мною вырвана и препровождена в дом её в полном здравии. Откуда я вам и пишу».

Если бы он знал, что до этого письма ничьи глаза хитрые не доберутся, уж он бы написал. Была у барона куча всякого, что сеньору его непременно знать должно. И множество наблюдений об этой богатой земле, и замечания к устройству дома, были и опасения, и предложения, но будучи уверенным, что сие письмо на почте прочтут внимательно, всё это, конечно, излагать на бумагу было никак нельзя.

Так что дело это он забросил, не исписав и половины листа. Вернее, отложил на вечер или на утро следующее. Сам же, предавшись созерцанию и примерке подарка, отправил своих людей седлать лошадей, чтобы ехать завтракать, а потом и в лагерь.

Как позавтракали, так выехали за городскую стену. А там, в лагере, обычная солдатская жизнь: какие-то солдаты, молодёжь из Эшбахта, — старикам и дневных маршей хватало, — устав от переходов по жаре, ночью ходили промочить горло в трактир, что стоял прямо у городских ворот и всю ночь призывно светил из тьмы огнями над входом. Корпоралы и сержанты куда только смотрели. И теперь, естественно, полковник Брюнхвальд уже принимал делегацию из местных приличных людей. Те пришли жаловаться на солдат, что побили местных и то ли изнасиловали, то ли пытались изнасиловать какую-то девицу. Но Брюнхвальд разумно интересовался, а что это за честная девица такая, что таскается ночами по трактирам, а потом поинтересовался, кто из местных проткнул ножом ляжку одному из его людей. И не найдя ответа на два этих вопроса, делегация ушла, не сыскав справедливости, но делегаты грозились жаловаться бургомистру на буйных временных соседей. В общем, ничего нового в лагере не было, и полковник, когда приехал генерал, как раз собрал корпоралов, сообщал им, что раз по-хорошему их подопечные не понимают, то теперь будут окапывать лагерь и обводить его рогатками, как положено, чтобы по ночам было у добрых людей желание спать, а не таскаться по кабакам и встревать в поножовщины с местными.

Когда младшие чины покинули навес возле палатки полковника и там стали собираться офицеры обсудить дела, слово взял артиллерист ротмистр Хаазе. Он сказал, что лошади у него в состоянии хорошем, бодром, денёк ещё отдохнут, и можно выступать. Он даже предложил выйти на день раньше людей, чтобы не задерживать весь отряд. И Мильке согласился с артиллеристом, напомнив, что дорога от Швацца хоть и идёт в хороших землях вдоль реки, но тянется всё время вверх до самого перевала, и пушки будут задерживать отряд, сколько раз в день ни меняй упряжки. И если территория не враждебная, то лучше, конечно, отправить пушки вперёд.

От генерала ждали решения, но он всё не мог определиться, дружественна ли вокруг территория или нет, а ещё его так разморил зной и поданное к столу вино, что он лишь сказал:

— Покормите лошадок лишний денёк, пусть отдохнут, а завтра уже и придумаем, как быть.

Глава 10

Зной уже стоял полуденный, когда он возвращался в замок. Люди попряталась в тень, крестьян ни в полях, ни в садах не было, ушли.

Коровы заходили в ручей, что протекал ниже лагеря, и ложились в воду от жары и оводов.

Не то чтобы барон хотел побыстрее покинуть лагерь и своих товарищей, нет, ему с его офицерами было очень хорошо, просто генерала тянуло к принцессе. Вчера он дал ей множество советов и сегодня хотел знать, какими она воспользовалась, а какими нет. И когда подъезжал ко дворцу маркграфини, уже у самых ворот услышал женский крик, и крик тот был не очень настойчив.

— Господин, господин!

Волков бы не придал тому значения, мало ли кто зовет своего господина, да вот Кляйбер, что ехал за ним, ему и говорит:

— Господин, то вам кричат.

Лишь тогда генерал остановил коня и поворотился на крик, и сразу признал кричавшую: то была та самая Магдалена, которую он взял с собой в услужение принцессе в городе Фейбене. Девушка бежала к нему, подбирая юбки, — торопилась. Подбежала и, сделав книксен, заговорила:

— Господин… — тут она немного застеснялась. — А я вас жду, во дворец меня больше не пускают. Вот тут у ворот и жду.

— И зачем же ты меня ждёшь? — улыбнулся ей генерал. Он мог бы и не спрашивать, и так знал, зачем девица его искала. Но всё-таки уточнил: — Уж не влюбилась ли?

— Да нет, что вы… — засмущалась девица. И, собравшись с духом, говорит: — Вы просто мне обещали… Ну, что когда госпожу до Швацца сопровожу, то вы мне денег дадите.

— Ладно, дам, дам, — соглашается Волков и лезет в кошель. — Сколько там я тебе обещал? Полталера?

— Господин! — возмущается девушка. — Да как же так… Вы же обещали две монеты.

— Ладно, шучу, шучу. Только, ради Бога, не кричи ты так, — усмехается генерал. — Орёшь на всю улицу, накличешь ещё воров каких. Отберут у тебя деньги потом.

Он достаёт два талера и протягивает их девице, и когда та уже подставляет ладошку, барон вдруг вспоминает, что Оливия об этой девице говорила, что расторопна она и усердна; и, вспомнив это, Волков денег ей не даёт, а говорит:

— Дорогая моя, а может, послужишь ещё госпоже? Ей нужны горничные хорошие. И она к тебе добра, кажется, была.

— Да, госпожа очень добра была, — соглашается Магдалена.

— Ну так пошли, послужишь ей ещё.

— Ой, нет, я домой, к родителям, — сразу отказывается Магдалена и руку не убирает: деньги-то давайте, господин. — Они у меня уже немолодые, а братьев и сестёр малых у меня три рта, родителям помогать надобно, пока замуж не выйду.

— Так и будешь помогать, — не отступает генерал, — жалование тут у тебя будет хорошее, думаю, пять монет в месяц получать сможешь. Крыша над головой, прокорм и жалование, сможешь родителям каждый месяц по монете посылать, считай, вот и помощь им.

— Пять талеров? — переспрашивает девица. Но видно, что она хочет всё-таки вернуться домой.

Но тут Кляйбер вмешался в их разговор:

— Дурой-то не будь, слыхано ли это дело: бабе — и пять монет платить будут! Столько же пехотному человеку за месяц службы выдают, и его служба тяжела, не в пример твоей, это тебе не на госпоже юбки менять. Я справлялся насчёт здешних цен, за такие деньги тут двух тёлок молочных купить можно, и ещё деньжата останутся.

И так как девица стала сомневаться, генерал, кладя ей в руку два талера, и говорит:

— А родителям письмо напишешь, спросишь у них благословения, вдруг благословят тебя при принцессе состоять, а пока ответа от них ждать будешь, так и заработаешь немного.

Кажется, все эти доводы сломили её, и, пряча монеты куда-то в юбки, она и согласилась:

— Ой, ну не знаю, господин, шибко вы уговаривать можете. Соглашусь, пойду с вами. Но родителям всё равно письмо писать нужно, иначе волноваться будут.

— Конечно, конечно, — соглашается Волков. — Напиши, если грамотна, да на почту отнеси или с каким человеком, что едет к вам в Фейбен, передай.

Кляйбер повёл лошадей в конюшни, а генерал с девицей и фон Готтом стал подниматься на третий этаж замка и от большой лестницы повернул в правое крыло, туда, где располагались покои маркграфини и её дочерей. И приятная дама в летах, с вышивкой в руках, в приёмной маркграфини сообщила ему, как бы по секрету, что принцесса Оливия уже посылала за ним и расстроилась, узнав, что он уехал куда-то; потом тут же скрылась за дверями покоев и, выйдя, сообщила ему, что Её Высочество примет его через пару минут.

Принцесса даже не бросила взгляда на Магдалену, которую Волков привёл с собой; она сразу начала с яростной тирады, едва ответив кивком головы на его поклон:

— Господи, они же все тут против меня! А ещё вы!

На ней было лёгкое платье из серого шёлка и белых кружев по вороту и манжетам, на голове самый обычный женский накрахмаленный каль. Но даже в таком простом наряде маркграфиня была необыкновенно хороша. И её возбуждение, кажется, придавало ей особой пикантности. Волков, не будь тут Магдалины, рискнул бы поцеловать эту женщину, несмотря на её грозность.

— Тише, — генерал сделал ей знак рукой. — Прошу вас, говорите тише, Ваше Высочество, — он берёт женщину под локоть и ведёт к окну, оставив озадаченную служанку у двери. — А в чём же провинился я?

— Куда же вы ушли с самого утра⁉ — теперь она уже шепчет, но всё ещё сердита, и в её голосе слышится упрёк.

— Ваше Высочество, — Волкову приходится оправдываться, — я был в лагере, решал с офицерами вопросы. При мне сотни людей, они в чуждой земле, вдалеке от дома, я должен о них заботиться.

— Я за вами посылала. Где вы были? Вы мне нужны, — женщина и не думает успокаиваться, кажется, в ней всё клокочет, и, не давая ему ответить, она продолжает: — Кастелян не нашёл мне описи моих драгоценностей. Сказал, что затерялись где-то у казначея, а казначей был утром в замке, я это знаю наверно, а как я послала за ним, так он не явился, уехал куда-то, на дела сославшись. А кастелян платье моё… сказал, что его украли прачки, видно, он проведёт с ними розыск, но моя товарка, госпожа Кольбитц, вы её видели в приёмной, она сказала, что ничего он не сыщет, ни платья, ни рубах, потому что у нас в замке прачки всё время меняются, так как им недоплачивают.

Рубахи? Прачки? В общем-то, не это он надеялся от неё услышать, когда шептался с нею вчера вечером за поздним ужином. То, что казначей убрался из дворца, — так это нормально, думает, подлец, пересидеть сегодняшнюю бурю. То, что опись драгоценностей не нашлась, — и это обычное дело в доме, где нет порядка. Он был уверен, что часть её украшений безвозвратно украдена горничными, а может, её товарками, самим кастеляном или, может даже, и самим майордомом; удручало его немного другое. Волков думал, предполагал, что женщина воспримет утрату всех этих её тряпок, этих золотых безделиц как повод для начала переустройства собственного дома. Но, как выяснилось, одежда и драгоценности были для неё самоцелью.

— Вы вызывали к себе майордома? — наконец спрашивает он. — Говорили ему, что желаете убрать от себя кастеляна?

— Я его не вызывала, он сам приходил, — и тут он в её голосе вдруг слышит слёзы, — они здесь все заодно… Он пришёл и стал покрывать кастеляна, дескать, тот не виноват, что прислуга ворует… Говорю же, они тут все друг за друга горой. Все.

И тогда генерал повторяет:

— Вы настояли на том, что хотите отставить кастеляна, так как он не справляется со своими обязанностями?

Но вместо ответа на вопрос маркграфиня говорит ему неожиданно:

— Желаю обедать. С утра голодна, — и почти приказывает ему: — Побудьте со мной, барон.

— Разумеется, Ваше Высочество, — соглашается генерал с поклоном. И потом продолжает почти шёпотом: — Только вот… — он кивает на девицу, что так и стоит у дверей, — Магдалена, она вам показалась расторопной, возьмите её на службу, я обещал ей пять талеров в месяц, и я уверен, что некоторое время, если вы с нею будете добры, она будет вам верна.

И вот что нравилось ему в маркграфине, так это быстрота её. Принцесса Оливия повернулась и взглянула на девицу.

— Уж воровать платья у меня не будет точно, не по росту они ей придутся, — и обратилась уже к девушке: — Магдалена, ступай найди кастеляна, скажи ему, что горничной теперь у меня будешь ты, с Анитой и Марией, а Гертруду пусть больше мне не присылает, дерзка больно стала. Нахальна.

* * *

Обед подали почти сразу, и он оказался очень прост, не то что вчерашний ужин. К столу им несли лёгкий риндзуппе, который за перевалом, в краях генерала, редко кто готовил. Уж больно он был не сытен. Но здесь, в южных, закрытых горами от северных ветров долинах, где летом стояла жара, этот незамысловатый суп ел даже император. К крепкому бульону подавали разную зелень, крестьянский чёрный хлеб жареный с чесноком, варёные вкрутую яйца в отдельной тарелочке, если вдруг кому-то захочется, и резанную тонко ветчину, почти без жира, чтобы не было тяжко после обеда. К супу шли обычно два вина на выбор: белый и крепкий токай или лёгкое белое рейнское.

Волков попробовал бульон: кажется, в него при варке добавляли жареный лук и какие-то коренья.

Яйца, зелень, ветчина, хрустящий хлеб, чуть сладковатый токай… Да, это было неплохо, неплохо… Не зря император просит себе к обеду такой суп едва ли не каждый день.

«Ну, хоть повара здесь не всё разворовали».

Он увлёкся вкусным супом и вином, пока не услышал, как принцесса бросила ложку в свою миску. Генерал поднимает глаза… Впрочем, он, даже не взглянув на неё, уже по звону миски понял, что женщина немножко раздражена. Хотя правильнее сказать, зла. Её глаза пылают, и она снова довольно громко говорит Волкову:

— Это я просила совет наградить вас и ваших людей!

— Мои люди и я очень признательны…

Он не договорил, так как принцесса перебила его:

— Я просила их о награде! Я! Я сама хотела вас наградить! — она высказывает ему это так, как будто это Волков в чём-то виноват. И продолжает с укором: — А этот негодяй…

Она почти кричала, и снова в её голосе обида граничила со слезами, и эти слёзы могли прорваться наружу, посему генерал в молитвенном жесте сложил руки: умоляю вас, а потом, опять же жестом, показал ей, приговаривая:

— Принцесса, я умоляю вас: потише, потише…

Она сверкнула в его сторону глазами: ах, как вы мне надоели с этим «потише», но тон всё-таки сбавила и продолжила:

— А этот негодяй отнёс подарок вам сам, как будто это подарок от него, как будто это он устроил ваше награждение, — и лишь закончив, взяла ложку из тарелки и без видимого аппетита стала есть суп.

Барон видел, что маркграфиня не на шутку расстроена из-за такой, казалось бы, безделицы, и чтобы как-то успокоить её, он ей и говорит:

— Скрывать не стану, подарок пришёлся мне по вкусу… Но той наградой, которую я жду больше всего, никакой канцлер одарить меня не может, — она поднимает на него глаза, кажется, начиная понимать, куда он клонит. — Это лишь вам по силам, моя принцесса.

Кажется, его слова достигают нужного результата, но она всё ещё немного раздражена и поэтому говорит:

— Я мечтала, что награжу вас, ещё тогда, когда мы были в башне, прятались от врагов, уже тогда я думала, что бы подарить такому герою. Думала и выбирала, думала про коня, у моего мужа были племенные кони стоимостью по триста талеров, и даже, кажется, по пятьсот… Ещё я слышала, что есть доспехи по тысяче цехинов… На ваших доспехах узор уже изрядно побит… Но их оказалось долго делать. Я всё придумать не могла… А этот человек взял и забрал у меня такие приятные минуты, как это глупо… Как скверно всё вышло…

— Бросьте, Оливия, — без всякой куртуазности, без всякой галантности, очень просто говорит генерал.– Самый ценный для меня подарок у вас под юбками. Настолько ценный, что я уже и не знаю, как после вас поеду к жене. Что мне с нею после вас делать?

Она застывает с ложкой, полной супа, смотрит на него, и Волков видит, как у этой по-настоящему соблазнительной женщины краснеют ушки под чепцом. А потом маркграфиня всё-таки находит слова; сделав глубокий вздох и положив ложку в миску, она произносит:

— Прикажу подавать вторую смену блюд.

— Нет, — он качает головой, — я перекусил в отряде с офицерами, вот ещё и с вами, хватит с меня, а то и без этого тяжело в жару. Пусть фрукты со льдом несут и вина молодого и холодного.

— Хорошо, — сразу соглашается она, — я тоже не люблю в жару наедаться.

А Волков видит, что настроение у маркграфини улучшилось, поутихла буря, молнии во взоре не мелькают, и тогда произносит он немного задумчиво:

— Есть ещё три человека, что достойны отдельной награды.

— Вот как? — сначала она не понимала, о ком он говорит, а потом стала догадываться. — А, так вы про тех молодых людей, что были с нами в башне. Да, наверное. Они достойны отдельной награды. У моего мужа, прими Господь его душу, есть хорошие кони. Может, подарить им коней?

Волков качает головой:

— Нет, коней они и сами могут купить; вы можете одарить их так, что они будут помнить о вас до конца жизни.

Тут она снова недоумевает:

— И что же я такого могу им дать удивительного?

— Уж не знаю, — он о чём-то думал, что-то вспоминал. — Кажется, всё-таки можете. Да. Нужно будет узнать. Может ли не сеньор, а сеньора жаловать человеку рыцарское достоинство.

— Рыцарское достоинство? — удивляется принцесса.

— Ну да… — Волков всё ещё размышляет. — Вот уж был бы дар так дар, и главное, вам то ничего не стоило бы. Феодов им не надобно, они будут кавалеры безземельные.

— Так узнайте всё наверняка, можно ли жене приводить юношей в рыцарское достоинство, — говорит маркграфиня, кажется, воодушевляясь этой мыслью. — А что, буду и для ваших людей сеньорой, будут звать меня инхаберин. Мне же то не сложно будет, я как-то ещё при батюшке присутствовала на акколаде, помню, как шпоры батюшка юноше сам вязал, думаю, справлюсь, сделаю их рыцарями, если воинам вашим будет от того большая радость, — тут принцесса встала: всё — обед закончен. — А пока пойдёмте со мною, барон, покажу вам наши псарни и конюшни, гордость моего супруга покойного. Сказала нашему обер-егермейстеру, чтобы ждал нас, обещала, что приведу вас ещё до обеда, видно, заждался уже, — она взглянула на барона ласково. — Ну, ежели, конечно, у вас нет иных дел.

— Никаких дел. Я весь в вашем распоряжении, Ваше Высочество. Посмотрю псарни, потом в Вильбурге расскажу, как всё устроено, — Волков тоже встал из-за стола.

Глава 11

Когда они проходили по коридорам, за ними, кроме фон Готта, пошла и товарка маркграфини госпожа Кольбитц, а встретившуюся по дороге Магдалену генерал жестом позвал с собой: ступай за нами.

В итоге Волков с фон Готтом и тремя женщинами спустился во внутренний двор и, пройдя через арку в следующее пространство, сразу услышал собачий лай. Мальчишка лет двенадцати, лениво валявшийся в теньке на ступенях перед большим павильоном, заметил их, вскочил и забежал в помещение через широко распахнутые двери; и уже через мгновение на пороге появился и стал спускаться к ним крепкий и складный, как истинный турнирный боец, не старый ещё человек с небольшой и аккуратно стриженой бородкой. Он был хорошо одет, правда, в этакой жаре его высокие, до бёдер, мягкие сапоги для кавалерийской езды смотрелись несколько странно, а ещё он был в берете, который при приближении принцессы и барона тут же снял с головы, после чего отвесил им поклон с грацией и, как показалось Волкову, нарочитой театральностью.

Принцесса и барон кивали ему в ответ, и она представила мужчин друг другу:

— Барон фон Рабенбург, рыцарь курфюрста Ребенрее, — и добавила со значением: — мой спаситель, — после она указала рукой на встречавшего их человека, — а это наш обер-егермейстер, господин Гуаско ди Сальвези. Покойный маркграф звал его просто Виторио. Как верного друга.

— Гуаско? — переспросил генерал после поклона, замечая на лице егермейстера веснушки. — Я знавал одного Гуаско, он лет семнадцать или восемнадцать назад собирал отряд в Комини. Предлагал хорошие деньги, но я тогда уже нанялся к другому капитану. Звали его, кажется, Чезаре.

— Если Гуаско из Комини, — сразу отозвался егермейстер, — то непременно Чезаре. Они все там «чезаре» (Цезари), — он засмеялся.

— Ваши родственники? — Волков тоже улыбнулся.

— Дальние, — отвечал ему господин Гуаско. И добавил: — И богатые. Не то что Гуаско Сальвези. А вы, значит, бывали в тех краях?

И тут генерал отвечает ему на ламбрийском диалекте:

— Да, всю молодость провёл в тех краях, многие, многие годы, славное было время. От самого Комини, почитай, от Святого Престола и до озера Комо прошёл туда и обратно десяток раз.

— Видно, немало пришлось вам пройти, господин барон! — восклицает егермейстер также на ламбрийском.

— Господа, — прерывает их принцесса, — я тоже знаю язык юга, но стоять тут на солнце жарко; господин Гуаско, покажите уже барону наши конюшни, наших собачек, соколов.

— Конечно, инхаберин, конечно, — кивает Гуаско и жестом предлагает пройти, судя по звукам, ко псарням.

Ну, что же тут можно было сказать. И почивший уже маркграф, и его обер-егермейстер были не просто любителями собак, они собак обожали.

Оказалось, что на псарне живёт почти сотня собак четырёх пород. Крупные и мощные для травли медведя, сильные для загона кабана, выносливые для загона лося и оленя, и быстрые борзые для мелкой дичи. Обо всех собаках и их особенностях обер-егермейстер рассказывал коротко и по делу, но генерал был просто уверен, что это по-настоящему увлечённый человек, который о своих собаках может говорить без умолку часами, но природный ум заставляет его сдерживаться, полагая, что излишняя информация может утомить высокородных слушателей и лишь нагнать на них скуки.

Все собаки были в великолепном состоянии: бодрые, ухоженные, и, как показалось генералу, весёлые, а ещё изнывающие от безделия и готовые в любой момент броситься за добычей: только дайте нам указание. Только дайте…

А ещё на псарне было чисто. И это нравилось Волкову. И, просмотрев псов и даже с улыбкой погладив некоторых, особенно симпатичных, барон был уже готов перейти к осмотру конюшен, когда Гуаско и говорит ему:

— Господин барон, у меня есть хорошие щенки некоторых пород, щенки отменные, уверяю вас, такие станут знатными отцами и матерями, законодателями пород, что украсят любую псарню. Её Высочество могли бы преподнести вам их в дар, только скажите, какую охоту вы предпочитаете.

Этот вопрос заставил генерала задуматься. Он не знал, что ответить.

Собаки ему всегда нравились, ещё с тех времён, когда в его имение привёз собак заядлый охотник и собачатник, его боевой товарищ Бертье. Вот только охоту Волков как не любил и раньше, так не любил и сейчас. В общем, лукавить он не захотел и потому сказал просто:

— Я никакую охоту не люблю.

И Гуаско, и маркграфиня посмотрели на него с удивлением. Причём обер-егермейстер ещё и изумлялся и словно пытался понять: что это он только что сказал? Я не ослышался? А вот Оливия взглянула на него как-то странно, взгляд её был генералу непонятен. Удивление — да, но в её глазах мелькнуло и ещё что-то. Сожаление? Разочарование? Нет, Волков не мог разгадать её взгляда.

«Надо было сказать, что у меня нет времени на охоту. Теперь вот думай, что там у неё в голове. Решит, к примеру, что непременно я низкого происхождения, раз не люблю охоту».

— То есть… Никакой вид охоты вам не мил? — наконец прервал паузу после его фразы обер-егермейстер.

Конечно, генерал мог сказать, что ему вообще не нравится смерть в любых её проявлениях, что ему не нравится вид и запах крови, ощущение чужой крови на руках, её липкость. Мог рассказать, что вид засохшей крови на доспехах давно уже вызывает у него не желание гордиться собой, как в молодости, а желание побыстрее смыть её. Мог сказать, что крови и смертей, при его-то ремесле, он насмотрелся за свою жизнь предостаточно, а ещё мог сказать, что ему не нравится убивать беззащитных тварей божьих ради забавы и показной удали, но он отлично понимал, что подобные речи будут знатными людьми восприниматься как чудачества или вовсе как глупость, и посему произнёс:

— Последние десять лет я мечтаю жить возле тихой конефермы, среди лугов, чтобы читать книги и разводить хороших коней. И чтобы вокруг не было суеты, никакой спешки, никаких труб и горнов, никаких погонь и скачек.

— Разводить коней? — оживился господин Гуаско. — Тогда в конюшне моей сеньоры маркграфини мы найдём, чем вас удивить. Прошу вас, господин барон, — он указал на выход из псарни.

— Стоп, — Волков улыбнулся. — Давайте конюшни оставим мне на десерт, а сначала посмотрим ваших соколов.

— А, ну да… — обер-егермейстер сразу соглашается. — Конечно, прошу вас, сеньора, барон.

Ну… Это был целый дом для птиц, в котором проживало восемнадцать соколов, много ястребов и даже два больших орла. Так как Волкова заинтересовали в первую очередь они, то егермейстер сразу стал пояснять ему:

— Это орлы, маркграф любил охоту в горах, он был сам из горных районов родом, там с такими птицами охотятся на горных баранов.

— Неужели орёл может убить горного барана? — удивлялся генерал, вспоминая, что горные бараны — те, которых он видал на пиршественных столах, — и сами не малы, сильны, а ещё бывают отнюдь не пугливы.

— Да, но орёл неглуп, он выжидает, когда те взберутся на отвесные кручи, и лишь тогда атакует их, одним движением попросту сбрасывая барана с обрыва вниз. Это потрясающее зрелище. А уже потом орёл спокойно спускается с небес и начинает клевать добычу.

— Ах, неужели⁈ Как умны эти птицы! — воскликнула маркграфиня.

— И умны, — замечает её товарка госпожа Кольбитц, — и благородны. Не иначе это птицы маркграфского достоинства.

А вот барон опять подумал, что эти птицы, с их грозными профилями и пронзительными взглядами, конечно, роскошны, величественны и горды, но только вот лично он не хотел бы видеть летящего с кручи и разбивающегося об скалы барана. Вывалившиеся внутренности, торчащие из туши кости, мёртвые глаза, чёрная кровь на горячих камнях… В общем, смерть во всей её мерзкой неприглядности.

«Нет уж, увольте. На войне того хватает. Дострою замок, так вылезать из него не буду. Может, герцог от меня отстанет наконец. Буду смотреть сверху на реку да книжки читать, — да, эта мысль ему понравилась. Ведь бывший монах брат Ипполит, с тех пор как стал богатеть на своей врачебной практике, стал заказывать много книг. Волков, в последний раз заехав к нему, удивился тому, сколько шкафов он у себя соорудил для книг и сколько книг уже в них расставил, хотя дом был еще не достроен. — Буду брать у него книги, там куча всего интересного, может, даже и лошадей разводить не захочу. А заведу себе пару умных псов, и то не для охоты, а для прогулок с ними по берегу».

И даже на снисходительного ко всему, что не касается воинского искусства, фон Готта, даже на него орлы произвели впечатление. И он с уважением произнёс вслед за дамами, хоть и негромко:

— Поистине курфюрсты неба.

А горничная Магдалена, стоявшая чуть поодаль от всех господ… Ну, та просто онемела от всего происходящего, ей, юной девице из небольшого городка, был в диковинку даже дом с огромными окнами, что покойный маркграф выстроил для своих птиц. Что уж об остальном говорить.

Ну а когда обер-егермейстер обещал барона удивить конюшнями — так не врал. Конюшни были рассчитаны на полсотни лошадей, а ещё к ним примыкал огромный крытый манеж с жёлтым песком и крепкими ограждениями.

— Дьявол! — восхитился Волков. — Да тут у вас места в два раза больше, чем в бальном зале Вильбурга.

Он пошёл дальше по конюшням, останавливаясь и заглядывая в стойла.

— Ишь, какова! — восхищался он пятилетней вороной кобылкой. И шёл дальше.

— А это кто? — он задерживался возле семилетнего каурого. — Боже, что за красота! Вот так конь! Императору впору.

Генерал качал головой и снова шёл дальше, желая посмотреть всех лошадок. И уже у следующего стойла снова останавливался:

— А это… Жеребёнок… Года нет, а уже вся фактура видна. Вон грудь какая, ох, лёгкие у него будут, кузнечные меха, а не лёгкие… Знатный будет жеребчик через пару лет. Выносливый.

— Именно так, его отец как раз тот каурый, которого вы только что заметили, — тут уже Гуаско улыбался, видя, что встретил знатока и большого любителя лошадей, не меньшего, чем он сам. — Поставим ему ход, так он под седоком будет тридцать верст за день проходить, и даже мыло на нём не выступит. Для турниров не пойдёт, но для езды, для охоты… Оленя в горах загоняет.

— Ни секунды не сомневаюсь, — соглашался с ним барон. — Чудо как будет хорош.

— А ещё я покажу вам, какие чудные создания в конце конюшни, в деннике, — егермейстер буквально горд своим детищем. — Сейчас там шесть жеребят весенних. И двух ещё ждём, — он улыбается. — Вы знаете, господин барон, я говорил маркграфу этой весной, что на нашу конюшню мы не тратим ни единого крейцера из казны. За весь последний год казна ни единой монеты нам не дала, только за счёт жеребят живём.

— И меня это не удивляет! — говорит генерал и идёт дальше.

У следующего стойла он замирает снова:

— Господи, и тут у вас прекрасная кобылка. Хоть и немолодая уже. Не боитесь, что жеребцы будут яриться от её близости?

Он уже хочет идти дальше, но, бросив случайный взгляд на маркграфиню, останавливается и говорит обер-егермейстеру:

— Друг мой, у меня куча вопросов к вам, но боюсь, что наша болтовня затянется на часы и наскучит дамам; может, мы потом досмотрим конюшни? Я приду один, у меня есть к тому интерес. Там уже и поговорим.

Гуаско вздыхает, но всё понимает и соглашается с Волковым:

— Вы правы, вы, конечно, правы, господин барон, — но тут же он оживает. — Ваше Высочество, барон… Тогда подождите тут минутку. У меня есть ещё кое-что для вас.

— Вот как? — принцесса заинтересовалась. — И что же это?

— Вы узнаете, Ваше Высочество, через минуту я вернусь за вами, и вы всё увидите сами.

Глава 12

Господин обер-егермейстер едва не бегом кинулся из конюшни на улицу, а Волков сразу взял Оливию под руку и повёл её вдоль конюшни, а сам стал почти на ухо шептать ей:

— Кажется, ваш егермейстер дело своё знает. Порядок у него во всём.

— Они часто ужинали вместе, где-то прямо здесь, на манеже, глядя, как «выводят» жеребцов, или при соколах, если, конечно, не были на охоте, — сообщает ему принцесса в свою очередь. — Мой муж называл его своим истинным другом.

— Вот как? — немного удивляется барон.

— Да, маркграф даже согласился стать крёстным отцом первенца обер-егермейстера, — также сообщает Её Высочество. — Муж говорил, что Гуаско — единственный человек, кто был ему предан в этом доме, — и она добавила, кажется, с горечью: — Говорил, что это оттого, что Гуаско, как и муж, был здесь чужим.

— Так это прекрасный повод приблизить этого человека к вам.

— Приблизить?

— Конечно, — продолжает генерал. — Он потерял друга в чужом доме, так станьте ему новым другом, и вам будет на кого опереться. А с его женой вы знакомы хорошо?

— Знакомы… — отвечает принцесса, — но не хорошо, она бывала на всех балах и праздниках нашего дома, была мне представлена, но я с нею почти не говорила, она казалась мне… высокомерной. Или замкнутой.

— Прекрасно, — продолжает генерал, ведя даму вперёд, — пригласите обер-егермейстера сегодня на ужин, и меня тоже.

— И жену его? — принцесса немного обескуражена.

— Нет, жену его… — он на секунду задумывается, — а его жене вы передадите приглашение через него на ужине. Пригласите её на обед. Пригласите без церемоний, как подругу.

— Как подругу? Даже не знаю, о чём с нею говорить буду, — чуть озадаченно отвечает ему Её Высочество.

— А о чём обычно говорят женщины? — он усмехается. — Ну, о том, что без мужа жизнь тяжела, поговорите о детях, о крестнике Его Высочества, о нарядах наконец.

— Ну хорошо… — соглашается она, но неуверенно. — Я попробую.

— И чтобы было легче с нею сойтись, подарите ей какую-нибудь недорогую безделицу при встрече… Не знаю, что там дамы дарят друг другу… Платок, чулки… Перчатки, может быть…

— Я подумаю, что ей подарить, — говорит она, уже, кажется, размышляя о том подарке.

А тут как раз в дверях появился и сам виновник их разговора, обер-егермейстер Гуаско, он покрылся испариной и дышал так, как будто бегал всё это время, а ещё было заметно, что он немного волновался. И, переведя дух и улыбаясь смущённо, обер-егермейстер наконец предложил им выйти из конюшен:

— Инхаберин, барон, всё готово, прошу вас!

И они, переглядываясь и посмеиваясь над волнением господина Гуаско, пошли за ним на улицу и снова прошли на главный двор замка, где и увидели…

Генералу одного быстрого взгляда было достаточно, чтобы определить численность людей, конных и пеших, выстроенных на площади перед ступенями парадной лестницы…

«Едва ли не две сотни. Почти рота».

Три десятка человек было верхом, и у первых десяти были на руках перчатки из толстенной кожи с большими крагами.

— Это сокольничие, лучшие люди со всех окрестных земель, — проводя маркграфиню и барона перед выстроившимися людьми, рассказывал обер-егермейстер. И продолжал: — А это загонщики, мастера, им хоть волка, хоть оленя загнать, всё по силам. Это окладники…

— Окладники? — не понял генерал.

— Лучшие следопыты, — пояснял Гуаско. — Такие что в лесу, что в горах любого зверя найдут, если он летать не научится.

Дальше шли крепкие парни с рогатинами, с копьями, больше похожими на протазаны, уж больно широки были у них лезвия.

— Это для медведей, — догадался генерал, разглядывая их оружие.

— Именно так, господин барон, для медведя и для кабана, в лесах на склонах гор секачи бывают на редкость сильны и велики, они там и по двадцать пудов встречаются, свирепы, быстры, таких кинжалом не пронять. Их только на рогатину брать.

И дальше шли егеря с аркебузами, Волков, по привычке человека военного, сразу посчитал их: двадцать два человека. А ещё два человека, оба уже немолодые, имели аркебузы изысканные, и стволы у них были длиннее, чем у обычных, и серебряный узор по цевью и прикладу, но, главное, были у этих двух аркебуз удобные колесцовые замки, получше даже, чем на его пистолетах.

«Это личное оружие маркграфа, никак иначе», — сразу определил генерал и пошёл дальше, как раз мимо трёх десятков арбалетчиков. И арбалеты у тех были неплохие. Нет, этому оружию с боевым по мощности тягаться не было смысла, ну, не стёганки с кольчугами, в самом деле, на оленях пробивать. То было оружие работы тонкой, от ложа до дуги делалось оно под калиброванный болт для точного и дальнего выстрела. А значит, и стрелки это были отличные. Дорогие арбалеты бесталанному неумехе не доверят. И обер- егермейстер продолжал, идя дальше вдоль строя:

— А это наши доезжие, они распределяют своры, это выжлятники, это своровые, всё народ пеший, загонный. Они же все и при конюшнях у меня состоят, и жеребят-однолеток выводят на шаг, и за кобылками смотрят, тут лишних людей нет. Опять же и на простой конюшне, за меринами для работ, тоже они же…

— Да, — соглашался генерал, разглядывая егерей и конюхов; даже на вид то были люди отменные, — кривоногих да кособоких среди ваших молодцов не видно, да и стариков, кажется, нет. Все как на подбор.

— Именно что на подбор. Маркграф сам людей отбирал. Дурных и хлипких не брал. Да и как же старикам и увечным каким при наших молодцах быть, если маркграф на коне вверх по горе едет, а простому выжлятнику или, к примеру, сворному, за кабаном со сворой нужно впереди него пешему бежать, кабана догонять, не допускать к нему свору, чтобы вепрь собак не подрал, да ещё успевать в рог трубить, чтобы господин маркграф знал, в какую сторону ехать. Нет, на должности такой старым и хилым не место, тут люди на редкость проворные, все как один с горных деревень. Охотники, мастера. Тут есть и такие, что по скалам карабкаться могут, сами из орлиных гнёзд птенцов добывали.

Волков понимающе кивал, и принцесса кивала, хотя скорее за компанию, чем от понимания или восхищения; но похвальба обер-егермейстера вдруг сошла на нет, он как-то сразу стал кисл и поугас лицом и голосом, и говорит, глядя на принцессу:

— Ваше Высочество, как вас не было, так звал меня к себе господин Амциллер и в разговоре как бы между прочим и сказывает: дескать, егерский департамент более не надобен, мол, маркграфа нет, охотиться некому, а народу больно много там, денег надобно на него много. Я тогда сказал ему, что не нам с ним то решать, намекнул, что есть первые лица на то, сказал, что вернётесь вы, так и решите, как с моими егерями быть. А вам я хочу сказать, что не так уж и много из казны я денег на людей своих и на прокорм собственный беру… — он уже было хотел начать озвучивать цифры, но Волков его опередил:

— И правильно вы сказали, дорогой друг, о таком деле не казначею рассуждать, и даже не канцлеру, — он видел, как эти ободряющие слова действуют на господина Гуаско, и продолжал. — Решение о том может принимать только сюзерен, то есть в данную минуту Её Высочество. А вскоре сюда прибудет и её будущий супруг, и что же, господин казначей и его дождаться не хочет?

И всё-таки Оливия была умна, сразу уловив тон генерала, она произнесла с видимым неудовольствием:

— Пусть господин Амциллер ко мне явится для начала и о моих с ним делах поговорит, а уже потом займётся рассуждением про егерей, — и дальше развивать тему она не стала и добавила: — А вы, обер-егермейстер… Прошу вас быть у меня на ужине сегодня, и вы, барон, тоже будьте, там и поговорим, а сейчас извините, нет сил больше — духота, пойду в замок сквозняк искать.

И пошла, а Волков панибратски хлопнул господина Гуаско по плечу:

— Думаю, вам не стоит беспокоиться в ближайшее время, друг мой; пока Её Высочество не выйдет замуж, ваших молодцев никто не тронет, а там уже… как будет угодно Господу.

И Гуаско крепко жал ему руку.

* * *

Теперь у него было время заняться письмом, и он написал герцогу, что двор Винцлау такого порядка, как двор Ребенрее, не имеет, но вот что касается конюшен, псарен, а также дома для соколов, так надобно у дома Винцлау поучиться. И местный егермейстер Гуаско, редкий знаток всех дел, что касаются охоты и конюшен, мог бы и поучить людей из Вильбурга. Тем не менее письмо он опять не дописал, ещё были у него для написания мысли. Но отложил дело:

«Ладно, завтра закончу».

Время уже шло к вечеру, а жара ещё и не отступила. Он велел принести себе несколько вёдер воды, думая освежиться перед ужином. И тут пришёл фон Готт и сообщил ему, что два господина из местных просят его о встрече.

— Что за господа? — сразу уточнил Волков.

— Фрейснер и Пилерон, кажется… Из военных оба, — коротко ответил оруженосец.

А в кадку Гюнтер и Кляйбер уже наносили воды, чистой и прохладной, он думал, как станет мыться сейчас, как после наденет чистое бельё, чистую одежду… Может быть, выпьет немного вина со льдом и отправится на ужин к красивой женщине.

Конечно, ему хотелось послать к чёрту этих визитёров, но генерал понимал, что сейчас он здесь не только гость маркграфини, он ещё и представитель дома Ребенрее, по сути, дипломат, которому надобно соблюдать этикет и быть вежливым, и посему он сказал Гюнтеру:

— Подай колет.

«Интересно, с чем пожаловали?».

Как сказал фон Готт: «…из военных оба». Фрейснер оказался генералом земли Винцлау, а господин Пилерон — капитаном городской стражи.

«Знакомиться, что ли, пришли? Может, на ужин хотят пригласить меня и моих офицеров? Мои товарищи были бы рады! Вот только не сегодня».

Волков, как и предполагает галантность, предложил им сесть, предложил вина, но визитёры, хоть и вежливо, но отказались: нет, спасибо, мы по делу. И вид их был строг при этом.

«По делу? Впрочем, по серьёзности лиц теперь понятно, что не для приглашения на пир вы заявились». Генерал пока что недоумевал, но стал думать, что, может, эти господа обеспокоены тем, что возле их города стоит военный лагерь, который теперь ещё и укрепляется. Но и эта его догадка оказалась неверной, и господин капитан городской стражи Пилерон пояснил ему:

— Мы вынуждены отрывать вас от важных дел, дорогой генерал, из-за прискорбнейшего инцидента, что случился нынче ночью.

— Инцидент? — не сразу понял барон, о чём говорит капитан.

— Да, о той досаде, что произошла нынче ночью меж вашими людьми и горожанами, — пояснил Пилерон.

«Ах вот оно что!».

И тут Волкову стало ясно, для чего господа эти явились к нему. А явились они, чтобы потихонечку начать беседу о том, что господину генералу и его храбрым людям, как говорится… пора и честь знать. Что господин генерал, конечно, герой, и у принцессы он в любимцах ходит… Но подарок получен, благодарности ему высказаны, может, уже и в дорогу собираться время.

«Ну что же, всё теперь ясно».

Местный нобилитет прислал ему первое уведомление о том, кто в здешних местах истинный хозяин.

Но генерал был не из тех, кто так легко уступает. Во-первых, он ещё думал проверить некоторые свои догадки насчёт власти во дворце и в самой земле Винцлау, он рассчитывал, что герцог ему будет благодарен; также он ждал тысячу монет для своих солдат, что обещала ему маркграфиня после совета. А ещё он ждал, пока сможет снова насладиться прекрасным телом принцессы Оливии. Он уже считал часы до своего мужского счастья. И без подобного прощания отъезжать из Швацца он точно не собирался, так как не знал, сможет ли ещё когда её увидеть. Увидеть без одежд. И посему он решил всё взять в свои руки.

— Ах, вы о том ударе ножом, что нынче ночью получил один из моих людей в кабаке от горожанина из-за блудной девы?

Об ударе ножом? Явившиеся к нему офицеры переглянулись, они явно не знали ни о каких ударах ножами, это было для них неожиданностью. И пока длилось их секундное замешательство, генерал решил продолжить:

— Мы утром с моими офицерами уже говорили о том, и мой полковник настаивал, чтобы подлеца, что ударил нашего человека, сыскали и привели к ответу, но я решил не раздувать из углей пламени, учитывая, что герб Винцлау и герб Ребенрее скоро обретут родственные узы. К чему же нам эти мелкие дрязги и судилища? А сатисфакцию своему человеку я решил выплатить из своего кармана, чтобы не докучать ни командирам стражи розыском виновного, ни казначеям вашим, — Волков благосклонно улыбался. — Так что, господа, не беспокойтесь, говорить более тут не о чем, и из-за такого обычного дела раздора устраивать я не собираюсь.

Да, господа никак не ожидали такого поворота событий, они снова переглядывались, как бы передавая инициативу друг другу, и тогда Волков и говорит им:

— Господа, я бы рад с вами ещё поговорить, но прошу вас изыскать иное для того время, сейчас же меня ждёт Её Высочество к ужину.

— Ах, ну конечно, конечно, не смеем задерживать, — господа офицеры засуетились и стали кланяться, прощаться.

— А чего они приходили-то? — не понял всего этого действа фон Готт.

— Приходили сказать, что вы, фон Готт, им надоели, — ответил ему генерал, раздеваясь и собираясь мыться.

— Я? — удивился оруженосец. — Да я этих господ первый раз увидел сейчас. Когда же я им успел надоесть и чем?

— Физиономия у вас больно заносчивая, — говорит ему генерал почти серьёзно, он уже начал омывать себя над лоханью, — ходите по замку, ходите, важный весь, спесивый, и всех раздражаете. Вот уже хозяева и визитёров насчёт вас прислали, но они постеснялись сказать о том. Оказались людьми вежливыми.

— Да что вы такое… — начал было фон Готт удивлённо, но случайно взглянул на Кляйбера и увидел, что тот усмехается втихую, косясь на него. И тогда он всё понимает и говорит:

— Так то опять ваши шуточки, сеньор, — и, увидав, что генерал смеётся, тоже начинает посмеиваться. — А я уж думаю, чего это этим горожанам моё лицо не нравится? Где в нём спесь?

— Есть спесь, есть, — замечает Кляйбер, — тут господин генерал прав.

— Ой, да ты-то помолчи, свою морду-то видел? — огрызается, но беззлобно, на него фон Готт, а кавалерист и генерал смеются ему в ответ, и даже Гюнтер, что льёт Волкову на голову из кувшина воду, и тот тихонечко усмехается.

Глава 13

Ужин получился совсем не такой, как предыдущий, тут уже генерал не поучал принцессу, как ей быть и что ей делать в своём доме, как обуздать своих своенравных вассалов и вельможных слуг. Виторио Алесандро Гуаско ди Сальвези оказался человеком разговорчивым и весёлым, к тому же, как и все южане, он любил вино и не сидел за столом важно, дожидаясь лакея, а сам иной раз вставал, чтобы с поклоном наполнить бокал и маркграфине, и Волкову. Кроме этого, он отлично знал своего почившего сеньора и вспомнил немало охотничьих и бытовых историй, с ним связанных; истории о покойном муже принцессы Оливии были занимательными и смешными, но генерал дважды замечал, что глаза Её Высочества увлажнялись во время рассказов обер-егермейстера. Ну что ж тут удивительного, с ним она прожила большую часть своей жизни. А то, что она явно не была довольна своим супругом при жизни… Так разве есть жёны, что довольны своим мужьями? В общем, ужин удался, и всем троим он пришёлся. Волков и маркграфиня удовольствовались хорошо проведённым временем, а господин Гуаско тем, что смог обаять важных и нужных людей.

* * *

Гюнтер воду из лохани после помывки Волкова не вылил. Знал, что господин придёт с ужина и будет снова мыться: вон жара какая, не смотри, что стемнело уже. А может, ещё и ночью встанет ополоснуться, освежиться, если сон к господину не придёт. И слуга всё сделал правильно. Барон пришёл весел, так как вина выпил за ужином изрядно, и, разоблачившись, стал, рассыпая брызги по паркетам, плескаться в теплой воде перед сном, пока Гюнтер приносил ему полотенце и собирал несвежие вещи господина.

— Фу, хорошо… — говорил генерал, вытираясь, — у нас за перевалом такой жары нет. Ночь уже, а всё равно жарко.

— Бывает стоит иной раз, день или два, — вспоминает слуга, — но чтобы такое пекло неделями стояло — нет, не припомню.

— Не хотел бы ты тут жить, наверное? — вытираясь после омовения, спрашивает господин.

А слуга и говорит ему неожиданно:

— Жара меня не очень страшит, а вот персики и черешни здесь прекрасные. И орехи везде растут.

Волков усмехается, бросает ему полотенце: да, персики здесь удивительные, только что он их ел за ужином, при последней перемене блюд принесли сыры, первый виноград, резаные другие фрукты, среди которых выделялись персики. Их даже резаные нужно было есть аккуратно, так как из этих прекрасных фруктов обильно вытекал сок. Закусывать ими хорошее красное вино генералу понравилось.

Наконец он закончил и с удовольствием улёгся на перину сверху.

«Хорошо бы заснуть сразу, иначе скоро мне опять жарко станет, тогда не усну уже. Главное, не думать о делах, что надобно сделать завтра!».

И к счастию его, видно оттого, что хмель отогнал от него все мысли, а омовение дало ему хоть и краткое, но облегчение, стал он забываться сном, и вскоре заснул бы… Как вдруг в дверь постучали, и тут он, обозлённый, что его драгоценный сон уже, кажется, пришедший, отогнан, рявкнул раздражённо:

— Гюнтер! Ну, что ещё?

И, к его удивлению, в комнату вошёл фон Готт с лампой в одной руке и своим неизменным клевцом в другой; он был в одних панталонах и рубахе, был бос, но при том имел вид спокойный и произнёс без всякого цвета в голосе или даже устало:

— Сеньор, к вам гости.

— Гости? Кто же? — спросил генерал, понимая, что будь это гость неожиданный или неизвестный, оруженосец так спокоен не был бы. «До полуночи час остался, кто же в такое время может в гости прийти?».

А оруженосец ему и говорит всё так же бесцветно:

— Так принцесса к вам просится, пускать?

— Фон Готт, вы болван, конечно пускать! — Волков сел на перине. — Гюнтера зови, путь одежду несёт.

Но Гюнтер одежду принести не успел; едва оруженосец скрылся за дверью, как она тут же раскрылась, и в комнату, шурша юбками, буквально ворвалась прекрасная женщина. Вошла в простом домашнем и свободном платье, которое не скрывает плеч и груди, чепец на волосах держится каким-то чудом, остановилась и взглянула на Гюнтера и фон Бока, которые стояли в дверях. Сообразительный Гюнтер тут же, подвинув оруженосца, закрыл за нею дверь, оставив господ наедине.

— Ах, как хорошо, как мудро было нанять новую служанку, за то спасибо вам, барон, иначе и не знаю, как через весь тёмный дворец одна бы шла, — говорит маркграфиня и, высоко подобрав юбки, кидается к нему на постель, даже немного неловка была и ударилась о его лицо своим, засмеялась на мгновение от такой неловкости своей и потом стала жадно целовать его в губы, жарко и ненасытно. Волков чувствовал вкус вина на её устах, но волновало его другое, он оторвался от неё и, проводя рукой по её волосам, по её лицу, сказал:

— Так, кажется, ещё три дня ждать?

Но она лишь ответила просто:

— Ну, придумаю что-нибудь ещё, чай, не дева двенадцати лет. Порадую вас.

И снова стала целовать его в губы, а потом в шею и грудь с новой страстью, а рукой без всякого стеснения искать его естество. А он гладил её по плечам и высвобождал грудь из её лёгких одежд, в чём она помогала ему.

А потом он, в который раз помывшись у лоханки, говорил ей с удивлением:

— Уж и не знал, что в вас живёт такая страсть и такие умения таятся.

Она лежит на его постели, не прикрывая одеждами плечей и груди, смеётся, немного стесняясь:

— Когда муж пропадает на охоте или в конюшнях, уже и не знаешь, как его привлечь в спальню… Вот и спрашивала у своих дам, чем они мужчин привлекают, — и потом добавляет: — Налейте мне вина, барон.

Вино в графине на столе, конечно, тёплое, но зато хорошее. Он возвращается к ней в постель, и принцесса спрашивает:

— Вам было со мной хорошо?

Вот таких вопросов Волков не любит, он знает, что это может быть лишь первый в долгой череде. Но маркграфине нужно отвечать.

— Уж и не помню той, с которой мне было лучше, чем с вами, Оливия, — он снова прикасается к её груди. А она, словно и ждала этого его ответа, берёт его руку и целует её, а после и говорит, глядя Волкову в глаза:

— Так вы, барон, оставайтесь при мне навсегда, — и так как генерал не сразу осознаёт сказанного ею и молчит, женщина добавляет: — Не уезжайте, и будет вам всё, что пожелаете.

Она снова целует его руку, а потом прижимает её к своей щеке. И тут его вдруг одолевает растерянность, и он по-прежнему не знает, что ей ответить. Только думает молча. Одно дело интрижка, роман, и другое дело — остаться при ней. При маркграфине Винцлау. Которую подданные зовут инхаберин. То есть владычица, хозяйка, госпожа земли. Но тут же и другие мысли приходят к нему в голову: уж точно местному свету, здешним сеньорам то по душе не придётся. Он с первыми сеньорами одного графства Мален, и с теми до сих пор совладать не может. Графства! А тут что делать, если против сеньоры целая земля восстанет? А они восстанут, не допустят господа выскочку-чужака в своём уделе. У них тут своих кандидатов на постель принцессы десятка два отменных мужей наберётся. Нет, нет, нет… Принцесса, конечно, великолепна и страстна, обладать ею большое удовольствие, да и честь тоже, но быть отравленным или заколотым из-за угла в этом душном замке он точно не желал. А она, всё сжимая его руку в своих, не отводит от него глаз, ожидая ответа. И так как ответа всё нет, принцесса повышает ставки:

— Конюшни мужа вам приглянулись, так они ваши будут; хотите вашим людям достоинства рыцарского, так я дам, хоть дюжину в рыцари посвящу; деньги нужны? Я даже у казначея просить не буду, назначу вам из доменных своих доходов содержание вашего личного двора… Думаю, двадцать тысяч талеров я смогу вам платить ежегодно, можете завести себе выезд из дюжины рыцарей, завести слуг… Как то будет красиво — все люди в бело-голубых одеждах, с чёрными воронами, на прекрасных конях… И всё крыло замка себе заберёте, переустроите под свой вкус, поваров своих, если захотите, — она опять целует его руку. — И я буду при вас, когда пожелаете.

Да, звучали эти речи заманчиво: двадцать тысяч годового содержания, выезд, повара, бело-голубые одежды слуг, маркграфиня с её желанным телом; вот только… Он понимал, что всё это эфемерно. Блажь женщины, что выпила вина лишнего и теперь в объятиях мужчины размечталась о будущем. Нет, даже если всё это и воплотится в жизнь, то ничем иным, как ядом или ударом кинжала, для него это не закончится. И дело не только в местных сеньорах, дело ещё и в курфюрсте Ребенрее: как ему понравится такой оборот событий?

И тогда он говорит ей:

— Ваше Высочество, видно, позабыли, что ещё до Рождества к вам сюда прибудет жених ваш, и пусть он молод будет — всё одно, не потерпит фаворитов возле своей супруги.

Она сжала его руку, держит крепко и смотрит на него, и говорит:

— Так хоть до приезда жениха не покидайте меня, прошу вас, барон. Не уезжайте.

И что тут ей сказать он мог? У него люди здесь; без них, с парой оруженосцев и слугой, оставаться в негостеприимном доме он не хотел — опасался. Недобитые Тельвисы, горожане Туллингена, неприятный тип Спасовский, от которого всякого можно ждать, неприветливая местная знать к тем опасениям его только располагали. Значит, и солдат тут нужно оставлять, а как солдат тут оставить? Им придётся содержание платить. До зимы? На то деньги, конечно, у неё можно взять… Раз она так легко обещает ему содержание в двадцать тысяч, то уж пять тысяч точно найдёт. Но… Нет, нет… Волков всё равно не хотел тут оставаться. Люди, которые не были ему рады, уж больно здесь были влиятельны. А ещё он вспомнил о своей жене. Хоть и нелюбимой, но недавно родившей ему третьего сына. А ещё о недостроенном замке. Об огромных долгах. Нет, он, даже и пожелай того всем сердцем, не мог остаться возле её подола.

И не нашёл ничего лучше, как сказать ей:

— Ваше Высочество, то не мне решать; даже и пожелай я каждый день видеть вас в своей постели, разве смог бы я себе то позволить? — он взял её руку и поцеловал. Ей сейчас нужны были его добрые слова, и он нашёл их: — О сердечный друг мой, как мне ни хотелось, но мгновения моего счастья не могут длиться вечно, меня ждёт суверен для отчёта, и долг вассала я исполню как подобает. Мне надобно дать отчёт Его Высочеству. Но как только я встречусь с ним, я буду просить его, чтобы он направил меня снова сюда. К вам.

И она стала как-то сразу грустна, смотрела теперь отстранённо, села на кровати, потом начала поправлять одежды, волосы прятать под чепец и, приведя себя в относительный порядок, произнесла с тоскою в голосе:

— Я здесь совсем одна. Тельвисы убили тех дам и мужей, что были мне преданы, а те, что остались в моём доме… Они вовсе не мои люди… Чужие и своевольные люди, которых я боюсь.

Волкову и сказать на то нечего было, и тогда она продолжала:

— Ведь никто из них не пришёл спасать меня от колдунов, никто и не подумал меня вызволять, и я думаю, что некоторые довольны были тем, что я у подлых в неволе, — она помолчала немного и закончила: — Они и меня, и дочерей моих убьют, коли мы помехой будем на пути к титулу.

Волков теперь и сам предполагал, что плен маркграфини был некоторым её придворным на руку. Потому и не кинулись они вызволять её.

— Никто не посмеет и пальцем вас тронуть, — уверенно произнёс генерал. И тут же подумал, что Тельвисы-то посмели, осмелились и перебили всех её приближённых, взяли в плен саму принцессу и, кажется, избежали заслуженной кары, разве что замком за свою безудержную подлость поплатились. И, чтобы укрепить её дух, добавил: — Буду просить Его Высочество при встрече, чтобы направил меня к вам снова, моя дорогая, — он приблизил её и поцеловал в лоб. — И вы о том же ему напишите.

— Написать ему? — она от такой идеи ожила.

— Напишите, поблагодарите курфюрста. Он будет рад вашему письму, — продолжал генерал.

— Да, пожалуй, так и сделаю. Утром же напишу курфюрсту, — она пошла уже к двери и там остановилась. — Ах да… Позабыла сказать вам. Обер-прокурор обещал мне быть у меня с утра, — принцесса взглянула на чёрную ночь за окном. — Уже нынче.

Глава 14

Она ушла, а мысли о ней у него из головы не выходили. Волков думал, что женщина и вправду сейчас одинока и напугана, что окружение её, весь её двор, — люди безжалостные и в своих устремлениях твёрдые. Что они предпримут для своей корысти всё необходимое. Ничем не побрезгуют. И она лишь игрушка в руках их. Так вот соберут ландтаг и решат — а уж в том, что решат, генерал не сомневался, — что не жениху из семьи Ребенрее её рука принадлежит, а кому-то из местной семьи, и как она тому противиться будет? Откуда силы возьмёт? Осмелится ли она вообще пойти против решения ландтага?

Но генерал был уверен, что её предрешённое замужество всё может исправить. Он не сомневался, что такая яркая и без всяких преувеличений аппетитная женщина, тело которой походило на тело свежей ещё, молодой и сильной крестьянки с роскошными бёдрами и не тронутой вялостью грудью, не оставит равнодушным её будущего мужа. А значит, она непременно найдёт себе в его лице и мужа, и защитника, который, хоть и молод, но будет иметь поддержку влиятельной фамилии. В общем, как и во всех делах житейских: явится муж, и всё образуется. Да, этими мыслями генерал себя успокаивал и оправдывал свой отказ остаться при ней. И, честно говоря, он был рад, что нашёл силы сказать ей «нет». Уж не больно ему тут нравилось, не так уж он любил местные черешни и персики.

«Ничего, ничего, перед приездом жениха сюда нагрянет целая делегация из Ребенрее, там будут все нужные люди, включая акушеров для проверки принцессы на беременность; скорее всего там будет и барон фон Виттернауф, вот пусть он и ломает себе голову, как быть с местными господами. Интриги — это его дело, а я уже стар для всего этого. У меня три сына и дочь, племянница, да ещё и „племянник“ имеется, мне надобно ещё их всех благополучно переженить и выдать замуж, а для того неплохо было бы ещё дожить до тех свадебных времён».

В общем, он находил себе оправдание, но вот только успокоение к нему не шло, он и вправду волновался за принцессу, а без успокоения не приходил и сон.

* * *

С этими мыслями заснул уже к утру, а проснулся в приятной утренней прохладе, но с горьким чувством. С чувством вины перед принцессой: дескать, бросает он её в трудном положении, и все его мудрые отговорки, что всё у неё обойдётся, что муж и его свита интересы Её Высочества будут блюсти, никак чувства этой вины не умаляли. Поднялся, людей звать не стал, завтрака не просил, помылся и сел за стол в намерении закончить наконец письмо герцогу. И в письме для убедительности написал, что положение у принцессы шаткое, что в замке, да и вообще в земле Винцлау, партии у неё своей нет, что опереться инхаберин не на кого, семья её ей не помощь, что даже дам её придворных, и тех колдуны Тельвисы побили. Про то, что дядя принцессы канцлер Брудервальд намеревается созвать ландтаг, писать не стал. Об этом он собирался сообщить герцогу при личной встрече. А подвёл итог письма тем, что делегацию от дома Ребенрее в Винцлау надо бы отправлять быстрее. «Кабы чего нежданного не вышло».

В общем, в конце работы перечитывая письмо, генерал с удовлетворением отметил, что написано оно с большим правдоподобием, как будто писал его человек уверенный, что, кроме адресата, письмо то никто больше не увидит.

«Пусть теперь читают».

Услышал, что Гюнтер уже разговаривает с Кляйбером за дверью, звал его, оделся и после отправил слугу на кухню за завтраком. Но завтрака не дождался. Пришёл лакей и сказал ему, что маркграфиня просит его быть к ней. Так голодным и пошёл к Её Высочеству. А она ждала его в малой столовой, где они с ним ужинали первый раз, и была принцесса не так уж и радостна, да бледна немного, всё в ней говорило о том, что женщина переживает дни не лучшие. Даже её привлекательность, казалось, поубавилась. И Волков подумал, что это вовсе не от выпитого вчера. Тут как раз стали подавать завтрак: горячее молоко, два вида мёда, темный и светлый, хлеба пшеничные, масло коровье, сыры мягкие, сыры обычные, козьи, варёные яйца, жареные куски свинины. А пока лакеи расставляли на столе перед ними посуду и кушанья, она и сказала ему:

— Нынче утром был у меня обер-прокурор Хохфюген.

— Вот как! — генерал удивился. — Он ранняя птаха, как видно.

Оливия делает знак старшему лакею: уходите, сама справлюсь, и тот, поклонившись, уводит всех остальных слуг из залы.

— Да, пришёл, едва рассветало, ещё и ждал, пока я оденусь, — она вздохнула. — Я вышла, он кланялся и говорил, мол, рад, что я освободилась из плена, что его жена тоже рада, службу в церкви заказывала за моё благополучие, когда я пропала. Он так и сказал: пропала. Видно, знал, что я не в гостях у Тельвисов, а в плену, — Её Высочество с хрустом отламывает себе ещё тёплого хлеба, берёт миску с мёдом, но тут же ставит её. — Потом просила его устроить розыск подлой Бьянки, рассказала ему, как она меня предала…

— И что же он?

— Кажется, он мне не поверил, — вдруг говорит маркграфиня. Она сама берёт кувшин и наливает себе молока, потом смотрит на генерала: — Желаете? — Волков подставляет ей стакан, и она наливает ему его до краёв; молоко горячее и жирное. Но прежде чем отпить и взять мёд, он берёт себе кусок свинины. А потом снова смотрит на маркграфиню, слушает её: ну, что дальше? И она продолжает: — Сказал, что сыскать ди Армачи нет возможности, так как она вне досягаемости; если выехала из пределов Винцлау и вернулась к своему брату, так он её не выдаст. Я просила его начать розыск и отправить её брату письмо. Он согласился, — женщина сразу выпивает почти половину стакана и снова доливает молока. — И я говорю ему тогда: а ещё нужно начать розыск кавалера Гейбница. А он у меня и спрашивает: а чего же его искать? В чём его вина? Или вы думаете, что и он участвовал в измене? Я и сказала ему: вы уж его сыщите и спросите, как так случилось, что все иные кавалеры не вернулись, а он вернулся?

Волков кивает ей: отличная мысль.

— Интересно, что он скажет? — он режет и с аппетитом ест свинину. Он, как всегда, с утра голоден.

— Ничего, — вдруг говорит Оливия. — Господин Хохфюген сомневается, что ему удастся привезти кавалера Гейбница сюда, в Швацц. Тот, узнав, что я освобождена и приехала в столицу, скорее всего уехал отсюда вместе с ди Армачи и теперь скрывается у кого-то из своих многочисленных родственников, — заканчивает она печально, без всякой надежды.

И генерал понял, что те родственники весьма непросты, и уточнил:

— И что же это за родственники у него такие многочисленные?

— Гейбниц… он из дома Лагер-Вальхенов, графский дом, кажется, он племянник графа Дитриха. Я видела на турнире… Графский герб на щите Гейбница, только при обер-прокуроре про то вспомнила, — она снова отпивает молока, но не притрагивается ни к хлебу, ни к сыру, ни к мясу.

— То есть родственники его не выдадут? — снова уточняет генерал. — Неужто осмелятся противиться вашему требованию?

— Хохфюген говорит, что в открытую Лагер-Вальхены противиться не осмелятся, но будут говорить, что не ведают, где Гейбниц, а каждый их замок разве проверишь? Их у этой семейки только в Херренвальдской долине не меньше дюжины. Он сказал, что пока будет искать кавалера, так тот сбежит на юг, а его дядя граф Дитрих будет создавать партии из знатных людей и интриговать в его защиту, и они все вместе будут меня донимать просьбами об отмене расследования или о заблаговременном помиловании. Хохфюген думает, что на это дело уйдут годы.

Тут генерал подумал, как такой вопрос решил бы герцог Ребенрее. И Волков на своём примере мог убедиться, что герцог просто послал бы войско против строптивого вассала. Разорил бы его замок, а если бы упрямый граф не подчинился воле сеньора, так курфюрст стал бы разорять один за другим все дома всей мятежной фамилии. Именно так и было бы, ведь герцог дважды посылал войска на его Эшбахт, и только провидению Господнему было угодно, что у Волкова не вышло крови с теми людьми сеньора.

Но то был герцог, последовательный, холодный и расчётливый человек, а что могла сделать принцесса со своим именитым вассалом? Ни-че-го. И обер-прокурор ей то доступно пояснил: может, измена и была, дорогая инхаберин, да только ничего вы с этим не поделаете. О справедливом воздаянии забудьте. И странное дело, но опять он думает о том, что поступил правильно, отказав принцессе. Нет, нет… Не нужно ему влезать во внутренние дела Швацца, ибо в этих делах и шею свернуть можно лишь при одном необдуманном шаге. Но, как и вчера ночью, за этой, казалось бы, здравой мыслью он снова чувствует вину, словно бросил эту женщину без защиты. И посему, стараясь не глядеть на Оливию, а просто есть свою еду, опять себя успокаивает:

«Всех неприкаянных и беззащитных мне всё одно не защитить, пусть герцог да его племянничек, жених принцессы, о её защите и правах пекутся, им титул, а не мне достанется. Чего же мне переживать?».

А вот принцесса, судя по всему, насытилась. Она допила молоко, отломила кусок хлеба, машинально отправила его в рот, даже не обмакнув в мёд, прожевала и… и после произносит:

— Мои дочери обе грамотны, уже читают книги и просто мечтают увидеть настоящего рыцаря, что пришёл в замок колдунов и освободил меня от плена. Есть ли у вас время, хоть десять минут? Я хочу познакомить вас с моими дочерьми.

— С дочерьми? — генерал не ожидал от принцессы подобного желания; он, кажется, был удивлён и едва не выдал своего удивления дурацким вопросом: «Сейчас?», но он вовремя одёрнул себя и произнёс: — Конечно, принцесса, то за честь почту.

Волков ничуть не преувеличивал. Разумеется, то была честь — знакомство с детьми, по сути, являлось вводом в ближний круг любого высшего аристократа, и кавалер это прекрасно понимал. Они пошли по женской части дворца, к которой примыкали и детские покои, за ними следовали лишь фон Бок и новая горничная принцессы Магдалена. И пока они шли, генерал уточнил:

— А про Тельвисов вы с обер-прокурором говорили?

— Да, — ответила она. — Тут он сразу принял мою сторону.

— И что сказал?

— Сказал, что в случае с Гейбницем и ди Армачи сеньоры земли Винцлау будут требовать от суда доказательств их измены, а у меня их нет; они скажут, что сами едва спаслись, что испугались, что соврали, будто я у Тельвисов в гостях, из глупости, а не из лукавства, и судьи побоятся их осудить, чтобы не обозлить первые семьи земли, а вот в случае с Тельвисами тут одного моего слова будет достаточно, что они держали меня в замке своём против воли моей. Тут уже никто не посмеет за них вступиться. Хохфюген сказал, что будет требовать у горожан Туллингена их выдачи, но не думает, что они согласятся, в договоре между землёй Винцлау и вольным городом Туллингеном нет статьи о безоговорочной выдаче преступников. Ещё он сказал, что если бы церковь поддержала прошение о выдаче, ему было бы легче вытребовать Тельвисов для суда.

— Прекрасная мысль насчёт помощи святых отцов, — произнёс генерал, он и вправду так думал. — Ваш обер-прокурор неглуп. Неплохо было бы к этому делу призвать архиепископа Винцлау, Ваше Высочество, ведь вы его знаете?

В ответ она сначала взглянула на него, и во взгляде её не было ничего хорошего, упрёк, да усталость… А потом и говорит ему:

— Отец Христофор — духовник мой, духовник моих дочерей, но ко всяким делам он стремления давно не имеет, уж и не помню, когда исповедовалась ему или видела на амвоне его самого, всё клирики его, всё иные прелаты.

— Вот как? — удивляется генерал. — И что же, он так плох?

Маркграфиня замедляет шаг и, идя рядом с ним, тихо, чтобы не слышали фон Готт и горничная, почти шепчет ему:

— Немолод наш архиепископ, а ещё уже двадцать лет живёт в греховном браке с одной женщиной…

— Ах вот оно что!

— Да, — подтверждает принцесса. — Женщина та из хорошего рода и родила ему за те года пятерых детей, и ещё двое померли; и все доходы архиепископ тратит на свою семью, троим дочерям собрал хорошее приданое и сына одного уже женил, поместье ему устроил… В общем, он живёт так, чтобы про него лишний раз никто не вспоминал, чтобы никому дорогу, не дай Бог, не перейти, тих и кроток, как мышонок под печью… Думаете, он отважится от горожан Туллингена требовать выдачи колдунов Тельвисов? Думаете, станет заводить дело в Инквизиции? У нас во всей земле Винцлау на моей памяти ни одного такого дела заведено не было. Ни одной ведьмы не поймано при муже… Или про то мне не говорили.

— Может, поэтому подлые Тельвисы ничего и не боялись? Творили ужасы, и дерзость их так разгорелась, что осмелились они на госпожу земли покуситься.

— Может, и поэтому, — согласилась она со вздохом. И добавляет: — Даже спать боюсь, как подумаю, что эти люди не в кандалах, не за железными дверями… А вдруг опять я к ним в лапы попаду, а вдруг дочерей моих они захватят? — она крестится и шепчет: — Господи, спаси и сохрани. Как вспомню о них, так сердце холодеет… — она прикладывает руку к груди и снова вздыхает.

И был так горестен этот вздох, что Волков не выдерживает и, решая поддержать принцессу, говорит ей:

— Я съезжу к архиепископу и поговорю с ним.

— Вы? — она поднимает на него глаза, и на сей раз в её взоре барон замечает, кроме удивления, ещё и сомнение.

— Конечно. Я же Иероним Фолькоф, Рыцарь Божий, Опора Трона Святого Петра и Меч Господень, так записано в рыцарской книге кафедрала славного города Ланна. А солдаты зовут меня Инквизитором, так что у меня найдутся правильные слова для вашего отца Христофора. Конечно, обещать ничего не буду, но поговорить с ним уж поговорю. Злу надобно воздавать должное, иначе всякая нечисть уверует в свою безнаказанность, и тогда с нею слада просто не будет.

И после этого больше всяких слов сказала ему рука Её Высочества: женщина положила длань свою ему на запястье и поглядела на него, а в глазах её кавалер увидал слёзы.

Глава 15–28

Глава 15

Девочка была одета в красивое платье с кружевными манжетами, но полулежала при том на кровати поверх одеял, опираясь на большую кучу подушек, и, несмотря на жару, была прикрыта по пояс лёгким покрывалом. Она была причёсана, и волосы её были убраны лентами. Сама дева выглядела очень худой, а кожа её была, если не цвета воска, то близкая к тому. А вот глаза её вспыхнули интересом, едва генерал вошёл вместе с матерью в покои. Ещё одна девочка, лет семи, сидела за столом, её пальцы были перепачканы чернилами, она что-то писала и, кажется, только что отложила перо.

— Это моя старшая дочь, Ирма Амалия Альбертин-Винцлау фон Швацц, — подойдя к кровати, представила принцесса болезненную девочку.

«Альбертин… Ну конечно же, фон Виттернауф мне о том говорил… Муж принцессы, покойный маркграф, был из старинной фамилии Альбертинов. И получается… Эта девочка, хоть и дальняя, но родственница императора, а наш герцог хочет, чтобы маркграфиня отныне рожала родственников ему. Родственников здоровых и только мужеского пола».

А Её Высочество меж тем, указав на совсем юную девочку, добавила:

— А это наша младшенькая, Мария Оливия Альбертин-Винцлау фон Шталленвальд, — она жестом позвала младшую, — идите сюда, дорогая моя, я представлю вас самому храброму человеку, что я только видела в своей жизни.

И пока Мария Оливия вылезала из-за стола с круглыми от удивления, а может быть, и страха глазами, Волков подошёл к старшей и поклонился ей:

— Иероним Фолькоф фон Эшбахт, барон фон Рабенбург.

Девочка смотрела на него молча и с большим интересом, видно, от неожиданности, а барон взял её руку и поцеловал. Кажется, тогда она едва не перестала дышать и лишь бросала взоры на свою мать, как бы пытаясь удостовериться: мама, это, что, всё происходит в самом деле? Ну, так казалось генералу. А вот младшая, подойдя, смотрела на него уже несколько иначе, а после и вовсе спросила у матери:

— Матушка, а разве рыцари бывают стариками?

— Ах, Мария! — кажется, принцесса была раздосадована таким вопросом, несмотря на то что барон улыбался. — Барон вовсе не стар, он мудр, силён и очень храбр. Он один одолел десяток врагов, прислужников колдунов.

Но младшая всё ещё сомневается, она бросает взгляд на Волкова и добавляет тихо:

— Матушка, он ещё и хромой. Как он мог кого-то одолеть, с хромой-то ногой? У нас истопник Пётр хромой, так он с дровами еле ходит по дворцу.

— Ах, как вы глупы! — восклицает Её Высочество. Она негодует. — Что вы такое говорите, как вы вообще додумались сказать подобное? Барон очень силён; дай Бог, моя дорогая, чтобы вам попался такой сильный и смелый муж, как барон, — тут маленькая госпожа в ужасе открыла рот, видно, не о таком муже-рыцаре она мечтала, но прежде чем успела что-то произнести, её мать снова заговорила: — И что с вашим платьем⁈ Я просила вас одеться хорошо! Посмотрите, что с платьем! Оно всё в чернильных пятнах! Посмотрите, весь рукав в чернилах! И на груди тоже, идите переодеваться!

— Ну матушка! — воскликнула дева.

— Переодеваться! — грозно повторила мать. И тут же нянька схватила девочку за руку и потащила её в другую комнату.

— Ах, как она у нас глупа, — оправдывалась за поведение дочери принцесса. — Простите, дорогой барон.

— Ну, во-первых, — улыбался Волков, — никакой глупости юной девы я не заметил. Я и вправду уже не молод, и вправду хром. Просто она это всё заметила. А во-вторых, Ваше Высочество, — тут он заговорил заметно тише, — вам известен прекрасный способ загладить эту безобидную бестактность милого ребёнка сегодня вечером.

На что маркграфиня ответила лишь многозначительным взглядом: об этом поговорим потом. И тут же произнесла, обращаясь к старшей:

— Дорогая, вы же хотели что-то спросить у господина барона?

— Да, хотела, — тихо призналась Ирма Амалия, — господин барон, матушка говорит, что вы рыцарь прославленный, один из ваших людей рассказывал матушке, что вы и до Тельвисов встречали других колдунов.

— К сожалению, юная госпожа, к сожалению, я встречал и колдунов, и злобных ведьм.

— Неужели⁈ — тут дева даже привстала на кровати, ей было очень интересно. — Они… Те колдуны тоже захватывали в плен принцесс?

— Нет… — Волков вспоминал. — В городе Фёренбург свирепствовала чума, так много было мёртвых вокруг, во всех домах лежали непогребённые, на улицах лежали, на мостовых, прямо у ворот города лежали, мы те ворота с трудом растворить смогли, так много под ними было мёртвых. И вот один колдун… он был толст, если я правильно помню… такой рыхлый и отвратительно вонял… и вот он, презрев законы Божьи, при помощи книг по чёрной магии оживлял чумных мертвецов, и они ходили по городу гниющие и нападали на оставшихся живых, на меня нападали и на моих людей.

— О Господи! — воскликнула не девочка, а сама её матушка. Она перекрестилась. — Ужас какой!

— И что же, вы одолели их, одолели мертвецов? — даже не взглянув на мать, продолжала Ирма Амалия.

— Не сразу, не сразу, — отвечал ей генерал, — кроме мертвецов и колдуна, в том городе были ещё и еретики, мне и с ними пришлось сражаться, а уж как я одолел их предводителя, так уже взялся и за колдуна…

— Так значит, колдуны и еретики заодно были? — интересуется дева. И интересуется так, как будто больше её ничто интересовать и не может. Она даже протягивает к генералу свою тонкую ладонь.

И тот, взяв её за руку, говорит ей:

— Конечно, а как же иначе? И те, и другие отвергли Господа, а значит, признали, что отец им сатана, и те, и другие — его дети.

И в это мгновение в покои с шумом влетает младшая её сестра и, подбежав к кровати старшей, сразу спрашивает:

— Что тебе рассказал господин рыцарь?

И старшая, заметно оживившись, отвечает ей:

— Он рассказал, что в городе каком-то, на него нападали ожившие мертвецы и еретики, а оживлял мертвецов злобный, зловонный колдун.

— О-о! — едва не заплакала Мария Оливия. — Я всё прослушала, — она хватает мать за руку. — Матушка, я всё прослушала, попросите рыцаря снова всё рассказать.

Но прежде чем маркграфиня успевает ей ответить, Волков произносит:

— Так я и не рассказал ничего особенного, не успел, но сегодня после ужина, если вам того захочется, я могу вам рассказать, каков был колдун в Фёренбурге.

— А сейчас не можете? — на всякий случай спрашивает старшая.

— К сожалению, юная госпожа, сейчас у меня есть дела. А вечером я приду к вам и расскажу про колдуна из Фёренбурга и его оживших мертвецов.

— О, матушка! — восклицает младшая дочь, она требовательно дёргает мать за руку. — Вы дозволите мне послушать господина рыцаря? Вы не отправите меня спать? Матушка, прошу вас!

А старшая теперь сжимает руку Волкова, её рука слаба, но в ней всё ещё чувствуется жизнь.

— Хорошо, — соглашается маркграфиня. — Барон после ужина придёт к вам и расскажет про колдуна.

— Матушка! А я? Вы не отправите меня спать? — ещё раз уточняет младшая.

— Нет. Я же сказала вам, вы тоже сможете послушать, — обещает дочери принцесса.

Когда они покинули покои девочек, принцесса, идя рядом с ним по коридору, уже не стесняясь своей горничной, снова положила свою руку на руку Волкова. Она сказала ему:

— Кажется, своему отцу они не были так рады, как вам, барон, даже его так не ждали, как ждут вас сегодня!

Он ничего на это не ответил, и она продолжила:

— Амалия буквально ожила. Она так редко чем-то интересуется. От всего быстро устаёт. А тут вдруг интерес, жизнь в глазах. Теперь ждать вас будет. Уж и не знаю, как вас и благодарить.

— Знаете, — отвечал ей Волков негромко и улыбался при том. — Вы всё прекрасно знаете, Ваше Высочество.

Она поглядела на него со значением и даже заговорщицки, может быть, даже игриво; конечно, женщина всё понимала. Но всё равно в её глазах он разглядел слёзы.

* * *

Пообещав маркграфине, что будет у неё на ужине, генерал покинул замок и с фон Готтом и Кляйбером поехал в лагерь к своим людям. Но вспомнив, что хотел встретиться с архиепископом, решил не откладывать дело. Тут же на улице увидав какого-то монаха, они узнали у него, где проживает первосвященник земли Винцлау, и отправились по адресу. Ну что ж, монах объяснил всё правильно: белый дворец с большими окнами сразу за площадью Менял. Красивое здание нетрудно было найти. И они стали дёргать за шнур возле ворот, который откликался звоном колокола уже где-то во дворе; дёргали, пока монашек-прислужник не отпер им дверцу в стене, с удивлением не оглядел их и не спросил:

— Чего же вам, добрые господа?

— Скажи своему сеньору, что барон фон Рабенбург желает его видеть. — безапелляционным тоном произнёс Кляйбер. А фон Готт пояснил, чтобы всё было понятно:

— Рыцарь Божий Фолькоф, барон Рабенбург, тот самый, что спас принцессу от злодеев.

Но было видно, что для этого монаха и сам этот Божий Рыцарь лицо новое, и спасение принцессы какая-то новость. Он ничего иного и сказать не мог, как:

— Доложу о вас прелату, отцу Петру, секретарю монсеньора. Ждите, господа.

— Вот, будут теперь попы нас на жаре держать; пока от монаха до архиепископа наша весть дойдёт, так мы тут изжаримся в этом пекле, — бурчит оруженосец.

Глава 16

И он оказался прав, им пришлось подождать, прежде чем монашек появился снова; на сей раз он, уже ничего не говоря, стал открывать ворота для господ военных.

А когда те въехали и слезли с лошадей, он сказал им:

— Госпожа Алоизия ждёт вас, господин барон.

— Госпожа Алоизия? — Волков удивился. — И кто же эта достойная женщина?

— Домоправительница монсеньора, — как-то странно отвечал монах, но скорее с уважением, чем с пренебрежением; он уже запер ворота и предложил: — Я провожу вас, господин барон.

— Домоправительница… — повторил за ним генерал и добавил: — Меня, кажется, ещё ни разу не принимали домоправительницы.

— Что это? Я не понял? — тихо и недовольно бурчал фон Готт. — Домоправительница вас, Рыцаря Божьего, принимать будет? Отчего же не прачка или не стряпуха?

Впрочем, Волков не был так спесив и готов был для дела потерпеть и приём домоправительницы. Главное — понять, как тут, в доме архиепископа, обстоят дела.

Оставив Кляйбера поить лошадей, генерал с фон Готтом пошёл за монахом по отнюдь не дешёвому мрамору лестниц, мимо больших окон и бронзовых канделябров на стене, и уже почему-то думал, что до архиепископа его сегодня не допустят, но тому очень хочется знать, зачем этот Рыцарь Божий к нему пожаловал.

И то, что его принимала какая-то домоправительница, лишь свидетельствовало в пользу его догадок. А госпожа Алоизия оказалась женой дородной и не юной, но при том, без всякой лести, генерал назвал бы ту женщину весьма интересной, а может даже, и привлекательной. А её вид, умный взгляд, строгое платье, прибранные волосы и дорогие кольца на пальцах ещё и сообщили ему, что эта домоправительница — дама безусловно из благородной фамилии. И посему он после поклона и представления сделал к ней шаг и жестом просил её руки для поцелуя, и та с улыбкой вежливости ему руку подала. Подала её с той обыденной простотой, на которую обычная домоправительница вряд ли способна, а потом и сказала:

— Рада видеть столь прославленного храбреца в нашем доме.

«Нашем? Бабёнка или оговорилась… или считает этот дом и вправду своим, и тем ещё и кичится».

— И чем обязаны мы, — продолжала госпожа Алоизия всё с той же простой вежливостью, — счастью видеть вас, барон?

Волков уже понимал, что эта женщина в этом доме… нет, она не просто им управляет. В данный момент она говорила как хозяйка дома и как имеющая право так говорить с ним. И поэтому по благоразумию своему он не стал уточнять её полномочия, а лишь сказал:

— Я хотел бы видеть Его Высокопреосвященство.

— Уж и не думаю, что это возможно, — вежливо сожалела она и уточняла: — Сегодня. А по какому же делу?

Тут генерал буквально почувствовал, как за его плечом хмыкнул оруженосец. Не услышал, а именно почувствовал, да и взгляд, коим домоправительница удостоила молодого человека, подтвердил его ощущения. Очень генералу захотелось взглянуть на фон Бока и сделать ему внушение. Конечно, он понимал оруженосца: с чего это глупой бабе спрашивать о цели визита Рыцаря Божьего к первосвященнику земли Винцлау. Её ли это вообще дело? Бабье ли оно? Но, в отличие от молодого фон Готта, умудрённый жизнью генерал уже всё понимал и поэтому спокойно ответил ей:

— Город Туллинген скрывает злобных колдунов Тельвисов, что держали в плену маркграфиню Винцлау; прокурор будет просить магистрат города о выдаче подлых, и я пришёл, чтобы просить Его Высокопреосвященство присоединиться к тому прошению, так как Леонид фон Тельвис и его — жена истинные душегубы, заслуживающие самого строгого наказания.

И тогда дама у него и спрашивает, вполне обоснованно:

— А отчего же инхаберин не прислала самого обер-прокурора, отчего же она прислала вас?

«Проклятая баба, я же не спрашиваю, почему эти вопросы задаёшь мне ты, а не архиепископ». Волков, опять же, не начал с нею пререкаться, а просто объяснил:

— Я Рыцарь Божий, я служил одно время при Комиссии города Ланна, и ведьм с колдунами в своей жизни повидал немало, я хотел убедить Его Высокопреосвященство, что Тельвисам не в замках сидеть, а место им как раз в подвалах да на допросах у святых отцов. Посему и приехал лично просить о аудиенции у архиепископа.

На это госпоже Алоизии возразить было нечего, она согласилась кивком головы, а после и говорит:

— Дело ваше богоугодное, безусловно, вот только Его Высокопреосвященство принять вас сегодня не сможет. Он не в городе, он уехал в поместье по делам неотложным, — и, предвосхищая вопрос генерала, сообщает: — И приедет не раньше следующей среды. Как приедет, так я ему о вашем визите сообщу.

— Может, мы сами к нему доедем? Ежели то недалеко будет, — вдруг из-за спины барона говорит фон Готт. Говорит он это негромко, только своему сеньору, но женщина расслышала его слова и неодобрительно взглянула на оруженосца, взглянула и ничего на то не сказала.

Может, те слова и к месту были, вот только говорить их нужно вовремя, без спеси и угрозы, а так только злил он женщину. И, кажется, второй раз за визит. А так добрые отношения со влиятельнейшими людьми не устанавливают. В общем, одно слово — дурень! Нужно ему будет потом сделать выговор.

А госпожа Алоизия и на генерала поглядела, и по взгляду её было видно, что поездки в поместье архиепископа она не одобряет: сказано вам, не видать вам первосвященника земли Винцлау до следующей среды. Чего вы ерепенитесь? К чему упрямство ваше? В общем, разговор был закончен. Он оказался очень короток, причём генерал своего не добился, с архиепископом не встретился, а вот она своё получила, про цель визита у него вызнала. Но кое-что и генералу удалось узнать.

Во всём её поведении Волков улавливал холодную, не женскую волю и такой же холодный ум.

И, почувствовав это, противиться женщине он благоразумно не стал. К чему ему наживать врагов? Ведь обещание, данное маркграфине, он выполнил, к архиепископу съездил, а то, что тот в отъезде, — ну что ж тут поделаешь? И тогда он стал ей кланяться.

И когда они спускались по красивым лестницам, барон и спрашивает у своего оруженосца:

— И чем же это вам госпожа Алоиза не пришлась?

— А чего это она нас принимала? Сама невесть кто, а мы ей ещё кланяемся, — он ухмыляется. — Ещё и горда при том без меры.

— Горда без меры? — барону не хотелось начинать объяснять ему, что женщина никогда бы себя так не повела, не имей она на то согласия и одобрения архиепископа. Он просто интересуется: — Фон Готт, а сколько раз я вам говорил, что вы болван?

— О-о… — отвечает тот и даже рукой машет, как от дела несбыточного. — Да разве то сочтёшь? Уже раз тысячу, наверное, или более того.

Оруженосец идёт чуть сзади, но генерал уже по его голосу знает, что тот ухмыляется.

— Тысячу! — Волков качает головой. — И что же, умнеть вы всё одно не собираетесь?

— А чего мне собираться, я и так не глупее многих. Вон Кляйбер читает еле-еле, а галантных слов и вовсе не знает, с ним разве что в конюшню не стыдно ходить, я-то всяко умнее, — нагло заявляет оруженосец. — А как вы… ну, таким-то мне всё одно не быть, чего же тогда упираться да стараться… К чему? Вон Хенрик всё хотел за вами поспевать, учиться всему от вас — и что…? И всё… Без руки теперь.

— И к чему это вы Хенрика к глупости своей припомнили? — недоумевает генерал.

— Да к тому, что при военном ремесле оно всё равно, какая у тебя голова, умная или дурная, к примеру, арбалетному болту всё равно в какой башке застрять, а может даже, в умной ему и поинтересней будет.

Тут они вышли на улицу, и пока Кляйбер подводил барону коня, он, надевая перчатки, смотрел на оруженосца с укоризной и спрашивал:

— Господи, фон Готт, что вы, чёрт возьми, такое несёте?

— Вот, опять же, — фон Готт как будто кичится тем, что его считают глупым, — будь я умным — так пришлось бы и отвечать, а раз я, по-вашему, болван, так чего же вы речи мои понять берётесь? Нет, ни к чему это совсем.

— Первый раз вижу философа-болвана, — замечает Волков, садясь в седло.

Но больше, чем беспечная глупость оруженосца, волновало его совсем иное дело. Генерал почувствовал, что здесь, в Винцлау, нет у людей истинного пастыря. Нет голоса, который должен слышать каждый человек в этой земле. Мало того, что маркграфине не было на кого опереться, и то ещё не было главной бедой, как он полагал.

«Что же это за первосвященник земли, который позволяет женщине встречать гостей в доме своём и говорить от лица своего? Даже в отсутствие своё! И кто же она ему тогда, если не полноправная жена? Конечно, фон Готт тут был прав».

Волкову было неясно: пока в доме первосвященника заправляла какая-то баба, кто же тогда управлял его епархиями? Его епископами? Сам он, или есть у него доверенный прелат? Кардинал какой?

«Узнать бы надо, кто. Скорее всего, тот, кто служит по праздникам большим в кафедрале Швацца. Может, с ним поговорить, а ещё вызнать, кто из братии монашеской заседает в Трибунале».

В общем, в доме господнем земли Винцлау лада не было. После визита к архиепископу это генералу было ясно. Обо всех этих мыслях надобно было также доложить и курфюрсту, и святым отцам.

«Маркграфиня ещё говорила, что за все годы свои не может вспомнить ни одного аутодафе. Вот потому-то нечисть всякая, не зная воли и силы праведной, себя здесь так вольготно чувствует. Ещё надобно и про еретиков узнать; сдаётся мне, что и им здесь неплохо живётся».

В общем, у Волкова появилось много вопросов, часть из коих он уже сегодня вечером намеревался задать маркграфине за ужином. Во всяком случае, она знала о госпоже Алоизии, что по-хозяйски распоряжается в доме архиепископа, ведь дамы всегда знают всё, что касается других дам. Особенно если то касается дел альковных или семейных.

Они как раз проезжали по площади мимо здания имперской почты, и генерал сразу вспомнил о письме герцогу, что лежало у него на груди под колетом.

— Фон Готт, — позвал он, доставая письмо.

— Сеньор? — отзывался тот.

Волков протянул ему письмо, а потом указал на здание:

— Ребенрее, Вильбург, дом его высочества.

— Мне на почту идти? — оруженосец нехотя принял конверт. Тащиться в душное здание почты ему явно не хотелось. — Отчего же мне?

— А разве не вы только что на лестнице хвастались, что поумнее Кляйбера будете. Вы? Не вы? А, всё-таки это были вы… Ну, вот вам и работа по уму.

— О, ну да… — оруженосец скривил лицо, изобразив нечто среднее между улыбкой и гримасой сарказма. — Это было очень смешно, сеньор.

Тем не менее он бросает повод ухмыляющемуся Кляйберу и, спрыгнув с коня, уходит в здание почты. А пока его нет, генерал шагом едет в тени вдоль лавок. Место здесь дорогое, а лавки богатые, часть товаров выставлена для просмотра; он думает, что перед отъездом, нужно будет купить что-то жене, Брунхильде и Бригитт. Женщинам, как и детям, всегда нужны подарки, иначе они, как цветы без дождя, будут засыхать, стареть быстрее.

У одной лавки он останавливает коня, больно хороши в ней выставленные шелка — цветастые, яркие, лёгкие. Смуглый купец в отличной лёгкой одежде и небольшой шапочке встаёт с лавочки и с заметным южным акцентом спрашивает:

— Вам что-то приглянулось, добрый господин? — не дожидаясь ответа генерала, он берёт великолепную ткань насыщенного фиолетового цвета с блёстками золотой нити и встряхивает её. — Вот, поглядите, сеньор, это для молодой женщины; если она не будет худа, на её бёдрах при каждом её шаге ткань будет переливаться подобно морской волне.

Да. Да… Эти чёртовы южане уж знают, что нужно сказать, чтобы вызвать у человека в воображении надобную им картину. Этим болтунам в этом не откажешь. Он ещё не знает, кому он подарит эту ткань; конечно, она подойдёт Брунхильде, а может, и жене.

— Прикоснитесь, сеньор, — купец подносит ему ткань. — Только попробуйте, какова она на ощупь.

Волков снимает перчатку и прикасается к шёлку.

Да, конечно, жене… Она совсем недавно принесла ему третьего сына, надобно её порадовать. А от Брунхильды, кроме редкой минутной радости, только хлопоты, траты да раздоры. И он решает купить ткань жене, но прежде желает поторговаться, так как уверен, что этот мошенник, что всё ещё держит на руках роскошную материю, дёшево её не отдаст. И барон спрашивает у купца:

— А отчего же ты думаешь, что у меня хватит денег на это?

— О, сеньор! — Торговец смеётся. — Вы одеты на северный манер, но для северянина не так уж и плохо. С вами два человека при оружии, и они на хороших конях, это не говоря про то, что ваш конь стоит сто пятьдесят талеров. Разве вам для милой жены или подруги сердца будет жалко тридцати пяти монет?

— Тридцать пять талеров⁈ — возмутился Волков. — Да ты, братец, мошенник! Ещё десяток на пошив и всякие кружева, так сколько же будет стоить то платье? Не по-божески это.

— О нет, сеньор, нет… Такая красота и не может стоить дешевле. Представьте себе, что только добиралась эта ткань сюда к нам больше года, как же она может стоить дешевле? — тут он снова включает хитрость: — Тем более, как будет чувствовать себя ваша жена, когда расскажет своим знакомым дамам, что её муж покупает ей ткани по тридцать пять монет. Другие дамы будут умирать от зелёной болезни, от зависти, после такой её похвальбы. Уж поверьте мне, слава о вашей щедрости сразу разлетится среди других дам, разойдётся по всей округе. Будете потом купаться в женских улыбках и томных взглядах всех местных красавиц. Вы же знаете, как женщины падки до щедрых мужчин!

— Ладно, ладно… Понял я всё… — на него эти речи не действуют, но вот шёлк… Волков снова любуется переливающимся шёлком и предлагает цену: — За весь этот кусок — двадцать пять.

И к тому времени, как фон Готт наконец вышел из здания почты, они сошлись на тридцать одной монете. И, в общем-то, оба были довольны сделкой, так как торговец получил отличную прибыль, а генерал — приличный отрез роскошного шёлка для своей жены. Тем не менее, взвесив на руке ткань и почувствовав её лёгкость, он сказал торговцу на прощанье:

— Мошенник! Да ты продал мне это по весу золота, что ли?

— В десять раз дешевле, чем вы говорите! Не так уж этот отрез и невесом, — смеялся ему в ответ купец. — Но ваша женщина будет счастлива! А с нею будете счастливы и вы.

Глава 17

Торговец завернул прекрасный шёлк в чистую тряпицу. Волков вернулся к Кляйберу, тот бережно убрал материю в седельную сумку, а тут как раз и фон Готт подошёл к ним… И что-то нехорошее, недоброе колыхнулось в груди барона, когда он увидел, что оруженосец держит в руках. А держал молодой человек конверт из белёной, дорогой бумаги. И если бы только бумага рождала у Волкова нехорошие предчувствия, мало ли… Может, письмо от герцога, но нет… Едва он бросил на тот конверт взгляд, так сразу отгадал оттиск на нём. То были первые буквы имени его богатого родственника из Малена.

«Д. К. М».

Изящные литеры красиво сплетались в замысловатый вензель, обозначавший «Дитмар Кёршнер из Малена».

— Вот, вам… — фон Готт протянул ему письмо. Волков наклонился с коня и взял конверт из рук оруженосца. И то письмо содержало множество листов, не два, и даже не три. Барон уже знал, что ничего доброго в том письме быть не может. А молодой человек, садясь в седло, добавляет: — Почтарь сказал, что уже неделю лежит тут, вас дожидаясь…

Генерал слушал его краем уха, он уже распечатал конверт и начал читать.

«Добрый мой друг и дорогой родственник, боюсь, что вести, заставившие меня писать вам, для вас будут тяжелы и значимы, иначе я бы не дерзнул отвлекать вас от ваших важных дел. Намедни после воскресной службы, прямо днём, до обеда, недобрые люди напали на карету господина Фейлинга, первого из фамилии, того, что наречён именем Хуго и которого прозывают Чёрным. Но то было бы не наше дело, но в той карете как раз была и сестра ваша, графиня фон Мален, и что ужаснее всего, что и племянник ваш Георг Иероним, граф Малена, также там пребывал. И как всё было, я вам писать не берусь, так как сам там не был, одно скажу вам сразу, чтобы вы не беспокоились: сестрица ваша графиня и молодой граф живы и здоровы… — у генерала до этих строк начинали было трястись руки, но тут он успокоился. Совсем немного, но ему полегчало, и он продолжил чтение: — … и за то Господу молимся. А как мне ещё поведали, злые люди в карету ту дважды стреляли из пистолей, прямо в окно, но при графине, графе и Фейлинге в карете был ещё один человек из Фейлингов, он-то и не дал хорошо стрелять, при том был одним пистолетом ранен, а потом разбойники стали нападать на карету с оружием белым и тоже били в окна её, но тут уже и Хуго, и второй Фейлинг стали отбиваться кинжалами и, кажется, удачно, а разбойники били как раз в юного графа, но Хуго его и графиню закрывал собой, и до нашего ангела злые люди не добрались, но самого Фейлинга побили кинжалами и мечами. А потом иные люди стали к тому месту сбегаться, и негодяи стали убегать, так и не достигнув затеянного… — Волков оторвался от чтения и выдохнул, но легче ему не стало, снова, снова его горло словно крепкая рука сжимала, душила так, что не вздохнуть ему было полной грудью; он перевёл взгляд с письма на своих людей, и лица их были напряжены, ждали они, что он скажет, понимали, что в письме что-то ужасное писано, но спросить про то не отваживались, а генерал ничего им объяснять не стал и снова принялся читать: — … после графине и графу помогли из кареты выйти, и под охраной людей из гильдии извозчиков были они препровождены ко мне в дом. Графиня была духом крепка и страшилась только за нашего ангела; хотя и у неё, и у графа платье было в крови, но ран они избежали. Кровь то была чужая. Я же хотел собрать по сему поводу сенаторов города и бургомистра, но посыльный мой не вернулся, после было узнано, что он зарезан в переулке Столяров, что, как вам известно, совсем недалеко от моего дома. И кто то свершил, было не известно, но в городе начался мятеж, дом Хуго Фейлинга подвергся нападению, и, как выяснилось позже, стража к Фейлингам не поспешила. Дом их пытались поджечь. И, услыхав про такое, я решил собрать у себя своих мастеров из цехов красильных и кожевенных, и ко мне пришли тридцать человек при доспехе и оружии, ещё я раздал аркебузы и арбалеты слугам и велел запереть в доме двери и ворота двора, и пропускал лишь знакомых. И к вечеру ближе мне сообщили, что бургомистр схвачен какими-то людьми и что стража тем людям не препятствует ходить по городу и злодействовать. А уж как стемнело, так к моему дому явилось полсотни злодеев, и стали они ломать ворота во двор, но я велел слугам стрелять из окон в них из аркебуз и арбалетов, и тогда некоторые из мерзавцев стали залезать на забор и заходить во двор, но там людям моим удалось одного из них подстрелить, и они, озлобившись, решили поджечь мой дом, но мои люди не дали, мастер кожевенник Иохим Вайс с десятью людьми вышел во двор и отогнал их, а другие мои люди продолжали стрелять из окон, и тогда злодеи подожгли мой каретный сарай, но пламя от него на другие постройки не перекинулось, и большого пожара не вышло, а тут ещё подмастерье моего повара, Кристиан, выстрелил из аркебузы и попал в важного злодея, что был на коне за оградой дома, и другие злодеи того унесли, а потом и все остальные ушли. И до утра всё было спокойно. Как стало светать, я сел писать про всё вам, но перед этим я послал двух конных к вам в Эшбахт за подмогой; думаю, что к вечеру кто-то из ваших офицеров к нам уже явится с добрыми людьми, уж тогда сестрица ваша и наш ангел граф будут в безопасности, так как ваших людей в городе очень уважают, — Волков сразу подумал: кто пошел на помощь графине? Роха? Рене? Да, кто-то из них, а может, и оба; им нужно собрать всего сто пятьдесят человек, чтобы успокоить и выгнать злодеев из города. Барон не верил, что городская стража причастна к нападению на его „сестрицу“ и „племянника“ — с городскими офицерами у него были неплохие отношения. „То Малены, их не должно быть много. Может, несколько десятков“. И он снова принимается за чтение: — В общем, с божьей помощью ночью этой мы от злодеев отбились, все живы-здоровы, вот только мне сообщили, что Хуго Чёрный от ран к утру впал в беспамятство и помер. Пишу два письма на ваше имя, одно отправлю в Швацц, другое в Эден до востребования, вдруг вы там будете на почте и спросите. Отправил бы вам нарочного, да не знаю куда, — и дальше следовала подпись: — Графиня и граф Георг Иероним, также моя жена Клара и все мои дети молимся за вас и просим у Господа скорейшего вашего возвращения. Ваш родственник Кёршнер, — и тут же была приписка: — Уж, казалось, хватит плохих новостей, да куда же от них деться, коли они есть? Говорят, третьего дня разбойник Ульберт, тот, которого прозывают Вепрем, снова взялся за старое. Проклятый раубриттер пограбил две лодки ниже Лейденица, одну купчишки из Фринланда, вторую вашу, что везла из Амбаров железную полосу. Думаю, что фогт Фринланда Райслер снова будет вам или бургомистру писать гневные письма, а по приезду вам, дорогой родственник, придётся опять с ним разбираться. Всё выпрашивает, чтобы вы его угомонили раз и навсегда».

Но письмо было писано две недели назад, то есть… Волков от злости сжал кулаки… то есть почти сразу после его отъезда в Винцлау; и недели не прошло, как разбойники решили напасть на графиню с юным графом. Видно, ждали его отъезда.

И сразу будто всё переменилось, будто перевернулось с ног на голову. И дела́маркграфини вдруг стали не так уж и важны, и потерянного серебра не жаль. Дом, юный граф… Вот что сразу обрело для него ценность. Да он и десять телег с серебром не поменял бы на своего «племянника».

«Дьявол!».

И снова в ушах у него звон повис. Снова полетели, запорхали чёрные мотыли перед глазами.

— Сеньор, ну что там он пишет-то? — не выдержал уже фон Готт. И он, и Кляйбер не отрывали взглядов от лица генерала. Видели, видели они перемену в нём.

— Пишет что? — холодно переспросил Волков, заново пробегая глазами некоторые строки. — Пишет, что мне нужно срочно возвращаться, — и, уже спрятав письмо Кёршнера под колет, собравшись с духом, добавил: — Надобно лагерь снимать. Едем к Брюнхвальду за город.

Пока они ехали, генералу пришлось объяснить своим людям, отчего случилась такая спешка: на юного графа покушались, и ему срочно нужно в Эшбахт, в Мален, хотя также им он сказал, что они покинут Швацц только на рассвете и эту ночь проведут в замке маркграфини. А вот от Брюнхвальда у него уже секретов не было, он просто дал тому прочесть письмо и ждал, когда тот дочитает его. И, сидя под тентом палатки, что еле трепыхался на лёгком летнем ветерке, полковник не спеша читал письмо, поднося его к глазам близко; это Волков уже не раз за ним замечал: видно, время своё брало, и глаза товарища уже слабли. Сам он даже не присел, стоял рядом и ничего не говорил, даже когда Карл качал головой и поднимал от удивления брови, лишь изредка выдавая короткие фразы:

— Но каковы же мерзавцы! Ишь ты, какая подлость! А Фейлинг-то, видите, оказался молодец! Ты глянь, как распалились, подлецы! Дом отважились штурмовать! А Киршнер-то молодец, тоже не лыком шит! Отбился, значит! Главное, граф… Главное, что невредим! И где же стража городская была? Не понимаю я этого. Не могли они того не знать, что дом в городе штурмуют. Да, надобно нам спешить в Мален. И, конечно, как мы убыли, так этот негодяй на реке снова за своё взялся, — и, закончив письмо, он поднял глаза на Волкова. — Значит, снимаемся завтра?

— Да… — отвечает коротко барон. — Завтра, до зари.

— Пушки думаю прямо сейчас вперёд отправить, — продолжал размышлять вслух Брюнхвальд. — Чего им тут до завтра быть? Да и обоз артиллерийский с ними. Пусть едет, всё быстрее путь до перевала пройдём.

— Да, — опять соглашается генерал. — Так будет правильно.

И тогда полковник кричит молодому своему адъютанту, который находится где-то рядом с палаткой командира:

— Ганс!

— Полковник, — почти сразу тот появляется перед командирами.

— Дорфуса, Мильке, Неймана и Хаазе ко мне, немедля, — командует Брюнхвальд.

Когда адъютант убегает искать офицеров, Волков забирает письмо у товарища и прячет его. Больше барону тут делать нечего, Карл знает, что делать, он всё сделает сам.

— Друг мой, будем молить Бога, чтобы с графиней и вашим племянником всё было в порядке.

— С ними всё должно быть в порядке, — рассуждает барон, — если сразу подлость не вышла, так потом её уже труднее довершить.

По виду Волков почти спокоен, но полковник знает, что это лишь видимость. Брюнхвальд сам разволновался, он встаёт и крепко обнимает Волкова.

— Вернёмся, всем им, негодяям… мы всем им свернём их поганые шеи, будут ещё прятаться по своим замкам, как крысы по норам, или побегут к герцогу под бок вымаливать спасения, а негодяя Вепря этого так попросту утопим… Там же на реке и утопим вместе с его ватагой.

Эти слова… простые мужские слова… пришлись Волкову по сердцу.

«И добавить нечего!».

Слова эти от друга и были ему нужны. Именно это он и хотел услышать от своего боевого товарища. Не про молитвы о здравии Брунхильды и Георга Иеронима, не соболезнования какие-то, не возмущение отсутствием городской стражи, а именно…

«… мы всем им свернём их поганые шеи!».

— Господа? — у тента палатки первым из офицеров появился капитан Мильке, он был без доспеха, одет легко, вовсе не по-военному.

— Входите, входите, капитан, — генерал надел берет, а потом протянул полковнику руку, и тот без слов пожал её.

Пока Брюнхвальд готовил отряд к маршу, генералу предстояло непростое дело. Ему нужно было распрощаться с маркграфиней, и распрощаться с нею так, чтобы женщина не обиделась на него за скорый отъезд.

Он вернулся в замок и сразу пошёл к себе, там мылся, переоделся в чистое и, не дожидаясь обеда, направился на женскую половину замка, повелев Гюнтеру собирать вещи. И тут у двери его остановил Кляйбер.

— Господин, а это куда? Прятать в сундуки? — он протянул генералу шёлк, купленный совсем недавно.

На мгновение генерал задумался, а после решил взять драгоценный отрез с собой.

Глава 18

Маркграфиня заставила его подождать, видно, одевалась, и вышла к нему в красивом бархатном платье с открытыми плечами и грудью, может быть, чуть тяжёлом для стоявшей в эти дни жары. Он нашел её возле окна; принцесса ждала, пока горничные покинут её покои, при этом была хороша, была красива той красотой, которую женщина приобретает только в период первой зрелости, как раз после тридцати лет, когда женщина уже набрала сок, как персик в конце июля. И, видя его взгляд и довольная произведённым на Волкова впечатлением, после его низкого поклона и целования руки она ещё стала хвалиться:

— Как вы и велели, дорогой барон, наконец я вытребовала к себе казначея. Был он только что у меня. Пришёл, да начал хныкать про пустую казну, но я ему сказала, что пусть изыщет мне денег. Сказала, чтобы пять тысяч нашёл, а он ответил, что ему нужно всё согласовать с канцлером, мол, без него никак. Обещал дать ответ завтра, — принцесса была довольна собой, она улыбалась, но… кажется, только тут она почувствовала что-то. Разглядела перемену в нём и сразу спросила: — Барон, случилось что?

Случилось. Он не стал ей ничего говорить, а молча достал из-под колета бумаги и протянул ей.

— Письмо? — она не сразу взяла его. — Но это же… — женщина разглядела какие-то слова, — кажется это вам, барон.

— Мне, — подтвердил он. — Читайте, Ваше Высочество.

И тогда она взяла бумаги и начала читать, небыстро и внимательно. Но, прочитав, кажется, лишь четверть исписанного листа, маркграфиня оторвалась от чтения и подняла на него глаза: — А графиня — это…?

— Это моя сестра, — отвечал ей генерал. — А Георг Иероним — племянник мой, владелец графского титула.

— О Господи! — принцесса быстро перекрестилась и снова принялась читать. Генерал же ждал, пока она всё прочитает, а она, дочитав, снова взглянула на него: — И что же хотят те недобрые люди?

— Некоторых господ из фамилии Маленов не устраивает то, что титулом и доменными доходами ныне владеет ветвь Эшбахтов. Хотя к доходам мою сестру всё ещё не подпускают, и граф довольствуется доходом с вдовьего поместья своей матери, — отвечал ей Волков.

— Так, значит, они покушались убить мальчика? Убить вашего племянника из-за титула? Но убили какого-то человека… видимо, кого-то из ваших друзей?

Волков только кивнул ей в ответ и забрал письмо, но он не ожидал того, что произойдёт дальше. А произошло вот что: глаза маркграфини наполнились слезами, и она произнесла негромко:

— Во всяком случае, у графини фон Мален есть друзья, которые готовы за неё сражаться, которые готовы дать ей убежище… А ещё у неё есть брат, такой, как вы, –он ничего на то не ответил ей, и тогда Её Высочество, стараясь не разрыдаться и думая перевести тему, спрашивает у него, указывая на свёрток с тканью:

— А это у вас что?

Волков разворачивает тряпицу.

— Увидел чудную ткань, и сразу вспомнил прошлую ночь, что вы мне подарили, ночь была чудесна.

Она лишь коснулась шёлка рукой, а потом подняла на него глаза.

— Вы пришли прощаться, барон?

— Мне надобно быть дома, Ваше Высочество, — отвечал он, так и держа перед ней материю.

Она подняла голову, отвернулась от него, будто смотрит в окно, а сама стала платком вытирать слёзы. И чтобы как-то смягчить тяжесть этой минуты, скрасить свой отъезд, он добавляет:

— Я уеду до рассвета, а после ужина я буду у ваших дочерей, как и обещал.

А маркграфиня ничего ему не ответила, так и смотрела в окно, как будто в эти минуты не хотела его видеть, как будто он ей был неприятен, и тогда генерал, поклонившись, сделал несколько шагов назад, потом положил шёлк на комод возле стены и вышел из её покоев.

* * *

Эти вести поломали ему все планы: и планы с рыцарским достоинством для его людей, и его намерение поквитаться с купцами из Туллингена. Нет, он ничего им не простил, и Хенрик и Кропп остались не отомщены, и это… это не говоря про его серебро! Да-да… Он не забыл про своё серебро, генерал и хоть смирился с потерей денег, но вовсе не смирился с оскорблением, позорным фактом изъятия у него того серебра. Ведь как ни крути, а деньги у него просто отобрали. Встретили на дороге и отобрали. И этот факт очень его злил. Волков не показывал вида, держал в себе, но забыть про это оскорбление не мог и, ложась спать, надеялся не разбередить в себе эту рану, отодвинуть её от себя, забыть; в противном случае воспоминания об отобранном серебре рождали в нём злость, после которой о спокойном сне этой ночью можно было и не вспоминать.

Но сейчас даже серебро отходило на второй план. Теперь его терзали новые думы, и новые волны ярости заставляли сжиматься кулаки: подлые твари! Дождались его отъезда и решили убить «племянника»! Ребёнка! Ну ладно, это он ещё мог понять… Когда люди ослеплены великим желанием — а титул графа ничем иным считать и нельзя, — то они готовы пойти на всё… и убийство ребёнка, стоящего между титулом и ими, конечно, большой преградой не станет; но ведь у того ребёнка есть «дядюшка». И в этом случае люди дядюшкой просто пренебрегли как трусом, как стариком… И понимание того, что Малены его не ставили в расчёт, пренебрегали им, приводило его в ярость посильнее, чем отобранное серебро. Ведь горожане, забирая у него деньги и посмеиваясь над ним, его не знали. Да и он их не знал. И при желании со временем мог забыть этот свой позор и больше никогда не возвращаться в Винцлау, чтобы не освежать свой конфуз в памяти. Но в Малене всё было иначе. Ему буквально плевали в лицо, плевали с криками: и что ты нам сделаешь? Мы тебя не боимся! Не убили нынче, так убьём вашего ублюдка в следующий раз. А заодно и эту блудную его мамашу.

Да… Они кидали ему вызов. И в том, что это общее решение всей фамилии Маленов, владетель Эшбахта не сомневался. Волков шёл по душным коридорам замка Винцлау и невольно потирал место между шеей и левой ключицей. Там снова у него покалывало.

«Осмелели? Дерзнули на открытое убийство! Но отчего? Кто это у них появился такой рьяный… Или, может…».

Нет, он не хотел верить в то, что кто-то из влиятельных Маленов общался с герцогом, и тот… Нет-нет, это было невозможно. Герцог, при его щепетильности, никогда бы не дал своего согласия на открытое убийство ребёнка. В этом генерал был уверен. Карл Оттон был расчётлив, холоден и беспощаден, но формально он неукоснительно соблюдал рыцарские традиции. Тем более теперь, когда именно от Волкова зависели все планы курфюрста на столь желанный им брак.

Нет, конечно, герцог тут не при чём.

А вот его оголтелое семейство… Некоторые из этой фамилии, младшие сыновья, те, кому не хватило ни земель, ни доходов, вот они-то могли пойти на что угодно — и Вепрь это уже доказывал своими бесчинствами на реке, — особенно если им за содеянное пообещают хоть какой-то надел с мужиками. Или даже просто серебра. И кто мог заказать убийство юного графа? Волков сейчас не мог вспомнить, кто именно, из всей многочисленной фамилии, был первым претендентом на титул после его «племянника» Георга Иеронима, последнего из Мелендорфов. Ничего, приедет и разузнает. Но… Скорее всего, это было общее решение, решение старших членов рода, а не решение одинокого честолюбца. Видно, решили, что после убийства Георга Иеронима часть доменных земель новый одиннадцатый граф поделит между участниками заговора. Заодно, лишив Брунхильду законного сына из рода Маленов, прибрать к рукам и принадлежащее ей Грюнефельде после её смерти. В общем, сплошные выгоды всей семье. Впрочем, это всё были лишь мысли, размышления, домыслы. И теперь барон желал только одного, побыстрее оказаться в Эшбахте. Он хотел знать, жив ли юный граф, жива ли Брунхильда. Так хотел, что у него снова и снова кололо под ключицей, и ему приходилось сдерживать себя, чтобы не поспешить в конюшни, а там не запрыгнуть в седло и не поскакать на север к Ольденту, к перевалу, за которым начинаются плоскогорья Эвельрата, места уже знакомые и близкие к дому.

«Нет, нет, — он себя убеждал в этом, — с Брунхильдой и мальчишкой ничего худого случиться не может. Раз не удалось негодяям дело их сразу и в ночь, так уже не удастся и после. Кёршнер писал, что послал гонца в Эшбахт, а там и Роха, и Рене, и другие офицеры и солдаты; они, если получили весть в утро, так уже до обеда в Малене были и Брунхильду с графом тут же в Эшбахт препроводили. Ах, как жаль, что замок никак не дострою».

А пока он вернулся в свои покои, и глядел, как Гюнтер собирал его вещи, а фон Готт и Кляйбер перебирали в ящиках его оружие и доспехи. Все были при деле, но генерал не удержался от пожеланий, скорее от волнения и нетерпения, чем по делу:

— Фон Готт, надобно коням задать две порции овса к ночи, пусть отъедятся, завтра поедем быстро.

— Так не волнуйтесь, господин, — за оруженосца отвечал ему Кляйбер, — верховым коням я дал порцию хорошую, хоть они и налегке пойдут, а тем, что карету потянут, так двойную положил, до завтрашнего вечера только поить будем. Всё в порядке с лошадками нашими, не извольте волноваться.

Кавалеристу генерал доверял, тот лошадей знал с детства. И здоровых знал, и в болезнях конских разбирался. Волков ничего больше советовать не стал, а скинул колет и в одной рубахе сел за стол, перечитывать письмо: вдруг от волнения первый раз упустил что важное.

Но, конечно же, ничего нового в письме он не нашёл, он читал его внимательно, несмотря на волнение. В общем, Волков просто перечитал послание ещё раз и получил повторную порцию ярости, хотя она уже была не такой силы, как первая. А потом Гюнтер пришёл из прихожей и сказал:

— Посыльный от госпожи маркграфини.

Посыльный приходил напомнить ему, что Её Высочество ждёт барона на ужине, а сам ужин будет раньше прежнего. На это генерал обещал быть.

* * *

Платье на ней было такое вольное, что от маркграфини было глаз не отвести. Плечи прекрасные открыты, и грудь обнажена едва ли не до сосков, а ещё у женщины были открыты её красивые руки до самых локтей. Подобные платья строгие мамаши позволяли надевать девицам на выданье, коим подошёл срок замужества и которых уже выпускают на балы. Ещё он вспомнил, что подобные порицаемые святыми отцами наряды носили дамы в Ланне. Но то порочный и изнеженный Ланн, там иной раз трудно отличить жену честную от женщины легкомысленной, которую запросто можно пригласить в купальни. Впрочем, как и многих проживающих в Ланне замужних дам.

Волосы были её собраны в замысловатую причёску и не были покрыты ни чепцом, ни каким иным убором, кроме серебряной диадемы изящной работы и с хорошим изумрудом. А ещё она украсила себя длинными сережками с тем же камнем и перстнями, которых генерал до сих пор у неё не видал. Вид принцессы одновременно выражал и величие истиной, кровной аристократки, и соблазнительную привлекательность зрелой красавицы. Да, что уж говорить, принцесса могла, могла преподнести себя как женщину. Волков первые мгновения, как вошёл в столовую, так рассматривал её, что Её Высочество стала даже едва заметно улыбаться. Она явно была довольна произведённым ею на него впечатлением.

Они уселись, и лакеи стали наливать им вино и раскладывать еду. И как их тарелки и бокалы были полны, принцесса отправила слуг, оставив при столовой только свою новую служанку Магдалину. Кажется, Её Высочество всё больше ей доверяла.

— Та ткань, что вы мне преподнесли, прекрасна, — сразу начала она, едва взяв бокал в руки. — Велю сшить себе платье, как раз будет что надеть в летнюю жару.

Теперь она слова произносила спокойно, и ничего в ней не говорило о том, что она ещё несколько часов назад была на него зла и готова была рыдать.

— Едва увидав тот шёлк, я понял, что он вам будет к лицу, — отвечал ей Волков, тоже беря в руки бокал с вином. И тут он добавил: — Пью за то, чтобы увидеть вас в том платье.

Она только согласилась с этим тостом, но ничего не прибавила к нему, просто подняла бокал за его пожелание и сделала несколько глотков. И потом, как-то сразу и вдруг, заговорила об ином:

— Завтрашний отъезд ваш предрешён.

— К сожалению… — начал было он, но принцесса прервала его жестом.

— Ничего не объясняйте, — спокойно заговорила она, — я знаю, что вы поступаете правильно. Всякий муж первейшим делом своим должен полагать защиту своей фамилии, то долг его, и вы поступаете правильно, как истинный рыцарь; поступи вы иначе, я о вас стала бы думать дурно. Уверена, вы покараете разбойников, что дерзнули на подлое дело против вашей сестры и племянника. Так же, как покарали приспешников Тельвисов. А потом, к Рождеству… — тут она сделала паузу и выразительно договорила: — Может быть, вы вернётесь сюда со свитой моего жениха.

«Ну да, конечно… — вот тут Волков засомневался в разумности такого шага. — Особенно жениху это понравится. Да, он юн и богобоязнен, пусть так, но кому же понравится терпеть при себе того, с кем жена твоя делит ложе? Или пусть даже делила в прошлом. А в том, что добронамеренные людишки ему о том расскажут, уж и сомневаться не нужно. В замке уж точно знают, что принцесса нынче ночью была у меня в покоях. Но юный жених — это ещё полдела. Как на подобное взглянет сам курфюрст?», — здесь генерал невольно вздохнул. Он знал, что барон фон Виттернауф имеет в Винцлау своих шпионов, и о том, что Волков заглядывает под юбки принцессы, курфюрст либо уже знает, либо скоро узнает. Но маркграфиня, даже не заметив его вздоха, продолжала:

— Я только что писала курфюрсту и просила его снова прислать вас, так как при вас я чувствую себя спокойно. А ещё… Я знаю, что в делах политических вы человек опытный, и мне тот ваш опыт будет надобен в будущем.

«Уже написала курфюрсту? — тут Волков снова вздохнул. — При мне она чувствует себя спокойно? Господь милосердный! Вот шальная. Впрочем, чего ей не писать, ей-то не угрожает немилость герцога. Её рука — трофей, за который готовы бороться многие великие в этом мире. И герцог при встрече оближет ей эту руку до локтя, лишь бы ею смог завладеть его племянник. А мне, чтобы больше не покушался на „пирог“ принцессы, при хорошем раскладе могут просто запретить сюда возвращаться. Это если марьяж удастся, и герцог будет в добром расположении духа. А вот родственники женишка принцессы могут и осерчать и поднести мне прямо на свадебном балу бокал с вином, сдобренным медленным ядом, от которого я скончаюсь через месяц после бала».

Да, дальнейшая «дружба» с принцессой, даже простая её похвала или просьба прислать его к ней для службы в будущем, были делом очень опасным. Это генералу было очевидно.

Тем не менее сказал он совсем иное:

— Как только улажу свои дела, так буду готов ехать к вам.

— А сможете приехать до Рождества? — сразу ухватилась за эту мысль принцесса. — Или только с женихом приедете?

— Не уверен; трудно сказать, сидя здесь, в Швацце, за столом прекрасной принцессы, как пойдут дела в Малене, — ответил он и сразу попытался придумать что-нибудь. — Но если вы пожелаете, я поищу надёжных людей, чтобы смогли вам послужить с честью.

Кажется, это его предложение не произвело впечатления; она оторвала кусочек жареного гуся, откусила от него, и лишь потом произнесла:

— Ну, если то будут люди, вами рекомендованные, — и, снова откусив кусочек гуся и прожевав его, добавила: — Хорошо, присылайте, коли сами не сможете приехать. Деньги для них у меня будут.

— Будут? — уточняет генерал. — Теперь-то мы точно найдём вам верных людей, пока не пожалует ваш суженый.

— Будут, будут, — обещает она, — я сегодня сыскала то письмо, что прислал мне мой управляющий из Эдена, в нём доклад о моих доходах; так и есть, я могу себе позволить верных людей и готова платить им двадцать тысяч талеров в год.

Да, согласилась принять людей. Но барону всё равно казалось, что маркграфиня не рада такому решению. И посему он решил не торопиться с этим делом. Может, ещё и не понадобится ей никто, ведь до Рождества, до свадьбы, меньше полугода, может, ещё всё разрешится и без его участия. К тому же Бог его знает, как на всё это его самоуправство посмотрит курфюрст.

Глава 19

Так они до конца ужина и говорили про дела её. И в этот раз она просила слуг с десертами не тянуть. Было видно, что у неё ещё полно забот. И барон догадывался, из-за чего маркграфиня торопится. Да, их ждали её дочери. И посему генерал не стал тянуть с ягодами, мёдом и сыром. Он залпом допил вино и сказал:

— Пора мне, кажется, стать рассказчиком сказок.

Принцесса отозвалась на то сразу, и не словами, а действиями — она тут же закончила ужин и встала. Генерал же прихватил с блюда несколько кусочков отличного старого сыра и пошёл за нею.

И, конечно же, девочки их уже ждали. Как и в прошлый раз, старшая, Ирма Амалия, лежала на кровати поверх перины, и была она лишь в нижней рубашке, и накрыта совсем лёгким покрывалом. Худая и вялая, она почти ничем не походила на свою сильную и живую мать, разве что глаза выдавали их родственные узы. А вот младшая, Мария Оливия, напротив, была подвижна и крепка; девочка держала в руке печенье, и когда генерал, поздоровавшись, присел на предоставленное ему удобное креслице возле кровати старшей, младшая попыталась влезть к сестре в кровать, но та её остановила, тихо, но требовательно:

— Мария Оливия, не лезь ко мне на постель с печеньем.

— Ты сама ешь на постели! — воскликнула младшая.

— Мария Оливия, слушайте свою сестру! — почти строго произнесла маркграфиня, и тогда младшая устроилась рядом на стуле. И Волков начал. Ему было нетрудно превратить свои воспоминания в весёлый рассказ для детей:

— Один толстый и противный епископ из Вильбурга…

— А-ха… — засмеялась тут же младшая дочь Её Высочества. — «Толстый и противный епископ».

— Да, — продолжал генерал, — к тому же он вонял, как плохой сыр, — это его замечание вызвало улыбки у обеих девочек, а Волков продолжал: — и вот этот епископ пообещал мне денег и рыцарское достоинство, если я заберу для него в кафедрале города Фёренбурга раку с мощами одного очень известного святого. Святого Леопольда. А в те времена я был очень жаден и очень глуп…

— Господин барон был глуп! — снова смеялась младшая.

— И потому я, конечно же, взялся за это дело… И всё бы ничего, но в городе том бушевала страшная чума, и весь город был засыпан мертвыми телами, они валялись прямо на улице…

И почти с первых его слов рассказ увлёк дочерей маркграфини, да и не только их. Саму принцессу тоже, ещё и двух дородных нянек также. Они сидели у стены чуть поодаль в полной тишине, внимательно ловя каждое слово рассказчика.

А генерал вспоминал и оживших мертвецов, и страшного чумного доктора, и свирепых еретиков, с которыми ему довелось там свидеться, вспомнил он и своего товарища Карла Брюнхвальда, и, главное, хитрого и могущественного колдуна, что оживлял мертвецов при помощи наичернейшей магии. Девочки смотрели на него, широко раскрыв глаза от интереса и ужаса; старшая, кажется, едва дышала, а младшая доедала своё печенье, сама того не замечая. И маркграфиня так же смотрела на рассказчика, лишь изредка поглядывая на своих детей, она видела их неподдельный интерес к рассказу Волкова. Она сидела рядом с ним, и в один напряжённый момент ему показалось, что Её Высочество хотела даже положить свою руку на его, но вовремя спохватилась и лишь поправила себе прядь волос.

Пока он говорил — а длился его рассказ, наверное, час, — слушательницы его не произнесли, кажется, ни единого слова, даже переспросить или уточнить что-то не брались, чтобы не прервать его рассказ.

— И в тот же день я повелел того колдуна сжечь на костре и сразу из Фёренбурга со своими людьми ушёл; раку с мощами я прихватил с собой, — закончил Волков.

— Господь милосердный, — маркграфиня перекрестилась, — вот какие ужасы на свете случаются, когда люди теряют веру в Господа.

— Господин барон! — едва слышно произнесла Ирма Амалия.

— Да, моя дорогая, — отозвался генерал.

— А есть… — она была так слаба или так возбуждена от рассказа, что ей пришлось замолчать. И лишь сделав пару вздохов, она продолжила: — А есть ли у вас ещё такие истории?

— Есть, есть, — кивал он. — И про ведьм из Хоккенхайма, и про знатного оборотня, чьё поместье было как раз рядом с моим поместьем, и про вурдалака из Рютте. Только сегодня я вам их рассказать не смогу. Расскажу потом, если представится случай.

— Но почему же потом⁈ — возмутилась Мария Оливия.

— Потому что господин барон рано утром отъезжает к себе, — твёрдо произнесла маркграфиня. — И вам уже пора спать. Но он обещал мне, что вернётся через какое-то время.

И тут вдруг Ирма Амалия протягивает к нему свою тонкую, в свете свечей почти жёлтую руку:

— Господин барон…

Волков нежно берёт детскую ручку в свои огромные ладони.

— Что, дорогая моя?

— Вернитесь до того… до того, как я умру…

— Амалия! — воскликнула мать. — Что вы такое говорите⁈

— Господин барон, — продолжала девочка тихо, даже не взглянув на мать, — я очень хочу услышать остальные ваши истории. Приезжайте к нам скорее. Пока я жива ещё…

— Я буду молить Бога, чтобы наша встреча состоялась как можно быстрее, — отвечал ребёнку генерал. — И вы, вы тоже молитесь.

— И я буду молиться, — пообещала ещё и младшая Мария Оливия. И тогда Волков целовал руки маркграфине и девочкам, как взрослым госпожам, галантно раскланивался и прощался с ними со всеми, после пошёл к себе, шёл и думал, что, может быть, старшая из дев и не дождётся его рассказа. И было ему от этой мысли нехорошо. Как будто он только что обманул умирающую.

* * *

Едва разделся, едва омыл с себя вечернюю духоту, лечь не успел, как явился к нему Кляйбер и сообщил:

— Господин, гости к вам.

— Гости? — удивился барон; он, кажется, со всеми распрощался. Но кивком головы и глазами кавалерист убедительно показал представительницу высшего сословия. «Она. Явилась».

— Скажи — сию минуту приму.

Тут генералу пришлось снова одеваться, но маркграфиня вошла без приглашения, когда он был ещё не одет. Сама принцесса была в свободном домашнем платье, как и прошлой ночью, а волосы её были распущены и под ночным чепцом.

— Ещё не легли?

— Пока шёл, пока мылся…

Она подошла к нему и обняла, прижалась и положила голову ему на грудь.

— И что же, никак мне вас не отговорить от отъезда?

— Вы сами сказали, что будете обо мне дурно думать, если я не встану за свою семью, — напомнил ей барон.

— Помню, сказывала, — согласилась принцесса нехотя, а затем и говорит, поднимая голову и заглядывая в глаза Волкову: — А потом думала: а что мне за дело до той вашей семьи, когда вы мне тут надобны? Почему у вашей сестры и жены есть вы, а у меня нет такого человека?

И берёт его лицо в ладони и начинает целовать страстно, приговаривая:

— Не хочу вас отпускать, не желаю. Пока молода была, меня тешили рыцари на турнирах, дескать, за мой взгляд дрались, за мой шарф на бой друг друга вызывали, а то всё нечестные были схватки, ненастоящие, пустые, бахвальство одно, а вы за мной в замок к нелюдям приехали и дрались насмерть, свирепостью колдунов пренебрегли, ничего, ничего не убоялись… Один против многих выходили биться, чтобы меня вызволить, — она снова целовала его, а после обнимала крепко и шептала со слезами в голосе: — Отчего же Господь не послал мне такого мужа, как вы, или хоть не мужа, или хоть одного такого рыцаря ко двору не послал?

И здесь Волков и не нашёлся, что ей ответить. Ну в самом деле, не мог же он ответить на её вопросы и объяснить ей волю Проведения. А она, перестав причитать, потянула его к постели. И там продолжила целовать. В ту ночь он так и не спал, то слушал речи принцессы, полные упрёков и слёз, то предавался её ласкам.

Она принималась гладить его лицо, целовать его и прижиматься, что-то шепча, чего он разобрать не мог. И женщина не успокаивалась, пока за дверью не начали разговаривать Гюнтер с фон Готтом. То есть ушла она только под утро, уставшая и тихая, поцеловав его мимолётно, наверное, в сотый раз. И тогда, словно с облегчением, как будто он ждал, пока принцесса покинет его сеньора, к Волкову заглянул его оруженосец:

— Генерал, ну так что делать? Приказывать карету запрягать?

Волков же, выливая последнее теплое вино из красивого и весьма вместительного графина, поглядел на него и спросил:

— А что, ещё не запрягли?

— Да мало ли… — с каким-то потаённым смыслом отвечал ему фон Готт. — Вдруг ещё передумаете, да решите остаться.

— Не мелите чепухи! — строго произнёс генерал и выпил вино.

— Тогда за завтраком на кухню не посылать, что ли? — с сожалением интересуется оруженосец.

— В городе купите чего-нибудь, — говорит Волков. — Зовите сюда Гюнтера, где он там?

— Одежду вам готовит, — недовольно отвечает фон Готт. И продолжает: — В городе купите… Да где там что купишь в такую рань? Едва светает, все корчмы ещё закрыты, а если и открыты, так там завтрака ждать придётся, так вы же ждать не дадите.

— Булочники уже не спят давно, купите хлеба, а колбасы и сыр у Гюнтера в дорожной корзине припасены, — закончил этот разговор Волков. — Всё, где там Гюнтер? Зовите его.

И едва солнце выглянуло из-за восточных стен города, едва городские ворота стали распахиваться, как карета генерала выехала из просыпающегося Швацца.

А отряд его уже лагерь оставил, почти все ушли по росе и прохладе.

А своего боевого товарища Волков нашёл у красивого колодца, тот собственноручно наполнял свою флягу водой. Карл, в отличие от утомлённого длинной ночью Волкова, был свеж и бодр, он, поприветствовав своего командира, который не спеша вылез из кареты, порекомендовал ему воду:

— Чистая, ледяная.

Барон, который совсем не хотел пить, лишь махнул рукой: не нужно, а потом и произнёс, оглядываясь:

— Я вижу, обоз уже ушёл.

— Мильке и Дорфус с обозом вышли ещё час назад, — доложил ему полковник Брюнхвальд. — Нейман с головной колонной только что ушёл. Мы с Вилли и его мушкетёрами пойдём налегке, скоро их догоним, а к полудню и обоз нагоним. Я послал человека узнать, далеко ли Хаазе утащил пушки, но думаю, что после полудня мы и его увидим. Если привалов делать не будем.

Да, Карла ничему учить было не нужно. Единственное, что спросил у него барон, так это про вторую карету:

— А серебро вы с Нейманом отправили?

— Нет, вон там, за орехами, карета, я подумал, что лучше серебру быть при мне, — отвечал Карл. — Так будет спокойнее, — полковник внимательно смотрит на своего товарища и видит, что тот не очень хорошо себя чувствует или утомлён. И спрашивает: — Друг мой, вы, я вижу, не в духе?

Старый офицер не стал интересоваться причинами бессонницы своего командира, Карл человек деликатный. И генерал ему за то благодарен, он говорит:

— Да, нужно поспать. Я поеду вперёд, Карл, посплю по дороге.

— Конечно, отдыхайте, друг мой, за отряд не беспокойтесь, я дотащу пушки с Божьей помощью. Спокойно езжайте домой.

Волков поблагодарил товарища, крепко пожал ему руку, сел в карету и развалился в подушках, удобно уложив ногу.

Утро начиналось тонкими дымками в низинах, повсюду, как и положено в предгорьях, лежала роса, в общем, ни жары, ни пыли, и пару часов можно ехать комфортно, пока не придет полуденный зной.

Рядом с ним стоял ларь из дорогого дерева. Он зачем-то взял его с собой, а не повелел уложить в сундук. Волков его открыл. А там на красном бархате лежала золотая цепь великолепной работы с медалью в виде герба Винцлау.

И тут генерал почувствовал себя как-то неуютно, и обычная жажда дороги, вечное его желание пройти отведённый путь как можно побыстрее в нём вдруг поутихло. И даже воспоминание о неотложных и суровых делах домашних, что ждут его непременного присутствия и решения, вдруг стали и не так уже неотложны, не так уж и остры. У него появилось ощущение, как будто что-то он сделал неправильно. А он не любил подобных ощущений. Но оно не проходило…

«Надо было всё-таки попрощаться с принцессой!».

Барон, конечно, стал себя убеждать, что Её Высочество спала, когда он уезжал. И он просто не стал её будить. Вспоминал, что они и так не расставались этой ночью. Но всё равно, мысль о маркграфине не шла у него из головы. Он думал о том, что уезжает, когда женщина нуждается в нём, а ещё думал, что её старшая дочь устаёт лишь от того, что скажет десяток слов… и что она никогда не увидит нового мужа своей матери. То есть девочка просто не доживёт до Рождества. А от подобных мыслей ему становилось кисло на душе.

Волкову показалось, что опять у него что-то кольнуло где-то слева в шее, там, возле ключицы. Он положил туда руку и стал растирать то место, продолжая думать о принцессе, при том всячески убеждая себя, что у неё всё будет хорошо. Генерал вспомнил, что матери забывают смерти своих детей, как только родят детей новых.

«И слава Богу, что так всё устроено. Выйдет замуж, а муж у неё молод, он ей проходу давать не будет, тем более что Оливия — жена весьма привлекательная, хоть и немолодая. Привлекательная и, кажется, здоровая, а раз так, она от него быстро понесёт, и ей будет не до умершей дочери».

Волков перекрестился и захлопнул ларец с цепью и стал смотреть на прекрасные виноградники и сады, что тянулись по склонам вдоль дороги. В первых розовых лучах солнца, пока на округу не навалился зной, они были прекрасны. А после начала сказываться бессонная ночь и утренняя прохлада, и, качаясь в мягкой карете, он стал понемногу дремать.

Глава 20

Проснулся он уже в полдень, от жажды; он выпил немного воды и выглянул в окошко кареты. Дорога, забитая телегами, тянулась всё вверх и вверх. Виноградники, жёлтые пятна пшеничных полей, мельницы, участки с зелёным хмелем, орех на крутых склонах. В общем, красота. Чуть поодаль за каретой едет Кляйбер.

— Хаазе с пушками был уже? — интересуется генерал.

— Час назад или около того, как миновали, — отзывается его новый оруженосец. — С ним был Мильке, а до того проехали обоз с Нейманом.

Волков снова прячется в душной тени кареты, пьёт ещё. Можно и поесть немного, сделать привал, кажется, голод в нём уже просыпался, но он решает немного подождать. После полудня начнётся самое пекло, вот тогда, чтобы не мучать лошадей, можно будет встать в тени и пообедать. Барон снова откидывается на подушки и просыпается уже в тяжёлой и пыльной духоте заканчивающегося дня, выглядывает в окошко… Он видит дорогу, забитую телегами, горы, горы повсюду…

«Вот дьявол, вечер уж близок. Проспал весь день, этой ночью точно не усну уже».

— Фон Готт, где мы? — спрашивает генерал, разглядывая окрестности.

— Встречные мужики говорят, что уже в Эден въехали. Но сдаётся мне, что до Ольдента до ночи всё-таки не успеем, — отвечал запылённый дорогой оруженосец.

Получалось, за этот день Волков проехал бо́льшую часть пути до перевала. И ближе к сумеркам генерал решает остановиться на ночлег в большом трактире, надеясь на хорошую кухню. Но его надежды не оправдались. Постояльцев всяких тут было в избытке. Всё купцы, купцы. И его людям пришлось требовать ему лучшие покои, хорошие простыни, ванну и чуть не силой заставлять лакеев таскать ему воду для мытья. После жаркого дня ванна была очень кстати, но это было единственным, что ему тут пришлось по душе. Стряпня здесь была отвратной, вино казалось разбавленным, а ещё в перинах было много голодных клопов… В общем, генерал не спал, а отдыхал в полузабытьи, дожидаясь утра, а едва оно стало приближаться, едва в трактире зашевелилась прислуга, он безжалостно будил своих невыспавшихся людей, чтобы те вставали и готовились к дороге.

Можно было сразу поехать по главной дороге на Ольдент и заночевать перед перевалом в забитых возницами и купцами трактирах. Но…

Доменный город Её Высочества, Эдденбург, на фоне гор смотрелся как место сказочное. Солнце как раз уже покатилось к западу, и посему стены его и башни, шпили и колокольни соборов и те дома, что виднелись на востоке, казались с дороги белыми, едва ли не сияющими. Волкову не было нужды заезжать в Эден. То был немалый крюк, причём ещё и в гору, но в своем послании Кёршнер сообщал, что ещё одно письмо, кроме как в Швацц, он направил на всякий случай и на императорскую почту графства Эден. И генерал решил не проезжать мимо белых башен и свернуть с главной дороги. И не пожалел.

Город был невелик, не Швацц и уж тем более не Ланн, даже Малену он уступал по простору. А так как Эдденбург стоял меж двух гор, а рассекала его небольшая, но быстрая речушка, то и улицы у него были непросты, извилисты и в некоторых местах узки, но всякому сразу бросалось в глаза, что город не беден и ухожен. Дома в нём побелены или покрашены, а крыши все под яркой, хорошей черепицей, и то было для глаз умиление. Даже на рыночной площади, и там был порядок, а ещё, переезжая один из красивых мостов через реку, фон Готт, остановившись, прочитал у моста вывеску: «Двадцать талеров штрафа, а нет, так двадцать ударов плетью всякому будет, кто вздумает бросать объедки, печную золу, или кости, или ещё какой сор по берегам и в реку. Бургомистр».

— А табличка-то на совесть сделана. На камне высечена, на века, — замечал оруженосец, и они с Кляйбером удивлялись тому.

— Двадцать монет… Однако, — качал головой кавалерист. А потом и добавлял: — Это чтобы в паводок по осени или по весне низ города не заливало.

— Да тут вообще везде чисто, — замечал фон Готт.

— Ага, как в Вильбурге.

Как в Вильбурге. Да. Генерал слушал их разговор, пока пропускали встречную телегу через мост. Слушал и смотрел на горожан. И замечал, что те люди опрятны и чисты, хоть не в бархате и не в золоте. А в первом же трактире ему — из-за чистого фартука — понравился трактирщик, который низко кланялся и говорил генералу:

— Клопов у нас нет, господин, перины прожариваем каждую неделю, а простыни стираем, а вечером у нас с гор дует ветер, и если не закрывать окон, то спать будет прохладно, и лошадкам вашим будет хорошо.

К тому же оказалось, что жена трактирщика заправляет на кухне с большим умением, и в кухонном деле она мастерица. К ужину господину и его людям повариха подала изумительных жареных перепелов с соусом из яичных желтков и горчицы, копчёное сало, печёную свиную шею, нашпигованную морковью и чесноком, свежий, чуть кисловатый крестьянский хлеб, а на десерт — персики и большие красные сливы с мёдом. А ещё из погреба им принесли холодного вина, вина отменного.

— Это наше, эденское, с наших склонов, тут ему солнца хватает с избытком, — хвалился трактирщик, когда генерал заметил ему, что вино превосходно. В общем, за такой ужин и за хорошую постель утром генерал дал трактирщику талер. На треть больше, чем тот просил. И пребывание в Эдденбурге ему понравилось. И люди, и город были очень приятны. И письмо от Кёршнера на почте дождалось его. Вот только в том письме ничего нового для себя барон не нашёл. Оно было точно таким же, слово в слово, как и то, что фон Готт получил в Швацце. А когда на заре они выезжали и генерал хвалил кухарку, так трактирщик ему на прощание и говорит:

— Что тут сказать, моя Мария и вправду мастерица из первейших, но это вы ещё у нас осенью не были. Вот где будут соусы. Ведь с конца августа, с первыми дождями, у нас начинаются трюфеля, тогда приезжайте. Вот уж подивитесь её умениям. Ведь у нас тут такие трюфеля растут вокруг города, о-о… — он машет рукой, — наместник графини лес по склонам вокруг города рубить не дозволяет, и там, почитай, под каждым деревом по трюфелю лежит. А к зиме поближе к нам даже из Ламбрии купчишки жалуют, трюфель скупать. Вот какой он у нас.

— Трюфель, — кивает генерал. Он очень уважает это лакомство. — Трюфель, он стоит путешествия…

* * *

Вся дорога к перевалу оказалась забита огромными возами, что везли на север олово, бронзу или эденскую соль. Навстречу тоже шли возы с товарами, но их было много меньше, к тому же часть возов и вовсе шла пустой. В общем, хоть дорога и была широкой, но она была горной, извилистой и перегруженной. Волков вспомнил, что когда ехал сюда, в Винцлау, его отряд шёл быстрее, чем он сейчас ехал в карете. Впрочем, этому было объяснение: впереди отряда шли кавалеристы, которые где добрым словом, а где и плетьми и пинками расчищали путь барону и его людям. В общем, к перевалу они подошли лишь к вечеру, а к тому времени солнце спряталось за гору на западе и сгустились тучи, да так, что стало темно, а потом полил дождь; обычный, кажется, ливень, что в низинах никого не напугает, превратился тут, на перевале, в ужасающий потоп. Дорога сразу обернулась быстрой рекой, и пришлось с неё убраться, поставить карету на пригорке рядом и ждать, пока дождь поутихнет. И едва дождь затих, а вода с дороги схлынула, генерал приказал двигаться дальше, пока тяжёлые возы не потянулись к перевалу. Уж очень ему не хотелось ночевать на перевале и тем более не хотелось спускаться обратно к Ольденту. И к его счастию, уже почти в ночи, перевалив высшую точку своего пути, они увидали огни какой-то деревушки. Винцлау закончилось, начинался ставший уже близким и знакомым для него Фринланд.

* * *

Вниз… Дорога после перевала катилась подобно реке, петляла между круч теперь только вниз. И уже здесь можно было свернуть на запад, к реке, и ехать по просёлкам до самого Лейденица, но хорошая дорога вела на север, в Эвельрат, в котором генерал бывал не раз. И, зная эти места, он выбрал дорогу длинную, но хорошую. Лошадям идти вниз было нетрудно, и они останавливались лишь два раза, чтобы дать коням напиться, а самим где-то и перекусить. А уже к вечеру были они в городе, где ещё до темноты успели добраться до очень неплохого трактира, который назывался «Король Эгемии». Там барон и решил заночевать.

Тут он требовал себе ванну и хороший ужин, и пока лакеи носили ему в покои воду, Волков спустился поесть, а тут вдруг… и знакомое лицо. Да ещё какое. То был сам фогт Фринланда Райслер. Вельможа безусловно влиятельный и на вид богатый. Ну а как иначе, фогт Райслер, по сути, являлся не только первым судьёй Фринланда, но и главным сборщиком налогов, то есть доверенным лицом курфюрста Ланна. Весьма доверенным. Кого угодно приглядывать за этим большим и небедным графством не поставят. Хоть и встречались они едва ли больше нескольких раз, но отношение друг к другу имели уважительное. Фогт уважал генерала за то, что тот поставил на место их общих горных соседей, а Волков стал уважать наместника после того, как тот смог уговорить курфюрста Ланна убрать из фринландской епархии собственного брата курфюрста Густава Адольфа фон Филленбурга, который не появлялся в епархии Фринланда, служб не служил, делами не занимался, а вот деньги из церковной казны требовал систематически и тратил их потом исключительно на себя и с большим знанием дела.

Барон представлял даже, как корчится в бессильной злобе жирный епископ вильбургский, злейший из его врагов, представлял, и смеялся, и хвалил фогта: молодец, что тут скажешь, молодец.

Они раскланялись недалеко от накрытого к ужину стола, и господин Райслер, снимая берет, так как голова Волкова была не покрыта, говорил ему:

— И вот вижу я пыльную карету, а на карете той ворон, и думаю: а не барон ли проезжает через мой Эвельрат? Так и есть, это вы, любезный друг.

Волков был изрядно измотан дорогой, он хотел есть, хотел принять ванну, но отмахнуться от наместника Фринланда он, конечно же, не мог, сосед всё-таки, и один из главных торговых партнёров его людей.

— И я, и я очень рад, господин Райслер, в дороге и словом не с кем перекинуться, не у кого про дела спросить, — говорит он фогту и рукой указывает на стол. — Как раз вы к ужину поспели.

Но Райслер был умным человеком, он всё понимал.

— Вы с дороги, барон, вам сейчас не до дружеских пирушек, а я только что отужинал, но вина с вами выпью, — а когда они уселись за стол и им налили вино в стаканы, наместник продолжал: — Я хотел писать вам, но узнал, что вы проехали на юг с отрядом, думаю, подожду, пока барон воротится, и тут ваша карета… Всякие слухи про ваши дела в Винцлау ходят. Говорят купцы приезжие, что вы там воевали кого-то.

— Болтают лишнее, — отвечает генерал. Он не хочет распространяться о своей компании в Винцлау. Всё-таки фогт — человек архиепископа. — Так… Мелкое поручение сеньора выполнял, — но Волков прекрасно понимал, о чём фогт хотел с ним говорить, о чём хотел ему писать. — Да, вы о делах речных хотели говорить со мной? О разбоях?

— Именно о них, — соглашается Райслер; он понял, что про дело на юге генерал говорить не будет. Наместник отпивает из стакана, а затем поднимает его и рассматривает вино на свет свечи, и с удивлением произносит: — Трактирщик, негодяй, подаёт вам вино лучше, чем только что подавал мне, — Волков смеётся, а Райслер опять отпивает из своего стакана. — Да, так и есть, это вино лучше, ну каналья… — и тут же он продолжает, поднимая глаза на генерала: — Вепрь вроде и приутих после ваших розысков, а как вы на юг уехали, так он опять за своё… Людишки наши убытки несут, другие торговые люди к нам сюда подниматься не хотят, товары в Мелликоне сгружают, в Лейдениц три дня назад за весь день пришло всего три баржи, — Волков вздохнул и ничего на это наместнику не ответил. А тот говорит дальше: — Торговлишка стала вялой, купцы теряют прибыли, а они не любят терять деньги, не любят; три дня назад как раз у меня делегация была. А что я могу сделать?.. Я бы уже и рад собрать отряд, да Вепрь на ваших землях прячется…

Волков всё это понимал и рад был бы помочь, но вот только что-то обещать сейчас доброму соседу ему ну никак не хотелось. Не до того ему. Может, поэтому он лишь попивал вино и молчал. И Райслер был умный, он это его молчание расценивал правильно.

— Я слышал о том богомерзком случае, что произошёл в Малене. Мы здесь, во Фринланде, полностью на вашей стороне, барон, на вашей стороне и стороне вашего племянника. Поведение некоторых господ возмутительно… Недопустимо.

— Благодарю вас за поддержку, дорогой господин Райслер, — наконец отвечал ему Волков, понимая, что и про речные разбои ему нужно что-то сказать. — А насчёт Вепря… Вы напишите письмо…

Договорить барон не успел, так как фогт сразу сообщил ему:

— Писал, писал… И Вайзену писал, и в магистрат писал, и бургомистру, и даже Его Высочеству… Вам писать собирался, да вы вроде начали раубриттера ловить, я уже стал Бога благодарить, думал, наконец-то нашлась управа на молодца, а тут мне говорят: барон с отрядом проехал к перевалу… Вы только отъехали, а Вепрь опять за своё…

— Друг мой… — Волков тяжело вздыхает. — Прошу вас… Напишите бургомистру и герцогу ещё одно письмо, только не просите их разобраться с разбойником, припугните купчишек маленских.

— Думаете, припугнуть надобно? — спросил фогт.

— Ну, раз нерадивый сосед иначе не понимает…

— Но не войной, конечно? — уточняет наместник.

— Нет-нет, не войной, — соглашается генерал. — Припугните потерями в деньгах, купчишки этого боятся больше всяких войн. А уж дальше… — как ему ни хотелось ничего не обещать фогту, но… — Дальше попробую изловить наглеца.

— Вот это я и хотел услышать, — улыбается Райслер. Они ещё посидели некоторое время, наместник допил своё вино и откланялся. Что ни говори, а человек он был вежливый и знающий о такте не понаслышке.

Спал барон в ту ночь хорошо, проснулся поздно, зато ехали быстро, а к вечеру добрались уже к Лейденицу. Была уже ночь, когда они подъехали к пристаням, Кляйбер поехал искать баржу, но приехав, сказал, что вокруг нет никого из подрядчиков, спят все. Можно, конечно, было бросить карету и лошадей да переправиться на лодке, но он так устал, что махнул на всё рукой и решил переночевать в одном из трактиров, что были возле пирсов.

* * *

В её доме всегда чисто. Чисто с порога. И всегда хорошо пахнет. Не кухней, а чем-то тонким, едва различимым, древесным чем-то, почти как в церкви. Сейчас, поутру, ещё было и прохладно. Она была немного обескуражена его появлением на рассвете. Видно, её только что подняла с постели его карета. Слуги сразу засуетились по дому, понесли дрова с улицы, стали топить печь, греметь посудой на кухне, а Бригитт, заспанная, с едва прибранными волосами и в домашнем платье поверх ночной рубахи, вышла к нему, присела в книксене, а уж потом подошла и, поцеловав сначала руку, а потом и в губы, сказала:

— Как нежданно вы, господин мой. Бледны как. Вижу, устали с дороги, не спали ночь, что ли?

— Да, с дороги, а ночь спал в трактире, в духоте, — невесело отвечает он. — Едва поспать удалось.

— Вышло ли у вас дело, по которому вы ездили в Винцлау? — она не выпускает его руку. — Всё ли получилось, как задумывали?

— Всё вышло, — отвечает он. — Не волнуйтесь, дорогая моя, всё получилось, герцог будет мною доволен.

— Вот и славно, — она улыбается ему и прижимается к его груди. Кажется, рада, хотя кто их, женщин, поймёт.

— Дочь где? — вдруг ни с того ни с сего спрашивает генерал.

— Анна Тереза? Да где же ей быть? — удивляется госпожа Ланге, чуть от него отстраняясь. — В спальне, спит ещё, должно быть. Или… — она не знала, чего ему надобно. — Разбудить, что ли?

Странное дело, но он хотел видеть сейчас их дочь, скорее, чтобы убедиться, что с нею всё в порядке, что она не больна, как дочь маркграфини Ирма Амалия. Но будить дочь и пугать Бригитт Волков не решался.

— Хорошо ли всё с нею?

— Да, вчера весела была, а к вечеру капризничать стала, потом спать ложиться не хотела, всё сказок на ночь просила, — Бригитт продолжала удивляться. — А к чему же вы всё это спрашиваете?

— Нет, ни к чему, ни к чему. Подарков вам нужно было купить… Да разве есть время… Ладно, в Вильбурге куплю, как к герцогу поеду, — Волков машет рукой, идёт и устало садится за стол. Вытягивает ногу поудобнее.

— А здоровье ваше как? — интересуется женщина. И это не простая форма вежливости. Госпожа Ланге внимательно его разглядывает и, кажется, видит то, что ей не по нраву.

— Всё в порядке, просто в пути уже почти неделю, горы, перевалы, дурные постоялые дворы… Устал, а ещё соскучился по дочери и по вам, душа моя, — он вздохнул. — Ладно, рассказывайте, что тут у вас произошло. Что с графиней, что с графом?

Волков спрашивал у неё и сам немного переживал: мало ли что могло случиться с Брунхильдой и с племянником; но вид госпожи Ланге не был печальным, не была она удручена и, кажется, не собиралась сообщать ему страшные вести. Женщина тоже присела к столу рядом с ним, потом знаком дала горничной понять: давай сюда гребень и ленты, и пока та несла ей нужное, Бригитт, прибирая свои роскошные пряди цвета меди рукой, сразу начала:

— Переполох был в графстве большой. Только и разговоров о том было, даже грузчики на пирсах, и те про то судачили. У служанки жених на пирсах работает, так она рассказывала, что все о том лишь и говорят, что графа злодеи пытались лишить жизни, а ещё говорили, что вы вернётесь и будет в Малене большая резня. Но я про то всё знаю лишь понаслышке, с чужих слов… — тут она сделала знак руками: с меня за сплетни не спрашивайте. И так как генерал и не спрашивал, госпожа Ланге вдруг и продолжает: — А сама графиня при встрече рассказать о том случае не пожелала. Оно и понятно… Ужас-то какой! Чуть сына на её глазах не зарезали, — женщина крестится, — я бы и сама вспоминать такое не захотела.

— Так вы её видели? — спрашивает Волков. — Была у вас графиня?

И тут Бригитт и говорит ему:

— Недели полторы как сестрица ваша, графиня, и молодой граф проезжали мимо, заезжали ко мне, обедали, — она покачала головой в восхищении, — граф чудо как умён, прелестнейший мальчик. Вот, значит, отобедали у меня, а потом переправились на ту сторону, уехали в Лейдениц. При ней были солдаты, кавалеристы. Она сказывала, что полковник Рене распорядился им с нею быть.

— Что? — едва не воскликнул генерал. — Как в Лейдениц? Зачем?

— Ну, — служанка как раз завязывала волосы госпоже лентой, и та не могла смотреть на своего мужчину, и он видел её красивый профиль. — Графиня обмолвилась, что едет в Ланн, говорила, что племянница ваша ей писала, будто сам архиепископ Ланна обещал на просьбу её дать графине у себя в землях безопасное пристанище и просит графиню быть к нему вместе с графом.

— Пристанище? — это всё, что мог спросить генерал, сердце его едва не остановилось в этот момент. — Архиепископ просил Брунхильду быть к нему в Ланн?

— Да, — уверенно подтвердила Бригитт, чуть повернув голову, когда горничная надевала ей чепец, — она мне говорила, дескать, от Агнес Фолькоф пришло ей письмо, в котором ваша племянница так и сказала: мол, дело решённое, архиепископ передал ей послание, писал, что гарантирует графу и графине безопасность в своих уделах, — и тут госпожа Ланге ещё вспомнила: — Кажется, она сказала, что архиепископ ей обещал ещё и пансион.

— Господи Исусе! — почти прошептал Волков. Он после нападения злодеев на графа думал, что ничего уже хуже и приключиться не может, так нет, Господь словно смеялся над ним и улыбаясь говорил: может, ещё как может. И барон говорит негромко: — Да что же она вытворяет⁈

Брунхильда этим своим отъездом в Ланн просто перечеркнула все его замыслы. Ещё недавно он думал, что поедет в Вильбург жаловаться на семейку Маленов и требовать отмщения, и при том будет выставлять себя, Брунхильду и графа Георга Иеронима, то есть семейство Эшбахт, претерпевшими бесчинства, и герцогу тогда трудно было бы не встать на его сторону… А теперь что? Теперь эта дура деревенская вместе с сыном сбежала в Ланн к извечным соперникам герцогов Ребенрее. Распря между Ланном и Вильбургом была древней, Малены всё никак не могли смириться с потерей Фринланда, что произошла лет сто назад, а попы из Ланна всё причитали насчёт Эшбахта, считая его своим, тем более они вспоминали про него сейчас, когда Эшбахт благодаря Волкову расцветал буквально на глазах, становясь важнейшим торговым местом в верховьях Марты.

«Если герцог узнает, что его бывшая фаворитка и, по сути, его родственница, да ещё с наследником титула Маленов, просила и получила убежище в Ланне, с ним падучая приключится. Это же какое для него будет оскорбление! — Волков от этой мысли только головой качает. — Господи, да отчего же всё не так, как надо бы. И потом, настроения курфюрста будут отражаться на мне. Уж этот злопамятный мерзавец ничего просто так не спускает. До неё у него в Ланне руки не дотянутся, так он на мне отыграется, не иначе».

— Господин мой, — Бригитт своими зелёными глазами заглядывает ему в глаза. — Что с вами? — и, видя его рассеянный взор, она машет слугам рукой: уходите, уходите. И как те скрываются, она приподнимается со стула, обнимает его и целует. — Господин мой, скажите же, что случилось? Что?

Но он ничего ей не говорит и думает о том, что случилось и как всё это может для него обернуться. Да ещё недобрыми словами вспоминает про себя свою «сестрицу». А Бригитт тогда и говорит ему ласково:

— Господин мой, ну хотите, я вас порадую?

— Порадуете? — не верит Волков. — Чем же?

— Пойдёмте, — она берёт его за руку и тянет к себе, хоть он и не торопится поддаться ей. — Ну, вставайте, вставайте же, покажу вам кое-что, то, что радовало вас всегда.

Он встаёт и скорее машинально, чем осознанно, хватает её через одежды за лобок снизу.

— Это, что ли, покажете?

— Ой! — она взвизгивает и смеётся. — Это покажу после, если захотите, а сейчас я покажу вам то, что вы любите ещё больше.

— Ещё больше? — удивляется генерал.

А Бригитт тащит его из столовой, на ходу доставая из одежд большую связку ключей, а ещё забирая с комода лампу, и торопит его:

— Идёмте, идёмте…

Они прошли одну комнату, и госпожа Ланге останавливается возле крепкой, оббитой железом двери с тяжёлыми замками. Тут она протягивает ему лампу:

— Держите.

И когда он берёт лампу, Бригитт проворно разбирается с замками.

— Заходите, мой господин.

Он заходит за ней в кладовую и видит, как его женщина уже наклонилась над огромным сундуком, несомненно очень тяжёлым, и раскрывает висящий на нём замок. И как замок был побеждён, Бригитт не без труда поднимает большую крышку сундука.

— Вот, любуйтесь!

Она улыбается.

Глава 21

Генерал видит холщовые мешки. В таких же мешках он получал серебро от епископа Малена, когда просил у того в долг. Волков берёт один из мешков — да, по весу пятьсот монет, не меньше.

— Отец Бартоломей выдал деньги на храм? — догадывается он.

— Двадцать шесть тысяч шестьсот талеров, — отвечает Бригитт, — устала пересчитывать. Полдня сидела с его казначеем, — она стала вспоминать. — Послезавтра… да, в пятницу сюда явится архитектор из Малена и с ним два монаха, поедем место смотреть под храм. Вы же хотели у вашего нового замка новую церковь построить?

— Да, там и хотел, а то мужикам оттуда до Эшбахта… — Волков кидает мешок обратно в сундук.

— Ходить далеко, — заканчивает госпожа Ланге. Тут она замечает, что её новость и деньги от епископа её мужчину совсем не порадовали. Бригитт обнимает его. — Господин мой, что же вы печальны? Даже деньги на новую церковь вас не порадовали. Может быть, отдохнуть хотите, — она проводит рукой по его лицу. — Вы вправду бледны, господин мой, может, в постель ляжете? И я с вами лягу. А встанете, так уже и обед поспеет, — а сама, пока говорит, захлопывает дверцу сундука и вешает на него замок.

Но вместо ответа он у неё вдруг спрашивает:

— Так почему графиня бежала в Ланн? Почему не остались в Эшбахте? Она вам о том сказывала?

Бригитт уже закончила с сундуком, и они вышли из кладовой; и здесь, на свету, генерал увидел, как изменилось её лицо. Эту её гримасу высокомерия и презрения он хорошо знал, именно с этим выражением лица госпожа Ланге говорила о бывшей своей товарке, о его жене. И теперь она ему и говорит:

— Графиня мне про то не сказывала. Так вы уж сами подумайте, почему это она в Эшбахте жить не захотела, — и пока он ничего не успел сказать, женщина снова становится мягкой. — Ну так что, поспите у меня? Я сапоги с вас сниму, воду прикажу греть…

— Нет, — отвечает генерал. Он плохо и мало спал и в другом случае уж не отказался бы от ванны, но все эти удовольствия были сейчас некстати, — не сегодня, ехать нужно, дел много.

* * *

Карл Георг Фолькоф, барон фон Рабенбург, с палкой в руках и без башмаков прогуливающийся на дворе и, кажется, охотящийся на кур, увидав отца, вылезающего из кареты, вовсе не кинулся к нему в объятия, как до́лжно любящему ребёнку неполных семи лет, и не подошёл с поклоном, как до́лжно юному и воспитанному барону, а выпучил глаза от испуга или возбуждения и побежал в дом с криком:

— Матушка! Матушка! Батюшка наконец явились!

«Кто его так воспитывает?».

Горластый, бестолковый, неотёсанный. Совсем другой ребёнок, нежели его «троюродный брат» граф Мален, которым совсем недавно восхищалась госпожа Ланге. Волков вздохнул и пошёл за ним следом.

Ну а в доме шум, слуг много, все засуетились, как господин явился на пороге. Солнце лишь начало свой бег по небосклону, а в покоях уже духота. Мать Амалия, располневшая за последние годы монахиня-приживалка, увидев Волкова, сделала гримасу, дескать, рада ему, поклонилась, перекрестила его и начала читать молитву. Барон кивнул ей и прошёл в столовую, самую большую из своих комнат, бросил берет и перчатки на стол, отстегнул меч, который тут же забрал у него фон Готт, и уселся в своё кресло, стал расстёгивать светлый дорожный дублет. Мария, что из стряпух уже доросла до ключницы, — она после замужества и материнства раздобрела, — теперь же принесла ему домашние туфли, подошла к барону, поклонилась и доложила:

— Доброго здоровья, господин, баронесса сейчас спустится, — и так как Гюнтер пропадал где-то возле кареты, посему она сама стала помогать Волкову снять сапоги, рассказывая при том: — С баронессой всё хорошо, слава Богу, здоровье у вашей жены крепкое, старшие сыновья ваши озорничают, бойкие, а младшенький здоров, кушает хорошо, почти не кричит, видно, будет нрава доброго, спокойного.

А Волков у неё и спрашивает:

— Мария, а отчего же графиня от нас съехала?

— Что? — ключница бросила на него быстрый взгляд и тут же отвела глаза. Сразу ему стало ясно, что о том она говорить не хочет. Боится, что ли?

— Отчего, говорю, графиня с графом от нас съехали? — повторил вопрос барон. Но Мария говорить на эту тему явно не хотела, а, взяв его сапоги, произнесла:

— Почём же мне знать? Может, тесно ей у нас было.

— Тесно… Да, конечно же, только из того, — недовольно бурчит генерал, зная, что она просто не хочет говорить правду. И так как она намеревается уйти, он добавляет: — И готовь обед, у меня гости нынче будет.

— Много? — интересуется ключница.

— Много, много, — уверяет её барон.

А едва она ушла, как возле него оказывается фон Готт и спрашивает:

— Сеньор, а я вам надобен?

— А как думаете, фон Готт? — язвит Волков. — Недавно у меня было три оруженосца, втроем едва с делами своими справлялись, сейчас остался один. И что же, нужен он мне, по-вашему? Или отпустить его отдыхать?

— У вас теперь ещё Кляйбер есть, — резонно замечет оруженосец.

— Ладно, — нехотя соглашается генерал, он всё понимает, фон Готт заметно похудел за прошедший месяц, последнюю неделю в седле, в общем, это время далось молодому человеку нелегко, — езжайте с Кляйбером и соберите мне к обеду офицеров: Роху, Рене, Циммера, Лемана, Рудемана… Да, ещё Ёгана, Сыча… Кахельбаума… В общем, всех… — он на секунду задумывается. — Да, а ещё позовите-ка мне нашего лекаря.

— Ясно, — невесело соглашается фон Готт, которому предстоит снова сесть в седло, чему он явно не рад. — Соберём.

И чтобы как его ободрить, Волков и добавляет:

— И два дня потом можете отдыхать.

Фон Готт ничего на то ему не говорит, а лишь смотрит на своего сеньора с укором: ну ведь врёт же⁉ И потом уходит, крича в комнаты:

— Кляйбер! Ты где?

Слуги принесли ему вина из его погреба, и что же… После того, что он пил в Винцлау… ну, не Бог весть что… В лучшем случае терпимо. Принесли блюдо с местными ягодами. Тоже не такие, как за горами. Здесь, в его уделах, хоть не было так жарко, как там. Наконец из верхних покоев стала спускаться сама госпожа Эшбахта Элеонора Августа фон Мален, баронесса Рабенбург. Шла она первой, неся на руках младенца Оттона Фердинанда Фолькоф фон Эшбахт, за нею сразу идёт, собрав все свои силы, чтобы хоть несколько мгновений вести себя достойно, молодой барон Карл Георг в чистой одежде, умытый и причёсанный, а за ним и средний из сыновей генерала Генрих Альберт Фолькоф фон Эшбахт чинно ступает вниз за старшими родственниками, стараясь по-взрослому не хвататься за перила лестницы. Старая монахиня идёт за ними и следит за шествием со стороны, готовая в любой момент одёрнуть неслуха, если на то будет причина. Так они подошли к нему, и баронесса говорит:

— Господа, я вам велела кланяться отцу.

Ах да, ну конечно, теперь сыновья ему кланяются, молодой барон делает это небрежно, лишь бы матушка отстала, а вот средний старается быть галантным. Баронесса, держа младенца на руках, делает глубокий книксен, а потом снова говорит:

— Руку теперь целовать! Забыли, что ли?

Старший Карл Георг идёт первым и чмокает отцу руку — так же небрежно, как и кланялся. Потом Волков протягивает руку второму сыну, и этот опять старается. После него наступает очередь и их матери, и она, не выпуская из рук младенца, тоже лобзает длань супругу и господина. Нет, эта торжественная встреча не его затея, это всё придумывает баронесса, это она приучает детей к почитанию отца, кормильца и защитника, она говорила Волкову, что сама так же встречала деда в детстве, а потом и своего отца, если он ездил на войну или отлучался надолго по делам. И барон был согласен с этими старыми ритуалами. Они нужны. Это уважение. Дети с младых ногтей должны знать, что именно их отец добывает им пропитание, что благодаря его мечу у них есть надел для кормления, что именно отец и есть их «Дом», их «Фамилия», их «Герб» и их «Судья». Пусть усвоят это с детства, чтобы, повзрослев, даже не думали ему перечить. Да, эти старинные ритуалы любой нормальной семье необходимы, тут он с баронессой полностью согласен. Пусть сыновья уважают отца с детства.

Глава 22

После он встаёт и забирает у жены младенца, а баронесса в хорошем платье с кружевами стоит рядом счастливая. Да, счастливая. Она молодец, истинная жена, Богом данная. Рожает сыновей одного за другим, это третий уже, и все здоровые, сильные, крупные мальчики, первые два ещё и крепки духом.

— Видите, как на вас похож? — говорит Элеонора Августа мужу.

Волков ничего такого не видит — что там в младенце на него может похожим быть? — и интересуется, разглядывая безмятежное чело младенца:

— Не болеет чадо?

— Не более первых, — сразу отзывается жена. И добавляет, как бы спохватившись: — Да что там, менее. И покушать большой любитель, кормилицу всю до капли высасывает, ест, спит и не кричит почти.

— Храни его Господь! — говорит отец.

А мать и монахиня крестятся, стоя радом. Потом мать Амелия у него ребенка забирает, и он снова садится в своё кресло, а супруга и интересуется:

— Мария, кажется, велела свинью резать, вы, господин моего сердца, никак обед затеваете?

— Да, придут офицеры, — отвечает Волков.

— Господа офицеры? — кажется, баронесса недоумевает, зачем они сегодня нужны супругу.

— Собираю совет, хочу понять, что делать надобно, — отвечает ей Волков, а сам смотрит на жену: чего же вам тут неясно?

— Вот нужен он вам, этот совет, — вдруг говорит Элеонора Августа с недовольством, — с дороги только что, по вам видно, что устали, вон лицо бледное, отдохнули бы недельку. Выспались бы хоть.

И что-то неприятное было во всей её речи… Нет, не забота, а словно упрёком она его уколола. Как будто осадить хотела. Мол, зачем вы всё это начинаете? И тут уже барон не выдержал и задал ей вопрос, который изводил его от самого дома госпожи Ланге:

— Отчего графиня у нас не осталась?

И тогда баронесса уставилась на мужа уже без всякой почтительности, стала смотреть с вызовом. Но только смотреть, ничего при том не говоря. И тогда он снова повторяет свой вопрос, но уже повышая тон:

— Я спросил вас, госпожа моя, отчего графиня уехала, почему меня не дождалась?

И сказано это было ещё не громко, но холод в словах был такой, что оба его сына, вертевшиеся возле отца, замерли и стали глядеть на мать, а слуги, вытиравшие стол перед тем как расстелить скатерть, постарались быстрее убраться из столовой.

И жена ему отвечает тем самым тоном, который он так в ней не любил, она почти фыркает ему:

— Спесива больно! Вот и уехала.

— Спесива? — Волков холоден.

— Так разве нет⁈ — восклицает жена; она, кажется, чувствует свою вину, а ещё чувствует, что муж будет на стороне своей сестрицы. — Заносчива графиня больно. Вот и не стала у нас жить, а я её не гнала, сама укатила.

— Говорите, что было промеж вас! — просто «сама укатила», его не устраивает. Генерал требует у супруги подробностей. — Отвечайте, отчего графиня с графом сбежали из моего дома. Почему им не был дан приют? Или вы не знаете, что граф наш родственник? Что у вас с нею было? Отвечайте! Немедленно!

— Ничего не было! — тут в голосе жены послались слёзы. То слёзы бабьих обид, это был её обычный ход — едва барон от неё требовал чего-то или не учитывал её пожеланий, так она начинала плакать. Плакать, жаловаться на женскую долю, на нелюбовь мужа… И она почти кричит ему, кричит с обидой: — Я принята её как родную!

— Не смейте рыдать, — продолжает Волков, холодно глядя на жену, — то всё пустое, отвечайте, почему графиня уехала из моего дома.

Он глядит зло на монахиню, которая так и не ушла, стоит тут рядом, держа младенца на руках, и, конечно же, всем своим видом поддерживает баронессу.

— Потому что она зла! — едва не кричит та. И потом её словно прорывает, и она начинает сыпать словами, пропитанными обидой, как будто кричит вслед уехавшей графине. — Приехала сюда, заносчивая, со слугами и солдатами, и слуг её ей всех размести, и платья ей постирай, одних сундуков пять штук! И ей с графом покои найди не душные. Не душные! А где летом у нас в Эшбахте сыскать не душных покоев? И тут ей кров дали, не знали, куда усадить, как умаслить, так она стала моим сыновьям на мою семью злое говорить. Прямо в моём доме! Рассказывала, что Малены — это убийцы кровавые… А то, что герб наш на карете своей намалевала, так ничего, то ей не противно. Что фамилию нашу носит и что титул Маленов носит, то ей не противно, что поместье получила, тоже не противно, а так, конечно, все Малены — то убийцы… И ещё воры! Она Маленов при детях моих ворами называла! При слугах! — последние слова Элеонора Августа просто прокричала, ничуть не заботясь на этот раз, что слуги их слышат.

«Воры они и есть, дом в Малене графине не отдавали, доменные земли графу во владение не передавали, хотя должны были, — но про это он, конечно, жене говорить не собирался. Барон лишь сидел и думал про себя: — Сошлись две дамы в одном малом доме, хозяйка умница и гостья мудрая. Был бы за́мок, так хоть по разным крылам можно было бы их развести, а тут, в этом и вправду душном доме, куда им деться? — он вздыхает. — Одна умнее другой, обе на язык несдержанны, вот и сцепились… Дуры обычные».

Он уже не винит одну жену, Брунхильда ещё та отрава, с нею тоже непросто. И тут генерал понимает, что, скорее всего, всё, быть может, было и не так, но разбираться в этом у него нет никакого желания, как и ругаться с баронессой с первого дня приезда. Она женщина, она не виновата, что Господь не дал ей ума природного и дальновидности. Откуда она могла знать, что вторая такая же баба из женской глупой злости, а может, и от обычного бабьего скудоумия из-за этой свары будет просить убежища у старинного неприятеля герцогов Ребенрее. И самое удивительное, что он и на Брунхильду уже злился не сильно. Нет, она, конечно, глупа, глупа, что же тут говорить. Но всякая женщина будет искать безопасного прибежища для сына, для себя, после такого страшного случая. И ужиться в доме с одной из тех, кто на её сына покушался, пусть даже это жена «брата», она не смогла. В общем, сетовать на поссорившихся женщин — всё равно что сетовать на природу… На дождь или на ветер.

Волков сначала сидит, опустив лицо, а потом глядит на жену и наконец протягивает ей руку: ну, не плачьте, дорогая моя.

Она даёт ему свою руку, и он притягивает супругу к себе, обнимает за талию. Его сыновья переглядываются, улыбаются: гроза миновала, батюшка в добром расположении духа. И тогда средний сын Генрих Альберт и спрашивает у него:

— Батюшка, а господин фон Флюген обещал мне, что будет катать меня на коне, когда вернётся из похода. А его нет, где же он?

Волков подтягивает сына к себе поближе.

— Хайнц, дорогой мой, боюсь, что господин фон Флюген более катать на коне вас не будет, нет, не будет; он пал в бою, как истинный рыцарь, когда мы попали в ловушку, что устроили нам колдуны Тельвисы в своём горном замке.

— О Господи! — воскликнула баронесса. — Пречистая Дева! Он был так молод… — она крестится. — Прими Господь его душу.

Тут даже молодой барон, обычно занятый лишь своими мыслями и интересами, удивился:

— Колдунами убит? Какими колдунами?

— Графом и графиней Тельвисами, — отвечает ему отец.

— Настоящими? — не унимается сын.

— Самыми что ни на есть настоящими. Кровавыми и страшными.

— Батюшка, а они, что же, колдовали на вас всякое? — интересуется Хайнц.

— Морок наслали, — стал рассказывать отец, — да такой, что мы пошли за колдунами в ловушку, в их замок, где они намеревались нас убить. А уже там и случилось прозрение, морок развеялся, и мы стали с ними воевать, вот там-то и был убит господин фон Флюген, причём сам он убил коннетабля колдунов перед этим.

— А морок — это что? — стал интересоваться средний сын.

— А как он развеялся? — заинтересованно спрашивал старший.

— Это я вам вечером расскажу, — пообещал отец.

А тут баронесса вдруг вспомнила:

— А я и господина Хенрика не видела! Он-то хоть жив? С ним хоть всё в порядке?

— Нет, не всё, — со вздохом отвечал генерал. — Когда мы были осаждены в одной из башен проклятого замка, ему ночью прислужники колдунов побили руку из арбалета; потом, как нам пришла помощь, руку вылечить уже возможности не было. И руку пришлось отнять.

— О Иисус милосердный! — Элеонора Августа охнула и приложила ручку к устам, словно хотела заставить себя молчать.

Старший сын смотрел на отца молча, а средний не всё понял и потому спрашивал:

— Батюшка, а отнять руку — это как?

Но вместо отца брату ответил молодой барон:

— Её отрубили!

— Нет! — кричит Генрих Альберт возмущённо. Ему не хочется верить, что вот так запросто можно отрубить знакомому ему человеку руку.

— Да! — в ответ кричит ему старший брат.

— Да, ему отняли руку, — говорит им отец. — Хирург сказал, что руку не спасти, пришлось её отрезать.

— Вот, я же тебе говорил! — молодой барон опять выходит в споре победителем над средним братом. Но сейчас Генрих Альберт его не слушает.

— Батюшка, а как же господин Хенрик без руки будет вашим оруженосцем? Он же не сможет вам латы застёгивать.

— Ну… — Волков улыбается и треплет своего среднего сына по щеке. — Не волнуйтесь, Хайнц, я присвою ему чин прапорщика, и он либо пойдёт служить в штаб к майору Дорфусу, либо будет состоять при полковнике Брюнхвальде. Ничего, мы его не бросим. Не волнуйтесь, — он смотрит на сыновей и продолжает: — А ещё я говорил с маркграфиней Винцлау, и возможно, если это допустимо, господин Хенрик за свою храбрость будет награждён рыцарским достоинством.

— Вот! — радостно восклицает Генрих Альберт, как будто в пику брату. — Он будет рыцарем.

И тут уже пришло время интересоваться баронессе; видя, что сгущавшиеся тучи гнева растаяли и супруг хоть и не весел, но уже и не зол, она спрашивает:

— Так, значит, вы, господин мой, вызволили маркграфиню?

— Вызволил, вызволил, — отвечает Волков.

— И какова она? — продолжает баронесса.

— Матушка! — тут срывается на крик Карл Георг. — Зачем вам эта маркграфиня? Пусть батюшка расскажет про колдунов. Про колдунов всем интереснее.

Но баронессу уже разбирает любопытство.

— Помолчите, барон, — строго говорит она старшему сыну. И, уже обращаясь к Волкову, добавляет: — Супруг мой, пока воду не согрели, не желаете ли пройти со мной в спальню?

— Конечно, душа моя, — отвечает генерал и не без труда поднимается из кресла. И видя, что старший сын готов уже снова кричать, да и средний тоже недоволен тем, что мать уводит отца, он обещает сыновьям: — После обеда расскажу вам, как было дело, и каковы были колдуны, и какие злодеяния кровавые они творили у себя в замке.

Оставив детей и монахиню внизу, супруги поднялись к себе в спальню, и там баронесса стала к мужу ласкаться, хоть и не очень-то умело — никогда к тому у неё не было способностей, — но страстно.

— Ну, скажите, господин мой, — шептала она и целовала его, — вы там хоть раз обо мне вспоминали, хоть раз думали? Я ведь жена ваша, вы мне прежде говорили, что Богом я вам дана.

— Думал, думал, — отвечал генерал, и почти не врал ей. — Бога молил, чтобы вас и сыновей ещё хоть раз увидеть.

— Честно? — не верит жена и заглядывает ему в глаза. — Ну, скажите, — честно? Или это шутки ваши дурные?

— Да честно же, говорю вам, верьте! — отвечает ей супруг. — Вас вспоминал, и не раз, — говорит он, и опять не врёт: вспоминал он её, вспоминал не раз, но когда сравнивал её с маркграфиней. — Бессмертной душою клянусь.

От этих слов баронесса тает, она виснет на нём и всё пытается поцеловать его в губы, целует и снова спрашивает:

— А на то, что с графиней повздорила, не серчаете на меня?

— А вот за это серчаю, — уже строго отвечает ей супруг. — И за то, что графиня сбежала в Ланн, под крыло архиепископа, родственничек ваш, сеньор наш, ещё с меня спросит, уж будьте уверены.

— Не серчайте, господин, мой, — ластится жена и всё гладит его волосы, — она, сестрица ваша, сама была вздорной, а я просто не сдержалась. Что она… в моём доме… и такое говорит…

— Знаю, посему злюсь на вас обеих за вашу дурость, — отвечал он, а потом, поставив супругу на колени на край постели, уже и взял её, для скорости не разоблачая её от одежд.

И жена после была счастлива. Вся сияла. Вытерев лоно, стала оправлять юбки, потом причёску под чепцом, потом начала помогать ему раздеться перед купанием, а сама стала говорить ему новости и слухи без остановки. Говорила про Сыча и про его жену, что он её ревнует; и что лекарь Ипполит зарабатывает много денег, что у него очередь, что люди к нему со всей округи едут; и что с отца Симеона, кажется, один из возниц денег стребовал за то, что поп его дочь четырнадцатилетнюю попортил. Вот только про нападение на Брунхильду баронесса ничего не рассказывала, хотя, Волков в том ни секунды не сомневался, собрала все слухи. И счастлива его жена была, скорее всего, не от сладостной близости с мужем, а оттого, что муж по приезду обладал ею, а не той распутной женщиной, что живёт на берегу реки.

А после жена и вспомнила:

— Ах да, господин мой… — она лезет в шкатулку и достаёт из неё пачку бумаг. То письма. — Вот, пока вас не было, так набралось.

Волков удивляется. Корреспонденции накопилось немало. Серьёзных размеров пачка. Он берёт письма, быстро их проглядывает. Первое от Брунхильды, и оно распечатано. Генерал бросает недовольный взгляд на жену, но ничего не говорит ей. Второе — письмо Кёршнера, третье письмо от Хуго Фейлинга, четвёртое — от одного из самых ненавистных ему кредиторов, от банкира Остена, пятое от бургомистра Малена, шестое прислал ему бывший канцлер Его Высочества, младший брат его соседа Фезенклевер. А ещё одно письмо было от его доброй знакомой Амалии Цельвиг. И оно тоже было распечатано.

Генерал снова смотрит на жену, которая всё ещё прихорашивается у зеркала. Баронесса, кажется, взяла за правило просматривать все адресованные мужу письма, на которых написаны женские имена.

— Дорогая моя, — говорит ей генерал.

— Да, господин мой, — отзывается Элеонора Августа, не отрываясь от зеркала; она уже поняла, что её ждёт неприятный разговор.

— Два письма распечатаны, отчего? — холодно продолжает Волков.

— Не знаю, видно, тёрлись друг о друга, вот и открылись. Много ли им надо? Бумажки.

— Тёрлись? — Волков зол, но пытается сдержаться. — Как прислуга в людской по ночам на общей кровати? — он всё ещё не хочет с нею ругаться, и так как жена игнорирует его вопрос, барон произносит: — Я запрещаю вам открывать письма, что приходят для меня.

Но она опять ему не отвечает. Таращится в зеркало.

— Баронесса! Вы слышите меня? Отвечайте немедленно! — настаивает он уже с угрозой.

— Да не открывала я ваши письма! — почти кричит она. И видно, что эти его запреты её раздражают, так же как и его злой тон, как и все эти упрёки из-за дурацких писем. И она добавляет снова со слезами в голосе: — Вечно вы всё портите, — а потом и кричит уже: — Всегда всё портите! — и добавляет с сожалением, обидой и укором: — А так милы были только что!

Вздорная, глупая, упрямая… Ничего в ней не меняется. За годы в его доме она почти не поумнела. Сравнивать её с Бригитт или с той же маркграфиней — это обижать тех женщин. Даже Брунхильда, и та поумнела, пообтесалась во дворцах, хоть и рождена была в хлеву.

А эта… Он молча выходит из спальни, оставив там жену одну. В рыданиях.

Глава 23

Элеонора Августа уже спустилась сверху вперёд мужа и на правах хозяйки встречала прибывавших мужчин, развлекала их беседами, пока супруг приводил себя в порядок после дороги. А теперь, когда он вышел к гостям и поздоровался со всеми, стала помогать им рассесться. Надеялась баронесса, что супруг пригласит её за стол, жену Сыча посадили ведь, но Волков отправил её из столовой.

— Идите. Распорядитесь уже подавать.

Она скривила оскорблённую мину, взглянула на него зло, но перечить не подумала, пошла на кухню, как муж велел, заодно отыгрываться на холопах.

Рене явился первый и, высказав должные сожаления и возмущения по поводу последних событий, затем справился, как прошло дело генерала в Винцлау, а потом перешёл к делам:

— Господин генерал, люди, мушкетёры и прочие, что ходили в город с Рохой встречать для безопасности вашу сестру и провожать её сюда, в Эшбахт, так как они ходили из долга и уважения, они ничего за то не просят, но вот восьмерым кавалеристам и сержанту Кауфбойрену, что поехали провожать графа и графиню до Ланна, придётся заплатить, ну хоть по малой ставке.

Волков лишь махнул рукой: куда же деться — заплачу. Потом они поговорили с Рене о здоровье сестры, о детях их, а тут уже и другие гости стали подходить.

Места за его столом, конечно, всем хватило, но это потому, что не было тех офицеров, что ещё, наверное, шли на перевал, а те, что пришли к нему, не взяли с собой жён. Ну, кроме Сыча, который свою ненаглядную всё-таки привёл.

«Зачем? Вот болван. Я же не на посиделки звал всех, тут о деле будет разговор. О серьёзном деле, — жена у Фридриха Ламме была молода и, что уж там говорить, действительно хороша собой. Правда, стала она раздаваться, потолстела с тех пор, как Волков видел её в последний раз. — Может, беременная?».

И сам Фриц при жене изменился, появилась в нём какая-то серьёзность и в одежде, и в поведении. И приятель его, помощник Еж, тоже стал выглядеть иначе… Раньше, как ни взглянешь на них обоих, так перекрестишься — ну истинные разбойники, причём недавно совершившие удачное дело. А теперь нет. Теперь скорее чиновники, причём не самые мелкие. Береты носят, перчатки.

«Интересно, сколько они у меня воруют? И главное — где?».

Барон хотел, чтобы Сыч сел к нему поближе, были у него к старине Фрицу вопросы, но не разлучать же его с женой. Посадили их в конец стола.

«Ладно, потом с ним поговорю, с глазу на глаз».

Господа офицеры, Ёган, управляющий Кахельбаум рассаживались, не торопясь и чинно переговариваясь. Пришёл и отец Семион, хотя Волков его, кажется, не звал. Человек, уже обнаглевший от достатка и той свободы, что была у него вдалеке от ока епископа, и от осознания того, что барон его от всех неприятностей прикроет. Перстни у попа золотые по всем рукам, крест золотой; мало того, пока никто из епархии не видит, он здесь, в Эшбахте, стал носить фиолетовую рясу. Из бархата! Епископское облачение. Ну разве не обнаглел? Обнаглел! Физиономия холёная, бархат, золото, вид роскошный, к тому же умён; немудрено, что он девиц местных легко совращает, кого за деньги, а кого и за так. Сколько на него уже жалоб было, барон и вспомнить не мог. Впрочем, пришёл — и ладно. Пусть послушает, от него можно было ждать дельного совета, а ещё и дух он умел укрепить пастырским словом. Этих важных качеств у попа было не отнять. А место за столом ему найдут. А пока гости чуть потеснятся.

«Ничего, дострою замок, там поставлю такие столы, что места будет хватать им всем, и жёнам их и детям тоже. Буду давать рождественские обеды и балы».

А он, пока не подали первое блюдо, запах которого уже ощущали все, заговорил:

— Господа, вы все уже знаете, что дело, порученное мне Его Высочеством, удалось. Мы с господами Брюнхвальдом и Дорфусом и другими офицерами освободили принцессу Винцлау из плена колдунов и препроводили её в Швацц, в её столицу.

— Прекрасно! — воскликнул полковник Рене, поднимая стакан. — Надобно за то выпить!

— Да, надобно выпить, — в отличие от своего полковника, генерал весел не был. — Выпить надо за моего оруженосца фон Флюгена, что погиб во дворце колдунов.

— О, — сей негромкий возглас, как печальный вздох, прокатился по присутствующим. Почти все мужи, сидевшие за столом, были людьми ремесла воинского, к смерти привычными, но потеря человека столь юного, да и, что там говорить, которого все знали и многие любили, была для них событием удручающим.

— А тело его прибудет? — сразу спросил отец Симеон. — Если прибудет, то отпою его.

— Нет, — отвечает Волков, — там его похоронили. Прямо возле сожжённого замка нечестивых.

— Ну, всё равно справлю по нему заупокойную, — сказал священник. — Славный был юноша, храбрый, хоть и бесшабашный.

— Да, — согласился Волков, — сделайте это, святой отец. Он того заслужил. А ещё помолитесь за отрока Хенрика, он ранен, потерял руку от вражеского болта, — он хотел предложить гостям выпить за убитых и раненых его оруженосцев, но не успел…

— Да что ж такое! — осерчал Игнасио Роха. — Что же у вас там случилось? Неужто так было жарко?

— Было, — со вздохом ответил генерал. — Нас заманили в замок. Околдовали… Меня. И я, оставив главные силы на Брюнхвальда, сам поехал по приглашению колдунов к ним в замок. А там нас попытались убить. Всех кавалеристов, что были со мной, убили, кроме одного, фон Флюгена убили, но мне, фон Готту, Хенрику и кавалеристу Кляйберу удалось запереться в одной из башен. А по пути мы ещё и принцессу нашли. А потом подошёл и Брюнхвальд.

— Колдунов убили? Сколько их было там? Хоть одного убили? — сразу спросил Роха? Это, как и всякому военному, было для него очень важно. Важно, чтобы потеря была искуплена потерей у врагов.

— К сожалению, они сбежали. Но солдат их мы побили почти всех. И коннетабля мы их убили, и замок мы их спалили и многих приспешников их успокоили на века, — отвечал генерал, хотя и без гордости, скорее рассказ его походил на отчёт.

— Видно, вам самому пришлось поработать мечом? — догадывался Рене.

— Пришлось, — сухо отвечал Волков. Он до сих пор думал о том, что всё сложилось бы иначе и что фон Флюген был бы жив, не соблазнись он рассказами колдунов и не последуй он за ними в их поганое гнездо.

— Господин генерал, расскажите всё в подробностях, — стал просить его ротмистр Рудеман.

— Да, генерал, давайте нам подробностей, — сразу поддержал его Роха. — Что там было. Как вы бились.

— После, друзья, — отвечает ему Волков, — как-нибудь соберёмся за вином и сыром вечерком, и я вам всё расскажу… — и тут он видит в конце стола фон Готта и Кляйбера и кивает на них. — Или они пусть расскажут. Они были в замке со мной от начала и до конца.

Фон Готт сидит, под взглядами старших товарищей аж покраснел от удовольствия, старается вид держать гордый, а вот бывший кавалерист, видно, впервой оказавшись за одним столом со старшими офицерами, под десятками глаз так едва голову в плечи не втягивал. А потом генерал и заканчивает:

— Я собрал вас, чтобы обсудить другой вопрос, — и после он поднимается, — а пока выпьем за тех, кто отдал Богу душу, стоя с нами плечом к плечу.

Они выпили за храброго мальчишку фон Флюгена, а тут пришло время, и слуги стали разносить первое за обед блюдо. Первым блюдом шла простая, деревенская еда, не чета тому, чем его потчевала принцесса в своём дворце. То была жареная свинина, свиная шея и грудинка. Куски были большие, горячие, с жиром и хорошо прожаренные, к каждому куску полагалась хорошая ложка коричневого жареного лука. Мясу господа были рады, расходилось по тарелкам оно быстро. Все начали есть, генерал тоже ел, и как стали люди насыщаться, генерал и говорит, как бы ни к кому не обращаясь:

— А слышали ли вы, господа, про злоключение моей сестры в Малене?

Конечно, они слышали, это было событие, на всё графство погремевшее и всех собравшихся, хоть и опосредованно, но касавшееся. Каждый что-то хотел сказать, но за всех высказался полковник Роха:

— Нелюди, подлецы… Надобно узнать, кто это всё устроил, и вырезать выродков.

И то было не мнение одноногого пьяницы, то было мнение всех собравшихся. И генерал, глядя на своих людей, видел, что они думают точно так же. Потому… потому что они, его люди, проживали вместе и могли считать, что так или иначе принадлежат к фамилии Эшбахта. Люди эти уже много лет носили шарфы серебра с лазурью, иной раз надевали их, просто отправляясь с жёнами в поездку за покупками в Мален. Они давно ходили под черным вороном и не мыслили себя в других местах, так как тут были их дома, тут рождались их семьи и росли их дети. И росли они отнюдь не в нищете. У многих жёны были из Малена, тут были их родственные связи, а ещё любой из его офицеров мог рассчитывать на защиту и помощь барона в случае надобности. Они знали о том. Да, знали, потому что эти люди давно сложились в воинскую корпорацию Эшбахта. Сплочённую и известную во всех ближних землях. А он был главой этой корпорации. И посему его офицеры нападение на графа и графиню воспринимали как нападение на кого-то из своих, из близких. И то, что до того никто из его людей ни словом ни обмолвился об этом деле, пока барон сам о том не заговорил, ровным счётом ничего не значило. Офицеры просто ждали, пока он, как старший в фамилии, начнёт этот разговор.

— Наказать всех причастных.

— Без всякой жалости.

— Всех их, всех причастных Маленов на копья поднять.

Говорили то его офицеры. И то была не пустая похвальба пьяниц в трактире, то говорили люди, заматеревшие в кровавых делах и не привыкшие бросать слова на ветер. И как бы подытоживая все эти возгласы, слово взял старший из них, да ещё и родственник барона, полковник Рене:

— Дело это преотвратное. Нападать на чадо и жену благородную без войны и повода объявленного, только для смертоубийства, — последнее из всех подлых дел. Не можем мы оставить такое на чужой суд, судить должны сами. И пусть корысти нам от той войны не будет никакой, а наоборот, будут лишь потери и издержки, оставить сию подлость без ответа мы не вправе, — и он добавил потом: — Да и жена моя из дома меня погонит, если за родственницу не вступлюсь. И права будет.

«А родственничек хорошо сказал. Всё правильно изложил».

И офицеры с тем были согласны, они кивали головами: да, всё так, всё верно.

«На что дурачьё из Маленов рассчитывало, когда злодейство своё затевало? На то, что герцог за них заступится опять? Ну что же, посмотрим, на чьей стороне будет Его Высочество».

И когда все уже расходились, он остановил из своих офицеров не самого опытного. То был молодой ротмистр Рудеман.

— Ротмистр, — начал Волков так, что никто иной его не слыхал, — соберите два десятка людей, пусть десяток будет из мушкетёров, десяток из стариков; плачу как за добрую работу, вам жалование капитанское пойдёт; пусть снарядятся полным доспехом и железом, до рассвета с людьми будьте у меня, если у кого нет коней, так пусть заранее придут, возьмут с моих конюшен.

— Резать кого будем, — сразу догадался Генрих Рудеман. При том он зловеще ухмылялся.

— Рано ещё резать, сначала нужно произнести рекогносцировку, выяснить, кого резать, а кого просто придушить тихонечко, — успокоил его командир, — то для моей охраны, в Мален поедем.

— Всё сделаю, господин генерал, — заверил его ротмистр. — Не беспокойтесь, сейчас же людей подберу, до утра все будут у вас.

Глава 24

Главное было сделано, от своих людей он услыхал то, что хотел услышать. Замок бы ещё достроить. Но пока такой возможности у генерала не было.

«Чёртовы деньги, всю жизнь их не хватает!».

Потом они стали говорить о случившемся, и Волков понял, что сами офицеры и прочие его люди о случившемся знают мало. Всё с чужих слов. А вот кто молчал за столом, так это Фриц Ламме и его дружок. Молчат да по оглядываются на говоривших. Слушают. Ну да, им по не по чину лезть вперёд офицеров, но тут барону стало казаться, что они знают несколько больше остальных. И он стал ждать, когда с Сычом можно будет поговорить. И ждать ему пришлось три смены блюд, то есть до конца обеда. И лишь когда офицеры стали расходиться, он и добрался до своего коннетабля и его помощника. Правда, к нему стали проситься Ёган и Кахельбаум, у них были отчёты, мысли всякие, а ещё целый список неотложных дел: и по хранению зерна нового урожая, который уже не за горами, и по ремонту пирсов в Амбарах, и по постройке моста через овраг, перегораживавший удобную дорогу, ведущую к замку, и по другим неотложным тратам, которые требовали его утверждения. Но им он отказал:

— Не сегодня, господа. Завтра с утра приходите.

Офицеры ушли, а Сыч, оставив жену одну в конце стола, наконец присел возле генерала, тут же был и его помощник. И сразу начал говорить:

— Меня-то в Малене уже знают, примелькался я, так вот, решил я сразу после этого дела послать туда его, — он кивает на Ежа. — Ну и Еж туда поехал тут-же, кое-что разузнал, вот, значит… Есть там такое место, «У пьяной вдовы»…

— Грязное место, — вспомнил Волков кабак у западных ворот Малена.

— Ага, место паскудное, всякая сволочь со всей коммуны святого Андрея туда собирается. А ещё и из-за стены, из западных посадов всякая пьянь туда ходит, воры, игроки… — продолжал Сыч. — И вот как раз тогда, когда всё случилось, поселились там шесть мужичков, все опасные, все при железе, приезжие. И вот они там жили, а к ним приходили ещё двое, и старшего из них звали Ка́мбер.

— Камбе́р, — поправляет его Еж, и добавляет: — Он с запада, из-за реки, у него этот западный акцент был.

— Ага, ну да… — Фриц Ламме хочет продолжить, но Волков его останавливает. — Подожди-ка, Фриц, — он обращается к Ежу: — Ты рассказывай.

Сыч был явно разочарован, но с бароном спорить желания у него не было, а вот на своего помощника Ламме посмотрел взглядом нехорошим: ну ладно, говори, говори, раз господин велел.

И Ёж продолжил:

— Ну, я сразу подумал, что те лихие люди где-то должны были жить, не на день же они приехали, и прошёлся по трактирам, поспрашивал у прислуги. Вот и узнал про этих шестерых, но и про ещё двоих, а этот Камбер, он у них был старший, но и это ещё не все люди. К этим шести ещё четверо приходили, они в другом трактире жили и жаловались, что там всё дороже…

— Это лакеи трактирные слыхали? — догадался Волков.

— Именно так господин, разносчики. И ещё… — тут Ёж сделал паузу, как бы добавляя важности следующим словам, — те, что приходили к тем шестерым, что жили в трактире, меж собой рассуждали, сколько будет идти письмо до Вильбурга. И что будет быстрее — отправить письмо нынче или самому поехать в Вильбург через день или два.

— Думаешь, они из Вильбурга были? — рассуждает вслух генерал.

— Ну, что знаю, то сказал вам, — отвечает помощник коннетабля. — А думать тут можно что угодно.

Волков глядит на него некоторое время — барон давно замечал, что помощник Сыча вполне смышлён, просто в тени своего начальника теряется обычно, — а потом и спрашивает у него этак задумчиво:

— Ёж, Ёж… Не помню имени твоего. Как же тебя звать? Как крестили тебя по рождению?

— Меня? — удивился поначалу тот.

— Тебя, тебя.

— Звать меня Герхард, так меня при рождении окрестили.

— Хе-хе-хе… — вдруг засмеялся Сыч. — Вот чудо какое… Ей-Богу, ну пьян же дурак… Хе-хе… Герхард, — Ламме трясёт головой. — Ну какой же ты Герхард? Ты мне про себя как раньше говорил?

— Как бы ни говорил ранее, а зовут меня Герхард Альмстад из Гровена. Так в крестильной книге в соборе святого Андрея, что в городе Гровен, обо мне писано, — важно говорит Ёж.

— Вот, — Сыч трясёт пальцем, как бы угрожая ему. — Я всегда чуял, что ты человек непростой. Думал, деньги получает, а живёт в углу у бабки старой, вина пьёт немного, к бабе к одной ходит, но и её подарками не избаловал, одёжу — и то покупает ношеную и башмаки подолгу носит, — он глядит на Волкова, — куда, думаю, он деньги девает, копит, что ли? Куда копит? Непонятно было, вот и гадал я, что за человек со мной столько лет рядом, — и он уже оборачивается к своему помощнику. — Куда деньгу-то складываешь?

— Сестре отсылаю, племянникам, — отвечает Ёж, ставший вот так вот в одночасье Герхардом Альмстадом.

Фриц опять трясёт головой, он удивлён.

— Вот так вот, экселенц, живёшь, живёшь, а потом раз — и всё меняется в мгновение ока. Я думал, он закапывает деньги, а он семье отсылает. И молчал же столько лет, — кажется, Сыч даже обижается на своего подчинённого. — Дать бы тебе, умнику, по рогам пару раз.

Но Волкову, кажется, всё равно, как зовут этого человека, у него, кажется, родилась насчёт того мысль, и он, немного подумав, спрашивает:

— А что же в городе говорили про нападение на графиню? Что бюргеры болтали?

— Ну, — Альмстад разводит руками, как будто чего-то нового узнать от горожан он и не думал. — Говорят, то Малены устроили, говорят, что Эшбахт такого им не простит, все уверены, что резня будет, — и он добавляет: — Если вас герцог не приструнит.

«… если герцог не приструнит».

А людишки-то городские правы, правы. Он опять думает немного и потом говорит:

— Ты, Герхард, езжай в Мален. И вот что узнай. В ту же ночь на дом Кёршнеров люди дерзкие нападали, Кёршнеры всю ночь отбивались от нападавших, из аркебуз палили, шум стоял на весь город, так вот… Узнай, почему стража городская на помощь Кёршнерам не пришла.

Ёж кивает головой: понял. И лишь уточняет:

— Сейчас ехать?

— Сейчас. Я завтра там буду, у Кёршнеров меня найдёшь.

Ёж тут же поднялся и хотел, кажется, уйти вместе с Сычом, может, что обсудить думал с ним, но Фриц говорит ему довольно грубо:

— Иди-иди, Герхард из Гровена, делай, что тебе велено, нечего меня ждать, у меня дела.

Кажется, коннетабль был зол на своего помощника, что хранил от него свою тайну. И когда тот ушёл, он, глядя ему вслед, заметил:

— Не иначе зарезал кого-то подлец в своём Гревене, вот и держал себя в тайне. Семье он деньги отсылает, видите ли… Брешет, поди… Ни разу про ту семью до сих пор не заикался даже, а тут на тебе, здрасьте, семья у него, оказывается, есть…

— Угомонись ты, наконец, — говорит ему Волков усмехаясь, хотя генералу понятно негодование Ламме. Ну как же… Они с Ежом были почти неразлучны последние годы, на Ежа Фриц оставлял дела, когда отлучался, а теперь вдруг вот так, в одночасье, узнал Фриц Ламме, что Ёж и не совсем Ёж, а скорее Герхард. И что семья у него есть какая-то. И главное, обидное самое, что не Сычу он эту свою тайну раскрыл за кружкой пива, в тихом месте, не товарищу своему, не начальнику, а господину, едва тот его о том спросил. Вот тебе и дружба многолетняя. И барон спрашивает у коннетабля: — Чего ты с ним не пошёл?

— Да пусть катится, — с досадой отвечает Ламме и небрежно машет рукой, — у меня к вам, экселенц, дело есть. Я тут письмецо из Ланна получил. Ну, вы знаете от кого, — он лезет к себе под одежду и вытаскивает оттуда бумагу. — Вот. Любопытная бумажонка.

— Это от того твоего ланнского знакомца? — говорит Волков, беря письмо и разворачивая его.

— Ага, от Грандезе, вы же просили его узнать про того человечка, что набивается в женихи госпожи Агнес… — говорит Сыч и тут же сплёвывает: — Тьфу… зараза, я её уже и тут госпожой зову. Вот как запугала меня бесноватая.

Но Волков его уже не слушает, он начинает читать письмо, оно всё писано мелким почерком и едва уложилось на двух листах дурной бумаги.

«Молюсь за вас и детей ваших, дорогой сеньор Фридрих, — 'Каких ещё детей?». Но уточнять генерал не собирается. — Просьбу вашу про Леонарда Штайна я выполнил и вызнал про него всего, что вам, думаю, будет любопытно знать. Узнал я, что происходит он из семьи богатой мукомолов, в цеху мукомолов Ланна его отец и старший брат — люди значимые: отец, Людвиг Штайн, — второй секретарь и хранитель печати цеха мукомолов, а брат Андреас — распорядитель торжеств. Фамилия богата, от своего имени они выставляют на городской смотр четырёх лёгких конных, все при конных послуживцах, сам же Леонард — один из тех конных; ещё выставляют дюжину хороших арбалетчиков и четырёх аркебузиров, все из подмастерьев. Нанятых добрых людей нет. Имения всякого у Штайнов в достатке: и конюшни, и склады, и мельницы вокруг города. Сам же Леонард является третьим сыном из четырёх, кроме сыновей, ещё есть три дочери в семье. Все дочери замужем, и все сыновья, кроме Леонарда, женаты, хоть один ещё и младше его. Самого же Леонарда старшие братья обзывают евнухом, смеются и прочат ему стезю монашескую, так как он в бани с девицами не ходил, уличных дев не жаловал и любовниц не имел. Я поначалу думал, что сей молодой человек из тех, кто женского пола сторонится, а предпочитает мужчин, тем более что сам он вида красивого и костюм имеет всегда изысканный. И стал искать знакомства с его холопом, чтобы про то вызнать наверняка.

Но как раз к тому случаю в доме их случился большой переполох, когда он сказал, что хочет взять замуж знатную деву из фамилии рыцарской. Братья ему не верили и надсмехались над ним. Но все вспоминали, что на весеннем балу, что бургомистр даёт в честь разговения, Леонард дважды танцевал с известной вам, дорогой Фридрих, знатной девой, и та дева ещё имела с ним беседу промеж танцев и по виду была к нему благосклонна, и все на балу то видели. Просто в то время никто этому не придал значения, а на днях всё вдруг и открылось. Отец Леонарда тому был очень рад, ибо давно мечтал иметь в родне рыцарей. А все иные его дети в марьяжах либо купеческих, либо с мастерами. Людвиг Штайн обещал сыну дом хороший, ежели дева согласится на подобный марьяж, и даже посылал ей хорошие подарки, но он также думает, что знатные родственники девы такому браку воспрепятствуют, — тут генерал оторвался от интересного письма, задумался на секунду: и вправду, будь Агнес его настоящей племянницей, с чего бы ему отдавать её за купчишку поганого. Был бы он хотя бы богат, как Кёршнер, это ещё куда ни шло, тогда понятно, но обычный упитанный бюргер… Это был бы истинный моветон или чудачество, или родня знает, что с девицей что-то неладно и сбывает её кому угодно, лишь бы взяли. Тут он вздыхает, переворачивает лист, читает далее. — Но потом всё-таки мне удалось сойтись с холопом Леонарда Штайна, и тот мне поведал, что господин его не монах и не евнух, но предпочитает женщин самого подлого звания и наружности неприглядной и знакомится с такими в самых дурных местах. А уже как год он стал ездить к одной вдове по фамилии Шульмергер, что содержит за городом курятники и торгует яйцом. И тогда я пошёл узнать, что это за вдова. Но прежде, чем повидал её, узнал у её соседки, что она за женщина. И та соседка мне сказала, что вдова та — женщина поведения безнравственного, у неё иногда бывают мужчины. Разные. В том числе и молодые. После этого я заглянул и к самой вдове и был удивлён без меры, так как вдова та оказалась женщиной весьма обычной и ничем особым не соблазнительной. И она оказалось очень упрямой и долго не хотела говорить, зачем к ней ходят мужичины, и молодые тоже. Пришлось её убеждать, и тогда она призналась, что к ней ходит Леонард один, человек молодой и небедный. Приезжает. И приезжает он для особых забав, а любит он, когда ему вставляют палку в зад, а ещё любит, когда его принуждают целовать ноги, ещё когда на него мочатся… — «Мочатся…». Он перечитал ещё раз — нет, не ошибся. Тут генерал оторвался от чтива и взглянул на Сыча, а тот цветёт, улыбается во весь рот:

— Дочитали, да? — генерал некоторое время молчит, а Фриц с удовольствием продолжает: — Видали, какие там в больших городах развлечения, не то, что тут у нас, у деревенских.

Ничего ему так и не сказав, Волков снова начал читать.

— … когда на него мочатся и после принуждают вылизывать женское естество, а заодно и зад. И Леонард Штайн ещё любил, чтобы вдова Шульмергер обзывала его самыми подлыми словами, топтала его, била по щекам и плевала ему в лицо и в рот. И за всё это он платил ей полталера за визит.

— Полталера? — повторил барон. Тут он снова взглянул на Сыча, и ему почему-то не понравилось, что тот всё ещё улыбается…

— А чего ты такой довольный? — спрашивает он у своего коннетабля.

— А я вот думаю, про эти его интересы госпожа Агнес знает?

Вопрос-то был хороший. И хоть Сыч о том и не говорил, но весь его вид показывал, что ответ ему известен. И Волкову, кажется, тоже. Он опять принялся читать.

— И, как мне стало ещё известно, Леонард Штайн каждую неделю видится со знакомой вам девой в соборе Святого Петра на воскресных службах, старается сесть к ней ближе, и один раз после окончания службы даже дарил ей шёлковый шарф.

Дорогой сеньор Фридрих, надеюсь, что эти вести вам пришлись и оказались интересны, и если так, прошу вас возместить мне затраты, что я потратил в ваших интересах. А именно семнадцать талеров. На том прощаюсь с вами. Да хранит вас Всевышний. Молюсь за вас'.

Подписи на письме не было. А у генерала поначалу не было слов, чтобы комментировать это забавное письмо. И, подождав немного, Сыч заговорил:

— Ну так что, экселенц, будете платить ему? — Волков бросает на него взгляд, и Фриц продолжает: — Если деньги есть, лучше такому человеку заплатить. Он может ещё нам пригодиться.

— А как же он уговорил вдову рассказать всё это? — наконец интересуется генерал.

— Да кто ж его знает, экселенц… Способов то много… Может, сама, из бахвальства, — знаете, некоторые любят похвалиться своими подвигами, да нельзя, за такие подвиги, к примеру, на дыбу угодить можно, а рассказать-то о себе охота, вот он её и разговорил. Ну или, может быть, за деньги, а может, просто пальцы ломал, — пожимает плечами Фриц Ламме.

И тогда Волков говорит своему коннетаблю:

— Деньги получишь, сейчас дам, и знаешь что… Напиши-ка ему, пусть едет сюда, будет у него тут работа.

— О, это хорошая мысль, экселенц, хорошая, он нам сейчас пригодится, — обрадовался Сыч.

— Пусть едет побыстрее, — и генерал отдал письмо коннетаблю. Конечно хотел бы почитать ещё, как-нибудь потом, повнимательнее, да подумал, что супруга его глупая опять будет в его бумаги нос свой любопытный совать. И что ей в голову может прийти после прочитанного… И решил, что ну его, от греха подальше пусть у Сыча письмо лежит, у него жена вроде неграмотная.

Глава 25

Когда Ламме увёл заскучавшую было красотку жену, а слуги уже убрали со стола, оставив господину лишь графин вина и блюдо с местными фруктами, он наконец принялся за письма. И первым распечатал письмо от своего кредитора…

Остен, мерзавец.

Негодяй сначала написал пару слов сочувствия, дескать, да разве же можно так нападать на ребёнка и жену. А повозмущавшись немного, напомнил генералу, что его следующая выплата уже скоро, сразу после урожая; также писал, что он очень рассчитывает на эти деньги, и ещё надеялся, что случай с юным графом не повлияет на погашение задолженности. А также Остен просил барона подтвердить письмом, что он готов будет погасить часть долга этой осенью, как было уговорено. Боялся жулик, что барон будет просить отсрочки платежа из-за «прискорбного происшествия». В общем, ничего особенного, обычная сволочь, обычный банкир. Ну, может, и не совсем обычный, а самый из всех нахальный. Генерал небрежно бросил письмо на стол: в печь. Отвечать на него он не собирался. Дальше… Ну, конечно же, письмо от неё. От «сестрицы».

Письмо было писано не её рукой, почерк ровный, буквы красивы, ошибок нет… Этот приживалец-секретарь писал… как его там… Нет, барон не мог вспомнить имя секретаря Брунхильды.

«Брат мой и господин. Уж знаю, что дошли до вас вести о том ужасном случае, в котором был ваш племянник и я. Так хочу вам сообщить, что с нами всё в порядке. Мы живы и здоровы, благодаря Богу и благодаря нашим друзьям Фейлингам, которые оба не струсили и отбивали железо голыми руками, что закрывали животами своими нас с сыном от пороховой стрельбы, что понесли раны тяжкие за нас с графом, и которые оба, и Хуго, и его родственник Курт Фейлинг, которого прозывают в семье 'Тихоней», оба были все в крови, когда я их последний раз видела. И ещё благодаря нашему родственнику, славному и доброму господину Кёршнеру, дом которого стал для нас истинным убежищем в ту страшную ночь, когда убийцы шлялись вокруг, помышляя убить вашего племянника. И лишь фамилия Кёршнеров и их люди тогда отбивались от негодяев, а из городских людей никто на помощь не пришёл. Но, слава Господу, рассвет пришёл, и убийцы отступили, а затем приехал к нам господин Роха, и мы тут же отбыли с ним в ваш, господин мой, благословенный край, — генерал думал, что дальше Брунхильда начнёт жаловаться на баронессу, но ничего подобного не было. И графиня писала: — Но здесь я всё ещё не чувствую себя в безопасности, так как вас нет рядом, и посему я посылала нарочного к нашей Агнес в Ланн с просьбой приютить там меня и графа. А наша славная племянница, — тут генерал невольно усмехнулся: «Славная племянница?», — имела в тот же день разговор с Его Высокопреосвященством насчёт меня и графа, он её принимает, как только она просит о том, и ему она сказала, что вы, братец, уехали на очередную войну, а более заступников у меня и графа в герцогстве нет, и пастырь, да хранит его Господь, сразу бедой моей проникся, — «да это уж несомненно, старый лис сразу почувствовал, как лишний раз уязвить герцога», — и настоял, что если нам грозит опасность в Ребенрее, чтобы мы были к нему без промедления, обещал защиту для нас и покровительство, обещал о том подлом вероломстве писать самому Папе и ещё обещал мне пансион на срок проживания. И о том всём нарочный мне привёз от архиепископа письмо ласковое. Посему обременять вашу супругу в вашем малом доме я не захотела и решила отъехать в Ланн, где и буду ждать от вас вестей.

Мы с графом вспоминаем о вас ежечасно и любим вас всем сердцем, братец дорогой, для графа вы истинный пример рыцаря, он всё время спрашивает о ваших подвигах, просит рассказывать про вас, хоть сто раз уже те рассказы слышал. Ему так понравилось, что одно имя ваше устрашает недругов, а ещё он говорит, что ваш герб много красивее, чем его, и что сам он хотел бы на гербе ворона, и говорит: не будь вы на войне, негодяи не посмели бы напасть на нас, — тут у генерала что-то опять кольнуло в груди. Он перестал читать и опустил бумагу. Стало нехорошо, нехорошо от собственного бессилия, он вдруг понял, что ежели и с ним приключится что-то дурное, если он умрёт, даже станет слаб или просто состарится, то этого чудного мальчика, его «племянника», непременно убьют. Непременно. И сейчас, когда он вдруг почувствовал своё бессилие, ему становилось больно от этого ощущения. Что ему было делать? Малены — их десяток родов, в родах, может быть, сто человек наберётся, и из тех ста семьдесят человек безземельных, то младшие сыновья, всякий из которых стоит в очереди, словно на лестнице. А первые, что имеют земли и доходы, так мечтают о большем и мечтают ещё и о титуле. Всякий из этих людей жаждет смерти юного графа, чтобы взойти на ступень выше. Перерезать их всех, да хоть половину… тяжко, но возможно: собрать отряд с пушками, брать замок за замком и резать всех, кто попадётся. Хлопотно, дорого. Сеньоры, те, что не Малены, и те за них горою будут; они, впрочем, и так за них, и бюргерам такой войны в графстве не нужно. Бюргеры и без того ноют, что эта вражда мешает городу. Ноют, да, но тут же от разбойника речного просят их освободить.

Нет, пару семеек перерезать всё-таки придётся. Самых ярых выбрать, зачинщиков и причастных. И истребить безжалостно и показательно. Хотелось бы побольше… Да разве герцог дозволит, чтобы его родню как косой косили? Нет, решить вопрос со злобными Маленами ему до самого возмужания графа, до его женитьбы, до первого его сына не удастся. Графа из Ланна нужно к себе забирать. Забрать у графини. Чтобы при нём был, при Рохе и Брюнхвальде. Нужно воспитать сильным человеком, пусть вместе с бароном растут, при ратных людях, надо их с детства рядом держать, чтобы одной семьёй были, одной силой. Чтобы с коней не слезали, чтобы учителя были из бывших сержантов… А как чуть подрастут — на войну обоих брать, прививать ремесло с самых юных лет. Вот только где ему жить? Волков трёт грудь под левой ключицей. И тут же понимает: замок. Замок нужно достраивать. Деньги на то где-то сыскать. Сволочи бюргеры туллингенские отобрали такую хорошую казну, её точно хватило бы дело завершить. Он опять вздыхает, поднимает бумагу и дочитывает письмо. А там уже совсем немного слов осталось. — А я за вас, любимый брат мой, господин мой, молюсь каждый день, вы единственный муж фамилии нашей, единственный муж в жизни моей, коего я чту и люблю и буду любить всегда и всем сердцем. На том прощаюсь, жду вашего письма, а лучше вас самого. Ваша сестрица графиня фон Мален'.

Ни единого дурного слова про баронессу сказано не было, Брунхильда, конечно, умнела с годами, но всё равно ума её было мало, чтобы научиться избегать дурных решений. Волков посидел немного, подумал над письмом… Ну, во всяком случае, если герцог вздумает что-то высказать ему на сей счёт, проявить своё недовольство по поводу того, что графиня сбежала к архиепископу, он просто покажет Оттону ему это письмо. На, мол, погляди, любезный сеньор, как твои родственники на баб и детей нападают. Чего же им не искать укрытия? И выбирать его не приходится, если речь идёт о жизни и смерти: Ланн так Ланн. В общем, его ждал не очень приятный разговор с его сеньором, но у него был хороший козырь — его славное дело в Винцлау. Уж за это герцог должен быть ему благодарен.

Генерал откладывает письмо «сестрицы» и берёт из пачки следующее, какое попадётся. Это от Хуго Фейлинга, оно было недлинным, Фейлинг писал, что пострадал при нападении, но жив, хотя сам писать и не может, писал, что ещё сильнее него пострадал Курт Фейлинг, но молодой человек тоже ещё жив, хотя доктор и волнуется о нём, и раны, что получил Курт, тяжелы, особенно та рана плоха, что от пули. «Обязательно к ним заеду. Нужно подержать этих храбрых и преданных людей». А потом Фейлинг стал сокрушаться, что графиня уехала от него и что она не ответила на два его письма. И вот тут генерал стал усмехаться про себя. «Глупец, думал, графиня будет сидеть при его постели, бинты ему менять. Нет, Брунхильда не из того теста замешана. Нет, братец, нет, попользовался красоткой, пора и честь знать, для неё ты — уже прошлое, — и тут даже какая-то неприязнь к Хуго появилась у него, видно, всё дело было в ревности. И он с удовольствием подумал: — Дурак дураком. Интересно, он знает, что она уже в Ланне? Не удивлюсь, если она уже завела себе какого-нибудь богатого купчишку из местных. Ну должен же кто-то оплачивать её бесконечные расходы».

Барон бросает письмо Фейлинга к письму банкира, в ту стопку, которая пойдёт в печь. Отвечать на него он не хочет, увидит раненого героя, возможно, уже завтра и поговорит обо всём без бумаги.

Потом он взял письмо, что прислала ему очаровательная дворцовая потаскушка Амалия Цельвиг. И это было естественное письмецо, что его не огорчало и не раздражало. Писала она с ошибками и кляксами, но во всём письме было столько забавного, столько сплетен из дворца герцога, что читал он его с удовольствием. Начиналось оно с нейтральной фразы «Господин барон, желаю вам здравия на многия лета, как и обещала, пишу вам новости, что происходят у нас во дворце Его Высочества…».

Писала Амалия, что с новым канцлером наступают в Вильбурге новые порядки. Что мажордом лакеев меняет, ибо прежние стали нерасторопны и новому канцлеру не по вкусу. Во многих комнатах меняют обивки, а большой бальной зале — паркет. Ещё писала, что герцог недавно в первый раз поссорился «сами знаете с кем» — Волков понимал, что речь идёт о юной и очаровательной фаворитке Его Высочества, — и первый раз за последнее время завтракал в одиночестве. Все о той размолвке только и говорят. Думают, не будет ли курфюрст искать нового друга сердца. А ещё взяли нового повара, так как предыдущий половину дворца отравил порченой рыбой, «говорят, что и сама герцогиня животом маялась», — тут он даже посмеялся, хоть и совсем немного. В общем, весёлая дева позабавила его дворцовыми новостями, и он был рад её письму. А ещё Амалия ни разу не упомянула про их славные ночи, и тут генерал опять был ей благодарен. Иначе супруга, и без этого очень бдительная, стала бы ещё и в этих письмах искать повод для ревности. Хотя она и без поводов ревновала. В общем, из письма, из мелких всяких подробностей, он сделал вывод, что пока у курфюрста всё хорошо. При плохих делах или близких войнах ремонт в доме не затевают. А ещё он понял, что распутница напомнила ему про себя: дескать, вы, дорогой барон, обещали мне за известия платить один золотой в месяц. Письмо я вам написала, теперь дело за вами…

Волков тогда звал горничную и просил нести ему бумагу и прибор для письма. И сразу ответил ей письмом коротким: мне всё понравилось, так и пишите дальше. И в то письмо вложил на половинке листа свой вексель, расписку, гласящую, что всякому Иероним Фолькоф фон Эшбахт, барон фон Рабенбург, возместит по этому векселю двадцать восемь талеров, если он предоставит Амалии Цельвиг один гульден. Лишний талер немного, кажется, но и немало для любого банкира. И он был уверен, что под его имя всякий меняла тут же выдаст Амалии заработанные ею деньги.

Дальше шло письмо от его старого знакомца, ещё недавно влиятельнейшего человека в герцогстве, бывшего канцлера Его Высочества Валентина фон Цуннига фон Фезенклевера. Младшего брата соседа Волкова, барона Фезенклевера.

«Канцлеры хоть и бывшие, всё равно канцлеры», — решил для себя генерал и стал читать письмо.

В письме Фезенклевер писал, что узнал об ужасном случае, что произошел с графом и графиней, и негодовал вместе со всеми честными людьми над этой подлостью. А ещё писал, что находится сейчас в своём поместье Цунниг, наводит порядок и обустраивает дом. Но ещё до сбора урожая поедет в Фезенклевер гостить к брату и будет рад встретиться с Волковым, а также оказать ему посильную помощь, если в том будет нужда.

Фезенклеверы среди сеньоров графства Мален безусловно имели вес и уважение, но, скорее всего, то был вес, что давал им пост канцлера при дворе его величества. Впрочем, Фезенклеверы были большой и сильной семьёй, пусть даже и утратившей своё положение.

Волков тут же взялся писать ему ответ. Писал, что рад письму и участию, что проявляет «канцлер», он так и именовал Фезенклевера в письме, также писал, что уже ждёт встречи, которой будет рад. А ещё он написал, что участие канцлера в урегулировании распри с Маленами пока не надобно, так как генерал с этим делом хочет разобраться сам.

И последнее письмо было от его маленского родственника Кёршнера. То были новые и незначительные подобности случившегося, радость, что оба Фейлинга живы, и негодование по поводу того, что городской магистрат тем вопиющим делом не озаботился и выяснить, отчего стража не приходила ему на помощь всю ночь, не желает.

После хороших писем, что принесли ему хоть чуть отдохновения, письмо Кёршнера снова опустило его в тёмную пучину злобы и раздражения. И злился он на родственника, хотя тот был вовсе не при чём и все его сетования и упрёки были абсолютно законны, хоть и направлялись не по адресу. Кёршнер жаловался на несправедливость, и генерал понимал, что с этой несправедливостью придётся разбираться ему. Видно, оттого и злился.

Глава 26

Он просидел с письмами довольно долго, вокруг него сновали дети, жена уже несколько раз приходила справиться, не нужно ли ему чего, но он лишь рассеянно качал головой: нет. И продолжал своё дело. Она лишь принесла ему графин разбавленного вина, когда заметила, что ему жарко. И вправду, дом его был мал, кухня была рядом со столовой, и если зимой это было плюсом дома, летом духота изнуряла проживающих в нём.

А потом раздался рёв. Ревел молодой барон, так как в прихожей услыхал голос ненавидимого им учителя Бернбахера.

— Отчего вы ревёте, как труба, зовущая к атаке? — поинтересовался барон у барона молодого. Он чуть морщился от этого крика, ведь старший сын не плакал, как положено ребёнку, он по-настоящему орал, орал так, что мокрые от слёз щёки его багровели.

— Пришёл старый дурак Олаф, — продолжал вопить Карл Георг, омерзительно растягивая гласные в словах, — он опять будет нас истязать! Я думал, что в честь вашего приезда он не придёт сегодня…

— Ну успокойтесь, успокойтесь, — на крик уже прибежала мамаша — конечно, её кровиночка рыдала, — и она гладила сына по голове и добавляла: — вам не пристало рыдать, вы после батюшки старший в роду, вы барон, будущий воин, воины не рыдают.

Этот крик ужасно раздражал генерала, ему очень хотелось встать и хотя бы накрутить крикуну уши, но он лишь глубоко вздохнул и пообещал сыну:

— Лучше вам заткнуться, господин барон, иначе я дам учителю талер, чтобы он высек вас, высек как следует, так, как секут нерадивых слуг!

Карл Георг рот прикрыл, но эмоции всё ещё бушевали в нём, и теперь он просто выл через зубы, поглядывая на отца с обидой. Но и тот глядел на сына неласково, посему юный барон не решался заорать снова.

А бывший сержант и корпорал, а ныне учитель при детях господина Олаф Бернбахер кланялся господину, справился о здравии, поздравил с удачным походом, о котором все в Эшбахте нынче только и говорят, получил от Волкова большой стакан разбавленного холодного вина и приступил к своим обязанностям, усадив двух сыновей Волкова в конец стола, от отца подальше. А едва дело пошло, как в гостиной появилась баронесса — теперь она была всячески готова была ему помогать, даже выступать вместо оруженосца, — и сказала:

— Супруг мой, доктор Брандт пожаловал, уже на дворе, с фон Готтом разговаривает, примете его?

Генерал ждал Ипполита ещё к обеду и, признаться, был удивлён, что тот пренебрёг его приглашением, и посему, собирая бумаги и письма, он ответил жене:

— Конечно.

Никто бы не узнал в молодом докторе юного монаха. Когда-то тонкая шея брата Ипполита торчала из грубой сутаны. А теперь он был одет в атласный синий дублет с красивым шитым воротом до подбородка, синие панталоны до колен и, на вкус Волкова, немного «кричащие», слишком уж красные чулки. Шапочка чёрного бархата с фазаньим пером, такие же перчатки, хороший кинжал на поясе — в общем, если бы не чулки, генерал счёл бы его костюм приличным. Впрочем, молодость любит излишнюю яркость.

«Сколько ему, двадцать два, двадцать три? Ну, не больше двадцати четырёх. Чего же от него хотеть? Для его лет одет со вкусом, уж не фон Готт, всегда в чёрном, и не фон Флюген, который вечно был одет как попугай, царствие ему небесное. И имя выбрал себе хорошее, Брандт, и не поймёшь сразу, из какого он сословия. Сразу видно — образованный человек: простой, а выглядит и держит себя как представитель хорошей семьи, как третий сын в роду, который выбрал себе не путь воина, а путь учёного человека, чиновника».

— Я ездил по больным, а приехал, так супруга мне говорит, что от вас человек был, — Ипполит рад видеть генерала, ведь как ни крути, а с ним его связывают многие лета. Они оба любят книги, на том и сдружились ещё с Рютте.

Слуги принесли для него стакан и блюдо с сырами, мёдом и резаными фруктами, Волков сам наливает ему вина, и доктор, взяв, поднимает стакан:

— За вас, господин барон.

— Да, за меня, — соглашается генерал и тоже берёт свой стакан.

Они выпили, и Ипполит пересел на самый краешек стула, чтобы быть поближе к генералу, начал разглядывать его, а сам при том говорит:

— Война ваша была удачна, насколько я слышал.

— Милостью божьей, свершилась, — отвечает генерал. — Сложилось всё не так хорошо, как хотелось бы, но главное я сделал, герцог должен быть доволен.

А доктор уже берёт его запястье, заглядывает в глаза.

— Похудели вы, и бледны, от солнца прячетесь?

— Да уж, прячусь, — невесело отвечает барон.

— Ран не было на сей раз?

— Ткнули раз под панцирь алебардой, — вспоминает генерал, — побаливает ещё, когда оборачиваюсь.

— Показывайте, — почти требует Ипполит. — Или пойдём в спальню?

Но генералу жарко, лень ему тащиться по лестницам вверх.

— Тут покажу, — он встаёт и задирает рубаху.

Жена подходит ближе, ей всё интересно; оба сына в конце стола, не слушая учителя, смотрят на отца: что там у него? А доктор разглядывает уже почти сошедший кровоподтёк и, аккуратно трогая его пальцами, говорит:

— Беспокоит?

— Уже нет, только когда поворачиваюсь назад.

— Ну и слава Богу, — говорит Ипполит.

— Батюшка бился с колунами! — заявляет молодой барон учителю.

— Ваш батюшка — редкий храбрец, — отвечает ему тот и подсовывает мальчику небольшую доску с воском и медный стилус, — держите; и вы будете таким же, когда начнёте учить воинское дело, а пока, барон, вы должны вычесть семнадцать из тридцати семи. Ну держите же… И смотрите, ваш младший брат вас опережает… Он уже считает.

А тем временем доктор Брандт и говорит барону:

— Но ваш вид мне всё равно не нравится… Говорите… Нога болит снова, или, может быть, плечо?

Волков глядит на жену, что стоит совсем недалеко и, конечно же, не стесняется слушать их разговор, и ему это не по душе.

— Душа моя, мне нужно поговорить с доктором.

— Так и говорите, что вам я? Я тоже хочу знать о здравии моего супруга. Отчего же мне нельзя о том знать? — заявляет баронесса и добавляет едва не с обидой: — Чай, не чужая я вам. Отчего вы меня гоните?

Но Волкову очень не хочется, чтобы кто-то лишний, даже жена, знал о его хвори, и он настаивает:

— Баронесса, прошу вас.

После этого она дёргает зло головой, как будто молодая кобылица взбрыкивает, и отходит. Но не уходит, а садится за стол невдалеке от детей. И лишь после этого барон тихо говорит Ипполиту:

— Опять колет под ключицей.

— И в руку отдаёт? — сразу догадывается тот.

Волков молча кивает: отдаёт. И начинает рассказывать:

— Приключился нехороший случай, очень я обозлился, а тут ещё жара стояла… Так прихватило, что в глазах потемнело. Боялся упасть на глазах у людей своих. Воздуху не хватало, всё перед глазами плавало… Как не упал тогда, сам не понимаю… И тогда начало под ключицею ныть и ещё отдавать в руку.

Он рассказывает, а по лицу доктора видит, что этот рассказ тому не нравится, очень не нравится. И тогда Ипполит берёт его левую руку, держит выше запястья, мнёт её и спрашивает:

— Боль от ключицы до локтя доходила?

— До пальца безымянного. Как в прошлый раз.

— Очень плохо это, — наконец выпуская руку, произносит Ипполит, — а в груди не болело? — он прикасается к левой части груди генерала. — Вот тут?

— Болело, — вспоминает тот, — но не сильно, вернее, и не боль то была, а тяжесть, жарко было, каждый вдох делал с усилием.

— На грудную жабу похоже очень, но у жабы в руку боль не отдаёт, — как бы вслух размышляет молодой доктор. — Будем тогда лечить вас, как в пришлый раз; я как раз наварил настоек, в прошлый раз помогали сердечные настойки… Я сейчас как раз лечу двоих таких больных, теперь вы третий… Лекарства у меня готовы. Сегодня же пришлю вам настойки пустырника, они хорошо сделаны, по десять капель три раза вдень, ещё настоявшейся воды сарацинской с боярышником, её по стакану два раза в день, ещё капли из шиповника, это тоже три раза в день, а ещё…

— Уж больно много всего, — замечает генерал. И вспоминает: — Да, капли для сна дай, спать не могу последнее время.

— Дам, есть у меня, — говорит Ипполит мимолётом и продолжает: — Ещё немного; есть у меня желтушник, вот как раз очень хорошее средство от болей в груди и болей в сердце. Его обязательно пить по полстакана хотя бы два раза в день, как проснулись и за час перед сном.

— Ты всё это запиши, я не запомню, — Волков кивает на письменный прибор и бумагу.

— Запишу, — обещает Ипполит и продолжает: — А ещё лежать я вам не советую, двигаться нужно. Нечего в духоте лежать. Ходить надо.

— Ходить? — недоумевает Волков.

— Нет-нет, вам, конечно, ездить верхом, — поправляется Ипполит. — Но не быстро и не по жаре. Вставайте утром, пока роса, и до реки и обратно. А ещё начинайте есть, похудели вы, я вижу.

Он при этом уже пишет что-то на бумаге. Макает перо в чернильницу быстро, а ни капли чернил на бумагу не падает; что тут говорить, из всех знакомцев Волкова он самый грамотный. Он и епископ Малена. Впрочем, чему тут удивляться, оба из монахов. А тут к ним и Гюнтер подошёл, и Ипполит стал объяснять слуге, что и когда давать господину и когда будить его на прогулки. Баронесса, хоть и сидела не рядом, но также старалась следить за общим разговором. И потом даже пересела поближе.

Да, всё, что касалось боли под ключицей, Волкова волновало, конечно, но было ещё одно дело, которое не давало ему покоя. Но сразу говорить о нём он не хотел, тем более что жена так и крутилась возле. И он начал издалека:

— Жена твоя как?

— Слава Богу, здорова, — отвечает Ипполит. — Она вся в хлопотах, я же по больным целыми днями, а она смотрит, как дом наш достраивают. Мастера изводит вопросами, — доктор смеётся. — Как возвращаюсь, так всё мне рассказывает, что и как плохо сделали.

Волков не перестаёт удивляться тому, какую жену себе выбрал этот человек. Известный на всю округу, несмотря на свою молодость, врач, а супруга его была неказиста. И она не была привлекательна той полнотой, какой бывают хороши не худые женщины, жена его была телом рыхла, летом обычно мучалась от жары. Лицом также далеко не красавица. Кажется, и капризна…

И ладно бы он взял её из богатой семьи… Нет, отец его жены был тележником, да, может, и не бедным, но и не тем отцом, что мог дать за дочерью приданого хоть пару тысяч монет или кусочек землицы какой-никакой. Нет. Генерал так и не мог понять, почему Ипполит, сам человек довольно красивый, выбрал такую жену. Он бы на такую не покусился. Разве что если бы другие жёны вдруг стали для него недоступны. Разве что так.

«Ну, любовь зла, пусть живёт, раз выбрал…».

— Так дом ещё не достроили? — уточняет Волков. Перед отъездом он проезжал мимо той стройки, и казалось ему, что дело завершено.

— Достроили, достроили, — кивает доктор. — Но я просил пол переделать в большой комнате, жене не понравился, говорила, что доски кривые, — он смеётся, — упасть боялась. Так я на той неделе уже ездил мебель заказывал.

Волков знал, что на дом Ипполит тоже занимал немного денег, и поэтому уточнил:

— Опять в долг брал?

— Опять, но те долги мне по силам, по силам, — уверенно отвечает доктор Брандт. — Уж больно хочется побыстрее в дом переехать.

— Карету с лошадьми в долг брал — расплатился?

— Расплатился давно уже. Она уже и окупилась, я же на ней в город езжу, — отвечает Ипполит. — К пациентам.

Тут генерал вспомнил, что врачеватели из Малена собирались на совет и звали туда доктора Брандта, говорят, что при том посмеивались. Опрашивали его. И с удовольствием узнав, что у него нет диплома, и что он не знает, как лечить, к примеру, разлитие чёрной желчи в организме, и что он вылечивает людей на монашеский манер, то есть простонародными способами и травами заявили, что принять его в цех городских докторов не могут, но учитывая его немалый опыт и то, что своё обучение он проходил в известном монастыре, и что Ипполит является доктором такого влиятельного человека, как господин Эшбахт, предложили ему пойти к кому-то из местных эскулапов в ученики или стать простым хирургом, но в любом случае заплатить маленскому цеху целителей взнос в шесть сотен талеров единовременно и потом ещё платить ежегодные членские взносы. В противном случае цех запрещал ему открывать практику в городе. Впрочем, запретить ему лечить людей по вызовам местные эскулапы не решались. Одно дело не давать разрешение для приёма больных в городе, и совсем другое дело — если Ипполита вызывало к себе семейство Кёршнеров или ещё какая-нибудь фамилия городских нобилей. В общем, несмотря на холодную встречу местных врачей, рекомендации генерала дали хорошие связи Ипполиту, он явно не бедствовал, но тем не менее…

— Больше в долг не бери, — почти строго говорит генерал. — Это не шутки, эти сволочи городские рады дать денег, но непременно разорят, если с долгом не управишься. Имей в виду, отнимут всё, и я тут не помогу.

— Хорошо, — соглашается Ипполит, — скажу жене, что всё дорогое теперь будем покупать, как управимся с главным долгом. А то у неё столько желаний, она уже в город хочет ехать посуду смотреть. И непременно серебряную. Шторы ещё хочет, скатерти…

— Запрети. Рано вам с серебра есть, — опять строго говорит генерал. — Не дозволяй женщине себя разорить.

— Хорошо, — повторяет молодой врач.

Глава 27

И тогда генерал наконец и перешёл к тому разговору, о котором думал, ещё уезжая из Швацца:

— Дочь принцессы Оливии больна.

Ипполит внимательно слушает его, и по его глазам генерал видит, что лекарь, кажется, немного недоумевает: и что же дальше станет говорить его покровитель и пациент. И Волков продолжает:

— Болеет давно. И врачи Винцлау не знают, что с нею, она худа и плохо ест, я понял, что тело её часто отвергает всякую еду.

Генерал, рассказывая это, думал, что врачеватель хоть спросит что-то, но тот как воды в рот набрал. И генералу стало ясно, что дело, которое он задумал, окажется непростым. И решил уже действовать, не ходя вокруг да около, а прямо, по-солдатски:

— Я хочу, чтобы ты съездил в Швацц, посмотрел ту деву.

— Что? — кажется, это предложение было для Ипполита неожиданным. — В Швацц? — неожиданным и… неприятным. — Там, в Швацце, и получше меня врачеватели имеются, — разумно предположил молодой лекарь, — чего же мне к принцессе лезть?

Но всё дело было в том, что Волкову казалось, что он уехал и бросил принцессу Оливию в одиночестве. Да, он надавал ей советов, которые она, скорее всего, не смогла бы воплотить в жизнь, и укатил разбираться со своими делами. По сути, бросил в непростой ситуации женщину, которой нужна была поддержка и, возможно, защита. И ладно бы то была какая-то чужая бабёнка, что же ему, всякую несчастную жену защищать? Пусть герцог Ребенрее о ней заботится, она его скорая родственница. Но всё дело было в том, что эта женщина пришлась ему по душе. Она вдруг вызвала тогда в нём любовную жажду, острую тягу к женщине, которую он давно не испытывал к Бригитт, и тем более к жене. Видно, те воспоминания о принцессе всё и определили. Ему нужно было хоть как-то позаботиться об Оливии. Писать письма? Нет, нет, то удел поэтов и юношей, он же всю дорогу, с первого дня, что покинул её, думал о том, как ей помочь. И пока ничего иного придумать не мог. Да, Волков понимал, что не обязательно его юный врач, этот бывший монах, сможет помочь благородной болезной деве, но уже то, что он посылал принцессе своего лекаря, дало бы той понять, что он о ней помнит, получше всякого письма; в общем, молодой лекарь Брандт, которого все в округе незаслуженно называли «доктором», ещё не подозревал, что поездка его — дело уже предрешённое, поэтому он всё ещё пытался отговориться:

— Да и как мне ехать? Тут у меня свои больные, да и вы тоже, господин барон. Вы в здравии нехорошем, я хотел бы вас наблюдать.

— Ничего, ты мне лекарств оставишь, буду их пить, на прогулки ездить…

— Вам ещё ярость свою научиться бы гасить, это ярость ваша вам сердце надрывает; от дел отдохнуть, есть хорошую еду, — вспоминает Ипполит.

— Всё так и будет, — твёрдо говорит генерал. — Я и другие твои подопечные тебя дождёмся, дождёмся, не волнуйся за нас. Карета у тебя новая, лошади хорошие, зря, что ли покупал, тебе до Швацца меньше недели ехать; одиннадцать дней на дорогу, у принцессы пару дней, через две недели будешь в Эшбахте. Зато страну посмотришь, а там есть что посмотреть. Мало того, тебя маркграфиня Винцлау лично принимать будет… Да, разве только за этим не стоит ехать?

— Да вдруг не вылечу я деву ту вашу⁈ — сомневается Ипполит. — Ехать столько, чтобы там дураком стоять да руками разводить, дескать, простите, не ведаю, что тут у вас за хворь. Потом кланяться да обратно катить неделю… Уж больно неинтересное дело, а маркграфиня ещё за глупость прикажет из дворца взашей гнать… Ещё и позор будет мне.

— Не будет никакого позора, — уверяет лекаря генерал. — Ты же поедешь с моим письмом, скажешь, что я послал, посмотришь деву и там уже решишь, сможешь ли её вылечить или нет… А уж если сможешь хоть чуточку облегчить её хворь… — тут генерал делает жест рукой. — Уж не волнуйся, тебя вознаградят по-королевски.

Теперь Ипполит вздыхает, он, судя по всему, уже понимает, что от поездки к благородной деве ему не отвертеться.

— Так в чём хворь-то её? Что с нею, вы её видели?

— Видел, видел, — отвечает Волков, он чувствует, что Ипполит поддаётся его уговорам, — она бледна, ест плохо; когда говорит, так делает остановки, чтобы дух перевести… С кровати встаёт ненадолго, иной раз еду отторгает. Болеет, кажется, уже давно, ещё при живом маркграфе, отце её, уже хворала, — и тут генерал бросает ему последний свой довод, довод увесистый: — Жену с собой возьми, вместе прокатитесь. Швацц — роскошный город, там столько всяких диковин для женщин есть. А я вам на дорогу и диковины ещё и пятьдесят монет дам. А ещё, если боишься дороги, пару надёжных людей. Их тоже оплачу.

И вот про жену… это Волков удачно вспомнил. Женщины необыкновенно любопытны, особенно молодые, интересно им, как другие женщины в других местах живут, одеваются и выглядят. Что можно в других местах себе купить? Причём именно такое купить, чего у других женщин в их земле нет. А ещё генерал знал, что его жене просто выбраться из Эшбахта в Мален — и то радость, так опостылела ей деревня, а Вильбург так просто подарок. Она каждый раз просит его взять её в столицу. Очень ей дворец родственника нравится. И балы, и обеды. И то дочь графа, а тут дочь тележных дел мастера. Она-то во дворцах никогда не бывала и вряд ли когда увидит Винцлау. А то, что Ипполит любит свою жену и хочет её баловать, в том у генерала сомнений не было. Дом ей отличный отстроил, карету завёл, к тестю ездить. И тут лекарь, немного поразмыслив, говорит, всё ещё сомневаясь:

— Да, может, меня к ней и не пустят ещё.

А вот это… вот это был правильный вопрос, о котором генерал сам и не подумал сразу.

«А ведь и вправду могут не пустить. Узнают, что от него, что из Ребенрее приехал, и завернут от ворот».

И тогда барон задумался на некоторое время — и, кажется, все в столовой зале затихли, даже старший сын, и тот прекратил ругаться с учителем и ныть от непосильной тяжести наук — а потом и говорит молодому врачевателю:

— Я тебе два письма напишу, одно к самой маркграфине Оливии, второе — её обер-егермейстеру господину Гуаско ди Сальвези. Он славный человек, сначала пойдёшь к нему, а уж он точно поможет тебе увидеться с принцессой. А уже ей ты отдашь второе письмо.

— Ох, как всё это сложно, — было видно, что молодой человек немного волнуется. Это было понятно. Двор Винцлау, важные сановники, принцессы…

— Успокойся, — твёрдо произнёс Волков. — Там тебя хорошо примут. И даже если ты ничем не сможешь помочь благородной деве, Господь учтёт твои усилия. Да и я буду помнить. Кстати, письма мне не пиши, их на почте прочтут или перепишут, а у принцессы письмо возьми, мне привезёшь… — он несколько секунд думает и добавляет: — Ежели она, конечно, соизволит мне писать.

— Ой, как всё сложно, как сложно, я уж и отвык от таких сложностей… — причитает Ипполит и встаёт. — Ох и озадачили вы меня, господин. Пойду жене расскажу.

— Иди-иди, — кивает ему генерал. — Только не тяни; сегодня, ну ещё и завтра закончи дела со своими больными, а уже послезавтра в ночь выезжай в Амбары, чтобы с первыми лучами солнца переправиться на тот берег. Чтобы до следующей ночи подъехать к перевалу. Будете с женой ехать, полюбуетесь горами, может, в Эдденбург заедете на обратном пути. Необыкновенно красивый и чистый город, стоит среди гор, и вина там просто прекрасные. Уверен, твоей жене понравится Швацц, там женщины так красиво одеваются.

Ипполит ушёл, едва кивнув барону на прощание, он был уже в мыслях про Швацц, дорогу, перевалы и красивые женские одежды. Это было видно по его лицу, а вот по лицу баронессы было видно, что ко всей этой затее мужа она относится с большим сомнением.

— Ну и к чему это всё? — вопрошала она с видимым презрением к его затее, когда Волков снова взялся за перо. — Неужто ваш лекарь лучше лекарей Винцлау будет?

«Ваш лекарь». Это супруга как будто подчеркнула. Словно Ипполит не лечил её — да он её видел всю, когда лечил ей кровотечение после родов, — как будто не лечил её детей, которых она любила. От этого барона уже передёрнуло, как от чего-то протухшего. И он скривился. А жена, не придавая значения гримасам мужа, продолжала:

— Или вы думаете, что маркграфиня вас за лекаря присланного привечать станет, запомнит вас? Ко двору позовёт? Да она про вас уже и забыла, верно.

Дура баба, и язык у неё дурной, злой неимоверно. Но вот как она так умела всякий раз задеть мужа за живое? Это точно был её дар. Жена словно видела в нём его собственные сомнения, которые он сам от себя скрывал или гнал их прочь, видела их и озвучивала в такой едкой форме, что его тут же начинала брать злость.

«И как тут не яриться? Как здесь здоровье своё беречь? А ведь ответишь дуре, как она того заслуживает, так опять будет рукава слезами мочить, выть и орать, что я её не люблю, а она хорошая и любящая жена».

И тогда генерал, подавляя в себе злость, спрашивает:

— Баронесса, что вам угодно?

— Да ничего мне не угодно, — всё с тем же раздражающим его ленивым презрением отвечает супруга. — Просто вы всё куда-то лезете, куда вам не нужно. Чего вы опять задумали? Что вам далось это Винцлау? Приехали и рады будьте. Живите спокойно, не нужны там никому эти ваши лекари, без вас обойдётся, авось.

«Эти ваши лекари…».

Эта фраза его особенно раздражала.

Ему так захотелось рявкнуть на неё. Прокричать, чтобы замолчала, заткнулась… И он едва сдержался от того. Хорошее настроение, что было у него после обеда с товарищами, окончательно пропало.

«Утром только приехал, дело до ужина ещё не дошло, а она уже успела и порыдать, и гадостей мне высказать. Ну что это за дурная жена такая, и дня не прошло с приезда, как опостылела!».

Но тут генерал подумал, что ещё немного общения с женой, и ему уже сейчас понадобятся всякие капли и настойки от Ипполита, ибо у него вот-вот может начать колоть под ключицей; и посему он нашёл в себе силы, чтобы ничего ей не ответить, а снова приняться за письмо. Эти два письма для Ипполита нужно было написать ему непременно сегодня, потому что ещё до рассвета он собирался ехать в Мален. Одно письмо он написал обер-егермейстеру Виторио Гуаско ди Сальвези. Письмо писалось в тоне сугубо дружеском, в том письме Волков вспомнил про лучшие конюшни и псарни, что он когда-либо видел, а потом просил у Гуаско содействия, чтобы тот помог, в случае чинимых недругами препон, его учёному человеку добраться до маркграфини. Второе же письмо по тону было совсем иным, тут в словах был весь должный политес соблюдён, и намёка на какие-то фривольности в нём не было. В нём генерал уверял маркграфиню, что Ипполит Брандт, хоть и не имеет диплома врача, хоть и молод необыкновенно, но прошёл с ним все его войны и от многих хворей многих людей излечил или же хвори те заметно облегчил, что знания свои с младых ногтей получал молодой лекарь при славном монастыре, при славных своими умениями монахах. И что он, Волков, надеется, что лекарь Брандт хоть на толику, но страданья благородной девы поуменьшит. Также в своём письме, в самом конце, он спрашивал у маркграфини, надобны ли ей при дворе честные люди, которым она сможет доверять. И если надобны, то пусть она о том скажет Брандту, он по приезду барону всё передаст.

После генерал велел принести себе шкатулку с деньгами, подумал и отсчитал нужную сумму.

Уже дело шло к ужину, а он только закончил с письмами. От чернил пальцы грязны, как у школяра. Но и это было ещё не всё; пока слуги начали накрывать стол к ужину, он звал к себе Кляйбера. И как тот явился, сказал ему:

— Лекаря нашего я посылаю в Швацц. Езжай с ним. Ты дорогу уже знаешь, так что быстро поедете.

— Опять⁈ — едва не возмутился бывший кавалерист.

— Пятнадцать талеров и найди с собой второго, найди человека хорошего, ему обещай десять. За две недели деньги неплохие.

— Деньги-то неплохие, — соглашался Кляйбер, — так я жену даже и не рассмотрел, как приехал. Детей опять же…

— Так рассматривай жену, у тебя ночь впереди, потом ещё день и половина ночи, а уже послезавтра на заре будь на переправе с Брандтом. Кстати, он с женой будет, относись к ним с уважением, — Волков протянул письма и кошель, — здесь и твои, и его деньги. Доброй дороги вам.

Глава 28

Он в прошлую ночь, как обычно, мало спал, а потом весь день пил вино за обедом с офицерами, и после, пока разбирался с письмами, от жары пил, хоть и разбавленное, и за ужином ещё выпил; и едва поужинал, почувствовал такое приятное, редкое для него ощущение наплывающего сна. Волков даже зевнул пару раз. И немудрено, день у него выдался такой насыщенный на встречи и разговоры всякие. Ему бы сразу пойти и лечь, и поспать с удовольствием, не замечая жары, что набрал дом за горячий летний день. Но отец должен держать своё слово перед сыновьями, ежели желает прививать им честь с детства. Мужчина сказал — мужчина сделал. А не объяснять своим детям: простите, чада мои, но папаша ваш утомился и выпил лишнего, а потому он идёт спать, а рассказ про колдунов, про замки, про принцесс и подвиги… это как-нибудь в следующий раз. Тем более что сыновья ждали его рассказа весь день, особенно Хайнц. В общем, отец сел рассказывать сыновьям свою историю, и так хороша, так красочна она была, что молодой барон в один напряжённый момент вскочил и вскричал:

«Я сейчас!».

И убежал в детскую; и тут же вернулся оттуда с деревянным мечом и стал «помогать» отцу рубить воображаемую стражу колдунов, считая себя, кажется, храбрым оруженосцем барона.

Конечно же, и баронесса слушала рассказ мужа, слушала не менее внимательно, чем сыновья, да и монахиня присела невдалеке, а дальше, как рассказ дошёл до того места, когда Волков с маркграфиней, оруженосцами и последним из кавалеристов заперлись в башне, так и Мария вышла с кухни и стала за креслом господина, а после и другие слуги: сенные девки, и горничные, и скотник, и конюх были в столовой, и Волков никого не гнал, хотя от собравшихся людей стало в помещении душно. Но он, попивая уже согревшееся вино, рассказал историю до конца. До самого того места, как к замку подошёл отряд капитана Неймана. Когда он закончил, на улицы уже спускался вечер. Волков хотел спать, но оба сына его лезли к отцу обниматься, а среднего мать Амалия так вообще едва смогла от него оторвать, чтобы вести его мыться перед сном. Мальчишка цеплялся за отца и просил рассказать другие страшные и интересные истории. И не хотел уходить, пока Волков не пообещал ему рассказать что-нибудь при случае.

Вот так он и провёл один день после приезда, можно считать, что отдохнул от дороги.

* * *

И спал он в эту ночь отлично, но недолго, так как ещё за час до рассвета в спальню постучался Гюнтер и сообщил, что пора вставать, так как пришёл ротмистр Рудеман с людьми; также Гюнтер спросил, пора ли поднимать слуг готовить завтрак или завтракать господин собирается вчерашним холодным, и пора ли запрягать лошадей. А ещё слуга сказал, что принёс чистую одежду.

— Вы. что же, едете куда-то? — сонно вопрошала баронесса.

— Да, еду, — отвечал ей генерал, вставая с постели и зажигая свечу.

После он впустил Гюнтера, который принёс таз, в нём был кувшин с водою, а через локоть слуги висела чистая одежда господина.

— С солдатами? — не отстаёт от него супруга. В голосе жены слышится всё тот же бесконечный её упрёк в форме бабьего нытья.

— Я еду в Мален, это для охраны.

— Опять войну затеваете, — бубнит она, — всё не успокоитесь, всё воюете и воюете, всех вокруг войнами своими уже извели, и сами извелись, а всё никак не остановитесь.

Волков уже не может слышать её, он делает знак слуге и произносит:

— Забирай всё, пошли вниз.

— А хороший муж остался бы при жене, — баронесса уже окончательно проснулась, и в её голосе слышится раздражение, — остался бы при детях, а вы всё убегаете из дома. Словно дом для вас тюрьма.

Волков остановился в дверях, спрашивает устало:

— Сколько лет вы повторяете это? Не надоело вам? Может, довольно уже глупость эту говорить? — И, не ожидая от неё ответа, выходит.

— А вам уже довольно бегать от жены! — кричит она ему вслед, и барон слышит, как жена вскакивает с постели.

Он умывается, а Гюнтер готовит ему лечебное питьё, которое вчера вечером мальчишка-посыльный принёс от доктора Брандта. Тут несколько фляг и бутылочек.

— Ишь, сколько всего, — замечает генерал.

— Надобно употребить, раз доктор велел, — назидательно замечает Гюнтер, подавая ему первый стакан, — потом ещё капли желтушника размешаю после еды.

— Надобно, надобно, — соглашается Волков, беря стакан и выпивая настой шиповника. Он собирается лечиться как следует. Во-первых, генерал до сих пор помнил то ощущение, что испытал он в Цирльской долине, когда ему стало так душно, так сдавило грудь, что он не мог вздохнуть без темноты в глазах. И барон очень не хотел, чтобы этакое повторилось. А во-вторых, уж очень не хотел он умереть, не достроив замок для молодого графа, не вырастив его до той поры, пока он сам сможет за себя постоять. Посему, едва закончив с умыванием, генерал безропотно принимал от слуги стаканы с лечебными зельями, которые надобно принять до еды.

А тут и Мария уже встала, конюх уже выводил лошадей во двор, горничные несли на стол остатки вчерашних обедов и ужинов. В общем, как и положено всякому деревенскому дому, жилище барона оживало, хоть рассвет даже не начинал загораться. Вышла и ещё помятая со сна баронесса. Хоть и была она всё ещё не в духе, но к мужу стала проявлять внимание, руководила девками, что подавали ему на стол завтрак.

И ещё до рассвета Волков дом покинул, прихватив с собой одну ценную вещицу. Одну из двух, что у него были.

* * *

Фон Готту, как и обещал, дал отдых, Кляйбер же собирался снова в Швацц, поэтому за оруженосцев были ему два старых сержанта и Гюнтер. И слугу он допустил к себе в карету, а как сели, так и сказал ему:

— Ты помощника себе найди.

— Да, — согласился слуга. — Я и сам справлюсь, но лучше, чтобы был какой. Сколько предлагать жалования?

— Шесть талеров, — отвечал ему генерал.

— О, шесть талеров, — удивился Гюнтер.

И, понимая это его удивление, Волков и говорит ему:

— Ты отныне будешь получать двенадцать.

Это слуге понравилось. Он изумлённо взглянул на господина:

— Двенадцать?

— Да, — коротко ответил генерал. — Ты заслуживаешь этой платы. А помощника найди молодого, вида чтобы был благообразного и чтобы был неглуп, расторопен, пусть будет грамотен.

— За шесть талеров, думаю, желающих будет предостаточно, — он чуть подумал и добавил: — Спасибо вам за вашу доброту, господин.

Да, за доброту, да. Господа к расторопным и преданным слугам своим просто обязаны быть добры, особенно в неспокойные времена, когда враги тех господ не останавливаются ни перед чем и на всякое способны. И в эти времена господа обязаны быть добры, особенно к тем слугам, что смешивают господам разные капли перед завтраком.

* * *

Ехали они быстро, особенно ту часть утра, когда дорога была ещё не сильно забита телегами, идущими в Эшбахт и обратно; за то время успели пройти большую часть пути, и в Мален въехали, когда ещё не во всех храмах закончились утренние службы. Над городом ещё стоял колокольный звон. Утро, солнце уже поднялось, но жара ещё не настала. Колокольный звон, знакомый город, в котором у него есть друзья. Казалось бы, хорошо должно быть барону в Малене. Радоваться ему должен. Но… нет, нехорошо. Правильно жена говорила, ехал сюда, как на войну. Вот только не он её затевал. Не он, а родственнички его собственной, Богом данной жены. И ехал генерал сюда решать те же задачи, что решал он на всякой своей войне. Разведка, оборона, концентрация сил, ответ на удар. Всё как на войне, всё как на войне. За пропущенным ударом последует новый. И следующий, и ещё удар… И так пока не обессилеешь и не свалишься от бесконечного избиения. И с чего же ему любить Мален? С чего радоваться этому неприветливому, огороженному старой городской стеной поселению?

Часть этого города Волкову откровенна враждебна или враждебность свою скрывает. Прячут её за улыбками и даже ведут с ним дела, но втайне ждут, когда он упадёт, чтобы дела свои вести на реке, чтобы без его разрешения строить свои склады в Амбарах, чтобы брать у горцев уголь и лес без его наценок, без его услуг грузить свои товары на баржи. В общем, людишки в Малене ещё те…

Он из окна разглядывает знакомые улицы, прохожих на них и думает о том, что они не так хорошо одеты, как горожане Швацца, а сами улицы не так чисты и дома не так опрятны, как улицы небольшого Эдденбурга. А ещё тут в своих особняках проживают Малены. Разные ветви этой проклятой семейки. И часть горожан, как и бо́льшая часть земельных сеньоров графства, всё ещё на их стороне.

Две партии, Малены и Эшбахты, словно поделили город, у каждой есть свои люди в магистрате, каждая мечтает поставить своего человека в бургомистры или в консулы. Правда, бо́льшая часть городских нобилей в открытую ни к кому не примыкает, они просто наблюдают и при случае ссужают деньгами и Эшбахта, и всё немалое семейство Маленов. И ждут, когда вражда в городе прекратится. А может, и не ждут, просто живут, ни о чём наперёд не думая. И ещё горожане думали, что какой-то нахрапистый солдафон, недавно в графстве заявивший о себе, долго не продержится против целой фамилии. Да ещё какой фамилии! Один против многих? Нет, невозможно. Но Эшбахт удивлял горожан на протяжении уже многих лет, уверенно отвечал ударом на удар, иной раз тесня старый род. А ещё он нашёл себе в городе могущественных союзников, таких как богатейший в городе человек, купец и промышленник Кёршнер, чей дед и отец, воняя мочевиной, вышли из самых низов, начиная торговлю кожами, потом освоились, основали цех дубильщиков, стали получать большие заказы от герба Ребенрее и разбогатели. А вторым непоколебимым столпом новоявленного тогда ещё барона стал непререкаемый в городе авторитет, человек безукоризненный, как на него ни взгляни, отец Бартоломей, епископ маленский, старый знакомец Эшбахта. И видя, как, опираясь на своих друзей, крепко встал в графстве Эшбахт, многие, что имели к Маленам претензии, или те, что имели выгоды в Эшбахте, — особенно этих было много — стали выбирать партию Волкова, уже не боясь ярости Маленов. Но нет, Малены не сдались после этого, не сдались даже после того, как наследником знаменитого титула стал племянник Эшбахта. Они продолжали бороться. Может, поэтому генерал ехал по городу и не видел в нём яркого солнечного утра. А видел узкие переулки, обшарпанные стены, неприветливых людей. Нет, так и не смог он полюбить этот город. Да и как его любить, если теперь он ехал сюда под хорошей охраной, словно на войну. А ещё перед въездом в город он остановился, чтобы приготовиться. И всё никак не мог решить, что ему надеть под платье — небольшую, но очень крепкую кирасу, которая и прямой удар копья может отразить, или тонкую, очень хорошей работы кольчугу. Кираса была крепка, но прикрывала лишь грудь и живот, а вот кольчуга была легче, но опускалась до бёдер, прикрывая даже пах и достоинство. В итоге выбрал кольчугу. Староват он уже становился, не хотелось ему целое утро, а то и день париться в кирасе.

* * *

Вот родственника, Кёршнера, он уважал всё больше, и не только за то, что он давал генералу деньги почти без процентов, и не за то, что дом купца, по сути, стал резиденцией Эшбахта в Малене, а за то, что, несмотря на свою тучность и кажущуюся леность, был он неглуп и быстр в решениях. Уже на подъезде ко дворцу генерал заметил строительные леса вокруг дома. Кёршнер поднимал и укреплял забор, и так не хлипкий. А подъехав ближе, генерал разглядел по верху забора пики, набитые недавно, и окна дома, выходящие на улицу, тоже переделывали.

«Молодец Дитмар, видно, ночной штурм его настроил на серьёзный лад. Домишко укрепляется».

И Волков не ошибся; уже въехав во двор, он увидал новые ворота, что лежали тут же. Ворота были, может, и не так красивы, как прежние, но они были окованы железной полосой.

«Готов поспорить, он ещё и оружия прикупил!», — усмехался генерал, выходя из кареты.

И едва он вышел, как к нему уже чуть не бегом спешила хозяйка дома, госпожа Клара, а за нею милый ангел, девочка, которую Волков считал своею внучкой, дочь его покойной племянницы Урсула Вильгельмина. И обе они были по-настоящему рады генералу. И тот расцеловал их обеих, как родственниц.

Глава 28–42

Из мужчин дома был лишь старший сын из семейства Кёршнеров, Карл, он-то и встречал генерала после хозяйки. После ночного нападения на дворец глава фамилии хотел, чтобы дом без мужчин не оставался. Посему Карл Кёршнер, давно живущий за городом в селе Эрбмюле, там, где и были размещены производства и склады семейства, теперь переселился сюда. Но Карл ничего рассказать о нападении не мог, так как сам тогда в родовом дворце не был, ну а Клара Кёршнер… Она говорила много, так притом горячо, как будто проживала историю заново, но вот понимала о том мало и на все конкретные вопросы, такие как: а сколько было бригандов, были ли они в доспехе, были у них аркебузы, пистолеты или мушкеты, и кто из них отдавал приказы — на всё это женщина ответов не знала, даже на вопрос: а были ли раненые или убитые среди ваших людей?

— Среди наших людей? — с некоторой растерянностью переспросила хозяйка дома. — Уж и не помню… Кажется, нет.

В общем, ничего толком у них не вызнав, Волков поцеловал Урсулу, пообещал ей скоро вернуться и поехал в дом Фейлингов, где ему опять были рады. Даже лакей, облачённый в стёганку и имевший тесак на поясе, из-за ворот разглядев его герб на карете и суровую охрану, обернулся к вооружённым людям, что стояли у входа в дом, и закричал радостно:

— Эшбахт приехал!

И тут его, оказывается, ждали. Дом Фейлингов был похож на осаждённую крепость, столько везде было оружия. Альфред Фейлинг, один из младших братьев Хуго, сам под одеждой носил кольчугу и был при мече. Альфред, то было заметно, тоже был воодушевлён появлением Волкова, и барон даже подумал, что так обычно радуются осаждённые, когда наконец получают пополнение и припасы. А Альфред сообщил барону, что глава дома всё ещё болеет, хоть раны уже почти затянулись, и с постели без нужды не встаёт. И повёл его к Хуго.

Люди Фейлингов, увидав барона и сопровождающих его ротмистра и одного сержанта, как по команде, вставали и принимали важные и угрожающие позы.

Он же едва сдерживался, чтобы в открытую не посмеяться над их бравым видом; особенно важны и грозны были четыре человека, что сидели перед самой спальней Хуго Чёрного.

«Господи, какие же олухи все эти „храбрецы“, что напялили на себя доспех и взяли в руки железо. Каменщики и плотники, кажется. К чему вообще здесь такая охрана? Нападение было едва ли не месяц назад, наёмные бриганды уехали из города на следующий день на рассвете, как только открылись ворота. От кого же вы, болваны, тут друг друга охраняете? Думаете, что на вас нападёт кто-то из оставшихся в городе Маленов?».

Впрочем, ничего такого вслух он говорить не стал, а наоборот, увидав Хуго, взял его за руку и стал благодарить его от всей души:

— Друг мой, вы даже и не знаете, какую услугу мне оказали доблестью своею.

А Фейлинг как вцепился в его руку и, крепко держа, отвечал ему со скромностью:

— Так что же, господин барон… Всякий бы… — было видно, что Хуго тронут визитом генерала, и его голос дрожал. — Не я один, не я один…

Тут были и другие члены семьи Фейлингов, в том числе и женщины. И, конечно, похвала прославленного военного была для Хуго очень ценна.

— Нет-нет, вы, именно вы — истинный герой, истинный рыцарь, — настаивал Волков и потом уже перешёл к делу: — Друг мой, есть ли у вас силы, чтобы рассказать, как было дело? Не хочу знать об этом со слов людей, которые в деле не были.

— Силы? — переспросил Фейлинг. — Есть, есть силы, я вам расскажу, но то было совсем быстро… Там особо и рассказывать нечего.

И он вспомнил, как его карета ехала по улице Арсенальной — генерал хорошо знал эту довольно узкую улицу, — вдруг закричал его кучер, карета встала, кучера, оказывается, ударили мечом, и он упал, также стали бить людей, что были на запятках кареты, и когда дверь кареты попытались открыть, то Курт Фейлинг того сделать не дал, а того, кто пытался отворить дверцу кареты, он несколько раз ударил по руке кинжалом. И тогда в другом окне кареты появилось лицо бандита, и графиня закричала, а потом уже появился и пистолет, и тот пистолет Хуго Чёрный успел схватить за ствол, и выстрел пришёлся выше графа, и тут же был ещё один выстрел, но и он ударил мимо, пробил крышу кареты, так как и его удалось отвести, на сей раз Курту, и тогда в окно кареты стали бить мечами, но так как в карете висел непроглядный пороховой дым, нападавшие не могли ничего в ней разглядеть, кололи во всё что попало, но тут уже графиня сбросила молодого графа на пол и упала сама на него, а Хуго и Курт стали отбиваться осмысленно, и Курту удалось ранить в лицо и шею ещё одного нападающего, что пытался заглянуть в карету, и тогда негодяи ушли. И вовремя, потому что к тому времени Курт уже был весь иссечён и истекал кровью, а ещё ему обожгло лицо выстрелом. Да и Хуго уже был плох, после того как получил два рубящих удара по руке, а после ему ещё прокололи грудь и плечо.

Тут барон понял, что ни лиц, ни тем более имен при таком раскладе Хуго вспомнить не сможет. И снова начал его хвалить и восхищаться, чем доставил главе дома Фейлингов видимое удовольствие, а заодно и смущение. Тут Волков уже пожелал ему скорейшего выздоровления, хотел было прощаться с ним и сказал, что также желает поговорить и с господином Куртом. Но Хуго его остановил:

— Господин барон, скажите, а как поживает граф, всё ли с ним теперь хорошо? А то графиня мне не пишет совсем.

— Ни единого письма не написала? — не поверил барон.

— Ни единого, — отвечал Фейлинг. — Видно, ещё не отошла от ужасов.

«Не написать ни единого письма своему спасителю… Это в духе Брунхильды! — Волкову тут даже стыдно стало за сестрицу. Ему-то она писала. И то письмо было на удивление ласковым. И тут же он подумал, что писала она ему лишь потому, что нуждается в нём, в его защите; случись что, надобность в нём отпадёт… — Она и мне писать не будет».

— Вы правильно то заметили, друг мой, — говорит барон Хуго. — Графиня не отошла от ужаса, всё ещё боится за сына, даже мне написала всего одно письмецо, перед тем как отъехать в Ланн.

— В Ланн? — удивился Фейлинг.

Генерал вздохнул:

— Племянница моя, Агнес, была у архиепископа и поведала ему о злодеянии, что произошло здесь, в Малене, с графом и графиней; и Его Высокопреосвященство сразу проникся несчастьем графини и писал ей, что ждёт её с сыном в Ланне, где обещает ей защиту и пансион.

— Курфюрст Ланна обещал графине приют? — о, сколько было тоски было в и без того слабом голосе Хуго Чёрного. Как будто в эту минуту у него отняли смысл выздоровления.

— Да, и она решила, что убийцам нанятых Маленами будет добраться до графа труднее. Думаю, как она обустроится там, она вам непременно напишет, друг мой, а пока ей не до того, сами понимаете, переезд — дело хлопотное и затратное.

— И она не сказала вам, когда думает возвращаться?

И тут Волков на него обозлился:

«Ах, что за болван-страдалец! Всё ещё надеется на что-то. Совсем не знает её. Совсем. И поделом дурню, если думает, что она ещё к нему вернётся. Если у архиепископа есть ещё мужская сила, Брунхильда уже знакомится с его опочивальней. И её не смутит, что он старик с подагрой, лишь бы был богат и надобен ей».

А сказал он Фейлингу иное:

— Друг мой, о том пока рано говорить; скажу вам лишь, что с Маленами лучше не шутить, вы и сами в том убедились. Может быть, вернётся сюда графиня совсем не скоро, а когда граф достигнет своего совершеннолетия. Когда придёт ему время вступить во владение своей собственностью.

— О Боже! — только и вымолвил Фейлинг.

— Ну, так вы о том не грустите, — говорит ему генерал. — То вам хороший повод скорее выздороветь и навестить графа и графиню в Ланне, — «А заодно привезти ей денег, она всегда в них нуждается».

— Ах, как вы правы! — воскликнул Хуго. — Да, конечно. А пока я напишу ей.

— Конечно, пишите. Пишите в Ланн, — кивает барон. — Уверен, она будет рада письму от вас.

* * *

Он не мог не посетить второго героя, который также пострадал в тот злополучный день, и посему после главы фамилии Фейлингов отправился к молодому человеку, которого знал уже давно.

По той комнатушке с маленьким окном, простой мебелью и узкой кроватью, что отвели Курту Фейлингу, генералу стало понятно, что ветвь рода, к которой принадлежит Курт, не самая влиятельная.

— О, господин барон! — молодой Фейлинг чуть приподнялся на локте, и генерал сразу понял, что этот человек в той схватке получил раны неизмеримо более тяжёлые, чем старший представитель этого рода.

— Друг мой, поменьше двигайтесь, — строго наказал ему Волков, увидав замотанную бинтами грудь молодого человека, — а на бинтах тех имелись бурые пятна.

«Со дня нападения сколько времени уже прошло? Месяц! А у него ещё грудь кровоточит. Вот уж кому досталось в том деле!».

Генерал садится прямо на край кровати раненого.

— Да, доктор говорит то же самое, ещё говорит не кашлять, — тихо рассказывает ему Курт. — А как не кашлять, когда все время хочется откашляться?

— Раз доктор говорит — так выполняйте, — барон приподнимает одеяло и рассматривает тело молодого человека. — Вижу, ваши раны ещё очень тяжелы.

— О нет, теперь я уже иду на поправку… А вот когда меня сюда привезли, так я уже дышать не мог, бросили здесь, думали, что я не жилец уже… Думали, умру скоро, может, уже ночью, а я стал спать, и спал день за днём, и во сне мне и стало получше, — рассказывал молодой человек. — И вот уже говорить могу, и кровь изо рта не льётся, как поначалу.

— Да, — генерал понимающе кивает и прикасается к руке юноши, — вижу, потрепали вас тогда негодяи. Ничего из того утра не помните?

И тут Курт и говорит ему виновато:

— Ничего толком не помню… Да как тут вспомнить, лезли люди в карету, я их кинжалом бил, они меня мечами, а ещё над ухом из пистолета выстрелили, так я тем ухом до сих пор ещё нехорошо слышу, а потом дымом всю карету заволокло, да графиня кричала… А я всё кинжалом отбивался… Вот и всё, что было… Уж извините, господин барон, не помню.

— Ну и ничего страшного, то дело случая и привычки, — улыбается Волков, снова похлопав юношу по руке, — вы молодец, Курт, не зря я вас просил присматривать за графом и графиней, вы своё обещание сдержали. Сделали всё, что смогли, и уберегли их.

Волкову нравился этот молодой человек. Наверное так же, как раньше нравился ему Максимилиан Брюнхвальд, который последнее время даже на глаза барону не показывался. Исчез, как будто не было его вовсе.

— Господин барон, — обратился к нему Курт, видя, что Волков задумался.

— Да, друг мой.

— Вы привели солдат?

— Привёл, привёл, — отвечает генерал.

— Надеюсь, будет подлецам Маленам отмщение, — удовлетворённо произнёс молодой Фейлинг. — И, надеюсь, уже сегодня или завтра.

— Сегодня? Завтра? — тут барон засмеялся. — Неужто вы думаете, что я поеду по городу и буду всем попавшимся мне Маленам сносить головы? Буду штурмовать их резиденции, устраивать в городе драки на улицах, поджигать дома?

— Но… — начал было Курт.

А генерал опять прикасается к его руке:

— Нет-нет, друг мой… Месть, как и ростбиф, нужно готовить неспеша, мясо должно «настояться», иначе испортишь всё удовольствие. Пусть эти крысы ждут ответа. Пусть боятся, сидя в своих норах, с хорошей стражей и забаррикадировав лишние двери. Пусть сидят и гадают, кому из них я отрежу голову первому. А ещё, дорогой мой герой, мне не хотелось бы прикончить невинного Малена, оставив виновного в живых. Так что… пусть ждут. Но об этом, — тут он поднёс палец к губам, — никто знать не должен, только вы и я.

— Конечно, — понимает его молодой человек.

Волков привёз сюда, в Мален, одну ценную вещицу. У него было таких две. Это были серебряные цепи искусной работы с медалью в виде герба Ребенрее, обеими его одарил курфюрст. И вот одну такую цепь он и привёз с собой. Теперь он уже знал, кто заслужил её более других. Но, сидя в этой комнатушке, которая больше подходила кому-нибудь из старших в доме слуг, он подумал, что для этого молодого человека надобно сделать что-то большее. И… не дал ему этой почётной награды. Он ещё немного поговорил и вскоре покинул дом Фейлингов.

А когда уже садился в карету, то подозвал к себе одного из сержантов и, протягивая ему талер, наказал:

— Рынок здесь рядом, через две улицы, езжай купи хорошей говяжьей вырезки, а ещё вёдерный бочонок хорошего вина, возьми токай, или порто, или что-то сладкое, и привези сюда, скажешь, что это подарок от барона Рабенбурга Курту Фейлингу.

А отдав распоряжение, после поехал ко дворцу епископа.

Глава 30

Отец Бартоломей, может и показательно, был одет легко, по-летнему, в простую серую сутану из грубого льна. Такая сутана была по рангу простому монаху, а никак не епископу: ни шёлкового пояса, ни кружев, медное распятие на простом шнурке, из всех богатств лишь один золотой перстень с рыбами среди перстней оловянных, этого перстня Волков на его руках не видел ещё; ну, ещё хорошие мягкие туфли были на ногах одного из самых влиятельных и богатых людей графства.

— Наслышан, наслышан о ваших победах, друг мой, — приговаривал епископ, встречая генерала, а после того, как тот целовал его новый перстень, сам поцеловал Волкова в щёки двукратно. А потом, отводя его к креслам у большого окна, стал просить: — Ну, расскажите, как было дело.

Вино у епископа, кстати, было под стать его сутане. Такое вино Волков бы покупать не стал. Но раз уж епископ угощает…

Конечно, генералу хотелось в первую очередь поговорить о делах, что происходили в Малене, но отказать старому другу он, естественно, не мог. И пришлось ему, хоть и вкратце, но снова пересказать историю освобождения принцессы, на сей раз, правда, без героических подробностей, которые так понравились его сыновьям. Но вот о том, как он пытался поговорить с архиепископом Винцлау, он рассказал отцу Бартоломею в подробностях. И про ключницу, что принимала его во дворце архиепископа, и про его детей. Всё вспомнил. Но оказалось, что епископа это не удивило.

— Да, друг мой, да… — вздыхал он. — Я наслышан про Винцлау, и пастырь тамошний, к сожалению, не один такой… Сие прискорбно, но Престол святого Петра иной раз закрывает глаза на подобные прегрешения отцов церкви в том случае, если сии отцы из фамилий знатных, или влияние при Престоле имеют, или папа их старый товарищ — главное, чтобы денарий святого Петра доставался без промедлений и в полной мере.

— Неужели ни за гнёзда колдунов, ни за капища еретические такому пастырю не будет укора от папы? Лишь бы мзда шла к святому Престолу? — удивлялся, а скорее возмущался генерал.

И тут святой отец лишь развёл руками и сказал:

— Всё, что я могу сделать, так это, сославшись на вас, написать письмо своему начальству.

— Архиепископу Ланна? — уточнил генерал.

Отец Бартоломей лишь кивал в ответ: ему, ему… А после уже он завел разговор и про дела, что случились в его епархии, здесь, непосредственно в Малене. И тут уже епископ нашёл, чем порадовать барона.

— Многого я вам о том деле не скажу, друг мой, но вот что я знаю: за неделю до того вопиющего случая приезжали из Вильбурга сюда два монаха. Братия то премудрейшие, я имел с ними беседу. Так вот, те монахи останавливались не в кельях наших, нашим скромным домом они пренебрегли. А о том, где они решили остановиться, они мне не сказали. Меня то удивило — что за нелепый секрет? И я тогда решил разузнать об их пристанище. Так вот, останавливалась они в доме Раухов. Ни много ни мало. А Раухи, из всех Маленов, стоят к титулу ближе всего.

— Раухи? — удивился генерал. — А не Гейзенберги?

— Полная фамилия того дома — Раух фон Мелендорф, — объяснил ему епископ. — Они из Мелендорфов последние. Старший из Раухов — дядя нынешнего графа, младший — брат отца его, и посему стоит он сразу за вашим племянником, а уже потом идут Гейзенберги.

«Ах вот как… Фамилия фон Раух фон Мелендорф… Значит, дядя…».

— А те монахи… — Волкову нужно было это знать, — от епископа были вильбургского?

На что отец Бартоломей развёл руками: ну, это уж вы сами думайте. И прежде чем генерал что-то произнёс, епископ продолжил:

— А на следующий день они уехали… Но вот что интересно… Казалось бы, в Вильбург надобно уезжать через северные ворота, а они уехали через ворота Крестьянские, — то были ворота восточные. — А через день они уже вернулись в Мален. А вот тогда они останавливались в доме Гейзенбергов и уже после, следующим днём, уехали по дороге на север.

— То есть ездили они на восток? Но земли Раухов на севере, значит, ездили они в поместья к Гейзенбергам? — может, Раухи и стояли к титулу его племянника ближе иных, но именно Гейзенберги были участниками и зачинщиками всех городских ссор и свар, первыми среди врагов Эшбахтов. И, может быть, самыми влиятельными соперниками в городе. В магистрате и совете Малена. Раухи, Гейзенберги, Займлеры, Ульберты… И это только те, кого из семейства Маленов он смог вспомнить… Те, кто проживал тут, в графстве. А те, кто жил в других местах? А ещё есть Малены вильбургские. Вся семейка самого герцога, к примеру…

«О Господь милосердный, несть им числа…Несть числа…».

И Волков отлично понимал, что всё герцогство — это их земля, их вотчина, и он для них всех всегда будет чужаком, безродным выскочкой, который приехал сюда и вдруг стал заявлять о каких-то своих правах. Генерал вздыхает: «Нужно достраивать замок».

И словно разгадав его мысли, его печаль, епископ и говорит ему:

— Уже знаете о том, что я послал госпоже Ланге серебро на новый храм?

— Знаю, знаю, — кивает Волков машинально, сейчас он думает о призлобной семейке и монахах, что приезжали из Вильбурга, может, поэтому забывая поблагодарить святого отца за столь дорогую посылку. — Госпожа Ланге мне те деньги показывала.

— Уж прошу вас в деньги длань не запускать, — продолжает отец Бартоломей, — то мои последние деньги, я ещё и занял для того, и занял под проценты с ваших долгов. Теперь я на год вперёд без денег буду.

«Напомнил… Молодец».

— Не волнуйтесь, Ваше Преосвященство… У меня всё считано, вы первый мой кредитор, всегда про вас помню…

Генерал смотрит на епископа. Да, так и есть, его первые кредиторы — его первые друзья. Епископ и Кёршнер дали ему больше всего денег взаймы, вот теперь поп и напоминает про то. Впрочем, отец Бартоломей большой молодец. Но всё равно Волков интересуется, он и так уверен, но хочет услышать ответ:

— Вы про нападение на сестру в проповедях воскресных говорили?

— Говорил, говорил, — успокаивает его епископ, — расписал как злодеяние наизлейшее. Имён не называл, но и так всем всё понятно было, паства негодовала, маленького графа и графиню все жалели, жёны иные плакали. Фейлингов за героев городских почитают. Гейзенберг как раз на проповеди был, лиловый сидел, — епископ смеётся, — представился бы случай, так заколол бы меня прямо там, на кафедре.

— А вы зря смеётесь, — серьёзно говорит ему генерал, допивает дурное вино, отставляет стакан и повторяет после: — Зря смеётесь, Ваше Преосвященство.

После этого разговора он заехал к одному знакомому ювелиру и купил серёжки. Небольшие, красивенькие, с интересным камушком.

* * *

Кёршнеры, сыновья и их жёны, дочери и зятья, узнав, что приехал их знаменитый родственник, к вечеру собрались в доме главы семейства. Их можно было понять: в недлинной истории этой богатой фамилии недавнее нападение на родовую резиденцию было первым. И теперь, по сути, виновник того нападения был тут. Также все собравшиеся хотели знать, что будет дальше. Это, пожалуй, было главным их интересом. Кёршнеры волновались, и генерал видел это. Для него, выросшего — по сути, возмужавшего — на войне, этот случай с нападением на дом являлся мелкой ночной стычкой, каких в его жизни были десятки и десятки… Но для этой купеческой фамилии… несомненно, это было большое событие.

Волков сие понимал, и хотел своих друзей взбодрить и успокоить.

Он взял маленькую Урсулу Вильгельмину, а так как девочка не хотела слезать с рук дедушки Иеронима, так и уселся с нею за стол, что был уставлен закусками и винами. Женщин из залы попросили. Два старших сына Кёршнера, несколько других мужчин фамилии, двоюродные братья, племянник и зятья, сам глава фамилии, Волков и ротмистр Рудеман — всего за столом было одиннадцать мужей. И тогда барон начал разговор.

И говорил с Кёршнерами. Он их хвалил, удивлялся храбрости и мужеству хозяина дома, который не растерялся, организовал оборону дома, вызвал подмогу и отбился от наскока бригандов.

— Откуда в невоенном человеке столько военного ума? — говорил генерал, и от его слов Дитмар Кёршнер пунцовел щеками, и делал глубокие вдохи от волнения. — Не понимаю, видно, природный ум главы семейства так широк, что и военное дело постиг играючи, едва на то надобность случилась.

— Да, да, да… — сыновья и племянник, конечно, кивали, полностью соглашаясь с дорогим гостем. — Батюшка, он у нас такой.

Потом генерал всячески успокаивал Кёршнеров, и тут почувствовал, что кроме его успокоений, семейству ещё нужны хоть какие-то гарантии, что подобное никогда не повторится и к тому же не останется безнаказанным.

Отец девочки, что притихла на коленях генерала, положив на плечо дедушки Иеронима ангельскую головку, так и спросил у Волкова, хотя влез тем вопросом вперёд отца и старшего брата:

— Когда же будет отмщение?

Это был тот же самый вопрос, что задал ему Курт Фейлинг, только сказанный чуть иначе. Нет. Молодёжь из фамилий Кёршнеров и Фейлингов не искала мира, она жаждала войны, ответа на дерзость и… и на оскорбление. Именно оскорбление. А как иначе можно было расценить избиение и попытку убийства двух представителей уважаемой семьи? Как иначе можно было расценить нападение, буквально ночной штурм резиденции другого важного рода? Да, это было вопиющее неуважение к обеим семьям. Подчёркнутое неуважение. Буквально кричащее: вы — никто! И мы будем делать с вами всё, что нам заблагорассудится. Конечно, молодёжь Фейлингов и Кёршнеров не могла стерпеть подобное. И поэтому они и спрашивали у генерала, спрашивали как у главы партии, к которой принадлежали их дома: когда, когда, когда же будет ответ на тот произвол, когда враги будут отвечать за нанесённое бесчестие? И сейчас словно маятник замер в высшей точке своего движения. Остановился и завис. Нет, нет… Не только Кёршнеры и Фейлинги ждали его ответа, его ждали все, кто так или иначе принадлежал к его партии. Все, все в городе хотели знать, осмелится ли Эшбахт ответить, есть ли у него силы… Или пора от его партии потихонечку… отходить… Отходить и начинать искать благосклонности победителя. И вот теперь муж его покойной племянницы и отец девочки, что притихла у Волкова на коленях, Людвиг Вольфганг Кёршнер, которого генерал помнил ещё в прыщах, задавал ему очень важный вопрос и ждал вместе со всеми Кёршнерами на него ответа. И тогда генерал ответил ему то же самое, что отвечал и Курту Фейлингу:

— Ну а как иначе? Вы думаете, только вам нанесён урон? Только Кёршнерам? Нет, нападая на вас, моих друзей, пытаясь убить моих родственников, Малены покушались в первую очередь на меня, — он сделал паузу и осмотрел всех собравшихся здесь мужчин фамилии Кёршнер. — И думаю, что меня вы уже знаете, чтобы понимать, что на удар я отвечу с троекратной силой. Но не сейчас. И тут вы думаете: так когда же? Когда ты ответишь негодяям? Почему не сейчас? И тот вопрос кажется верным, но верен он лишь для того, кто не знает законов войны. Теперь Малены разъехались по своим замкам или заперлись в своих городских резиденциях. И ждут, когда же я начну бесчинства в городе, когда брошу своих солдат без разбора хватать на улице и резать их слуг, что идут в лавки или на рынки за провизией… Так я сразу скажу: никогда. Я не поведу своих людей в глупую атаку на приготовившегося противника. И холопов маленских, слуг и кучеров, казнить не буду. Нет, я всё выясню для начала, узнаю, кто всё это затеял, кто отдавал приказы, и вот тогда, когда они устанут ждать, тогда им и отвечу. А вы, дорогие Кёршнеры, стисните зубы, молчите и ждите, оружия из рук не выпуская. И тогда от одного молчания вашего у многих Маленов по спинам побежит пот.

— Значит, просто будем ждать, — не очень уверенно произнёс глава семейства; конечно, речь Волкова произвела на всех впечатление, но, кажется, фамилия ждала от него других слов.

— Нет, вы меня не поняли, друг мой, — отвечал ему генерал. — Просто… Так просто мы ждать не будем, мы уже ищем… Мне, например, непонятно, отчего же стража в ту опасную ночь не явилась вам на помощь. Вы про то узнали? Или, быть может, вы зря платите подати в городскую казну?

И тут во второй раз, хоть то было ему не по чину, — видно, чувство родства с Волковым давало ему храбрости — заговорил Людвиг Вольфганг:

— Мы выяснили, в ту ночь дежурным офицером стражи был прапорщик Бломберг.

— Бломберг, — повторил генерал и сразу стал задавать вопросы: — Кто таков, из какой фамилии, почему не привёл людей вам в помощь? Пьян был, спал дома или со злым умыслом, с корыстью от своего дела отлынивал?

На все эти вопросы Людвиг Кёршнер ему ответить не смог, он лишь вспомнил:

— К фамилиям городским он принадлежности не имеет, кажется. Он тут недавно, с кем дружит — неведомо…

— Неведомо… — говорит генерал с укором. — А надобно ведать, господа, надобно ведать. На войне осведомлённость есть вещь первейшая… А вы, господа, ждали, пока я приеду и всё выведаю, — он снова молчит. Смотрит на собравшихся. — Надобно узнать нам, ибо это главное… Не думаю я, что тот прапорщик стражи сам отважился на саботаж. Уговорили его за мзду. И вот когда мы узнаем, кто уговорил, так будем знать, кто всё дело и затеял. И посему нам не нужно будет резать всех холопов, что служат Маленам, не нужно будет палить все дома, в которых Малены проживают. А подготовить и нанести главный удар, удар, что голову всему этому поганому семейству и снесёт, — а потом он добавил: — Вчера на обеде все мои офицеры, как один, решили, что Малены должны за злодеяние ответить. Вот, ротмистр Рудеман там был, ежели хотите, спросите у него.

И молодой офицер ничего говорить не стал, а лишь в подтверждение слов генерала просто кивал головой: да, всё так вчера и было.

И вот только теперь барон заметил в глазах своих сподвижников понимание, теперь они за ротмистром кивали головами: понимаем, верим. И, действительно, снова в него верили и готовы были ждать, стиснув зубы.

Глава 31

Вот теперь и подошло время, и генерал говорит сопровождавшему его офицеру: ротмистр, давайте.

Рудеман ставит перед ним на стол красивую шкатулку, и тогда Волков встаёт и аккуратно сажает почти заснувшую девочку на своё место.

— Подожди, мой ангел.

А сам открывает шкатулку и достаёт оттуда серебряную цепь с гербом Ребенрее. И уже с нею, держа её двумя руками, выходит из-за стола и говорит, обращаясь по-родственному к хозяину дома:

— Дитмар, прошу вас, подойдите сюда.

— Что? Я? — Кёршнер сразу волнуется, он поспешно встаёт из-за стола, в спешке натыкаясь на стул.

Он подходит к генералу, разглядывая цепь, а Волков ему и говорит:

— Этим знаком меня вознаградил наш курфюрст за сидение возле села Гернсхайм. В те холодные дни я задержал там еретика ван Пильса, не дал ему совершить поход на Фёренбург, — признаться, генерал доподлинно и не помнил, за что герцог одарил его этой цепью, но, как бы там ни было, осада у Гернсхайма как раз подходила к этому случаю. — Тогда я отразил штурм безбожников, как вы, мой друг, отразили штурм негодяев. И то вам плата за вашу доблесть.

Кёршнер молча опустил голову, и Волков возложил цепь ему на плечи. Толстяк был пунцов от переполнявших его чувств, но всё, что он мог произнести в тот момент, было:

— Ах, господин генерал…

И сыновья купца и прочие родственники стали подходить ко главе дома и поздравлять его. И говорить, что этот знак мужества он безусловно заслужил и теперь может его надевать во все публичные собрания, как суд или городской совет…

— Наверное, и в церковь можно? — предположил кто-то из молодых родственников Дитмара.

Но Волков тут же всё ему объяснил:

— Нет, нет, сие не для церкви, то предмет гордости, а в церкви гордость неуместна, церковь — место смирения. А вот ко всем праздникам цепь подойдёт.

И все присутствующие с ним, конечно же, согласились, и тогда, чтобы ещё усилить эффект от подарка, он добавляет:

— А ещё говорят, что герцог никогда не отказывает в аудиенции человеку с подобной наградой.

— Вот так славная вещица! — говорит старший сын Кёршнера Карл восхищённо. — И вы её заслужили, отец.

И тут уже Кёршнер не выдержал, он, будучи совершенно красным, со слезами в голосе стал повторять…

— Дорогой друг… это… дорогой друг… это же… — и, так и не найдя нужных слов, полез к генералу обниматься. — Уж позвольте мне вас обнять, дорогой родственник…

И все стояли вокруг них, и родственники главы семьи тоже были растроганы, это прекрасно читалось по их лицам, и тут, протиснувшись через мужчин, до Волкова добралась и его двоюродная внучка, она взяла его за руку и потянула к себе.

— Дедушка Иероним… дедушка… вы подарили дедушке Дитмару цепь, а мне что подарите, тоже цепь?

Все мужчины засмеялись, и тогда генерал склоняется к ребёнку и говорит:

— Для вас, моя дорогая, у меня есть кое-что получше, чем обыкновенная серебряная цепь.

— А что же у вас для меня, скажите!

И тогда генерал достал из-под колета маленький атласный мешочек.

— Для вас, мой ангел, у меня есть прекрасные золотые серёжки, да ещё и с камушками, — он вытряхивает серёжки из мешочка на ладонь и показывает их девочке.

Та, естественно, рада, берёт серёжки, рассматривает их молча, пока все мужчины с улыбками смотрят на неё, а потом генерал отдаёт ей мешочек и говорит:

— Ну, беги, пусть няньки тебе их наденут.

И когда девочка уходит, все снова садятся на свои места. Дитмар Кёршнер все ещё красен, он вытирает краешки глаз своим большим платком… Да, с наградой генерал, конечно же, угадал. Цепь герцога произвела на купца должное впечатление. И теперь можно было приступать ко второму шагу. И он заговорил:

— Две фамилии, Кёршнеры и Фейлинги… Помнится, никогда два этих семейства не были дружны…

— Да, да, — соглашались собравшиеся мужи. А старший сын Кёршнера Карл замечает: — Уж больно спесивы эти Фейлинги. Считают себя чуть не сеньорами.

— Но в этот раз и Кёршнеры, и Фейлинги были заодно, — Волков сжал кулак и поднял его. — Были они, как пальцы в сжатом кулаке. И посему смогли дважды дать отпор негодяям-бригандам. И тут я подумал, — он сделал паузу, — что пора бы двум славным фамилиям обрести узы. Кровные узы, — он осмотрел всех присутствующих. Кёршнеры молчали, хотя прекрасно понимали, куда клонит барон.

И тогда генерал продолжил:

— Курт Фейлинг был необыкновенно храбр, он ранил двух нападавших, сам был изрублен изрядно… Я его знаю и по прошлым делам. Так вот, он не женат…

И тут заговорил один молодой человек, имени которого Волков не знал, но несколько раз видел при Дитмаре, скорее всего, какой-то его племянник.

— Если дозволено мне будет сказать… — он поглядел на главу фамилии и, дождавшись от того одобряющего кивка — да, говори, — продолжал: — Курт Фейлинг относится к линии Фейлингов-Фольмсов, к деревенской линии. Линии не очень богатой и не очень значимой.

Вроде это было и всё, что он произнёс, но смысл все уловили сразу. Дескать, к чему нам, Кёршнерам, такой небогатый и невлиятельный родственник. Пусть даже он Фейлинг.

— Как вас зовут? — сразу спросил у него Волков.

— Это Альберт, — ответил за того сам Дитмар Кёршнер. — Второй сын моего младшего брата. Альберт получил диплом юриста в Вильбурге. Он сведущ в делах юридических и хорошо знает все гербы и фамилии графства.

— Господин Альберт, — начал генерал, — а вы молодец, вы правильно всё сказали, Курт не из богатой ветви. Прежний глава фамилии Фейлингов, Фердинанд, кажется, его звали, так вот, он, отдавая племянников своих, Курта и его брата, мне в учение, собирал их за свои деньги. Фердинанд думал, что пара хороших воинов в семье лишними не будут. И был прав. Правда, из двух братьев воином стал лишь один. Но зато теперь все видят, каков он.

Волков, сказав это, так же, как и Альберт Кёршнер, кое-чего не договорил, но всем собравшимся недосказанное было понятно: может, вы, Кёршнеры, и хороши, но, скажу вам честно, для вашей фамилии один хороший воин лишним ну никак не будет. И, высказав это, генерал закончил:

— Впрочем, я ни в коем случае не хочу вторгаться в дела семейные. Но напомню вам, господа, у Фейлингов старинные распри с Маленами из-за Хлиденских холмов. То есть они наши истинные, естественные союзники. А Хуго Чёрный ещё и пострадал от Маленов лично. Может, вам всё-таки подумать о сближении.

Дитмар Кёршнер дочерей на выданье не имел, но вот его старший сын Карл… Он имел старшую четырнадцатилетнюю дочь. Кажется, звали её Ирма… второго имени девы Волков вспомнить не мог. И теперь именно на своего старшего сына Дитмар и поглядел: ну, скажешь что-нибудь? Но Карл ничего не сказал. И тогда Волков подумал:

«Карл, насколько мне известно, человек богобоязненный и набожный. Он, как приезжает в Мален, всё время ходит на мессы, что служит епископ. Если будет упрямиться, попрошу отца Бартоломея повлиять на него. Но пока давить не нужно».

И на том этот разговор был закончен. Тут пришлось всем встать, так как слуги начали накрывать на стол, и генерал просил, чтобы с ним посадили умного Альберта Кёршнера. У него к этому знатоку гербов и фамилий были вопросы.

Ну и, конечно…

Женщины фамилии, когда пришли в залу, сразу стали восхищаться той наградой, что получил глава семьи. Все уверяли, что он её заслужил, а мать семейства, Клара Кёршнер, так и вовсе стала плакать от счастия за своего супруга.

Потом наконец сели ужинать. И разговор за столом был весьма оживлённый, особенно после того, как глава семейства упомянул возможный марьяж между их семейством и фамилией Фейлингов.

Для дам нет события более интригующего и будоражащего, чем какой-то возможный брак. Дамы сразу стали выспрашивать подробности, причём Волков в те разговоры подчёркнуто не вступал, а Карл Кёршнер отмалчивался, отчего барон начал понимать, что эта его затея Карлу пришлась не по душе. Сам генерал беседовал с юристом Альбертом. И был, признаться, удивлён тем знаниям, которыми обладал этот достаточно ещё молодой человек.

— Так, значит, Раухи унаследуют титул… — тут генерал даже не смог сразу подобрать нужного выражения…

— В случае угасания прямой линии Мелендорфов, к которой и принадлежит ваш племянник Георг Иероним Мален фон Грюнфельд, десятый граф Мален, титул графа Малена унаследует Густав Александр Мален фон Раух. Но ему уже за семьдесят, говорят, он уже не всегда в себе, иной раз беседует с Господом, так что скорее это будет его сын Иоганн Адольф…

«Значит, епископ был прав».

— Странно сие, всегда мне наиболее дерзкими казались Гейзенберги: они так яростны, так напористы, как будто это они соискатели титула, а не Раухи. А Раухи всегда были как бы в тени.

И тогда Альберт Кёршнер ему всё объяснил:

— Гейзенберги… У деда их, старшего Людвига Антона, было шесть сыновей, никто из них не умер и в монастырь не ушёл, все женились и расплодились за два поколения; хоть и земля у них хорошая, богатая, но больно их много… Старший Гейзенберг всё пытается эту ораву прокормить. Уж не вспомню доподлинно, но, кажется, мужей в той фамилии человек тридцать, многие уже немолоды, но всё ещё не женаты, земли на всех у них нет, многие из них люди военные. Деваться им некуда, вот от отчаяния и приходится за всё хвататься, что можно ухватить. Половина тяжб городских, на какую ни взгляни, всяко там кто-то из Гейзенбергов ответчиком будет. Семейку эту иначе как разбойной и не назовёшь.

И генерал кивал, соглашаясь с молодым человеком.

И Волкову было ясно, что за этой разбойничьей семейкой непременно будут маячить первые выгодополучатели нескончаемого раздора — Раухи. Но им явная, нарочитая дерзость ни к чему. Они так и будут стоять поодаль и наблюдать, как бедные дураки Гейзенберги будут собирать пинки и оплеухи. А зато Раухи будут подбадривать всех остальных Маленов небольшими деньгами и большими посулами. Да, так всё и будет. И все эти мысли портили ему настроение из-за того, что он прекрасно понимал, что эти люди не сдадутся никогда. Никогда не отступят Раухи от мечты о графском гербе. Никогда не откажется дюжина нищих Гейзенбергов или другие безземельные Малены даже от маленького куска земли с крестьянами, или от мельницы, или даже от дома в пределах городской стены, который можно сдавать. В общем, от любого куска хлеба, за который не нужно будет гнуть спину.

«Графа у Брунхильды нужно будет забрать. Но для того… замок надобно достроить, достроить, чего бы это ни стоило; граф должен проживать в безопасности».

Эта мысль теперь, кажется, не покидала его даже за ужином, и ему едва хватало сил, чтобы дурной дух не отображался на его лице. Не хотел он отравлять атмосферу за столом. Впрочем, отличная еда и хорошее вино, присущие этому дому, скрашивали этот вечер.

Глава 32

Уже блюда со столов были убраны, остались лишь тарелки с сырами и сладостями и вино. Беседа за столом была легка, а глава дома Кёршнеров время от времени всё трогал рукой цепь на груди: не сон ли то был, на месте ли. Генерал же вяло, без должного огня, уже в который раз рассказывал историю об освобождении принцессы, так как дамам семейства это было необыкновенно интересно. Уговорили его. Да и мужам то было любопытно. В общем, они все его слушали. Женщин же, кроме колдунов, мороков и ванн с кровью для омовения тел, как ни странно, заинтересовали всякие такие подробности, о которых мужчины и не подумали спросить; например, жена Альберта-юриста спросила у него:

— Видно, принцессе в башне было непросто без прислуги?

— Да, и вправду, господин барон, — подержала её ещё одна молодая женщина. — Как же вы были с принцессой в башне? Как ей там было?

— А было ей нелегко, — вспоминал генерал, — и её горничных приходилось заменять нам, — он смеялся. — А горничные из нас не очень умелые. Руки у нас не к тому ремеслу привычны.

— О! — эта пикантная подробность дамами была воспринята с большим оживлением. Они стали тихо переговариваться меж собой, многозначительно кивать и жалеть принцессу:

— Бедняжка, видно, то сидение ей далось нелегко.

— Даже и представить не могу, каково мне было бы, окажись я в башне с господами рыцарями одна, без горничной, — говорили они друг другу.

— Да… Ужас, как неудобно…

Вино, усталость, этот легкий разговор с женщинами сделали своё дело, он немного успокоился, позабыл хоть ненадолго о своих многочисленных врагах и об угрозах, что они несут его племяннику, а тут как раз к нему подходит старший из лакеев и, наклонившись, говорит тихо:

— Господин, пришёл человек, выглядит как простой, называется Ежом, но говорит, что к вам.

Тут генерал встал, извинился и вышел из столовой залы, прошёл к дверям дворца и там нашёл своего человека, от которого здорово разило пивом, но тот, несмотря на запах, сохранял рассудок вполне трезвым.

— Ну, Герхард Альмстад из Гровена, что разузнал? — и тут Волков замечает хороший такой синяк вокруг левого глаза Ежа. — Так, погоди, — генерал приглядывается. — Это тебя здесь так? За расспросы?

— А, это? — Ёж аккуратно трогает припухшее место. — Да нет… это коннетабль ваш… вчера ещё… Я его дождался, хотел поговорить, объяснить всё, а он же, дурень, обидчивый… стал обзываться, как у него водится… И рука-то у него очень тяжёлая. Но то ничего… то дела товарищеские… Вы об том не думайте, экселенц… переживу. Я про дело наше…

«Экселенц, — Ёж впервые обратился к нему так же, как обращался Фриц Ламме. Похоже было на то, что Герхард Альмстад, заимев имя, решил стать человеком таким же значимым или самостоятельным, как и его непосредственный начальник Сыч, раз допустил такое же обращение к господину. — Ну ладно. Пусть так. Посмотрим, заслуживаешь ли ты внимания. Стоишь ли ты чего-нибудь без Фрица».

Волков не стал дальше интересоваться синяком, то дела и вправду товарищеские, мужские… Сами разберутся.

А Герхард Альмстад стал обстоятельно рассказывать, обдавая генерала пивным духом:

— В общем, поговорил я с ребятками из стражи, нашёл двоих, сказал им, что хочу к ним в стражу устроиться. Ну, они посмеялись, но я не отставал, соблазнил их пивом. Как сели, стал спрашивать про службу, про содержание, про начальников… Ну и после третьей кружки, как нам рульку с капустой принесли, так разговор и пошёл… И вот что узналось: есть у них прапорщик один, он как раз в ту ночь за старшего был, звать его Бломберг Битый-нос, это его так ребята называли. Нос у него поломан сильно. Ребята его не жалуют, говорят, редкое брехло и бахвал. Выпить за чужой счёт большой охотник, особенно за счёт подчинённых, и всякий раз грозится тех, за чей счёт пил, также угощать, но никак не угощает… не было такого… хотя деньгами не обделён, деньгами перед подчинёнными хвастался, золото показывал, дескать, вот у меня сколько денег, рассказывал, какие юбки бабе своей покупает — всё шёлк. Ещё хвастался, что скоро будет ротмистром городских арбалетчиков, что доступ к казне будет иметь и к арсеналу, и что тех, кто ему мил, к себе возьмёт. Но при том сам не из Малена. Сам откуда-то с востока.

— Так что тебе про устройство на службу сказали? — спрашивает генерал.

— Они говорят — нет, дескать, только своих, только горожан берём, да и то тех, у кого родственники служили ранее или кто прыток неимоверно. Говорят, казна лишних талеров не даёт, и своим не хватает, чтобы ещё чужих брать. А я потом, как выпили по четвёртой, и говорю: а как же к вам тогда Бломберг этот устроился, раз вы пришлых в свой цех не берёте? И они отвечают: видно, дал в руку кому-то. Или чей-то родственник. Бывает, конечно, что на службу берут какого-то офицера не из местных, но то должен быть человек шибко знающий дело. Артиллерист какой или кавалерист знатный. В общем, люди, в профессии воинской понимающие. А пьяных по кабакам успокаивать ночью — так на то и свои сойдут. Но Бломберга взяли. Уже год отслужил. Ну вот так, экселенц…

Его рассказ подошёл к концу, но вот главного генерал так и не услышал.

— Так что этот Бломберг в ту ночь говорил? Почему не привёл людей к этому дому? Шум стоял на всю округу, не могла стража про то не знать.

И тут Ёж поморщился:

— Забоялись они про то говорить. Пива было маловато. Но я с ними договорился встретиться завтра. Они к вечеру будут свободны. Опять начну про устройство к ним на службу, а потом и разговорю их. Разговорю, ребята простые… любят вкусно поесть и выпить пивка… так что… А днём похожу по рынкам, посмотрю, послушаю, что говорят людишки.

— Денег тебе дать? — догадывается генерал.

— Да, не помешали бы, — отозвался Ёж.

Волков был, в принципе, доволен тем, как Герхард из Гровена начал дело. Начал он его правильно. И потому сразу протянул ему пять монет.

— Обязательно вызнай, почему это Бломберг не повёл людей на помощь Кёршнерам, что говорил им. А ещё узнай, кто его в стражу устроил.

— Понял, экселенц, понял, — отвечал Ёж, пряча деньги. — Завтра приду сюда же, вы тут будете?

— Думаю, что ещё буду, — предположил генерал.

* * *

Он вернулся в столовую и увидел, что ротмистр Рудеман разговаривает с Кёршнерами, иной раз скрывая зевоту.

— Взбодритесь, взбодритесь, ротмистр, — говорит ему генерал, усаживаясь на своё место, — нас ещё ждёт прогулка по тихим улицам ночного Малена.

— Прогулка? — искренне удивился Рудеман.

— Да, прогуляемся немного… Может, пошумим чуть-чуть…

Пошумим. Тут ротмистр взбодрился, напряг расслабленные члены, освобождаясь от вечерней вялости, встряхнул головой, отгоняя сон.

— Все пойдём?

— Все, все, — уверил его командир. — Пусть люди будут все при броне и железе, как положено. Мало ли как вечер обернётся.

— Понял, — кивает Рудеман. — Значит, пойду распоряжусь седлать коней.

— Распорядитесь.

И тут Кёршнеры поняли, что происходит что-то, стали волноваться, и тогда хозяин дома и спрашивает у генерала:

— Вы, дорогой родственник, кажется, собираетесь куда-то?

— Вы же знаете, друг мой, я всё маюсь от бессонницы, особенно в такие тёплые ночи, а капли для сна забыл дома. Поеду прогуляюсь по городу, как утомлюсь, так спать захочу, может. Вы, дорогие мои родственники, меня не ждите, вернусь через часик, лягу спать.

— Ну, как пожелаете, — сказал Дитмар Кёршнер с капелькой удивления и, кажется, с опаской.

А хозяйка дома и спросила по-простому:

— Барон, вам воды в спальню подать? Будете мыться перед сном? Омывшись и уснуть будет легче.

— Ах, добрейшая моя родственница, дорогая Клара, вы всегда помните о моих привычках, — Волков подошёл к ней и целовал ей руку. — Конечно, распорядитесь, пусть принесут воды, да пусть не греют, и так жарко.

И пока ротмистр собирал людей и седлал лошадей, Волков вернулся в свои покои и при помощи Гюнтера, раз уж нет оруженосцев, стал надевать кольчугу, а после и кирасу. И уже когда слуга застёгивал на нём горжет, в двери постучали.

— Кто там? — поинтересовался генерал.

— Друг мой, это я, — отозвался из-за двери хозяин дома.

— Входите, входите, дорогой родственник, — Волков даже встал и подошёл к двери, чтобы встретить Кёршнера.

А тот, увидав, что генерал уже наполовину облачён в латы, удивился:

— Вы затеваете, кажется…

— Прогулку, — с усмешкой закончил за него генерал.

— А… — купец указал рукой на его доспех.

— А, это… — барон опять усмехается. — Это что-то вроде моей ночной рубахи. Пока не облачусь, не могу успокоиться… Да и в этом городе сей костюм очень полезен для здоровья. А то тут такой нездоровый воздух…

Волков снова садится на стул, а слуга берётся за поножи.

— Я пришёл поблагодарить вас, — говорит Дитмар Кёршнер, кланяется, — но, кажется, помешал…

— Наоборот, мой друг, наоборот, — уверяет его генерал. — Иначе мне пришлось бы заводить этот разговор с вами с утра.

— Я слушаю вас, дорогой родственник, — сразу оживился хозяин дома. — Готов, содействовать всеми силами.

— Я сейчас проедусь по городу, немного пошумлю, взбодрю подлецов Гейзенбергов…

— О, — только и смог вымолвить купец.

— Да… — Волков подал левую ногу слуге, и тот стал крепить на неё наголенник. — Так вот, ничего серьёзного не будет, пальбы немного случится, и всё… Но, — тут генерал делает паузу, — завтра, конечно, в городе о том начнут судачить. А вы всем людям, всем приказчикам, писарям, всем, всем… будете говорить вот что…

— Что же? — хотел знать Кёршнер.

— Скажете, дескать, родственник хотел взять дом Гейзенбергов, да поспешил, от ярости не обдумал дела и посему не смог сломать дверей; будете говорить, что Гейзенберги отбивались, но тем меня только раззадорили, что теперь я жду большой отряд в три сотни человек, что мой полковник уже где-то в Эвельрате и что дня через три-четыре будет уже здесь, и будет он… — Волков многозначительно поднял палец к потолку, — и будет он здесь с пушками.

— О! — опять удивлялся купец. И тут же стал продолжать: — Но ежели я своим писарям скажу об отряде и пушках утром, то уж поверьте мне, дорогой родственник, о том весь город будет знать уже в обед.

— Так нам то и надобно, друг мой, — отвечал ему генерал, подставляя вторую ногу слуге для облачения её в железо. — Нам то и надобно.

— Раз так надобно, то всё так и скажу.

И тут Волков понял, что этот визит его верного друга не случаен, то был первый раз, кажется, когда хозяин дома беспокоил своего уважаемого гостя в столь поздний час в его комнатах, и тогда Волков поинтересовался:

— Друг мой, кажется, вас что-то беспокоит?

И тут Дитмар Кёршнер вздохнул:

— Признаться, всё это тяготит меня.

— Тяготит? — в голосе родственника генерал услышал те интонации, которые слышать ему было неприятно. «Неужто купчишка сейчас станет просить меня искать со злобным семейством примирения? Неужто хватило ему одной бессонной ночи с пальбой, чтобы пресытиться борьбой и решить сдаться?». И он решил всё выяснить сейчас, чтобы, прежде чем делать следующий шаг, понимать, может ли он надеяться на своего родственника. — И что же вас тяготит, друг мой, говорите, не стесняйтесь.

Кёршнер вздохнул:

— Пока вас не было, негодяй Ульберт пограбил на реке две баржи.

— Ах, вот о чём печаль ваша… — произнёс генерал и, признаться, у него отлегло от сердца, ведь как ни крути, а речной вор был для него меньшей бедой, чем упадок духа у своего ближайшего соратника.

— И в одной из тех барж были мои хомуты и упряжи, которые делал я для купцов хоккенхаймских в тех моих мастерских, что есть у меня во Фринланде. Большой был заказ. Вперёд плаченый. И вот тот товар, что разбойники забрать в свои лодки не смогли, они просто покидали в реку, — он качает головой, и вид у него сокрушённый. — Зачем, не понимаю, — продолжает купец, — товар-то был хороший. Уж тебе не нужен, забрать его не можешь, так зачем же портить, зачем тратить?

— Подлость какая, — согласился с купцом генерал. — Видно, знал, мерзавец, что то ваш товар, и поглумился от злобы.

— Да и я так думаю, — невесело соглашался Кёршнер. — И ещё мне думается, что он так и будет являться на реке и разбойничать, как только вы будете отлучаться из графства. А как вы будете здесь, и он будет сидеть тихо.

Да, это была здравая мысль, купец, скорее всего, был прав. И, признаться, это разозлило генерала. Ведь мерзавец Ульберт не просто озорничал на его реке, не просто наносил ему убытки в серебре, он наносил убытки его репутации. Дескать, всё равно я не боюсь тебя, как воровал, так и буду воровать.

И такого генерал ему спустить не мог, тем более что и ближайшему его соратнику мерзавец Ульберт доставлял такие неприятности, и посему Волкову пришлось пообещать:

— Не печальтесь, друг мой, не печальтесь, я займусь речным вором. Тем более что ротмистр, который логово этого Вепря уже раз громил, сегодня ваш гость. В тот раз разбойник ушёл, хватали только его челядь, но на сей раз попрошу Рудемана изловить вора самого. А как изловит, я закую этого Вепря в цепи и сам отвезу в Вильбург, к герцогу на суд.

— Уж как вам после такого все благодарны будут, — уверил генерала Дитмар Кёршнер, сам при том трогая серебряную цепь у себя на груди.

* * *

На большом перекрёстке широкой улицы Мукомолов и длинной Разъезжей улицы ночная стража, как обычно, выставила рогатки. Места тут были тихие, кабаков не было, а народ жил приличный. Проход на ночь закрывался, чтобы бродяги всякие не шатались. Но вот стражников здесь было всего трое, и были они не дураки, увидав отряд добрых людей в два десятка человек под фонарями возле заставы, останавливать их не стали, а лишь поинтересовались:

— Эй, а кто едет-то?

— Эшбахт едет, — отвечал ему сержант, который был в авангарде отряда. На том разговор и закончился, у стражи больше вопросов не было: ну, Эшбахт, значит Эшбахт. Едет — значит, надобно ему, чего тут ещё выспрашивать, был бы забулдыга какой или кто похожий на вора, тогда, может, и спросили бы, а тут сам Эшбахт.

А с Разъезжей улицы они свернули на широкую, с ещё более богатыми домами, улицу святой Терезы. И ехали по ней почти до самого конца, почти до муниципальных конюшен. И вот там, у большого дома каменного в три этажа, генерал и велел остановиться. Смотрит на дом и спрашивает у сержанта мушкетёров Гайберта:

— Ну, что, Гайберт, у людей твоих мушкеты заряжены?

— Нет, господин, приказа на то не было. Чего их заряженными таскать? — отвечает сержант.

— Ну так приказываю, — говорит ему генерал.

— Как пороха засыпать? — только и спросил Гайберт.

— Полный заряд, и пусть по две пули кладут, — командует Волков.

— Угу, — многозначительно кивнул сержант: полный заряд, да ещё и две пули — значит, дело пойдёт нешуточное, значит, всё всерьёз. По две пули кладут для стрельбы с близкой дистанции, а чтобы их выпихнуло хорошо, пороха нужно класть полную закладку. То есть для стрелка такой выстрел и для самого рискован, может и ствол в запальном месте разорвать. Вот так… Какие уж тут шутки.

И поехал сержант к своим людям отдавать приказания. Мушкетёры сразу спешились, собравшись вокруг солдат, что держали лампы, стали деловито снаряжать своё страшное оружие. Волков же и Рудеман, и с ними ещё один сержант отъехали и стали в темноте — так как сержант прикрыл свою лампу плащом — у одного забора чуть поодаль. А вскоре подъехал к ним Гайберт и спросил:

— В кого стрелять-то, господин?

— Так вон дом, — барон указал ему на трёхэтажный особняк. — бейте в окна. Бейте прямо в ставни, по второму и третьему этажу, а ещё в двери постреляйте немного.

— Угу, — понял задание сержант. — А по первым этажам, значит, не стрелять?

Барон машет рукой:

— Ни к чему. Там челядь спит. Бейте по верхним этажам. Ну и в главные двери три выстрела сделайте.

И когда Гайберт от них отъехал, тогда Рудеман спросил у своего командира:

— Господин генерал, а чей же это дом?

— Это особняк подлых людей, что прозываются Гейзенберги.

— Ах вот оно что, — понял ротмистр; судя по всему, эту фамилию он уже слыхал, и больше ничего знать ему было не нужно.

— Да. Часть из этих подлецов живёт в этом крысином гнезде, а часть ещё заселилась в дом, что по закону принадлежит моему племяннику, — объясняет подчинённому генерал. — Думаю… да не думаю, я знаю, что без участия этих негодяев нападение на графа не обошлось.

— Ну что ж… — Рудеман вздохнул тем тяжёлым вздохом, которым вздыхает человек перед непростым делом. — Значит, будем двери ломать? Будем тех крыс выковыривать из норы?

Но начальник его тут и озадачил:

— Да на кой чёрт они сдались? Нет, постреляем, а как стража прибежит, так уедем. Потом, потом с ними разберёмся, а сейчас время ещё не подошло.

— Ах вот как? — удивляется Рудеман. Молодому ротмистру давно было объяснено старшими товарищами, что постичь поступки генерала простым умом не дано. Что он там себе придумал, обычному человеку нипочём не угадать, особенно не угадать тем, кто младше по званию. Так что просто делай, что он тебе велит, и всё. И Бог будет с тобою, потому… потому что твой командир — Длань Господня, вот почему. И ротмистр ни о чём более думать и не стал.

Глава 33

Всс… Пахх…

Выстрел мушкета в тиши летней ночи звучит, как выстрел кулеврины. Было темно, да и генерал к дому стоял не так чтобы близко, но даже ему было слышно, как половина крепкой ставни отлетела от окна второго этажа и упала вниз, на мостовую.

И едва она ударилась о камни, как грянул следующий выстрел:

Всс… Пахх…

Пули пробили ставни другого окна, и после даже генералу было слышно, как в доме раздался истошный женский крик. Визг, наполненный ужасом. Но не слушая женских криков, мушкетёры один за другим подносили фитили к запалам.

Всс… Пах… Пах… Всс… Паххх…

Пули дырявили и разбивали ставни, разбивали стёкла за ними, два выстрела были произведены в парадную дверь дома… В дверь резную, дорогую. Теперь вся красота была издырявлена крупными пулями.

Ветра не было, и улицу сразу заволокло давно знакомым генералу пороховым дымом. На мостовой красными огоньками тлели пыжи, а мушкетёры деловито и не спеша перезаряжали своё оружие. А из дома доносился шум, даже через ставни пробивались крики, и женские, и мужские, слышался топот, какой-то грохот, видно, там передвигали мебель… Суетились…

Красота. Волков усмехался.

«К штурму, что ли, готовятся, дураки… Ну пусть, пусть… Ублюдки Малены полагали, что только они могут нагонять ужас на чужих женщин по ночам, думали, что их женщины от подобного защищены. Ну что же… Пришло время».

Но не только в большом доме Гейзенбергов просыпались люди, в соседних домах также загорался в окошках свет, люди приоткрывали ставни и выглядывали на улицу, а чуть дальше по улице, в одном из домов, так вообще открылась дверь и в проёме появился человек в ночной одежде и с лампой в руке. И он с уверенностью в голосе стал кричать:

— А что здесь такое⁈ Кто тут⁈

— Чего вылез, спать иди, — не очень-то вежливо рявкнул из темноты ему в ответ кто-то из солдат.

А тут мушкеты были перезаряжены, но… На третьем этаже дома, где проживали враги генерала, вдруг распахнулись ставни, оттуда полился свет, на светлом фоне показались чьи-то голова и плечи, и тут же тихонько пропиликал колесцовый замок и вспыхнул огонёк… тонко и коротко ударила аркебуза…

Похх… И тут же человеческий контур пропал от окна.

И сразу, в ответ на аркебузу, разбивая в щепки незакрытый ставень, добивая последние стекла и разнося вдребезги что-то в доме, один за другим по тому окну стали бить мушкеты…

Пахх… Всс… Пахх… Пахх…

«Ну вот… Всё идет как надо, завтра даже и врать не придётся. Всякий из моих людей скажет, что в нас стреляли».

Этот выстрел был ему на руку. Тем не менее он не хотел, чтобы кто-то из его людей был ранен, и поэтому крикнул:

— Сержант, никого не задело⁈

— Нет, господин, хрен они тут кого разглядят в такой темноте.

Да, скорее всего из дома, где есть свет, разглядеть кого-то в темноте на улице было трудно, там лишь тени мелькали, на мгновение озаряемые пороховыми вспышками, да и те были окутаны дымом; тем не менее генерал просил своих людей:

— Всё равно будьте внимательны!

— Да, господин!

Всс… Пах… Всс… Паххх…

Снова по улице разносились звуки мушкетного боя.

И как только среди них появилась пауза, Волков закричал с таким расчётом, чтобы Гейзенберги слышали его даже за ставнями:

— Несите хворост, под дверь… под дверь складывайте!.. И ещё под те дальние ворота!..

— Хворост? — удивился Рудеман. — Так откуда ему быть? Мы же не вязли с собой хвороста.

Волков лишь взглянул на него и ничего ротмистру не ответил, а тут заговорил сержант, что был с ними:

— Господин, бегут к нам.

Так и было, едва барон обернулся назад, то увидел трёх людей с лампами и алебардами, что спешили к ним от конца улицы.

— Стража, — произнёс Рудеман.

Да, это была городская стража, и по мере их приближения из домов стали выходить люди, также с лампами.

«Интересно, а когда всю ночь разбойники терзали дом Кёршнеров, людишки тоже выходили поглядеть, что происходит?».

И тут уже Волков крикнул:

— Гайберт! Всё, больше не заряжайте… Отводи людей!

А подбежавший стражник пытался рассмотреть, кто тут шумит и что вообще происходит; и поняв, что люди вокруг неприятные, он подошёл к генералу, подняв повыше лампу, и стал говорить, оборачиваясь на последние выстрелы мушкетов:

— Господин, что же это… Господин, если то ваши люди, велите им прекратить… Отчего же тут такая пальба?.. Не должно так…

— Убери от меня лампу, — строго потребовал от стражника Волков.

Генерал не хотел быть освещённой в ночи мишенью, как в тот раз, когда ночью в Фёренбурге он получил в бок арбалетный болт; и как только стражник лампу опустил, барон сказал ему: — Из этого дома в нас стреляли, вот мы и ответили негодяям, — и уже более не замечая стражника, он крикнул: — Сержант, поторопите людей!

Мушкетёры и солдаты садились на коней, а когда уже стронулись, тот же стражник, что с ним говорил, пошёл возле Волкова и, как будто оправдываясь, говорил ему:

— Господин, вы уж не взыщите, но для доклада надобно будет ваше имя. Уж если начальство спросит… Надобно будет вас назвать…

— Ты же знаешь моё имя… — заметил ему генерал. — Ты же спрашивал меня, когда я сюда ехал.

— Ну, спрашивал… Так-то знаю… — мялся стражник.

— Ну так и скажешь начальникам, что стрельбу на улице святой Терезы открыли люди Эшбахта, так как из дома одного, из окна, в них стреляли.

— Стреляли, значит, — кажется, стражник сомневался.

— Ты что же, болван, мне не веришь? Так у меня двадцать человек свидетелей, — посмеивался барон. — Любого спроси.

— Ну что ж… — говорит стражник. — Значит, в вас стрельнули, а вы, значит, в ответ палили… Понятно. Ну тогда до свидания, господин.

После стражник отстал, а Волков и его люди спокойно ехали по разбуженной улице под взглядами многих настороженных глаз. Люди выходили на улицы, наспех одетые, с лампами, смотрели на всадников и переговаривались негромко:

«Эшбахт. Ответил, значит. Эшбахт отметился. Ой… Всё ли на том закончится?».

«Нет, не всё… Не всё, — отвечал им в мыслях генерал, выезжая с богатой улицы. — Пока у меня есть силы, ничего не кончится».

Рудеман ехал рядом с ним, и теперь пришло время поговорить с ним о делах речных; и Волков говорит ему:

— А дело с Вепрем речным мы с вами, ротмистр, так и не доделали.

— Именно так, — отзывается Рудеман. — Опять он на реке озорничает. Как случай первый произошёл, я пошёл к полковнику Рене и спросил, будем ли что предпринимать…

— И что же ответил вам Рене?

— Он ответил, что без вашего ведома мы ничего предпринимать не будем, — произнёс молодой офицер. — Дабы ничего не испортить в делах политических.

— Полковник Рене очень мудр, — саркастично заметил генерал.

— А ещё сказал, что на сбор отряда надобны деньги, а у него их нет, — продолжал Рудеман.

«Захотел бы — нашёл. Занял бы, у того же Кёршнера, — Волков был немного раздражён… Впрочем, давно зная мужа своей сестры, он и не ждал от того бойкости и инициативы, — ладно, придётся всё опять делать самому».

А Рудеман ещё и добавляет ему огня:

— Ещё я слыхал, что всех тех негодяев, что я схватил в логове этого Вепря, из тюрьмы Малена отпустили…

— Отпустили? — тут уже генерал даже не и удивляется. Чему же тут удивляться… Малены в городе всё ещё имели большой вес.

— Именно так и говорят, господин генерал, так что придётся теперь ловить их по новой.

Он ничего ротмистру больше не отвечает, и вскоре его отряд уже добрался до дворца Кёршнеров, где он наконец разоблачился от доспеха и с удовольствием завалился в постель, даже не помывшись.

Глава 34

Он никому о том, конечно, не говорил, но этот случай с нападением на графа и графиню, случай, конечно, отвратительный и страшный, был хорошим поводом для усиления его позиций в городе. Недавний выигрыш в деле о городском дворце графа Малена оказался делом пустым; после того как графиня Брунхильда уехала из города, дворец оказался, естественно, не нужен. Конечно, стоило его отобрать у Маленов из принципа, но… Дом нужно было содержать, платить слугам, а зимой ещё и обогревать хоть немного от сырости. Он полагал, что оплачивать дворец для графини будет Хуго Фейлинг. Но теперь-то ему это зачем? Так что отбитый у Гейзенбергов и по закону принадлежащий Брунхильде дворец он не спешил забирать у Маленов. Ни к чему ему сейчас лишние траты. У него, кстати, вообще денег не осталось, едва на текущие расходы хватало. А жил он сейчас на остатки того серебра, что выдал ему герцог на поход в Винцлау. Да, вскоре должен был прийти Дорфус с целой каретой столового серебра, но пока…

А дела его требовали непрерывных расходов. И тем двадцати солдатам, паре сержантов и ротмистру Рудеману надо было платить. Хорошо, что хоть прокорм их, а также прокорм всех их лошадей брал на себя добрый хозяин Кёршнер. И за это, как и за всё прочее хорошее, что купец для него делал, и за будущий марьяж между домом Кёршнеров и Куртом Фейлингом, и за всё другое он хотел отплатить ему большой услугой. Нет, не почётной безделицей, такой, как цепь дома Ребенрее. А настоящей услугой. И вот та ночная вылазка была всего лишь первым к тому шагом.

Волков, затевая ночное дело, преследовал несколько целей. Во-первых, хотел генерал показать всем своим союзникам и, главное, фамилиям нейтральным, что он в силах ответить на удар ударом. Также хотел он показать самим Маленам, что будь они хоть трижды родственниками герцога, не надо им надеяться, что их имя будет для барона непреодолимым щитом. Пусть теперь дрожат. Пусть прячутся по своим норам. А во-вторых, распуская слухи о скором прибытии своего сильного отряда с пушками, он хотел немного взбодрить горожан. Да, весь ночной шум был по большому счёту рассчитан на местных бюргеров. Дескать, вот, смотрите, каково оно, а что же будет, когда я по-настоящему за дело возьмусь? Когда в город придут мои ребята?

Да уж, такие визитёры были горожанам не нужны. Тут всего десяток солдат и десяток мушкетёров квартал ночью переполошили, а если придёт отряд в три сотни человек? Кому может понравиться, когда под его окном бахнет полукартауна, когда вслед за тяжёлым ядром, насквозь пробивающим даже каменные стены домов, полетят по ветру клочья тлеющего пыжа, а у твоих дверей будут прохаживаться незнакомые злобные мужики с железом в руках? И будут они приглядываться к твоей жене и, что ещё хуже, поглядывать на твой кошель. И это при том, что вся военная суматоха, схватки, а может быть, и бессудные расправы в городе будут выглядеть справедливым воздаянием зачинщикам отвратительного нападения на женщину и ребёнка. То есть все эти неприятные вещи будут законным правом Эшбахтов на оборону. И пусть даже то будет справедливым воздаянием, всё одно, бюргерам война в городе не понравится. И вот это недовольство горожан он и собирался обратить себе в пользу.

Поэтому генерал никуда не торопился и спал в своё удовольствие, хотя солнце давно встало. Ночная стрельба запустила надобные ему процессы, и теперь нужно было лишь ждать, когда выгода сама придёт к нему и будет просить о встрече.

И выгода потихонечку, маленькими шажками, начала свой ход. И была она сначала в виде слуги его Гюнтера, который подошёл к кровати, чтобы выяснить, спит господин или нет.

— Чего тебе? — открыл глаза генерал.

— Господа пришли, вас спрашивают, — ответил Гюнтер и стал раскладывать на стуле у стола свежее исподнее. — Уже давно пришли, самого господина Кёршнера нет, он убыл по делам, с ними госпожа Кёршнер сидит. Вот я и пришёл узнать, проснулись ли.

— А что за господа пришли? — интересуется Волков, но пока из постели не встаёт.

— Из Фейлингов, а ещё из других городских, из ваших старых дружков, — ответил Гюнтер и поставил домашние туфли господина к кровати. — Всех имен я не помню, но, кажется, один из бывших бургомистров.

— Ах вот оно что, — Волков сел на кровати и стал потягиваться, разминать левую руку, — ну что же, давай воду мыться и одежду.

— Колет синий надевать будете?

— Нет, синий больно плотный, кольчуга мне в доме не нужна, а день будет нынче жаркий; серый подавай, шёлковый, панталоны чёрные, а чулки к колету тоже серые.

Слуга пошёл за водой и одеждой, а генерал встал и подошёл к окну… Солнце уже понималось над крышами. Да, день обещал быть жарким.

* * *

А дожидались его следующие господа: бургомистр Ольбрехт, с ним его секретарь по имени Фильдбаум — то был немолодой человек с большими знаниями города и постным лицом, — с ним был капитан городского ополчения Генрих Вайзен и с ним молодой офицер. И ещё был один человек, он представился как помощник прокурора города Больцегер. Господа при его появлении встали, а Клара Кёршнер, сделав ему книксен, тут же, как и положено мудрой женщине, покинула залу, оставив мужчин. Барон же никому сесть не предложил, чтобы все поняли, что долгого разговора не будет, притом что он был подчёркнуто демократичен и пожал руку и бургомистру, и представителю воинского цеха Вайзену, при том ещё и улыбался.

— Господа, надеюсь, что у вас есть веская причина, чтобы задерживать мой завтрак.

— Дорогой барон, — вежливо улыбался его шутке Ольбрехт, — у нас к вам есть дело… И, к сожалению, неприятное.

— Неприятное? Ну раз так, то давайте не будем тянуть, я вас слушаю, господа.

— Господин генерал, господину Больцегеру поручено провести следствие по одному ночному происшествию… — бургомистр мнётся, ему явно не нравится его роль. — По происшествию… что произошло нынче ночью… и вот он… он должен задать вам некоторые вопросы… для выявления, так сказать… истины… никаких протоколов вестись не будет, это будет просто беседа, — всё это действо самому бургомистру было не очень интересно. Он в данный момент хотел бы от этих распрей между Маленами и Эшбахтами держаться подальше и сохранять при том хорошие отношения с генералом, да, видно, на сей раз не открутился, и его привлекли к миссии. Поэтому он был подчёркнуто тактичен. — Поступила, понимаете ли… жалоба, и город просит вас, уважаемый генерал, некоторых… ну, пояснений, что ли… с вашей стороны.

— Пояснений без протокола? Прекрасно, — отвечает ему генерал с видимой благосклонностью; он давно уже хотел видеть бургомистра среди своих друзей, и так как тот тоже искал сближения и даже уже интересовался возможностью аренды складов в Амбарах, он и говорит ему с пониманием: — Пусть уважаемый господин Больцегер задаёт любые вопросы… Ради истины и в интересах нашего любимого города я готов поступиться даже своим завтраком.

И тут бургомистр вздохнул с облегчением: генерал не стал возмущаться или выражать своё недовольство и вообще ведёт себя сдержанно и доброжелательно, и посему городской голова делает жест Больцегеру: ну, давайте, не тяните с этим, видите, он ещё добр, начинайте уже. И тот, кивнув бургомистру, а потом и генералу, заговорил:

— Нынче ночью на улице святой Терезы было совершено нападение на дом.

— Нападение на дом? — с деланным удивлением переспросил генерал. — Неужели?

— Да, — уверенно продолжал помощник прокурора. — По дому добропорядочных и уважаемых людей били огненным боем, по окнам и дверям, отчего привели тех людей в смятение. Женщины в доме кричали. А ещё тот дом собирались поджечь. И только прибытие стражи уберегло людей от неминуемой гибели.

— О… Вот как? — продолжал «удивляться» Волков. — Так, значит, стража пришла несчастным на помощь?

— Да, пришла, пришла, — может быть, несколько неуверенно утверждает Больцегер.

— Странно, — продолжает генерал, — говорите, пришла, а вот недавно, как мне рассказывали, на этот самый дом, в котором мы находимся… — он рукой обводит вокруг себя, — да, господа, на этот самый, также было совершено нападение, и вы не поверите, хозяева отбивались от налётчиков полночи, и никакая стража им на помощь не приходила. Полночи тут гремели выстрелы… Вы слышали о том случае, господин помощник прокурора?

Больцегер смотрит на генерала и хлопает глазами, молчит, а генерал ждёт его ответа, наконец произносит:

— Я не уполномочен проводить расследование по тому случаю, меня послали… — тут он поправляется, — я должен провести следствие только по нынешнему случаю.

— Ах, только по-нынешнему? — ёрничает генерал. — Какое интересное у нас в городе правосудие… — он теперь и на бургомистра поглядел… Да, слова эти адресовались и ему, но тот его взгляд встретить не решился, бургомистр Ольбрехт не хотел как-то обозначать свою позицию и просто смотрел на помощника прокурора, и тогда Волков продолжил уже без всякой иронии: — Ну, господин Больцегер, задавайте свои вопросы.

— Старший из стражников утверждает, что один из тех… из нападавших назвался Эшбахтом, судя по всему, вами, господин барон. Он назывался вашим именем дважды…

Помощник прокурора, кажется, думал, что Волков начнёт отрицать свою причастность к ночному делу, и, похоже, у Больцегера на этот случай был уже заготовлен следующий вопрос, но генерал, умевший удивлять своих оппонентов, удивил делегацию городских властей и в этот раз, твёрдо заявив:

— Так и было, стражники дважды спрашивали моё имя, один раз им ответил на то мой сержант, второй раз на этот вопрос отвечал я сам.

Вот тут и бургомистр Ольбрехт, и командир городского ополчения Вайзен поглядели на него с некоторым удивлением. А помощник прокурора, так тот от подобного, видимо, неожиданного для него ответа на мгновение даже растерялся, но тут же спохватился и почти радостно констатировал:

— То есть прошедшей ночью на улице святой Терезы были вы? — уточнил прокурор с некоторым удовлетворением.

— Конечно, я там был, — подтвердил барон. И добавил с пафосом: — Я не вор и не трус, чтобы прятать своё лицо и скрывать своё имя.

Но на его пафос прокурор не обратил внимания, он старался закончить дело, и раз в присутствии важных городских господ подозреваемый не отпирается, задаёт главный вопрос:

— Вы или ваши люди участвовали в ночных событиях? В ночной стрельбе на улице святой Терезы?

— Я и мои люди участвовали в ночных событиях на той улице, — подтвердил генерал к удовольствию прокурора.

И тогда тот задал последний, как он полагал, разящий свой вопрос:

— То есть участником ночного нападения на дом уважаемых людей были именно вы, вы и ваши люди?

— Нет, — снова удивляя всех пришедших, произносит генерал. И снова гости дома Кёршнеров смотрят на Волкова с удивлением, и в их глазах читается вопрос: ну как же так, вы же только что сказали… И тогда он поясняет им с удовольствием: — Это не я и мои люди напали на дом уважаемых людей, это из того дома был произведён выстрел… И, как мне кажется, стреляли в меня. А уже потом мои люди зарядили оружие и дали нападавшим отпор…

Пауза, повисшая на несколько секунд, признаться, забавляла генерала, да и удивлённые лица гостей тоже. А потом бургомистр и капитан Вайзен уставились на помощника прокурора: ну, и что ты теперь будешь спрашивать?

А Волков ещё и усугубляет его позицию:

— Это в меня, в меня стреляли из того дома, я в том уверен.

— Э-э… — закряхтел помощник прокурора — и наконец нашёл, что спросить: — Но как же кто-то осмелился бы стрелять в целый отряд вооружённых людей? Уж для того, кажется, нужно быть необыкновенным храбрецом.

— А как же можно посреди бела дня, при людях, напасть на карету уважаемого человека, когда в ней находятся графиня и юный граф Малены, и при том тяжко поранить двух видных в городе людей, представителей влиятельной фамилии, а уже после в ночи напасть, — он снова обводит рукой вокруг себя, — на этот дом и брать его штурмом полночи. Разве то были не храбрые люди?

И видя, что Больцегер молчит, на имея на его вопросы ответа, он добавляет:

— Сначала те храбрецы попытались убить моего племянника и мою сестру, отчего же им не попытаться убить меня, человека, что непременно будет защищать членов своей семьи? Что же тут вас удивляет, дорогой господин помощник прокурора?

— Но как же вы ночью оказались там? — не сдавался прокурор.

Тут барон вздохнул:

— Всем моим друзьям известно, что я часто страдаю бессонницей, и лучше любых капель от неё мне помогают прогулки перед сном. Вот я и прогуливался.

— С отрядом в двадцать человек? — не верит Больцегер.

— В городе, где на уважаемых людей, на женщин и детей нападают прямо посреди дня, ночью всякому человеку надобно иметь крепкую охрану, — заявляет Волков и добавляет: — Или вы считаете по-другому, господин помощник прокурора?

— Но вы бы могли перед сном прогуляться и по саду; в резиденции Кёршнеров, говорят, имеется неплохой сад? Зачем же вы поехали по столь опасному городу ночью? — продолжает наседать Больцегер.

— Вам, видно, про то неизвестно, — отвечает ему генерал всё так же уверенно, — но я по давнему ранению хром, и прогулки пешком не приносят мне должного упокоения и приятного утомления, а вовсе даже напротив… Посему я езжу перед сном верхом, — и он заканчивает с присущей ему едкостью: — Уж извините, что позволяю себе такие вольности.

— Но… — Больцегер всё ещё пытается найти хоть какой-то повод для обвинения, — жители того дома… ну… того, что подвергся нападению, или, как вы утверждаете, из которого в вас стреляли, уверяют, что вы также хотели ещё и поджечь их.

— Поджечь? — тут уже Волков смеётся, видя, как бургомистр вздыхает, глядя на прокурора: Господи, что он несёт? Да и капитан городского ополчения смотрит на того, как минимум, с непониманием. — Я хотел поджечь тот дом, имея хворост? Вы опросите стражу, которая меня видела, были ли при мне телеги с хворостом, или у моих людей на сёдлах были вязанки, или мы хотели поджечь тот дом без всякого горючего? Я не понимаю. Вы уж поясните свой вопрос.

Пояснить помощник прокурора ничего не мог, и, кажется, вопросы у него закончились; и он взглянул на бургомистра: ну, у меня, наверное, всё. И сказал на прощание генералу:

— Я в точности передам наш разговор господину прокурору.

— Я очень на то надеюсь, — ответил генерал.

А когда помощник прокурора покинул залу, а за ним вышел и капитан Вайзен, бургомистр остановился и, как бы извиняясь за визит, пояснил:

— Больцегер… Он человек молодой, на месте новый, ещё не всё понимает и старается выслужиться перед своим начальником. Вот, как говорится, и роет землю…

«Понимаю, понимаю», — кивал генерал; он принимал эти невыраженные извинения бургомистра, хотя на самом деле он ещё до того, как отправиться на ночную свою затею, знал, что к нему после неё обязательно явится кто-нибудь из городских властей. И после он поинтересовался:

— Кстати, друг мой, а кто назначает городского прокурора?

— Гильдия юристов города предлагает двух своих кандидатов на сей пост, а утверждает прокурора, — тут он развёл руками: ну, а как иначе, — городской совет.

— Городской совет, — понимающе кивал генерал. — Ну конечно же, как тут что-то может обойтись без господ сенаторов, — впрочем, всё, что он теперь делал, всё, что только ещё намеревался делать, всё было связано с этим важным городским институтом.

Бургомистр же поклонился, но перед тем, как уйти, тихо произнёс:

— Гейзенберги в бешенстве, а все, кто поддерживает их… — тут он, конечно, имел ввиду всех Маленов, — обескуражены. Никто до сих пор и представить не мог, что кто-то осмелится вот так вот, не в шутку, а всерьёз, ответить этим скандалистам.

— Всерьёз ответить? — тут генерал изобразил на лице удивление. — Дорогой бургомистр, вы и вправду думаете, что это было всерьёз? — тут он поднял палец и покачал им. — Нет, нет, нет… Всё, что было этой ночью, это было совсем не всерьёз, вот как к городу подойдут мои люди, что были со мной в походе… — тут генерал делает паузу. И теперь господин Ольбрехт успевает сказать:

— Так, значит, ничего ещё не кончено? — на лице бургомистра теперь даже самый ненаблюдательный человек смог бы заметить серьёзную обеспокоенность. Тем не менее на его вопрос генерал отвечает смехом, настоящим смехом:

— Ха-ха-ха… Да вы шутник, господин бургомистр, — а потом он подходит к Ольбрехту ближе и говорит холодно, да так холодно, что у того вытягивается лицо: — Негодяи хотели убить моего племянника, а может, и сестру заодно с мальчиком; они пролили кровь Фейлингов… И кем же я буду в глазах моих друзей, если на пролитую ими кровь буду отвечать лишь пустой тратой пороха? Нет, господин бургомистр, нет… Пусть мерзавцы даже и не думают, что на этот раз их злодеяние сойдёт им с рук. На этот раз они за всё заплатят кровью.

— Угу, — кивнул ему в ответ Ольбрехт, дескать, понимаю вас, а потом и откланялся. — До свидания, господин барон.

* * *

Как городские люди ушли, генерал в хорошем расположении духа сел завтракать и очень даже мило болтал обо всяком с хозяйкой дома, которая, хоть сама есть не желала, но за столом с гостем сидела, чтобы тому не было скучно; а потом пришла и его внучатая племянница и, как обычно, влезла деду на колени и стала показывать ему в ушках серёжки, которые он вчера ей подарил, а тот и рад был тому. И вместе с Кларой Кёршнер умилялся девочке. Но на все эти приятные занятия времени у него не было, с завтраком было покончено, и барон поехал по делам. На сей раз он выезжал из дома Кёршнеров, облачившись в доспех. Как и все его люди. Во-первых — бережёного Бог бережёт. Во-вторых, пусть в городе знают, что намерения у него серьёзные, а в-третьих же, пусть Малены видят, что он во всеоружии и готов дать отпор прямо здесь и сию минуту. Но в отличие от ночной прогулки, на сей раз ехал он в своей уже изрядно запылённой и требующей мелкого ремонта карете.

Между ратушей, где гнездился городской магистрат, где заседали важные сенаторы, красивым зданием суда и мрачными башнями арсенала притаилось неказистое, стеной к стене арсенала, широкое и приземистое, каменное и крепкое здание с маленькими окнами. То было место, куда и направлялся генерал со своим людьми, то была городская тюрьма.

Как он выяснил по приезду, командовал здесь помощник коменданта города, человек из бывших военных, некто Шмидт. На месте помощника коменданта не оказалось, и посему один из стражников побежал к нему домой, чтобы сообщить начальнику о визите важного гостя. А Волков же вылез из кареты и прохаживался тут же, разговаривая с Рудеманом. Горожане, что проходили мимо, торговцы всякие или писари, или чиновники, или подрядчики, пришедшие в магистрат, с удивлением и настороженностью поглядывали на барона и его солдат. Как-то неестественно смотрелись облачённые в доспех и вооружённые люди в центре города, да ещё и в такой прекрасный солнечный полдень. Наконец появился и помощник коменданта Шмидт.

Это был высокий, с Волкова ростом, человек, уже поседевший на городской службе, его голова, бородка и усы были почти седые, хотя сам он шёл походкой уверенной. Никакой шапки на нём не было, а человека военного в нём легко узнал бы всякий по длинному мечу и старой работы кирасе.

Волков и тюремщик раскланялись, сразу узнав друг друга, так как на городских балах или обедах, конечно же, виделись до этого.

— А я, признаться, отошёл, пошёл пообедать, а тут прибегает человек и говорит, что меня ждёте вы… — после приветствия сразу начал Шмидт. Говорил он весьма бодро. — А я едва сел за стол, и тут на тебе — прибегают, а ещё думаю, не ошибка ли то, с чего это господину барону ждать меня? Но человек мой говорит: ждёт, ждёт, с большой охраной приехал. Я тут же побежал узнать о причине.

— Дорогой друг, — начинает генерал вежливо и указывает на Рудемана, что стоит рядом с ним, — вот этому молодому офицеру было поручено изловить Ульберта Вепря, что этой весной разбойничал в верховьях реки; тогда самого Вепря поймать не удалось, сбежал ловкач, но его логово мой ротмистр разворошил, лодки его взял, и, что самое главное, многих его людей изловил, — тут генерал делает паузу и смотрит на помощника коменданта, — изловил и доставил сюда. Но, — продолжает Волков, — пока я, исполняя волю нашего курфюрста, был в отлучке, этот разбойник Ульберт снова взялся за старое. И вот мы решили допросить тех людишек Ульберта, что нынче сидят в вашей тюрьме, на предмет выяснения, где этот Вепрь нынче может прятаться на реке и где может прятать свои лодки. Хотим мы разбойников пленённых допросить. Уж не откажите вы нам в этой просьбе. Купчишки, и наши, и соседи, снова просят нас избавить реку от наглеца.

Волков просто излучал благодушие и был очень вежлив со Шмидтом, но вот начальник тюрьмы вовсе не улыбался ему в ответ. Напротив, был он хмур и, выслушав просьбу барона, вздохнул, а потом и ответил:

— Так допросить тех бандитов нет никакой возможности.

— Нет возможности? — в голосе барона послышалось удивление. И, кажется, оно было несколько наигранным. — И почему же такой возможности нет?

— Потому как бандитов тех в моей тюрьме уже нет, — отвечал Шмидт. Отвечал нехотя, как будто знал, что за этим его ответом последуют новые, неприятные для него вопросы.

— Нету? — Волков снова удивляется. И тут же догадывается: — А, наверное, этих воров перевешали? Ну что ж, и поделом им, сами выбрали свою дорогу. Да простит их Господь.

— Нет, — говорит ему начальник тюрьмы, — их не перевешали, — и после добавляет: — Пришлось их отпустить.

Барон смотрит на помощника коменданта с удивлением: как интересно; а вот Рудеман не просто смотрит, он ещё и спрашивает, и спрашивает с упрёком:

— Отпустить? Да как же так?

Тут Шмидт тяжко вздохнул и ответил ему:

— Так уж вышло.

— И кто же принял решение отпустить негодяев? — интересуется генерал, подводя разговор к главному. — Кто решил отпустить воров, которые после следствия должны были быть повешены?

— Ну, сам-то я их повесить не мог, — сразу обозначил свои возможности начальник тюрьмы. — У меня и палача своего нет. Да и вердикт суда для того надобен. Не могу же я вешать всякого, кого мне вздумается.

— Не можете? Вот как? — продолжает генерал свой едва уловимый сарказм. — На то надобен, значит, вердикт суда?

А вот у молодого ротмистра сарказма в голосе не слышалось:

— Да уж лучше бы вы их повесили без всякого вердикта; они вон на реке снова за прежнее взялись. А нам снова их выискивать по лесным болотам да дебрям.

На этот упрёк Шмидт ничего не ответил, а тогда генерал у него поинтересовался:

— Значит, без вердикта суда повесить вы никого не можете, а вот без решения суда вы можете кого-то отпустить? Или как у вас это всё происходит?

Весь этот разговор был для помощника коменданта, конечно, неприятен, но деваться ему было некуда; как ни крути, а этот барон в городе человек далеко не последний, от его вопросов вот так вот запросто не отмахнёшься; и посему, хоть и нехотя, Шмидт берётся всё объяснить.

— Коли ко мне привели людей, так я должен получить от прокурора предписание, что тех людей я должен содержать под стражей. И как я их должен содержать, в том предписании сказано. Иной раз такое предписание приходит от судей, такие бывали случаи. Первый судья города Мюнфельд такие предписания выписывает. И вот с тем предписанием я посылаю человека в магистрат, и там в казне мне выдают на воров содержание, на эти деньги я воров и кормлю. А с вашими разбойниками мне от прокурора, — он многозначительно покачал головой, — записки не пришло, и от судей не пришло. Ну, подержал я воров речных ваших в подвалах месяц, кормил чем мог, у других заключённых хлеб забирал, делил на всех… Так иные сидельцы от скудости хлебной стали родственникам жаловаться, а те стали ходить и упрекать меня, мол, я у сидельцев хлеб ворую. А зачем мне те разговоры нужны? Ещё хорошо бы, если бы и вправду воровал, так нет, я же ещё из своих денег иной раз пару крейцеров доплачивал. Ну, я тогда прокурору писал: что делать с речными ворами? Больно много их, их кормить надобно. Был бы один или два, так ещё ладно, а тут дюжина. Даже если один хлеб на двоих давать, пусть даже впроголодь их держать, так и то шесть хлебов в день выходит. Так мне ничего из прокуратуры не ответили. Ни слова не отписали. И что же мне было делать? Бумаг на них нет, денег на них не дали, а есть они хотят, место занимают… Ну, подержал я их, сколько мог, да и выпустил недавно.

— И главное, — резюмирует генерал, — никто в том не виноват.

Тут Шмидт лишь руками разводит: ну а что я мог сделать? И поясняет:

— Бумаги на ваших воров так и не пришли. Ни от прокурора, ни от судей. Как же мне их в застенках держать было?

— И что же вы думаете? — вдруг говорит ему ротмистр, и в его голосе чувствуется обида. — Мы во всё это поверим? Я за ними по мокрым лесам таскался, лодки их искал, ловил этого Вепря и поймать не смог, смог подручных его схватить, так вы и их отпустили.

Тут Шмидт и насупился. Смотрит на ротмистра, потом на барона исподлобья; конечно, ему, убелённому сединами ветерану, что уже заканчивал свою карьеру на тёплом месте, выслушивать упрёки от мальчишки было неприятно, но что он мог тут сказать? Уж надерзить этому опасному барону и его офицерику — так себе дороже будет; видно, начальник тюрьмы сдержал свои чувства и ответил на упрёк:

— Уж я вам, господа, рассказал всё, как было, а верить или нет, так это вы сами теперь решайте, — и прежде чем кто-то из визитёров ему ответил, он добавил: — Я и сам всё вижу, вижу, что не дело было тех сволочей отпускать, да что я мог поделать? А ничего я поделать не мог. Вот так вот, господа.

Глава 35

— Это всегда у них так: кажется, и не виноват никто, а мерзость сделана, — рассуждал генерал, говоря больше себе, чем своему Рудеману.

Но ротмистр сразу поддержал разговор:

— Думается мне, что этот тюремщик получил в руку, и получил изрядно, иначе какой бы человек честный стал воров отпускать?

Волков взглянул на молодого офицера и стал улыбаться: эх, молодость. И так как тот его улыбок, видно, не понимал, стал ему объяснять:

— Понимаете, ротмистр, уж больно просто всё было бы, ежели бы этот человек взял деньги и отпустил за то воров, — он качает головой с сомнением. — Уж больно просто… Может, он и не брал ничего, а всё так вывернули чинуши местные, что ему и поделать было нечего.

— Думаете, это прокурорские?

— Это город, — говорит молодому офицеру генерал и рукой обводит вокруг себя: вот, поглядите, — это город, и пусть он трижды подчиняется курфюрсту, да только истинная власть тут не у него, и даже не у семейки Маленов, и уж тем более не у меня.

— У городских? — догадывается ротмистр.

— У них, у торгашей и ростовщиков, у мастеровых и чиновных, вся эта местная мерзость в кубок сплелась, браками породнилась, общими делами и имуществом, и теперь у власти тут люди худшие, что только могут быть, торгаши и чернильные души, — они подходят к карете, и один из солдат открывает ему дверцу, но барон не спешит садиться. — Как вы думаете, почему целая фамилии, в которой только рыцарей два десятка, под которой половина всей земли графства и всякого иного имущества, со мной расправиться не может?

— Может потому, что вы в фаворе у курфюрста? Или вас просто так оружием не взять? — предположил Рудеман.

— Хм-м… — Волков ухмыляется, почти смеётся. — Местные Малены, младшие сыновья, так голодны, что ничего уже не боятся, и герцога тоже. И большого войска им не нужно, они могли бы сделать так, что я в город и носа сунуть не посмел бы без хорошего отряда… А с хорошим отрядом они бы мне ворот не открыли… И сидел бы я в Эшбахте, как в осаде, и боялся бы без охраны в сто человек на север к сеньору своему в Вильбург съездить. Вот как дела бы обстояли.

— И почему же это не так? — не понимает офицер.

— А потому, мой друг, что главная тут сила, — это клубок из всей этой городской сволочи, скользкий и невидимый на первый взгляд, у которого и головы-то единой нет, с которой можно бы было договориться, так как голов там много. И вот этому клубку власть Маленов так же неприятна, как и мне, но вся беда в том, что и моя власть им не нужна. Они так и будут нашу вражду продлевать, не давая ни одной из сторон победить. Ну и ещё, — тут генерал уже поставил ногу на ступеньку кареты, — бо́льшая часть местных бюргеров меня с удовольствием отдала бы на растерзание Маленам… Уж больно маленским торгашам нравится хорошая дорога до реки и склады в Амбарах. Многие из местных уже к себе мои Амбары давно примеряют, столько уже раз выкупить их пытались или землю под свои пристани купить, да вот только я им не даю. Злятся втихаря на меня, негодяи, — Волков усмехается. Но тут же становится серьёзным. — Меня не станет — они быстро с мой супругой договорятся, а семейка её ещё и содействовать купчишкам станет, за пару монеток расстараются жёнушку мою уговорить.

— И что нам делать, генерал? — кажется, Рудеман не на шутку проникся подобными откровениями своего командира.

— Что делать? — переспрашивает командир и снова смеётся. — Так что делать человеку нашего с вами ремесла, коли у него враги рядом?

— Да, что делать нам, коли враги повсюду?

— Ничего особенного: как и всегда, держать фитили зажжёнными, латы не снимать… — он помолчал и прежде, чем сесть в карету, добавил уже привычное для него: — И быстрее достроить замок.

* * *

Жена не переставала его радовать. Любая весточка от баронессы неизменно бодрила Волкова. Он едва приехал к Кёршнерам, едва вошёл, а лакей передаёт ему письмо от супруги. Волков берёт бумагу с замиранием сердца: уж не случилось ли чего. У него сразу мысль мелькает: «Благодарю тебя, Господи, что у меня три сына. Три!».

Но послание оказалось скорее раздражённым, чем тревожным. Неровный почерк, ошибки, грязь на бумаге — суженая себе не изменяла. Не изменяла она и в смыслах, и писала ему:

«Здравы будьте, дорогой мой муж. Вы и дня дома не побыли, как уже уехали. Сказывали, что едете по делам, а сами там остались гостить. А меня не взяли. А у меня тоже дела в городе есть, — „Вот как, у неё тоже дела есть, и, конечно же, важные“. — Мне всякого нужно купить, хоть тех же нижних юбок и рубах, мои поистрепались уже давно, платье хоть одно новое тоже, и ещё иного, и сыновьям тоже нужно купить, хоть башмаки, а то ходят на двор без обуви, как простые, позорят вас, уж за то я их отчитываю, а то я сижу в деревне вашей безвылазно, — „… в вашей…“; жёнушка, кажется, как никто умела его раздражать, даже на расстоянии, — уже и забыла, как в свет выходят, забыла, как драгоценности надевала. Ежели вы ещё в Малене побудете, так я к вам приеду. Тоже хочу у Кёршнеров в доме пожить. С хорошими лакеями, — и вместо прощания была дописка: — Когда же вы уже наконец достроите наш дом? Мне от духоты уже дурно, хочу, чтобы окна на реку были из покоев, и их можно было летом раскрывать».

Второй уже раз за день он посмеялся, дочитав письмо благоверной. Да, смех тот был не очень весёлым, но тем не менее…

«Господь всемилостивейший. Совсем ты моей супруге мозгов не дал. Знала ведь, что в городе с графиней произошло, видела, что я сюда с добрыми людьми поехал, а всё одно, просится. Муж, значит, будет по ночам дома её родственничков громить, а она будет днём им визиты наносить, судачить по-родственному за стаканчиком вина, выходки мужа обсуждать, потом и за нижними юбками по лавкам ездить, а вечером ужинать у Кёршнеров».

Он снова усмехнулся, попросил себе письменных принадлежностей и сел писать ответ.

«Дорогая моя супруга, госпожа сердца моего. В Малене вам быть не надо. Дел у меня много, и Кёршнерам сейчас не до гостей. В городе покоя нет. Тут всякое сейчас случиться может. Да и денег сейчас лишних нет, сейчас деньги надобно собирать, осенью предстоят большие платы по долгам и процентам, а уж после и купим вам новых юбок. А покамест сидите в деревне, сил набирайтесь перед осенними балами, на которые вы и наденете свои драгоценности; может, к тому времени всё уляжется, и родственнички ваши присмиреют».

«… сил набирайтесь…».

Может быть, письмецо выглядело немножко… насмешливым. И он опять посмеялся, представляя, как позлится жена, дочитывая последние слова.

А после он пошёл на женскую половину дома, где с удовольствием болтал со своей внучкой и госпожою Кёршнер о всяких пустых вещах. Ни о чём не думал, ничего о делах и знать не хотел, просто сидел и слушал милую болтовню.

И так было до самого приезда Кёршнера, и уж он-то и вернул его на мужскую половину дома, к мужским занятиям.

— У меня были сегодня делегации, — негромко и чуть заговорщицки сообщал генералу хозяин дома.

— Делегации? И что же за делегации?

— Первым приходил Кольм, секретарь гильдии каменщиков и каменотёсов. Он на рождественском шествии их стяг нёс, может, вы его помните? — Волков не помнил. И Кёршнер рассказывал дальше: — Были с ним писарь и ещё один человек. Пришли как будто просто так… Шли, мол, мимо, зашли выразить своё почтение. А я ещё подумал: с чего бы так? Раньше никогда не заходили, хотя каменотёсы у меня ремни берут. И фартуки тоже берут. Ну, зашли — и хорошо, здравствуйте, садитесь, вина выпейте, а потом он ненароком и спрашивает: А что, дорогой друг, — он меня раньше никогда так не величал, да мы с ним и не шибко много говорили, раньше-то, — а что, дорогой друг, как ваши гости поживают, уезжать ещё не думают? Я тут сразу подумал о вас: думаю, чего это ему надо? К чему он клонит? А он потом и говорит мне: дескать, дворец графский теперь точно перейдёт Эшбахтам, а дворец не нов, обветшал, фасад, говорит, облупился, ему ремонт надобен. И вот он у меня спрашивает: когда графиня вернётся, она же ремонт будет затевать? Мол, она там, в Вильбурге, привыкла к красоте и роскоши, наверное, и тут будет этого желать.

«Неужели местные что-то почуяли? Неужели маятник качнулся в мою сторону, и ловкачи городские уже уверовали в мои силы, решили, что скоро я заберу у Маленов дворец? И всё это из-за простой ночной стрельбы?».

И это было бы, может, и ошибочным наблюдением, если бы Кёршнер не рассказал о ещё двух визитах в его контору. Люди, приходившие к нему в этот день, так же как секретарь Кольм, ранее контору торговца кожами не жаловали, а тут все вдруг в один день стали заходить по-приятельски. И все спрашивали про здоровье генерала, говорили, что наслышаны о его победах в Винцлау; и в этом месте родственник снова придаёт тону повествования некую значительность и снова говорит тише, как бы намекая, что этакие слова надобно от всех прочих держать в тайне:

— Пальмер из гильдии столяров и плотников говорил, что маркграфиня к вам имеет большое расположение, он слыхал, дескать, она, за исключительную вашу доблесть, — он так и сказал «за исключительную», как будто сам от неё слыхал, — одарила вас личным знаком, золотой цепью, и от этого вы теперь будете в ещё большей милости у нашего курфюрста.

— Как быстро… — задумчиво произнёс генерал и замолчал, не договорив фразу.

— Простите, что? — не понял Дитмар Кёршнер.

— Как быстро распространяются слухи, — пояснил ему Волков. — Впрочем, эти слухи нам на руку, — и он тут вспомнил: — А вы, друг мой, надобные слухи успели распространить?

— Это какие? Это вы про что? — снова не понимал хозяин дома.

— Я просил вас рассказать вашим служащим, что я жду подхода своего отряда с пушками — помните, вчера?

— Ах, это… Утром стал всем рассказывать, так все слушали, едва дышали. Об этом всем я им сказал, и все всполошились, — вспоминает торговец кожами.

— Всполошились? — усмехается генерал. — Отчего же?

— Мой управляющий, ну, вы помните Хольмера, так он имеет дом у собора Непрочной девы, хороший дом; так вот, как оказалось, через дом от него стоит дом Займлеров, ну, тех самых, что из Маленов; так все стали говорить — если вы придёте Займлеров бить из пушек, будет ли урон его дому. И решили, что урон будет, и хорошо, что если только от ядер, а то ведь если вы решите запалить дом Займлеров, то и вся улица по такой жаре может заполыхать.

Прекрасно. Именно такие разговоры и были ему нужны, именно на них барон и рассчитывал, когда затевал ночную вылазку.

«Пусть городские слухи перерастают в опасения, а опасения в страхи… А там уже и до паники недалеко… Вот пусть всё так растёт, пусть ширится. Будем надеяться, что о том уже сегодня начнёт судачить весь город. Подлецы Малены, решив напасть на граф, думали, что я либо сгину в Винцлау, либо вернусь, когда у них всё уже удалось. И тут меня встретит новый граф, а этот новый граф уже съездит в Вильбург и по-родственному переговорит с герцогом, а уж герцог меня осадит. И даже если зарежу пару Маленов в отместку, герб и земли доменные будут уже в их руках, и зачинщики получат то, из-за чего начинали своё дело. И тут всё у них вкось пошло: титул у „племянника“ остался, теперь до юного графа добраться будет трудно. Я же живым вернулся с войны, и не просто вернулся, а с успехом, славою и благосклонностью принцессы в придачу. Теперь герцог от меня просто так не отмахнётся. Ещё я приехал в город в ярости и с людьми, и в первый же день по приезду не постеснялся на их дом напасть. Напасть не таясь, с пальбой и шумом и с обещаниями зажарить их в этом доме. И так как попасть в дом в эту ночь у меня не вышло, теперь ещё и жду большой отряд с пушками. И что самое для Маленов неприятное, что горожане не стали ночным делом возмущаться, а напротив, стали искать моего расположения. Не встали они за Маленов, так как считают, что я воздаю им по справедливости».

Глава 36

Он ещё некоторое время слушает Кёршнера, пока тот рассказывает о происходящих в горожанах переменах, и вдруг спрашивает:

— Друг мой, а какие у вас отношения с господином Виллегундом? Вы же знаете его?

— Знаю, знаю, — отвечает хозяин дома. — Приличный человек. Я имею с ним дела. Хоть и бывший бургомистр, а теперь избранный голова купеческой гильдии, я чванства или спеси за ним не замечал.

— Да, он человек порядочный и толковый, — соглашается с родственником генерал. И так как собеседник этим разговором заинтересовался, Волков и поясняет ему: — Думаю, что пора нам заиметь своего сенатора, и вот решил посоветоваться с вами, как ваше мнение насчёт этого человека? Выборы нам не нужны, так как в совете Малена…

— Да-да, — вспомнил хозяин дома. — Один из сенаторов в совете должен быть назначен от графа Малена.

— Именно, — продолжает генерал. — Вот я и решил узнать у вас, будет ли Виллегунд вам по сердцу?

Вообще-то он и без Кёршнера всё уже решил, но решил потешить торговца кожами, придать значимости его мнению, чтобы тот почувствовал себя человеком, который имеет вес, имеет право что-то решать. И, хорошо зная людей, конечно же, барон угадал, как его вопрос сыграет на настроении Кёршнера. Тот сразу распрямил свои могучие плечи, вздохнул серьёзно и вымолвил со значением:

— Что же тут сказать, бургомистром Виллегунд был хорошим, думаю, что и в городском совете сможет себя проявить. Политик он опытный. Он всех знает, его все знают… Вес этот человек безусловно в городе имеет. Вот только надобно быть уверенными, что Виллегунд соблюдает наши интересы, — здраво рассуждал Кёршнер.

— Ну, об этом не беспокойтесь, друг мой, — заверил родственника барон, — нам выборов ждать будет не нужно, чтобы его отстранить, да и к тому же он торгует зерном, он у меня в Амбарах два склада имеет, так что…

— А согласится ли он? — немного сомневается торговец кожами. — Он сейчас избранный глава купеческой гильдии, — и тут же сам замечает: — Хотя много он от гильдии не получает, там за ним много глаз следит.

— Думаю, что быть сенатором куда выгоднее, чем главой купеческой гильдии, — замечает Волков.

— Ну раз так, — Кёршнер был, конечно, доволен, что в таком важном вопросе барон интересуется его мнением. — Тогда давайте так и поступим.

— В таком случае нам было бы неплохо пригласить на обед первого секретаря магистрата Цойлинга. Он нам пояснит, как будет проще поменять советника, что поставили Малены, на нашего Виллегунда, — говорит Волков.

— Так и приглашу, — соглашается Кёршнер, — скажите когда?

— Так на завтра и приглашайте, — советует Волков. — Тянуть не будем, нам время дорого.

— Уж я давно подметил, что времени терять вы не любите, — говорит хозяин дома.

— Это верно, времени я терять не люблю, — соглашается с купцом генерал. — Не много его нам отведено.

* * *

Ёж на этот раз пришёл уже довольно поздно, темно уже было, и Кёршнеры давно ушли спать; как выражался хозяин дома: «Солнышко село, вот и нам свечи палить ни к чему».

Рудеман ушёл ещё раньше, а Волков, теперь в одиночестве, сидел с одной из книг из библиотеки хозяина. Спать он не мог по простой причине. Генерал, надо признаться, волновался. Он понимал, что в городе что-то происходит, но не знал, что именно. Уже думал поднять людей да проехаться по ночным улицам ещё раз, но… Больно то было предсказуемо. Побаивался опытный человек где-нибудь на узкой улочке попасть в засаду. И посему, когда лакей доложил ему о приходе Ежа, а ныне Герхарда Альмстада, он, конечно, обрадовался. Велел лакею привести его к себе в гостиную.

От того несло пивом. И чесноком. Вид у него ну никак не гармонировал с видом роскошной залы. Кто бы увидел его, сразу решил бы, по одной недельной щетине и простой одежде, что человек это самого простого труда и, скорее всего, подёнщик. Лопоухий, лысоватый, с дурацкой, похожей на мокрую тряпку шапкой в руках, в стоптанных башмаках и с подбитым глазом. Нет, ну настоящий подёнщик, тут двух мнений быть не может. Пьянь тарифная, голь перекатная. Но, несмотря на запах пива, говорил Герхард вполне трезво.

— О вас в городе только и разговор. Куда ни приди, хоть на рынок, хоть в кабак, только и слышно: Эшбахт, Эшбахт…

— И что говорят?

— Гадают люди. Кончится всё на вчерашней стрельбе или нет. Но все думают, что не кончится. Стали говорить, что к городу идёт ваш отряд, — Волков кивает: да, хорошо, это то, что нам нужно; а Ёж рассказывает дальше: — Всех интересует, смогут ли Малены не пустить его в город.

— И что же думают люди? — спрашивает генерал.

— Думают, что не смогут, говорят, вы уже тут, если ворота городские и запрут, так вы их сами откроете, говорят, что больно у вас в городе друзей много, говорят, многие фамилии за вас, а ещё говорят, что Малены всем надоели, больно злые. Сколько лет уже в городе бесчинствуют…

— Так и говорят: бесчинствуют?

— Да, так и сказал один мужичок торговый на рынке. Всем не понравилось, что они покусились на маленького графа, говорят, то большое зло.

«Мнение горожан… Заслуга епископа. Не зря я всё-таки столько серебра отдал, чтобы отца Бартоломея на маленскую кафедру поставить».

И тут генерал замечает перемену в своём человеке — он как будто сомневается, не хочет говорить о чём-то, но генерал таких недосказанностей не любит.

— Ну, чего мнёшься, говори. Что там у тебя ещё?

— Так то про графиню… — всё ещё сомневается Ёж. — Болтают сволочи всякое непотребное…

Ну, уж теперь генерал просто не мог не продолжить этот разговор.

— И что болтают?

— Уж извините, господин… но… говорят, что она не графиня… — начинает Альмстад.

И тут всё хорошее настроение, что было пришло к нему, сразу развеялось, словно и не было.

— Говорят, что не графиня? — переспросил генерал.

— Да, говорили, что она вам не сестра, — он опять мнётся, опять извиняется, — вы уж не злитесь, но врали, что она какая-то девка блудная, вы её подобрали где-то, а ещё говорили, что вы её старому графу специально подсунули, а она его приворожила, околдовала, чтобы богатства его прибрать. А я вот думаю, чего ей там колдовать, графине-то, она и без колдовства любому голову вскружит. Вот так, значит, про неё сказывали. И ещё говорил тот человек, что в Вильбурге уже про то знают и что будут дело расследовать.

«А вот тебе и два монаха, о которых епископ сказывал; привезли, значит, из Вильбурга новости».

Волков закидывает голову, некоторое время глядит на потолок. А потом вдруг опускает глаза на своего человека.

— Слушай, Ёж… А чего же ты столько лет имя своё настоящее скрывал? Даже дружку своему — и то тайны не раскрывал?

От такой перемены в разговоре Альмстад даже опешил и с ответом тянул, и тогда генерал сам предположил, поинтересовался, эдак чуть улыбаясь:

— Зарезал, поди, кого?

— Да, не-е… Не зарезал, — наконец отвечает Ёж. — Дубьём подлеца оприходовал.

— По пьяному делу или по делу стоящему?

— Да из-за жены… Да и то не до смерти, — нехотя признается Альмстад, махнув рукой. — Ходил к ней один… Я его раз поймал, так он убежал… Я и жене тогда всё объяснил, поклялась, что более не будет, но всё мне казалось, что это у них не кончилось… Тогда я стал сторожить их и подстерёг его как-то, и уже тогда… Покалечил, в общем. Мослы переломал ему… башку раскурочил… мослы потом срослись плохо. Кривобокий он стал, ногу приволакивать стал… А он племянник одного богатея был, у того все судейские в дружках, а сам он был писарем при городских складах, при деньгах всегда… — Ёж опять машет рукой, и в жесте его читается большая досада, — что же тут мне было делать… В общем, пришлось мне бежать… По городам помыкался, пока с господином коннетаблем не познакомился… А потом… недавно вот, на Крещение, письмецо в Гровен сестре написал, уж столько лет ни слуху ни духу о родне не было, у неё муж помер ещё до моего побега, а она пишет в ответ, что живёт сама скудно, а этот увечный, сволочь, с моей женой проживает, уже два года как вместе живут, и к моим двум детям ещё и своего нажили… Ну, я сестре-то все деньги, что накопил в Эшбахте, и послал… Они мне к чему? А у неё дети… А своих детей я, поди, и не узнаю нынче… — видно, что ситуация эта всё ещё была горька для Ежа. И дальше он ничего говорить не хочет.

И, чтобы как-то утешить его, Волков вспоминает:

— У моей жены тоже был хахаль… — тут генерал усмехается, — тоже был наглый, но я его не покалечил, я его убил… И повесил на заборе, чтобы жена видела… Да и все остальные…

Герхард Альмстад из Гровена смотрит на барона с удивлением, что ли: как, дескать, то раскрывать можно, да ещё и смеяться? То же великая обида всякому человеку. Но генерал опять разговор меняет:

— Слушай, Герхард из Гровена, а кто там болтал это всё про графиню?

— Да мужичок один на рыночной площади.

— Из торговых? — уточняет Волков.

— Нет… — Ёж качает головой. — Не из торговых. Он сам по себе был, в одежде хорошей… Не богатой, но и не как у меня. Сам чистый, говорил хорошо, грамотный, видно. При берете был. Он у столба объявлений стоял, там, где глашатаи кричат. Зазывал людей.

— И что же, людишки его слушали?

— Дюжина, а может, и поболее… — вспоминал Альмстад. — Вокруг стояли, рты поразевали. Кто-то верил, а кто-то говорил, что брехня всё это, что это Малены на графиню наговаривают, чтобы у неё герб отобрать.

Волков задумчиво кивал, глядя мимо собеседника. Ничего в этом нового для него не было, как, впрочем, и хорошего. В том, что это всё давно дошло и до герцога, он не сомневался. Обер-прокурор постарался бы, мимо такого не прошёл бы, но сеньор никогда про то с Волковым речи не заводил. Не заводил-не заводил, а вдруг и заведёт…

«Видно, держит это до случая. И в любой надобный ему момент даст делу ход. Как будто топор над головою занёс — только посмей ослушаться… Это хорошо, что Брунхильда с графом сбежали в Ланн… Там обер-прокурору её на допрос не вызвать. Глупая, глупая, а её, дуру, словно Господь бережёт. Вот дьявол… Как же мне нужен замок! Как нужен!».

Он наконец обращает внимание на Ежа.

— А что прапорщик наш? Ты с теми двумя стражниками, вижу, встречался. Вон как от тебя пивом-то разит…

— Не пришлось, — отвечает Альмстад. — Встретились, как договорились, сначала вроде уже и думали куда пойти, а потом они забоялись чего-то, я и сам не понял чего. В общем, отказались… Так, побалакали малость… А я уже думал, как разговор вести с ними. Но ничего, как говорится, нет худа без добра. Как раз узнал у них, где этот их прапорщик Бломберг жил…

— Жил? — прошедшая форма насторожила генерала.

— Ну да… Жил, а давеча с места съехал.

— Давеча?

— Вчера, — сообщил Ёж. — Хозяин сказал, вчера. Вроде, говорит, день к вечеру пошёл, а Бломберги пригнали телегу и стали вещи собирать. Словно торопились куда…

«Известно почему заторопились. Я в город приехал. Вот и стал он вещички собирать».

— Да, вот… Я, значит, хозяина его дома нашёл, снимал он у него угол, угол хороший, в две комнаты с большой кроватью, а помимо ещё оплачивал одно место в конюшне для коня. Жил с бабой какой-то, хозяину говорил, что жена, но бабу называл не своей фамилией, а на другой манер. В общем, это всё непонятно, а детей у них не было. А баба та всё время просила у него денег на платья. О том ругалась с ним, говорила, что в гости к товаркам ходить ей не в чем.

— И куда они поехали на ночь глядя? — интересуется Волков. — Не смог узнать?

— Да как тут узнать… — качает головой Ёж. — Но я узнал, что недалеко. Мальчишка, что помогал прапорщику вещи таскать, сказал, что возница ныл всё время, просил их поторопиться, так как хочет до ночи назад в город поспеть, а если не поспеет, дескать, если ворота закроют, то он с Бломберга ещё денег просить станет. А значит, он из города выехал, но далеко не уехал.

— Верно, — соглашается барон. — Верно. Ты знаешь что? — он на секунду задумывается. — Ты сыщи того возницу. Может, кто его знает, может, лошадь у него приметная…

— Да… Верно… Сыщу, сыщу… — кивает Ёж. — Это вы хорошо придумали. Спрошу у мальчишки, у хозяина, кто вещички прапорщику возил, а потом среди извозных поспрашиваю. Так и найдём Бломберга этого.

Это было, конечно, важно — найти этого Бломберга, но генерал знал, что это не конечное звено в цепи. Простой прапорщик уж должен быть совсем лихим человеком, чтобы вот так вот отважиться саботировать свою службу. Не прийти на помощь важной фамилии.

И даже пусть так, пусть отважился бы он, может, человек это бесшабашный, а продолжили ему денег немало. Но тогда на следующее утро его бы со службы попёрли, а может, и из города выперли. Но стражники такого Ежу не рассказывали. Видно, прапорщик до самого приезда генерала в город на службе всё ещё состоял.

— Ладно, — заканчивает разговор Волков. — Деньги у тебя ещё есть?

— Есть, есть, — отвечает Герхард из Гровена. — Я и не потратил ничего из того, что вы дали, — он встаёт и тут спохватывается: — Да, вот дурья башка… Вот ещё что: девка одна городская на рынке, возле корыт у колодца, сказывала, что у её отца один из холуёв Гейзенберга две телеги купил. Отец вторую отдавать не хотел, мол, самому нужна, так он денег лишних отцу дал и обе телеги забрал. Вот так, господин.

— Хороший знак, — ответил барон. Если Малены и вправду бежать собрались из города, не дожидаясь «прихода Брюнхвальда с пушками», то затея его, кажется, удавалась.

— Хороший? — сомневается Герхард из Гровена. — Чего же тут хорошего? Обозлили вы их так, что они, не ровен час, соберутся все кто есть и кинутся на вас. А при вас всего двадцать людей. Могут и одолеть. Убить могут.

— Нет, не могут они меня одолеть, убить в открытую не могут, могли бы — давно бы уже попытались, — уверенно говорит генерал. — Я же фаворит герцога. А герцог наш известен своей строгостью, он даже со своими родственниками церемониться не станет, надо будет — отправит на эшафот. Слыхал я, что лет пятнадцать назад он отрубил голову своему племяннику за заговор. Так что напасть они могут на мальчишку-графа, на него герцогу наплевать, а я ему ещё нужен.

— Ну и хорошо, коли так, но вы бы, господин, всё равно людей ещё к себе позвали, — размышляет Ёж и встаёт. — Ладно, пойду я… — но прежде чем напялить уже свою дурацкую шапку и уйти, он и говорит: — Спасибо вам, господин.

— Спасибо? — генерал внимательно глядит на своего человека. — За что спасибо-то?

— За душевность вашу, — вдруг сообщает ему Герхард из Гровена. И поясняет, видя ещё большее удивление в глазах генерала: — За наш разговор. Я ведь свою историю никому никогда не рассказывал… Даже пьян бывал — и то молчал, а тут с вами поговорил… Я вам про свою жену, вы мне про вашу… И знаете, аж на душе легче стало.

— Вот и хорошо, — отвечает ему Волков. — Вот и ступай с лёгкой душой, возницу искать.

— Завтра сыщу, — обещает Ёж, надевает шапку, что больше похожа на тряпку, кланяется и уходит.

Ну и, естественно, в этот вечер заснуть быстро он не мог. Как тут можно заснуть, когда в голове столько разных мыслей, причём мыслей тревожных?

Глава 37

На рассвете, едва он проснулся, пришёл к нему монах, принёс записку от отца Бартоломея. И в той записке епископ Малена просил его к нему быть. Волков легко узнал красивый почерк старого учёного монаха.

— И когда же пастырь будет готов меня принять? — на всякий случай поинтересовался барон у монаха.

— О том мне не сказано, но сейчас Его Преосвященство собирается служить утреннюю в кафедрале. Может, после.

Просто так отец Бартоломей его звать не мог, они недавно виделись, значит, было что-то у святого отца скорое или важное, и он тогда говорит посланнику:

— Ступай, скажи пастырю что сейчас буду.

Кёршнеров он удивил, попросив столь ранний завтрак, но он успокоил их, сказав, что просто едет к утренней службе. Быстро перекусив со всем своим отрядом, на карете отправился к главному храму города. И был удивлён большим скоплением народа перед собором.

— А что это? — спросил генерал у первого же человека, что был рядом, как только вышел из кареты. — Отчего столько людей, может, праздник какой?

— Нет, — отвечал ему мужичок. — Сегодня епископ служит. Служба кончается, вот и набежали причаститься у него самого. Он по воскресениям служит обычно, но иной раз и в будний день, вот все и собираются на причастие.

Сгорбленная старушка, что слышала их, тут же приняла участие в разговоре:

— Отец Бартоломей — святой человек. Всех причастит, никого обделённым не отпустит, — говорила она с убеждением. — Святой человек. Вот попомните, господа, мои слова, его канонизируют.

— Ой, — махнул на неё рукой мужичок, — чего ты начала-то? Пастырь молод ещё, чего каркаешь, он ещё поживёт. Поживёт.

— Да я же не про то, дурень! — возмутилась таким непониманием бойкая старуха.

Волков усмехнулся, дослушивать их разговор не стал и пошёл в храм; солдаты расчищали ему путь среди столпившихся людей.

Люди толпились в дверях и проходах, но солдаты всё понимали и были относительно ласковы, в общем, генерал поспел к самому концу службы. А тут, как смолк прекрасный хор маленского кафедрала, сразу ударил колокол, стал вызванивать окончание литургии и призыв к причастию. По храму пошёл гул. Люди начали подниматься с мест, чтобы занять очередь к епископу, но тот, к счастию, увидал генерала и сделал ему знак: идите сюда; и произнёс так, что слышали многие:

— Рыцарь Божий Фолькоф, идите первым.

И тогда уже, на глазах у людей, Волков пробился к святому отцу. Отец Бартоломей первым делом подал ему руку для поцелуя, а потом на глазах многочисленной паствы и причастил как его положено: плотью, кровью. Приняв причастие, генерал и говорит епископу:

— Звали меня, святой отец?

— Звал, да… Но не думал, что вы придёте ко мне так скоро.

— У меня нынче много дел, вот думал до них успеть. Может, подождать мне, пока вы закончите службу?

— Ах, что вы, — епископ указывает рукой на толпы людей. — Здесь народа на два часа, рука устанет причащать, а вы не дождётесь. Я вот что вам хотел сказать: письмо из епархии пришло…

— Из Ланна?

— Из Ланна, из Ланна… Обычное письмо, что каждый месяц приходит. А вот в этом вдруг про вас спрашивали. Лично архиепископ вами интересовался. Здоровьем вашим, духом, про семью спрашивал. А в конце есть приписка, просит меня архиепископ Ланна и Фринланда передать вам приглашение.

— Приглашение? — удивляется генерал.

— Да, так и написал: давно у меня не был мой рыцарь; написал, что вы высоко взлетели и старых друзей забываете, а ведь именно он вам повязал шпоры.

— Повязал шпоры? Старых друзей забываю? — удивлённо переспросил барон.

— Да, говорит, что сестрица ваша у него в безопасности будет, и вам надобно её и молодого графа навестить, а заодно и к нему во дворец заглянуть; архиепископ просит, чтобы я вашему визиту в Ланн содействовал.

— Ах вот что! — признаться, это всё было неожиданно для барона, и, конечно, у него появилось полдюжины вопросов к епископу, но задать их сейчас он, естественно, не мог.

— Вот, в общем-то, и всё, что я вам хотел сказать, друг мой, — закончил разговор отец Бартоломей, а потом при всей пастве положил Волкову руки на плечи и двукратно целовал рыцаря в щёки, а потом и перекрестил его. Сей поступок был бы очень важен для Волкова в любой другой раз, такой прилюдной поддержке он непременно порадовался бы, но сейчас барон был слишком занят мыслями о приглашении в Ланн и посему лишь быстро поцеловал руку святого отца и стал пробираться через толпу к выходу.

Признаться, он был немного взволнован этой вестью. Взволнован и удивлён.

«Что нужно старому лису? — и тут естественная в простоте своей мысль пришла к нему в голову. — Ну как же… Намечаются большие события: марьяж двух великих домов, Ребенрее и Винцлау. Как же хитрый поп может такое большое дело пропустить без какой-либо выгоды для себя?».

Да, скорее всего, архиепископ что-то удумал, ну или в крайнем случае хотел, чтобы Волков ему рассказал от первого лица, что там происходило в графстве Тельвис и как обстоят дела при дворе Её Высочества маркграфини Оливии.

В общем, размышляя над приглашением архиепископа, он вернулся в дом Кёршнеров, просил себе бумаги и чернил и сел писать письма своим «родственницам» в Ланн. Одно письмо «сестрице» Брунхильде, другое — «племяннице» Агнес. У графини он хотел узнать, как она обосновалась в городе, как себя чувствует граф. Этот вопрос его волновал в полной мере. Мальчик был, конечно, умён не по годам, но нужно было помнить, что он ещё совсем ребёнок. Ребёнок, уже с юных лет познавший на себе, что такое ненависть. И переживший настоящее покушение. Честно говоря, чудом переживший.

А от «племянницы» он хотел узнать, что там происходит в прекрасном городе и зачем он понадобился курфюрсту Ланна.

В общем, его пальцы снова были в чернилах, и тут он подумал, что за последний месяц написал писем больше, чем за весь предыдущий год. И едва он покончил с письмами, как пришёл лакей и сообщил ему, что пришёл первый секретарь магистрата господин Цойлинг и что он и господин Кёршнер дожидаются господина барона.

— Рано он что-то! — самому себе заметил Волков, но тянуть не стал, пошёл к ожидающим его господам.

Лакеи подали к столу аперитивы и фрукты, и пока господа за небольшим столиком у окна наслаждались лёгкими предобеденными винами, стали носить посуду на большой стол, готовясь к обеду. А Кёршнер и Волков ждать не стали и, так как гостя разбирало любопытство, перешли к делу; и первым их шагом был небольшой кошелёк, который торговец кожами сразу передал секретарю и прокомментировал:

— Небольшой подарок.

Господин Цойлинг без кривляний и лишних вопросов взял кошелёк.

— Благодарю вас, господин Кёршнер.

Он не стал спрашивать, за что это или сколько в кошельке денег; видно, сумма, с которой первый секретарь магистрата города Малена начинал любое дело, была генералу и купцу заранее известна. Десять гульденов для начала разговора. И раз всё пошло, как и должно, Волков тянуть не стал:

— Думаю, что пора одного из сенаторов заменить, так как он не представляет в совете города графа Малена… — теперь он говорит пренебрежительно. — А представляет неизвестно кого.

— Думаете убрать из совета сенатора Эрнхарда? — теперь Цойлинг всё понял.

— А что, могут быть тому помехи? — насторожился купец, как бы своею насторожённостью намекая на то, что… кошелёчек-то получен только что; может, и вернуть придётся.

— Помехи? — в ответ ему пожал плечами первый секретарь. — Помех я к тому особых не вижу. Графиня является единственным опекуном молодого графа, от того её можно отстранить лишь решением суда или, — тут он многозначительно поднял палец, намекая на высшие силы, — решением высочайшим. Но раз ни курфюрст, ни суд её опекунства не оспаривают, кто же ей может запретить от лица графа выдвинуть своего человека в городской совет? — он качает головой. — Никто не может. Ну а вы, барон, как я полагаю, действуете от лица своей сестры, графини фон Мален?

— Разумеется, — кивает Волков. — И только лишь в интересах графа.

— Понимаю, понимаю, — в ответ ему кивает Цойлинг. — Кстати, господа, а кого же вы видите новым сенатором?

— Думаю, что нам подойдёт человек, в городских делах сведущий, — отвечает ему барон и глядит на Кёршнера, — мы с моим родственником посовещались и пришли к выводу, что интересы господина графа лучше всего будет представлять господин Виллегунд.

— Ах, вот кого вы прочите в сенаторы, — секретарь магистра снова понимающе кивал. — Что ж, кандидатура достойная, — и тут же добавляет неприятное: — хотя…

— Что? — сразу насторожился Кёршнер.

— У Виллегунда есть и недоброжелатели, не все будут рады его новому назначению. Он многим на прежней своей должности наступил на мозоли.

— Простите, друг мой, — заметил ему тут торговец кожами, — но у всякого человека есть недоброжелатели, всякий кому-то да хоть раз ногу отдавил, и какого бы человека на это место ни прочили, у всякого были бы противники и недоброжелатели.

— Тут вы правы, — согласился с ним секретарь. Хотя Волкову стало тут казаться, что у господина первого секретаря магистрата есть кого предложить в сенаторы. Вот только генерал нужен был свой человек. Только тот, кому он смог бы доверять. И тогда генерал произнёс:

— Тем более что речь идёт об интересах графа, и мы, — тут Волков это подчеркнул, — мы с господином Кёршнером считаем, что именно Виллегунд будет их отстаивать, как и должно.

— Виллегунд так Виллегунд, — Цойлинг развёл руками: да разве же я смею вам указывать, господа. — Кого вы решите выдвинуть, тому магистрат и утвердит сенаторское содержание, того и впишет в реестр людей, имеющих право подписи на городских законах. Как только вы напишете прошение в магистрат об отставке бывшего сенатора и назначении нового, так всё и случится. Сенатору от господина графа выборы не нужны, посему с ним дело обстоит просто.

Да, именно эти слова генерал и хотел услышать от городского чиновника. Но кое-что ему ещё хотелось знать. И он спросил:

— Дорогой господин Цойлинг, а не просветите ли меня…

— Насчёт чего, господин барон? — сразу отозвался секретарь.

— Насчёт расклада сил в сенате.

Цойлинг медленно кивнул: да, я понял, что вас интересует; и сказал:

— А расклад сил в сенате таков: Грозе и Липпельхоф — они, хоть и выдвигались городскими коммунами, но уж очень внимательны к пожеланиям господ Раухов и Гейзенбергов. Эрнхард… ну, тут вам и самим всё ясно. А остальные пять сенаторов голосуют, как скажут им городские фамилии, сенатор Горфер, к примеру, женат на женщине из фамилии Фейлингов, так что сами понимаете…

— В общем, три сенатора были от Маленов, — констатировал генерал, — а остальные нейтральные.

— Как-то так, господа, — согласился с ним Цойлинг. — Как-то так.

Тут как раз подошёл к хозяину лакей и сообщил ему, что обед готов. И Кёршнер сразу оживился:

— Господа, так давайте покушаем, — и по нему было видно, что этот человек тучен не просто так. Он любит покушать, несомненно. Как, впрочем, и Волков, и секретарь. И господа пересели за стол, но, наслаждаясь отличным обедом, барон не забывал задавать секретарю вопросы насчёт всяких дел, что касаются городского совета, и тот по мере сил его любопытство удовлетворял.

Глава 38

Оставалось дело за малым: нужно было предложить должность сенатора господину Виллегунду; и опять генерал решает, что такая возможность потешит самолюбие его тучного родственника. Ну а как же иначе? Приятно сообщить какому-то человеку, что ты, Дитрих Кёршнер, решил произвести того человека, ни много ни мало… в сенаторы. Теперь к серебряной цепи героя прибавится ещё и видимое всем остальным горожанам влияние. Большое влияние. И, думая, что это для родственника будет приятно, он и говорит ему:

— Друг мой, дел у меня много, не могли бы вы сами известить Виллегунда о назначении?

— Уф, — стал отдуваться Кёршнер. Было видно, что это поручение ему самому льстило, вот только он не знал, как лучше это сделать. — Звать его сюда или, может, поехать к нему…

— Поехать, поехать… — говорил ему барон, думая, что так будет правильно. Вот только уехать Кёршнеру сразу не удалось.

Вдруг в дом к торговцу кожами пришла целая делегация из городских властей, среди которых, ну конечно же, был бургомистр Ольбрехт, также с ним пришли капитан городской стражи Мёльнер, капитан городского ополчения Вайзен, консул Клюнг и ещё три человека из городских властей, секретари всякие, имён коих городское начальство барону не сообщило.

«Ну, хоть без прокурорских пришли».

Слуги едва успели убрать со стола обед, а тут снова пришлось носить гостям вина и закуски. Господа пришедшие расселись, и Волков, не собираясь тянуть с делом, начал:

— Уж не ко мне ли вы пожаловали?

— Мы признательны дорогому господину Кёршнеру за гостеприимство, — начал бургомистр. — Но целью визита будет наш разговор с вами, господин барон.

— Ну что ж… — Волков знал, что этот разговор случится, мало того, он сделал всё, чтобы визит этот случился, и посему к этому разговору был готов и даже был бы удивлён, не явись к нему эти горожане. — Не будем тянуть, господа. Говорите уже, что вас привело.

И тогда бургомистр жестом: прошу вас, передал слово консулу и тот начал:

— В связи с последними событиями в городе нарастает тревога…

— Тревога, — барон кивает: да, да, понимаю, как же без неё.

— Недавно в ночь была на улице святой Терезы большая пальба.

И опять Волков кивает: да, я знаю.

— Прокуратурой установлено, что вели ту стрельбу ваши люди, — продолжает консул. Но тут Волков поднимает руку, жестом тем перебивая консула:

— Прокуратурой установлено лишь, что мои люди вели ответную пальбу, — уточнил генерал и добавил: — Впредь я прошу вас именно так и говорить.

— Хорошо, хорошо, — сразу согласился Клюнг. — Пусть будет ответная стрельба.

«Быстро согласился, значит, пришли они не из-за стрельбы».

Так и оказалось. То, что сеньоры друг в друга постреливают или, к примеру режут оружием белым, то для всякого города оно дело обычное; тут и мастеровые с подмастерьями из разных цехов иной раз ножи в дело пускают, что уж о высокородных говорить. Явно волновались господа по другому поводу.

— В городе ходят слухи, — продолжал консул, — что ваш отряд, бывший с вами на войне, уже в Эвельрате и дня через три подойдёт к Малену.

Волков на этот тезис собеседника ничего не ответил, ни подтверждать его не стал, ни опровергать. Он сидел и слушал, что Клюнг скажет дальше. Но тут вместо консула снова заговорил бургомистр:

— Барон, люди в городе обеспокоены, уж больно страшно им слышать, что сюда, к нам, придёт три сотни ваших отборных людей, что будут при них пушки. Что из тех пушек они станут на улицах палить. Говорят, что стрелять будут по домам или как куда придётся…

Тут Волков уже и засмеялся: как куда придётся!

— Видно, вы, господа, думаете, что стрельба из пушек — дело дешёвое, — усмехается он. — Видно, вы и представить себе не можете, сколько же стоит один выстрел из полукартауны.

Тут даже Кёршнер, человек от пушечной стрельбы далёкий, кажется, и он стал посмеиваться. И вся атмосфера за столом, бывшая до того тяжёлой и серьёзной, вдруг как-то помягчела сразу. А Клюнг продолжает:

— Но стрелять вы всё-таки думаете?

— А что же вы, господа, хотите от меня? — вдруг спрашивает у них генерал и даже руками разводит, как бы давая понять им, что он сие отвратить ну никак не в силах. — Иным способом разве негодяев остановишь, раз они в крепких домах заперлись?

— То есть войне быть? — уточнил бургомистр.

— Справедливости, господа! — поправил его генерал. — Возмездию! — и тут же он стал свою мысль пояснять: — Разве я вправе отвечать кротостью на дело кровавое и злобное? Какой же я после того буду рыцарь, какой я буду друг, если за меня люди раны понесли, угрозу терпели и нападки, а я всё это негодяям с рук спущу? Кто же меня после этого другом полагать захочет? Вот спросите хоть у господина Кёршнера, который полночи оборонял мою сестру и моего племянника: будет ли у нас дружба, если я врагам за поругание его дома не воздам? Что я за рыцарь, что за вождь у солдат, если я труса буду праздновать, злобу и подлость поощряя?

И тут все визитёры молчат, нечего им сказать, а потом смотрят на бургомистра: ну давай, тогда ты скажи ему.

И, понимая, что никто на себя подобную смелость брать более не хочет, Ольбрехт наконец заявляет:

— Город не хочет, чтобы тут началась большая стрельба. Резня всякая.

Этого как Волков и ждал, было бы хуже, если бы они стали ему поддакивать.

— Ах город не хочет? — тут уже генерал перестал сдерживаться и решил показать себя, показать свой гнев, и уж он это умел; лицо его почернело от злости, он встал из своего кресла и навис над столом. — А что хочет ваш город⁈ Чтобы мою сестру и племянника убили⁈ Или чтобы избивали уважаемых людей на улицах⁈ — он буквально прокричал это в лицо бургомистру. — Или город хочет, чтобы на дома честных граждан по ночам нападали разбойники⁈ Брали их штурмом⁈ — тут он поворачивает свой свирепый лик к начальнику стражи. — Напасть на карету, в которой ехала графиня с графом… — он чуть сбавляет тон, и в его голосе появляются нотки сарказма. — Ну, допустим, стража не всесильна… Да, дело было днём. Да, у святого места… Тем не менее, отсутствие стражи ещё можно понять: отошли с площади, пошли выпить пива, ещё что-то… Но что вы скажете насчёт нападения на дом Фейлингов? Отчего не поспешила стража к ним на помощь? И что вы скажете на нападение на этот дом? — тут снова генерал срывается на рык. — Этот дом негодяи штурмовали полночи! — тут он почти орёт в лицо Мёльнеру. — Где была ваша стража, когда разбойники нападали на дом моего родственника⁈ Где?!. Была?!. Ваша?!. Стража?!.

И тут капитан стражи пошёл багровыми пятнами по лицу, насупился, стал раздувать ноздри и отвечает генералу:

— Ваш тон, он… он обидный. Тем более что я тут совершенно не при чём, я в ту ночь не был в городе вообще.

— Не были в городе? — тут генерал сбавил тон, теперь ему было интересно, по своим ли делам Мёльнер уехал из города или его отослали специально. — И почему же вас не было в городе?

Но капитан всё ещё пыхтел от возмущения и отвечал Волкову дольно заносчиво:

— И что же… я перед вами отчёт держать теперь должен?

— Я, между прочим, — напомнил ему барон, — почётный маршал города Малена, вы о том, видно, позабыли? Но я вас пока не прошу отчитываться, хотя на вашем месте я бы в первый день моего приезда прибежал ко мне и всё бы рассказал, как было, чтобы никто на меня дурного не подумал; но вы не пришли, и посему я пока не решил, глупы вы просто или к подлому делу причастны? И посему я вас просто… — он тут сделал знак, как бы подтверждая своё доброе расположение, — просто спрашиваю: отчего так странно происходит, что в тот самый день и в ту самую ночь, когда в городе случаются бесчинства, глава городской стражи за город уезжает?

И вот тут, когда командиру стражников было объяснено, тот всё понял и заговорил он теперь совсем по-другому. Он стал говорить мягче и сразу начал искать оправдание:

— Да вот же господин Клюнг сидит тут, я ему докладывал, что уеду к жене, у неё отец при смерти, ей нужно со стариком проститься было, я и сказал господину консулу, а он сказал: ну езжай; откуда же мне было знать, что тут такое начнётся.

Говорил всё это капитан искренне, может даже, и не врал. Уж больно он не стеснялся всё сваливать на своего начальника.

— Дело не в том, что старший офицер уехал, — начал консул, — дело в том, что другие не смогли или не захотели…

Но генерал его остановил жестом:

— Того, что в ту ночь дежурил, мы сыщем и спросим с него, и уже поверьте мне, господа, тогда всю правду и узнаем.

— И мы с этим согласны, — сразу за тем произнёс бургомистр, но и его генерал остановил:

— А вас, Ольбрехт, говорят, в тот день злодеи под оружием держали, воспрещали дома покидать. Правда это?

— Ну уж не совсем… — начал мяться бургомистр. — Просто пришли люди…

Но генерал машет рукой:

— Ах, оставьте это… Просто пришли люди… Вы потом почему не устроили розыск тех людей? Почему не заставили прокурора искать зачинщиков всего этого?

— Так прокурор мне неподвластен! — восклицает бургомистр.

— Неподвластен? — Волков удивляется и замолкает на мгновение. — А кому же он подвластен?

— Его назначает совет города, — отвечает Ольбрехт — так же, как и судей, и никто из них перед бургомистром не в ответе.

— И вот всё у вас так! Всё! — снова неистовствует барон. — Никто ни за что ответа не несёт, словно в республике проживаете. Почем отпустили разбойников Ульберта? Почему их в пример другим не повесили?

Тут все гости молчат. Лишь бургомистр за всех отдувается:

— Отпустили разбойников? Ну, не знаю… То дела судейские…

— Дела судейские? — ещё больше злится генерал. — Вы половиной города не далее как этой весной приходили ко мне и просили, чтобы я разбойника Вепря утихомирил, — он теперь обращается к капитану стражи: — Вы же сами собирали их лодки по реке, как же потом вы разбойников выпустили?

Мёльнер лишь качает головой:

— Ну не я же их выпустил… Я же напротив… Я же их ловить был готов… Это всё… — он не договаривает.

И Волков продолжает, как будто ему говоря:

— Вот и доиграетесь вы, господа горожане, доиграетесь, — тут барон начинает привирать. Сгущать краски. — Мне фогт Фринланда письмо прислал. Злое письмо. Угрожает фогт. Говорит, ещё одно нападение на его купцов Ульберт совершит — и он не дозволит более купцам из Ребенрее швартоваться у пристаней Фринланда. Вы этого, господа, добиваетесь? А кантоны скоро из-за Ульберта, ещё вам воспретят по реке ходить, и правильно сделают. Что будете делать? Воевать с горцами решитесь? Может, посольство к ним пошлёте? — тут генерал берёт короткую паузу и продолжает уже спокойнее: — Я-то и с Фринландом, и с горцами договорюсь, они мои лодки и швартовать, и пропускать будут, а вот вы про свои сами договаривайтесь, герцогу пишите, пусть он вас спасает. Кстати, как только герцог меня к себе позовёт на доклад, так я ему непременно сообщу, что торговля в его южных землях находится под угрозой, а если он поинтересуется, отчего так, я уж, скажу вам честно, своему сеньору врать не стану, а скажу как есть. Скажу, что горожане ворам речным потакают. Скажу, что я воров ловлю, а прокурор городской их выпускает. Дескать, воруйте дальше. Уж пусть герцог сам думает, кто тут, в Малене, торговле мешает.

И это были его главные козыри, решающие козыри.

Мнение сюзерена и торговля.

Эти карты Малены ничем перебить не могли. Уж злить курфюрста земли Ребенрее, зная его крутой нрав, не каждый решится. Тем более купчишки городские за последнее время очень уж пристрастились к удобной и выгодной торговле по реке. И торговля та стала для них прибыльна, товары из Малена: зерно, железные изделия, бронза — всё это уже доходило и до больших рынков Хоккенхайма, а хмель так уходил и ещё дальше, до самых Нижних земель, где из него еретики варили себе пиво. Конечно, рисковать хорошим доходом местные фамилии явно не хотели. И тогда бургомистр стал озираться по сторонам, смотреть на писарей, что пришли с ним. Даже на притихшего хозяина дома посмотрел и наконец произнёс:

— Городу и фамилиям первым такой поворот придётся не по нраву. Никак нам без торговли по реке нельзя быть. Что же мы, зря дорогу строили от города до ваших Амбаров?

— Так прекращайте уже разбойникам потакать. Уж решите наконец, в чём интерес города — в разбойниках, — конечно, он имел в виду Маленов, и горожане это прекрасно понимали, — или в торговле.

— Нам надо посовещаться, — Ольбрехт не говорит, с кем именно, но это и так понятно. Он поднимается с места, а за ним, как по команде, начинают вставать и все остальные люди, пришедшие с ним. Потом они кланяются, но перед тем как уйти, бургомистр просит:

— Только уж пока повремените с пушками, не тащите их в город, — и в его голосе слышится скорее просьба, чем требование. — Уж больно горожане на сей счёт волнуются.

— Хорошо, — обещает генерал, — подожду пару дней. А вы за то время уж решите: будет ли расследование по делу о нападении на графиню и на дом моего друга?

Он говорит только об этом, словно его не волнует то воровство, что происходит на реке. А вот горожан как раз наоборот.

Как они ушли, так Волков встал и стал ходить по зале, и, кажется, был он доволен свершившимся разговором и говорил хозяину дома:

— Ну что, друг мой, дошла до горожан моя мысль?

— Уж больно озабоченные они ушли, — кивал ему Кёршнер. Он был рад, что столь непростые переговоры, с криками и упрёками, разрешились без окончательной ссоры.

— Верно, верно, — соглашался с ним генерал. — Именно озабоченными. Так что давайте выпьем с вами вина, — он подошёл к столу и налил себе и родственнику по полному стакану. — До дна, друг мой, ибо переговоры наши вышли успешными.

— Вышли успешными? — уточнил Кёршнер, беря свой стакан.

— Они вышли лучше, чем я и думать мог, — отвечал ему генерал, салютуя ему своим стаканом.

Всё так и было, он знал, что бургомистр сейчас же будет собирать важных людей, может, и сенаторов позовёт и всё им объяснит. Объяснит так, как Волкову и надо. Ведь ушел он отсюда — вернее, едва не убежал — с поспешностью юноши и расскажет, что в скором времени они могут остаться без речной торговли, а это приведёт к непременному падению сбора торговых пошлин, о чём чиновник, что собирает пошлины в Амбарах, сразу будет писать герцогу. А Эшбахт ещё и подскажет тому чиновнику, кто виноват во всех этих убытках.

— А вдруг и вправду Фринланд и кантоны наши баржи пускать к себе перестанут? — немного волновался Кёршнер.

— Ничего, пусть, нарисуете на своих баржах моего ворона, а я уж как-нибудь с Фринландом и горцами договорюсь, — успокаивал его генерал, настроение у которого было хорошим.

В общем, эта подлая выходка Маленов оказалось ещё и глупой. И теперь потихоньку оборачивалась для барона нежданным усилением его позиций как в городе, так и на реке.

Глава 39

Потом Кёршнер наконец собрался и уехал предлагать пост Виллегунду, а Волков снова остался один и стал размышлять о том, как складывается ситуация. Всё вроде шло хорошо, но ему нужно было уезжать. День или два он, конечно, мог ещё побыть в городе, но нужно было ехать в Вильбург. Генерал прекрасно понимал, что герцог ждёт отчёта о его приключениях в Винцлау, также сеньор ждёт его наблюдений и замечаний, которые он не мог передать в письме. И сеньор его большим терпением не отличался. Конечно, генералу можно было несколько дней побыть после дороги дома, за то его никто не упрекнул бы, но задерживаясь сверх того, можно было дождаться и окрика из столицы. А в свете надвигающихся событий, в свете возможного пролития крови родственников собственного сеньора, раздражать того ещё и излишней медлительностью было бы глупо. В общем, времени у него было мало, герцог его, конечно, уже ждал. Он не хотел сразу из Малена ехать в Вильбург: во-первых, он хотел повидать Карла, узнать, как отряд дошёл до дома, а во-вторых… после недавних и очень неприятных событий он хотел поговорить со своею сестрой. С настоящей сестрой.

Теперь же он ждал, как будут разворачиваться события дальше. Вскоре вернулся Кёршнер и рассказал ему, что Виллегунд был их предложением удивлён и насторожен.

— Боится? — спросил генерал. — А чего боится — не сказал?

— Слишком много событий произошло за последнее время, — предположил родственник.

— А, — догадался генерал. — Он ещё не понял, чья возьмёт. Не хочет примкнуть к проигравшей стороне.

Тут Кёршнер согласно кивнул: видимо, это.

— Чёртовы трусы, чёртовы торгаши, — Волков думал, что человек, на которого он делал ставку, с радостью займёт пост в совете города, ещё и благодарить придёт. А тут вон как всё обернулось. — Так, значит, он отказался?

— Просил время… всё взвесить… — объяснил торговец кожами.

— Да нет у меня времени ждать… — продолжает генерал. — Мне через день-два нужно уезжать на доклад к курфюрсту, — он секунду думает. — К дьяволу Виллегунда. Ему нужно взвесить… Пусть взвешивает у себя в лавке… А ещё подниму ему аренду в амбарах. Кто у вас есть на примете, друг мой?

— Уж так сразу и не скажу… Тут нужно думать…

— А как ваш управляющий… — генерал не мог вспомнить фамилию толкового человека, что руководил конторой Кёршнера. — Как его…

— А, Хольмер… Он у меня на день уехал в Эрбмюле… Там поставщики привозят много сырых шкур, нужно было проверить качество и рассчитать их. А Карл мой здесь, вот я его и послал, — пояснял хозяин дома, — приедет завтра к вечеру.

— И что вы думаете, справится он с такой должностью? — генерал, честно говоря, сомневался.

— Он человек безусловно умный, ответственный, — отвечал ему родственник, и в его речах чувствовалось сомнение, — на него я полагаюсь даже больше, чем на сыновей, но он никогда не работал на городских должностях. Он безусловно освоится, но на то ему надобно будет какое-то время.

Хоть и времени у него не было, а ждать всё одно приходилось. Вот только ещё до ужина пришёл лакей и доложил им, что для господина Кёршнера посыльный принёс письмо. И то письмо было… ну, конечно же, от Виллегунда.

— Пишет, что пост сенатора для него большая честь, — сообщал хозяин дома, читая написанное. Тут он хмыкнул: ну надо же, — и что он благодарен графине, графу и барону, то есть вам, дорогой родственник, а ещё пишет, что ему нужно два дня, чтобы покончить с делами. Видно, посоветовался с кем-то, — замечает торговец кожами. — Ещё пишет, что надобно ему съездить в Амбары и дать распоряжения приказчикам насчёт зерна, что там у него хранится, а ещё ему нужен день, чтобы сдать дела в купеческой гильдии. И тогда уже со среды он может заступить на должность, — тут Кёршнер передал письмо барону. — Надумал, значит; не пришлось моему Хольмеру посенаторствовать.

Волков перечитал письмо от Виллегунда и немного поостыл, поутихло пришедшее раздражение. И тут он подумал, что нельзя от людей простых, от каких-то бюргеров, или мужиков, или иных, не прошедших десяток военных компаний, требовать хладного самообладания в неясной ситуации. Конечно, любому горожанину страшно — страшно принять неправильное решение, что отзовётся ему в будущем неприятностями. И он уже не стал злиться, а бросил письмо Виллегунда на стол и произнёс:

— Ну что же, ладно, пусть наш робкий и нерешительный друг будет сенатором… — и потом он добавил: — Пока. А там будет видно.

— Ну и славно, — согласился Кёршнер, — хорошо, что не успел человека обнадёжить, а то бы стал мой Хольмер о больших постах мечтать, а потом бы и огорчился. Ну ладно, тогда прикажу уже и ужин подавать.

И действительно, пришло уже время ужина. Генерал глядит в окно, а солнышко уже за крепостную стену, вниз, катится. Кажется, ничего особо и не делал, а день за письмами и разговорами и пролетел, как будто и не было его. Ещё один день.

А ведь он хотел сегодня поспеть к епископу, чтобы тот рассказал ему о письме курфюрста Ланна подробно. Заодно поговорить с пастырем о непростых городских делах. Просить его о некоторых мелочах. Но дело это пришлось перенести на следующий день, ведь епископ встал до зари, как и положено старому монаху, а значит, и ложился рано. Ну а пока…

Кёршнеры после ужина долго не сидели, так уж было у них заведено, даже жара, что с вечером ещё не отступала, не могла эту чету с приближением ночи отвадить от постели. А вот барону жара точно спать не дала бы, тем более что дела его ещё не закончились. Он дождался Ежа, и тот сразу его обрадовал. Начал шпион вот с чего:

— Раухи вывезли из своего дома одиннадцать подвод добра всякого.

— Добра? — поначалу не понял барон.

— Угу, серебро везут, посуду. И Гейзенберги тоже, а ещё из дома графа, из большого, всё вывозят: посуду, мебель…

— Грабят дворец, негодяи, — Волков тут обозлился даже, хотя ему пока было и не до дворца. — Решили, значит, оставить дворец мне, только в том дворце даже стулья забрали.

— Куда повезут всё, я узнать не смог, — продолжает Герхард из Гровена. — Некогда было.

Волков машет рукой:

— И так понятно, по замкам своим загородным всё развезут да попрячут, — впрочем, эта паника среди Маленов была ему на руку. Он хотел, чтобы в тот день, когда он отстранит их сенатора от поста, ретивых Гейзенбергов и хитрых Раухов в городе было как можно меньше. — Пусть разбегаются из города, пусть прячутся. Это хорошо, — задумчиво произнёс он и продолжил: — Ты говори, возницу нашёл того, что прапорщика вещи вывозил?

— Нашёл, нашёл, — отвечает ему Ёж; кажется, он гордится проделанной работой. — Полдня его прождал возле конюшен; найти, где он таскался весь день со своей телегой, было нельзя. Вот и ждал…

— Ну и…

— Он отвёз их в Дайсбах, сказал, что на телеге час хода от города.

— Я знаю, где находится Дайсбах, — сразу вспомнил генерал, городишко был как раз на севере от Малена, по дороге на Вильбург. От Малена на карете или верхом — рукой подать.

— Стал он там у одной бабы, зовут её Барбара Хотльмиц. Она сдаёт комнаты. Возница сказывал, что сыскать её будет нетрудно, её дом почти у проезжей дороги. Большой, со двором, с кухней и конюшнями.

— Ну что же, — говорит генерал, думая, что теперь уже можно нанести визит этому прапорщику, — хорошо, что недалеко сбежал, значит, сыщем. Ты молодец, Герхард Альмстад из Гровена. А что говорят в городе про то, что Малены увозят добро?

— Говорят, испугались они, что вы приведете сюда своих людей. Людишки говорят, что отряд ваш уже близко… Один купчишка на рынке орал, что пушки уже в Лейденице, божился, что сам их видел, говорил, что завтра уже перевезут их на этот берег в Амбары, а ещё через два дня будут эти пушки в Малене, и что стража тот отряд с пушками в город сразу запустит. Говорят, что всем в городе Малены осточертели…

— Так и говорят? — уточняет генерал.

— Ага, так один мясник и кричал: осточертели. А одна баба молодая так и сказала: говорит, и поделом детоубийцам. Народишко простой весь за вас.

Всё, всё шло, слава Богу, именно так, как ему и было нужно. Горожане явно были за него, и от этой поддержки простых, казалось бы, никчёмных людишек городским нобилям, богатым семьям было не отмахнуться, в больших городских коммунах и многолюдных гильдиях всяких разносчиков и уборщиков улиц была большая сила. Но тут всё хорошее настроение Ёж перечеркнул всего одной фразой:

— А ещё тот пёс, о котором я вам вчера говорил, сегодня снова облаивал вашу сестру, опять стоял у места для объявлений и врал, сволочь, что она вам не сестра никакая, а девка какая-то…

— И что же, — спрашивает генерал, сразу мрачнея, — слушал его кто?

— В том-то и беда, что слушали, — убеждённо говорит ему Герхард из Гровена. — И немало людей этого пса послушать пришло.

Волков смотрит на своего шпиона взглядом тяжёлым, но Ёж под этим взглядом не теряется и глаз не отводит, а, наоборот, говорит ещё:

— Паскуднику пасть закрыть надо, больно поганый у него язык. Ни меры, ни приличий не понимает, дурак.

— Да, надо, — не сразу соглашается барон.

И тогда Ёж сразу спрашивает:

— А люди хорошие для такого дела есть у вас?

«Хорошие люди?».

«Хороших людей» в имении у Волкова проживает под тысячу человек. Люди его и вправду хороши, могут прямо на рыночной площади негодяя зарезать или прямо при всех взять и выстрелить ему в морду из пистолета посреди бела дня; но вот сделать это тихо, впотьмах, так, чтобы ни свидетелей, ни следов не оставить…

Волков молчит, думает, а Ёж смотрит на господина, ждёт и понимает это молчание по-своему. И спрашивает у него потом:

— Хотите, чтобы я этим горлопаном занялся?

Но генерал качает головой, он просто не уверен в этом человеке, боится, что его шпиона могут и схватить, и поэтому говорит:

— Завтра поеду в Эшбахт. Пришлю сюда Ламме, покажешь ему болтуна; пока же выясни, где он живёт, а Сыч приедет, пусть о нём позаботится, — и добавляет: — И найди тихое место, чтобы Сыч мог без помех с этим мерзавцем потолковать. Может, где дом есть плохой, без соседей, чтобы…

— Угу, — Ёж кивает; он всё понимает, но, кажется, рад, что не ему одному это дело с горлопаном придётся решать. — Есть у меня один домишко с гнилою крышей, узнаю, кто хозяин, — может, сниму, а может, и без хозяина обживу.

Волков соглашается: да, хорошо. А шпион заканчивает разговор:

— Скажите коннетаблю, что я остановился в трактире «У кумушки Мари». Там и буду его вечерами дожидаться.

На том они и расходятся. Вечер уже давно перетёк в ночь, окна в спальне у Кёршнеров по последнему модному слову домостроения можно раскрыть, и то, конечно, поможет от духоты, но в раскрытые окна летит всякая дрянь: комары, да мошки, да всякие шуршащие мотыли и прочие гады. Вот и гадай, как будет лучше засыпать: в духоте или с комарами. А ещё столько всяких мыслей в генеральской голове, да мыслей ещё и нехороших… В общем, засыпает он уже за полночь.

Глава 40

Едва прокричали петухи, ещё даже булочники не стали перекликаться с молочницами, как он уже поднялся и стал умываться. А Гюнтер, поливая ему, и сообщил:

— Госпожа Клара рекомендовала вам посмотреть одного молодого человека, он сын старшего лакея, одного из старших, что служит у них. Госпожа Клара сказала, что мальчик расторопный, но у неё в доме и так много лакеев.

— А, — понял Волков, — ты про помощника для тебя.

— Именно.

— Ты и госпожу про это спросил?

— Вы хотели грамотного, в деревне у нас таких поискать, ещё чтобы доверить можно было; вот я у госпожи и поинтересовался, — продолжал Гюнтер.

— Ладно, подумаем, — говорит господин. — Посмотрим.

А его человек ему и говорит спокойно, так же, как обычно с ним разговаривает:

— Посмотрите, конечно, господин, но имейте в виду, нам тут выбирать особо не приходится.

— Что? — этого генерал не понял. Он вытирал лицо и шею свежим полотенцем. — Почему это не приходится?

— Потому как немногие готовы идти к вам в услужение, — так же просто продолжает слуга.

— Ну-ка объясни, — требует генерал, отдавая слуге полотенце.

— Вы велели искать себе слугу умелого, смышлёного, и чтобы грамотен был, я таких и искал. Но как кто приходил, так первым делом спрашивал, много ли будет езды.

— Езды? — уточняет Волков.

— Да, переездов. И когда говорю, что вы на месте не сидите, так все и уходят. И то понятно, люди все семейные, семью оставлять им нельзя. Кому захочется мотаться из стороны в сторону по всем окрестным землям? А ещё спрашивают, берёте ли вы слуг на войну.

Тут уж генерал смеётся:

— Да как же человеку на войне без слуг?

— Я так и говорю им, так те сразу: нет, не нужно такой нам службы, — тут Гюнтер замирает. — Господь милосердный, какие страхи я вытерпел у Гернсхайма, — он качает головой, — а холод какой тогда случился… А в Винцлау… Там меня вообще едва не убили…

— И зачем же ты про это всё говорил соискателям должности? — недовольно спрашивает господин.

«Конечно, этот олух такого порассказать может, что никто ко мне на должность идти не захочет».

— А зачем же мне врать? — в ответ спрашивает у него слуга.

— Поменьше болтал бы, так имел бы уже помощника, — назидательно произносит господин. — Ты того юношу бери, раз его госпожа Кёршнер рекомендует.

— Да, господин, — отвечает слуга и начинает подавать хозяину платье, начиная с чистого белья.

— Как его звать?

— Юношу? Петер, — отвечает Гюнтер. — Петер Вольф.

Завтрак надо было ждать, кухня в этом благодатном доме начинает работать до зари, но к тому времени, когда генерал уже думал выезжать, приготовлено ещё ничего не было, так и поехал он, выпив всего лишь стакан молока и съев маленькую и сладкую сдобную булку.

«Надо всё-таки просить по утрам кофе».

Никак он всё не мог приучить поваров Кёршнеров варить кофе. Это оттого, что хозяева дома никак не привыкали к этому удивительному напитку. Хотя хозяйка иной раз и могла выпить с ним за компанию чашечку.

* * *

Но и у епископа, к которому барон отправился ни свет ни заря, он как следует не позавтракал. У первосвященника город и графства Мален завтрак был весьма скуден: хлеб, немного масла и сыры, теплая вода, вот и всё. И не пост вроде, а ничего сытного на столе у того не было. Генерал у него не задержался, поговорили снова о новом храме в Эшбахте, чуть-чуть о приглашении Волкова в Ланн, причём ничего нового епископ на сей счёт не сказал, лишь сказанное уже повторил; также поговорили о настроениях горожан. И тут уже епископ порадовал генерала, ещё раз подтвердив, что народец городской всё ещё возмущён теми событиями, что были в городе месяц назад, и что жалеют маленького графа.

В общем, у епископа Волков был недолго и уехал от него голодным. Он уже думал поехать за город и найти того самого прапорщика Бломберга и поговорить с ним, но так как вся эта затея могла затянуться, надо было сначала позавтракать. И ему, и его людям тоже, им ведь ни молока, ни хлеба с утра не перепало; а посему генерал решил вернуться к Кёршнерам. Но едва он вылез из кареты, как старший лакей, встречавший его во дворе, ему сообщил:

— Вас дожидаются господа.

— Господа? — впрочем, Волков удивлён не был.

— Бургомистр и с ним господа ещё.

Волков поднялся в большую столовую, где и вправду нашёл бургомистра, а с ним ещё и первого секретаря магистрата Цойлинга, капитана Вайзена и ещё двух господ, которых Волков не знал. Они завтракали вместе с хозяевами дома, и Клара Кёршнера сразу стала звать барона за стол, и он сел завтракать. Обильный и сытный завтрак, казалось бы, должен был его занять… Но нет, дела с которыми пожаловал городской голова, были важнее всякого завтрака.

— Господин генерал, — сразу перешёл к делам бургомистр Ольбрехт, и даже присутствие за столом дамы его от того не остановило. — Вчера сенаторы, а также иные важные люди города держали совет — и в итоге решили просить вас навести наконец порядок на реке, прекратить разбои.

— Письма соседям с извинениями мы разошлём сегодня же, — заверил его секретарь магистрата. И продолжил: — Казначейство выделит вам на поимку разбойников тысячу двести талеров…

«Мерзавцы, вот как, значит, о прибылях своих забеспокоились».

Прибыль есть прибыль, дело обычное. Но вот что действительно удивило генерала, так это прыть, с которой извечно медленные бюргеры принялись за дело; и тогда он спросил у гостей:

— Господа, я чего-то не знаю? — тут он случайно взглянул на хозяина дома и по его ухмылочке понял, что угадал. И его догадку сейчас же подтвердил господин Цойлинг:

— Вчера днём было получено письмо от фогта Фринланда господина Райслера, — сообщил он это после вздоха, после которого генерал понял, что письмо то было вовсе не дружеским. Не тем, что добрые соседи пишут друг другу.

— И что же вам, любезные господа, написал фогт Фринланда? — генерал улыбается. Он догадывается по их лицам, что в письме том было для горожан что-то очень неприятное. — Обещает не пускать ваши лодки с товарами на свои пирсы?

— Ах, если бы, — невесело продолжал секретарь магистрата. — Он обещает конфисковывать товары с наших лодок, в счёт ущерба, что нанёс Ульберт купцам из Фринланда.

«Ах, каков молодец фогт. Вот припугнул купчишек так припугнул».

— Он обещает конфисковывать двукратно от утраченного, — замечает тут бургомистр. — Прислал нам счёт, пишет, что купцами Фринланда потеряно товаров и денег почти на двадцать одну тысячу талеров, он просит город возместить… Нам кажется, что цифры завышены, и у нас…

Но здесь генерал жестом прервал его: подождите, подождите… И повернул беседу в нужное ему русло:

— Господин секретарь сообщил вам, что графиня фон Мален решила ввести в совет города своего сенатора вместо того, что представляет графа сейчас?

Тут бургомистр лишь руками развёл:

— Сенаторы мои начальники; ни препятствовать их назначению, ни содействовать я не в силах. Это уж как решат горожане и многоуважаемый барон. Я приму всякое решение.

«Хитрый мерзавец, — Волков даже разозлился на бургомистра. — Ни „да“, ни „нет“, подлец, сказать не хочет».

Но снова заговорил секретарь:

— Вчера за разговором я упомянул о вашей просьбе, барон; никто из присутствующих против господина Виллегунда не высказался.

«На всё теперь торгаши согласны, хоть Виллегунда, хоть чёрта я в совет предложи, на всё пойдут, лишь бы я их избавил от Ульберта… Ах, как вовремя пришло письмо из Фринланда».

А бургомистр продолжил:

— Ещё фогт в письме пишет, что жалобу он отправил в Вильбург, в канцелярию Его Высочества.

«Какая прелесть, молодец фогт. Вон как бюргеров припекло… Удивляюсь, что они ночью после этого письма не прибежали ко мне. Видно, всю ночь думали, что теперь делать».

— Господин барон, — снова заговорил секретарь, — вы ведь знакомы с господином Райслером?

— Знаком, — отвечает ему Волков, он и вправду знал Райслера, — фогт был на свадьбе моего племянника и Урсулы Райхерд.

— Господин барон, — вкрадчиво начал Ольбрехт, — фогт Райслер обещает начать изымать наши товары уже на той неделе.

— И? — улыбается генерал.

— Не могли бы встреться с ним, — продолжает бургомистр, — попросить отсрочки?.. Отсрочки до того момента, пока вы не изловите разбойников.

— И что же я ему скажу? — Волков буквально потешается над представителями города. — Скажу, что изловлю злодеев, чтобы городской прокурор их всех снова выпустил, и они всё начали по новой?

— Мы уже думали о том, — сразу отзывается секретарь городского магистрата. — Прокурору будет выражено неудовлетворение, — и, понимая гримасу генерала, которую тот изобразил на лице, Цойлинг добавляет: — большего мы ничего сделать не можем, отозвать прокурора может только совет города. А мы… — он качает головой, — можем только лишь выражать своё мнение.

— Неудовлетворение? — Волков несколько секунд размышляет: вот кем нужно заняться будет Виллегунду, как только займёт место в сенате. Он оглядывает гостей и говорит им: — Уж и не знаю, господа, когда мне всем этим заниматься, больно много вы мне велений высказали, а меня, между прочим, в Вильбурге сеньор с докладом ждёт-не дождётся.

— Барон, ну придумайте же что-нибудь, — просит — и вправду просит — его бургомистр.

«Ах, как вовремя письмо от фогта пришло, — повторяет он про себя. — После него они ни про пушки, ни про стрельбу в городе и не вспомнили ни разу за весь разговор. Что ж, теперь я им нужен, и тем надобно пользоваться».

— А ещё, если герцог вдруг про эту историю с грабежами будет вас спрашивать, — Цойлинг, как и Ольбрехт, говорит явно заискивающе, — так вы Его Высочеству скажите, что во всём этом вины города нет, — он смотрит на бургомистра, а тот сразу соглашается:

— Конечно, ну какая же тут наша вина? Не мы же лодки на реке грабим.

— Не вы, не вы лодки грабите, — соглашается Волков и добавляет: — Вы только пойманных грабителей выпускаете.

Ольбрехт и Цойлинг после этих его слов молчат, а Вайзен первый раз за все переговоры начинает говорить:

— Если вам, господин генерал, надобно будет какое содействие от городского ополчения, вы только сообщите, что требуется.

— Да, что-нибудь будет надобно, — он прикидывает в уме, — может, люди будут нужны на заставы или верховья реки осмотреть, там всё в зарослях, в камышах опять же… Я велю своим офицерам с вами связаться, капитан, — и, уже обращаясь к бургомистру, добавляет: — Я начну собирать людей, как только вы мне передадите деньги.

— Так деньги мы уже привезли, — заявляет Ольбрехт и указывает на одного из людей, что пришёл с ним, — извольте пересчитать и дать расписку.

Волков только головой качает удивлённо:

— И как же вы, горожане, расторопны бываете, когда вас припечёт.

Гости ушли, а Волков объявил своим людям, что едет домой. И тогда Гюнтер ему напомнил:

— Петер Вольф должен прийти к обеду, ну, тот, что на должность к вам желает.

— Некогда ждать, — отвечает барон — и сокрушается: — Ни на что не хватает времени.

Глава 41

Дело обернулось так, что про поганого прапорщика Бломберга пришлось на время позабыть, и барон, как только получил от горожан деньги, поехал в Эшбахт собирать отряд для поимки разбойника Ульберта Вепря и его обнаглевшей ватаги. Да, да… Вся эта кутерьма с речным раубриттером была ему на руку, но всё это могло отразиться на его репутации, а честно говоря, уже отражалось. Нет, конечно, никто его в том открыто не упрекал, но уж о том, что он, барон фон Рабенбург, не может навести порядок в верховьях реки уже всю весну и половину лета, купчишки, конечно, судачили за обедами в трактирах. Непременно о том говорили. Да и его людям: Кёршнеру, племяннику Бруно и его товарищу Цеберингу, купцу из Лейденица Гевельдасу, кузнецам, что последнее время стали на своих мельницах зарабатывать по-настоящему хорошую деньгу, выковывая железный лист и полосу, — в общем, всем мешал этот разбойник. Тревожил всех тех людей, что, помимо мужиков, наполняли кошель барона серебром. И то, что с ним нужно дело решать, и решать быстро, генерал над тем даже и не раздумывал, посему ещё в дороге он заговорил с Рудеманом:

— Ротмистр, снова будет дело для вас. Дело, с которым вы знакомы.

— Дело? — оживился тот. И тут же понял всё. — Опять Ульберта ловить купчишки надумали?

— Опять, опять, — говорит генерал невесело, — на сей раз денег дали, чтобы изловить его самого.

— Отряд собирать будем?

— Да, но на сей раз отряд побольше надобен, назначу я главным полковника Рене, вы вторым офицером пойдёте, ещё Вайзен — знаете его, он от города содействует — обещал. Пойдёте, проверите его бывшее логово, поищете его лодки…

— Если он не глупец, так на бывших местах мы ничего не найдем, — произносит ротмистр.

И генерал понимает, что он прав, и лишь говорит ему:

— Этого разбойника сыскать надо, где бы он ни был. Надоел он мне и многим другим. Так что вам с Рене и думать о том.

* * *

Духота летняя. Из кухни запахи на весь дом. Запахи неприятные. Сыновья орут… Старший вечно кричит, если что-то не по нему. Он, пробежав мимо отца, даже и не взглянул на него. Как будто отец сидит всегда на своём месте и никуда не уезжал последние пару лет. Учат его дурака, учат, и мать манерам учит, и монахиня пытается научить молодого барона почитать отца, но, кажется, все те науки приходят мимо бойкого мальчика. Только грамота кое-как у того в голове остаётся, да и то потому, что учитель барона — из сержантов, может и за ухо потрепать за нерадивость, а может и до розог дело довести, такое уже случалось.

А у данной от Бога супруги опять недовольное лицо. Видно, всё ещё злится, что не дозволил ей супруг в Мален ехать за покупками. В общем… дом.

Ему уже кажется, что этой ночью ему будет не заснуть, и он, надев домашние туфли и усевшись за стол, зовёт Гюнтера, чтобы тот нёс капли для сна. Их нужно выпивать заранее. Кроме них, он будет пить сейчас и настойки, прописанные Ипполитом. А жена тем временем приносит ему письма.

— Пришли вам, от ваших родственниц.

Два письма, оба не распечатаны, и то хорошо. И вправду, одно было от Брунхильды второе от Агнес.

Он распечатывает первым письмо… конечно, от Брунхильды.

'Здравы будьте вовек, дорогой мой, возлюбленный брат. Целую ваши руки и молюсь за вас. Племянник ваш также за вас молится и гордится тем, что вас все знают в Ланне как великого героя. О вашем деле в Винцлау слухи и сюда уже дошли. Граф при всякой встрече упоминает, что вы его дядя. И радуется, когда все тому удивляются и вами восхищаются. Обосновались мы тут хорошо, племянница наша, дева Агнес, нам помогает во всём. А третьего дня так были мы с графом на обеде у Его Высокопреосвященства. По его приглашению. Были тогда и другие знатные люди из Ланна и двора архиепископа, была и Агнес, мы всем были представлены.

От казны Его Высокопреосвященства дан нам с графом угол, теперь мы можем жить спокойно, чему и рады. И ждём вас в гости. И супругу вашу, и сыновей тоже, теперь у меня места на всех хватит. Как приедете, я вам всё расскажу. Граф очень хочет вас видеть. Целыми днями про вас спрашивает.

Сестрица ваша, Брунхильда'.

«Хороший, видно, 'угол» выделила ей казна архиепископа, если места «там хватит на всех».

А с ним рядом стоит у стола Элеонора Августа, она ждёт, пока он дочитает, и потом спрашивает:

— И что пишет сестрица ваша?

— В гости зовёт, — отвечает ей генерал.

А баронесса едко так у него интересуется:

— Одного вас, видно, зовёт, меня не зовёт?

На что генерал ей просто подаёт письмо — читайте. Дескать, видите, сестра зла не помнит и приглашает и вас тоже. И жена его, схватив бумагу, начинает её читать быстро и жадно, а дочитав, поднимает на него глаза, а в них радость… И надежда светится в её лице…

— И что же? — спрашивает у него супруга едва не с замиранием сердца. — Поедем?

— Нет, — разбивает все надежды баронессы Волков. — Мне не до визитов, и не до Ланна. Один ваш родственник на реке буйствует, проходу купцам не даёт, второй ваш родственник ждёт меня в Вильбурге для отчёта. Какой мне Ланн?

И её лицо сразу становится серым и обычным, в нём и проблесков от надежд не остаётся.

— Вот и всегда вы так, — говорит жена; всякому видно, что рухнувшие надежды её огорчили, она бросает письмо на стол, потом порывается уйти, но не уходит, а садится за стол рядом с ним, удручённая.

Волков глядит на её лицо, на глаза, в которых вот-вот могут появиться слёзы, которые его всегда злят…Нет, она всё так же ему не мила, как и в первый день их знакомства, а ещё она глупа и по-женски зла… У неё дурной норов, просто невыносимый, но… главную свою миссию, миссию всякой доброй жены, его супруга выполняет безукоризненно.

Она рожает ему сыновей.

Крепких, здоровых, горластых, драчливых сыновей…Одного за другим. И посему он говорит ей:

— Если хотите, возьму вас в Вильбург.

— В Вильбург? — баронесса, кажется, не верит своему счастью. — С детьми?

И он, зная про то, что три дня в одну сторону с этой семейкой могут свести его с ума, всё равно соглашается:

— Хорошо, берите этих своих крикунов, если не хотите хоть немного побыть в покое.

— А когда же поедем⁈ — она вскакивает со стула.

— Через день или два, как покончу с делами. Надобно Карла дождаться. Он с отрядом уже должен быть где-то у реки. Ещё и в Мален нужно будет заехать, а уже только оттуда в Вильбург поедем.

«Век бы его не видеть!», — думает генерал.

Жена же его от счастия закатывает глаза:

— Господи! Вильбург! Дворец, обеды… Платье мне надобно новое. Не в этих же лохмотьях ехать. Наш дом поглядим.

Супруга убежала… Побежала рассказывать радостную новость сыновьям и матери Амалии — конечно же, баронесса собиралась взять её с собой. А Волков стал читать письмо от Агнес:

«Дядюшка, дорогой, да благословен будет дом ваш, да не оставит Господь вас и детей ваших благостью своей. Приехала тётушка графиня ко мне. Как и обещал архиепископ, он принял её хорошо, от щедроты своей дал ей хороший дом, со двором и конюшней, на улице у Черёмухова моста, как раз возле купален Шмидта, — „Черёмухов мост“. Это была хорошая улица, барон помнил это место. „Неплохой, видно, там ей дом выделила несчастной и гонимой вдове казна курфюрста, — эта доброта хитрого попа настораживала Волкова. — Ничего он просто так не делать не станет!“. И он опять погрузился в чтение: — Саму же тётушку пастырь сразу звал на обед, где представил её всем своим близким, также он говорил с молодым графом ласково, и говорил про вас, хвалил вас как рыцаря наипервейшего, неустрашимого, я сама тому разговору была свидетельницей. А потом Его Высокопреосвященство говорил и с тётушкой, спрашивал её про иных её детей, про дочерей, что остались в Вильбурге. На что тётушка стала плакать, но пастырь Ланна её утешал, сказал, что жить она может под его крылом, сколько ей надо будет, и если нужно, своих дочерей из Вильбурга пусть сюда привозит, что в Ланне хорошие женские монастыри, где благородные девы всегда получат достойное образование. То есть незаконнорождённых дочерей тётушки Брунхильды пастырь называл благородными, чем тётушку тронул безмерно. И она опять со слезами сказала, что двух её дочерей герцог из Вильбурга не отпустит. А после того разговора с графиней и графом, до того как сели все за стол, Его Высокопреосвященство сказал, что за всю жизнь не видал такого смышлёного отрока, как граф Мален, и что ему надобно дать хорошее образование. При том была я и первые прелаты Ланна, и отец Константин сказал, что о том позаботится, — „Уж больно мягко стелет, старый лис“. Этого хитреца генерал знал неплохо. — А после графиня наша сказала, что таких душевных людей, как архиепископ, поискать надо, он совсем не такой, как бессердечный герцог Ребенрее, — „Один расчётливый и холодный, а другой хитрости необыкновенной, вот и всё их различие, но оба волки ещё те“. — А у меня всё хорошо, и я всё ещё жду вашего одобрения моего жениха. А уж он как ждёт, — тут сразу генералу пришло на память письмецо из Ланна, где интересы того женишка были расписаны. И Волков, признаться, не воспылал особым желанием с тем женихом знакомиться. А Агнес писала дальше: — И его семья тоже. Они молят Господа о вашей благосклонности. Хотели вам слать подарок, да я отговорила, сказала, что угодить вам трудно, а разозлить легко, — „Чего же тут трудного: прислали бы тысячу золотых, так я бы сразу дал добро. Тысяча гульденов. Как раз замок достроить, — он оторвался от письма. — А что? Может, и вправду съездить в Ланн да вытрясти из купчишек тысячу золотых? И пусть этот дурень странный живёт потом с Агнес, как хочет, меня то касаться не будет. А родственники его заплатят, заплатят… «Племянницу» сам курфюрст на обеды зовёт, её влияние в городе много больше стоит, чем тысяча гульденов, а мне как раз замок хватило бы достроить. А может, две тысячи просить? На паркеты, окна и обивку в покоях хватило бы, — тут он усмехается сам себе. — Эх, взять бы с них пять. Ещё и на обстановку хватило бы“. В общем, эта мысль ему пришлась по душе. Но он решил всё обдумать попозже. — А ещё, пока я не отправила вам, дядюшка, моё письмо: меня нынче утром звал к себе архиепископ, снова и снова говорили о вас, он всё дознавался, как вы в Винцлау съездили, не писали ли вы мне о том, — „Ах, вот что хитрого попа интересует!“. — Я же сказала ему, что о своих военных делах вы никогда мне ничего не рассказываете, ибо то не женского ума дело, а после того он сказал, что всегда думал о вас как об умном человеке. И ещё просил, чтобы я передала вам, что он вам будет рад и что, если вы приедете в Ланн, непременно чтобы были у него, он вас ждёт и просил вас не забывать того, кто повязал вам рыцарские шпоры. На том и прощаюсь с вами, дядюшка, молю за вас Господа, вы опора моя и защита. Дева Агнес Фолькоф, племянница ваша».

Да, два письма от женщин — и какие они разные. Как и сами те женщины. И над письмом Агнес надо было подумать.

«Зашевелился старый поп, поговорить со мной желает, аж не терпится ему. Брунхильду и Агнес привечает, графа образовывать решил… Неспроста всё то, неспроста… Почувствовал, что ли, хитрец большую распрю?».

Он откладывает письмо и долго смотрит пустым взглядом куда-то в стену, что-то думает, пока с кухни не приходит Мария и не спрашивает у него про ужин. Но до ужина он ещё успевает написать письмо наместнику Фринланда, и там были такие слова:

«Дорогой друг, ваше письмо возымело на добрых горожан надобное нам действие. Были вы в том письме так убедительны, что казна города Малена тут же выделила деньги на поимку речного разбойника. Я уже собираю отряд для его розыска. Надеюсь, что в скором времени смогу сообщить вам что-то приятное».

Глава 42

Сыч приехал, когда Волков его уже и не ждал, почти ночью, когда жена и дети давно ушли спать.

— Где ты был так долго? — интересуется у него господин, который уже и слуг отпустил.

— Так это… ездил к замку; там у мужиков драка случилась, измордовали малость друг друга, — объясняет Сыч и ухмыляется беззубо. — Мослы переломали, а доктор-то наш уехал, так побитого родным пришлось за реку в Мелликон везти… Шкуру ему на башке зашивали.

— А драка вышла из-за чего? — не любит господин, когда его мужики болеют, тем более когда друг друга калечат; мужики работать должны, а не лечиться. — Опять кто-то не ту жену поимел?

Сыч машет рукой:

— Экселенц, если бы, так то понятно бы было, а то один другого упрекал, что тот его корову свёл куда-то и забил её втихаря, и всё потому, что тот мясом торговал. Вот и сцепились, а за обидчика ещё брат прибежал… А корова-то нашлась потом, пастух не углядел, мальчишка ещё, а она в овражек упала и вылезти не могла.

— Пусть обидчики побитому пеню выплатят, — говорит Волков.

Фриц смотрит на господина с некоторой иронией: да уж этому-то меня учить не нужно; а потом спрашивает:

— Экселенц, а чего звали-то?

— Зачем звал… — Волков не спешит объяснить своему коннетаблю, что ему от него нужно. — Есть дело одно. Серьёзное дело.

— Экселенц, да уж вы не тяните, — тихо говорит Ламме, — понятно, что за дело. Нашли вы кого-то из тех, что на племянника вашего нападал?

— Нет, не совсем, — начинает барон, — там, в Малене, одна гнида болтает больно много всякого… На рынок приходит, соберёт вокруг себя болванов и брешет без умолку…

— Про вас? — уточняет Сыч.

— Про графиню, — отвечает Волков.

— Ах, вон оно как… — Фриц Ламме даже в лице меняется, теперь он всё понимает. Конечно, Сыч прекрасно знает, откуда графиня родом и кто она на самом деле. — Думается, что хотите вы тому болтуну язык укоротить. И сдаётся мне, что до самого кадыка.

Волков сначала молча кивает: да, да, именно так; но потом поясняет:

— Вот только сначала… Сначала нужно с ним поговорить как следует, узнать, кто его нанял и откуда он про графиню знает. А уж потом…

— А, ну что ж… — тут в Сыче проявилась его обычная деловитость, спокойствие, — понятно, авось не впервой такое дело у меня. Людишек мне в помощь надо будет.

И это его спокойствие, даже когда речь шла о делах грязных и неопрятных, всегда удивляло барона. Удивляло и успокаивало. Волков понимал, что Фриц Ламме сделает всё как надо. Уж он во всём подобном толк знает. За это генерал и ценил своего человека, прощал ему его слабости.

Волков уже подготовился к этому разговору; он достал из ларца, что стоял тут же на столе, кошелёк.

— Здесь восемьдесят монет. Найди себе в помощь четверых надёжных людей. И не скупись. Тут тебе хватит на всё, — Волков был уверен, что здесь, в Эшбахте, среди солдат, он легко найдёт себе для такого дело подручных, к примеру, за десять монет на человека.

Генерал знал, что у Ламме среди сержантов хватает собутыльников.

— Четверых? — Сыч сразу стал прикидывать в уме, сколько серебра придётся отдать помощникам и сколько можно будет оставить себе. Не то чтобы он был обрадован подсчётами, но и расстраиваться не стал. — Ну ладно, найду четверых.

— И смотри, чтобы они лишнего про графиню не узнали, — наставлял его Волков.

— Не узнают, не узнают… — уверял его Ламме, пряча кошелёк под куртку. — Ну, экселенц, давайте, рассказывайте, как сыскать того болтуна, что на графиню клевещет.

«Клевещет».

Фридрих Ламме пусть и говорил как простой, и вид всё ещё имел не господский, хоть и рядился теперь в хорошую одежду, и пьян бывал, но человеком он был безусловно умным. Он всё понимал и правильно выбирал слова, когда то было нужно. Впрочем, его ум не распространялся на его отношения с женщинами, но как раз это Волкова волновало мало.

— Ежа найдёшь… — только начал генерал, а Сыч уже махал руками, морщился и говорил:

— Экселенц, да на кой чёрт он нужен, без него обойдусь… Вы только скажите…

— Хватит, — весьма резко оборвал его Волков и, выдержав паузу и поняв, что Фриц его слушает, продолжил: — Прекрати вести себя как обиженная баба. Он толковый малый оказался, много умеющий…

— Это я его всему обучил, — вставил коннетабль. — Он сюда приехал дурак дураком, ничего не умел, он вообще столяр, он стулья всю жизнь до того делал, как потом выяснилось… Да и то в мастера так и не выбился…

— Ты, ты научил его всему, — согласился Волков, понимая, что для Сыча это важно, — я в том не сомневаюсь, но ваши склоки, драки и обиды сейчас не к месту, понял? Помирись с ним. Он мне нужен. И тебе тоже, ты не забывай, он твой помощник.

— Как прикажете, экселенц, — отвечает Сыч таким тоном, который Волкову успокоения не прибавляет.

— Найдёшь его, — продолжает барон. — Он в трактире «У кумушки Мари» по вечерам тебя будет ждать. Он уже подыскивает местечко, где с болтуном можно будет поговорить. И давай там без склок.

— Ладно, — говорит Сыч, — без склок так без склок, я ж понимаю, дело прежде всего, а дело серьёзное.

— Вот именно, — соглашается Волков, — дело серьёзное, а тебя уже в городе знают, так что делай всё тихо, лучше ночью…

— Уж этому меня учить не нужно, — важничает Сыч. — И сам всё понимаю.

— Понял, не учу, — соглашается Волков. Соглашается с подчёркнутым уважением. И Сычу, и всякому другому человеку, что достиг в своём деле каких-то вершин, уважение надобно. Спесь в делах, в которых надобно полагаться на людей, неуместна и вредна. — Кстати, а что тот человек… ну, из Ланна, письмо которого ты мне приносил, не отозвался ещё?

— Нет, не отозвался. Я ему написал пару строк, чтобы приезжал, как вы и велели, но письмо-то до Ланна, думаю, ещё и дойти не успело, — отвечает Фриц Ламме.

— Угу, — кивает генерал. — Я в Вильбург уеду к сеньору, так если он ответит или вдруг приедет, ты его не отпускай, приюти, у меня на него планы есть. Помочь он нам должен.

— Ну да… — соглашается Сыч, — нам он пригодится. Думаю, после того что эти ублюдки сотворили, пока вас не было, нам нужно будет со многими, со многими из них тихохонько переговорить.

Всё-таки Сыч был человеком действительно смышлёным, человеком, на которого можно положиться. Он всё понимал и, главное, готов был делать неприятное, опасное, но нужное дело.

Глава 43

…

Глава 43

Утро следующего дня, как обычно, начиналось с криков сыновей, снова они дрались и орали, отвлекали отца от письменных дел. Гюнтер наливал ему настойки для укрепления здоровья, жена сновала по комнатам, возбуждённая и радостная предстоящей поездкой, а он писал письма своим «родственницам» в Ланн.

Ну, Брунхильде написал, дескать, рад, что граф теперь в безопасности, что тоже скучает по нему и надеется, что выйдет случай навестить его. В общем, ничего важного. А вот Агнес… У «племянницы» он справлялся об интересах архиепископа: дескать, что старый поп задумал, зачем Волков ему понадобился?

Ну и, конечно, он не стал стесняться и написал Агнес, что если родственники её жениха хотят преподнести ему подарок… то деньги ему совсем не помешают. Честно говоря, генерал ощущал непрочность своей позиции после того, как мерзавцы на рынках стали кричать всякое про Брунхильду. И мысль о завершении строительства замка его не покидала ни днём, ни ночью.

— Куда вы? — сразу насторожилась баронесса, когда он звал фон Готта и Кляйбера и велел им седлать коней.

— Заеду к сестре, а потом доеду до замка, — отвечал, принимая от Гюнтера одежду.

— Хоть бы день дома побыли, — начались извечные упрёки супруги.

— Хорошо, — вдруг соглашается он, — а вы к замку тогда езжайте, посмотрите, не пьян ли сторож, проверьте, не воруют ли мужики кирпич, он там у северных башен сложен, — тут генерал вспоминает: — Ещё посчитайте, сколько ещё мужиков надо будет на барщину гонять, чтобы закончить ров под западной стеной. Там ров-то до сих пор до берега не дотянут, — Гюнтер помогает ему натянуть сапоги для верховой езды, а барон смотрит на жену, — ну так что, дома мне посидеть, а вы за меня дела поделаете?

Конечно, никаких кирпичей баронесса считать не собирается, а лишь восклицает ему в ответ:

— А когда же мы в Вильбург поедем⁈

— Не раньше, чем сюда придёт Карл, — стараясь быть спокойным, отвечает Волков.

— Так к чему нам его ждать? — не унимается баронесса.

— Господь милосердный! — генерал уже закончил свой туалет и готов уйти. — Вы успокоитесь или нет⁈ Или вы так и будете меня донимать? Ещё раз вам говорю, пока Карл не приведёт сюда отряд, мы в Вильбург не поедем!

После заехал к сестре, для начала поговорил с Рене, выдал ему восемьсот талеров из того серебра, что получил от горожан на поимку разбойника Ульберта.

— Друг мой, поручаю вам собрать отряд, человек в сто пятьдесят. Возьмите Рудемана, он уже его ловил и те места знает, вообще он толковый малый…

— Да, я тоже заметил, что он сообразительный, — согласился полковник. — Ничего объяснять не нужно, взялся и делает.

— Вот и езжайте для начала с ним в Мален, там капитан Вайзен — вы должны помнить его, он командир городского ополчения — так вот, у него просите лошадей, телеги, провиант и людей; главное — пусть людей даст, нужны заставы на дорогах. К северо-востоку от города сплошная дикость: пойма, болота, леса гнилые… там всё нужно прочёсывать. Объясните ему, что людей у вас на всё не хватит, пусть стражу гонят в помощь, пусть ополчение соберут, хотя бы полсотни кавалеристов…

Но Рене… родственничек… не был бы Рене, если бы, ещё не съездив в город и ни с кем не поговорив, уже не начал сомневаться.

— А дадут ли телеги с лошадями? А согласятся ли помогать? Станут ли собирать ополчение?

— Рене, — Волков повышает голос, — езжайте и выясните, и после мне доложите. И побыстрее делайте всё, пока я не уехал. Так что не тяните, собирайтесь сейчас.

Сестра.

Тереза Рене всегда была тиха. Тиха и малословна. Простое платье, обычный чепец, какой носят самые простые женщины, только отлично выстиранный. Волосы у неё были темнее, чем у барона, и посему седина на них была сильнее заметна. Он обнял её. Если честно, Волков не помнил своего детства. Почти не помнил. Не помнил и какой тогда была его сестра. Потом он выпустил её из объятий и осмотрел.

— Как твоё здоровье?

— Слава Богу, ничего такого, что не было бы по возрасту, — отвечает она ему весьма толково. — Я про вас, брат, волнуюсь только. Все эти ваши войны…

Он морщится:

— Только ты ещё не начинай, я этого дома всего наслушался, — он, не выпуская её руки, садится за стол, она садится рядом, и генерал, разглядев её, продолжает: — Я смотрю, муж тебя подарками не избаловал.

— Ой, нет… Всё хорошо, он меня любит. Я сам себе лишнего не покупаю, детям много нужно всего.

— Любит? — переспрашивает барон.

— Любит, любит, — кивает Тереза и улыбается, чуть смущаясь, — ревнует даже.

— Ревнует? — удивляется брат.

— Ой — она машет рукой и смеётся. — Я же пристрастилась к кофе, по вашей заслуге, так ко мне с прошлой зимы стал отец Семион ходить, мы с ним кофе пьём, муж кофе не выносит, а святой отец жалует очень… Он такой умный, столько всего знает. Учёный человек, — Тереза смеётся. — Иной раз пьяненький заходит. Так муж стал спрашивать, мол, чего он к тебе ходит, он развратный человек, — она косится на дверь и опять смеётся, — и спрашивает: а когда меня нет, он тоже к тебе ходит? А я ему говорю, что когда мужа дома нет, то я отца Семиона в дом не допускаю — и никого не пускаю, чтобы кривотолков не было. А муж всё равно после этого злился, не разговаривал со мной полдня, — сестра опять смеётся, но тихо и прикрывая рот ладошкой, и снова косится на дверь. И потом добавляет: — Любит меня.

— Так что ж он тебе денег не дает, раз любит?

— Даёт, — отвечает сестра. — Так я всё складываю. И Бруно иной раз заходит, когда в Эшбахте бывает, и тоже денег дарит, то золотой, то два.

— Ах вот как? — Волков рад, что его племянник не забывает её. — Он тебя навещает?

— Навещает, навещает, всё зовёт меня к себе в дом, на тот берег, внучат посмотреть, да всё не соберусь.

— Ты уж соберись, пожалуйста, — строго выговаривает ей брат. — В самом деле не так уж много у нас родственников, — тут он вспоминает большую враждебную фамилию, — не то, что у некоторых.

— Съезжу, — обещает Тереза. — Отвезу подарков детишкам.

— Подарки твои им не нужны, — говорит её генерал, — они с младенчества с серебра едят, — тут он делает паузу. И потом заводит тот разговор, ради которого он и пришёл к ней: — Тут всякое произошло…

— Вы про графиню, — сестра крестится, — храни их Господь. Ужас, какой ужас… Как на чадо невинное покуситься можно?..

— Я не про то, — прерывает её Волков. — О другом сказать хочу.

— О чём же?

— Тут слухи всякие ходят про Брунхильду… — он смотрит на Терезу, а та ждёт, что он ещё ей скажет. — Говорят, что не сестра она нам. И вот вдруг… если кто тебя спросит…

— А кто спросить-то может? — сестра насторожилась.

— А что, до сих пор никто у тебя не спрашивал?

— Муж спрашивал, дети, — сразу ответила она. — Спрашивали, какой сестрой она мне доводится.

— И что же ты ответила? — Волкову было очень интересно это знать.

— Сказала, что её отец, Петер, был младшим братом нашего отца, и у него был сын и дочь, так вот дочь — это Брунхильда.

— Сама сочинила? — удивляется свой сестре барон; он-то всегда считал её простушкой, а тут вон как.

— Ну а кто же мне помог-то?

— Хорошо, умница, — он теперь продолжает её сказку. — Ты дядю Петера никогда не видела, он жил где-то в Нижних землях, морем промышлял, как и наш отец. Дядя наш умер от чумы, и тётка тоже, а вот Брунхильда и Агнес как раз из того колена. Это я тебя с ними познакомил. Поняла?

— Поняла, — отвечает сестра, теперь она уже не весела, смотрит на брата с тревогой. — А кто же спрашивать будет?

— Никто, никто, — успокаивает женщину генерал, он обнимает её, — но если вдруг… чтобы так и говорила. Брунхильда — дочь дяди Петера, — но, видно, он сестру не успокоил, и вопросы у неё оставались; и чтобы не отвечать на них, он и говорит: — Муж твой в Мален едет, ехала бы с ним, навестила бы внучку. Кёршнеры… Клара просила передать, что ждёт тебя. Так что собирайся.

— Ах, — сестра сразу позабыла о странном и тревожном разговоре, едва он упомянул о внучке. — Как там она, как цветочек наш?

— Так вот езжай и выясни, — генерал стал собираться. — Не торчи в четырёх стенах колодой, за реку к Бруно боишься ехать, так хоть ко внучке наведайся.

* * *

Путь до замка неблизкий, но зато он посмотрел свои уделы. Вдоль реки, на берегах, где раньше до мая в глинистой почве стояла вода, теперь, высились домики. Небольшие такие дома, с белёными стенами, с печными трубами, крепкие. Вокруг домишек — огороды, засаженные капустой, дворы с поросятами… Козы на всех пригорках, щиплют кусты… Коровы иной раз встречаются. Так и тянулись домишки вдоль всей реки. Как говорится: не густо, но и не пусто. И что его радовало, так это дети во всех дворах. Бабы видели его, кланялись ещё издали. Он им тоже кивал. Иной раз перебрасывался словом с молодухой какой-нибудь симпатичной, спрашивал про здоровье детей, и, получив ответ, ехал дальше. А вот мужиков не было. И правильно, чего мужу доброму днём у дома сидеть? Человек должен работать.

А чем ближе подъезжали к замку, тем домов становилось больше. Тут и земля уже хорошая была, да и жить у замка считалось престижно. Ёган разрешил нарезать огороды побольше. Вокруг домов заборчики. Здесь было хорошо.

Замок было уже хорошо видно, когда на одном из пригорков над рекою он увидал мужичка с лопатой, ковырявшегося в земле, — он что-то копал вдоль натянутой на колышки бечевы.

Мужик, увидав господина и его оруженосцев, перестал копать, снял шапку и поклонился. А Волков, заинтересовавшись его работой, подъехал, оглядел обнесённое колышками немалое пространство и спросил:

— Почтенный человек, а что же ты тут делаешь?

— Так копаю, — ответил тот. И, обведя рукой вокруг, пояснил: — Вот велено обвести эти верёвки канавкой.

— А что же тут будет?

— Так церковь строить будут, — отвечал мужик. — Два дня, как монахи с архитектором приезжали из Малена. Вот, значит, сказали, что будет тут храм Страстей Господних… Через неделю начнут уже люди фундамент копать.

Место под храм выбрали удачно. Его будет видно с реки. Хорошо, если храм будет красив. Нет, он обязательно должен быть красив, чтобы люди, проплывая по Марте, видели его величественный и грозный замок и прекрасную церковь рядом. Впрочем, он был уверен, что Бригитт, женщина, наделённая не только бесконечной тягой к чистоте и порядку, но и тонким вкусом, утвердит хороший проект. Церковь непременно будет красивой.

Это были приятные новости. Если не задумываться над его положением. Если думать, что Эшбахт навсегда останется за ним. А если вдруг герцог лишит его лена, и всё это, всё, что он создавал годами, будет у него отнято? Он из глинистых холмов на отшибе, сплошь заросших густым кустарником, — по сути, из безлюдной пустыни — создал хорошо устроенное, обжитое и весьма прибыльное баронство. И теперь, конечно, ему очень не хотелось бы всё это терять. Терять то, что стало предметом зависти всех местных сеньоров, терять огромный доход, что приносили его земли и торговля, терять часть жизни, что он сюда вложил.

* * *

Всё было в порядке, сторож был на месте, кирпич, что был сложен в замке, никто не разворовывал, доски и брус, надобные для строительства, были укрыты от дождей.

Замок был действительно хорош, грозен. Он был действительно неприступен. Вернее, будет, когда завершится строительство. Нет, не зря Волков потратил на него столько денег и усилий. Не зря потратил на него часть своей жизни. Ему не стыдно будет передать своё наследство потомкам.

Барон не поленился и поднялся на стены, обошёл замок по периметру. Виды на реку открывались великолепные, а с южной стены и из окон его покоев будет видна и церковь, что уже закладывается на холме.

Ему очень нравилось это место. Река летом — просто чудесна. Вот только где взять денег, чтобы закончить наконец строительство?

«Тысяча золотых, чтобы только закончить».

А отделка покоев: паркеты, обивки и гобелены, большие окна, зеркала, посуда, купальня… Мебель! И это только для господских комнат. А людям тоже нужны столы, лавки, кровати, посуда для готовки еды…

«На всё это надобно будет ещё три тысячи. Не меньше… Ещё и цены всё время растут».

Деньги, деньги, деньги… Они были очень ему нужны, ведь без замка Волков никогда не почувствовал бы себя спокойно в этом месте.

Глава 44

Видно, мужики сообщили управляющему, что барон осматривает берег, и Кахельбаум поспешил его встретить. Когда Волков уже был на половине пути обратно, он увидел лёгкую повозку с двумя людьми, то был его управляющий и один из его помощников. Кахельбаум был рад, что Волков возвращается один, офицеров при нём нет, и всё внимание хозяина будет сосредоточено только на его докладе. И сразу начал с того, что урожай в этому году может быть плохой или не очень хороший, ибо стоит большая сушь, и из яровых хорошо взошла только рожь, а вот пшеница, овёс будут плохи; возможно, ещё ячмень уродится, так как сеют его на отшибах, на плохой земле, но как раз там после весны в земле сохранилась влага, вот и вышло, что ячмень удастся, хотя и не так, как в прежний год.

— А с горохом и хмелем тоже всё нехорошо, — продолжал Кахельбаум, — горох по весне стал набирать хорошо, но уже к маю перестал набухать, и хмель стоит вялый, — он тут поясняет: — И немудрено — за последние пять недель дождь был один раз, да и то лёгкий.

Это генерал и сам всё это видел, проезжая мимо полей, и управляющий лишь подтвердил его наблюдения: урожай будет плохой. А значит, и доходы будут меньше. Но у него были обязательства перед кредиторами: и проценты надобно гасить, и оговорённые части кредитов надобно по осени будет выплачивать, а менялам и банкирам дел до плохого урожая нет. Им, будь добр, плати. Откуда хочешь возьми и им отдай. А иначе… Иначе всё пересчитано будет.

Но тут же управляющий его немного утешает:

— Но я приезжающих купцов спрашиваю: а в иных местах такая же сушь стоит? Они и говорят: жар стоит повсеместно, урожая доброго нигде не предвидится. Вот я и подумал, господин барон: те остатки зерна, что вы мне велели до осеннего сбора продать, теперь вовсе до зимы не продавать; осенью, как все поймут, что избытка хлеба и овса не случится, так цены и вырастут, вырастут сразу. Такое не раз приключалось уже. И мы, хоть в объёме и потеряем значительно, в деньгах может и ничего не потеряем.

— А куда же вы собираетесь новый урожай складывать? — говорит ему генерал. — У нас половина амбаров ещё зерном озимым забита.

— Вот о том я и хотел с вами поговорить, — продолжает управляющий. — Нам нужно новый амбар ставить, я уже и место приглядел недалеко от причалов. Место высокое, там вода по весне и в дожди собираться не будет, на ветру будет амбар стоять, зерно сухо будет. Поставим его на фундамент, так и крыс будет меньше.

— Большой амбар, да ещё и на фундаменте? — сомневается генерал. — У вас много денег появилось?

— В казна сейчас семьсот шесть талеров, — отвечает ему управляющий, — думаю, что в четыре сотни уложимся. А ещё думаю, что придёт от одного купца серебра на восемьсот шестьдесят монет, так на те деньги и на оставшиеся от постройки амбара нового начать у мужиков скупать их ещё несобранное зерно авансом, брать у них по нынешним ценам. То хороший прибыток по зиме получится. В половину от вложенного.

— Польстятся ли? — сомневается Волков. — Мужик ведь тоже не дурак у нас. Он тоже понимает, что урожай будет худой и что цены по осени не упадут, а вырастут.

— Польстятся, многие польстятся; а нет, так никого же неволить не будем, не захочет кто, ну и Бог с ним. Но многим деньга всегда надобна, многим невтерпёж, захотят деньгу вперёд взять, жадность — она всегда с глупостью вместе ходит, — уверяет его Кахельбаум. — Только добро ваше на то нужно.

— Ну хорошо, — соглашается барон. Но соглашается с тяжёлым сердцем, он понимает, что денег на осенние выплаты у него не будет, вернее, будет их мало, но хорошо в год неурожая к зиме с полными амбарами быть. Зимой или весной цена после неурожайного года всегда высока, всегда. Вот тогда он все текущие долги и покроет. А до весны… ну, придётся как-то выкручиваться. Ну что ж… То ему не впервой.

* * *

Потом он хотел поехать с управляющим в Амбары, поглядеть пирсы и склады, так как всё ценное требует ухода и всему нужен ремонт, и Кахельбаум уже заводил о ремонтах речь. Но уже на развилке дороги он повстречал майора Дорфуса.

— Доброго здравия вам, господин генерал, — приветствовал Волкова его офицер.

— О, здравствуйте, Эрик Георг, — совсем по-простому, буквально по-соседски, отвечал ему барон, — переправились уже?

— Да, карета с вашим серебром уже к вам поехала, господин полковник намеревается пушки завтра переправлять, а людей уже, думаю, начал, — отрапортовал майор.

— А вас он отпустил домой, что ли? — сам Волков не очень-то верил, что Карл Брюнхвальд даст такое послабление своему подчинённому.

— Нет, конечно; я приехал с Мильке просить у вас лошадей. Наши, что пушки тащили, просто из сил выбились за поход, похудели ужасно, им надобен отдых, а пушки ещё до Эшбахта тянуть, опять в горку.

— Хорошо, езжайте, скажите конюху, чтобы дал всё, что вам нужно; правда, не знаю, найдётся ли там у меня столько лошадей.

— Из кареты с серебром выпряжем, они, в общем-то, свежи ещё.

Конечно, надо было ехать к своим людям навстречу, в Амбары, но генерал не утерпел: поехал домой смотреть доставленное серебро. Заодно поговорил с Дорфусом. Он спрашивал у него, как всё прошло, и тот отвечал, что путь в гору, пока не добрались до перевала, был тяжек и для лошадей, и для людей. Но ничего, полковник делал марши покороче, а привалы подольше, и все лошади и все люди добрались до Лейденица живыми, и теперь их от дома отделяет только река. И тут неожиданно Дорфус вспоминает:

— Ах да… Мы к Эвельрату подошли, едва за полдень перевалило, и полковник решил встать у города, отдохнуть до утра после горной дороги, ну и поехали некоторые офицеры в город… — тут он делает паузу, чтобы удивить Волкова. — И что же они там нашли?

— Дорфус, ради Бога, — морщится генерал, он не любит этих загадок. — Говорите уже.

— У южного выезда из Эвельрата они находят большое торговое подворье… — тут майор даже стал улыбаться, — вольного горда Туллингена.

Волков сначала удивился тому, но тут же вспомнил, что весь перевал был забит большими возами, в которых перевозили оловянные чушки с клеймом города Туллингена, а ещё везли соль в мешках. Конечно, туллингенцам удобно иметь свою контору и склады сразу за перевалом, а первый большой город за перевалом — это именно Эвельрат, оттуда драгоценное олово идёт и в Ланн, и в Мален и по реке плывёт на север, в самые Нижние земли. Ну конечно же… Он не раз видел, как купчишки Фринланда грузили олово на большие баржи. Как разгружали олово в его Амбарах.

— И заметьте, господин генерал, — продолжал Дорфус, — то было торговое подворье не Винцлау, а именно Туллингена.

— Вы сами видели вывеску? — уточнил Волков.

— Нет, я тогда был дежурным, Нейман видел, это он мне рассказал, сказал, что это будет вам интересно.

Ну что же, храбрый капитан был прав. Это действительно заинтересовало генерала, вот только времени у него на всё не хватало. А пока он добрался до дома, отрядил конюха и лошадей с Дорфусом к переправе, затем переоделся, звал пару слуг и стал разбирать серебро, что было в карете. И был расстроен.

Нельзя перевозить драгоценную посуду в мешках и навалом, коробки надобны, коробки. Значительная часть посуды была повреждена. Хотел было обозлиться на Карла, дескать, тот недосмотрел, но понял, что злиться нужно на себя: в тяжёлом походе от замка колдунов до Швацца можно было уже найти время для упаковки посуды хоть в корзины с соломой.

«Дурья башка, ну как не подумать о том⁈».

Ну ладно, те дни для него были тяжелы, но после, когда уже добрались до столицы Винцлау, можно было бы уже побеспокоиться о своих богатствах… Так нет же, в те дни он думал только о том богатстве, что было под юбкой принцессы.

«Дурак, старый сластолюбец!».

Теперь же половина посуды нуждалась в ремонте. Царапины и потёртости от дорожной тряски, погнутости были на половине всех предметов. Впрочем, вторая половина была и вправду хороша. Посуда вся была из южных земель, а там мастера знали толк в красоте и изысканности. А тут и баронесса появилась во дворе.

— Что? Брюнхвальд уже рядом? — её поначалу волновала только поездка в столицу. — Значит, скоро уже поедем?

Но тут Элеонора Августа увидала те красивые вещи, что слуги помогали её супругу осматривать и раскладывать в разные корзины.

— О, а это что? — она вытянула из корзины большое блюдо с позолотой и тончайшим орнаментом по краю. — Ах как это хорошо! — восхитилась баронесса.

На взгляд генерала, позолота выглядела немного вычурно, слишком уж богато, но, в принципе, блюдо было красивым, к тому же оно, кажется, не пострадало в дороге.

— Это же всё наше? — сразу уточнила его супруга, с восторгом разглядывая блюдо.

— Не всё, — ответил ей супруг. — Часть нужно будет отдать офицерам и солдатам.

— Но это блюдо должно быть наше! — твёрдо заявила баронесса. — И тут же, не выпуская из рук серебра, стала смотреть, что ещё может ей пригодиться в хозяйстве, и уже наклонилась к одной из корзин, в которой были неиспорченные вещи. — А это что? А, это кувшинчик… — она взяла и кувшин и стала его разглядывать со всех сторон. А тут ещё молодой барон появился на дворе, с ним был и его младший брат… Они тоже заинтересовались тем, что достаёт их отец из кареты. А их матушка решила и кувшин забрать в семейные сервизы.

— Ах, как он изящен, очень нам пойдёт. Вот в чём надобно подавать вам вино, а не в стекляшках наших, — и эти находки лишь раззадорили хозяйку поместья, она стала искать, что бы ещё взять, но тут генерал и говорит ей:

— Ничего из этого на моём столе не будет.

— Так отчего же? — едва не возмущённо воскликнула баронесса.

И тогда он, глядя на супругу со значением, и говорит ей:

— Вся эта посуда со столов графа и графини Тельвис, а они людоеды, и они прикасалась к этому руками и губами своими, и вам, госпожа моя, должно претить даже брать это в руки.

Лицо баронессы сразу изменилось: в ней боролись две силы; ей очень нравились те вещи, что она отыскала, но и слова мужа о людоедстве возымели на неё воздействие. Она ещё раз стала рассматривать блюдо, но уже без прежних восторгов, видно, представляла, как с того блюда рука ведьмы берёт персик или ещё что-то подобное. А вот молодой барон, услыхав слова отца о посуде людоедов, так даже закричал, обращаясь к брату:

— Батюшка привёз посуду людоедов!

— Нет, — не согласился младший. Он не верил в это.

— Говорю же тебе, балда! — орал теперь уже на весь двор старший брат. — Это посуда людоедов, они с неё людей жрали… — и после этого он устрашающе оскалил остатки молочных зубов, чтобы напугать брата. — Ы-ы…

— Госпожа моя, — Волков смотрит на сыновей осуждающе. Потом переводит взгляд на жену. — Прошу вас, положите это всё и уведите их отсюда. Я не могу слышать их ора.

Как всё было разобрано и разложено по корзинам, он понял, что его расчёты были несколько оптимистичны. Теперь он понимал, что даже и четырёх тысяч талеров за всё не получит, хотя, к примеру, одно то блюдо, что понравилось баронессе, тянуло монет на сто восемьдесят. Мало того, в Малене его продавать смысла не было, как и отдавать посуду в счёт погашения долгов. Нужно было её везти в Вильбург, ещё лучше в Ланн, но с поездкой к «сестрице» и «племяннице» он до сих пор ещё не определился.

«Вернусь от герцога — будет видно».

Но ждать до того времени он не мог, солдаты и офицеры будут ждать своей доли в добыче, да и ему деньги надобны… да просто на жизнь, на содержание слуг хотя бы.

Он сел обедать, а когда заканчивал, узнал, что первые из солдат отряда Брюнхвальда уже добрались до Эшбахта, и тогда он стал собираться.

— И куда же вы собрались? — жена как будто чувствует что-то, как будто умеет иной раз угадать его мысли. — Уж не в Амбары ли собрались? — Элеонора Августа, как и положено прилежной жене, стоит в дверях, на руках у неё младенец, последний из рождённых ею сыновей.

— Надо встретить Карла, — генерал старается не давать ей повода для криков и слёз.

— Карла встретить⁈ — едко интересуется баронесса. — А ночевать-то хоть приедете?

— Вы лучше собирайте вещи, — отвечает супруге барон, — ежели, конечно, собираетесь в Вильбург со мной ехать.

— А что мне их собирать? — зло говорит ему баронесса. — У меня, чай, сундуки от платьев не ломятся.

— Так собирайте что есть, завтра в полдень и поедем, чтобы до вечера быть в Малене, — отвечает он ей, выходя из покоев, а жена всё что-то выговаривает ему, но он её уже не слушает.

Фон Готт и Кляйбер его уже ждут во дворе, его конь осёдлан, да жена не зря волнуется, он собирается остаться сегодня в Амбарах и дождаться Брюнхвальда, а заодно и послушать Неймана насчёт купеческого подворья туллингенцев в Эвельрате. И, конечно же, заночевать там, уделить внимание умнице Бригитт и обнять свою дочурку.

Глава 45

Волков ещё до ночи встретился и с Карлом, который доложил ему о горных маршах, о поломках, утратах, о вымотанных к концу похода лошадях, но главное, о чём генерал слушал с интересом, рассказал ему капитан Нейман. Но то был короткий доклад. Нейман был вообще-то не очень хороший рассказик.

Так и так: большое подворье, вывеска их, много телег, вся улица в телегах, товаров грузят много, находится подворье там-то и там-то.

Вот вроде и всё.

Они встали кружком невдалеке от пирсов, от разгружавшихся барж с лошадьми, и барон глядел на запылённых дорогой своих офицеров. Усталые после длительного похода, но очень сильные люди. Закалённые маршами и схватками, в которых они и проводили свою жизнь. С такими можно было затевать любое дело. Вот только нынешнее его положение… Он уже был не просто новый на реке человек, что мог и поразбойничать. Теперь у него была роль… Противоположная. Теперь от него все желали, чтобы он как раз разбои прекратил. А тут… Подворье Туллингена.

Возможно… Возможно, он и хотел бы позабыть позор, что приключился с ним в Цильской долине, не вспоминать про выбитые зубы у его людей, про украденные у него два воза серебра… Было и было, теперь у него и без того дела хватало. Но как тут про всё то забыть… когда вот они, деньги. Деньги, которые совсем рядом. В общем, нужно было всё обдумать, всё взвесить.

— Мильке, — начинает генерал, всё ещё обдумывая услышанное, — а знаете что… вы, как отдохнёте пару дней, так езжайте в Эвельрат…

— Угу, — кивает офицер. — Посмотреть на их подворье ещё раз?

— Да-да, — всё так же задумчиво продолжает Волков, — надобно мне знать наверняка, стоит ли затевать дело. Денег вам полковник Брюнхвальд на поездку выделит, у него должны остаться.

Карл кивает: да, деньги в казне ещё есть.

— Я всё выясню, — обещает Мильке.

А Кропп вдруг и говорит:

— Господин генерал, можно и мне поехать с капитаном? Дело-то меня касается.

— Мильке, возьмите прапорщика, — распорядился генерал. — То ему и наука будет, как вести разведывательные действия.

— Конечно, как пожелаете, генерал, — отзывается Мильке.

— Значит, встряхнём купчишек! — задорно говорит Нейман. И даже кулаком для убедительности трясёт.

— Никого мы пока встряхивать не будем, — сухо осаживает его Волков. — Затевать войну с Фринландом я не сбираюсь. Мне и без того забот хватает. Для начала просто посмотрим, что там у них есть, а уже после думать будем.

* * *

Он остался ночевать у Бригитт и вечером, за столом, уже когда дочку увела нянька спать, вдруг заметил, что отношения их стали как у давно живущих в браке супругов. Вернее, ему давно стало казаться, что Бригитт стала спокойнее. Ещё в прошлый свой приезд он что-то такое почувствовал, но тогда сундук с деньгами епископа отвлёк его от этих мыслей.

И ещё Волков полагал, что в этом не его вина.

Страсть в Бригитт будто угасала. Нет-нет, она всё ещё была ласковой с ним, старательной, радушной, но раньше, когда он приезжал к ней, госпожа Ланге всегда просила его остаться. Упрекала его, что он уделяет ей мало внимания. Умно, тонко, без женских слёз, без криков, но упрекала. Женщина и не скрывала интереса к нему, и пусть ему казалось иной раз, что интерес этот вызван соперничеством с законной женой, всё равно… Всё равно она льнула к нему, не стеснялась искать его ласк, звала в спальню, могла ненароком, пока не было слуг, прикоснуться, а теперь он чувствовал себя с нею только мужем, у которого есть жена, пусть и заботливая, но отнюдь уже не пылкая.

Надобно обнажиться? Обнажусь. Лечь? Лягу. Встать? Встану. А все их разговоры в тот вечер, даже в постели, были у них лишь о дочери да немного о церкви, которая уже вот-вот будет строиться. Бригитт даже не спросила его о походе в Винцлау, не спросила и о том, о чём любила послушать и о чём спрашивала всегда: она не просила его рассказать о склоках и глупостях, что вытворяет его законная супруга, и о ругани, которую Элеонора Августа посылает в адрес соперницы. И провожала она его с показной теплотой, с заботой, но без сожаления, с которым когда-то с ним расставалась.

Пора тебе — ну езжай; как вернёшься из Вильбурга, буду рада тебя видеть. Казалось бы, мелочь, но эту мелочь он почувствовал.

В общем, на заре он уезжал от своей женщины, немного удивлённый: неужто в Бригитт угасают те чувства, которыми она пылала ранее.

А вот данная Господом супруга… Та чувств своих не истратила, продолжала ими пылать, несмотря на годы замужества.

— Опять вы были у распутной женщины? — с неугасимой яростью начала она, едва он появился в покоях, даже переобуться не успел. — Когда же вы уже закончите меня позорить⁈

Говорила это она громко, не стесняясь слуг, со слезами в голосе. Говорила это при сыновьях, что как раз оказались тут же и смотрели на семейную ссору, переводя взгляды то на отца, то на мать. Элеонора Августа как будто в слугах и детях искала поддержки или помощи, будто среди челяди и детей хотела вызвать к себе сочувствие, а к нему осуждение. Вот только… Барон уже давно привык к такому, и это всё даже не сердило его. Волков, сев в кресло и поменяв принесённую ему Гюнтером обувь, сказал ей со спокойствием, которое, кажется, ещё более распаляло жену:

— Кричали бы вы меньше, так и позору вам меньше было бы.

Жена выпучила глаза, вздохнула глубоко и уже хотела было прокричать ещё что-то, так он не дал ей, опередил:

— Я после обеда отъезжаю в Вильбург, ежели желаете ехать, так будьте к тому часу готовы.

Тут супруга и не нашлась, что ему сказать; было видно, что покричать ещё и поплакать ей надобно, но и в столицу хочется тоже, вот она и решала некоторое время, как же ей быть: кричать от обиды и злости или радоваться. А тут жестокосердный супруг её и добавляет ей терзаний: продолжая измываться над несчастной, говорит ей:

— Если вам надобны новые платья, так о том нужно будет позаботиться: для дороги и дома купить в Малене, а для приёма во дворце придётся покупать в Вильбурге, в Малене хорошего платья найти не просто.

Тут желание кричать и плакать у баронессы попропало, и она как будто нехотя и спрашивает:

— И сколько же вы на платья соизволите выдать?

Волков глядит на жену, пока Гюнтер отсчитывает ему лечебные капали в стакан: да, безвылазная деревенская жизнь и красавиц губит, а его жена и красавицей никогда и не была, а к тому ещё дом, дети… Ей действительно нужно хорошее платье, несколько платьев, а также все те мелочи, без которых жизни у дам не бывает. У него были деньги, ещё часть серебра он взял себе из городского, что выдано ему на поимку Ульберта… А жена, как ни крути, а трёх здоровых сыновей ему родила уже. В общем…

— Двести талеров выдам вам на расходы.

— Двести? — переспросила супруга. Эта сумма ей понравилось. В глазах слёзы исчезли сразу, и появились всякие масли на тот счёт, что бы ей купить на эти деньги.

— Сто пятьдесят тратьте как вам вздумается, а пятьдесят оставьте. Это на платье и туфли для приёмов, я их сам вам в столице подберу.

— Что же, по-вашему, я и платья хорошего сама себе не подберу? — снова надувала губы Элеонора Августа.

— Подберёте, конечно, — говорит ей супруг, успевает сказать Гюнтеру, что закончил с выдачей лекарств: — Бумагу и чернила принеси, — и опять жене: — Но хорошее платье, чтобы в свет выходить, купим вам на мой вкус.

И опять строптивая жена хочет ему что-то сказать, но опять барон ей не даёт:

— Да, ещё… Монашку свою вы с собой хотите взять, как и детей, тогда поедем на двух каретах, ибо в дороге вы все меня лишите рассудка; а ещё возьмите Марию и несколько слуг. Дом наш в Вильбурге грязью порос, надо бы его привести в подобающий порядок, вдруг кого принять придётся.

Ах да, ещё и дом… Снова баронесса унеслась мыслями в столицу земли Ребенрее. И больше укорять в чём-то супруга или спорить с ним не собиралась, а ушла на кухню. Видно, решила что-то обсудить с Марией.

И только теперь Гюнтер принёс своему господину писчие принадлежности, и тот взял перо в руку и осмотрел его на предмет: хорошо ли оно зачищено.

«Скоро в перьях стану разбираться не хуже писаря какого».

И после принялся писать, а писал он фогту Фринланда господину Райслеру второе письмо. Оно было недлинным, и если отбросить пожелания здоровья и прочее, что пишут в письмах люди, выглядело оно так:

«Рад сообщить вам, мой глубокоуважаемый друг, что офицеры на это дело уже назначены, а отряд уже собирается. Сам я по делам отправляюсь в столицу, но по возращении надеюсь вас порадовать вестями добрыми. Людей на дело розыска разбойника я назначил хороших, умных, думаю, что Ульберту Вепрю от них не уйти. И примите от меня небольшой подарок, надеюсь, супругу вашу он порадует».

А в подарок фогту барон предназначил блюдо из посуды, отнятой у колдунов Тельвисов, как раз то самое, что приглянулось его супруге.

Блюдо и вправду выглядело роскошно. Может, ко столу герцога Ребенрее такое и не подали бы, так как курфюрст посчитал бы его позолоту присущей сословию купеческому, но многим другим оно должно было нравиться. И Волков надеялся, что фогт его подарок оценит… так как на господина Райслера с недавних пор у барона были кое-какие планы.

* * *

Собрать семью в дорогу было не проще, чем собрать крепкий отряд в поход. Тут ему ни Брюнхвальд, ни Дорфус не помогали, а жена и сыновья только мешали. Суета, крики, споры длились, как ему казалось, бесконечно. А сколько всего нужного надо было взять с собой, и это помимо его багажа и серебряной посуды! Только слуг баронесса взяла восемь человек, не считая Марии и монахини. А ещё затеяли в дорогу большую стряпню.

— Дождётесь: вот приедете, а горожане уже ворота закрыли, — предупреждал супругу генерал, глядя на суету сборов.

— Ну, еду же в дорогу взять надо? — с упрёком высказывала ему жена. — Не в трактирах же придорожных детей кормить. От тамошней еды и взрослый помереть может.

Волков качал головой, он уже не рад был, что решил взять жену и детей в такую дальнюю дорогу. Но как бы там ни было, вещи были собраны, кареты проверены, слуги переодеты в чистую одежду.

Выехали наконец. Как ни сопротивлялся генерал, но одного из сыновей в свою карету ему взять пришлось, и, подумав, он взял с собой среднего своего сына. Менее горластого Генриха Альберта.

— Хайнц… Надеюсь, вы будете вести себя спокойно, иначе я пересажу вас к матери, — предупредил барон среднего сына, подсаживая его на ступеньки кареты.

— Я буду тихо ехать, батюшка, — заверял его тот и не обманул. До самого Малена отцу нечем было его попрекнуть, хотя мальчик не давал ему покоя своими расспросами. И, конечно же, интересовали ребёнка приключения отца. И тот, нехотя, в который уже раз стал вспоминать схватку на болоте в Рютте. Сын же перебрался к нему и прижимался к отцу; и слушал, не произнося ни слова. А вскоре и уснул.

Но всё равно сборы затянулись, и чтобы поспеть до закрытия ворот, телеги с вещами и слугами пришлось бросить, оставив с ними главным Кляйбера. А с фон Готтом, шестью людьми охраны, женой и сыновьями он поспешил в Мален, чтобы переночевать у Кёршнеров. А утром поехать дальше.

* * *

А родственник за поздним ужином порадовал его вестью, что новый сенатор Виллегунд этим днём приступил к своим обязанностям. Прежний сенатор, что поставлен был Гейзенбергом, ушёл без склок и ругани. А против Виллегунда никто и высказаться не смел, а наоборот, все остальные сенаторы его приветствовали дружески.

«Ну, что же они думали — что я сразу устрою в городе резню с пушечной стрельбой, и тем только разозлю герцога?».

Нет-нет, для начала он хотел укрепить своё положение в городе, и это ему удалось, потом барон намеревался съездить к герцогу, посмотреть на его настроение, поговорить с ним, и уже потом…

— Да, ещё вам хотел сказать… — продолжал Кёршнер, но уже не так радостно, как начинал.

— И что же, друг мой? — Волков сразу заметил эту перемену в тоне.

— Дворец графа… — стал объяснять хозяин дома. — Он совсем опустошён.

— Опустошён?

— Гезйнебреги, что там проживали, всё оттуда вывезли, мебели никакой там нет, слуг выгнали… Мне один мой приказчик, что живёт неподалёку от дворца, сказывал нынче, что они даже обивку со стен отодрали, и двери ещё сняли… Двери там хорошие были, красивые…

Да, двери там действительно были красивые. Генерал сидел, глядя на родственника в недоумении: даже двери сняли?

Баронесса же, как и хозяйка дома, и слова не произносила; что же ей было говорить, она лишь косилась на мужа: как бы не осерчал. И на неё тоже, она ведь из той самой фамилии, что обдирала со стен обивку во дворце. Она из Маленов. А видя, что барон ничего не произносит, Кёршнер подвёл итог:

— После суда они ещё думали дом за собой держать, а теперь поняли, что вы тут хозяин, что вы его всё равно у них отберёте, вот и принялись дом обдирать.

Этого ему только не хватало! Теперь ему принадлежал огромный особняк, для поддержания чистоты в котором надобна была дюжина горничных. «Дворца мне только сейчас и не хватало. Брунхильда, курица, дом этот зубами у Маленов выгрызла, обозлила их, а потом и уехала жить в Ланн, к архиепископу. А мне теперь этот дверец камнем на шею лёг, ещё и его содержать».

Волков вздохнул и наконец произнёс:

— Друг мой, в счёт моих долгов, — поставьте двери и назначьте во дворец сторожа, как вернусь из Вильбурга, так займусь этим делом.

— Конечно, конечно, — сразу согласился Кёршнер, — я всё устрою, не волнуйтесь, дорогой родственник.

Глава 46

Волков очень хотел до отъезда узнать, кто заплатил крикуну с рыночной площади за «клевету» на графиню. Это было важно. Вот только, поехав на заре с фон Готтом и парой людей в харчевню «У кумушки Мари», ни Фрица Ламме, ни Герхарда Альмстада он там не нашёл.

— Нет их там, — уверил его фон Готт, — я всех, что спят на лавках, посмотрел, а за комнаты нынче ночью никто не платил.

«Жаль, — ему бы не помешало знать, кто именно из Маленов оплачивает „клевету“, прежде чем повидать герцога. — Надо бы до отъезда найти Ежа с Сычом, да где их тут в городе найдёшь, город-то не маленький. Ладно, пусть всё выяснят, я вернусь, так и расскажут».

И пока на улице народа было мало, он поехал поглядеть на дворец, что оставили Малены графине, вернее, ему.

Ну что же… Кёршнер не врал ему. Дворец был опустошён. Дверей не было не только входных, но и внутренних, что разделяли покои, тоже; стены были ободраны, стёкла в окнах побиты… Даже паркеты — и те пытались рубить, во всех покоях порубить сил, видно, не хватило, но вот в бальной зале, которую генерал хорошо помнил, поцарапали, порубили полы изрядно, да ещё и нагадили посреди залы.

— Подлецы, — ухмыляется фон Готт, — сволочи. Надо убить кого-нибудь из них.

Молодому человеку, кажется, весело… Конечно. Не ему же всё тут восстанавливать, не ему мебель сюда покупать.

— Ну что ж, — флегматично замечает барон, — фамилия древняя, благородная, родственники курфюрста как-никак, чего же ещё от них ожидать? — и после подводит итог: — Придётся взыскать с них за всё это.

* * *

Ещё было одно дело здесь, в окрестностях Малена, которое ему нужно было завершить. Он собирался найти того самого прапорщика, что в ночь больших бесчинств не привёл своих людей к дому Кёршнера, когда его штурмовали разбойники. И, сказав Кляйберу везти жену, детей и слуг дальше на север, сам с фон Готтом и охраной свернул в Дайсбах. А там уже без труда нашли дом Барбары Хотльмиц. И едва подъехал он ко двору, так сразу понял, что не успел. Во дворе были люди, типичные зеваки, проживающие в маленьких городах, где почти ничего не происходит. А из дома как раз выходил священник, плечи которого были покрыты служебным палантином.

— Эй, господа, — не очень-то вежливо окрикнул фон Готт людей, стоявших у забора. — А что здесь у вас случилось?

— Человека зарезали, — отвечал ему мальчишка почти радостно.

— Ночью зарезали, а к утру и помер, — уточнил старичок, что был тут же. — Постоялец вдовы Хотльмиц.

— А что за человек то был? — продолжает оруженосец Волкова, подъезжая ближе.

— Не из наших он был, — продолжал дедок. Видно, ему льстило, что господа спрашивают у него, и он торопился рассказать, что слышал. — Непонятный человек, вроде ремесла не торгового… но был при деньгах… Приезжий, с бабёнкой своей совсем недавно здесь обосновался. Пристав приходил, вдову расспрашивал, говорит, будет искать, а нашему попу сказал ещё, что зарезали человечка, видно, дружки, в кабаке вчерась он ни с кем не ссорился.

Волков выслушал всё это, выглядывая из окна кареты, потом вышел из неё, поклонился проходившему мимо молодому священнику и спросил у него — всяко священник лучше других знал, что тут происходит:

— Святой отец, что здесь случилось?

— Убийство, сын мой. Убиенный отдал Богу душу, — отвечал поп весьма смиренно, крестясь при том. — я ещё на заре его приходил причащать. А сейчас приходил успокоить вдову и узнать, будет ли она заказывать службу поминальную.

— А как же звали убиенного? — Волков тоже осенил себя крестным знамением.

— Раба божьего звали Михель Бломберг.

— А, зараза… — сокрушается фон Готт так, что его слышат все, сокрушается притом, поигрывая своим любимым клевцом и не спускаясь с коня. — Не успели, значит, подох мерзавец…

Священник смотрит на него, немного изумившись. А потом, кивнув им, уходит, а генерал направляется в дом. Фон Готт же спрыгивает с коня, идёт за ним.

Какая-то бабка моет посуду в лохани, на плите ещё одна старуха стряпает. Человек вида ремесленного стоит ждёт чего-то у двери. На столе лежит покойник, накрытый простынёй, из-под неё видны лишь ступни его ног. Ещё две старухи принесли лоханку с водой, тряпки, думают обмывать его, что ли… С ними рядом статная, полногрудая, высокая женщина, больше похожая на зажиточную горожанку настоящего города, чем на жительницу захолустья у дороги… Чепец красивый, платье дорогого сукна. У неё лицо опухло от слёз, но даже при этом видно, что она хороша собой. Женщина, увидев генерала, комкает платок, кажется, пугается. Но барон жестом успокаивает её: бояться меня не нужно; и, подойдя к ней, тихо спрашивает, указывая на покойника:

— То Михель Бломберг? Прапорщик из Малена?

— Да, господин, — она бросает взгляд на оруженосца Волкова, что закрывает собой проём входа. И немудрено, молодой человек выглядит устрашающе. Всегда.

— Не волнуйтесь, дорогая моя, — старясь быть ласковым, продолжает барон… Он оглядывает её… Да, насчёт этого он никогда не ошибался: если не принимать во внимание припухшего лица, могла бы считаться красоткой. — Скажите, как же убили вашего супруга?

— Вечером… Вечером вчера… Нет, уже ночью, он пришёл из кабака, я уже спала, так он меня будил дверь открыть, стали мы с ним говорить, а сам он раздевался, а тут кто-то постучал в окно, оно у нас на улицу выходит, — госпожа Бломберг указывает на окошко. — Он подошёл, а его кто-то по имени назвал… С улицы его имя назвали, он и пошёл к двери и тут же вернулся… — она начала рыдать, и без того не сухим платком вытирая слезы… — А вернулся — уже за живот держался, а по пальцам кровь текла.

— Вы не спросили у него, кто был там, на улице? — на всякий случай спросил генерал, хотя понимал, что это бессмысленно. — Имени он никакого не назвал?

Нет. Она рыдает и качает головой, не в силах произнести ни слова. Говорить теперь с нею не было никакого смысла, женщина, потерявшая мужа, снова плакала… Хотя генерал ни секунды не сомневался, что такая бабёнка долго вдовствовать не будет. А фон Готт тем временем прошёл до стола и, приподняв простыню, заглянул в лицо покойника, но, ничего не увидав там интересного, опустил простыню. И вдруг и говорит женщине:

— Убили твоего Михеля дружки из Малена. Не иначе…

И тут она начинает уже не плакать, а рыдать… И что-то подсказывает генералу, да и его оруженосцу, что она и сама о том догадывается; и тогда Волков берёт её под руку и говорит ей мягко:

— Дорогая моя… ну успокойтесь… успокойтесь, с вами всё будет хорошо… Вы вон какая красавица, замуж опять выйдете, муж ещё лучше у вас будет.

И она кивает ему: да-да, хорошо бы, потом вздыхает… вытирает глаза, старается сдерживаться и не плакать. И, видя это, генерал и спрашивает у неё:

— Так кто приходил к нему, вы того человека не знаете?

Тут женщина качает головой: нет, не знаю… И тут же добавляет:

— Я знаю, кто ему денег давал… Много денег…

— Денег давал? — это было самое интересное. — И кто же это?

— То был товарищ его, они выпивали вместе, он тоже был из городской стражи, но уже ушёл оттуда… Они о том всё время разговаривали… О службе… — она уже успокоилась, но ещё переводила дыхание, вздыхала глубоко.

— И кто же это был?

— То был Тойзе… Генрих его, кажется, звали, он всегда сидел в кабаке у «Трубочиста», что на улице Прядильщиц.

Волков знал о том кабаке. «Дурной кабак, дурное место».

— И много он ему денег дал? — интересуется фон Готт.

— Много, много, — отвечает вдова, — сначала тридцать талеров, потом ещё пятьдесят, и ещё обещал отдать восемьдесят талеров, когда дело будет сделано… — у неё снова начинают течь слёзы, — Михель хвалился, что за простое дело получит больше, чем годовое его содержание.

— Ну, вон, — саркастично замечает оруженосец, стуча себе в ладонь клевцом и поглядывая на прикрытого простынёй покойника, — получил своё сполна.

После этих его слов женщина снова начала рыдать.

«Вот болван!».

Волков мог бы ещё поговорить, но вдову надо было снова успокаивать, а ему не хотелось тут дальше оставаться, и он просто пошёл к выходу; а оруженосец, догнав его уже во дворе, вынес свой вердикт:

— Зарезали его, чтобы денежки не отдавать.

— Полагаете? — интересуется генерал, идя к карете.

— А что? Дело он своё сделал, зачем ему деньги давать, оно всякому восемьдесят монет лишними не будут. Любого бродягу найми, он и пырнёт разок за двадцать талеров. Вот шестьдесят монет и твои, — пояснял свою мысль фон Готт.

— Возможно, вы и правы, — говорит генерал, садясь в карету, — а может, его зарезали, чтобы лишнего не болтал.

— А может, и так, — соглашается молодой воин. — Но всё равно ясно, кто в этом во всём виноват. Ну, в нападении на графа…

— Вот как, — барон уже уселся в карету, но ещё не велел кучеру закрывать дверцу, он слушал своего оруженосца, — и кто же во всём этом виноват?

— Так Малены, — уверенно говорит фон Готт.

— Все? — уточняет Волков.

— Все, — отвечает оруженосец.

— И наказывать надобно всех? — снова спрашивает у него сеньор.

— И наказывать всех.

— И как бы вы это сделали? — Волков хочет послушать молодца, хотя понимает, что тот ничего умного не скажет.

— А так: собрал бы людей, подвёл бы их ночью к городу, человек пятьсот сам бы повёл в город, а остальных расставил бы за воротами в засаде; сам бы начал бить Маленов в городе, а тех, что бежали бы за стену, так засады бы их ловили и били.

— В общем… всех без разбора под нож? — резюмировал Волков.

— А что? Как они к нам, так и мы к ним, — уверенно отвечал оруженосец, — чего с ними цацкаться, вырезали бы их всех, и дело с концом… Всё — город и графство наши.

Тут Волков начал смеяться:

— Теперь ясно, к кому надобно мне обращаться, когда надо будет устроить резню.

— А чего же вы смеётесь? — Фон Готт не понимает. — Чего тут смешного?

— А вы думаете, фон Готт, герцог не взбесится, когда узнает, что вы порезали всю его родню?

— Так она вся тут у него дальняя, — резонно заметил оруженосец.

— И что, думаете, ему понравится, что его родню, пусть и дальнюю, забивали в засадах, как зверей на охоте? Думаете, он то простит? Что же о нём все соседи говорить будут? А другие его родственники, которых ещё не зарезали, что будут о нём думать? Какой же он будет глава фамилии, если за резню не отомстит?

И тут уже оруженосец не находит нужных слов, а Волков и продолжает:

— И пошлёт он в Эшбахт цу Коппенхаузена с тремя тысячами солдат, а город Мален… Все купчишки, все как один, — ну, за редким исключением, — встанут за герцога. И что тогда делать с вами будем?

Молодой человек опять молчит и лишь смотрит на него.

— И придётся нам с вами, дорогой фон Готт, истребитель Маленов, бежать… А куда побежим? В Ланн? К горцам? В Винцлау, может быть? Бросить налаженное хозяйство, на которое я столько лет положил? — и так как оруженосец не отвечает, он и говорит ему: — Едемте уже, будем герцога на свою сторону склонять, чтобы дозволил нам некоторым буйным из его родственников мозги вправить.

Глава 47

От Малена до Вильбурга при хороших лошадях можно добраться быстро, но это если ты без жены, монашек-приживалок, немолодых уже, без детей, которые то хотят есть, то животом маются, то уйдут из трактира от нянек смотреть пруд с гусями и потеряются… А ещё без телег, которые полны слуг и всякого добра и едут не спеша…

В общем, обычно скорая дорога растянулась для барона аж на четыре дня и вымотала его изрядно, тем более что жара южная пришла и сюда, и в мерзких придорожных трактирах он вовсе спать от неё не мог.

— Отчего же вы так мрачны, душа моя? — интересовалась баронесса, глядя на хмурого супруга. Сама-то она была на подъёме, ей всё нравилось: и хлопоты, и дорога, и еда в трактирах; она вся была в предвкушениях столицы.

— Так жара вон какая стоит, — отвечал ей супруг невесело.

— Ох, — беззаботно помахивала госпожа Эшбахта ручкой, — из-за таких пустяков грустить? Вы водички побольше пейте или пива, просите у трактирщиков, чтобы из погреба было. Вот и вся беда.

— Дождей нет, пшеница даже тут горит, — нехотя пояснял ей супруг. — Урожая в этом году не будет.

А баронесса опять машет ручкой:

— Ничего, авось мужички наши соберут чего-нибудь, с голоду не помрём.

«Ну и как с нею, с дурой, разговаривать?», — думает генерал и спешит в свою карету.

А на второй день пути он ещё и повстречал одного человека. Был тот человек одет в цвета Его Высочества, Волков его успел разглядеть в окно.

«Гонец герцога», — верно определил он и не ошибся.

Гонец поначалу проехал мимо Волкова, но потом, переговорив со слугами, что ехали в последней телеге, нагнал карету барона и сообщил:

— Письмо от Его Высочества.

— Письмо? Ну давайте, — просит генерал. И пока разворачивает бумагу, спрашивает у гонца: — Так вы в Эшбахт ехали?

— Именно так, господин, но вспомнил, что у вас на гербе ворон, и на карете у вас он, вот так и догадался, что это вы.

Волков кивает ему: понятно. А сам уже начинает читать. Поначалу он думал, что это будет окрик сеньора, думал, что Малены успели съездить во дворец, весть о его ночном нападении на дом Гейзенберга дошла уже до столицы и теперь герцог будет требовать, чтобы это не повторилось; но он ошибся, в письме герцог просил его поспешить в столицу, так как его ждут на государственном совете для доклада.

— Ну, что там у вас? — баронесса не удержалась и вышла из своей кареты размять ноги, ей было интересно, что происходит. — Письмо? От Его Высочества? И что он хочет?

— Он хочет знать, к какому дню назначать торжества, — абсолютно серьёзно отвечает ей супруг.

— Торжества? — госпожа Эшбахта немного удивлена. — Какие ещё торжества?

— Торжества в честь вашего прибытия, — всё так же серьёзно отвечает ей Волков.

— Моего? — теперь супруга генерала удивлена. И не она одна. Фон Готт тоже таращится на генерала, да и гонец, что ждал его ответа, тоже не всё понимал. А барон продолжал:

— Курфюрст интересуется, какого цвета будет ваше платье, чтобы обить стены бальной залы ему в тон.

Лицо баронессы отражает все её мысли, всё гамму вдруг заполнивших её эмоций; она широко раскрывает глаза, они у неё стекленеют, видно, женщина уже представляет приёмы, обеды, балы и охоты в свою честь, а потом в глазах вдруг появляется страх, кажется, баронесса понимает, что для всего этого у неё нет надобного количества платьев. И кто во всём этом виноват? Ну конечно же… Она почти с негодованием глядит на супруга. Но что теперь кого-то обвинять, когда надо действовать… Теперь у баронессы новый взгляд: надобно платья те купить, пошить срочно… И снова у неё испуг в глазах: ах, сколько же ей нужно успеть всего сделать по приезду в столицу. Как всё успеть-то? Ведь для появления при дворе ей каждый день надобно будет новое платье… так продолжается несколько мгновений, пока она наконец не начинает о чём-то догадываться, тем более что генерал теряет свою серьёзность и начинает тихонько посмеиваться, глядя на жену. И тогда она воскликнула:

— Так вы, что…? Вы, что…? Потешаетесь надо мной? — И в её голосе звенело негодование, так как это действо происходило ещё и при посторонних людях. Ладно ещё при фон Готте и слугах, так ещё и при гонце герцога. Это уже раззадорило баронессу всерьёз. — Смеётесь над собственной женой?

После чего барон ей не ответил, а сразу сказал гонцу:

— Езжайте в Вильбург, передайте Его Высочеству, что я уже еду.

И тот тут же развернул коня, а Волков, не дожидаясь следующих тирад супруги, которая закипала от негодования, поторопил её:

— Госпожа моя, садитесь уже в карету, родственник ваш ждёт нас в Вильбурге. — После чего велел кучеру трогать и сам закрыл дверцу кареты.

* * *

Да, и всё-таки дом его в Вильбурге был мал. Уж на что рассчитывала баронесса, думая о своём жилье в столице, он не знал, но точно не на эти хоромы. Теперь она ходила из покоев в покои с лицом весьма постным: нет, не это рассчитывала увидеть. Мария и мать Амалия ходили следом и негромко обсуждали комнаты. Генерал водил их, показывал им всё и потихоньку раздражался от высокомерного молчания супруги и вида явно разочарованного, но тут же успокаивал себя: а чего злиться, сам и виноват, какого дьявола тащил её сюда? Думал, будет иначе? С нею-то?

— Не ахти, — наконец вынесла вердикт баронесса; говорила это она, обращаясь к приживалке-монахине, но ясное дело, что хотела Элеонора Августа донести своё мнение, конечно, до супруга. На что он, естественно, ей заметил:

— Так родственничек ваш щедростью не прославился.

И тут супруга его выдаёт фразу, от которой барона передёрнуло:

— Так старались бы получше, — и, взглянув мужу в его округлившиеся от удивления и даже возмущения глаза, она и добавляет как ни в чём не бывало: — Тогда, может, и сеньор ваш был бы с вами поласковее.

Сказала и пошла смотреть кухню и людскую. А Волков же остался стоять в раздражении и замешательстве, даже не зная, что крикнуть супруге вдогонку. А потом, увидав Гюнтера, сказал ему недовольно:

— Неси-ка мне настойки монаха, те, что умиротворяют кровь и сердцебиение.

Сел на стул возле обеденного стола и, пока слуга отсчитывал ему лекарства, глядел, как бегают, знакомясь с домом, сыновья; вот они забежали в столовую и остановились, и старший спрашивает:

— Батюшка, а мы тут надолго?

— Не знаю; а вам, барон, тут нравится?

— Люблю город! — почти кричит Карл Георг. — Пойду на улицу гулять!

— Без нянек — никуда, — требует отец. И тут же обращается к среднему своему, Генриху Альберту: — Хайнц, а вам дом нравится?

— Нравится, батюшка, — сразу отвечает второй сын. — Я хочу тут жить подольше.

— Неужели? И почему же? — снова спрашивает отец.

— А здесь учителя нет, — поясняет Хайнц и улыбается.

— А-а! — орёт старший. — Нет здесь этого дурака, и поэтому нам тут нравится!

— Барон, я запрещаю вам так высказываться об учителе, — строго произносит отец, принимая от слуги стакан с лекарствами. — Слышите меня?

— Да, батюшка! — кричит сын, уже выбегая из столовой.

Волков выпивает снадобье и слышит, как Мария и монахиня уже собираются идти по лавкам, продукты покупать, надобно готовить ужин. А Волков просит у слуги воды и чистой одежды, в дорожной во дворец идти не подобает.

— И что же, вы уходить надумали? — в проёме дверей появляется супруга. — Дело-то к вечеру уже… Чай, во дворце и нет никого.

— Вот пойду и проверю, — довольно холодно замечает ей супруг. — Теперь буду стараться изо всех сил, чтобы вашему родственнику угодить, может, одарит домом побольше, уж вас порадовать надеюсь.

Супруга смотрит на него с укором, а потом и спрашивает:

— А деньги на платья и на прочую одежду когда мне дадите?

Волков жестом просит Гунтера подать ему дорожный ларец. Слуга всё понимает сразу и ставит тяжёлый ларец перед господином на стол. Волков ключиком отпирает его и отсчитывает супруге горку серебра, затем всё складывает в кошель с наставлением:

— Здесь двести талеров. Пятьдесят монет оставьте, завтра сам вам платье подберу.

* * *

Дом был мал для его семьи и всех тех людей, что с ним приехали. Во дворе места хватило всего на одну карету, а в конюшне поместилось всего шесть коней. Карету, две телеги, дюжину лошадей и почти всю охрану, что он взял с собой, пришлось размещать в постоялых дворах, что были по соседству. Кляйбер места для лошадей и людей, конечно, нашёл, вот только стоило это недёшево. Тут, в столице, всё было недёшево. И посему генерал надеялся управиться со всеми делами как можно быстрее и из Вильбурга отбыть.

«Хорошо бы управиться дня за три, — мечтал генерал. — Доклад на совете, потом пару дней пройтись по приёмным, попробовать выклянчить каких-нибудь денег в награду за Винцлау, а потом и уехать отсюда побыстрее». Но с самых первых его шагов по идеально убранному дворцу он понял, что придётся ему подождать. Уже въехав во двор, по количеству карет и людей воинских, всяких посетителей, по количеству слуг с лакеями в том числе, он стал думать, что герцога во дворце нет. И оказался прав. Офицер стражи у дверей сообщил ему, что его высочество отбыл в Хардтвальд и когда вернётся, офицеру было неизвестно.

Хардтвальд — любимое место, где Его Высочество предавался главному развлечению знати, охоте; по сути, то был большой охотничий парк с множеством охотничьих домиков и уютных лесных замков, и тянулся тот парк вдоль реки Марты на многие вёрсты. И ехать до парка, до главного замка, надобно было день, и то на хороших конях.

«Нет, не поеду, устал уже от дороги, живу в каретах и постоялых дворах, — решает для себя генерал. И думает, идя по коридорам дворца: — Вот в этом весь наш герцог, наш сеньор… Сначала торопит: езжай быстрее, дела не терпят; гонца с письмом шлёт, а потом вдруг стало его очаровательной фаворитке скучно, и он со всем двором отправляется на охоту».

Раздражение. Фон Готт и Кляйбер, видя настроение командира, ничего не говорят, идут сзади молча.

Ничего тут не попишешь, злиться нет смысла… Он поднимается на самый последний этаж; здесь почти нет людей, и лакеев мало, сюда редко кто забирается из придворных или просителей. Здесь почти всегда пустая приёмная его приятеля барона фон Виттернауфа, министра по тайным делам Его Высочества. Секретарь, конечно же, Волкова узнаёт, кланяется ему и сообщает:

— Господин министр отсутствует.

— Уехал с герцогом в Хардтвальд? — догадывается генерал.

— Нет, — отвечает секретарь, он юноша умный, куда уехал начальник, он не говорит, а лишь сообщает: — Господин барон обещал вернуться через два дня.

«Значит, где-то обделывает очередное дельце по поручению курфюрста. Жаль… Хоть было бы от кого новости узнать». Он заглянул в приёмную канцлера… Видно, тот тоже не уехал с курфюрстом — приёмная битком, аж дышать нечем, и генерал, быстро раскланявшись с парой знакомых, поспешил оттуда уйти. И тут, уже у главной лестницы дворца, стучат туфельки по мрамору ступеней, и его догоняет…

— Барон… Барон, подождите меня…

Ах, как она была хороша… развратна и привлекательна. Это была Амалия Цельвиг… Платье её по дворцовой моде было так открыто, что и руки, и грудь её были обнажены, а голову не покрывала и самая маленькая тряпица, словно она была юной девой, а не пожившей уже тридцатилетней женщиной. И ему, конечно, надо бы было держаться от столь раскованных особ подальше, особенно на людях, но генерал пренебрёг всякими приличиями и протянул к ней обе руки.

— Ах, дорогая моя, — он разглядел её получше и удивился: — Кажется, вы помолодели с последней нашей встречи.

— Я выхожу замуж, — сразу похвасталась придворная дама, поднимаясь на цыпочки и прижимаясь к его щеке своей щёчкой, — мой жених работает в казначействе. Ах, как хорошо, что мне о вас сообщили лакеи от входа. А то слухи о том, что вы приезжаете, ходят по замку уже неделю, а вас всё нет. Вас уже все заждались.

От неё пахло духами и чем-то таким, чем веет от легкомысленных дам, обитающих во дворце. Грудь красотки так близка, её соски под материей платья почти прикасаются к его груди. Барона так и подмывает положить ей руку… хотя бы на её округлые предплечья.

«Распутная… И именно это её распутство так притягательно. И как она может носить такие платья, когда у неё есть теперь жених?».

— Вот как? — удивился генерал и усмехнулся. — По герцогу не сказать, что он сильно меня ждал.

— Ах, не смотрите на то, что он уехал, у него последнее время отношения с Софией нехороши. Вот он и пытается… — говорит ему красотка, чуть понизив голос.

— Нехороши отношения? — переспросил Волков.

И тут Амалия и вовсе зашептала:

— Я не хотела писать вам о том в письме, но говорят, что юная фон Аленберг не так опытна, чтобы разжигать в нашем господине огонь страсти всякий раз, когда он того желает, — она сделала ему знак, подняв многозначительно брови, — а господин-то уже немолод…

Да уж… Барон на секунду задумался… Почему-то генералу этот рассказ про герцога показался… печальным. Сеньор его действительно был немолод, он лет на шесть или даже семь был старше самого Волкова. И тут генерал вдруг подумал, что через семь или восемь лет, может статься, и в нём самом уже не так легко будет разгораться огонь страстей.

«Времени не так уж и много… Пролетит оно так быстро, что и оглянуться не успеешь… Моргнёшь, а твой старший сын уже и в седле… Так что нужно спешить жить».

И, словно поняв его мысли, Амалия ему и говорит тихо:

— Барон, а я по вам скучала, не желаете пригласить меня к себе?

— Желаю, — Волков опять оглядывает её открытые плечи; он всегда вспоминал, как она могла абсолютно голой, не обращая никакого внимания на слуг, — ну, это присуще, кажется, всем придворным — сесть за стол завтракать. И он повторил со вздохом: — Желаю, но на сей раз я приехал с женой. Пригласить вас к себе в дом я, конечно же, не могу, да и увезти вас куда-нибудь в трактир тоже. Жене обещал быть к ужину. Кстати, а как же на то посмотрел бы ваш жених?

— Мой жених? — придворная красотка смеётся. — Он целует мне руки… И ноги… И дальше то делать будет. А его семейка молит Господа за то, что я устроила их сыночка в казначейство.

— Ах вот как это было?

— Конечно, — отвечает Амалия. Кажется, она даже гордилась этим. — Он был всего-навсего соискатель на должность, а таких было две дюжины, это я его туда устроила, первый писарь казначейства Прулинг — мой старый друг.

— Друг? — смеётся генерал. — Друг, который время от времени заглядывает вам под юбки?

— Ах, мой дорогой генерал, — нерадостно вздыхает красотка. — Женщине при дворе так не просто выживать. Ей приходиться заводить друзей среди придворных, — и она замечает уже довольно цинично: — Главное здесь — не переступать черту и не скатываться до уровня поваров и лакеев. Друзья должны быть высокопоставленные. Так что дружбе с вами мой жених точно противиться не станет, ещё и похвалит меня, — она наконец смеётся. — Напутствует меня как-нибудь: «Сделайте всё, моя птичка, чтобы генерал остался счастлив».

Волков тоже смеётся и замечает:

— Иметь такую суженую вредно для гордости, но полезно для карьеры.

— Конечно; тут, при дворе, многие так и делают карьеры, — тоже смеётся красотка, — иной раз женятся на любовницах высших лиц, чтобы жить припеваючи в домах своих жён, которые куплены им любовниками. Ну так что, генерал? — она заглядывает ему в глаза. — Неужели вы не захотите попользоваться чужой невестой? — потом женщина льнёт к Волкову, прижимается к нему грудью, обнимает его, делает это весьма раскрепощённо, так как на лестнице в этот вечерний час никого, кроме лакеев на этажах и его оруженосцев, нет.

А ему уже не хочется расставаться с распутной и соблазнительной невестой какого-то писаря из казначейства… и он начинает думать, как ему быть… Думает о том, что можно Амалию вывезти в какой-нибудь кабачок с комнатами… Вот только потом, ночью, нужно будет возвращаться к жене… Но тут на лестницу со стороны женской половины замка выходят две женщины, они куда-то спешат. И, лишь бросив на них взгляд, Амалия Цельвиг сразу отстраняется от него. А женщины это влиятельные… Он точно видел их не раз, на приёмах, да и в замке вообще, и его очаровательная приятельница тихо подтверждает догадки генерала:

— Фрейлины герцогини.

И те женщины, было видно, торопились, а увидав генерала, одна из них помахала ему рукой, и они стали спускаться к нему. Волков был немного этому удивлён и при приближении дам поклонился им, а те дружно сделали перед ним книксен, Амалию Цельвиг, что стояла тут же, дамы просто проигнорировали, и старшая, кажется, строгого нрава дама, которую он не раз видел на приёмах, заговорила:

— Дорогой генерал, позвольте представиться, я Генриетта Розен фон Голдеринг, а со мною, — она галантным жестом указала на свою спутницу, — Аделаида фон Шеленброк. Мы фрейлины, статс-дамы двора и фрейлины Её Высочества. Уж простите, что обращаемся к вам вот так, на лестнице, без должных представлений и приличий…

— Конечно, добрые госпожи, у нас, у военных, церемонии не в почёте. Я Иероним фон Рабенбург, барон; хоть я и не имел чести быть вам представленным, не раз видел вас при Её Высочестве…

Дамы улыбались ему и снова делали книксен, а потом заговорила вторая фрейлина:

— Нам только что сказали, что вы при дворе, и герцогиня сразу послала нас искать вас; слава Господу нашему, вы ещё не уехали…

— Её Высочество послало вас искать меня? — удивился Волков.

— Господин барон, — почти официальным тоном продолжала старшая фрейлина, — герцогиня просит вас быть к ней, и молодой принц тоже просит. Он как раз был у матушки, когда мы узнали, что вы приехали, и сразу оживился, едва не сам пошёл вас искать.

— Её Высочество и принц желают меня видеть? — опять удивляется генерал. «С чего бы это?». До сих пор супруга герцога интереса большого к нему не проявляла.

— Ну как же, — снова заговорила старшая из дам. — Во дворце только и разговор, что о ваших подвигах в Винцлау. Все хотят знать о ваших приключениях не понаслышке, а из первых уст.

— О моих приключениях? — сначала генерал удивился, а потом и рассмеялся. — Да откуда при дворе о них проведали, если я только сегодня сюда приехал?

— Уже неделю, как о вас только и говорят, первым стал говорить барон Виттернауф, говорил, что вы разорили и сожгли гнездо колдунов. Что таких злодеяний, что творились там, даже вы, человек в деле инквизиции опытный, не видали, — рассказывала Генриетта Розен фон Голдеринг.

— Эти слухи имеют под собой почву? — поинтересовалась Аделаида фон Шеленброк.

— Колдуны Тельвисы, вся семейка и их прихлебатели, были наикровавейшими гадами, что мне довелось встретить, — уверил их генерал.

— Барон! — Аделаида фон Шеленброк молитвенно сложила руки. — Вы обязаны нам всем рассказать об этом своём подвиге. И это не мы вас просим, вас просят сама герцогиня и принц. Они приглашают вас.

— Добрые госпожи… Передайте Её Высочеству герцогине и Его Высочеству принцу, что для меня это большая честь, вот только я сейчас не могу принять их приглашение.

И тут обе фрейлины, как по команде, взглянули на стоявшую тут же Амелию Цельвиг, и во взгляде их читалось: уж не это ли повод его отказа. И чтобы всё объяснить им, барон рассказывает:

— Я только что приехал, ещё даже не разместился дома у себя, ехал четыре дня со всей семьёй, а вы и представать себе не можете, как это непросто путешествовать с моей семьёй… Если герцогине и принцу будет угодно, то завтра вечером я буду в полном их распоряжении.

— Прекрасно, прекрасно, — произнесла Аделаида фон Шеленброк с видом удовлетворённым. — Мы так и передадим Её Высочеству.

— Значит, завтра к ужину герцогиня и мы все будем ждать вас, барон, — закончила Генриетта Розен фон Голдеринг. — И, кстати, думаю, герцогиня захочет познакомиться с вашей супругой.

— Супругой? — переспросил Волков.

— Ну, вы же приехали с нею?

— Да, именно, — соглашается он, понимая, что его обещания супруге о приёмах и ужинах, судя по всему, воплотятся в жизнь.

— Ну, в таком случае считайте, что герцогиня приглашает вас обоих. Я уполномочена Её Высочеством выбирать её гостей, — важно сообщила старшая из фрейлин.

В ответ Волков лишь поклонился, и они расстались. А когда дамы, переговариваясь о завтрашнем ужине, скрылись на этаже, он и говорит красотке Амалии:

— Свидание наше, дорогая моя, нынче придётся отложить, потом время найдём, а пока поеду обрадую жену.

— Ну, после так после… — с видимым разочарованием соглашается придворная красотка. — Хотя и жаль, уже хотела отвести вас в один чуланчик, которым заведует моя товарка, кастелянша постельных покоев молодого принца; вот она позавидовала бы, вас увидав, — но Амалия не уходит, а тут же цепляется ему на локоть. — Тогда пойду хоть провожу вас до кареты.

Он соглашается, но смеётся:

— И охота вам таскаться по лестницам?

— Надо, чтобы все видели, что я ваша любовница. — говорит она.

— Ну, кажется, все уже и раньше то видели, — усмехается генерал. — В прошлый мой визит.

— Надо, чтобы ещё… Чтобы опять… Все во дворце должны знать, что я всё ещё с вами. Эти заносчивые бабы из свиты герцогини меня с вами видели… обо всём теперь болтать станут… герцогине доложат непременно. И то хорошо для моей репутации, — она смеётся. И видя, что он удивлённо смотрит на неё после этих слов, добавляет: — Репутация у дам придворных считается иначе, чем у иных. Тут чем ближе ваш сердечный друг сидит к герцогу на обеде, тем выше и вам при дворе быть.

На прощание она целует его возле кареты, а он дарит ей тяжёлый папский флорин. На эту потаскушку ему совсем не жалко золота.

А после, уже когда карета везла его по ночному городу, он думал об Амалии Цельвиг, о дворцовых нравах и, как ни странно, о герцоге.

«И что у него за жизнь? Как вообще можно жить при дворе, где любая твоя оплошность, даже оплошность с женщиной, тут же становится известной для всех этих людишек, что живут под твоей крышей».

Весь прекрасный дворец был буквально пропитан запахом денег и связей. Всё тут было прекрасно: и внутреннее убранство, и дорогие кареты с богатыми упряжками во дворе. Зеркала, паркеты, мрамор и большие окна — всё это великолепие иному человеку могло вскружить голову, тем более что по коридорам и лестницам прекрасного здания сновали прекрасные и распутные женщины. Здесь почти всегда в каких-нибудь покоях звучала музыка… И всегда можно было найти пищу, вино и собутыльников… Вот только жить при дворе или даже ежедневно бывать тут ему совсем не хотелось…

* * *

— Ну, вы видели герцога? — сразу спросила его баронесса, едва он вернулся домой.

— Герцог уехал на охоту, — отвечает ей муж, садясь на стул возле стола и устало вытягивая ноги. Он берёт у Гюнтера стакан со снадобьями и отпивает глоток. А Мария и ещё одна девица носят ему с кухни ужин. А пока Гюнтер подаёт ему домашние туфли, жена встаёт рядом с ним, ей интересно, как там дела во дворце, но тут она вдруг начинает принюхиваться, а после говорит ему с непониманием:

— Кажется, от вас пахнет благовониями, — жена склоняется к нему, не обращая внимания на слуг, и начинает нюхать его так же, как гончая берёт след.

«Наверное, от Амалии остался запах, но как она учуяла⁈», — думает генерал и отвечает ей:

— Вы приглашены завтра на ужин.

Жена замирает и прекращает изображать из себя охотничью собаку, она смотрит на него с изумлением:

— К герцогу?

— Я же вам, кажется, сказал, что герцог уехал на охоту и будет дня через два, — отвечает супруге генерал, принимаясь за свиную отбивную с чёрным перцем. — Мы приглашены к Её Высочеству.

— К Её Высочеству, — с придыханием повторяет супруга и поднимает взгляд к потолку; и по лицу её распространяется блаженство, как будто там, под потолком, она видит сияющий свечами, серебром и дорогим стеклом накрытый стол, а за ним — прекрасные дамы и кавалеры. Играет музыка… и она, Элеонора Августа фон Эшбахт, баронесса фон Рабенбург, абсолютно естественна и уместна среди этого великолепия и всяких других дам и господ. И тут вдруг женщину поражает ужас, словно в своих мечтах она углядела что-то страшное, её лицо оборачивается к мужу, и она произносит едва не со слезами в голосе:

— Но у меня же нет платья.

А Волков как раз, отпив вина из стакана, и предлагает ей:

— Завтра с утра этим и займёмся, я поеду с вами.

— И что же, по-вашему, — жена садится с ним рядом, — я без вас и подъюбников не выберу?

— Подъюбники выберете, но платье для приёма выбрать вам помогу я, — настоял генерал.

— Уж вы выберете, — говорит она недовольно. И снова наклоняется к нему и начинает принюхиваться. — А отчего же вы так пахнете?

— Так пахнут фрейлины герцогини, — отвечает ей супруг.

— И что же, вы обнимались с ними, что ли?

— Да, и с герцогиней тоже, — с сарказмом замечает Волков. Потом смотрит на жену долгим взглядом и продолжает. — Ах, как же вы глупы; уж и не знаю, брать ли вас завтра на ужин? Боюсь, вы и там начнёте дурить.

— Ничего я не начну… — тут же вспыхивает Элеонора Августа. — Господи, уж у мужа собственного и спросить ничего нельзя, сразу дурой выставляет.

Обычно жена его засыпала до того, как он приходил в спальню, а тут нет — ждала и, когда он улёгся в постель, придвинулась к нему поближе, улыбалась при том:

— Ну, расскажите, что сказала вам герцогиня, как вас привечала, обо мне что спрашивала?

Волков всё и рассказал ей, не упомянув только Амалию, а у супруги появились ещё вопросы, и тот вечер баронессе был приятен, так как помимо сладких мечтаний и предвкушений, муж ещё проявил к ней внимание, и засыпала баронесса счастливая.

Глава 48

Утром он не узнавал своей жены. Ещё до рассвета она встала, отругала с утра сыновей, так как те валялись в кровати и не желали из неё вылезать, после стала поднимать мужа, будучи при том необыкновенно ласковой. Но ласковой Элеонора Августа была лишь с супругом, госпожа Эшбахта явно торопилась и всех иных подгоняла: и Гюнтера с одеждой и утренней водой для господина, и Марию с завтраком. А едва рассвело, так она уже вела своего мужа к карете — ехать за платьями.

И он отвёз её к одному хорошему портному. Богатая лавка того была среди иных богатых лавок на улице Наперстков, но про того портного он краем уха слыхал от Брунхильды, и так как ему нравился стиль графини, он и поехал туда. А там услужливо кланяющемуся мастеру и сказал, усевшись у удобного кресла:

— Нам надобно платье к ужину.

— К ужину? — удивился мастер, держа книгу с эскизами платьев в руках. И потом уточнил: — К ужину, что будет сегодня… сегодня вечером?

— Нет, к ужину, что будет завтра, завтра утром, — съязвил барон. — Нам срочно нужно платье… Мне вас порекомендовала сестра, мне нравились её платья, она говорила, что вы весьма расторопны и искусны; если вы возьметесь, я готов вам хорошо заплатить.

— Я попытаюсь удовлетворить ваш взыскательный вкус… — кланялся портной и тут же интересовался; — А господин барон не подскажет, кто из моих покупателей его сестра?

— Это графиня фон Мален, — сообщила ему, опережая Волкова, баронесса. Кажется, она ждала от мастера реакции на это имя, и тот, естественно, отреагировал:

— О, графиня… Да-да, конечно, я сделаю всё что могу. Но у меня, к сожалению, нет готовых платьев, я их не держу, и придётся нанимать швей для такой быстрой работы; правда, у меня есть хорошие раскройки… Я покажу вам, что мы сможем сделать быстро…

И он стал показывать рисунки с платьями, сделанные, надо заметить, неплохим художником.

— Вот, вот это хочу, — недолго выбирала Элеонора Августа. — Да, такое.

— Розовый атлас в белых кружевах, этот крой очень востребован сейчас, — кивал ей портной, — многие дамы выбирают подобное. Прекрасный выбор госпожа.

Жена сияла, но едва она взглянула на мужа, её сияние померкло. Супруг выбор Элеоноры Августы не одобрил, и остановила его вовсе не дороговизна платья.

— Подобное платье хорошо для купеческого бала, для купеческой дочери, что выходит в свет. А доброй матери почтенного семейства подобает носить это, — он поискал среди эскизов, нашёл то, что ему было нужно, и указал пальцем. — Вот.

— Вот это простое? — изумилась супруга. В её голосе послышались и тоска, и разочарование; ещё немного — и у неё мог начаться приступ раздражения, который, как обычно, вылился бы в упрёки и жалобы на судьбу, и чтобы пресечь это, Волков поспешил напомнить ей:

— Вы идёте не на пьяный бал, а к первой даме земли Ребенрее на званый ужин. Будьте добры соответствовать… — чтобы успокоить супругу, он добавляет: — Второе платье выберете себе сами.

А его ещё поддержал и портной:

— Добрая госпожа, это тончайшее сукно, вовсе не дешёвое, привезено из южных земель, и у него насыщенный, очень богатый синий цвет, а по манжетам и вороту положим лучшие, что есть в этом свете, самые белые кружева… Ну а строгость кроя подчеркнёт вашу талию, вы будете в моём платье величественны и утончённы.

— Да? — супруга, кажется, соглашалась. — Ну хорошо, давайте это платье. Пока.

«Хорошо, что я поехал с нею».

— Также подберите ей всё, что надобно даме: чулки, чепец, что там ещё ей будет угодно… Да, туфли ещё хорошие…

— Непременно, тут у нас на улице есть отменные туфельники… Ещё неплохо бы было госпоже посетить парикмахера, — добавляет портной.

— Да, — соглашается с ним барон. И баронесса вовсе не спорит с ними. И к туфельнику ей нужно, и волосы уложить по столичной моде непременно надо.

В общем, день у него выдался утомительным, а обед скорым.

Впрочем, он и себе кое-что прикупил… Хорошие туфли, хорошие рубахи из тончайшего батиста, ещё что-то… Как раз к вечерней службе зазвонили колокола, когда супруга его была готова. И платье на ней было как раз то, что ему нравилось. Благородная сдержанность.

А синий насыщенный цвет стройнил супругу, белоснежные кружева под подбородком ещё и добавляли величия. И как ни дулась она поначалу на него за плохой выбор, теперь Элеонора Августа смотрела на себя в большое зеркало и была… конечно, она была удовлетворена тем, что видела. Да, платье ей несомненно нравилось. Тем не менее, она всё равно капризничала:

— Ну, это, конечно, не то, на что я рассчитывала… Ну ладно… А утянули-то как… Дышать невозможно, — говорила она, разглаживая платье по бокам.

— Зато в нём у вас стан, как у юной девы, — отчасти врал генерал.

— Несомненно, несомненно, — поддакивал ему портной.

— Да? — всё ещё не верила баронесса. Вернее, она хотела, чтобы её в этом убедили окончательно.

— Конечно… — заверял её муж. — Оно вас омолодило.

— Верно, — поддакивал мастер. — Просто дева семнадцати лет.

На семнадцать лет баронесса, кажется, была согласна.

— Ох, — горестно вздыхала она, — раз ничего другого муж мой купить мне не может… — и тут же она поглядела на супруга, вспомнив его обещание. — А второе платье?

— Ну не сейчас же, душа моя, — отвечает муж, вспоминая, что он уже потратил за сегодняшний день больше ста пятидесяти монет. — Нам уже пора. Нас ждут.

* * *

Всё-таки Элеонора Августа обожала дворец курфюрста, она просто светилась, когда шла по лестницам, чуть приподнимая юбки. И то ли платье делало её привлекательной, то ли блестевшие от волнения глаза, в общем, она даже похорошела. И генерал поэтому несколько переживал:

«Волнуется… Лишь бы дурить не начала, стаканы от неловкости и переизбытка чувств на скатерть переворачивать или ещё что».

Супруга же его, без подсказок лакея, что провожал их, шла на третий этаж и на женскую половину дворца, как будто много раз бывала там. Да, она бывала с ним во дворце несколько раз, но он и предположить не мог, что она так хорошо тут ориентируется.

Наконец перед большими дверями, за которыми чуть слышны звуки музыки, лакей просит их остановиться, а другой лакей, что был при дверях, скрывается в покоях, но всего на несколько мгновений; тут же он появляется обратно и сообщает чете Рабенбургов:

— Её Высочество герцогиня и Его Высочество принц ждут вас, господа.

— Принц? — удивляется Элеонора Августа, замерев на секунду перед дверью и оправляя и без того безукоризненно сидящее на ней платье. Она явно волнуется. — Вы же говорили, что принц на охоте.

— Это молодой принц, — спокойно отвечает ей Волков и, чтобы как-то успокоить супругу, он незаметно хлопает её чуть ниже спины и пропускает вперёд: давайте, не бойтесь.

А в зале жара… Десятки свечей горят, хотя солнце ещё не село, сверкает серебро на покрытом белой скатертью столе, пять музыкантов в углу играют весёлую мелодию, а во всей зале… признаться, Волков того не ожидал… собралось два десятка людей, или даже и больше. Фрейлины Её Высочества — и среди них те две дамы, что приглашали его вчера, — и прочие женщины из окружения герцогини…

«Много же рук придётся мне целовать».

А ещё и мужи. Кто-то из двора Её Высочества, но были и несколько молодых людей. Конечно же, тут был сам Георг Альберт фон Мален, Пятый герцог Ребенрее, — высокий, в отца, но чуть более приятный — и, видимо, парочка его товарищей. А герцогиня пошла к приглашёнными гостям, протянув руки, и первым делом она говорит Элеоноре Августе:

— Дорогая моя, как хорошо у вас платье, как синий сочетается с белыми кружевами. Нас, кажется, представляли как-то, я помню, баронесса, что зовут вас Элеонора Августа.

— Именно так, Ваше Высочество, — отвечает жена генерала, склоняясь в низком книксене перед герцогиней.

И тут же герцогиня берёт её за руку и оглядывает с ног до головы, как бы изучая, а потом, не выпуская руки Элеоноры Августы, и говорит, уже обращаясь ко всем остальным дамам:

— А вот так, любезные госпожи мои, должна выглядеть добродетельная жена и мать почтенного семейства: изящно, изыскано, но с тем же и строго. Почитайте сей наряд за образец, — и, уже обращаясь к супруге Волкова, добавляет: — Вы прекрасно выглядите, дорогая моя. У вас хороший вкус.

— Спасибо, Ваше Высочество, — баронесса снова приседает в книксене, при том изрядно краснея от похвал.

— Ну а вы, барон, как всегда, — теперь герцогиня обратила внимания и на него, обвела взглядом с головы до ног и протянула ему руку. — Неброско, но элегантно, как и до́лжно человеку военному, — и тут она, кажется первый раз, пристально взглянула на него и разглядела на нём золотую цепь, что подарил ему в награду канцлер в замке Швацца.

Волкову нужно как следует наклониться, чтобы поцеловать ей руку, герцогиня невелика ростом. Но когда он распрямился…

— Это что у вас за герб? — герцогиня стала рассматривать цепь со всем возможным вниманием. — Это герб Винцлау, кажется.

— Да, Ваше Высочество. Эту цепью меня наградили, — он не стал говорить, что цепью его хотела наградить маркграфиня, — нобили маркграфства. За вызволение принцессы из лап колдунов.

— Ещё одно подтверждение вашей удивительной доблести, барон, — произнесла герцогиня тоном каким-то странным.

Потом следует долгое представление всех собравшихся господ господам прибывшим, причём и дамы, и господа с интересом рассматривали наградную цепь Винцлау. А уже после господа стали рассаживаться за стол. А герцогиня и говорит супругам:

— Я велела посадить вас за стол как раз посередине… Барон, все собрались послушать ваш рассказ, и я хочу, чтобы всем собравшимся было хорошо вас слышно. Говорят, вы хороший рассказчик. А сама я сяду не во главе стола, а как раз напротив вас.

— Это очень мудро, — согласился Волков.

— Для нас большая честь сидеть напротив вас, Ваше Высочество, — заявила баронесса.

Все расселись, и Волков по просьбе герцогини начал свой рассказ, и начал его с самого начала:

— Его высочество звал меня как-то к себе… А барон Виттернауф уже говорил мне до того, что есть у принца какое-то важное дело…

И в зале вдруг настала такая тишина, что всякому, даже в конце стола, было слышно каждое его слово. Ни звона посуды, ни разговоров каких-то других — ничего. Даже лакеи, разносившие блюда и разливавшие вино, делали это бесшумно, как будто сами прислушивались к его рассказу. И генерала никто добрую половину ужина не перебивал. Лишь иногда молодые господа, пришедшие с принцем, или он сам выкрикивали что-то подобное:

«Какая же то подлость!» — «Да как же сие может советовать графскому достоинству?» — «А эти Тельвисы и вправду графы? Стара ли их фамилия?».

Генерал на эти вопросы по возможности отвечал. В общем, говорил он один, а все иные ели и пили почти молча. А ещё казалось ему, что супруга, слушая его рассказ уже не первый раз, всё равно слушает с интересом, к тому же поглядывает на мужа, а потом и на иных дам, собравшиеся за столом. И казалось ему, когда он глядел на жену, что при всей её строгости, к которой сподвигало её платье, она ещё и немного поджимала губы в попытке скрыть улыбку удовольствия. Да, она была горда тем, как слушают её мужа. В этом не было сомнения: да, вот он каков, и это мой супруг, Богом наречённый. И если бы не эта малозаметная мелочь, во всё остальном Элеонора Августа в своём строгом платье и белоснежном чепце замужней женщины была просто идеальна в этот вечер. Она гордилась мужем, а муж был доволен своею женой.

Обед у него сегодня был нехорош, а поужинать он и не смог толком, три перемены блюд прошли перед ним, а он и не распробовал ничего, только вино пил. А иначе как? Не говорить же ему с набитым ртом. Тут уже и сыры со сладостями понесли.

«Вот и поужинал».

И герцогиня и говорит ему:

— Мы знаем, барон, что вы пристрастились к питию кофе. Я велела к ужину его варить.

— А где же вы пристрастились к тому? — на правах знакомой интересуется у него Генриетта Розен фон Голдеринг.

— В южных землях, добрая госпожа; по молодости воевал там много и в портах видал магометан и сарацинов, что его варили. Они угощали всех, кто хотел пробовать.

— Вы в южных войнах участие принимали? — вдруг спрашивает у Волкова принц.

— Пришлось, — отвечает генерал.

— Наверно, было весело? — догадывается один из друзей молодого герцога.

— И весело, и трудно, — отвечает генерал. — Но я тогда был в ваших летах, посему трудности переносил легко. Может, от того у меня про те времена больше воспоминаний добрых, чем худых.

Казалось бы, перекинулись парой фраз, и всё. Дамы и господа стали выходить из-за стола, чтобы освежиться и сделать променад перед кофе со сливками. И генерал прошёл до уборной, но… на выходе его ожидал Георг Альберт фон Мален, принц Ребенрее.

И он сразу заговорил с Волковым без обиняков:

— Барон, в людях, подобных вам, я вижу настоящее неустрашимое рыцарство. Молодёжь, мои сверстники, кичатся победами на турнирах, бахвалятся при дамах, кто кого с коня спихнул, а уж ежели кто из них бывал на дуэли, так тот вообще полагается неслыханным героем. Но истинные герои — это люди, такие как вы. Ах, как жаль, что их немного при дворе.

Волков и не нашёлся, что сказать ему. Он немного растерялся и, лишь поклонившись принцу, ответил:

— Признание молодёжи — наиценнейшая похвала из всех. Старикам так тяжко сыскать уважение у молодых.

— Это не похвала, барон, — твёрдо заметил молодой человек. — Кто я такой, чтобы хвалить рыцаря, подобного вам? Я просто выразил своё восхищение. А ещё… — тут он глубоко вздохнул, словно готовился сказать что-то трудное. — Я возмущён тем отвратительным… той мерзостью, что произошла в Малене, — он пристально смотрит на Волкова и продолжает: — То нападение на графа и графиню Маленов вызывает только злость, злость и презрение к осмелившимся так поступить. Все, уверяю вас, все благородные люди земли на стороне юного графа, на вашей стороне, барон.

Принц говорил это с той горячностью, что присуща только молодым людям, с той пылкостью, которая идёт рука об руку с неподдельной юношеской искренностью.

— Благодарю вас за эти слова поддержки, принц, — Волков опять ему поклонился. — Надеюсь, так думаете не только вы, но и мой сеньор.

— Я уже доносил до батюшки мысли свои и всех молодых рыцарей земли Ребенрее на сей счёт. И опять скажу ему о том, как только он вернётся.

— Я буду вам благодарен, — произнёс генерал, думая, что на этом разговор и закончится. Но он ошибся, так как Георг Альберт продолжил:

— Я бы хотел написать графине. Но, кажется, она покинула Ребенрее.

«Ах ты хитрый сопляк! Вот, оказывается, из-за чего ты начал весь этот разговор про доблесть и рыцарство!».

— Да, после случившегося, пока я был по просьбе герцога в Винцлау, графиня с графом, не имея здесь иного защитника, были вынуждены бежать в Ланн.

— Да-да, я слышал о том, — говорит принц. — И я бы хотел ей написать. Но, кажется, она не оповестила никого о месте проживания. Может, ей просто написать на почту в Ланн?

Вот чего бы барону точно не хотелось, так чтобы его распутная «сестрица» продолжала кружить голову этому мальчишке.

— Она женщина и разумно предполагает, что убийцы могут пойти по её следу, — Волков развёл руками. И продолжил врать: — Посему и никому не сообщает о своём жилище.

— Но я же не враг… — начал принц говорить с прежней страстью. — Я самый преданный из её друзей. Если будет надобно, я готов с оружием встать на её защиту.

«О, с оружием… Ишь как тебя распирает. Видно, эта курица приманила сопляка отваром Агнес. И дала ему. Вот дрянь… Всё это она сделала в отместку герцогу за отставку! И вот что теперь получается. Нет, нельзя этому дуралею давать её адрес. Он ещё в Ланн кинется её охранять. И будет её охранять, от удали молодецкой, с утра до вечера… В её постели. А от этого герцогиня совсем взбесится, и обер-прокурору и подлецу епископу Вильбурга будет при дворе полное раздолье. Нет, так и феод потерять недолго. Нет, никаких сношений меж юным принцем и распутницей графиней быть не должно. Даже письменных. Господи, ещё одна головная боль, будто других мне было мало».

И он говорит принцу:

— Что ж, я думаю, добрые слова и поддержка как никогда нужны перепуганной женщине, вот только она проживает где-то у архиепископа. Но вы можете писать моей племяннице Агнес Фолькоф на почту Ланна. Она непременно передаст графине ваше письмо.

— Ах вот как? — было видно, что это было не совсем то, на что рассчитывал молодой человек. Но делать ему было нечего. — Что ж, напишу вашей племяннице, барон.

— Да, пишите, она надёжный человек и передаст ваши письма графине непременно, можете в том не сомневаться даже.

* * *

Многим, кто пробовал его первый раз, кофе по душе не пришёлся, то и понятно; но все гости и сама герцогиня были под впечатлением от его рассказа и снова вернулись к графу и графине Тельвисам, к их страшным ритуалам, к вопросам о рыцарской верности и вообще к делам Винцлау. Волков, наслаждаясь кофе и горкой взбитых с сахаром сливок, которые он просто ел ложкой, был уже не так рад отвечать на вопросы дам и господ. Теперь он больше думал о всяких тех делах, что происходят в Вильбурге, а не в Швацце. Швацц нынче для него стал как-то далёк. Даже померк в его воспоминаниях. И маркграфиня… Нет, он ещё вспоминал её тело, но она теперь была так далека от него. Словно вспоминание из молодости.

«Нет, не до Оливии сейчас, и не до Швацца. Надо бы утрясти все дела тут».

Вечером герцогиня и принц провожали его; и они, и придворные были довольны и благодарили его за то, что в этот вечер он избавил их от бесконечной дворцовой скуки. А когда они уже спускались к карете, он остановился и поцеловал жену.

— Сегодня вы были на высоте, душа моя.

— Ну конечно, авось не дура, — с некоторым апломбом заявила та.

И он не стал с нею спорить.

Когда они выехали со двора замка, была уже ночь, и кучер их впотьмах вдруг стал прижимать карету к одному из домов и после остановился совсем. И Кляйбер с фон Готтом тому не препятствовали.

— Что это? Что там? — стала волноваться баронесса.

Признаться, и генерал на всякий случай проверил, на месте ли меч, но потом, выглянув в окно кареты, всё понял: навстречу им ехала по ночному городу кавалькада всадников с дорожными лампами, а за ними и кареты.

— Ну, что же там? — всё ещё волнуясь, спрашивала жена.

— Не переживайте, душа моя, — отвечал ей барон. — Кажется, Его Высочество возвращается с охоты.

25. 02. 2025 Санкт-Петербург

Друзья мои, вдруг кто-то будет ждать… Если всё пойдёт по плану, продолжение выйдет в октябре этого года.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Инквизитор Божьим промыслом книга 15 Чернила и перья

Content

Инквизитор Божьим промыслом книга 15 Чернила и перья

Глава 1–14

Глава 15–28

Глава 28–42

Глава 43 …

Nota bene