Леди Дафф Гордон

Письма из Египта

Переработанное издание с воспоминаниями её дочери Джанет Росс

Новое предисловие Джорджа Мередита

Второе впечатление

Лондон: Р. Бримли Джонсон

1902

Введение

Письма леди Дафф Гордон — это знакомство с ней лично. Она писала так, как говорила, а это не всегда характерно для частной переписки, поскольку перо — официальный инструмент. Читатели, привыкшие к её голосу, вскоре убедятся, что, выступая перед публикой, она не стала бы вычёркивать абзацы или менять тон ради аплодисментов всей Европы. Тем не менее она могла признаться в любви к лести и сказать о вытекающем из этого тщеславии, что невосприимчивость к нему бесчеловечна. Её юмор был отражением природы. Она унаследовала от отца аналитический склад ума, и её безупречная совесть заставляла её думать не только о мире, но и о себе, так что она спрашивала: «Неужели мы намного лучше?» — когда кто-то в высшей степени эксцентричный представал перед публикой. Она не зря изучала Гёте. И даже самое нелепое создание, которое обычно лишено всякого сострадания, не могло обойтись без её снисходительного слова, как бы сильно ей ни хотелось посмеяться, потому что Мольер тоже был частью её репертуара. Её милосердие было проницательным и всеобъемлющим: мы можем быть уверены, что она никогда не была Она была дурой по отношению к бедным душам, христианам и мусульманам, чьи рассказы о простых несчастьях или несправедливости побуждали её к дружескому служению. Египтяне, консул Джунио и не встретила бы в ней человека, который мог бы стать её переводчиком, чтобы сравнить её с раздражённым сатириком. Она ясно видела более поздние творения Нила, хотя и относилась к ним с любовью; но если бы они были носителями первородного греха, её милосердие нашло бы философское слово в их защиту, потому что они не были на высоте положения. Услуга, которую она оказала им, была большей услугой, оказанной своей стране, поскольку она дала этим дрожащим созданиям с раскалённой земли доказательство того, что англичанка-христианка может быть дружелюбной, нежной, по-матерински заботливой по отношению к ним, несмотря на непреодолимые, как считалось, барьеры, возведённые чужой расой и религией. В её груди быстро вспыхнуло сочувствие ко всем несчастным жертвам судьбы; тень сочувствия, которая была не снисхождением, а пониманием корней зла, к преступникам и глупцам. Она открыто выступала против жестокости деспотичных правителей и суровости общества в то время, когда защита униженных и оскорблённых не была распространённым явлением. Тем не менее, в этом, как и во всём спорном, она была μηδὲν ἄyαν. Этот уникальный союз уравновешенного интеллекта с живым сердцем останавливал даже в отстаивании своих взглядов потоки, стремящиеся к пафосу. Она стремилась к практическим мерам помощи; она сомневалась в том, что сентиментальность может побудить тиранов или толпы людей делать то, что необходимо. Более того, она не доверяла красноречию, парламентскому, судебному, литературному; она считала, что простые факты убедительнее всего в благородном деле, а риторику следует рассматривать как приукрашивание слабого аргумента. Смягчает ли она непреклонных, воспламеняет ли тех, кто медленно загорается? Только на один день и только в случае крайней необходимости обращение к эмоциям может принести пользу. Поэтому она никогда не повышала голос, хотя её чувства могли быть обострены, и она владела литературным искусством.

Она пишет из своего дома на Верхнем Ниле: «В этой стране можно увидеть, насколько более прекрасным является совершенно естественное выражение лица, чем любая степень мистического выражения лица у лучших художников». Именно благодаря тому, что она избавляется от литературных приёмов, она, как никто другой, возвращает нам образ араба и копта, а её непринуждённая манера изложения трогает до глубины души. Она не была из тех, кто «покрывает своих знакомых сусальным золотом и заставляет их сиять», как Гораций Уолпол говорит о мадам де Севинье; они бы сияли изнутри, возможно, мягким светом; для внимательного наблюдателя это было бы более правдоподобно, чем сияние золота. Её нелюбовь к превосходной степени, когда нужно было произвести заметный эффект, и то, что она не любила литературные произведения так же сильно, как любой из нас, затрудняет задачу описания женщины, чей характер требует их использования. Ему, знающему её, они не подошли бы; её индивидуальность не вписывается в эпитеты. Чтение хвалебного послания (обычно пространного) омрачило её лицо, если не заставило уголки её губ приподняться; преувеличенная правда в нём отбрасывала комичную тень на стену позади. Этот преследующий её демон хвалебных речей был подавлен манерой, которую она усвоила инстинктивно и в результате обучения. Все, кто был с ней близок, знали, что она не могла говорить неискренне, восхваляя кого-то, или недоброжелательно, осуждая кого-то, как бы ни искушала её постоянная игра её воображения превозносить или принижать кого-то сверх меры. Но когда для того, чтобы развеять чепуху о мужчинах или вещах, а также прикрыть завесой здравый смысл, требовался гротеск, она могла произнести его, как судья, с таким же авторитетом и самообладанием.

В юности она была ослепительно красива, с тёмными бровями на бледном лице, с римским профилем и греческими чертами лица, за исключением классической греческой перегородки между носом и лбом. Женщины, не склонные к восторженным отзывам, скорее склонные к критике, особенно в отношении столь независимой представительницы своего пола, говорили, что от её появления в бальном зале перехватывало дыхание. Поэтичные сравнения в прозе тяжеловесны, но, судя по рассказам о ней, можно с уверенностью сказать, что, где бы она ни появлялась, её можно было сравнить с Селеной, пробивающейся сквозь облака, и, кроме того, это великолепное судно было богато нагружено. Обученная учёным, часто бывавшая в обществе учёных мужей, обладавшая врождённой склонностью к точности и острым языком, она вышла в мир, готовая противостоять ему. Она прокладывала себе путь сквозь привычные толпы поклонников, как нечто плавучее и отважно плывущее. Её философский юмор позволял ей легко преодолевать мели и глубины на пути женщины, отстаивающей своё право на независимое суждение о второстепенных правилах поведения, а также о вопросах разума. Знаменитый иностранец, беседуя с ней тет-а-тет на какую-то отвлечённую тему, внезапно падает на колено, чтобы выразить протест, и в этой позе его гладят по голове, в то время как великодушная дама продолжает разговор, пока мазь, которую она наносит на его умоляющее выражение лица и на его боль, не заставляет его подняться и продолжить свою роль с улыбкой признательности. Юмор, как оборонительное оружие красивой женщины, — это, пожалуй, лучшее, что можно призвать на помощь, чтобы привести мужчин в чувство. И они настолько податливы, когда в них пробуждается чувство юмора и рыцарство, что они (если предположить, что они принадлежат к впечатлительной расе, которую одолевают фавориты Афродиты) отвлекаются от своих великих целей и превращаются в счастливых приверженцев, жующих корки, — другими словами, в закадычных друзей. У леди Дафф Гордон было много друзей, самых верных и самых разных со всех концов света. С другой стороны, у неё было немало недоброжелателей, которых она оправдывала. Какая женщина может обойтись без них, если она нарушает условности, опережает своё время и, в данном случае, никогда не колеблется, когда нужно назвать вещи своими именами? Она могла понять их неодобрение по отношению к ней за то, что она вела себя как мужчина, выносила решения по делам в мужском стиле, предпочитала общение с мужчинами. Так и было; и, кроме того, она курила. Её врач намекнул, что несколько затяжек табака могут успокоить раздражённое горло. Она попробовала сигару, и ей понравилось, и с того дня она курила в кресле в библиотеке и верхом на лошади. Там, где она не видела ничего дурного в каком-либо поступке, мнение оказывало на неё не большее влияние, чем летние мухи на человека с веером. Сельские жители, поначалу сильно переживавшие из-за этого зрелища, вспоминали добрые дела и непринуждённую болтовню эксцентричной леди и прощали её. Её часто можно было увидеть за дружеской беседой с бродягой на дороге, она не могла отказать в приюте потерявшейся собаке, которая инстинктивно следовала за ней по пятам. В кругах, называемых «высшими», поговаривали о женщинах, отказывающихся от своей половой принадлежности. Она предпочитала общество мужчин, потому что они обсуждают важные вопросы и — лучшие из них — откровенны в своих высказываниях, более либеральны, более дружелюбны, лучшие товарищи. Как чудесно было слышать, как они, зная её, называют её cœur d’or? И женщины могли бы сказать это о ней по причинам, известным женщинам. Она дружила как с женщинами, так и с мужчинами. Самой близкой подругой этой самой мужественной из женщин была представительница её пола, мало похожая на неё, за исключением искренней правдивости, любви и героической стойкости.

Гостеприимный дом в Эшере радушно принимал не только выдающихся мужчин и женщин, но и скромных, ничем не примечательных гостей, будь то обычные люди или те, кто подавал надежды. Хозяйка дома знала, как поддержать тех, кто деликатно молчал за столом, если они не могли принять участие в разговоре. По крайней мере, их лица оживлялись, когда она бросала на них свой лучезарный взгляд, когда в разговоре всплывало что-то достойное памяти. У неё был смех, от которого сотрясалась вся комната, но обычно она встречала хорошие новости с торжествующей улыбкой; и её манера говорить была краткой, по существу, чтобы продолжить тему, а не произвести впечатление, что похоже на ужасную тишину после взрыва. Цитаты она произносила, когда они сами слетали с губ и были естественными. Она была проницательной и убедительной, неизменно спокойной в споре, не превращая его в дуэль, как это свойственно спорщикам; и сильные аргументы, выдвинутые против неё, получали должное уважение, как и подобает благородному противнику. Она не вела себя как хозяйка салона, рассаживающая гостей; она была их товарищем, одной из них. Это может быть так только в том случае, если правящая женщина во всех отношениях равна им, а не является козырной картой. В Англии в её время, пока она была здорова, существовал один дом, где мужчины и женщины общались. Когда этот дом был вынужден закрыться, в нашей стране погас свет.

Смертельная бледность кожи указывала на тяжёлую болезнь, которая в конце концов привела её в изгнание, где она и умерла. Люси Дафф Гордон была из тех женщин, о которых мужчина, проживший много лет, может сказать, что таких, как она, можно встретить лишь раз или два за всю жизнь.

Мемуары

Люси Дафф Гордон, родившаяся 24 июня 1821 года, была единственным ребёнком Джона и Сары Остин и унаследовала красоту и ум своих родителей. Мудрость, образованность и пылкое красноречие Джона Остина, автора «Определённой области юриспруденции», были широко известны, и лорд Бруэм говорил: «Если бы Джон Остин был здоров, ни Линдхерст, ни я не были бы канцлерами». Он поступил на военную службу и был на Сицилии под командованием лорда Уильяма Бентинка, но вскоре оставил службу, которая была ему не по душе, и был принят в коллегию адвокатов. В 1819 году он женился на Саре, младшей дочери Джона Тейлора из Норвича[1], и они сняли дом на Куин-сквер в Вестминстере, недалеко от Джеймса Милля, историка Британской Индии, и по соседству с Джереми Бентамом, чьим учеником был мистер Остин был. Здесь, можно сказать, зародилась утилитаристская философия XIX века. Сад Джереми Бентама стал игровой площадкой для юной Миллс и Люси Остин; его каретный сарай был превращён в гимнастический зал, а клумбы были разделены лентами и нитями, изображавшими коридоры тюрьмы-паноптикума. Девочка росла энергичной и умной, с сильным характером, независимой и очень любящей животных. Примерно в 1826 году Остины отправились в Германию. Мистер Остин был назначен профессором гражданского права в новом Лондонском университете и хотел изучать римское право под руководством Нибура и Шлегеля в Бонне. «Наше дорогое дитя, — пишет миссис Остин миссис Гроте, — для нас большая радость. Она прекрасно растёт и является самым счастливым человеком на свете. Она очень хорошо говорит по-немецки; она переводит для своего отца с большой радостью и наивностью. Боже упаси меня растить здесь дочь! Но в её нынешнем возрасте я очень рад, что она здесь, и что я могу отправить её в школу, где она учится — ну, письму, арифметике, географии и, конечно же, немецкому языку. Люси вернулась в Англию, превратившись в маленькую немецкую девушку с длинными косами, спускающимися по спине, говорящую по-немецки как на родном языке и хорошо знакомую с латынью. Её мать, пишущая миссис Рив, своей сестре, говорит: «Джон Милл — мой самый дорогой ребёнок и друг, и он действительно души не чает в Люси и может делать с ней всё, что угодно. Она слишком дикая, недисциплинированная и независимая, и хотя она много знает, это происходит странным, необузданным образом. Она читает всё подряд, сочиняет стихи на немецком, придумала и создала сказочный мир, одежду, язык, музыку — всё, и разговаривает с ними в саду; но она, к сожалению, пренебрегает собственной внешностью и, как называет её Стерлинг, «мисс Орсон»… Люси теперь ходит к доктору Биберу, у которого ещё пятеро учеников (мальчиков) и собственный маленький ребёнок. Кажется, она увлекается греческим, которым её отец очень хочет её напичкать. Поскольку этот план, даже если мы останемся в Англии, не может быть реализован в течение многих лет, я вполне готов на время отказаться от всех женских аспектов её образования. Главное — обеспечить ей независимость как в отношении собственного мнения, так и внешних обстоятельств. Она красива, поразительна, полна энергии и оживления.’

С самого начала Люси Остин обладала правильным и энергичным стилем и хорошим чувством языка, которые были скорее врождёнными, чем приобретёнными, и к этим качествам добавлялся восхитительный юмор, пронизывающий все её произведения. То, что её необычные способности проявились так рано, едва ли удивительно, учитывая её восприимчивый темперамент, если вспомнить, как много выдающихся мужчин и женщин посещали дом Остинов. Миллс, Гроте, Буллеры, Карлайлы, Стерлинги, Сидни Смит, Латтрелл, Роджерс, Джереми Бентам и лорд Джеффри были одними из самых близких друзей её родителей, и «Туди», как они её называли, была их любимицей. Однажды, когда она гостила в доме друзей и услышала, как их маленькую девочку ругают за то, что она задаёт вопросы, она сказала: «Моя мама никогда не говорит «я не знаю» или «не задавай вопросов»».

В 1834 году здоровье мистера Остина, и без того слабое, ухудшилось, и он вместе с женой и дочерью отправился в Булонь. Миссис Остин подружилась со многими рыбаками и их жёнами, но «прекрасная англичанка», как её называли, стала настоящей героиней после крушения «Амфитриты», корабля, перевозившего женщин-заключённых в Ботани-Бей. Она простояла всю ночь на берегу во время бушующего шторма, спасла жизни трёх моряков, которых выбросило на берег, бросилась в море и вытащила на берег одну женщину. Люси была со своей матерью и проявила такое же хладнокровие, которое отличало её и в дальнейшей жизни. Именно во время их пребывания в Булони она впервые встретила Генриха Гейне; он сидел рядом с ней за столом для почётных гостей и, вскоре узнав, что она прекрасно говорит по-немецки, сказал ей, что по возвращении в Англию она может рассказать своим друзьям, что познакомилась с Генрихом Гейне. Он очень удивился, когда она спросила: «А кто такой Генрих Гейне?» Поэт и девочка часто сидели вместе на пирсе; она пела ему старинные английские баллады, а он рассказывал ей истории, в которых причудливым образом переплетались рыбы, русалки, водяные и очень забавный старый француз-скрипач с пуделем, который усердно принимал по три морских ванны в день. Иногда это было забавно, а иногда очень трогательно, особенно когда водяные приносили ему приветы с Северного моря. Впоследствии он сказал ей, что это одно из его самых очаровательных стихотворений,

«Wenn ich am deinem Hause

Des Morgens vorüber geh»,

«So freut's mich, duliebe Kleine,

Wenn ich dich am Fenster seh»

«Когда я прохожу мимо твоего дома

утром,

я радуюсь, моя милая крошка,

когда вижу тебя в окне» и т. д.

он предназначался ей, чьи великолепные глаза он никогда не забудет.

Два года спустя мистер Остин был назначен королевским комиссаром для расследования жалоб мальтийцев. Его жена сопровождала его, но такой жаркий климат не считался подходящим для юной девушки, и Люси отправили в школу в Бромли. Должно быть, она была такой же новинкой для школы, какой была школа для неё, потому что, обладая обширными поверхностными знаниями, она была совершенно не знакома со многими основами обычных знаний. Она хорошо писала уже в пятнадцать лет и часто переписывалась с миссис Гроут и другими друзьями своих родителей[2]. В шестнадцать лет она решила креститься и стать членом англиканской церкви (её родители и родственники были унитариями). Лорд Монтигл был её крёстным отцом, и я считаю, что она пошла на этот шаг главным образом благодаря его влиянию и влиянию его семьи, с которой она была очень близка, несмотря на свои радикальные взгляды.

Когда Остины вернулись с Мальты в 1838 году, Люси начала появляться в обществе; все старые друзья собрались вокруг них, и появилось много новых знакомых, в том числе сэр Александр Дафф Гордон, с которым она впервые встретилась в Лэнсдаун-хаусе. Оставшись в одиночестве, поскольку её мать постоянно была занята переводами, написанием статей для различных периодических изданий и уходом за мужем, молодые люди часто проводили время вместе и часто гуляли вдвоём. Однажды сэр Александр сказал ей: «Мисс Остин, вы знаете, что люди говорят, будто мы собираемся пожениться?» Раздражённая тем, что о ней говорят, и обиженная его грубоватым тоном, она уже собиралась резко ответить, когда он добавил: «Сделаем так, чтобы это стало правдой?» С характерной для неё прямотой она ответила односложно: «Да», и они обручились. До замужества она перевела «Греческие легенды» Нибура, которые были опубликованы под именем её матери.

16 мая 1840 года Люси Остин и сэр Александр Дафф Гордон поженились в Кенсингтонской старой церкви, и те немногие свидетели, которые остались в живых, до сих пор с восторгом рассказывают о красоте жениха и невесты. Они сняли дом на Куин-сквер в Вестминстере (дом № 8, с статуей королевы Анны на углу), и талант, красота и оригинальность леди Дафф Гордон в сочетании с полным отсутствием манерности вскоре привлекли к ней замечательных друзей. Лорд Лэнсдаун, лорд Монтигл, миссис Нортон, Теккерей, Диккенс, Эллиот Уорбертон, Теннисон, Том Тейлор, Кинглейк, Генри Тейлор и многие другие были завсегдатаями, и каждый выдающийся иностранец стремился познакомиться с Дафф Гордонами. Я помню, как в детстве видел, как Леопольд Ранке расхаживал взад-вперёд по гостиной и оживлённо говорил на смешанном английском, французском, немецком, итальянском и испанском языках, время от времени вставляя латинские цитаты. Я думал, что он сумасшедший. Когда господин Гизо бежал из Франции во время революции, его впервые приняли и накормили на Куин-сквер.

Первый ребёнок родился в 1842 году, и вскоре после этого леди Дафф Гордон начала переводить «Янтарную ведьму». За ней последовали «Французы в Алжире» Лэмпинга и «Замечательные уголовные процессы» Фейербаха. Вместе с отцом и матерью я переводил «Мемуары Бранденбургского дома» Ранке и «Очерки немецкой жизни». Замечательный роман Леона де Вайи «Стелла и Ванесса» оставался совершенно незамеченным во Франции до тех пор, пока не появилась английская версия, написанная моей матерью. Внезапно роман стал очень популярным, чему, как он всегда утверждал, он был полностью обязан леди Дафф Гордон.

В письме, написанном миссис Остин с прекрасной виллы лорда Лэнсдауна в Ричмонде, которую он одолжил Дафф Гордонам после тяжёлой болезни моего отца, моя мать упоминает Хасана эль Баккита (чернокожего мальчика): «Он на дюйм выше нашего величия; peu s’en faut, он считает меня знатной дамой, а себя — великим дворецким. Хассан был важной персоной в этом заведении. Однажды вечером, вернувшись с театральной вечеринки у Диккенса, моя мать нашла мальчика, сидящего на корточках на пороге. Хозяин выгнал его, потому что ему грозила слепота, и, время от времени приходя с поручениями на Куин-сквер, он нашёл способ, как он объяснил, «умереть на пороге прекрасной бледной леди». Его глаза исцелились, и он стал преданным рабом моей матери и моим товарищем по играм, к ужасу мистера Хиллиарда, американского писателя. Я прекрасно помню, как разозлился, когда он спросил, как леди Дафф Гордон могла позволить негру прикасаться к её ребёнку, после чего она подозвала нас к себе и поцеловала сначала меня, а потом Хасана. Несколько лет назад я спросила нашего дорогого друга Кинглейка о моей матери и Хассане и получила следующее письмо: «Могу ли я, моя дорогая Джанет, могу ли я позволить себе говорить о красоте вашей дорогой матери в том состоянии, в котором она была, когда я впервые увидел её? Классическая форма её черт, благородная осанка, царственная стать, бледная, но чистая кожа, Некоторые из тех, кто её видел, поначалу называли её красоту величественной, другие — царственной, а некоторые — даже властной; но она была настолько умной, настолько проницательной, настолько властной, а иногда даже настолько страстной в речах, что никто, ощутив её силу, не мог продолжать робко сравнивать её со статуей, королевой или императрицей. Всё это касается лишь внешней красоты; истории (которые мне рассказывала сама ваша дорогая матушка) попутно иллюстрируют её доброту по отношению к ближним, попавшим в беду или страдающим. Предполагается, что Хасан был нубийцем и изначально, как следует из его имени, магометанином, он попал во владение английских миссионеров (которые, вероятно, освободили его из рабства), и в результате он не только хорошо говорил по-английски без иностранного акцента, но и всегда был готов подобрать фразы, используемые среди благочестивых христиан, и любил, когда мог, использовать их как средство воздать честь и прославление своим любимым хозяину и хозяйке; так что, если, например, случалось, что, когда их не было дома, в воскресенье приходил посетитель, ему обязательно сообщали об этом. Хассаном, что сэр Александр и леди Дафф Гордон были в церкви, или даже — поскольку его речь была на уровне — что они «посещали божественную службу». Вашей матери хватило смелости проявить истинно христианскую доброту в условиях, от которых большинство «добрых людей» слишком часто уклоняются. Услышав, что «Мэри», которую когда-то знали в доме, попала в беду из-за того, что не позаботилась о браке, моя госпожа решила обеспечить девушке хорошее убежище, взяв её в служанки. Однако прежде чем сделать этот шаг, она собрала домочадцев, объявила о своём решении слугам и приказала, что под страхом немедленного увольнения никто из них не смеет сказать Мэри ни единого дурного слова. Бедняга Хассан, маленький, чёрный, как смоль, но гордый своим полом, счёл своим долгом стать глашатаем домочадцев и, выступив вперёд перед высокими, здоровыми служанками в опрятных фартуках, от своего имени и от их имени пообещал, что они будут полностью и беспрекословно подчиняться приказам госпожи, но затем, заламывая руки и воздевая их над головой, добавил: «Какой урок для всех нас, миледи. «По случаю рождения маленького сына Хассан торжественно объявил всем гостям: «У нас родился мальчик». Ещё одна его восхитительная речь была произнесена однажды вечером, когда принц Луи Наполеон (покойный император Франции) неожиданно зашёл на ужин. «Пожалуйста, миледи, — сказал он, объявив, что ужин готов, — я сбегал и купил две порции шпрот в честь нашего дома».

Хотя мне было всего шесть лет, я отчётливо помню чартистские бунты 1848 года. Уильям Бриджес Адамс, инженер, старый друг моего двоюродного деда Филипа Тейлора, держал мастерскую в Боу, и моя мать помогала ему основать библиотеку для рабочих, а иногда посещала собрания и обсуждала с ними политику. Они обожали её, и когда люди говорили о возможной опасности, она улыбалась и отвечала: «Мои мужчины позаботятся обо мне». Вечером 9 апреля к нам домой пришла большая компания крепких мужчин в фустиновых куртках и поужинала с нами. Том Тейлор произносил речи и предлагал тосты, которые все одобрительно кричали, и в конце концов моя мать тоже произнесла речь и назвала мужчин «добровольцами Гордона». Крики «Гип-гип-ура!», которыми его приветствовали, напугали соседей, которые на мгновение подумали, что чартисты вторглись на тихую площадь.

Дочь миссис Остин, которая была тогда в Париже, написала ей 10 апреля:

Дорогая Муттер,

«Вчера у меня было время написать только один раз, так как все были заняты суетой, развлекая наших гостей. Я никогда не хотел бы видеть сорок лучших джентльменов, чем те, что были здесь вчера вечером. Поскольку все было тихо, мы поужинали — холодной говядиной, хлебом и пивом — с песнями, сентиментальностями и тостами, такими как «Успех нашей крыши», «Свобода, братство и порядок». Затем они разбили лагерь в разных домах до пяти утра, когда отправились домой. Среди компании был заблудившийся полицейский, который выглядел довольно удивленным. Том Тейлор был великолепен, произносил короткие речи, рассказывал истории и поддерживал всех в прекрасном расположении духа; а Алик вернулся домой после патрулирования в качестве особого констебля и был принят с большой радостью и любовью. Все согласились, что страх, по крайней мере для нас, был с лихвой компенсирован добрым и приятным вечером. Поскольку никто не брал ни копейки, мы отправим книги в библиотеку или сделаем пожертвование в школу, поскольку все наши соседи очень хотят платить, хотя и не желают брататься. Я отправлю галстуки в качестве значка «добровольцам Гордона».

«Прилагаю письмо от Эотена [Кинглейка] о Париже, которое вас заинтересует. Мои вчерашние друзья единогласно решили, что Луи Блан «как раз подойдет для «ленивых»».

«У нас была одна ссора, которая, однако, прекратилась с появлением нашего стойкого отряда; действительно, я думаю, один бирмингемский кузнец, красивый парень ростом шесть футов, чье яростное бескорыстие не позволяло ни есть, ни пить, ни спать в доме, разогнало бы их».

Мистер и миссис Остин поселились в Уэйбридже в низком, приземистом коттедже, и мы провели там несколько летних сезонов. В доме было холодно и сыро, и наш дорогой Хассан умер в 1850 году от воспаления лёгких. Я всегда считал, что слабое здоровье моей матери было связано с постоянными простудами, которые она там подхватывала. Я и сейчас вижу перед собой её прекрасное бледное лицо, склонившееся над бедным Хасаном, когда она прикладывала пиявок к его груди. Новая служанка отказалась это делать, сказав, тряхнув головой: «Боже! Госпожа, я не могу прикоснуться ни к одной из них!» Мгновение презрения, с которым она посмотрела на девушку, сменилось глубокой нежностью и жалостью, когда она взглянула на свою верную нубийскую служанку.

В 1851 году мой отец снял дом в Эшере, который был известен как «Гордон Армс» и часто посещался нашими друзьями. В письме, написанном примерно в то время К. Дж. Бейли, в то время секретарю губернатора Маврикия, леди Дафф Гордон впервые выражает тревогу по поводу своего здоровья: «Боюсь, вы подумаете, что я сильно изменилась после болезни; я выгляжу худой, больной и старой, а мои волосы седеют. Я считаю, что это тяжело для женщины, которой только что исполнилось тридцать. Мне по-прежнему очень нравится Эшер; не думаю, что мы могли бы устроиться лучше. Кинглейк подарил Алику великолепную гнедую кобылу, так что он хорошо ездит верхом, и мы весело катаемся. Я так радовалась твоему возвращению, что мои друзья, все, кроме Алика, отказались мне сочувствовать. Филипс, Милле и Дикки Дойл говорили о ревности, а Том Тейлор пробормотал что-то о «ненавистном сопернике». Тем временем все шлют вам дружеские приветы.

Однажды летом Маколей часто бывал в Эшере, так как его зять поселился в доме рядом с нашим. Он разделял восхищение моей матери романами мисс Остин, и они говорили о её персонажах так, словно те были их живыми друзьями. Если там случайно оказывался мой дедушка Остин, разговор становился ещё более оживлённым, так как все трое были пылкими, красноречивыми и восторженными собеседниками.

Когда моя мать приехала в Париж летом 1857 года, она снова увидела Гейне. Когда она вошла в комнату, он воскликнул: «О! У Люси по-прежнему большие карие глаза!» Он помнил каждую мелочь и всех, кто был в гостинице в Булони. «Я, со своей стороны, едва могла с ним говорить, — писала моя мать лорду Хоутону, который попросил её поделиться воспоминаниями о поэте для его «Монографий», — настолько я была потрясена его внешним видом». Он лежал на куче матрасов, его тело исхудало так, что под покрывалом, которым он был накрыт, казалось, что он не больше ребёнка. Глаза были закрыты, а лицо выглядело как самая болезненная и исхудавшая «Ecce Homo», когда-либо нарисованная каким-нибудь старым немецким художником. Его голос был очень слабым, и я был поражён тем, с каким воодушевлением он говорил; очевидно, его разум полностью пережил его тело. Он хотел передать моей матери авторские права на все свои произведения, составил списки того, как их расположить, и предоставил ей карт-бланш на то, чтобы она вырезала всё, что ей понравится, и особенно настаивал на том, чтобы она сделала прозаический перевод его песен, несмотря на её сомнения в целесообразности этого. Чтобы угодить ему, она перевела «Алманзор» и несколько коротких стихотворений в стихах — это лучшие переводы, которые я знаю.

Проведя две зимы в Вентноре, моя мать отправилась на мыс Доброй Надежды на парусном судне, но по возвращении, к сожалению, её уговорили поехать в Эо-Бонн осенью 1862 года, что нанесло ей большой вред. Оттуда она отправилась в Египет, где сухой жаркий климат, казалось, на короткое время остановил развитие болезни. Следующие мемуары, написанные миссис Нортон для «Таймс», дают лучшее представление о ней, чем любые мои слова. Эти две талантливые и красивые женщины были близкими подругами, и мало кто оплакивал Люси Дафф Гордон так же сильно, как Кэролайн Нортон:

«In Memoriam». Короткая фраза, торжественность которой предваряла миллионы заурядных эпитафий до того, как Теннисон научил скорбь говорить, оплакивая своего умершего друга во всех проявлениях и видах сожаления. С такой градацией и различиями в степени скорби все, кто знал Люси, леди Дафф Гордон, будут оплакивать недавнюю смерть этой выдающейся женщины, и с таким чувством невосполнимой утраты они будут долго скорбеть о той, чей публичный успех как писательницы был соизмерим с очарованием ее личного общения. Унаследовав от обоих родителей интеллектуальные способности, которыми она так благородно пользовалась, она завершила свой жизненный путь в расцвете сил из-за преждевременного ухудшения здоровья. Долгая ссылка, которую она пережила ради лучшего климата, не смогла предотвратить, хотя и отсрочила, предсказанную врачами кончину. «Письма с мыса Доброй Надежды» и «Письма из Египта», особенно интересные своими яркими, реалистичными описаниями людей, среди которых она жила, её стремлением улучшить их жизнь и полным слиянием с ними. собственные занятия и интересы совпадали с их собственными. Она была поселенкой, а не путешественницей среди них. В отличие от леди Эстер Стэнхоуп, чьи фантастические и полубезумные представления о власти и превосходстве так часто приводились в пример к нашему изумлению, леди Дафф Гордон сохранила простоту сердца и желание служить своим ближним, не думая о себе и не испытывая ни тени тщеславия в общении с ними. Не из-за недостатка лести или настоящей восторженной благодарности с их стороны. Известно, что, когда она проезжала через Фивы во время одного из своих путешествий, женщины поднимали «крики радости», а люди бросали ей под ноги ветви и одежду, как в старых библейских описаниях восточной жизни. Причиной её популярности была либеральная доброта, с которой она вела себя во всех случаях, особенно по отношению к тем, кого она считала жертвами плохого правления и деспотичных законов. Она говорит о себе: «Сострадание становится настоящей страстью, когда сидишь среди людей, как я, и видишь, что они терпят. Меньше всего я могу простить тех европейцев и христиан, которые могут помочь сломить эти израненные души. И снова: «Если бы я могла пробудить интерес моей страны к их страданиям! Даже здесь проникло представление о ценности общественного мнения в Англии». Сочувствуя, помогая, леча их больных, обучая их детей, изучая их язык, леди Дафф Гордон жила в Египте и умерла в Египте, оставив память о своём величии и доброте, которой не было ни у одной другой европейской женщины в этой стране. Трогательно наблюдать за тем, как в её письмах к мужу и матери теплилась надежда на жизнь и выздоровление, и как по мере угасания этих надежд над ними поднимался более величественный свет стойкости и покорности Божьей воле.

«Постепенно — насколько постепенно, за пределы этого уведомления мы не можем выйти, — надежда угасает, и она начинает смело смотреть в лицо неизбежной судьбе. А затем наступает конец всему, твёрдое, но нежное заявление о её собственной убеждённости в том, что больше не будет встреч, а вместо этого её встретит могила на чужбине.

«Дорогой Алик,

«Не думай о том, чтобы приехать сюда, ведь ты боишься здешнего климата. На самом деле, мне было бы слишком больно снова с тобой расставаться, а так я могу терпеливо ждать конца среди людей, которые достаточно добры и любящи, чтобы мне было комфортно, и я не слишком сильно страдал бы от боли расставания. Прощание с Луксором было довольно печальной сценой, ведь они не думали, что мы увидимся снова. Доброта всех людей была поистине трогательной, от кади, который подготовил мою могилу среди своей семьи, до беднейшего феллаха.

«Таковы спокойные и добрые слова, которыми она предваряет свою смерть. Те, кто помнит её молодой и красивой, до того, как болезнь, а не время, изменила бледное героическое лицо и согнулась её стройная, величественная фигура, вполне могут увидеть странную аналогию между душой и телом в спартанской стойкости, которая позволила ей так спокойно написать это последнее прощание.

«Но до последнего вздоха она думала о других и о том, какую пользу она может им принести. В этом самом письме, написанном, так сказать, на пороге могилы, она с благодарностью и радостью говорит о продвижении по службе своего любимого слуги Омара. Этого Омара ей рекомендовал янычар американского генерального консула, и ещё в 1862 году, когда она была в Александрии, она упоминает о том, что наняла его, и о его обнадеживающем предсказании, что жизнь на Ниле пойдёт ей на пользу. «У меня сильный кашель, но Омар говорит, что я избавлюсь от него и буду «много есть», как только увижу крокодила».

«Омар «не мог оставить её» и получил свою награду. Одним из последних событий в жизни этой одарённой и свободомыслящей англичанки стал визит принца и принцессы Уэльских на её дахабие, или нильскую лодку. Затем простое и преданное служение бедного Омара своей умирающей госпоже было вознаграждено так, как он и мечтать не мог, и леди Дафф Гордон так описывает этот случай: «Омар шлёт вам свою искреннюю благодарность и просит, чтобы лодка оставалась зарегистрированной в консульстве на ваше имя в качестве защиты, для его использования и выгоды. Принц назначил его своим переводчиком, но он очень грустит, бедняга! Всё его благополучие не утешает его в потере «матери, которую он нашёл в этом мире». Магомед в Луксоре горько плакал и говорил: «Бедный я, бедные мои дети, бедные все люди!» — и страстно целовал мне руку; а люди в Эсне просили разрешения прикоснуться ко мне «для благословения», и все присылали изысканный хлеб, лучшее масло, овощи и ягнят. Теперь, когда я больше не могу быть им полезен, они добрее, чем когда-либо. Если я доживу до сентября, то поеду в Эсне, где воздух мягче и я меньше кашляю; я предпочту умереть среди своего народа на Саиде, чем здесь. Вы можете поблагодарить принца за Омара, или мне написать? Он был очень приятным и добрым, и принцесса тоже; она самая простая и естественная девушка, которую я когда-либо видел; она даже не пытается быть вежливой, как другие знатные люди, а задаёт прямые вопросы и смотрит на тебя такими ясными, честными глазами, что покоряет всех. Они были более учтивыми, чем кто-либо из тех, кого я видел, а принц вместо того, чтобы быть любезным, был, если можно так выразиться, довольно почтительным в своих манерах: он очень хорошо воспитан и приятен, а его честные глаза убеждают в том, что у него доброе сердце. Мои моряки так гордились тем, что имели честь везти его в нашей собственной лодке и петь для него. У меня в лодке был очень хороший певец.

«Долгое время её присутствие будут вспоминать и оплакивать полуцивилизованные друзья её изгнанничества, бедные, больные, нуждающиеся и угнетённые. В одном из своих писем с Нила она мягко, полушутя хвастается, что «очень популярна» и вылечила многих в качестве хакима, или врача, и что черкес сидел у постели умирающего англичанина, потому что она ухаживала за его женой.

«Картина, на которой черкес сидит у постели умирающего англичанина, потому что английская леди ухаживала за его женой, бесконечно трогательна, и её можно сравнить с речью старой шотландской хозяйки, знакомой автору этого очерка, чей сын умер в Вест-Индии среди чужеземцев. «И они были так добры к нему, — сказала она, — что я поклялась: если у меня когда-нибудь заболеет постоялец, я сделаю всё возможное для этого чужеземца в память о нём». В память о нём! Кто знает, какие семена доброго общения могла посеять умирающая англичанка, о которой и о чьих трудах мы говорили, в засушливой восточной земле? Или какой «хлеб она могла бросить» в воды Нила, «который будет найден через много дней»? «Из зла выходит добро», и, конечно, из её болезни и страданий вышло добро для всех, на кого она повлияла.

«У леди Дафф Гордон было много печатных работ. Она была превосходным знатоком немецкого языка, и в переводах с этого сложного языка ей помогал муж. Ранке, Нибур, Фейербах, Мольтке и другие обязаны своим появлением на страницах англоязычных изданий трудолюбию и таланту этой женщины. Она также была знатоком классической литературы, не уступавшим в этом другим. Пожалуй, ни одна женщина нашего времени, за исключением миссис Сомервиль и миссис Браунинг, в их совершенно разных стилях, не сочетала в себе столько эрудиции и природных способностей. Она была дочерью мистера Остина, известного профессора юриспруденции, и его талантливой жены Сары Остин, чьё имя знакомо тысячам читателей, а о её светских успехах до сих пор с восхищением и сожалением вспоминает поколение, предшествовавшее нашему.

«Мы думаем, что вряд ли кто-то станет оспаривать тот факт, что Люси, леди Дафф Гордон, унаследовала лучшие интеллектуальные способности и качества обоих своих родителей. Кроме того, она обладала определённой широтой души, сочувствием к человечеству в целом, без узости взглядов или сектантства, что вполне могло бы свидетельствовать о её вере, основанной на предложении, которое слишком часто напрасно цитируют на последней странице печатной Библии возмущённые и несогласные с ней религиозные деятели: «Много языков на земле, а Господь един».

Последние два года жизни моей матери были одной долгой борьбой со смертельной болезнью. Последнюю зиму скрашивало присутствие моего брата, но по её настоянию он вернулся домой в начале лета, чтобы продолжить учёбу, и мы с отцом собирались навестить её, когда пришло известие о её смерти в Каире 14 июля 1869 года. Она хотела быть среди «своих людей» в Фивах, но, когда поняла, что больше никогда не увидит Луксор, приказала похоронить себя как можно тише на кладбище в Каире. Память о её таланте, простоте, величественной красоте, необычайном красноречии и почти страстной жалости к любому угнетённому существу не скоро угаснет. Она терпела сильную боль и, что было почти таким же тяжёлым испытанием, разлуку с мужем, маленькой дочерью Уранией и многочисленными друзьями, не жалуясь и находя утешение в помощи своим бедным арабским соседям, которые обожали её и, как мне сказали, не забыли «Великую Леди», которая была так добра к ним.

Первый том «Писем из Египта» леди Дафф Гордон был опубликован издательством «Макмиллан и Ко» в мае 1865 года с предисловием её матери, миссис Остин, которая редактировала их и была вынуждена опустить многое, что могло бы оскорбить и, мягко говоря, сделать жизнь моей матери в Египте некомфортной. До конца года книга выдержала три издания.

В 1875 году том, содержащий ‘Последние письма из Египта», к которому были добавлены ‘Письма с Кейпа’, перепечатанные из «Туристов на каникулах» (1864), с моими собственными воспоминаниями о моей матери, был опубликован господами Дж. Макмиллан и Компания. Второе издание вышло в 1876 году.

Теперь я переписала письма моей матери в том виде, в каком они были написаны, опустив только сугубо семейные темы, которые не представляют интереса для публики. Рисунок Эдварда Лира, изображающий Луксор, был напечатан в книге «Три поколения англичанок» под редакцией миссис Росс, но остальные иллюстрации воспроизводятся впервые.

Названия деревень, упомянутых в «Письмах», написаны так же, как в Атласе, опубликованном Египетским исследовательским фондом.

Джанет Росс

Письма из Египта

11 ноября 1862 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Великий Каир,

Вторник, 11 ноября 1862 года.

Дорогая Муттер,

Я пишу вам из настоящих «Тысячи и одной ночи». Пусть Пророк (да превознесётся его имя) улыбнётся, когда посмотрит на Каир. Это золотое место, полное солнца и поэзии, и, я должен добавить, доброты и вежливости. В прошлый четверг я приехал сюда по железной дороге с американским генеральным консулом, очаровательным человеком, и мне пришлось остановиться в этом ужасном отеле «Шепард». Но я почти не делаю здесь ничего, кроме как сплю. Хекекиан-бей, учёный старый армянин, каждый день заботится обо мне, а вице-консул Америки — моя жертва. В воскресенье я ходил на крестины его ребёнка и слушал Сакну, «Врачующую сердца». Она удивительно похожа на Рахиль, и её пение восхитительно благодаря выразительности и страсти. Мистер Уилкинсон (консул) — левантиец, а его жена — армянка, так что у них был грандиозный праздник; люди пировали по всему дому и на улице. Арабская музыка трещала, женщины выкрикивали загарет, чернокожие слуги подавали сладости, трубки и кофе и вели себя так, словно принадлежали к компании, и у меня сложилось стойкое впечатление, что я нахожусь на свадьбе Нурреддина с дочерью визиря. Вчера я отправился в Гелиополь с Хекекиан-беем и его женой и навестил живущую неподалёку армянскую помещицу.

Мой слуга Омар — просто находка. Он арендовал отличную лодку для путешествия по Нилу, и я буду хозяйкой капитана, помощника капитана, восьми матросов и юнги за 25 фунтов в месяц. Я отправилась в Булак, порт Каира, посмотрела на разные лодки и восхитилась тем, как английские путешественники расплачиваются за свою наглость и капризы. Подобные лодки стоят от 50 до 65 фунтов. Но, тем не менее, «я надеру им задницы» и т. д. — вот что я слышу со всех сторон. Переводчик, как я понял, кладёт разницу себе в карман. Владелец лодки, Сид Ахмет эль-Бербери, запросил 30 фунтов, на что я коснулся своей груди, рта и глаз и сказал через Омара, что я, в отличие от других англичан, не сделан из денег, но дам 20 фунтов. Затем он показал мне другую лодку за 20 фунтов, которая была намного хуже, и я ушёл (с новыми извинениями) и посмотрел на другие лодки, и увидел ещё две за 20 фунтов, но ни одна из них не была чистой, и ни у одной не было маленькой лодки для высадки на берег. Тем временем Сид Ахмет подошёл ко мне и объяснил, что если я не похож на других англичан в плане денег, то я также отличаюсь вежливостью и воздержался от оскорблений и т. д., и т. п., и я должен взять лодку за 25 фунтов. Он был настолько превосходен во всех отношениях и настолько больше, что я подумал, что это сильно повлияет на здоровье, поэтому я сказал, что если он пойдёт к американскому вице-консулу (которого считают хитрым пройдохой) и пообещает всё, что сказал мне перед ним, то всё будет хорошо.

Мистер Тайер, генеральный консул США, даёт мне письма для каждого консульского агента, находящегося в его подчинении; и два коптских торговца, которых я встретил в «Фантазии», уже умоляли меня «почтить своим присутствием их дома». Я думаю, что бедные агенты, все армяне и копты, будут считать, что я — это республика в миниатюре. Погода всё это время была похожа на великолепный английский август, и я надеюсь, что со временем избавлюсь от кашля, но он был очень сильным. Здесь не так холодно по ночам, как на мысе, но и не так ясно и светло.

Омар водил Салли по достопримечательностям весь день, пока меня не было, они побывали в нескольких мечетях; в одной из них он попросил её подождать минутку, пока он помолится. Они обмениваются впечатлениями о своих странах и стали хорошими друзьями; но он недоволен тем, что я не нашёл ей мужа давным-давно, как того требует долг по отношению к «женщине-слуге», которая здесь почти всегда означает рабыню.

Из всех небылиц, которые я слышал о Востоке, самая большая — о том, что в тридцать лет женщины становятся старыми каргами. Среди бедных женщин-феллахов это, может быть, и правда, но не в такой степени, как в Германии; и теперь я видел немало левантийских женщин, которые выглядели очень красивыми или, по крайней мере, милыми до пятидесяти лет. Сакне, арабской Гризи, пятьдесят пять лет — говорят, у неё некрасивое лицо (она была закутана, и видны были только глаза и краешек рта, когда она пила воду), но фигура у неё как у леопарда, грациозная и красивая, и великолепный голос, резкий, но волнующий, как у Малибрана. Я бы дал ей лет тридцать или, может быть, тридцать пять. Когда она импровизировала, утончённость и грациозность всего её Существа были восхитительны. Я был готов закричать «Валлах!» так же громко, как и местные жители. Восемь молодых халме (т. е. образованных женщин, которых англичане называют альме и считают, что это неподходящее слово) были уродливы и визгливы. Армянские дамы, с которыми Сакна разговаривала в перерывах между песнями, относились к ней с большим уважением и как к подруге. Она мусульманка, очень богатая и щедрая; она получает по меньшей мере 50 фунтов за вечер пения.

Было бы очень легко выучить разговорный арабский, потому что все они говорят так чётко, что можно следить за предложениями и улавливать знакомые слова, когда они повторяются. Кажется, я уже знаю сорок или пятьдесят слов, помимо «салам алейкум» и «бакшиш».

Оборотная сторона медали довольно печальна: опустевшие дворцы и переполненные лачуги, которые едва ли годятся для свинарников. «Сегодня человек видит свой обед, а завтра — ничего», — замечает Омар. Дети страдают от плохой еды, грязи и непосильного труда, но, несмотря на все трудности, эти пухлые, близорукие бедняжки вырастают в благородных юношей и девушек. Все лица грустные и скорее, как говорят шотландцы, «суровые», совсем не «злые», а резкие, как и их голоса. Вся их мелодичность в походке и жестах; они грациозны, как кошки, а у женщин именно такие «груди, как гранаты», как в их стихах. Вчера к нам в поле подошла высокая женщина из Бедуинов, чтобы пожать нам руки и посмотреть на нас. На ней была белая холщовая юбка и вуаль, и больше ничего, и она спросила миссис Она задала мне много вопросов, посмотрела на моё лицо и руки, но не обратила внимания на моё довольно нарядное платье, которым так восхищались деревенские женщины, снова пожала мне руку с видом принцессы, пожелала мне здоровья и счастья и величественно зашагала по кладбищу. Она путешествовала в полном одиночестве, и почему-то было очень торжественно и трогательно видеть, как она уходит в пустыню на фоне заходящего солнца, словно Агарь. Здесь, в этой стране, всё так, как в Писании. Салли крикнула с поезда: «Вот Вооз, сидит на кукурузном поле»; так и было, и он сидел там столько тысяч лет, — а Сакна пела, как Мириам, в одной из военных песен.

Среда. — Мой контракт был составлен и подписан американским вице-консулом сегодня, и мой реис поцеловал мне руку в надлежащей форме, после чего я отправился на базар, чтобы купить необходимые горшки и кастрюли. Сделка длилась час. Медь стоит столько-то за око, работа — столько-то; каждое изделие взвешивается присяжным весовщиком, и вместе с ним отправляется квитанция. «Тысяча и одна ночь». Торговец сравнивает со мной цены на товары и веселится не меньше моего. Он угощает меня кофе и трубкой из соседнего магазина, пока Омар красноречиво занижает цены и предлагает вдвое меньше. Продавец воды предлагает мне медную кружку воды; я пью и даю ему огромную сумму в два пенса, а он раздает содержимое своей бурдюка толпе (толпа всегда есть) в мою честь. Кажется, я совершил благое дело. Наконец, мальчика зовут, чтобы он принёс кухонную утварь, а Омар размахивает гигантским котлом, который он купил за четыре шиллинга. У мальчика есть осёл, на которого я сажусь по-арабски, а мальчик несёт все медные предметы на голове. Мы — довольно внушительная процессия, и нам доставляет удовольствие наблюдать за яростью драгоманов и других пиявок, которые цепляются к англичанам во время таких независимых мероприятий, а Омара ругают за то, что он портит торговлю, будучи поваром, драгоманом и всем в одном лице.

Сегодня утром я ходил с Хекекиан-беем в две самые старые мечети. Тулун — изысканный, благородный, простой, а украшения в нём — тончайшее кружево и тиснение на камне и дереве. Эта арабская архитектура даже прекраснее нашей готики. Тулун сейчас — огромная богадельня, гнездо бедняков. Я зашёл в три их жилища. Несколько турецких семей жили в большой квадратной комнате, аккуратно разделённой на маленькие перегородки старыми циновками, подвешенными на верёвках. В каждой из них было столько кусков ковров, циновок и лоскутных одеял, сколько мог собрать бедный хозяин, а также маленький сундук и кирпичная печь в углу комнаты с тремя глиняными горшками для, не знаю, скольких человек. Это было всё — у них не было никакой мебели, но всё было безупречно чистым и не пахло. Маленький мальчик схватил меня за руку и с помощью самой выразительной пантомимы показал, где он спит, ест и готовит. Поскольку там были женщины, Хекекиан не мог войти, но когда я вышел, старик сказал нам, что они получали три буханки (торты размером с матросское печенье) и четыре пиастра в месяц — то естьВосемь пенсов на взрослого — костюм на год, а по праздникам — чечевичный суп. Такова здешняя богадельня. Собралась небольшая толпа, принадлежащая к этому дому, и я дал шесть пенсов старику, который передал их первому попавшемуся старику, чтобы тот разделил их между всеми, по меньшей мере, десятью или двенадцатью людьми, в основном слепыми или хромыми. Бедность разрывает мне сердце. Мы попрощались с салютами и вежливо, как в высшем обществе, а затем свернули к арабской хижине, прилепившейся к прекрасным аркам. Я низко наклонился под дверью, и внутрь набилось несколько женщин. Внутри было ещё беднее, потому что там не было ни циновок, ни лоскутных ковров, ещё хуже было место для готовки, что-то вроде собачьей конуры, сложенной из камней, в которой стоял маленький сундук и виднелись отпечатки человеческих тел на каменном полу. Однако там было совсем не пыльно и очень приятно. Я дал молодой женщине, которая привела меня сюда, шесть пенсов, и тут проявилась разница между турками и арабами. Разделение денег вызвало настоящий шум, и мы оставили пятерых или шестерых арабских женщин, которые кричали громче, чем целый выводок галчат. Должен сказать, что никто не просил милостыню.

Пятница. — Сегодня я ездил на осле в мечеть на базаре, построенную в так называемом арабском стиле, как Альгамбра, очень красивую. Кибла была очень красивой, и пока я любовался ею, Омар достал из-за пазухи лимон и натер им порфировую колонну с одной стороны арки, а затем попросил меня лизнуть её. Это лечит все болезни. Старик, который показывал мне мечеть, нетерпеливо тянул меня за руку, чтобы я совершил эту абсурдную церемонию, и я подумал, что меня должны были заставить это сделать. Основание колонны было залито лимонным соком. Затем я отправился к гробницам халифов; у одной из великих гробниц были такие арки и такие удивительные купола, но всё это было в руинах. Здесь десятки таких благородных зданий, каждое из которых является сокровищем, приходящим в упадок. Следующая, как ни странно, была в идеальном состоянии. Я слез с осла, а Омар занервничал, немного поколебался и посоветовался с женщиной, у которой был ключ. Поскольку у меня не было башмаков, я снял ботинки и был вознагражден, увидев следы Мухаммеда на двух черных камнях и милую маленькую мечеть, что-то вроде Св. Шапель. Омар помолился с пылким рвением и вышел, пятясь задом и громко приветствуя Пророка. К моему удивлению, женщина была очень довольна шестью пенсами и не стала просить больше. Когда я заметил это, Омар сказал, что, насколько ему известно, ни один франк никогда не заходил внутрь. Если бы хранительница мечети была более строгой, она бы меня не впустила. Я возвращался домой по бесконечным улицам и площадям с мусульманскими гробницами, среди которых были и гробницы Мемлюков. Это было очень поразительно, и уже темнело так сильно, что я подумал о Нурреддин-бее и задался вопросом, не отвезёт ли меня джинн куда-нибудь, если я переночую в одном из уютных маленьких зданий с куполами.

Мой друг-копт только что позвонил и сказал, что его брат ждёт меня в Кенне. Я не вижу ничего, кроме вежливости и желания угодить. Моё судно — «Зинт эль Бахрейн», и я несу английский флаг и небольшой американский отличительный вымпел в качестве сигнала для моих консульских агентов. Мы отплываем в следующую среду. Пока, дорогая мама.

21 ноября 1862 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Лодка у Эмбабеха,

21 ноября 1862 года.

Дорогой Алик,

Мы отплыли вчера и, по обычаю восточных караванов, сегодня остановились в деревне напротив Каира; сегодня пятница, и поэтому было бы неуместно и не к месту отправляться в путь. Сцены на реке удивительно занимательны и любопытны, столько жизни и движения. Но лодочники искушены; вся моя команда щеголяет в новых белых трусах в честь предполагаемой скромности ситти инглизи — разумеется, за это полагается вознаграждение. Бедняги! Они очень воспитанные и тихие в своих лохмотьях и нищете, и их странная песенка, которую они напевают, довольно милая: «Эйя Мохаммад, эйя Мохаммад», до бесконечности, за исключением тех случаев, когда энергичный мужчина кричит «Йаллах!» — то есть «О Боже!» — что в повседневной жизни означает «давай». Омар ушёл, чтобы принести ещё одну или две «мелочи», которые я не учёл, а я объясняю своим рейсам, что нужно починить дверь хижины, разбитое окно и т. д., с помощью шести слов на арабском и жестов, которые они понимают и отвечают с удивительной быстротой.

Воздух на реке, конечно, просто божественный — совсем не такой, как в отеле и в квартале Франков в Каире. Исбекийе, или общественный сад, где живут все Франки, был, по-моему, озером и до сих пор очень сырой.

Я поднимусь ко второму порогу как можно быстрее и вернусь на досуге. Хекекиан-бей вчера заходил попрощаться и одолжил мне несколько книг; пожалуйста, передайте Старшему, как любезно с его стороны было меня представить. В Каире было бы довольно уныло — если бы там можно было унывать — без единой души, с которой можно было бы поговорить. Мне было жаль, что я не знаю ни турок, ни арабов и не имею возможности увидеть кого-нибудь, кроме торговца, у которого я купил свои припасы, но это было очень забавно. Молодой человек, у которого я купил своего финляндца, был таким красивым, элегантным и меланхоличным, что я знаю, что он был любовником любимой рабыни султана. Как бы я хотел, чтобы ты была здесь и наслаждалась всей этой такой новой, такой прекрасной и в то же время такой знакомой жизнью — и тебе бы понравились люди, бедняжки! Они совсем как дети, но милые дети.

Я зашёл в здешнюю деревню, где на меня обратили внимание, и несколько женщин пригласили меня в свои дома, показали мне их спальни, кухни, домашнюю птицу и т. д. Один мужчина пошёл со мной, чтобы отгонять детей, но денег не просил, что свидетельствовало о том, что европейцы там редкость. Ужасно видеть крайнюю нищету, хотя в этом климате, конечно, это не так важно, но грязь, о которой так много говорят, — это просто крайняя нищета. Бедняги настолько чисты, насколько позволяют их тела, омытые нильской грязью и водой, и у них нет ни второй рубашки, ни постели, кроме засохшей грязи.

Передавай привет моим дорогим, и не беспокойся, если не будешь получать от меня писем. Мой кашель уже пять дней как не возвращается, так что я надеюсь, что мне действительно лучше; это первая передышка за долгое время. Солнце такое жаркое, прямо печёт, 21 ноября, и все двери и окна в домике открыты — восхитительный ветерок.

30 ноября 1862 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Фешн,

Понедельник, 30 ноября 1862 года.

Дорогая Муттер,

Вот уже десять дней я наслаждаюсь этим восхитительным образом жизни и чувствую себя намного лучше. Я снова начинаю есть и спать и меньше кашляю. Моя команда — это моё большое развлечение. В основном это мужчины с первого порога выше Асуана, гладкокожие, добрые, терпеливые, весёлые чернокожие парни. Маленький чернокожий Рейс — само добродушие и веселье, он подшучивает над девушками, когда мы проходим мимо деревень, и всегда улыбается. Рулевой — светлокожий, тоже очень весёлый, но явно набожный. Он молится пять раз в день и постоянно возносит хвалу апостолу Русулу. Он поранил лодыжку на одной ноге и подъём на другой ржавым гвоздём, и они загноились. Я обработал их припарками, а затем ватой и бинтами, и всё прошло успешно, к всеобщему восхищению, и он объявил, что чувствует себя намного лучше: «Альхамдулиллах, киет-эль-харак хатир я Ситти» (Хвала Господу и бесконечная благодарность, о Госпожа), и все подхватили: «киет-эль-харак хатир». Самый важный человек — это «велед» — мальчик — Ахмет. Самый весёлый, умный, вездесущий маленький негодник с уродливой мордочкой мопса, Он похож на античного Купидона, щедро украшенного и облачённого в тёмно-коричневый бархат. Его пронзительный и чистый голос всегда слышен первым; он готовит для команды, прыгает за борт с верёвкой и даёт советы по любому поводу, перемалывает кофе концом палки в ступке, которую держит между ног, и с помощью той же большой палки гордо вышагивает передо мной, размахивая ею, если я на минуту схожу на берег, и приказывая всем убраться с дороги. «Я Ахмет!» — звучит весь день, когда кто-нибудь чего-нибудь хочет, и «велед» всегда готов и способен. Мой любимый — Осман, высокий чернокожий с длинными конечностями, который, кажется, сошёл с иероглифического рисунка, в рубашке, шапке-тюрбане и всё такое. На нём только эти две вещи, и как он ухитряется выглядеть таким невероятно «аккуратным и респектабельным» (как верно заметила Салли) в этом костюме — загадка. Он всегда при деле, всегда весел, но довольно молчалив — короче говоря, умелый моряк и надёжный, респектабельный «работяга» по преимуществу. Затем у нас есть Эль-Занкалоне из окрестностей Каира, старик с белой кожей, ценный работник, неиссякаемый рассказчик по вечерам и всегда В пути, полном шуток и примечательном своим сухим юмором, который так нравится команде. Хотел бы я понимать эти истории, которые звучат восхитительно, все о султанах и эмиратах, с эффектными «кульминациями», во время которых все хором восклицают «Машалла!» или «Ах!» (насколько долго вы можете тянуть это слово). Возможно, я и не понимаю шуток. Есть один Шириф, который только и делает, что смеётся, работает и услуживает; одной рукой помогает Омару, а другой — Салли, и выглядит как большой невинный чёрный ребёнок. Остальные дюжина — разных цветов, размеров и возрастов, некоторые довольно старые, но все очень тихие и воспитанные.

Всё это время у нас либо полное безветрие, либо встречный ветер, и люди очень усердно работали с буксирным тросом. В пятницу я объявил дневную остановку в деревне во время молитвы, чтобы благочестивые мусульмане могли пойти в мечеть; это доставило мне большое удовольствие, хотя пошли только пятеро: Рейс, рулевой, Занкалоне и двое стариков. Те, кто живёт выше по течению, вообще никогда не молятся, и Осман занялся тем, что купил соль на другой лодке и сложил её в ящик, чтобы отправить своей семье, потому что выше по течению она ужасно дорогая. В Бенисуэфе мы остановились, чтобы купить мяса и хлеба, это как бы сказать город-крепость, там есть один мясник, который убивает по одной овце в день. Я ходил по улицам в сопровождении Омара впереди и двух матросов с огромными дубинками позади, и это произвело фурор. Это скучный маленький провинциальный городок с убогим дворцом Саида-паши. В воскресенье мы остановились в Биббе, где я увидел большую коптскую церковь и вышел посмотреть, впустят ли меня внутрь. Дорога проходила мимо дома старосты деревни, и там «у ворот» сидел патриарх в окружении своих слуг и скота. Над воротами были кресты и странные скопления точек, больше похожие на митраистские символы, чем на что-либо христианское, но Гиргис был коптом, хотя и избранным главой мусульманской деревни. Он встал, когда я подошёл, вышел и поздоровался, затем взял меня за руку и сказал, что я должен зайти в его дом, прежде чем увижу церковь и войду в гарем. Его старая мать, которой было под сто лет, и его красивая жена были очень дружелюбны, но, поскольку мне пришлось оставить Омара у двери, наш разговор вскоре подошёл к концу, и Гиргис вывел меня в диванную, за пределы священной территории гарема. Конечно, мы курили трубки и пили кофе, и он уговаривал меня остаться на несколько дней, каждый день обедать с ним и пользоваться всем, что есть в его доме. Я взял предложенное им молоко и попросил его навестить меня в лодке, сказав, что должен вернуться до заката, когда станет холодно, потому что я болен. Дом был любопытным образцом жилища богача — я не смог бы описать его, даже если бы захотел, но мне казалось, что я разыгрываю отрывок из Ветхого Завета. Мы пошли в церковь, которая снаружи выглядела как девять ульев в коробке. Внутри девять куполов, покоящихся на квадратных колоннах, были очень красивы. Гиргис за свой счёт полностью отремонтировал её, и я думаю, что ремонт и обновление прекрасных старинных деревянных панелей, выполненных с такой тщательностью и замысловатостью, обойдутся в кругленькую сумму. Церковь разделена на три части; одна из них, перед тремя восточными куполами, непроницаема и скрывает Святая святых. Он открыл мне дверь в форме подковы, чтобы я мог заглянуть внутрь, но объяснил, что ни одна женщина не может переступить порог. Все было в смятении из-за ремонта, который активно шел, не обращая ни малейшего внимания на воскресенье; но он взял большой сверток, поцеловал его и показал мне. Что в нем содержалось, я не могу догадаться, и я постеснялся спросить через мусульманского переводчика. Справа от этого святилища находится могила мусульманского святого! под примыкающим к нему куполом. Здесь мы вошли внутрь, и Гиргис поцеловал гробницу с одной стороны, а Омар — с другой. К нашей обуви отнеслись гораздо строже, чем в мечетях. Омар хотел повязать мне на сапоги платки, как в Каире, но священник возразил и заставил меня снять их и ходить по кирпичному мусору в чулках. Я хотел послушать службу, но она начиналась только после захода солнца и, насколько я мог понять, не отличалась от других дней недели. Гаремы находятся за ширмой, самой удалённой от священной ширмы, за третьей ширмой, где также находится купель, запертая и похожая на маленькую мусульманскую гробницу. (Слово «гарем» используется здесь так же, как немецкое Frauenzimmer, и означает «респектабельная женщина». Гиргис назвал меня Омару «Харим».) У коптов только одна жена, но они держат её в гораздо большей изоляции, чем арабы. Дети были очень милыми, совсем не похожими на арабских отпрысков, а мужчины — очень красивыми. Они, казалось, совсем не воспринимали меня как единоверца и спрашивали, не женимся ли мы, англичане, на наших братьях и сёстрах.

Затем священник пригласил меня выпить кофе в его доме неподалёку, и там я «сидел у ворот» — то естьв большом загоне, приподнятом на 2 фута над землёй и покрытом соломой, слева от ворот. Толпа коптов собралась вокруг и присела на корточки, и к нам присоединился каменщик, который ремонтировал церковь. Это был крепкий, бородатый старик-мусульманин, который рассказал, как шейх, похороненный в церкви Биббе, три ночи подряд являлся ему в Каире и приказывал бросить работу и отправиться в Биббе, чтобы починить его церковь. Он пришёл и предложил сделать это бесплатно, если копты найдут материалы. Он говорил с явной гордостью, как человек, получивший божественное повеление, и все копты подтвердили его рассказ, и все были очень рады этому чуду. Я спросил Омара, считает ли он, что всё это правда, и он не сомневался в этом. Он знал, что каменщик был уважаемым человеком, который много работал, и Гиргис добавил, что он много лет безуспешно пытался найти человека для этой цели. Нечасто бывает так, чтобы умерший святой одинаково нравился и христианам, и мусульманам, а здесь был убеждённый старый «истинно верующий», работавший в святилище, куда не пускали ни одного англичанина-христианина.

Пока мы сидели и слушали все эти чудеса, между нами протиснулись овцы и коровы, возвращавшиеся домой на закате. Почтенный старый священник был так похож на отца Авраама, и вся эта сцена была такой пасторальной и библейской, что я почувствовал, будто моё желание жить несколько тысяч лет назад исполнилось. Они хотели, чтобы я остался на несколько дней, а потом Гиргис сказал, что я должен остановиться в Фешне, где у него прекрасный дом и сад, и что он поедет туда верхом и встретит меня там, а ещё даст мне целый отряд феллахинов, чтобы они быстро вытащили лодку на берег. Глаза Омара весело заблестели, когда он переводил это, и он сказал, что знает, что Ситт будет кричать, как она всегда делает, когда речь заходит о феллахинах, как будто ей самой больно. Он сказал Гиргису, что английские обычаи не позволяют людям работать бесплатно, что, очевидно, показалось очень абсурдным всей компании.

Гебель Шейк Эмбарак,

Четверг.

Прошлой ночью я остановился в Фешне, но, узнав сегодня утром, что мои друзья-копты не ждут меня до полудня, я решил не тратить целый день и продолжил путь против ветра и течения. Если бы я говорил по-арабски, то с удовольствием провёл бы несколько дней с Гиргисом и его семьёй, чтобы немного узнать их обычаи; но английский Омара слишком несовершенен, чтобы говорить о чём-то, кроме элементарных вещей. Больше всего меня поражает дух терпимости, который я вижу повсюду. Они говорят: «Ах!» таков ваш обычай», и не выражают никакого осуждения, а мусульмане и христиане кажутся хорошими друзьями, как доказывает моя история о Биббе. Мне ещё предстоит увидеть столь часто упоминаемый фанатизм, но пока я не сталкивался с его проявлениями. В Биббе было тринадцать коптских семей и значительное мусульманское население, которое избрало Гиргиса своим главой и от всего сердца целовало ему руку, когда наша процессия двигалась по улицам. Омар сказал, что он очень хороший человек и его все любят.

Деревни выглядят как небольшие возвышенности на илистых берегах, обнесённые квадратными заборами. В лучших домах нет ни краски, ни побелки, ни штукатурки, ни кирпичей, ни окон, ни видимых крыш. Поначалу они вообще не похожи на человеческие жилища, но вскоре глаз привыкает к отсутствию всего, что составляет дом в Европе, впечатление убогости проходит, и становится видно, какие они живописные, с пальмами и высокими голубятнями, а кое-где и с куполом над могилой святого. Мужчины, работающие на берегах реки, имеют тот же цвет кожи, что и ил на Ниле, только чуть более тёплый оттенок из-за крови, циркулирующей под кожей. Прометей только что создал их из подручного универсального материала, а солнце вдохнуло в них жизнь. Бедняги — даже лодочники, хоть и в лохмотьях, — говорят «Ах, феллахи!» с презрительной жалостью, когда видят, как я наблюдаю за работой жителей деревни.

На днях мимо нас прошли четыре огромные баржи, которые тянул за собой пароход. Они были набиты сотнями бедняг, оторванных от своих домов, чтобы работать на Суэцком перешейке или в каком-нибудь дворце паши за символическую плату в один пиастр в день, добывая себе хлеб, воду и одежду. Один из членов моей команды, Андрасул, чернокожий дикарь, чья обязанность — прыгать за борт всякий раз, когда канат запутывается или что-то нужно, узнал своих родственников из деревни недалеко от Асуана. Было много криков, и бедный Андрасул весь день выглядел очень грустным. Может быть, теперь настала его очередь. Некоторые члены экипажа нелояльно заметили, что, по их мнению, люди там хотели бы работать на «Ситти Инглиз», как Андрасул сказал им, что он работает на «Ситти Инглиз». Подумайте также о том, какую огромную зарплату, должно быть, получает владелец судна, если он может платить по 25 фунтов в месяц двенадцати мужчинам, после того как заберёт свою прибыль, ведь проценты на деньги огромны.

Когда я называю свою команду «чёрной», не думайте о неграх. Это арабы с элегантной внешностью и джентльменскими манерами, а чёрный цвет у них прозрачный, с янтарными отблесками на солнце; рядом с ними негр выглядит синим. Я многое узнал из откровений Омара, который рассказывает мне о своих семейных делах и говорит о женщинах своей семьи, чего он не стал бы делать в присутствии мужчины. Он отказался разговаривать со своим братом, очень важным переводчиком, который был с принцем Уэльским и подошёл к нам в отеле в Каире, чтобы обратиться к Омару, но тот отвернулся от него. Я спросил, в чём дело, и Омар рассказал мне, что у его брата есть жена: «Старая жена, давно с ним, очень хорошая жена». У неё было трое детей — все они умерли. Внезапно драгоман, который был намного старше Омара, заявил, что разведётся с ней и женится на молодой женщине. Омар сказал: «Нет, не делай этого; оставь её в своём доме в качестве хозяйки, а одну из двух своих чернокожих рабынь возьми в гарем». Но тот настоял на своём и женился на молодой турчанке; тогда Омар взял свою бедную старую невестку жить с ним и его молодой женой, а своего двоюродного брата убил. Посмотрите, как характерно! — он убеждает своего брата взять юную рабыню «в свой гарем», как подобает добропорядочному мужчине, — это было бы хорошо; но то, что он сделал, было «плохо». Я побеспокою вас (как миссис Гроте обычно говорил), чтобы решить эти вопросы ко всеобщему удовлетворению. Признаюсь, Омар, как мне показалось, придерживался точки зрения, против которой мне нечего было возразить. Его рассказ о другом брате, доме кондитера с двумя женами, был очень любопытным. Он и они, его жена и свояченица, все живут вместе, и у одной из жен брата шестеро детей — трое спят со своей собственной матерью и трое со своей другой матерью — и все вполне гармонично.

Сиут,

10 декабря.

Я не мог отправить письмо из Миние, где мы остановились, и посетил сахарную фабрику и благородного турка, который управлял округом, Мудира. Я слышал, как мальчик пел зикр (девяносто девять атрибутов Бога) группе дервишей в мечети, и мне кажется, я никогда не слышал ничего более прекрасного и трогательного. Обычное арабское пение резкое и гнусавое, но оно может быть удивительно трогательным. С тех пор, как мы покинули Миних, мы ужасно страдали от холода; куры умирали от него, а арабы выглядели синими и съёжившимися. Конечно, это моя погода, и никогда ещё не было такого холода и таких непрекращающихся встречных ветров. Сегодня было лучше, и Вассеф, местный коптянин, одолжил мне своего превосходного осла, чтобы я мог подняться к гробнице в горах. Гробница представляет собой просто пещеру, настолько разрушенную, но вид на прекрасный Сиут, расположенный посреди излучины Нила, был восхитительным. Зелень более густая и яркая, чем в Англии, изящные минареты в толпе, живописный мост, сады, пальмы, а за ними река и бесплодные жёлтые скалы, обрамляющие всё это. У наших ног к могиле несли женщину, и голоса мальчиков громко и отчётливо читали Коран, пока длинная процессия — сначала белые тюрбаны, а затем чёрные вуали и плащи — двигалась вперёд. Для меня всё это — сон. Вы не представляете, как странно взять в руки английскую книгу и читать её, а потом поднять взгляд и услышать, как мужчины кричат: «Йах Мохаммед». «Благослови тебя, Боттом, как ты переводишь;» это полная противоположность всей прежней жизни, когда сидишь в Англии и читаешь о Востоке. Und nun sitz ich mitten drein в настоящих, подлинных «Тысяче и одной ночи», и не знаешь, «такой ли я, каким себя воображаю, или нет».

Передайте Алику новости, потому что я не писал никому, кроме вас. Я так скучаю по своей Рейни. Маленькие коптские девочки похожи на неё, только бледные; но они не позволяют вам любоваться ими, боясь сглаза.

20 декабря 1862 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Фивы,

20 декабря 1862 года.

Дорогой Алик,

У меня было долгое, медленное путешествие сюда, но я получил от него большое удовольствие, увидел и услышал много любопытного. Я остановился здесь только для того, чтобы отправить письма, и сразу же отправлюсь в Вади-Хальфе, так как погода всё ещё очень холодная, и я смогу лучше насладиться руинами, когда вернусь примерно через месяц, и, конечно, предпочту тропики. Я не могу описать доброту коптов. Мужчины, которых я встретил на вечеринке в Каире, написали всем своим друзьям и родственникам, чтобы они были со мной вежливы. Внимание Вассефа заключалось в том, что он сначала одолжил мне своего превосходного осла и сопровождал меня весь день. На следующее утро прибыла процессия, возглавляемая его клерком, молодым коптским джентльменом, и состоявшая из пяти чёрных мемликов, которые везли живую овцу, огромную корзину с самым вкусным хлебом, кучу шариков сливочного масла, большой медный котёл с молоком и клетку с птицей. Я был озадачен и попытался дать клерку хороший бакшиш, но он категорически отказался. В Гиргее меня ждал один Мишрегги, который был в отчаянии, потому что успел купить только несколько сотен яиц, двух индеек, кучу масла и банку молока. В Кенее меня ждал один Исса (Иисус) также одолжил мне осла и прислал три коробки восхитительных мекканских фиников, которые Омар счёл скупостью. Такое внимание приятно здесь, где хорошую еду можно получить только в подарок. Все они взяли с меня обещание, что я снова увижу их по возвращении и поужинаю у них дома, а Вассеф хотел устроить представление с танцовщицами. Как бы вам понравились арабские женщины в сельских районах. На днях я забрела в одиночестве, пока мужчины чинили руль, и столкнулась с группой женщин, которые несли кувшины с водой. Это были такие милые, грациозные создания, все улыбающиеся и изящные. Одна красивая женщина указала на деревню, жестами показала, что хочет есть, и взяла меня за руку, чтобы отвести. Я пошла с ней, восхищаясь их походкой. Омар побежал за мной и удивился, что я не боюсь. Я рассмеялся и сказал, что они слишком красивы и добры, чтобы кого-то пугать, и это их очень позабавило, когда он им об этом сказал. Они все хотели, чтобы я поел у них дома, и я был не против, но ветер был попутный, а лодка ждала, так что я попрощался со своими прекрасными друзьями. Они спросили, не нужно ли нам чего-нибудь — молока или яиц, — и сказали, что с удовольствием дадут это, но у них не принято продавать вещи. Я предложил немного денег маленькому голому ребёнку, но его мать не позволила ему взять их. Я никогда не забуду милых, очаровательных созданий в той маленькой деревушке или благородную вежливость старой ткачихи, к чьему станку я подошёл, чтобы посмотреть, и которая также хотела «положить передо мной кусок хлеба». Это настоящая поэтическая пасторальная жизнь из Библии в деревнях, где не бывали англичане, и, к счастью, они не высаживаются в маленьких поселениях. Фивы стали местом, где англичане останавливаются на отдых. Сейчас здесь стоят девять лодок, и главная цель — проплыть по Нилу как можно быстрее. Это гонка до Вади-Хальфе или Асуана. За этот месяц я так многому научился, что надеюсь, что оставшиеся три месяца пройдут хорошо, так как, по их словам, с наступлением нового года погода улучшится. Все англичане остаются здесь и «празднуют Рождество», как говорит Омар, но я поеду дальше и помолюсь с коптами в Эсне или Эдфу. Я обнаружил, что их кажущееся нежелание пускать кого-либо на свою службу было вызвано мыслью о том, что мы, англичане, не признаем их христианами. Я написал своей матери любопытную историю о чуде, и оказалось, что я ошибался насчёт того, что святой был мусульманином (как и Мюррей); он не кто иной, как Мар Гиргис, наш собственный Святой Георгий. Почему он выбрал каменщика-мусульманина, полагаю, известно только ему.

Через неделю я буду в Нубии. Когда-нибудь мы все должны совершить это путешествие; ты бы наслаждалась им. Поцелуй за меня моих дорогих.

11 февраля 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Фивы,

11 февраля 1863 года.

Дорогой Алик,

Приехав сюда вчера вечером, я нашёл одно ваше письмо, датированное 10 декабря, и больше ничего не получал. Пожалуйста, напишите мне снова в Каир, где я надеюсь пробыть несколько недель. Умный старый переводчик, которого я встретил в Филе, предлагает мне мебель для жилья или палатку для путешествия по пустыне, и когда я засомневался, он сказал, что у него всё хорошо и что он не продаёт вещи, а только получает плату за свои услуги от богатых людей, и что если я не приму его предложение, то он будет очень обижен. Вот с чем я столкнулся во всём, что касается арабов, — ни с чем, кроме доброты и вежливости. Я буду с искренним чувством прощаться с Египтом; помимо прочего, мне будет очень тяжело расставаться с Омаром, который всё это время был моей тенью и к которому я очень привязан, ведь он такой добрый и милый.

Я действительно чувствую себя намного лучше, я надеюсь и верю в это, хотя и только в течение последней недели или двух. У нас была самая холодная зима, которую когда-либо видели в Нубии, дули такие сильные северо-восточные ветры, но когда ветер по великой милости Божьей не дул, погода была божественной. Если тысячелетие действительно наступит, я проведу его на Ниле. В Асуане я прогуливался по самому поэтичному и меланхоличному месту — гранитному карьеру древнего Египта и месту захоронения мусульманских мучеников. Когда я возвращался домой вдоль берега, группа торговцев рабами, которые только что погрузили свои товары для Сенаара с лодки на верблюдов, пригласила меня на ужин, и, о! как же приятно было сидеть на циновке среди верблюдов и странных тюков с товарами и есть горячий жёсткий хлеб, кислое молоко и финики, предложенные с такой величественной учтивостью. Мы довольно близко сошлись за кожаной чашкой шербета (коричневый сахар с водой), и красивые чернокожие мужчины с чертами лица, столь же прекрасными, как у юного Вакха, описывали далёкие земли так, что это могло бы очаровать Геродота. Они предложили мне присоединиться к ним, «у них было достаточно еды», и мы с Омаром были одинаково склонны к этому. Бесполезно говорить о руинах; полагаю, все уже сказали всё, что можно было сказать, но Филе превзошёл мои ожидания. Неудивительно, что арабские легенды об Анс-эль-Вугуде так романтичны, как и Абу-Симбел и многие другие. Нацарапывание имён — довольно позорное занятие, Томкинс и Хобсон портят прекрасные картины, но хуже всего то, что принц Пюклер-Мускау выгравировал своё имя и орденскую звезду огромными буквами на обнажённой груди этого величественного и жалкого гиганта, который сидит в Абу-Симбеле. Я бы хотел, чтобы кто-нибудь пнул его за такое богохульство.

Я ел много странных блюд с необычными людьми в странных местах, обедал в респектабельной нубийской семье (касторовое масло было вкусным), был на нубийской свадьбе — я видел такой танец. Подружился с человеком, на которого все в его деревне (Калабши) смотрели с уважением, потому что он убил нескольких назойливых сборщиков налогов и вербовщиков. Он был очень благородным и добрым и отнёс меня на такую крутую гору, куда я бы не смог подняться. Прямо под водопадом — кстати, подниматься вверх — это только шум и крики, а спускаться — одно удовольствие — Fantasia khateer, как сказал мой превосходный маленький нубийский пилот. Мои моряки мужественно молились и были ужасно напуганы. Признаюсь, у меня участился пульс, но я не думаю, что это был страх. Что ж, ниже по течению я остановился на религиозном празднике и отправился к священной гробнице с дарвишем, таким необычайно красивым и грациозным — истинным feingemacht благородным бедуином. Он провёл меня сквозь толпу, которая никогда раньше не видела франков и с ужасом расступалась перед нами, безжалостно расталкивая правоверных, чтобы освободить мне дорогу. Он был особенно рад, что я не боюсь арабов; я рассмеялась и спросила, не боится ли он нас. «О нет! Он хотел бы приехать в Англию; там он будет работать, чтобы есть и пить, а потом сидеть и спать в церкви». Мне было очень стыдно говорить моему другу-мусульманину, что у нас «дом Божий» — это не дом для бедных странников. Я пригласил его поужинать со мной, но он соблюдал пост перед Рамаданом (он начинается на следующей неделе) и не мог; но он привёл свою красивую сестру, которая была богато одета, и попросил меня навестить его и поесть его хлеба, сыра и молока. Вот как с тобой обращаются, если ты уходишь с большой дороги и от паразитов, вымогающих подачки. Здесь много «джентльменов» в рубашках и плащах, которые готовы оказывать вам знаки внимания, на которые вы можете ответить вежливым взглядом и приветствием. Если вы предложите им чашку кофе и место на полу, вы доставите им огромное удовольствие, а если вы с аппетитом съедите дуру и финики или хлеб с кислым молоком, то доставите им ещё большее удовольствие.

В Кум Омбо мы встретили Рифаи дарвиша с его корзиной ручных змей. После небольшой беседы он предложил посвятить меня, и мы сели и взялись за руки, как люди, вступающие в брак. Омар сел позади меня и повторил эти слова, когда я «Проснулся», затем Рифаи обвил наши соединенные руки коброй и попросил меня плюнуть на нее, он сделал то же самое, и я был объявлен невредимым и окутанным змеями. Мои моряки застонали, а Омар вздрогнул, когда змеи высунули языки — дарвиш и я улыбнулись друг другу, как римские авгуры. Не нужно говорить, что у этих созданий не было зубов.

Стоит съездить в Нубию, чтобы посмотреть на девушек. До двенадцати-тринадцати лет они аккуратно одеты в ожерелье из бусин и кожаную бахрому шириной 4 дюйма вокруг бёдер, и невозможно представить себе что-то более совершенное, чем их фигуры, или более милое и невинное, чем их внешний вид. Маленькая девочка моего пилота пришла в упомянутом выше платье с подарком из варёной рыбы на голове и несколькими свежими яйцами; ей было четыре года, и она была чудаковатой. Я дал ей капитанское печенье и несколько инжирин, и малышка сидела, поджав под себя ножки, и так вежливо ела, и так долго над ним возилась, и так аккуратно завернула ещё немного белого печенья, чтобы взять домой, в кусочек вуали. Мне хотелось украсть её, она была такой милой. Две красивые молодые нубийские женщины посетили меня в моей лодке. Их волосы были заплетены в маленькие косички, украшенные кусочками жёлтой глины, отполированными, как золотые украшения, у них была мягкая кожа цвета тёмного бронзы, а губы и глаза подходили Исиде и Хатор. Их одежда и украшения были такими же, как на изображениях в гробницах, и мне хотелось спросить их, сколько им тысяч лет. В их доме я сидел на древнеегипетской кушетке с полукруглым подголовником и пил из старинной посуды, а они принесли в подарок финики в корзине, которую можно увидеть в Британском музее. Они одеты в драпировки, как греческие статуи, и так же совершенны, но у них жёсткие, грубые лица, и, хотя они гораздо красивее, им не хватает очарования арабских женщин; а мужчины, за исключением жителей Калабши и тех, кто живёт далеко на севере, не такие джентльмены, как арабы.

Здесь все проклинают французов. Сорок тысяч человек, постоянно работающих на Суэцком канале на грани голодной смерти, не вызывают симпатии у арабов. Все с нетерпением ждут, что будет делать новый паша. Если он прекратит принудительный труд, то, я полагаю, от канала придётся отказаться. Что ж, я должен закончить и отправить письмо Мустафе-аге. Я пробуду здесь дней десять или около того, а затем медленно вернусь в Каир 10 марта, в последний день Рамадана. Я ненадолго задержусь в Каире, а затем сяду на маленькую лодку и спущусь в Александрию, чтобы повидаться с Джанет. Как бы я хотел, чтобы моя дорогая Рейни поиграла с Ахметом в лодке и посмотрела на хорошеньких нубийских мальчиков и девочек. Я столько всего увидел и услышал, что, как и господин де Конти, я бы хотел проснуться, чтобы рассказать об этом. Я очень хочу утомить вас рассказами путешественника. Пожалуйста, напишите мне поскорее.

Омар хотел услышать всё, что «джентльмен» сказал о «велед и бинт» (мальчике и девочке), и был очень рад услышать, что Морис хорошо учится в школе. Он думает, что «Абу эль велад» (отец детей — то есть ты) отправит овцу «фике», которая его учит. Я выучил совершенно новый свод правил приличия — célà a du bon et du mauvais, как и наш. Когда я сказала «мой муж», Омар покраснел и мягко поправил меня; когда мой осёл упал на улице, он с досадой закричал, а когда я упомянула об этом падении Хекекиан-бею, он был крайне возмущён. «Зачем вы так говорите, мадам? Это позор» — по сути, оплошность. С другой стороны, они с большим удовлетворением и радостью говорят обо всём, что связано с рождением детей. Очень милая, скромная и красивая нубийская девушка, желая сделать мне лучший подарок, какой только могла придумать, принесла мне циновку собственного изготовления, которая была её брачным ложем. Это был дружеский и почётный подарок, и я дорожу им. Омар рассказал мне о своём браке, взывая к моему сочувствию из-за разлуки с женой. Я намекнул, что англичане не привыкли к некоторым словам и могут быть шокированы, на что он ответил: «Конечно, я не стану говорить о своём гареме с английским джентльменом, но с доброй леди я могу это сделать».

До свидания, дорогой Алик, нет, это неправильно: я должна сказать «О, мой господин» или «Абу Морис».

7 марта 1863 года: миссис Остин

Миссис Остин.

В нескольких милях ниже Гиргеха,

7 марта 1863 года.

Дорогая Муттер,

Я был так рад узнать из твоего письма (которое Джанет отправила мне в Фивы на пароходе), что моё письмо из Сиута благополучно дошло до тебя. Прежде всего, мне стало намного лучше. В Каире зима была ужасно холодной и сырой, как вчера сказал мне коптский священник в Гирге. Так что я не жалею о расходах на пароход, j’en ai pour mon argent — мне всем стало лучше, и я действительно надеюсь поправиться. Теперь, когда я немного узнал эту страну, которая, по словам Геродота, не похожа ни на одну другую, я понимаю, что мог бы отправиться в Фивы, или в Кен, или в Асуан, почти ни в чём себе не отказывая, но откуда мне было знать об этом? Англичане создали иллюзию ложных потребностей и расточительности, которую, конечно, поддерживают слуги этой страны, одни из корысти, а другие по невежеству. Как только мне удалось по-настоящему убедить Омара, что я не так богат, как паша, и не желаю, чтобы обо мне так думали, он немедленно начал с чистого листа относительно того, что нужно иметь, и сказал: «О, если бы я мог подумать, что английская леди будет есть, жить и поступать хотя бы как арабы, я мог бы нанять для вас дом в Кенехе, и мы могли бы отправиться на чистом пассажирском судне, но я думал, что ни один англичанин этого не вынесет». В Каире, где мы будем, Иншаллаха, 19-го числа, Омар получит билет на самолет. снимаем жилье, берем напрокат несколько матрасов, стол и стул и, как он говорит, «держим деньги в карманах, вместо того чтобы отдавать их отелю». Я надеюсь, что Алику дошло моё письмо из Фив и что он рассказал тебе, что я обедал с «безгрешными эфиопами». «Я видел все храмы в Нубии, насколько мог добраться, и девять гробниц в Фивах. Некоторые из них удивительно красивы — Абу-Симбел, Калабши, Ком-Омбо — маленький храм в Эль-Кабе, прекрасный — три гробницы в Фивах и, прежде всего, Абидос; Эдфу и Дендера — самые совершенные, Эдфу — почти совершенный, но гораздо менее красивый. Но самый прекрасный объект, который я когда-либо видел, — это остров Филе. Это вызывает почти сверхъестественное ощущение, как лучшие пейзажи Клода, но совсем не похоже на них — совершенно другое. Арабы говорят, что Анс эль-Вогуд, прекраснейший из людей, построил его для своей прекраснейшей возлюбленной, и там они жили в совершенной красоте и счастье, совсем одни. Если бы погода не была такой холодной, когда я был там, я бы жил в храме, в зале, украшенном скульптурами, изображающими таинство погребения и воскрешения Осириса. Омар прибрал там и хотел перенести мои вещи на несколько дней, но было слишком холодно, чтобы спать в комнате без двери. В этом году ветры были необычайно холодными и дули постоянно. У нас было очень мало по-настоящему тёплой погоды, и большую часть времени мы мерзли. На берегу, вдали от реки, было бы гораздо лучше для больных.

Мустафа Ага, консульский агент в Фивах, предложил мне свой дом, расположенный среди гробниц, с прекрасным видом, если я когда-нибудь захочу его посетить. Он был очень добр и гостеприимен по отношению ко всем англичанам, которые там были. Я зашёл в его гарем, и мне очень понравились манеры его жены. Было приятно видеть, что она полностью подчиняет себе своего красивого старого мужа. У них были прекрасные дети, и однажды его мальчик, лет тринадцати или около того, катался верхом и играл в джереде, когда Абдаллах-паша приказал жителям окрестностей сделать это для генерала Паркера. Я никогда не видел такого прекрасного представления. Мы со старым генералом были очень взволнованы, и он попробовал это сделать, к большому удовольствию шейха эль-Беледа. Некоторые молодые англичане вели себя довольно высокомерно, но отказались садиться на лошадей и попробовать бросить мяч. Шейх, молодой Хассан, а затем старый Мустафа кружили вокруг, как прекрасные ястребы, и ловили брошенные в них пальмовые ветви, когда они проносились мимо. Это было великолепно, и лошади были хороши, хотя сёдла и уздечки были из лохмотьев и кусков верёвки, а люди — просто оборванцами. Чуть ниже Фив я остановился и пошёл вглубь страны в Кус, чтобы посмотреть на благородную старую мечеть, которая разрушалась. Там никогда не было англичан, и на базаре нас окружила толпа. Мгновенно пятеро или шестеро высоких парней с длинными палками взяли на себя роль нашей охраны и отгоняли людей, которые остальные были совершенно вежливы и просто любопытствовали, глядя на такой странный «гарем», а когда мы выехали из города, растворились так же тихо, как и появились, не сказав ни слова. Я дал около десяти пенсов на покупку масла, так как сейчас Рамадан и мечеть должна быть освещена, и старый служитель мечети любезно пообещал мне, что в Судный день я получу по заслугам, так как я был одним из тех назореев, о которых пророк Мухаммед сказал, что они не горды и желают добра мусульманам. Паша конфисковал все земли, принадлежавшие мечети, и выделил 300 пиастров — не 2 фунта в месяц — на все расходы; конечно, благородное старое здание с красивой резьбой и арабесками должно было разрушиться. Рядом с ним была мечеть поменьше, где, по его словам, в древности жили незамужние сорок девушек и читали Коран — по сути, мусульманские монахини. Я собираюсь спросить у алима, к которому у меня есть письмо от Мустафы, об этой аномалии.

Где-то над Беллианехом Омар попросил разрешения остановить лодку, так как к нам обратился великий шейх, и если бы мы ослушались, то неизбежно случилось бы что-то ужасное. Поэтому мы остановились, и Омар сказал: «Пойдёмте и посмотрим на шейха, мэм». Я отошла и вскоре увидела около тридцати человек, включая всех моих людей, сидящих на земле вокруг святого Симеона Столпника — без колонны. Отвратительный старик, похожий на Полифема, совершенно голый, с кожей носорога, потрескавшейся от непогоды, сидел там день и ночь, лето и зиму, неподвижно в течение двадцати лет. Он никогда не молится, никогда не умывается, не соблюдает Рамадан, но всё же он святой. Конечно, я ожидал, что такой человек от души меня проклянет, но он был рад моему визиту, попросил меня сесть, приказал своему слуге принести мне сахарный тростник, спросил, как меня зовут, и пытался повторить моё имя снова и снова, был очень разговорчив, полон шуток и комплиментов и не обращал внимания ни на кого другого. Омар и моя команда улыбались и кивали, и все они от всего сердца меня поздравляли. Такое внимание доказывает, что я хорош (ведь шейх знает все мысли людей), и за этим наверняка последует удача. Наконец Омар предложил прочитать «Фатиху», к чему присоединились все, кроме шейха, которому, казалось, было скучно от этого перерыва, и он попросил нас не уходить так скоро, если только я не спешу. Подошла группа бедуинов на верблюдах с подарками для святого человека, но он не обратил на них внимания и продолжал расспрашивать Омара обо мне и отвечать на мои вопросы. Что меня поразило, так это полное отсутствие в старике какого-либо ханжества, он был вполне мирским и весёлым. Полагаю, он знал, что его положение надёжно, и считал, что его грязь и нагота доказывают его святость. Затем Омар снова прочитал «Фатиху», и мы встали и дали слугам несколько фоддов — святой не обращает внимания на эту часть церемонии, — но он попросил меня прислать ему на ужин риса в два раза больше, чем помещается в моей ладони, — это была такая честь, что по всему залу прокатился одобрительный ропот. Я спросил Омара, как человек может быть святым, если он пренебрегает всеми обязанностями мусульманина, и обнаружил, что он искренне верит в то, что Шейх Селием может быть в двух местах одновременно: пока он сидит на берегу, он находится в Мекке, выполняет все священные обряды и одет во всё зелёное. — Многие люди видели его там, мэм, это правда.

Из Беллианеха мы ехали на вьючных ослах без уздечек в Абидос, шесть миль по самым красивым полям, которые я когда-либо видел. Отсутствие сорняков и болезней — это чудесно, а зелень Египта, где она есть, заставила бы английскую зелень показаться чёрной. Прекрасный скот, овцы и верблюды ели вкусный клевер, а их хозяева жили там в тростниковых хижинах, пока росли посевы. Такая прекрасная картина, полная сладости и изобилия. Мы поели хлеба и фиников в храме Осириса, а по дороге домой женщина предложила нам буйволиное молоко, которое мы пили тёплым из огромного глиняного кувшина, в котором его доили. В Гиргехе я не застал своего бывшего друга Мишреги, но его слуги рассказали о моём приезде его друзьям, и вскоре в лодке собралось около семи или восьми больших чёрных тюрбанов. Милый маленький мальчик-копт пришёл со своим отцом и попросил «китааб» (книгу), чтобы писать в ней, поэтому я сделал ему книгу из бумаги и обложки моей старой записной книжки и дал ему карандаш. Я также решил показать ему картинки в книге, что было такой чудесной новинкой, что он захотел пойти со мной в мой город «Белед Инглиз», где было больше таких книг.

Сиут,

9 марта.

Я нашла здесь письма от Алика, в которых он сообщает мне о смерти дорогого лорда Лэнсдауна. Конечно, я знаю, что его время пришло, но мысль о том, что я больше никогда не увижу его лица, что вся его доброта и любовь ушли из моей жизни, — это тяжёлый удар. Ни один друг не мог бы оставить после себя такую пустоту, как этот старый и верный друг, хотя смерть молодых могла бы быть более трагичной; но, кажется, с ним в могилу ушло так много всего. Многие действительно будут оплакивать этого доброго, мудрого, стойкого человека — Antiqua fides. В наши дни никто не будет столь благороден, столь неосознанно и простодушен. Я купила два коптских тюрбана, чтобы сшить из них чёрное платье. Я подумала, что хотела бы надеть его ради него — здесь, где о «комплиментах» не может быть и речи.

Я также нашёл письмо от Джанет, которая была очень больна; состояние было настолько тяжёлым, что я телеграфировал ей, чтобы узнать, как она себя чувствует, и сразу же отправлюсь в Александрию, если ей не станет лучше. Если ей станет лучше, я останусь верен своему плану и по пути в Каир увижу Бени-Хасан и пирамиды. Я нашёл своего доброго друга-копта Вассефа ещё добрее, чем обычно. Он отправился телеграфировать в Александрию вместо меня и проявил столько сочувствия и настоящей доброты, что я был очень тронут.

Я был огорчён, узнав, что ты снова заболела, дорогая мама. Самое лучшее, что я чувствую себя намного лучше и думаю, что могу без страха вернуться домой; у меня всё ещё раздражающий кашель, но он стал реже и не так сильно беспокоит. Я могу пройти четыре или пять миль, и у меня хороший аппетит. И всё это несмотря на очень холодную погоду в лодке, где ничего не закрывается на расстоянии двух пальцев. Я очень хочу снова быть со своими родными.

Пожалуйста, отправьте это Алику, которому я снова напишу из Каира.

10 марта 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

10 марта 1863 года.

‘If in the street I led thee, dearest,

Though the veil hid thy face divine,

They who beheld thy graceful motion

Would stagger as though drunk with wine.

Nay, e’en the holy Sheykh, while praying

For guidance in the narrow way,

Must needs leave off, and on the traces

Of thine enchanting footsteps stray.

O ye who go down in the boats to Dumyat,

Cross, I beseech ye, the stream to Budallah;

Seek my beloved, and beg that she will not

Forget me, I pray and implore her by Allah.

‘Fair as two moons is the face of my sweetheart,

And as to her neck and her bosom — Mashallah.

And unless to my love I am soon reunited

Death is my portion — I swear it by Allah.’

«Если бы я вела тебя по улице, дорогая,

хоть вуаль и скрывала бы твоё божественное лицо,

те, кто видел бы твои грациозные движения,

пошатнулись бы, словно пьяные.

Нет, даже святой шейх, молясь

о наставлении на узком пути,

должен был прерваться и пойти по следам

твоих чарующих шагов.

О вы, плывущие на лодках в Думият,

прошу вас, переплывите реку в Будаллу;

найдите мою возлюбленную и попросите, чтобы она не

забыла меня, я молю и заклинаю её Аллахом.

«Прекрасна, как две луны, моя возлюбленная,

А что касается её шеи и груди — Машаллах.

И если я вскоре не воссоединюсь со своей любовью,

Смерть станет моей долей — клянусь Аллахом».

Так поёт Али Аслими, самый развратный из моей команды, гашишист[3], но певец и хороший парень. Перевод несвободный, хотя чувства те же. Я просто перевёл буквально дословно то, что Омар сказал рифмами. Все песни в похожем стиле, кроме одной забавной, в которой ругают «шейха эль-Беледа, пусть его кусают блохи». Ужасное проклятие! как я узнал к своему несчастью, потому что после посещения коптских монахов в Гирге я вернулся домой на лодке, битком набитой мириадами. Салли сказала, что чувствовала себя Рамсесом Великим, настолько чудовищной была резня среди активных врагов.

Я написал первую страницу, как только добрался до Сиута, и остановился, получив плохие новости о Джанет; но теперь всё снова в порядке, и я должен встретиться с ней в Каире, а она предлагает поездку в Суэц и Дамьетту. Сегодня вечером у меня превосходное освещение, устроенное Омаром в честь свадьбы принца Уэльского, и поэтому я пишу при свете горящих свечей, мой фонарь стоит на мачте, а матросы поют хвалебную песнь и бьют в барабаны изо всех сил.

Вы, должно быть, видели моё письмо к матери и слышали, насколько мне лучше благодаря чудесному воздуху Нубии и высокогорным районам. Мы уже возвращаемся в туманную погоду. Я обедал и провёл день с Вассефом и его гаремом, таким дружелюбным и милым семейством. Я был очарован их отношением друг к другу, к рабам и семье. Рабы (все мусульмане) говорили Омару, какой у них прекрасный хозяин. Он собирался устроить танцевальную феерию, но, поскольку у меня не было хороших новостей, от этой затеи отказались. Бедняга Вассеф с грустью ел варёные бобы, в то время как мы с его женой отлично поужинали, так как она постилась из-за приближающихся родов. Коптский пост — это не шутки: в течение пятидесяти пяти дней нельзя есть ни масло, ни молоко, ни яйца, ни рыбу. Они заставили Салли поужинать с нами, а Омара пригласили подождать и переводить. Младший брат Вассефа прислуживал ему, как в Библии, а его слуга, приятный молодой человек, помогал. Чёрные рабы приносили блюда, и еда была превосходной. Между госпожой и Омаром было много шуток о Рамадане, который он нарушил, и о посте в Насре, а также о допустимом количестве жён. Молодой клерк дал понять, что ему нравится эта часть ислама. Я пообещал провести у них в доме десять или двенадцать дней, если когда-нибудь снова поеду вверх по Нилу. Я также пообещал прислать Вассефу все подробности о расходах и т. д. на обучение его сына в Англии, а также присматривать за ним и привозить его к нам на каникулы. Я не могу описать, насколько добры и заботливы были эти люди по отношению ко мне. Здесь чувствуешь такое удивительное сочувствие и искреннюю доброту. Любопытным примером склонности британского ума к предрассудкам является то, что каждый англичанин, которого я встречал, презирал восточных христиан, и довольно забавно, что такие грешники, как Кинглейк и я, были единственными, кто чувствовал связь «общей веры» (см. «Эотен»). Один очень набожный шотландский джентльмен поинтересовался, как я мог подумать о том, чтобы войти в дом копта, добавив, что они были мытарями (сборщиками налогов) этой страны, что отчасти верно. Я почувствовал склонность упомянуть, что в компании получше, чем он или я, обедали мытари и даже грешники.

Копты, очевидно, являются древними египтянами. Слегка орлиный нос и длинные глаза — такие же, как на профилях из гробниц и храмов, а также на самых ранних византийских изображениях; в остальном лицо красивое, но в целом желтоватое и склонное к одутловатости, а фигуре не хватает грации арабов. Ни один копт не обладает чистокровным, благородным видом самого простого мужчины или женщины с хорошей арабской кровью. У них длинные пальцы на ногах, как у египетских статуй, а арабская ступня классически совершенна, и вы могли бы просунуть руку под подъём. Красота абабде, чернокожих, обнажённых и лохматых, просто поразительна. Я никогда не видел таких изящных конечностей и черт лица, таких глаз и зубов.

Каир,

19 марта.

После отъезда из Сиута я простудился. Хуже всего то, что, поднявшись вверх по Нилу, приходится спускаться обратно и сталкиваться с ужасными туманами и холодными ночами, сменяющимися знойными днями. Поэтому я не стал пытаться добраться до Сахары и пирамид, а приехал в Каир на день раньше назначенного срока. Здесь, в городе, намного теплее и суше, и мой кашель уже прошёл. Я нашла все ваши письма в нескольких томах и была так взволнована, читая их, что прошлой ночью не могла ни минуты уснуть, так что простите за скучность, но я подумала, что вам будет приятно узнать, что я в безопасности в банке Бриггса и сегодня вечером жду Джанет и Росса.

9 апреля 1863 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Каир,

9 апреля 1863 года.

Дорогая Муттер,

Я пишу тебе, потому что знаю, что Джанет обязательно напишет Алику. У меня был очень сильный приступ бронхита. После того, как Джанет и Росс уехали в Александрию, мне стало хуже, и Омар очень разумно послал за Хекекиан-беем, который сразу же приехал с Де Лео-беем, главным хирургом войск паши, а также врачом гарема. Он был очень добр и поначалу приходил два-три раза в день. Он не возьмёт никакой платы, под предлогом что он офицер паши; я должен отправить ему подарок из Англии. Что касается Хекекяна-бея, то он настоящий добрый самаритянин, и эти восточные люди делают добро с таким удовольствием, что кажется, будто они оказывают услугу, когда обслуживают кого-то. Хекекян приходит каждый день со своим красивым старым лицом и новостями, сплетнями о султане и его делах. Я всегда буду представлять себе доброго самаритянина в тюрбане, с белой бородой и очень длинными глазами. Сегодня я уже во второй раз встаю с постели и жду тёплого дня, чтобы выйти на улицу. Вчера вечером Салли видела иллюминацию; она говорит, что турецкий базар был великолепен. Султан и вся его свита не едят здесь хлеб, вся их еда приходит из Константинополя. Завтра отправляется Махмал — подумайте, как я буду скучать по этому зрелищу! C’est désagréable.

У меня есть чернокожая рабыня — настоящая. Я посмотрела на её маленькие ушки и подумала, что в них не проколоты дырки для колец. Ей показалось, что я хочу, чтобы в них прокололи дырки (она сидела на полу рядом со мной), и через минуту она встала и показала мне ухо с большой булавкой, воткнутой в него: «Так хорошо, леди?» Этой девочке восемь лет. От шока я чуть не упала в обморок. Что за крайняя степень ужаса довела этот маленький разум до такого состояния? Она очень добрая и нежная и уже неплохо шьёт. Когда она только приехала, она сказала мне, что думала, будто я её съем; теперь она боится только одного — что я её брошу. Она поёт дикую радостную песню, обращаясь к портрету Мориса и к маленькой Ситт. Её прислали из Хартума в подарок мистеру Тайеру, у которого совсем нет служанок. Он позвал меня посмотреть на неё, и когда я увидел, как его кухарка и конюх грубо таскают за собой это перепуганное существо, я сказал, что возьму её на время. Салли учит её, и она очень хороша; но теперь она вложила в меня всю свою маленькую чёрную душу. Де Лео не может сказать, что мне следует делать, потому что он мало что знает, кроме Египта, и считает, что Англия похожа на Норвегию, как мне кажется. Только не отправляйте меня в ужасную горную долину; я до сих пор слышу, как капает, капает, капает вода в Э-Бонн в моих дурных снах, когда мне холодно и тяжело во сне. Я скоро напишу снова, пожалуйста, отправьте это Алику.

13 апреля 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Каир,

13 апреля 1863 года.

Дорогой Алик,

Вы, должно быть, слышали от моей матери о том, что мне не повезло и я снова заболела. Дело в том, что весна в Египте очень суровая, и я спустилась по реке на целый месяц раньше срока. Люди говорят такую чушь о жаре. Сегодня первый тёплый день за всё время; до сих пор я дрожала от холода, и Салли тоже. Я был там дважды и видел, как священный Махмал останавливается на первой остановке за пределами города. Это глубоко трогательное зрелище — все эти люди, готовые терпеть такие трудности. Они останавливаются среди гробниц халифов, в таком месте. Глаза Омара были полны слёз, а голос дрожал от волнения, когда он рассказывал об этом и показывал Махмал и шейха аль-Джемеля, который ведёт священного верблюда, обнажённого по пояс, с распущенными волосами. Мусульманское благочестие так не похоже на то, что думают европейцы, оно так полно нежных чувств, так сентиментально, как мы и представить себе не можем, и оно удивительно сильное. Когда я болела, я слышала, как Омар молился за дверью: «О Боже, пусть ей станет лучше. О Боже мой, пусть она поспит», — так же естественно, как мы говорим: «Надеюсь, она хорошо проведёт ночь».

Приезд султана — своего рода загадка. Никто не знает, чего он хочет. Паша приказал всем женщинам из низших сословий оставаться дома, пока он здесь. Арабские женщины прямолинейны и могут высказать свои обиды великому султану.

15 апреля. Я продолжаю медленно поправляться и через несколько дней поеду в Александрию. Омар отправился в Булак, чтобы узнать стоимость проезда на лодке, так как я не люблю ездить по железной дороге, а у меня много тяжёлого багажа, кухонной утвари и т. д., за перевозку которых железная дорога берёт огромные деньги. Чёрная рабыня, отправленная в подарок американскому генеральному консулу, очень счастлива и весь день поёт причудливые, нежные кордофанские песенки. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я привезу её домой. Она так ужасно плачет, когда Омар говорит ей, что она не моя рабыня, потому что боится, что я её брошу, и настаивает на том, чтобы быть моей рабыней. Она хочет стать подарком для Рейни, маленькой Ситт, и так искренне смеётся при мысли о ней. Она очень тихая и нежная, бедная маленькая дикарка, и крайняя покорность этой бедной маленькой души меня очень расстраивает; у неё нет собственной воли. Теперь она разговорилась и рассказывает обо всех своих бедах и о том, как batal (плохо) было всем в Хартуме; а потом она трётся своим маленьким чёрным носиком о мою руку, весело смеётся и говорит, что здесь quyis keteer (очень хорошо), и от восторга обнимает себя. Я думаю, Рейни она очень понравится.

Я собираюсь навестить семью старого французского художника-мусульманина. У него жена-арабка и взрослые дочери, и он очень приятный старик с запасом арабских легенд; я собираюсь убедить его записать их и позволить мне перевести на английский. Султан сегодня уезжает. Даже воду для питья привозили из Константинополя; я слышал это от Гекекиан-бея, у которого раньше был евнух, а теперь Кизляр Агаси при самом султане. Хекекиан имел честь поцеловать руку своего старого раба. Если кто-то попытается убедить вас в том, что цивилизация в Египте существует, посмейтесь над этим. Реальная жизнь и реальные люди в точности такие, как описано в самой правдивой из книг — «Тысяче и одной ночи»; тирания та же, люди не изменились — и они очень милые. Если бы я только мог говорить на этом языке, я мог бы влиться в арабское общество через двух-трёх разных людей и увидеть больше, чем многие европейцы, прожившие здесь всю свою жизнь. Арабы остро реагируют на малейшие предрассудки в свой адрес, но когда они чувствуют себя в полной безопасности, им нравится развлекаться с иностранцами.

Омар придумал великолепный план: если бы я была здорова и сильна, он посадил бы меня в тактерраван и отвёз бы в Мекку в образе своей матери, которая должна была быть турчанкой. Для европейца это, конечно, было бы невозможно, но предприимчивая женщина могла бы легко провернуть это с помощью сообщника-мусульманина. Подумать только, увидеть паломничество! Через несколько дней я поеду в Александрию, и если мне снова станет плохо, я должна буду вернуться в Европу или отправиться в Бейрут. Я не могу найти лодку дешевле 12 фунтов; вот как арабы понимают конкуренцию; владелец лодок сказал, что их так мало, что времена плохие из-за железной дороги и т. д., и что он должен брать вдвое больше, чем раньше. Напрасно Омар возражал, что это не лучший способ найти работу. «Малешь!» (Не важно!), и поэтому я должен ехать по железной дороге. Разве это не по-восточному? Вверх по реке, где нет железной дороги, я мог бы взять лодку вдвое дешевле. Всё, что вы когда-либо говорили мне о большинстве испанцев в Испании, в полной мере применимо и здесь, и я на каждом шагу вспоминаю об Ирландии; те же причины вызывают те же последствия.

Сегодня дует хамсин, и очень жарко, совсем не так, как на мысе Доброй Надежды; здесь душно и пасмурно, солнца нет. В целом климат гораздо менее благоприятный, чем я ожидал, очень, очень уступает мысу Доброй Надежды. Тем не менее, я от всего сердца согласен с арабской поговоркой: «Тот, кто пил воду из Нила, всегда будет стремиться выпить её снова». И когда грациозная женщина в синей рубашке и вуали снимает с плеча огромную флягу и подносит её к вашим губам с искренней улыбкой и приветствием, вкус становится вдвойне сладким. Альхамдулиллах! Салли говорит, что по сравнению со сладким элем после воды из Нила любая другая вода — как плохое дешёвое пиво. Когда Хамсин заканчивается, Омар настаивает на том, чтобы я сходил посмотреть на дерево и колодец, где Ситтина Мариам отдыхала с Сейидной Иссой[4] на руках во время полёта в Египет. Его почитают как христиане, так и мусульмане, и это отличное место для застолий и праздников на открытом воздухе, которые так любят арабы. Пожалуйста, напишите и скажите, что вы хотите, чтобы я сделал. Если бы я не мог видеться с вами и детьми, я бы остался здесь и снял дом в Аббасии в пустыне, но я не смог бы этого вынести. И я не смогу долго вести такую кочевую жизнь. Я должен вернуться домой и умереть в мире и покое, если мне не станет лучше. В следующий раз напишу в Александрию.

18 апреля 1863 года: мистер Том Тейлор

Мистеру Тому Тейлору.

Каир,

18 апреля 1863 года.

Мой дорогой Том,

Ваше письмо и письмо Лоры доставили мне большое удовольствие в этой далёкой стране. Я не мог ответить раньше, так как был очень болен. Но самаритяне пришли с маслом и вином и утешили меня. Было странно и тоскливо слышать, как мой друг Хекекян-бей, учёный старый армянин, и Де Лео-бей, мой врач, говорили по-турецки у моей постели, пока мой верный Омар плакал и молился «Ях, Роббина»! «Ях, Саатир»! (О Господи! О Спаситель!) «Не дай ей умереть».

Алик совершенно прав в том, что я влюблён в арабские обычаи, и я умудрился увидеть и узнать о семейной жизни больше, чем многие европейцы, прожившие здесь много лет. Когда арабы чувствуют, что кто-то по-настоящему заботится о них, они от всего сердца отвечают тем же. Если бы я только мог говорить на их языке, я бы увидел всё. Каир — это «Тысяча и одна ночь»; кое-где есть немного франкского лоска, но правительство, народ — всё осталось неизменным с тех пор, как была написана эта правдивая книга. Никакими словами не описать отъезд святого Махмуда и паломников в Мекку. Я полдня слонялся по шатрам бедуинов, восхищаясь этим славным, свободным народом. Видеть, как бедуин и его жена идут по улицам Каира, — это великолепно. Она кладёт руку ему на плечо и, едва удостоив взглядом египтянку в парандже, которая несёт тяжёлое бремя и идёт позади своего господина и хозяина.

Я не по своей воле стал рабовладельцем. Американский генеральный консул передал мне чернокожую девочку лет восьми или девяти, и, судя по её рассказам, бедный маленький чернокожий мальчик, который является рабом и помощником повара, умолял Омара попросить меня купить его и взять с собой. Трогательно видеть, как эти два бедных маленьких чернокожих создания рассказывают о своих бедах и обмениваются мнениями. Вчера я зашёл к своей прачке, чтобы оставить там свои кухонные принадлежности и лодочную мебель. Увидев, как я подъезжаю на ослике, за которым следует повозка с домашним скарбом, около восьми или десяти арабских женщин столпились вокруг, радуясь тому, что я буду жить в их квартале, и предлагая мне свои услуги. Конечно, все бросились наверх, и моя старая прачка потратила много денег на трубки и кофе. Я думаю, как и вы, что у меня, должно быть, «чёрная капля», и арабы это видят, потому что мне всегда говорят, что я похожа на них, и хвалят мою прежнюю красоту. «Когда-то ты была прекрасной Харим». Ничто не поражает меня так, как то, что Геродот постоянно напоминает о себе. Христианство и ислам в этой стране тесно связаны с древними культами, и священные животные служили мусульманским святым. В Мине кто-то правит крокодилами; выше я видел нору змеи Эскулапа в Гебель-Шейх-Хереди и кормил птиц — как и Геродот, — которые раньше разрывали канаты на лодках, отказывавшихся их кормить, а теперь служат Шейху Наоуну и по-прежнему десятками приходят на борт за хлебом, в котором ни один капитан не осмелится им отказать. Кошек Бубастиса до сих пор кормят во дворе Кади в Каире за государственный счёт, и они ведут себя очень прилично, когда «слуга кошек» подаёт им обед. Среди богов Амон-Ра, бог солнца и убийца змей, называет себя Мар-Гиргис (Святой Георгий), и ему поклоняются христиане и мусульмане в одних и тех же церквях, а Осирис по-прежнему буйно празднует свои праздники в Танта в Дельте под именем Сейд-эль-Бедави. Феллахи приносят жертвы Нилу и обходят древние статуи, чтобы родить детей. Церемонии при рождении и погребении не мусульманские, а древнеегипетские.

Копты гораздо более замкнутые, сдержанные и отсталые, чем арабы, и европейцы так сильно их отвергли, что они вдвойне стесняются нас. Европейцы возмущаются, когда их называют «назрани», как благородный еврейский джентльмен может отшатнуться от слова «еврей». Но я смело сказал: «Ана назрани. Альхамдулиллах!» (Я назрани. Хвала Господу), и обнаружил, что это очень понравилось как мусульманам, так и коптам. Здесь можно увидеть любопытные вещи, связанные с религией: мусульмане молятся у гробницы Мар Гиргиса (Святого Георгия) и у мест упокоения Ситтины Мариам и Сейидны Иссы, а также происходят совершенно новые чудеса, столь же противоречивые.

Если у вас есть власть над какими-либо художниками, отправьте их сюда рисовать. Никакими словами не описать ни живописную красоту Каира, ни великолепные формы людей в Верхнем Египте и, прежде всего, в Нубии. Я был в восторге от того, насколько прекрасен человек (и женщина) на самом деле. Моя служанка-ослица в Фивах, одетая как греческая статуя, — Вард-эс-Шам (Роза Сирии) — была отрадой для глаз; и здесь тоже какая грация и миловидность, и как приятно пить нильскую воду из амфоры, которую подносит к твоим губам такая же грациозная и добрая женщина. «Пусть это принесёт тебе пользу», — говорит она, улыбаясь всеми своими прекрасными зубами и глазами. «Альхамдулиллах», — отвечаешь ты, и за это стоит благодарить Бога. Дни красоты Каира сочтены. Мечети приходят в упадок, изысканные решётчатые окна гниют и заменяются европейскими стёклами и жалюзи. Только люди и правительство остаются неизменными. Прочтите все эти красивые абзацы о цивилизации, а потом скажите: «Чушь!»

Если вы знаете кого-нибудь, кто собирается сюда и ищет хорошего слугу и переводчика, порекомендуйте моего дорогого Омара Абу эль-Халаве из Александрии. Он был моим другом и компаньоном, а также моим поваром и слугой в течение шести месяцев, и мы очень грустим из-за приближающейся разлуки. Я проведу день в его доме с его молодой женой в Александрии и поем его хлеба. Он, к сожалению, хочет поехать со мной в Европу и увидеть моих детей. Салли, я думаю, почти так же сильно любит арабов, как и я, и пользуется большой популярностью. Моя бедная оборванная команда постоянно звала «Ях Сара» в поисках помощи, когда у них болели пальцы или случались другие неприятности; и я постоянно лечил их. Салли постоянно хотела, чтобы ты увидел всё это и сделал наброски. Какую историю я тебе рассказал!

12 мая 1863 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Александрия,

12 мая 1863 года.

Дорогая Муттер,

Я пробыл здесь две недели, но климат так сильно на меня действует, что я по совету врача Суэцкого канала немедленно возвращаюсь в Каир. Здесь я не могу избавиться от кашля. Мистер Тайер любезно одолжил мне свой милый маленький холостяцкий домик, и я снова беру Омара с собой на работу. Здесь очень жарко, но морской бриз обдаёт меня холодом; сильным людям он нравится, но даже у Джанет от него кружится голова. Я думаю, она в полном порядке и, кажется, очень счастлива. Она работает корреспондентом Times и делает это очень хорошо.

Я ужасно разочарован тем, что не чувствую себя так хорошо, как надеялся, пока был в Верхнем Египте. Я не могу выразить, как сильно я скучаю по дому и своим детям, и как сильно я переживаю из-за того, что всё это причиняет беспокойство тебе и Алику, и как сильно я хочу быть с вами.

Нужно приехать на Восток, чтобы понять абсолютное равенство. Поскольку здесь нет образования и нет причин, по которым мальчик-ослик, бегущий за мной, не может стать великим человеком, и поскольку все мусульмане ipso facto равны, деньги и положение считаются случайными факторами, а моё умение жить высоко ценилось, потому что я садился с феллахами и относился ко всем так, как они относятся друг к другу. В Александрии всё изменилось. Европейские идеи и обычаи полностью вытеснили арабские, а те, кто остался, не стали лучше от этого контакта. Только бедуины сохранили свою надменную небрежность. Я обнаружил, что базар Мограби полон их, когда пошёл покупать белый плащ, и меня позабавило, как одна великолепная бронзовая фигура, лежавшая на витрине, подвинула ногу, чтобы я мог сесть. Они заинтересовались моей покупкой и помогли мне заключить сделку, а также обернуть плащ вокруг меня по-бедуински, и они тоже похвалили меня за «лицо араба», что означает «бедуин». Я хотела купить маленькое арабское платье для Рейни, но не смогла найти его, потому что в её возрасте в пустыне не носят таких платьев.

Однажды я обедал с Омаром, или, скорее, я ел у него дома, потому что он не стал бы есть со мной. Его невестка приготовила восхитительный ужин, и все были в восторге. Это был интересный семейный круг. Очень почтенный старший брат, кондитер, чья старшая жена была чернокожей женщиной, по-настоящему выдающейся личностью, которая прекрасно говорит по-итальянски, дала мне много информации и задавала такие умные вопросы. Она управляла домом, но у неё не было детей, поэтому он женился на красивой, кроткой арабке, у которой было шестеро детей, и все они жили в полной гармонии. Жена Омара — высокая, красивая девушка его возраста, с очень хорошими манерами. С тех пор как она вышла замуж, она лишь однажды выходила за пределы маленького дворика, который составлял дом. Теперь я начинаю понимать, что происходит с женщинами. В некоторых отношениях здесь много рыцарства, и в респектабельных низших и средних классах результат не так уж плох. Я подозреваю, что среди богатых есть очень счастливые люди. Но я их не знаю, как и ничего не знаю о турецких обычаях. Я снова пойду к чернокожей женщине и послушаю её, её рассказ был очень интересным.

12 мая 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Александрия,

12 мая 1863 года.

Дорогой Алик,

Я получил твоё письмо всего час назад, а почта отправляется в четыре. Я прилагаю к этому письму то, что написал своей матери, так что мне не нужно повторять о своих планах. Продолжай писать здесь, письмо придёт быстрее и безопаснее. Моё здоровье в целом намного лучше, чем раньше, особенно до этого последнего тяжёлого приступа, и я всё ещё надеюсь, хотя это серьёзное испытание моего терпения — не сдаться и не вернуться домой навсегда. Было бы чудесно, если бы вы приехали в Каир. У меня есть кастрюли и сковородки и всё необходимое для дома, но нет ковра и нескольких матрасов, если бы вы могли остановиться у меня по-арабски.

Как бы вы наслаждались старой Маср-эль-Кахирой, заглядывали в решётчатые окна, глазели, как гашим (зелёный) на базаре, сходили с ума от мечетей, смеялись над тучными турками и величественными шейхами на их белых ослах, пили шербет на улицах, лихо разъезжали на ослах, заглядывали под чёрные вуали в прекрасные глаза и чувствовали себя опьянёными! Теперь я довольно хорошо знаю этот славный старый город. Омар в восторге от мысли, что Сиди эль Кебир (Великий Мастер) может приехать, а ещё больше он обрадуется, если тот привезёт «маленького мастера». Он планирует встретить вас на пароходе и привезти ко мне, чтобы я мог первым делом поцеловать вам руку. Машалла! Как бы мы обрадовались!

21 мая 1863 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Маср эль-Кахира, Каир,

Мая 21 мая 1863 года.

Дорогая Муттер,

Я приехал сюда в субботу вечером. Сегодня среда, и мне уже намного лучше. Я нанял отличного осла и его хозяина, очаровательного юношу по имени Хассан, за пятнадцать пиастров (чуть меньше двух шиллингов) в день. Они живут у меня во дворе, и Хассан чистит лестницу и выполняет поручения в жаркие дни, а я выезжаю очень рано, в шесть или семь утра, и снова в пять. Воздух сейчас восхитительный. Несколько часов было очень жарко, но не душно, и ветерок не охлаждал, как в Александрии. Я живу весь день и всю ночь с открытыми окнами, и обилие свежего тёплого воздуха — лучшее из лекарств. Я не могу придумать ничего лучше, чем оставаться здесь, пока жара не станет невыносимой. Я оставила маленькую Зейнаб в Александрии с горничной Джанет Эллен, которая очень её любит, и попросила оставить её «для компании», а также помочь с переездом в новый дом. Она цеплялась за меня и заставила пообещать, что я вернусь к ней, но была довольна тем, что осталась с Эллен, к которой, конечно, испытывает привязанность. Было приятно видеть её такой счастливой и то, как она радовалась, когда Эллен или Салли укладывали её спать с поцелуем. Ее турецкий хозяин, которого она называет бывшим баталбатал (плохо), звали её Салаам-эс-Сиди (Мир её господину); но она сказала, что в своей деревне её звали Зейнаб, и мы так её зовём. Она стала толще и, если можно так выразиться, чернее. Махбрука (Удача), старшая жена Хегаба, кондитера, очень заинтересовалась ею, так как её судьба была такой же. Её купил итальянец, который жил с ней до своей смерти, после чего она вышла замуж за Хегаба. Она благочестивая мусульманка и попросила за меня заступничества Сейидны Мохаммада, когда я сказал ей, что не собираюсь насильно крестить Зейнаб, как это сделали с ней.

Недостаток моего жилья здесь — это шум. Мы живём недалеко от железной дороги, и здесь не бывает тихо, кроме нескольких жарких часов, когда не слышно ничего, кроме прохладного звона медного кубка Сакки, когда он продаёт воду на улице, или, может быть, эрксоос (лакричную воду), или кароб, или шербет из изюма. Эрксоос довольно горький, но очень вкусный. Я пью его много, потому что пить нужно; кувшин воды быстро заканчивается. Кувшин — это пористая ёмкость с широким горлышком, и вода из Нила, которую пьют из неё без помощи стакана, очень вкусная. Омар каждое утро ходит на рынок с ослом — я тоже ходил и очень веселился — и готовит, а вечером ходит со мной, если я его зову. Я сказал ему, что очень его рекомендую и надеюсь, что он найдёт хорошую работу; но он заявляет, что не пойдёт ни к кому другому, пока я не приеду в Египет, какой бы ни была разница в оплате. «Хлеб, который я ем с тобой, сладок» — довольно забавная неосознанная антитеза Данте. Я посоветовал его брату Хаджи Али открыть в Фивах отель для инвалидов, и он уже начал присматривать там дом; один уже есть. Следующей зимой пароходы будут ходить дважды в неделю — в Асуан! В далёкую Сиену Ювенала, где он умер в изгнании. Моя старая прачка передала мне через Омара горячую просьбу пообедать с ней как-нибудь, поскольку я сделал Каир приятным для жизни своим присутствием. Если только ты будешь есть их еду, они будут в восторге; это им нравится гораздо больше, чем подарок. Так что однажды я почту своим присутствием её дом. Добрая старая Ханна, она развелась со мной из-за того, что я слишком толстый и старый, и её заменил молодой турок, чья семья кормится за счёт Хаджи Али и ведёт себя снисходительно. Если бы я мог себе это позволить, я бы сделал набросок моей любимой старой мечети, которая приходит в упадок, а посреди неё растут три пальмы. Да, у меня была бы целая книга, потому что всё это прекрасно, но, увы, всё уходит. Старый коптский квартал заброшен, а отвратительные, обветшалые французские дома, вроде того, в котором я живу, приходят в упадок; а в такую погоду как хорошо было бы оказаться в арабском дворе с его мастабой и фонтаном!

На улице сейчас ссора; как они кричат и жестикулируют, и каждый что-то говорит; мальчик опрокинул поднос торговца пирожными, «Наал Абу’к!» (Будь проклят твой отец), он требует шесть пиастров в качестве компенсации, и каждый высказывает своё мнение за или против. Мы все выглядываем из окна; моя соседка напротив, красивая армянка, высовывается, и её бриллиантовые украшения и серьги сверкают, когда она смеётся, как ребёнок. Христианский красильщик тоже очень активен в споре, который, как и все арабские споры, ни к чему не приводит; он растворяется в изящных театральных жестах и долгих разговорах. Любопытно! На улице они такие шумные, но стоит им оказаться в кофейне или где-нибудь ещё, и они становятся самыми тихими людьми на свете. Заговаривает только один человек, остальные слушают и никогда не перебивают; двадцать человек не шумят так, как трое европейцев.

Хекекян-бей — мой ближайший сосед, и он заходит ко мне, и мы обсуждаем правительство. Его сердце болит от бескорыстной печали из-за страданий народа. «Разве они не заслуживают того, чтобы ими достойно управляли, чтобы им было позволено немного счастья и процветания? Они такие послушные, такие довольные; разве они не хороший народ?» — вот его слова, когда он рассказывал о каком-то новом злодеянии. Конечно, половина этих действий совершается под предлогом улучшения и цивилизования, а европейцы аплодируют и говорят: «О, но ничего нельзя было сделать без принудительного труда», и бедных феллахов сгоняют в банды, как заключённых, а их семьи голодают, и (кто бы мог подумать) население продолжает сокращаться. Неудивительно, что они кричат: «Пусть английская королева придёт и заберёт нас». Понимаете, я смотрю на вещи не совсем так, как Росс, но у меня другая точка зрения, и моё сердце на стороне арабов. Меня меньше всего волнует открытие торговли с Суданом и всеми новыми железными дорогами, и я бы хотел, чтобы люди и имущество были в безопасности, чего здесь нет (за исключением европейцев, конечно). Исмаил-паша добился от султана разрешения взять 90 000 федданов невозделанных земель в свою частную собственность, и это было очень хорошо, но покойный вице-король Саид восемь лет назад пожаловал некоторые невозделанные земли многим туркам, своим служащим, в надежде основать земельную аристократию и побудить их вкладывать капитал в сельское хозяйство. Они так и сделали, и теперь Исмаил-паша забирает их улучшенную землю и отдаёт им феддан за феддан своей новой земли, на возделывание которой уйдёт пять лет. Он заставляет их подписать добровольный договор об обмене, иначе они отправятся в Фазоглу, в жаркую Сибирь, откуда никто не возвращается. Султан также оставил крупную сумму денег для религиозных учреждений и благотворительных организаций — мусульманских, иудейских и христианских. Никто из них не получил фодду. Это правда, что султан и его свита разграбили пашу и здешних людей; но, судя по всему, что я слышал, султан действительно хочет творить добро. Здесь нужны руки, чтобы возделывать землю, и плата очень высока; еда, конечно, дорожает, а принудительный труд причиняет больше страданий, чем раньше, и население будет сокращаться ещё быстрее. Мне кажется, что в таком положении дел бесполезно говорить о том, что общественные работы должны выполняться любой ценой. Возможно, благосостояние увеличится, если при этом люди не будут истреблены. Затем каждый новый паша строит огромный новый дворец, в то время как дворцы его предшественников приходят в упадок. Сыновья Мехмета Али даже вырубили деревья в его прекрасном ботаническом саду и посадили там бобы; так что денег постоянно тратится больше, чем если бы их бросали в Нил, потому что тогда феллахам не пришлось бы тратить своё время, столь необходимое для сельского хозяйства, на строительство отвратительных так называемых дворцов, похожих на бараки. Меня поражает, когда англичане говорят о том, что «палка — единственный способ управлять арабами», как будто кто-то может сомневаться в том, что это самый простой способ управлять любым народом, если его можно использовать безнаказанно.

Воскресенье. — Сегодня утром я ходил в большую недостроенную новую коптскую церковь. Омар поднялся со мной на женскую галерею и незаметно вернулся, когда увидел, что я на месте, но коптские женщины начали разговаривать с ним и задавать вопросы обо мне, пока я смотрел вниз на странную сцену внизу. Я думаю, они до сих пор празднуют древние мистерии. Звон тарелок, песнопения, гудение, не похожее ни на что из того, что я когда-либо слышал, странные жёлтые конусы, покрытые ещё более странными устройствами, — это было wunderlich. В конце концов все разошлись, а я спустился вниз и снял обувь, чтобы посмотреть на церковь. Пока я это делал, открылась боковая дверь, и вошла процессия. Священник, одетый в обычную для всех коптов чёрную мантию и тюрбан, с подсвечником в форме трезубца, другой священник с тарелками, множество маленьких мальчиков и два молодых священнослужителя в жёлтых атласных накидках (странно контрастирующих со знакомыми тюрбанами, которые носят простые люди), — все они несли маленьких детей и огромные восковые свечи, по одной свече и ребёнку. Они трижды обошли вокруг, яростно стуча тарелками и напевая джигу. Милые маленькие мальчики шли прямо перед священником с таким серьёзным и важным видом. Затем они все остановились перед алтарём, и священник развязал что-то вроде широкой ленты, которая была на каждом из младенцев, всё время читая что-то на коптском, и, наконец, окропил их лбы и руки водой. Это церемония, которая проводится после крещения, я не знаю, через сколько дней, но священник завязывает, а затем развязывает ленты. Что это символизирует? Я тебя люблю. Затем старик дал Омару и мне по маленькому круглому хлебцу с узором, похожим на каббалистический, который, несомненно, был испечён для Исиды. С одной стороны прохода стояло много женщин в плотных покрывалах, и среди них были матери младенцев, которые получили их от мужчин в жёлтых накидках в конце церемонии. Один из этих молодых людей был очень красив, и если бы он стоял, глядя вниз и улыбаясь ребёнку, которого держал на руках, а свет фонарика подчёркивал черты его лица, то получился бы прекрасный портрет. Его выражение было нежнее, чем у святого Винсента де Поля, потому что его улыбка говорила о том, что он мог бы играть с ребёнком, а не только молиться за него. Когда мусульманин впадает в состояние религиозного экстаза, он и не думает корчить рожи, и это просто потрясающе. Христианин же просто сохраняет своё обычное выражение лица. Мусульманин выглядит серьёзным и часто воинственным, когда стоит на молитве. В этой стране можно увидеть, насколько более красивым является совершенно естественное выражение лица, чем любое мистическое выражение лучших художников, и это так освежает, что никто не пытается выглядеть благочестивым. Я не думаю, что у коптов есть такой пыл, но сцена, которая произошла сегодня утром, была тем более трогательной, что никто не «вел себя подобающим образом». Маленький служка заглянул в чашу для причастия и с самым невинным видом выпил оставшиеся в ней капли, и никто его не упрекнул, а совсем маленькие дети бегали по святилищу — они имеют право входить туда до семи лет, — и только они и священники. Это прекрасный комментарий к словам «Пострадайте, дети малые» и т. д.

Я всё больше и больше раздражаюсь из-за того, что не могу задавать вопросы сама, потому что мне не нравится спрашивать через мусульманина, а коптские христиане почти не говорят на иностранных языках. Омар и Хассан сегодня в пять утра были у гробницы Ситтины Зейнаб, одной из дочерей Пророка, чтобы «повидаться с ней» (воскресенье — день её поминовения) и прочитать «Фатиху» у её гробницы. В следующую пятницу начинается великий Байрам, и каждый мусульманин съедает немного мяса за счёт своего более богатого соседа. В этот день паломники поднимаются на священную гору близ Мекки, чтобы послушать проповедь, завершающую хадж. Вчера я заходил к милой миссис Уилкинсон, армянке греческой веры, которая отправилась молиться в монастырь Мар-Гиргис (Святого Георгия), чтобы избавиться от болей в руках, вызванных ревматизмом. Очевидно, что Мар-Гиргис — это просто Амон-Ра, бог Солнца и великий убийца змей, которого до сих пор почитают в Египте все секты, а Сейд-эль-Бедави, несомненно, является одной из форм Осириса. На его праздниках, которые проводятся дважды в год в Танта, до сих пор изображается символ Создателя всего сущего. Здесь всё так же — женщины оплакивают умерших, как на старых скульптурах, все обряды языческие и шокировали бы индийского мусульманина так же, как его нежелание есть с христианином шокирует араба. Эта страна — палимпсест, на котором Библия написана поверх Геродота, а Коран — поверх Библии. В городах больше всего заметен Коран, в сельской местности — Геродот. Мне кажется, что это наиболее заметно и любопытно у коптов, чьи церкви по форме напоминают древние храмы, но они гораздо менее доступны, чем арабы, и я меньше знаю об их обычаях.

Теперь я написал такое длинное письмо, что даже не знаю, стоит ли его отправлять и позабавят ли вас мои банальности о жизни на Востоке. В следующую пятницу я зарежу овцу, и Омар приготовит потрясающее блюдо для бедных феллахов, которые лежат на железнодорожной станции в ожидании, когда их куда-нибудь отправят на работу. Это будет мой байрам, и Омар надеется, что я извлеку из этого процесса большую пользу.

25 мая 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Каир,

Мая 25 мая 1863 года.

Дорогой Алик,

Я наплела матери такую историю, что она послужит на пользу нам обоим. Вам, возможно, будет интересно узнать, какое впечатление производит Каир. Я еду верхом на своём отважном ослике, которого ведёт за собой верный Хассан, а сопровождает Омар, и постоянно говорю: «О, если бы наш хозяин был здесь, как бы он обрадовался» — муж — неподходящее слово.

Вчера я ходил к гробницам. Представьте, что Омар стал свидетелем разрушения примерно шестидесяти восьми самых изысканных зданий — гробниц и мечетей арабских халифов, которые Саид-паша использовал для развлечения, обстреливая их в качестве тренировки для своей артиллерии. Омар тогда служил в корпусе верблюжьей артиллерии, который теперь расформирован. Таким образом, паша добавил к варварству пикантность святотатства.

Улица и соседи могли бы вас развлечь. Напротив живёт красильщик-христианин, который, должно быть, седьмой брат этого замечательного цирюльника. Такая же наглость, болтливость и любовь вмешиваться в чужие дела. Я бы с удовольствием его поколотил, хотя он и так постоянно смешит. Мой восхитительный слуга Омар Абу-эль-Халлаве (отец сладостей) — его семья занимается выпечкой — является прототипом всех милых молодых премьер-министров из историй. В глубине души я считаю, что он — Бедр-эд-Дин Хассан, тем более что он умеет готовить тарталетки с кремом, и в них нет перца. Тарталетки с кремом не очень хороши, но баранина, фаршированная фисташками, воплощает все мечты о совершенстве. Арабы, живущие по соседству, и левантийцы, живущие напротив, ведут себя довольно тихо, но как они съедают все огурцы, которые покупают у человека, который каждое утро кричит, что это «фрукты, собранные милыми девушками в саду по утренней росе».

Чем больше я вижу трущобы Каира, тем больше влюбляюсь в него. По сравнению с ним самые старые европейские города кажутся тихими и спокойными, а люди — такими приятными. Если вы улыбаетесь чему-то, что вас забавляет, в ответ вы получаете самые добрые, самые искренние улыбки; они проявляют гостеприимство всем своим видом, а если кто-то произносит несколько слов, «Машалла! на каком арабском говорит этот англичанин». Арабы достаточно умны, чтобы понять, что чужеземца что-то забавляет, и присоединиться к его веселью, а также в свою очередь посмеяться над ним. Они удивительно непредвзяты. Когда Омар объясняет мне их взгляды на различные вопросы, он добавляет: «Арабский народ так считает — не знаю, правильно ли это». То, как арабские торговцы пользовались электрическим телеграфом, и стремление феллахов к паровым плугам просто поразительны. Они чрезвычайно умные и милые дети, их легко развеселить, легко вывести из себя, но это длится пять минут и не несёт в себе злого умысла, а половина лжи и обмана, в которых их обвиняют, происходит из-за непонимания и незнания. Когда я впервые взял Омара, он весил «десять фунтов, двадцать фунтов» и не был мне по карману. Но как только я сказал ему, что «мой хозяин — это бей, который получает 100 фунтов в месяц и не даёт взяток», он стал осторожен, как будто сам был хозяином. Они видят, что мы приезжаем сюда и делаем то, что делают только их величайшие паши, — сами нанимаем лодку, и, конечно, думают, что наше богатство безгранично. Они лгут в основном от страха. Они не осмеливаются высказывать своё мнение европейцу и лгут, чтобы выпутаться из передряг, в которые их часто ставит слепое подчинение. Что касается платы, которую берут лавочники, то это обычай, а торг — это церемония, которой вы должны подчиниться. Покупатель или работодатель предлагает цену и устанавливает заработную плату — в противоположность Европе, — и если вы спрашиваете цену, они называют какую-нибудь невероятную сумму.

Я надеюсь вернуться домой в следующем месяце, как только здесь станет слишком жарко, а в Англии, вероятно, будет достаточно тепло. Я так хочу снова увидеть детей.

19 октября 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Александрия,

19 октября 1863 года.

У нас было ужасное путешествие, хорошая погода, но такой раздолбай корабль. Я могу описать ужасы среднего перехода — голод, удушье, грязь и такую сволочь на борту, как наверху, так и внизу. Единственным джентльменом был бедный мавр, направлявшийся в Мекку (который разместил свою жену и семью в запасном котле на палубе). Я видел, как он утром умывал своих детей! «Que c'est degoutant!» — воскликнули французские зрители. Если араб моется, он противный боров — неудивительно! Один очаровательный мужчина, сидевший рядом со мной на палубе, когда солнце оказалось у нас за спиной, прорычал сквозь стиснутые зубы: «Voilà un tas d'intrigants в тени, пока солнце жарит меня, меня самого» — хорошее резюме французской политики, как мне кажется. Что ж, когда я прибыл в полдень пятницы, меня утешило то, что я увидел Джанет в лодке, такой же свежей, яркой и весёлой, какой она всегда была. Жара, очевидно, совсем не навредила ей. Омар был очень рад. Ему предложили место посыльного с почтой в Суэц и обратно, 60 фунтов в год; а ещё его брат хотел, чтобы он работал на леди Герберт из Леа, которая наняла Хаджи Али, и Али обещал высокую плату, но Омар сказал, что не может оставить меня. «Я думаю, что Бог дал её мне, чтобы я заботился о ней, как же я оставлю её, если она нездорова и не очень богата?» Я не смогу разговаривать со своим Богом, если буду делать такие плохие вещи». Сегодня я иду к нему домой, чтобы увидеть ребёнка и Хаджи Ханну, которая только что приехала из Каира. Омар уехал, чтобы попытаться найти дахабие, чтобы подняться вверх по реке, так как я слышала, что путешествие наполовину по железной дороге, наполовину на пароходе ужасно неудобно и утомительно, а вид разлившегося Нила, говорят, великолепен, он покрывает всю землю и восемь миль железной дороги. Омар целует тебе руку и очарован ножом, но гораздо важнее, чтобы моя семья знала его имя и была довольна моим слугой.

Я не могу жить в доме Тайера, потому что прогресс цивилизации привёл к тому, что на первом этаже поселились француженки и валашки, которые учат невежественных арабов пить, играть в карты и предаваться другим порокам. Поэтому сегодня я посоветуюсь с Хаджи Ханной; может быть, она знает о пустом доме и сделает для меня диванные подушки. Зейнаб сильно повзрослела, стала очень активной и умной, но немного более шумной и дерзкой, чем раньше, из-за того, что служанки здесь хотят обратить её в христианство, выводят её без покрывала и позволяют ей находиться среди мужчин. Однако она, как и прежде, ласкова и рада возможности пойти со мной. Я вернула ей покрывало, а Салли прикусила язык и отругала свою сестру Эллен за неподобающее поведение, к удивлению последней. У Джанет есть милый мальчик-нубиец. О боже! каким элегантным человеком показался Омар после французского «джентльмена», и каким благородным было отеческое, но почтительное благословение старого Хамиса (привратника Джанет)! Как приятно жить в стране, где живут по-настоящему воспитанные люди, и сталкиваться с добротой после дикой грубости Франции.

Вторник, 20 октября.

Омар нанял лодку за 13 фунтов, что не намного дороже, чем стоила бы поездка по железной дороге, учитывая, что половину пути нужно было бы плыть на пароходе, а часть — на ослах или пешком. Бедняжка Хаджи Ханна совсем выбилась из сил во время спуска; я возьму её с собой на лодке. Два с половиной часа сидеть на берегу в полдень и две мили идти пешком с собственным багажом — это тяжело для толстой старухи. Из-за падежа скота и высокого уровня Нила всё подорожало почти вдвое. Такого наводнения, как в этом году, ещё не было. Возмущается ли голубой бог вторжением Спика в его личное пространство? Это будет великолепное зрелище, но ущерб, нанесённый урожаю и даже прошлогодним запасам зерна и бобов, ужасен. Парусник плывёт среди пальм и над затопленными хлопковыми полями. Исмаил-паша был очень активен, но, увы! «Его глаз нездоров», и за время его короткого правления произошло столько же бедствий, сколько за всё время правления фараона. Эпидемия чумы крупного рогатого скота ужасна и сейчас начинается в Каире и Верхнем Египте. Росс оценивает потери в двенадцать миллионов фунтов стерлингов. У газелей в пустыне тоже чума, но не у лошадей, ослов и коз.

26 октября 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Александрия,

26 октября 1863 года.

Дорогой Алик,

На днях я побывал в двух гаремах с маленьким мальчиком Мустафы-аги и остался очень доволен. Очень приятная турчанка постелила мне роскошное ложе и надела на меня свои лучшие платья и была очень любезна. В другом гареме меня радушно приняла великолепная арабка с манерами знатной дамы, одетая в белое и с ненакрашенным лицом. Её дом сводил с ума: старинные эмалированные плитки, покрывающие панели стен, разделённые резными деревянными панелями, резные ширмы и галереи, всё очень старое и довольно обветшалое, но великолепное, и хозяйка, достойная этого дома. Смелоглазая рабыня с ребёнком на руках выставила себя напоказ, и ей приказали принести кофе с такой холодной, но вежливой властностью. Одна из наших знатных дам не смогла бы и вполовину так унизить соперницу, она делает это слишком грубо. Спокойное презрение бледной черноволосой арапки было выше понимания англичан. Потом было забавно открыть решётку и заставить меня выглянуть на площадь, чтобы посмотреть, что скажут соседи при виде моего лица и европейской шляпы. Она спрашивала о моих детях и много раз благословляла их, при этом очень нежно взяв меня за руку, боясь, что я подумаю, будто она завидует, и испугаюсь её взгляда — у неё его не было.

Вторник. — Почта отправляется завтра, а я так сильно простудилась, что должна оставаться в постели и не могу много писать. Я уезжаю в четверг и зайду в дом Бриггса. Пожалуйста, напишите мне в Каир. Мы с Салли обе плохо себя чувствуем и хотим подняться вверх по реке. Я больше не могу писать.

31 октября 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Кафр Зеят,

31 октября 1863 года.

Дорогой Алик,

Мы покинули Александрию в четверг около полудня и поплыли по каналу Махмудие при попутном ветре. Моя маленькая лодка летит, как птица, а мои люди — отличные ребята, смелые и осторожные моряки. Всего их семеро, но они хорошо работают, а в случае необходимости Омар оставляет кастрюли и сковородки и мужественно управляется с верёвкой или шестом. Мы плыли всю ночь и вчера в четыре часа прошли шлюзы в Атле и увидели, как старый Нил несётся, как поток. Река великолепна, «высотой в семь человеческих ростов», как говорит мой Рейс, выше обычного уровня; она опустилась на пять или шесть футов и оставила после себя печальную картину разрушений по обеим сторонам. Однако, как говорят, что Нил забирает, то он возвращает с тройным интересом. Женщины работают, восстанавливая свои глинобитные хижины, а мужчины чинят дамбы. Один француз рассказал мне, что он был на борту парохода паши под командованием месье де Лессепса, и они проплывали мимо затопленной деревни, где около двухсот человек стояли на крышах своих домов и кричали о помощи. Вы бы поверили, что они проплыли мимо и оставили их тонуть? Только очевидец мог бы заставить меня поверить в такое злодейство.

Весь сегодняшний день мы плыли в такую чудесную погоду — небо было прекраснее, чем когда-либо. На изгибе реки нам пришлось приложить немало усилий, чтобы обогнуть его, и мы зацепились за большую деревянную лодку. Моя команда так разволновалась, что мне пришлось обратиться ко всем с властной просьбой благословить Пророка. Затем лодка чуть не затянула людей в реку, и они тянули, толкали и барахтались по пояс в грязи и воде, а Омар размахивал шестом и кричал: «Ислам эль-Ислам!» Это придало беднягам сил, и мы быстро развернулись и снова поймали ветер. Теперь мы остановились на ночь и завтра пройдём железнодорожный мост. Железная дорога отсюда до Тантаха — восемь миль — вся под водой, а во многих местах и выше.

14 ноября 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Каир,

14 ноября 1863 года.

Наконец-то я в своей старой квартире в доме Тайера, после утомительных переговоров с вице-консулом, который завладел домом и выдумал историю о женщинах на первом этаже. Я провёл неделю в сыром доме Бриггса и был слишком болен, чтобы писать. В то утро, когда я прибыл в Каир, у меня началось кровотечение, которое продолжалось два дня; однако с тех пор мне стало лучше. Я был очень глуп, что провёл две недели в Александрии.

Проход под железнодорожным мостом в Тантахе (который открывают только раз в два дня) был очень захватывающим и красивым. Столько лодок, которые толкались и мчались мимо, — по меньшей мере две или три сотни. Старый Зедан, рулевой, проскользнул под носом у больших лодок с моей маленькой «Кангией» и прошёл в ворота, пока они были открыты, и мы с лёгкостью наблюдали за суматохой и неразберихой позади нас и возглавили весь флот на несколько миль. Потом мы застряли, и Зедан вышел из себя, но через час мы отчалили и снова обогнали всех. А потом мы увидели картину опустошения: целые деревни ушли под воду и растаяли, превратившись в грязь, а люди со своими животными разбили лагерь на песчаных отмелях или дамбах, выстроившись в длинные ряды из рваных самодельных палаток, пока мы проплывали мимо того места, где они жили. Хлопок гнил во всех направлениях, а сухие стебли трещали под носом лодки. Когда мы остановились, чтобы купить молока, бедная женщина воскликнула: «Молоко! Откуда? Вы хотите, чтобы я достала его из своей груди?» Однако она взяла нашу кастрюлю и пошла за молоком к другой семье. Никто не отказывается, если у них есть хоть капля, потому что все считают, что мурейн — это наказание за грубость по отношению к незнакомцам, но никто не может сказать, кто именно её совершил. Они не назначают цену и не берут больше, чем раньше. Но здесь всё подорожало вдвое.

Ни один подарок не доставлял мне такого удовольствия, как браслет мадам де Лео. Де Лео был переполнен благодарностью за то, что я вспомнила о такой мелочи, как его визиты ко мне по три раза в день! Он считает, что я выгляжу лучше, и советует мне оставаться здесь, пока я не почувствую себя лучше. Подчиненный мистера Тайера занимался левантийскими махинациями, продавая египетскому правительству права на собственность американского протеже, и я стала свидетельницей любопытной стороны восточной жизни. Омар, когда нашёл его в моём доме, пошёл и выгнал его. Я был болен и лежал в постели, ничего не зная, пока всё не было сделано, а когда я спросил Омара, как он это сделал, он сказал мне, чтобы я был с ним вежлив, если увижу его, потому что мне не нужно знать, кто он такой; это его (Омара) дело. В то же время слуга мистера Тайера отправил ему телеграмму, настолько дерзкую, что она была равносильна пинку под зад. Такова расплата за то, что ты здесь мошенник. Слуги знают тебя и дают тебе это почувствовать. Я был совершенно «ошеломлён» тем, что Омар, который так почтительно относится ко мне и к Россам и который, как мне казалось, трепетал перед каждым европейцем, позволил себе такой тон в разговоре с человеком, занимающим положение «джентльмена». Это ещё одно доказательство того, что чувство реального равенства между людьми лежит в основе такого большого неравенства в положении. Гекекян-бей видел, как турецкие паши получали пинки от собственных слуг, которые знали об их проступках. Наконец, в четверг мы получили ключи от дома, и Омар пришёл с двумя лопатами и вычистил левантийскую грязь, вымыл и отскрёб всё; а в пятницу днём (вчера) мы вошли внутрь. Зейнаб очень хорошо себя ведёт с тех пор, как она у нас, и скоро она станет настоящей «переводчицей», потому что быстро учит арабский у Омара и английский у нас. В доме Джанет она слышала только своего рода «лингва-франка» из греческого, итальянского, нубийского и английского. Она спросила меня: «Как piccolo bint?» (Как маленькая девочка?) прекрасный образец александрийского диалекта. Росс здесь, и сегодня вечером он поужинает со мной, прежде чем отправиться на скоростном поезде, который ему предоставляет Исмаил-паша.

В четверг вечером я поехал в Аббасию и встретил всех школьников, возвращавшихся домой на пятницу. Какое прекрасное зрелище! Маленькие турки на великолепных лошадях с бархатными попонами и двумя-тремя сайями, бегущими впереди, и арабские мальчики, которых везли — кого гордые отцы на красивых ослах, кого верные слуги пешком, кого бедные матери верхом на потрёпанных ослах, везя своих любимцев перед собой, кого по двое-трое на одном осле, а кого толпы пешком. Столько милых лиц — все в белой европейской одежде и красных бурках.

Прошлой ночью у нас напротив была свадьба. Симпатичный мальчик, ростом примерно с Мориса, или даже меньше, с другом такого же роста, одетым, как и он, в алую мантию и тюрбан, в окружении мужчин, несущих свечи и поющих песни, в сопровождении развевающихся знамён. Он шёл, как Агаг, очень медленно и неуклюже, и выглядел очень застенчивым и красивым. Мой бедный Хассан (ослик-поводырь) болен — боюсь, очень болен. Его отец привёл для меня осла и всё время закрывал глаза рукавом и тяжело вздыхал. «Йах Хассан мескин! йах Хассан ибн!» (О бедный Хассан! о Хассан, сын мой!); а потом, смирившись, добавил: «Аллах керим» (Бог милостив). Я пойду к нему сегодня утром и приведу к нему врача «принудительно», как говорит Омар, если ему совсем плохо. В терпеливом, беспомощном страдании этих людей есть что-то душераздирающее.

Воскресенье. — Абу Хассан сказал, что его сын чувствует себя намного лучше, и я не стал его навещать, потому что у меня было много дел, а Омар готовил «Фестин де Бальтазар», потому что Росс должен был обедать со мной. Погода прекрасная — почти такая же, как в Борнмуте летом, — но много больных, и я боюсь, что их станет ещё больше из-за того, что люди хоронят мёртвый скот на своих участках в черте города. Похоронить одного за городом стоит 100 гершей. Труд тоже стал дефицитом, как и еда, а улицы не убирают и воду трудно достать. Мой сакка приходит очень нерегулярно и оказывает нам большую услугу, снабжая нас водой. Всё это, должно быть, сильно сказывается на бедняках. У жены Хекекиана на ферме было семьдесят голов скота — остался один жалкий бычок, а из семи, которые поливали дом в Каире, тоже остался один, и он, вероятно, умрёт. Интересно, что за жалкий Моисей стоит за всем этим. Хаджи Али только что был здесь и предлагает мне свои палатки, если я захочу поехать в Фивы и не жить в лодке, чтобы не зависеть от того, получу ли я там дом. Он помолвлен с леди Герберт из Ли, так что в этом году не поедет в Сирию, и у него есть свободные палатки. Мне кажется, я бы чувствовала себя очень комфортно среди гробниц царей или в долине Ассасиф в хороших палатках. Среди холмов Фив никогда не бывает холодно — напротив. На солнечной стороне долины в январе нестерпимо жарко, а в тени — божественно. Как бы я хотела, чтобы ты тоже приехал, как бы тебе это понравилось! Мне бы хотелось сменить жизнь на корабле на жизнь в Бедави, с моими собственными овцами, курами и лошадью у палатки, а также с небольшим отрядом оборванных слуг; к тому же, я думаю, это будет значительно дешевле.

21 ноября 1863 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Каир,

21 ноября 1863 года.

Дорогая Муттер,

Я останусь здесь, пока не станет холоднее, а потом поплыву вверх по Нилу на пароходе или лодке. Старый отец моего мальчика-ослика, Хасана, дал мне прекрасную иллюстрацию того, как арабы относятся к женщинам сегодня. Я спросил, не собирается ли сюда Абд аль-Кадир, о котором я слышал; он не знал и спросил меня, не Ахуль-эн-Бенат ли я, брат девушек. Я прозаично ответил, что не знаю, есть ли у него сёстры. «Арабы, о госпожа, называют этого человека «братом девушек», которому Бог дал чистое сердце, чтобы он любил всех женщин как своих сестёр, а также силу и мужество, чтобы сражаться за их защиту». Омар предложил «настоящего джентльмена» в качестве эквивалента титула Абу Хасана. Наши европейские галиматьи о «улыбках красавиц» и т. д. По-моему, это выглядит очень подло по сравнению с «Ахул-эн-Бенат». Более того, они переносят это в обычную жизнь. Омар рассказывал мне о каких-то мелких семейных неурядицах, показывая, что он не из тех, кто идёт на поводу у жены. Его жена хотела получить все его деньги. Я спросила, сколько у неё было собственных, так как знала, что у неё есть имущество. «О, мэм! Я не могу об этом говорить, мне будет стыдно, если я спрошу, сколько у неё денег». Один человек женился в Александрии и в первую неделю приносил домой провизию на каждый день; после этого он не ходил за ней два дня и вернулся домой с лимоном в руке. Он попросил поужинать, и жена поставила табурет, поднос, таз для умывания и салфетку, а на поднос положила лимон, разрезанный на четвертинки. — Ну, а ужин? — Ужин! ты хочешь ужинать? Откуда? Какой же ты мужчина, если хочешь женщин, но не держишь их у себя? Я иду к кади, чтобы развестись с тобой, — и она ушла. Мужчина должен обеспечивать свою гарем всем необходимым, и если у неё есть деньги или она их зарабатывает, то тратит их на одежду; если она шьёт ему тюбетейку или носовой платок, он должен заплатить ей за работу. Не всё так радужноTout n’est pas roses для этих восточных тиранов, не говоря уже о безудержной свободе слова, которой пользуются женщины и дети. Зейнаб изводит Омара, и я не могу убедить его приструнить её. «Как я могу что-то сказать этому ребёнку?» Конечно, дети невыносимы, и, я думаю, женщины немногим лучше.

Мой бедный сосед вчера потерял своего маленького сына и, как обычно, вышел на улицу, чтобы попросить о сочувствии. Он стоял под моим окном, прислонившись головой к стене, и рыдал и плакал до тех пор, пока его слёзы буквально не намочили пыль. Он был слишком расстроен, чтобы сорвать с себя тюрбан или оплакивать сына по обычаю, но он сжимал руки и кричал: «Йах велед, йах велед, йах велед» (О, мой мальчик, мой мальчик). Продавец бобов напротив закрыл свою лавку, красильщик не обратил на это внимания и закурил трубку. Некоторые люди прошли мимо, но многие остановились и окружили беднягу, ничего не говоря, но выражая сочувствие. Двое хорошо одетых коптов на красивых ослах спешились и ждали, пока он не пойдёт домой, и около двадцати человек уважительно сопровождали его. Как странно, что мы выходим на улицу и просим прохожих разделить нашу скорбь! На днях я был в доме Хекекяна-бея, когда он получил посылку от своего бывшего раба, ныне главного евнуха султана. В нём была очень красивая фотография евнуха, чьё лицо, хоть и было смуглым, было очень умным и очаровательным, а также иллюстрированные английские книги и несколько печатных нот, сочинённых самим султаном Абд аль-Азизом. О темперамент! О нравы! Одна из них была вальсом. Самый уродливый и грязный из уличных псов взял меня под свою опеку — как тот ирландец, который написал лорду Лэнсдауну, что выбрал его своим покровителем, — и он охраняет дом и ходит за мной по улице. Я кормлю его объедками, а Салли стоила мне новой жестяной кружки, позволив собаке пить из старой, из которой она черпала воду из кувшинов, забыв, что Омар и Зейнаб не могут пить после бедного животного.

Понедельник. — Вчера я отправился в каирский порт Булак, чтобы поговорить с Хасанейном Эффенди о лодках. Он уехал вверх по Нилу, и я сидел с его женой — очень милой турчанкой, которая в совершенстве говорит по-английски, — и слушал всякие любопытные вещи. Я услышал всю историю о несчастливом браке Лейлы, сестры моей хозяйки, и много каирских сплетен. Как и все восточные дамы, которых я видел, она жалуется на несварение желудка и говорит, что знает, что ей нужно больше гулять, но обычай противоречит нашему приличию.

Мистер Тайер вернётся в Египет 15 декабря, так что я отправлюсь в путь примерно в это время, поскольку он, возможно, захочет, чтобы его дом оставался здесь. Сейчас немного прохладно ранним утром, но это прекрасная английская летняя погода.

Вторник. — С тех пор, как я здесь, мой кашель почти прошёл, и я чувствую себя лучше, потому что снова ем хорошую еду. Омару удаётся раздобыть хорошую баранину, и я обнаружил, что некоторые виды нильской рыбы превосходны. Абиад, длиной шесть или восемь футов и очень жирный, очень вкусен, и мне сказали, что есть ещё вкуснее; угри тоже нежные и вкусные. Морис мог бы поймать абиада, но как бы он его вытащил? Хуже всего то, что всё стоит в два раза дороже, чем в прошлом году, потому что, конечно, говядину вообще нельзя есть, а из-за того, что тягловые быки погибли, рабочая сила тоже стоит дорого. Высокий уровень Нила был небольшим несчастьем по сравнению с муреной. Конечно, об этом есть легенда. Некий шейх эль-Белед (бургомистр) из какого-то места, не упомянутого в легенде, потерял свой скот и, будучи богатым, бросил вызов Богу, сказав, что ему всё равно, и купил ещё столько же; они тоже умерли, а он продолжал упорствовать и бросать вызов, и покупал, пока не разорился, и теперь он погружается в землю, хотя его друзья копают и копают без остановки днём и ночью. Любопытно, насколько арабские легенды похожи на немецкие. Все истории о том, как люди бездумно тратят хлеб, почти идентичны. Если кусочек грязный, Омар осторожно отдаёт его собаке; если чистый, он хранит его в ящике для панировочных сухарей для котлет; ни один кусочек не должен упасть на пол. В других вещах они достаточно беспечны, но das liebe Brod священно — см. «Немецкие сказки» братьев Гримм. Меня постоянно поражают сходства с немецкими обычаями. Свадьба феллахов очень похожа на немецкую Bauern hochzeitBauern hochzeit с выстрелами из ружей и выставкой домашнего скарба, только на верблюде, а не на повозке. Я пытался найти учителя арабского, но очень трудно найти того, кто знает какой-нибудь европейский язык, а консульский переводчик берёт по четыре доллара за урок. Я должен подождать, пока доберусь до Фив, где, как мне кажется, меня может научить некий молодой Саид. Тем временем я начинаю понимать гораздо больше и немного говорить. Пожалуйста, направляйте письма на мой адрес в «Бриггс и Ко» в Каире; если меня не будет, письма будут идти вверх по реке.

1 декабря 1863 года: миссис Росс

Миссис Росс.

Каир,

1 декабря 1863 года.

Дорогая Джанет,

Я бы очень хотел поехать с Тайером, если его время и сезон будут соответствовать моему, но я не могу ждать бесконечно, а тем более спускаться по реке до конца апреля. Но, скорее всего, паша даст ему лодку. Здесь становится холодно, и сегодня у меня болит горло. Вчера я ходил навестить Хасана, ему намного лучше, но он очень слаб и бледен. Это такая милая семья — старый отец, мать и сестра, все воспитанные и приятные, как и сам Хасан. Он почти взвизгнул, услышав о твоем падении, и очень хочет увидеть тебя, когда ты приедешь сюда. Зейнеб, после того как вела себя очень хорошо в течение трех недель, стала тихо угрюмой и проявляет большую религиозную нетерпимость. Похоже, мужчины-бербери вбили ей в голову, что мы низшие существа, и она притворяется, что не может есть, потому что считает все вокруг свинячьим. То, что Омар ест эту еду, ее не убеждает. Поскольку она, очевидно, не любит нас, я предложу её госпоже Хекекян-бей, и если она не приживется в доме, где живут чернокожие рабы-мусульмане, они должны будут отдать её в турецкий дом. Она очень умна, и мне жаль, но я не могу выносить её угрюмое лицо, когда я проявляю к ней всю возможную доброту. Я думаю, она презирает Омара за его привязанность ко мне. Как же легко привить дурную часть религии, чем хорошую; это действительно любопытное явление у столь юного ребёнка. Она отлично обслуживает за столом и может делать почти всё, но она не сдвинется с места, если ей не прикажут, и проводит время на террасе. Одно можно сказать наверняка: жизнь скучна для ребёнка, и я думаю, что она будет счастливее в более просторном и оживлённом доме. Не знаю, смогу ли я после ужасного примера миссис Б. отправиться в путешествие вверх по Нилу с таким соблазнителем, как наш дорогой мистер Тайер. Что вы думаете? Будут ли седые волосы с моей стороны и взаимные проблемы с лёгкими гарантией нашей международной добродетели; или кто-нибудь спросит Патера, когда он собирается со мной развестись? Можно ли считать, что Янкидудл «засунул перо себе в шляпу», сбив с пути британскую матрону и бабушку?

2 декабря 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Каир,

2 декабря 1863 года.

Дорогой Алик,

Здесь начинает холодать, и я жду только результатов своих поисков подходящих домов в Фивах, чтобы нанять лодку и отплыть. Вчера я видел, как верблюд прошёл сквозь игольное ушко — то есть низкая сводчатая дверь в ограде; он должен встать на колени и склонить голову, чтобы проползти внутрь, — и так богач должен смирять себя. Посмотрите, как неверный перевод портит хорошую метафору и превращает привычное сравнение в яростное коммунистическое высказывание. Я ожидаю, что Генри и Джанет приедут через четыре-пять дней, когда её дядя разрешит ей путешествовать. Если я куплю дом в Фивах, то просто найму лодку и отправлюсь туда, а возвращение доверю Аллаху. Ходят слухи о беспорядках в Джидде и о том, что следующей весной где-то начнутся бои; даже здесь люди в больших количествах покупают оружие, и я думаю, что оружейный рынок выглядит необычайно оживлённым. Я с нетерпением жду следующего ноября и твоего приезда сюда; я знаю, что ты будешь целыми днями кататься на осле в состоянии экстаза. Я никогда не видел такого хорошего слугу, как Омар, и такого милого создания, такого приятного и доброго. Когда я слышу и вижу, сколько другие люди тратят здесь на путешествия и жизнь, и какие у них проблемы, я говорю: «Да благословит Бог Омара и его потомков».

Вчера я остался дома из-за простуды, и мой сосед, торговец-копт, не давал мне спать всю ночь, проверяя свои счета вместе со своим клерком. Как бы вам понравилось зачитывать ряды цифр? Он только что купил много хлопка, и в понедельник мне пришлось протискиваться в свою дверь, перелезая через верблюжью спину, потому что улица была завалена тюками.

[Дом в Фивах, о котором моя мать говорит в следующем письме, был построен около 1815 года над древним храмом Хема мистером Солтом, генеральным консулом Англии в Египте. Он был археологом и исследователем иероглифов, и когда Бельцони высадился в Александрии, то был поражён его способностями и отправил его в Фивы, чтобы тот руководил перевозкой большого бюста Мемнона, который сейчас находится в Британском музее. Бельцони, как мне кажется, некоторое время жил в доме мистера Солта, который впоследствии стал собственностью французского правительства и был известен как «Дом Франции». Он был снесён в 1884 году, когда месье Масперо проводил раскопки в Луксорском храме. Моя покойная подруга мисс А. Б. Эдвардс написала описание его работ в «Иллюстрированных лондонских новостях», из которых я приведу несколько отрывков:

«Поселенцы обосновались в храме, как рой пчёл-каменщиков, и о масштабах вреда, который они причинили за несколько веков, можно судить по тому факту, что они подняли уровень окружающей почвы на такую высоту, что обелиски, колоссы и входной пилон были погребены на глубине 40 футов, в то время как внутри здания уровень земли в деревне был на 50 футов выше первоначального уровня. Семь месяцев назад на первом дворе располагалась не только местная мечеть, но и лабиринт глинобитных построек, насчитывавший около тридцати жилых домов и восемьдесят соломенных навесов, не считая дворов, конюшен и голубятен, которые пересекались бесчисленными улочками и проходами. Два больших особняка — настоящие особняки, просторные и, по арабской моде, роскошные, — перекрывали большую колоннаду Хоррембеби; в то время как второй двор и все открытые пространства и разрушенные части верхней части храма были заставлены загонами для овец, коз, домашней птицы, стойлами для ослов, скоплениями глинобитных хижин, кучами мусора и битой посуды. На крыше портика стоял большой, беспорядочно разбросанный, полуразрушенный старый дом, принадлежавший французскому правительству и известный как «Дом Франции»… В его стенах в 1829 году жили и работали вместе прославленный Шампольон и его соратник Розеллини, во время своего долгого пребывания в Фивах. Здесь в 1831 году обосновались французские морские офицеры, отправленные для демонтажа обелиска, который сейчас стоит на площади Согласия. И здесь, что особенно интересно английским читателям, леди Дафф Гордон провела несколько последних зим и написала большую часть своих восхитительных «Писем из Египта». Небольшой балкон с разрушенной верандой и решетчатым парапетом возвышается над глинобитными стенами в конце здания. На этом балконе она любила сидеть в вечерней прохладе, наблюдая за лодками на реке и волшебным сиянием заката на ливийских горах напротив. Все эти здания — «Дом Франции», магазины, склады и т. д. — все снесены».]

17 декабря 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Каир,

17 декабря 1863 года.

Дорогой Алик,

Наконец-то я надеюсь, что через несколько дней отправлюсь в путь. У меня одна за другой возникали задержки и проблемы, в основном из-за того, что я полагался на красивые речи мистера Д. Когда Джанет обратилась напрямую во французское консульство в Александрии, она сразу же получила для меня место в «Доме Франции» в Фивах. Месье Мунье, агент Халима-паши, собирается в Эсну и позволит мне отправиться туда на пароходе, который будет буксировать его дахабие. Это будет грязно, но обойдётся недорого и избавит меня от этой ужасной холодной погоды на пять или шесть дней.

22 декабря. — Я написал это пять дней назад, с тех пор мне пришлось съехать из дома Тайера, так как его новый вице-консул захотел его занять, и я вернулся к Бриггсу. Месье Мунье с безумным нетерпением ждёт отъезда, и я тоже; но Исмаил-паша задерживает его изо дня в день. Невозможно поверить, что на Востоке можно на кого-то положиться. Передайте вашей матери, что леди Герберт уехала вверх по реке; её сын был гораздо лучше для Каира. Я видел Пьетро, её курьера, который невероятно великодушен. Он предложил Омару 8 фунтов в месяц, чтобы тот поехал с ними. Можете себе представить, как Пьетро презирал его за языческое невежество, когда тот предпочёл остаться со мной за 3 фунта. Это лишь укрепило его в презрении к арабам.

Вы бы посмеялись, если бы услышали, как я покупаю ковёр. Я увидел на базаре старого торговца с ковром на плече и спросил цену: «Восемь наполеондоров». Затем его развернули и расстелили на улице, к большому неудовольствию прохожих, прямо перед кофейней. Я смотрю на него свысока и говорю: «Триста пиастров, о дядя», — в отчаянии кричит бедный старый торговец мужчинам, сидящим у кофейни: «О мусульмане, послушайте и посмотрите на этот превосходный ковёр. Триста пиастров! Клянусь верой, он стоит две тысячи!» Но мужчины принимают мою сторону, и один из них мягко говорит: «Я удивлён, что такой старик, как ты, говорит нам, что эта дама, которая путешествует и имеет опыт, оценивает его в триста — ты думаешь, мы дадим тебе больше?» Затем другой предлагает, что если дама согласится дать четыре наполеондора, то ему лучше взять их, и на этом всё заканчивается. Здесь каждый высказывает своё мнение, и цена устанавливается своего рода импровизированным жюри.

Рождественский день. — Наконец-то я уезжаю. Завтра днём я отплываю из Булака, и мы отплываем — или, скорее, отчаливаем — рано утром в воскресенье и рассчитываем добраться до Фив за восемь дней. Сегодня я услышал любопытную историю об арабских обычаях. Я встретил Хасана, янычара из американского консульства, очень почтенного, хорошего человека. Он рассказал мне, что в прошлом году женился во второй раз, — я спросил, зачем. Это была вдова его брата, которая всегда жила с ним в одном доме и умерла, оставив двух сыновей. Она немолода и некрасива, но он считал своим долгом обеспечивать её и детей и не позволил ей выйти замуж за незнакомца. Таким образом, вы видите, что многожёнство — это не всегда чувственное удовольствие, и мужчина может проявить больше самопожертвования, чем в разговорах о сёстрах умерших жён. У Хасана есть 3 фунта в месяц, а две жены обходятся дорого. Я со смехом сказал Омару, когда мы уходили от него, что, по-моему, двум жёнам не очень удобно. «О нет! Мужчине совсем не удобно, но он заботится о женщинах, это правильно — это хороший мусульманин».

В моём путешествии меня будет сопровождать турецкий эфенди — на самом деле, сборщик налогов, который будет следить за налогосборщиками в Саиде. Интересно, будет ли он любезен. Салли ушла с несколькими английскими слугами к дереву Девы Марии — это место для пикников, где в определённые сезоны собираются христиане и мусульмане. Омар ушёл на хатме — чтение Корана — в дом мальчика-ослика Хасана. Меня пригласили, но я боюсь ночной прогулки. Сейчас, в середине месяца Регеб, за шесть недель до Рамадана, проходит много религиозных праздников. Я скорее боюсь Рамадана, потому что Омар наверняка будет слаб и болен, а все остальные будут поститься в течение первых пяти дней или около того; потом их желудки привыкнут. Новые пассажирские пароходы обещали запустить ещё с 6-го числа, но они выйдут только после гонок — 6-го или 7-го числа следующего месяца. Подумать только, Каирские скачки! Здесь становится ужасно по-кокни, я должен поехать в Тимбукту: и у нас будет железная дорога до Мекки, и мы будем продавать обратные билеты для хаджа со всех концов света.

27 декабря 1863 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Булак на борту речного парохода,

27 декабря 1863 года.

Дорогая Муттер,

После бесконечных задержек и волнений мы наконец-то на борту и отплываем завтра утром. После того как все устроились с комфортом, Исмаил-паша отправил все пароходы в Роду, недалеко от Миние, и в то же время приказал турецкому генералу немедленно прибыть. Так что Латифу-паше, начальнику пароходства, пришлось выгнать меня из лучшей каюты, и если бы я не пришёл сам и не захватил каюту на баке, слуги турецкого генерала не позволили бы Омару погрузить багаж. Он в отчаянии прождал всё утро на берегу, но в четыре часа я прибыл и приказал хаммалям перенести товар в носовую каюту, а сам поднялся на борт, где арабский капитан жестами показал, что я у него в глазу и на макушке. Как только я его установлю, он станет гаремом, и я смогу успешно бросить вызов турецкому эфенди. У меня есть каюта приличных размеров с хорошими, чистыми диванами с трёх сторон для меня и Салли. Омар будет спать на палубе и готовить там, где сможет. Бедная турецкая женщина будет жить в чём-то вроде пыльной норы рядом с моей каютой; если она покажется мне приличной, я буду гостеприимно её принимать. Здесь нет никакой мебели, кроме дивана, и мы сами готовим еду, приносим свои свечи, кувшины, тазы, кровати и всё остальное. Если бы мы с Салли не были такими арабами, мы бы сочли это очень жалким; но в этом году мы говорим: «Альхамдулиллах», что могло быть и хуже! К счастью, сегодня очень тёплая ночь, так что мы можем заниматься своими делами, не мёрзнув. В каюте нет двери, поэтому мы прибиваем старый плед, и, поскольку никто никогда не заглядывает в гарем, этого вполне достаточно. Все на борту — арабы: капитан, инженер и матросы. Англичанка-стюардесса — это что-то новенькое, и капитан недоволен, что для меня всё не по-английски. Мы должны отбуксировать три дахабии — М. Мунье, одну, принадлежащую посланнику султана Дарфура, и ещё одну. Это должны были сделать три парохода, но паше понравились все лодки, и поэтому нашему бедному маленькому судёнышку пришлось постараться. Только представьте, что королева приказала всем речным пароходам подняться в Виндзор!

В Минее турецкий генерал покидает нас, и мы остаёмся на корабле одни, как только что сообщил мне капитан. Я бы хотел отправиться с джентльменами из Дарфора, как вы можете себе представить. Посмотрите, какие странные сочетания людей плывут по старому Нилу. Две англичанки, одна француженка (мадам Мунье), один француз, турки, арабы, негры, черкесы и люди из Дарфора — все в одной группе; возможно, на третьей лодке есть ещё какие-то странные элементы. Турки родом из Константинополя, они не говорят по-арабски и морщатся от грязной речной воды, которую я бы предпочёл отфильтровать.

Я надеюсь получить письма из дома завтра утром. Хассан, мой верный мальчик-ослик, пойдёт на почту, как только она откроется, и принесёт их в Булак. Дорогая Рейни прислала мне открытку с малиновкой на Рождество; как же я ужасно скучаю по её милому личику и разговорам! Сейчас я чувствую себя довольно хорошо; я только немного слабее, чем раньше, и быстрее устаю. Я посылаю тебе доброе письмо от мадам. Тасту, которая уговорила своего сына одолжить мне дом в Фивах.

3 января 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

На борту парохода, недалеко от Сиута,

Воскресенье, 3 января 1864 года.

Дорогой Алик,

Мы покинули Каир в прошлое воскресенье утром, и мы были удивительно странной компанией. Мне обещали, что весь пароход будет в моём распоряжении, но из-за капризов Исмаила-паши нашему маленькому пароходику пришлось выполнять работу за троих — то есть перевозить пассажиров, буксировать дахабие господина Мунье и буксировать самую старую, грязную и странную нубийскую лодку, на которой молодой сын султана Дарфура и посланник султана, красивый чернокожий из Донголы (не негр), посетили Исмаила-пашу. Лучшую каюту занял угрюмый одноглазый турецкий паша, так что мне досталась передняя каюта, к счастью, большая, где я спал с Салли на одном диване, а сам — на другом, а Омар — у моих ног. Он пытался спать на палубе, но пашины арнауты были слишком плохой компанией, и капитан умолял меня «прикрыть лицо» и позволить моему слуге спать у моих ног. Кроме того, там был бедный старый астматик-турок, эфенди, который должен был собирать налоги, и много женщин в машинном отделении, а также дети. Это было бы невыносимо, если бы не сердечная вежливость капитана-араба, настоящего «старого морского волка», и благодаря его вниманию и заботе всё было очень забавно.

В Бенисуэфе, первом городе после Каира (в семидесяти милях от него), мы не нашли угля: паша забрал его весь. Так что мы весь день слонялись по берегу, и нам предстояло делать это ещё неделю. Капитан привёл Его Королевское Высочество Дарфурского, чтобы тот навестил меня и попросил вразумить его по поводу задержки, поскольку я, будучи англичанином, должен знать, что пароход не может идти без угля. Его Королевское Высочество был довольно высокомерным маленьким негром лет одиннадцати-двенадцати, одетым в жёлтую шёлковую куртку и алый бурнус. Он оборвал старого доброго капитана, сказав: «Она же женщина, она не может со мной разговаривать». «Валлах! Валлах! «Что за манера так разговаривать с англичанином!» — закричал капитан, который вот-вот вышел бы из себя, но мне пришла в голову счастливая мысль, и я достал коробку французских сладостей, что сразу же изменило мнение юного принца. Я спросил, есть ли у него братья. «Кто их считает? Они как мыши». Он сказал, что паша подарил ему всего несколько подарков, и, очевидно, был этим недоволен. Некоторые из его свиты — самые устрашающие на вид дикие звери в человеческом обличье, которых я когда-либо видел: бульдоги и дикие кабаны, чёрные как смоль, с красными глазами и, о боги! такими челюстями, В Бенисуэфе, первом городе над Каиром (в семидесяти милях), мы не нашли угля: паша поднялся туда и забрал его весь. — другие похожи на обезьян, с руками до колен.

Возможно, в этой каюте будет лучше, в постели турок могли завестись блохи. До сих пор я не знал, что такое блохи; даже Омар стонал и ворочался во сне, а мы с Салли просыпались каждые десять минут. У меня здесь кормовая каюта, салон и передняя, так что нам вполне удобно — только вот блохи! Поэтому я была любезна и попросила его провести со мной день и поужинать, и это решило дело, и теперь после ужина он с удовольствием отправился в носовую каюту, оставив меня здесь. Он сказал, что он старик и болен, и моё общество было бы ему приятно; затем он сказал, что ему стыдно перед людьми, что его выгнала англичанка. Никаких непристойностей! Капитан сразу же приказал перенести все мои вещи в каюту, которую он оставил, и выпроводил турецкого эфенди, который хотел остаться и переночевать с нами. Были и греки, которые покинули нас в Минье (втором по величине городе), а старый паша уехал сегодня утром в Роду. Иллирийские арнауты на борту нашего судна отвратительно белые — как рыбы или утопленники, в их жирной коже совсем нет розового. С этого дня я каждый день посылаю капитану блюдо со своего стола; поскольку я занимаю с этого дня я каждый день посылаю капитану блюдо со своего стола; поскольку я занимаю место паши, это входит в мои обязанности; и поскольку я занимаю кухню и сжигаю корабельные угли, я могу позволить капитану немного поесть за мой счёт. Днём я поднимаюсь и сижу в его каюте на палубе, и мы разговариваем, насколько это возможно, без переводчика. Старику шестьдесят семь лет, но на вид ему не больше сорока пяти. Он выглядит и ведёт себя как моряк, и с нами он потерпел крушение четыре раза — последний раз в Чёрном море во время Крымской войны, когда его взяли в плен русские и отправили в Москву на три года, до заключения мира. С ним очаровательный мальчик одиннадцати лет, и он говорит мне, что у него всего двенадцать детей, но только одна жена, и он такой же строгий моногамист, как доктор Примроуз, потому что он сказал мне, что не женится снова, если она умрёт, и он верит, что она не выйдет замуж.

На борту также много коптов, довольно низкого класса и не очень приятных. Христиане-джентльмены очень приятны, но низшие сословия низшие по сравнению с мусульманами, и, когда видишь, как они едят прямо на углях, а потом садятся на корточки и достают чётки, чтобы помолиться, даже не вымыв руки, возникает ощущение грязи. Это выглядит отвратительно по сравнению с мусульманами, которые приходят чистыми, умытыми, стоят прямо и мужественно, молятся; кроме того, они грубы в манерах и разговорах и не уважают женщин, как арабы. Я говорю только о простом народе, а не об образованных коптах. Больше всего было забавно слушать, как греки (один из которых говорил по-английски) ругали коптов — негодяев, еретиков, раскольников из Греческой церкви, невежественных, жадных, хитрых, наглых и т. д. и т. п. Короче говоря, они рассказали целую басню о себе самих. Я весьма удивлен, увидев, насколько хорошо эти люди справляются со своей работой. Лодка настолько чиста, насколько это возможно на английском судне, переполненном людьми, и двигатель в прекрасном порядке. Главный инженер Ахмет Эфенди, да и вся команда, а также капитан, носят английскую одежду и используют универсальную фразу: «Хорошо, остановите ее — на полной скорости, на половинной скорости — поверните ей голову’ и т. д. Я был рад услышать, как он на одном дыхании произнёс: «Хорошо, продолжай — аль-Фатиха». Здесь мы всегда произносим Фатиху (первую главу Корана, почти идентичную «Отче наш») перед началом путешествия, заключением сделки и т. д. Сочетание было очень необычным. На борту есть крысы и блохи, но нет ни жуков, ни тараканов. Климат уже изменился, воздух стал заметно суше и чище, а погода намного теплее, хотя мы ещё не в Сиуте. В прошлом году я заметил, что климат сильнее всего изменился в Кене, в сорока милях ниже Фив. Берега сильно разрушены и размыты наводнением, и Нил даже сейчас намного выше, чем был шесть недель назад.

В Бенисуэфе, который раньше был крупным скотоводческим центром, не осталось ни одного буйвола, и мы не могли получить ни капли молока. Но с тех пор, как мы покинули Миних, мы снова видим их, и я слышал, что болезнь не распространяется вверх по реке. Омар сказал мне, что бедняки в Бенисуэфе жаловались на засуху и перспективу голода, потому что они больше не могли поливать землю из-за отсутствия волов. Я заплатил десять наполеондоров за проезд и дам ещё четыре или пять в качестве чаевых, так как мне пришлось немало повозиться со всем моим багажом, постельным бельём, мебелью, провизией на четыре месяца и т. д., а люди на судне были более чем любезны, по-настоящему добры и внимательны к нам; но плохой дахабие стоил бы сорок, так что я значительно выиграл. Ничто не может сравниться с неразберихой, неопределённостью и халатностью «администрации» в Каире: в депо нет угля, лодки, которые должны были отплыть, простаивают по три недели, нет порядка и никто не заботится ни о чьих удобствах, кроме собственных паши. Но подчинённые на борту лодок прекрасно справляются со своей работой. Мы идём в два раза медленнее, чем должны были бы, потому что у нас на буксире два очень тяжёлых дахаби, а не один; но время не потеряно, пока есть свет, мы идём, а как только взойдёт луна, мы отправимся в путь снова. Люди на борту повысили меня в звании и называют «эль-Амерех» — устаревший арабский титул, который, по мнению инженера, эквивалентен «ледишип», как он это называет. «Ситти», по его словам, означает «мисс». Я не знаю, откуда он взял свои идеи по поводу английского приоритета.

Омар только что принёс кофе и просит передать наилучшие пожелания своему большому хозяину, маленькому хозяину и хозяйке и не забыть сказать им, что он их слуга и мой мемлук (раб) «от макушки до пят» (по всему телу). Если мы вообще останемся в Сиуте, я поеду на ослике к дому Вассефа и оставлю это письмо, чтобы он отправил его в Каир при первой же возможности. В Кене мы должны постараться найти время, чтобы купить два фильтра и несколько гулле (кувшинов для воды); их делают там. В Фивах ничего не купишь.

Как бы я хотела, чтобы ты был здесь и наслаждался всеми этими новыми и необычными видами! Я уверена, что тебе бы понравилось, а так как тебя не кусают блохи, то и недостатков бы не было. Джанет прислала мне фотографию милой маленькой Рейни; она некрасивая, но очень похожа на «зувейе» (малышку). Передавай ей от меня множество поцелуев и поблагодари за малиновку, которая понравилась мне так же сильно, как она и думала.

5 января 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Вторник, 5 января 1864 года.

Мы покинули Сиут сегодня днём. Капитан объявил, что мы должны отправиться в путь в десять часов, поэтому я не пошёл в город, а отправил Омара купить еды и передать моё письмо и наилучшие пожелания Вассефу. Но все жители Дарфура ушли, заявив, что остановятся, и пообещав отрубить капитану голову, если он отправится без них. Хассан Эффенди, турок, был в ярости и пригрозил телеграфировать в Каир о своих претензиях, если мы не отправимся немедленно, и бедный капитан оказался в затруднительном положении. Он обратился ко мне, мирно сидевшему на стволе пальмы с каким-то бедным феллахом (о котором я расскажу позже). Я произнёс самое длинное предложение, которое смог составить на арабском, о том, что он капитан и что на корабле мы все обязаны ему подчиняться. — Машаллах! Одна английская гаремница стоит десяти мужчин по уму; у этих англичан есть только одно слово и для себя, и для других людей: «догхри» — «догхри» (правильно — значит правильно); эта Амира готова подчиняться, как мемлюк, а когда ей нужно приказать — ух! — она выразительно откидывает голову назад. На берегу было полно бедняков феллахи, которых приняли за солдат и отправили ждать прибытия паши в Гирге; три недели они пролежали там, а затем их отправили в Сухадж (паша хотел сам посмотреть на них и выбрать тех, кто ему понравится); ещё восемь дней в Сухадже, затем ещё восемь дней в Сиуте, а тем временем Исмаил-паша вернулся в Каир, и бедолаги могут ждать бесконечно, потому что никто не осмелится напомнить паше об их ничтожном существовании. Валлах, валлах!

Когда я прогуливался по берегу с господином и госпожой Мунье, к ним подошёл и поздоровался человек, чей внешний вид меня озадачил. Не называйте меня персом, когда я говорю вам, что это была эксцентричная молодая леди из племени бедауи. Ей было лет восемнадцать-двадцать, она была одета как молодой человек, но миниатюрная, женственная и довольно симпатичная, за исключением того, что у неё был слепой глаз. На ней было красивое платье, и у неё были женские украшения, бриллианты и т. д., а также европейские часы и цепочка. Она держалась превосходно, совсем непринуждённо, ни капли не дерзко и не хвастливо, и мне сказали — я и сам слышал, — что у неё прекрасный язык, что очень ценится у арабов. Она девственница, любит путешествовать и общество мужчин, она очень умна, поэтому у неё есть свой верблюд, и она ездит совсем одна. Никто, казалось, не удивился, никто не пялился, и когда я спросил, нормально ли это, наш капитан удивился. «Почему бы и нет? Если она не хочет выходить замуж, она может поехать одна; если хочет, она может выйти замуж — что в этом плохого? Она девственница и свободна». Она отправилась завтракать с Мунье на их яхте (мадам М. родом из Египта, и они оба прекрасно говорят по-арабски), и, по её словам, у молодой леди было много вопросов к ним. Насколько я мог понять, она довольно свободно высказывала своё мнение. Мадам М. Мунье уже слышал о ней и сказал, что её очень уважают и ею восхищаются. Господин Мунье слышал, что она была шпионкой паши, но люди на борту корабля говорят, что на самом деле она сама пришла к Саиду-паше, чтобы пожаловаться на какого-то тирана-мудира, который избил и посадил в тюрьму феллаха — смелый поступок для девушки. Во всяком случае, она кажется мне самой любопытной из всех, кого я когда-либо видел.

Погода уже намного теплее, сейчас девять вечера, мы плывём на пароходе, и я сижу с открытым окном в каюте. Мой кашель, конечно, намного лучше. Иншаллах! Выше Кене (ещё примерно 150 миль) он пройдёт. Сегодня я впервые натянул плащ на голову, чтобы укрыться от солнца, было так жарко — просто восхитительно, а ведь сегодня 5 января. Poveri voi на холоде! Наш капитан три года пробыл в плену в Москве и в Бахчисарае и утверждает, что вообще не видел солнца — жёсткие условия для египтянина. Помнишь сигареты, которые ты купил мне в О-Бон? Я отдал их старому турецкому эфенди, у которого ужасная астма, и он в восторге; конечно, ещё пятеро человек сразу же пришли лечиться. Таблетки из ревеня — настоящее спасение для путешественников, потому что они не причиняют особого вреда и внушают уверенность.

К счастью, мы оставили всех блох в передней каюте на радость бедному старому турку, который, как я слышал, сильно страдает. Диваны были совершенно новыми, и блохи попали в них вместе с хлопковой набивкой, потому что в остальной части судна не было никаких живых существ.

Гирге,

9 января 1864 года.

Мы остановились здесь на ночь. Сегодня мы взяли на борт трёх каторжников в цепях, двое из которых направлялись в Фазоглу, один — за клевету и лжесвидетельство, а другой — за непредумышленное убийство. Тяжёлый труд на всю жизнь в таком климате скоро избавит их от мучений. Третий — мелкий вор из Кене, который провёл год в цепях в Александрийской таможне, а теперь его везут обратно, чтобы показать на его собственном месте в цепях. Знаменитые преступники этой страны были бы любопытным чтением; они совершают преступления совсем не так, как мы. Если я смогу найти кого-нибудь, кто хорошо расскажет о нескольких случаях, я их запишу. Омар рассказал мне о нескольких, но, возможно, он не совсем точно знает детали.

Я навёл дополнительные справки о госпоже Бедави, которая старше, чем кажется, потому что она постоянно путешествовала в течение десяти лет. Она богата и пользуется большим уважением, её принимают во всех лучших домах, где она целыми днями сидит с мужчинами, а ночует в гареме. Она побывала во внутренних районах Африки и в Мекке, говорит по-турецки, и месье Мунье говорит, что она показалась ему чрезвычайно приятной и полной интересных сведений обо всех странах, которые она посетила. Как только я смогу говорить, я должен попытаться найти её; ей нравится общество европейцев.

Здесь есть много такого, что касается гарема, что я, будучи варваром, считаю чрезвычайно хорошим и разумным. Конечно, кажется более разумным, что проступок женщины должен очернять её отца, а не мужа. Это была такая хорошая фраза, чтобы успокоить сердце, охваченное тревогой. В одном доме я увидел, что отец невесты выглядит бледным и встревоженным, и Омар сказал: «Думаю, он хочет обхватить себя руками за живот, пока женщины не скажут ему, не побледнело ли его лицо из-за дочери». Если бы я мог описать все подробности арабской, а тем более коптской свадьбы, вы бы подумали, что я рассказываю о тайнах Исиды. Видите, древняя религия проявляется даже в суровой вере ислама. Благословение святому, который изобрёл кофе, я, конечно, знал и часто произносил, но возлияние для меня в новинку. Когда продавец кофе утром разжигает свою печь, он наливает две чашки лучшего кофе с сахаром и разливает их по всей печи, говоря: «Да благословит и помилует Бог шейха Шадли и его потомков». Вот вам вклад в фольклор, новый даже для Лейна, как мне кажется. Старый турок из Каира, который был в Где все ваши?

Я узнал, что преступник, осуждённый за клевету, вместе с двадцатью девятью другими людьми, не находящимися под стражей, обвинил Шейх-эль-Беледа в убийстве своего слуги и в качестве доказательства предъявил корзину, полную костей, но Шейх-эль-Белед предъявил живого человека, и его обвинитель получил пожизненную каторгу. Это дело характерно для детских уловок этой страны. Я спросил, сможет ли вор, которого протащили по улицам в цепях, найти работу, и мне ответили: «О, конечно, разве он не бедняк? Ради Бога, все будут готовы ему помочь». Абсолютная неуверенность в правосудии естественным образом приводит к такому результату. Наш капитан был весьма шокирован, узнав, что в моей стране мы не любим нанимать на работу бывших заключённых.

Луксор,

13 января 1864 года.

Весь субботний день мы провели в Кенхе, где я обедал с английским консулом, достойным старым арабом, который также пригласил нашего капитана, и мы все сидели на полу вокруг его медного подноса и ели руками. Капитан, сидевший рядом со мной, выбирал лучшие кусочки и кормил ими меня и Салли. После ужина французский консул, коптянин по имени Хесус Буктор, прислал за мной, чтобы пригласить на фантазию в его доме, где я встретил Мунье, Мудира и других турок, а также неприятного итальянца, который смотрел на меня так, словно я был молод и красив, и привёл Омара в ярость. Я был рад увидеть танцовщиц, но патриархальные манеры старого Сейида Ахмета нравились мне гораздо больше, чем тон франкоговорящего коптянина. Сначала я подумал, что танцы странные и скучные. Одна девушка была очень красивой, но холодной и неинтересной; та, что пела, тоже была очень хорошенькой и милой. Но танцы были больше похожи на гимнастические трюки, очень замечательные, но не более того. Но капитан подозвал Латифу, уродливую, неуклюжую на вид девку, чтобы та показала Ситту, на что она способна. И тогда мне всё стало ясно. Уродливая девка вскочила на ноги и превратилась в «змею старого Нила» — голова, плечи и руки энергично наклонились вперёд, талия втянулась, а бёдра выдвинулись вперёд на согнутых коленях — поза кобры, готовой к прыжку. Я не мог назвать это сладострастным в большей степени, чем Федру Расина. Это «Венера, полностью отдавшаяся своей жертве», и мне это показалось трагичным. Это гораздо более реалистично, чем «фанданго», и гораздо менее кокетливо, потому что изображаемое воспринимается всерьёз, а не пародируется, шутливо или обыгрывается; и, как и во всём подобном, арабские мужчины не считают это ни в малейшей степени непристойным. Конечно, девушки не совершают никаких непристойностей в присутствии европейских женщин, кроме самого танца. Сейид Ахмет дал бы мне фантазию, но он боялся, что со мной могут быть мужчины, а он сильно разозлился на двух англичан, которые хотели, чтобы девушки танцевали обнажёнными, а те возражали, и ему пришлось выпроводить их из своего дома после того, как он радушно их принял.

Наша процессия, возвращавшаяся домой на лодке, была очень забавной. Мадам Мунье не умела ездить в арабском седле, поэтому я одолжил ей своё и посадил её на моего осла, и мы отправились в путь с мужчинами, бегущими с «мешхаалами» (огненными корзинами на длинных шестах) и фонарями, а капитан всю дорогу кричал «Полный вперёд!» и другие английские фразы — как настоящий морской волк. Мы приехали сюда прошлой ночью, а сегодня утром Мустафа Ага и назир спустились, чтобы проводить меня в мой дворец. У меня такой большой дом, раскинувшийся на вершине храма Хема. Как бы я хотел, чтобы ты и цыплята жили там! У нас было около двадцати рабов, которые вытирали пыль, накопившуюся за три года, и моя комната выглядит довольно красиво с коврами и диваном. Малышка Мустафы нашла дорогу сюда, когда услышала, что я приехала, и мне было приятно наблюдать, как она играет на ковре с куклой и леденцами, накрывает для куклы стол на блюдечке, раскладывая леденцы по-арабски. Она была ужасно довольна фотографией Рейни и поцеловала её. Такая спокойная, милая маленькая смуглянка, и ей, как ни странно, нравятся Рейни и ореховый сок.

Вид вокруг моего дома великолепен со всех сторон: на Нил, простирающийся перед домом с северо-запада, и на великолепный ряд зелёных и далёких оранжево-коричневых холмов на юго-востоке, где у меня есть просторная крытая терраса. Она очень грубая и пыльная, но это будет очень приятно. Мустафа только что заходил, чтобы предложить мне лошадь взаймы и попросить меня прийти в мечеть через несколько дней, чтобы посмотреть на освещение в честь великого шейха, сына Сиди Хоссейна или Хасана. Я спросил, не оскорбит ли моё присутствие кого-нибудь из мусульман, но он и слышать об этом не хотел. Пока он был здесь, зашло солнце, и он спросил, не возражаю ли я против того, чтобы он помолился в моём присутствии, и очень удобно расположился на моём ковре, чтобы совершить четыре ракааты. Мой сосед (через двор, заполненный антиквариатом) — милый маленький коптянин, который сам похож на античную статую. Я буду соседить с его семьёй. Он прислал мне кофе, как только я приехал, и пришёл помочь. Меня пригласили в Эль-Мутане, в нескольких часах пути вверх по реке, навестить Мунье, а также в Кене, чтобы навестить Сейида Ахмета, а также главу тамошних торговцев, который назначил мне цену за ковёр на базаре и, кажется, был ко мне расположен. Он был одним из тех красивых, благородных пожилых торговцев, с которых всегда начинается история в «Тысяче и одной ночи». Когда я смогу говорить, я отправлюсь посмотреть настоящий арабский гарем. Очень милая английская пара, мужчина и его жена, накормили меня завтраком на своей лодке и оказались деловыми партнёрами Росса по фамилии Эрроусмит. Они направлялись в Асуан, и я увижу их на обратном пути. Я спросил Мустафу об арабской девушке, и он очень хорошо о ней отзывался. Он должен сообщить мне, если она приедет сюда, и предложить от моего имени гостеприимство: он не знает её имени — её зовут Хагга (Паломница).

Четверг. — Теперь, когда я обосновалась в своём фиванском дворце, он кажется мне всё более и более прекрасным, и я очень грущу из-за того, что ты не можешь быть здесь и наслаждаться им. Дом очень большой, с толстыми стенами, в которых мы чувствуем себя уютно сегодня, потому что дует ураганный ветер; но внутри совсем не холодно. В некоторых комнатах у меня есть стеклянные окна и двери. Это прекрасное жилище. Две забавные маленькие совы размером с мой кулак живут в стене под моим окном, они подлетают и заглядывают внутрь, ступая на цыпочки и выглядя любопытными, как совы на иероглифах; а великолепный хорус (священный ястреб) часто посещает мой высокий балкон. Другого из моих богов-созерцателей я кощунственно убил прошлой ночью — это была змея. Омар скорее в смятении, опасаясь, что это может быть «змея в доме», ведь ислам не сверг домашних духов-покровителей.

Сегодня я «прокапывался» в Алиф-Бей (А Б В) под руководством шейха Юсуфа, изящного, миловидного молодого человека с тёмно-коричневым лицом и прекрасными манерами, одетого как феллах — в грубую коричневую шерстяную рубашку, либдех, или фетровую шапочку, и обычную красную шаль, накинутую на голову и плечи; писать наоборот — очень трудная работа. Пришли какие-то люди чинить лестницу, которая обвалилась и состоит из огромных цельных каменных блоков. Один из них сломал себе большой палец, и мне пришлось его оперировать. Удивительно, как эти люди переносят боль; он даже не поморщился и ушёл, весело благодаря Бога и даму. До сегодняшнего дня погода была просто божественной; прошлой ночью я сидела с открытым окном, было так тепло. Если бы вы все были здесь! Рейни будет играть в храме, Морис будет ловить рыбу в Ниле, а ты будешь ходить в очках на носу. Я думаю, ты откажешься от одежды Франги и наденешь коричневую рубашку и либде, и скоро станешь таким же смуглым, как любой феллах. Было так любопытно наблюдать, как шейх Юсуф краснеет от смущения, когда входит первым; это так же заметно на кофейно-коричневой арабской коже, как и на самой светлой европейской, в отличие от гораздо более светлых мулатов или малайцев, которые вообще никогда не краснеют. Фотограф, который здесь живёт, показал мне фотографии, сделанные высоко в горах Белого Нила. Одна негритянка так прекрасна, что я должен попросить его сделать для меня копию, чтобы отправить вам. Она не такая совершенная, как нубийцы, но такая невероятно сильная и величественная. Если бы я мог найти здесь симпатичного феллаха, я бы сфотографировал её, чтобы показать вам в Европе, какой может быть женская грудь, потому что до приезда сюда я не знал, что это самое прекрасное в мире. Танцовщица, которую я видел, двигала грудью, прилагая невероятные усилия, сначала одной, а потом другой; они были похожи на гранаты и восхитительно двигались без корсета или какой-либо поддержки.

20 января 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Среда, 20 января 1864 года.

Я получил ваши приветственные письма от 15 и 25 декабря в понедельник, к моей великой радости, но был очень огорчён, узнав о смерти Томаса, а ещё больше — узнав от Джанет, что Теккерей и миссис Элисон умерли. Она умерла в то утро, когда я покидал Каир, так что её последним поступком было то, что накануне вечером она отправила мне на корабль сладости. Бедняжка, её доброта и терпение были очень трогательны. У нас была неделя пронизывающих ветров, и вчера я остался в постели, к большому удивлению маленькой девочки Мустафы, которая пришла навестить меня. Сегодня снова было красиво, и я сел на пони старого Мустафы и поскакал с ним по его ферме, а на обед мы ели вкусную сметану и фатиру в соседней деревне, к большому удовольствию феллахов. Это было более библейски, чем когда-либо; все эти люди были родственниками Мустафы, и видеть Сиди Омара, главу семьи, и «молодых людей, возвращающихся с полей», и «отары, стада, верблюдов и ослов» было похоже на прекрасную мечту. Все эти люди были благородного происхождения, и здесь хранился своего рода «боевой список» родословных благородных арабов, пришедших с Амром — первым арабским завоевателем и помощником Омара. Ни один из этих смуглых мужчин, у которых нет второй рубашки, не отдал бы свою смуглую дочь величайшему турецкому паше. Эта деревенская знать гораздо интереснее для меня, чем горожане, хотя Омар, который сам настоящий кокни и гордится своей «деликатностью», морщит нос при виде их нищенской гордости, как лондонцы морщили нос при виде босоногих горцев. Атмосфера полного равенства — за исключением уважения, которое полагается главе клана, — с которым жители деревни обращались к Мустафе и которое он в полной мере им возвращал, делала всё это очень по-джентльменски. Они не так легко поддаются на уловки и гораздо более мужественны, чем жители Каира. Я уже знаком со всеми «местными семьями», живущими в Луксоре. Назир (судья) — очень приятный человек, а мой шейх Юсуф, в чьих жилах течёт благородная кровь (он потомок самого Абу-ль-Хаджаджа), просто очарователен. Здесь, в качестве австрийского консула, есть умный маленький немец, который хорошо рисует. Я зашёл к нему домой и был поражён, услышав, как красивый арабский мальчик, его слуга, спрашивает: «Принести вам кофе?» Что дальше? Все они без ума от изучения языков, и Мустафа умоляет меня и Салли научить его маленькую дочку Зейнеб английскому.

Пятница, 22го. — Вчера я поехал в Карнак, а сай Мустафы бежал рядом со мной. Великолепное жаркое солнце и восхитительный воздух. Когда я слышал, как сай болтает без умолку, а его язык бегает так же быстро, как и ноги, я завидовал его лёгким. Мустафа присоединился ко мне и стал уговаривать меня пойти навестить могилу шейха ради моего здоровья, так как он и шейх Юсуф хотели прочитать за меня фатву, но я не должен был пить вино за ужином. Я немного замялся из-за разницы в религии, но подошедший шейх Юсуф сказал, что, по его мнению, я поклоняюсь Богу, а не камням, и что искренние молитвы хороши везде. Очевидно, что если бы я продолжал отказываться, то на меня бы ополчились фанатики. Поэтому вечером я пошёл с Мустафой. Это было очень любопытное зрелище: маленький купол, освещённый таким количеством масла, какое могла позволить себе мечеть, и гробницы Абу-ль-Хаджаджа и трёх его сыновей. Великолепный старик, похожий на самого отца Авраама, одетый в белое, сидел на ковре у подножия гробницы; он был главой семьи Абу-ль-Хаджаджа. Он усадил меня рядом с собой и был чрезвычайно вежлив. тарабукеНесколько мужчин сидели в дальнем конце площадки, повернувшись лицом к кибле, и играли на для развлечения покойного шейха. вечеринкеВсе разговаривали; на самом деле это была Затем пришли назир, кади, турок, путешествовавший по делам правительства, и несколько других джентльменов, которые, поцеловав руку старому шейху, сели вокруг нас. фатутарабуке (что-то вроде маленького барабана, натянутого на глиняную посуду, который издаёт особый звук), бубен без колокольчиков и маленькие звенящие тарелочки, которые надеваются на большой и указательный пальцы (кроталес), и распевали песни в честь Мухаммеда и стихи из Псалмов. Я вернул его и сказал: «Господь наш вознаградит тебя и всех людей за доброту к чужеземцам», что сочли очень уместным ответом. После этого мы ушли, и достойный Назир пошёл со мной домой, чтобы выкурить трубку, выпить шербета и поговорить о своей жене и восьми детях, которые все живут в Фум-эль-Бахра, кроме двух мальчиков, которые учатся в школе в Каире. Государственные должности настолько ненадёжны, что не стоит переводить их сюда, так как расходы будут слишком велики при зарплате в 15 фунтов в месяц, а возможность отозвать их в любой момент есть. В Каире или Нижнем Египте христианину вообще невозможно было бы войти в гробницу шейха, особенно в день его рождения и в пятницу вечером.

Пятница, 29 января. — Я была слишком больна, чтобы писать всю эту неделю, но сегодня закончу это письмо, чтобы отправить его на лодке леди Герберт. Последняя неделя была очень холодной, температура опускалась до 59° и 60°, дул пронизывающий ветер и светило яркое солнце. Я была вынуждена оставаться в постели три или четыре дня, так как, конечно, палаццо без дверей и окон, о которых можно было бы говорить, было очень трудно переносить, хотя это было гораздо лучше, чем лодка. Вчера и сегодня намного лучше, не так уж и теплее, но воздух другой.

Мулид (праздник) шейха завершился в прошлую субботу шествием, во время которого новое покрытие его гробницы и древнюю священную лодку несли на плечах мужчины. Казалось, что всё это вышло из царских гробниц, только было пыльным и потрёпанным, а не роскошным. Эти праздники в честь мёртвых похожи на те, о которых Геродот упоминает как о проводимых в честь «Того, чьё имя он не осмеливается назвать, — Того, кто спит в Филе», только имя изменено, а мумия отсутствует.

В течение двух недель все, у кого была лошадь и кто умел на ней ездить, приходили и «устраивали фантазию» каждый день за два часа до заката; и это было очень красиво. Местные жители демонстрируют свою благородную кровь в верховой езде. В последние три дня всех приезжих угощали хлебом и жареным мясом за счет жителей Луксора; каждый дом забивал овцу и пек хлеб. Поскольку я не мог этого сделать из-за нехватки слуг, я послал 100 пиастров (12 шиллингов) слугам Абу-ль-Хаджаджа в мечети, чтобы они оплатили масло, сожжённое у гробницы, и т. д. Я был нездоров и лежал в постели, но я слышал, что мой подарок доставил огромное удовольствие и что обо мне снова хорошо помолились. Коптский епископ пришёл ко мне, но он был пьяным старым монахом и наглым попрошайкой. Он послал за чаем, так как был болен, и я пошёл к нему, чтобы убедиться, что его недуг — это арраки. У него есть очень милый чёрный раб, христианин (кажется, абиссинец), который дружит с Омаром и прислал Омару прекрасный ужин, уже готовый; среди прочего, курица, фаршированная зелёной пшеницей, была великолепна. Омару постоянно присылают обеды, много хлеба, немного фиников и жареных кур или голубей, а также фатирудуша и тело не отреагировали, и он пришел за ткань. Несколько дней назад я дал старику таблетку и дозу, но его твердая мозговая оболочка не обратила внимания, и он пришел за добавкой, а ему наложили гипсили мазь. С тех пор я его не видел, но его работодатель, феллах Омар, прислал мне много вкусного масла в Возврат. Я думаю, что это говорит о большом уме этих людей, ведь никто из них больше не обратится к арабскому хакиму, если они могут найти европейца, который вылечит их. Теперь они напрямую спрашивают, ездили ли правительственные врачи в Европу, чтобы изучать хекме, и если нет, то не доверяют им — для бедных «дикарей» и «язычников» ce n'est pas si bête. Мне пришлось прервать занятия из-за болезни, но Шейх Юсуф снова приходил прошлой ночью. Я выучил «Абба шедда о мус бетин — ибби шедда о хефтедин» и т. д. О боже, как же, должно быть, страдают бедные арабские дети, когда учатся

Мистер Эрроусмит любезно дал мне книгу мисс Мартино, с которой я начала знакомиться. Она правдива, насколько это возможно, но есть обычный недостаток — люди для неё не настоящие люди, а лишь часть пейзажа, как и для большинства европейцев. Вы можете себе представить, насколько мы натурализовались, когда я скажу вам, что получила серьёзное предложение руки и сердца для Салли. Мустафа Ага попросил меня «отдать её ему» за его старшего сына Сейида, милого юношу лет девятнадцати-двадцати. Поскольку Мустафа — самый богатый и влиятельный человек здесь, это показывает, что арабы не делают неблагоприятных выводов о наших нравах из-за свободы наших манер. Он сказал, что она, конечно, сохранит свою религию и обычаи. Сейид всё ещё в Александрии, так что я смогу отказать ему, когда он вернётся. Я сказал, что она слишком стара, но они считают, что это не повод для возражений. Ей придётся сказать, что её отец этого не допустит, потому что, конечно, такое щедрое предложение заслуживает вежливого отказа. Предложения Салли стали бы настоящим этнологическим исследованием; Мустафа спросил, какое приданое я потребую за неё. Представляете Салли в качестве гаремницы шейха-эль-Беледа из Луксора!

Я так очарован своим домом, что всерьёз подумываю о том, чтобы остаться здесь навсегда. Каир сейчас так дорог, и там похоронено так много мёртвого скота, что я думаю, что в этом месте мне будет лучше. Там есть огромный зал, такой большой и холодный сейчас, что в нём невозможно жить, но летом он будет великолепен. Мой дорогой старый капитан парохода XII. будет приносить мне кофе и свечи, и если я «освоюсь» и научусь разговаривать с людьми, у меня будет много друзей.

Болезнь крупного рогатого скота не распространилась выше Минеи, и здесь не было ни одного случая. Альхамдулиллах! Еда здесь очень вкусная, даже сейчас она стоит в два раза дешевле, чем в Каире; летом она будет стоить в два раза дешевле. Мустафа уговаривает меня остаться и предлагает устроить пикник на несколько дней в гробницах с его гаремом в качестве развлечения. Я сделал фотографию для стереоскопа, которую посылаю вам, — две мои любимые, прекрасные пальмы на берегу реки прямо над Филе.

До сих пор у меня болела правая сторона, но теперь одна сторона болит, а на другой невозможно лежать. Из-за этого не спится, а потеря хорошего, крепкого сна мучает меня, и поэтому я выгляжу неважно. Посмотрим, что будет в жаркую погоду; если ничего не изменится, я откажусь от состязания и вернусь домой, чтобы проводить с тобой и моими птенцами столько времени, сколько смогу.

7 февраля 1864 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Воскресенье, 7 февраля 1864 г.

Дорогая Муттер,

У нас была довольно суровая зима в течение трёх недель, и все сильно простужались и кашляли — я имею в виду арабов.

Я сильно болел, но избежал сильного холода, и теперь температура поднялась до 64°, и мне очень приятно. На солнце всегда очень жарко, но это не мешает воздуху быть пронизывающим и обжигать губы, носы и даже руки. Любопытно, что температура, которая в Англии была бы летней, в Фивах заставляет дрожать от холода. Слава Аллаху! Теперь всё прошло.

Мой бедный шейх Юсуф очень переживает из-за своего брата, тоже молодого шейха (т. е. образованного в теологии и способного проповедовать в мечети). Шейх Мохаммед вернулся домой после учёбы в «Аль-Азхаре» в Каире — я боюсь, что он умрёт. Я пошёл с шейхом Юсуфом по его просьбе, чтобы посмотреть, смогу ли я ему помочь, и увидел, что он задыхается и ему очень, очень плохо. Я дал ему немного успокоительного и наложил горчичники, и, когда ему стало легче, я пришёл снова и повторил процедуру. Вся семья и множество соседей столпились вокруг, чтобы посмотреть. Он лежал в тёмной маленькой каморке с голыми земляными стенами, в худших условиях, по нашим представлениям, чем любой бедняк; но эти люди не нуждаются в комфорте, и начинаешь думать, что вполне естественно сидеть с настоящими джентльменами в местах, уступающих нашим коровникам. Я придвинул несколько одеял к стене и подложил руку под спину шейха Мохаммеда, чтобы он отдохнул, пока на него накладывали припарки. Тогда он положил свой зелёный тюрбан мне на плечо и подставил своё нежное смуглое лицо для поцелуя, как ласковый ребёнок. Когда я поцеловал его, очень набожный старый мулла сказал: Бисмиллах (Во имя Аллаха) — одобрительно кивнув, старый отец Шейха Мохаммеда, великолепный старик в зелёном тюрбане, горячо поблагодарил меня и помолился о том, чтобы мои дети всегда находили помощь и доброту. Полагаю, если бы я признался, что целовался с «грязным арабом» в «лачуге», английские путешественники осудили бы меня; но это показывает, насколько велико «мусульманское фанатичное, непреодолимое отвращение и т. д.», ведь эта семья — сейиды (потомки Пророка) и очень благочестивые. Шейх Юсуф даже не курит и проповедует по пятницам. Вам бы понравились эти сайиды, они такие благородные. Несколько дней назад я поехал в деревню, чтобы повидаться с фермером по имени Омар. Конечно, мне нужно было поесть, и люди были в восторге от того, что я приехал один, ведь они привыкли видеть англичан вооружёнными и под охраной. Однако Сиди Омар настоял на том, чтобы проводить меня домой, что здесь считается вежливостью. Он навалил целую кучу зелёного корма на своего маленького проворного ослика и забрался на него без седла и уздечки (корм предназначался для Мустафы-аги), и мы поскакали домой по прекрасным зелёным ячменным полям, к удивлению нескольких молодых европейцев, которые стреляли по мишеням. Мы, конечно, представляли собой странную пару: я в английском седле и уздечке, в костюме, шляпе и с пером, верхом на лошади, а Сиди Омар в коричневой рубашке, с коричневыми ногами и в белом тюрбане, управляющий своим осликом с помощью чибука. Мы очень весело смеялись над моим неуклюжим арабским.

Юный Хиткот и Стратт заходили сюда, но спешили вверх по реке. Я увижу их, когда они вернутся. Юный Стратт так похож на свою мать, что я узнала его на улице. Я бы хотела устроить ему представление, но женщине не подобает посылать за танцовщицами, а поскольку я дружу с мао́ном (полицейским судьёй), кади́ и уважаемыми людьми, я не могу делать то, что в их глазах неприлично. Вполне достаточно того, что они одобряют моё открытое лицо и общение с мужчинами; это «мой обычай», и они не видят в этом ничего плохого.

Завтра или послезавтра начинается Рамадан, когда покажется новая луна. Это большая неприятность, потому что все злятся. Омар не соблюдал его в прошлом году, но в этом году будет, и если он испортит мне ужин, кто его осудит? Прошлой ночью неподалёку от меня была свадьба, и около десяти часов все женщины прошли под моими окнами с радостными криками «эз-загарит» и спустились к реке. Я выяснил, что в Верхнем Египте, как только жених «увидит лицо» своей невесты, женщины ведут её «посмотреть на Нил». Похоже, они ещё не забыли, что старый бог — даритель плодородия.

Я читал книгу мисс Мартино; описания превосходны, но она, очевидно, ничего не знала и не интересовалась людьми и, как и большинство англичан здесь, считала, что разница в манерах — это своего рода непреодолимая пропасть, хотя на самом деле их чувства и страсти такие же, как и наши. Любопытно, что во всех старых книгах о путешествиях, которые я читал, о жителях далёких стран говорится гораздо более естественным тоном и с гораздо большей попыткой понять их характер, чем в современных, например, в «Путешествиях» Нибура здесь и в Аравии, «Путешествиях» Кука и многих других. Неужели за сто лет мы стали настолько цивилизованными, что чужеземцы кажутся нам просто марионетками, а не настоящими людьми? Фанатизм мисс М. по отношению к коптам и грекам довольно забавен по сравнению с её вполне уместным почтением к «Тому, кто спит в Филе», а её нападки на гаремы возмутительны; она намекает, что это бордели. Должна признать, что я не видела турецкого гарема, а она, очевидно, не видела ни одного другого, и всё же она считает, что нравы в Турции лучше, чем в Египте. Женщина не может объяснить все ограничения, которым подчиняются обычные люди. О великих людях я ничего не знаю, но женщины могут и делают это без зазрения совести, подавая в суд на своих деверьев, чтобы те полностью «выплатили долг», и требуя развода, если им это угодно, в случае невыполнения обязательств. Очень часто мужчина женится на второй жене из чувства долга, чтобы обеспечить вдову брата и его детей или что-то в этом роде. Конечно, распущенные мужчины ведут себя так же, как и везде. Куллоолум Бени Адам (мы все — сыновья Адама), как постоянно говорит Шейх Юсуф, «плохие-плохие и хорошие-хорошие»; а современные путешественники проявляют странное невежество, говоря о местных жителях в целом, как и почти все остальные.

Понедельник. — Я только что узнал, что бедный шейх Мохаммед умер вчера и, как обычно, был похоронен сразу же. Я несколько дней был нездоров, и шейх Юсуф позаботился о том, чтобы я не узнал о смерти его брата. Он пошёл к Мустафе-аге и попросил его никому не говорить в моём доме, пока мне не станет лучше, потому что он знал, «что у меня на душе по отношению к его семье», и боялся, что мне станет хуже от этой новости. И как часто мне советовали не связываться с больными арабами, потому что они наверняка заподозрят христианина в том, что он травит умирающих! Я очень сожалею об этом изящном, красивом юноше и его старом отце. Омар был расстроен тем, что не знал о его смерти, потому что ему хотелось бы помочь отнести его в могилу.

Я наконец выучил арабский алфавит и могу довольно аккуратно писать, но теперь я в затруднительном положении из-за отсутствия словаря и написал Хекекиан-бею, чтобы он купил мне словарь в Каире. Шейх Юсуф ни слова не знает по-английски, а Омар не умеет ни читать, ни писать, не разбирается в грамматике и не переводит слово за словом, и это очень медленная работа. Когда я прохожу через двор мечети, я даю по монетке мальчикам, которые громко пишут под аркадой: «Абба шеддех о нусбейтин», «Ибби шеддех о хефтедин» и т. д., с сочувствием относясь к их трудностям и сильно испачканным оловянным дощечкам. Ещё одна неприятность заключается в том, что для того, чтобы различить буквы в арабских книгах, напечатанных в Англии и здесь, в английских типографиях, требуется микроскоп с 40-кратным увеличением. Шифрование похоже на наше, но с другими цифрами, и я почувствовал себя очень глупо, когда понял, что всю жизнь считал по-арабски справа налево и никогда не замечал этого. Однако они «спускают» столбец цифр сверху вниз.

Меня только что позвали какие-то бедняки, которые хотят, чтобы я поговорил с английскими путешественниками об отстреле их голубей. Это очень необдуманно, но в значительной степени вина лежит на слугах и драгоманах, которые считают, что не должны говорить своим хозяевам, что голуби — это частная собственность. Я подумываю о том, чтобы повесить объявление об этом на стене моего дома. Здесь, где не менее восьми или десяти лодок стоят на якоре в течение целых трёх месяцев, потери для феллахов серьёзны, и наш консул Мустафа Ага боится что-либо сказать. Я разрешил своим соседям называть голубей моими, так как они собираются стаями на моей крыше, и выходить и говорить, что Ситт возражает против того, чтобы её домашнюю птицу отстреливали, особенно после того, как я приказал отстреливать их с моего балкона, когда они там сидели.

Вчера я получил записку от господина Мунье, в которой он приглашает меня погостить в Эль-Мутане, большом поместье Халима-паши, недалеко от Эдфу, и предлагает прислать за мной его дахабию. Я, конечно, поеду, как только станет по-настоящему жарко. Сейчас очень тепло и приятно. Если летом в Фивах станет слишком жарко, я, наверное, вернусь в Каир или попробую Суэц, который, как я слышал, летом великолепен — бодрящий воздух пустыни. Но очень заманчиво было бы остаться здесь — великолепный прохладный дом, очень дешёвая еда; около 1 фунта в неделю на троих за рыбу, хлеб, масло, мясо, молоко, яйца и овощи; все продукты, конечно, я привезла с собой; никаких хлопот, отдых и вежливые соседи. Я очень не хочу уезжать, если только меня не выгонят, а чтобы меня выгнали, нужно очень постараться. Единственное, чего я боюсь, — это ветер Хамасин. Я чувствую себя не очень хорошо. У меня ничего не болит, я часто харкаю кровью, но совсем немного, и почти не кашляю, но я так слаб и ни на что не годен. Я редко выхожу на улицу и могу только сидеть на балконе с одной или другой стороны дома. У меня здесь нет осла, а те, что наёмные, очень плохие и дорогие; но я написал Мунье, чтобы он постарался достать мне осла в Эль-Мутане и отправить его на одной из кукурузных лодок Халима-паши. Нет ничего лучше, чем всегда готовый осёл. Если мне придётся посылать за лошадью Мустафы, я почувствую себя ленивым и подумаю, что это слишком хлопотно, если я не смогу поехать, когда захочу.

Я получил письмо из Александрии от 8 января. Какая ужасная погода! Мы почувствовали её отголоски здесь, когда три недели стояли холода. Иногда мне кажется, что я должен вернуться к вам чего бы это ни стоило, но я знаю, что летом это было бы бесполезно. Я с нетерпением жду новостей о вас и моих птенцах.

8 февраля 1864 года: 8 февраля 1864 года

Миссис Росс.

Луксор,

Вторник, 8 февраля 1864 года.

Дорогое Дитя,

Я получил ваше письмо № 3 около недели назад, а до этого ещё два. Я очень ленился писать, потому что было очень холодно (для Фив), и я был очень слаб — не то чтобы у меня был сильный приступ, но сил совсем не было. Последние три или четыре дня погода была тёплой, и я начинаю чувствовать себя лучше. Я отправляю это в Каир умной, приятной мадам де Больенкур, дочери маршала Кастеллана, которая находится здесь на одном из пароходов паши. Она зайдёт к вам, когда будет ехать в Александрию. Я учусь писать по-арабски и знаю свои буквы — это не пустяки, уверяю вас. Мой шейх — совершенный ангел, самое грациозное, благородное юное создание, и он сейид. Эти сейиды гораздо приятнее, чем жители Нижнего Египта. В их жилах течёт хорошая арабская кровь, они ведут родословные, более мужественны и независимы, а также более либеральны в вопросах религии.

Шейх Юсуф привёл меня в гробницу своего предка, шейха Абуль Хаджаджа, великого святого, и все присутствующие прочитали дуа за моё здоровье. Это было в пятницу вечером, во время мулида шейха. Омар был удивлён происходящим и немного боялся, что мёртвый шейх может обидеться. Мой большой друг — здешний маон (полицейский судья), очень добрый, хороший человек, которого, как я слышал, все очень любят, кроме кади, который был недоволен тем, что он наказал мусульманина за какое-то нарушение копта. Я начинаю немного говорить по-арабски, но мне ужасно трудно. Множественное число сбивает с толку, а глаголы просто разрывают сердце. У меня нет книг, из-за чего я учусь очень медленно. Я написал Гекекиану бею, чтобы он купил мне словарь.

Дом здесь восхитительный — сейчас довольно холодно, но в жаркую погоду будет идеально — такой просторный и светлый. Я думаю, что останусь здесь на всё время, пока не закончатся расходы, — здесь очень удобно. У меня есть друг на ферме в соседней деревне, и я с удовольствием наблюдаю за сельской жизнью. В Новой Зеландии или Центральной Африке условия жизни могут быть не такими комфортными, но в манерах людей нет варварства или грубости. Господин Мунье пригласил меня погостить у них в Эль-Мутане и предлагает прислать за мной свой дахаби. Когда станет по-настоящему жарко, мне очень понравится эта поездка.

Пожалуйста, когда увидите мадам Тасту, скажите ей от моего имени что-нибудь вежливое и передайте, как мне нравится её дом. Я считаю, что это замечательно, что Омар приготовил ужин, не сердясь. Я бы точно выругался, если бы мне пришлось готовить для еретика в Рамадан.

12 февраля 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

12 февраля 1864 года.

Дорогой Алик,

Сейчас у нас Рамадан, и Омар действительно наслаждается возможностью «очистить свою душу». Он постится и усердно моется, молится пять раз в день, ходит в мечеть по пятницам и от этого очень весел и готов готовить для неверных с образцовым добродушием. Большое достоинство мусульман в том, что они совсем не ворчат из-за своего благочестия. Последние пять-шесть дней погода стоит просто райская. Я сижу на своём высоком балконе, наслаждаюсь сладким северным ветерком, смотрю на великолепную гору напротив и думаю, что если бы ты и цыплята были здесь, это было бы «лучшее в жизни». Красота Египта завораживает, и в этом году он кажется мне ещё прекраснее, чем в прошлом. Мой большой друг Маон (он не Назир, который является толстым, маленьким, с поросячьими глазками, весёлым турком) живёт в доме, из которого также открывается великолепный вид в другом направлении, и я часто прихожу и сижу «на скамейке» — то есть на мастабе перед его домом — и веду с ним разговоры, а также наблюдаю за людьми, которые приходят со своими жалобами. Я мало что понимаю из того, что происходит, как и Патуа очень распространён и удваивает трудности, иначе я бы отправил вам отчёт фиванской полиции; но Маон очень любезен с ними, и они, кажется, не боятся. Мы назначили очень маленького мальчика нашим боабом, или привратником, — или, скорее, он сам себя назначил, — и его напыщенность просто восхитительна. Он обзавёлся огромным посохом и ведёт себя как самый настоящий янычар. Он размером с Рейни, острый, как игла, и носит остатки коричневой рубашки и рваную кухонную тряпку вместо тюрбана. Я очень люблю маленького Ахмета и люблю смотреть, как он изображает сценки из жизни Мурильо с тарелкой с остатками еды. Дети в этом месте стали настолько невыносимыми в том, что касается бакшиша, что я пожаловался мэру, и он соберёт комитет из родителей и научит их хорошим манерам. Это только здесь, и только там, куда приезжают англичане. Когда я приезжаю в маленькие деревушки, я никогда не слышу этого слова, но мне всегда предлагают выпить молока. Я брал его два или три раза и не предлагал заплатить, и люди всегда казались мне довольными.

Вчера шейх Юсуф снова пришёл, впервые после смерти своего брата; он был явно глубоко потрясён, но говорил как обычно: «Такова воля Бога, мы все должны умереть» и т. д. Я бы хотел, чтобы вы увидели шейха Юсуфа. Я думаю, что он самое милое создание, какое я когда-либо видел, — такой утончённый и простой, с грацией газели. Высокородный араб так же грациозен, как индиец, но без кошачьей изворотливости или притворства; взгляд у него ясный и открытый, как у ребёнка. Господин Рухль, австрийский консул здесь, который хорошо знает Египет и Аравию, говорит мне, что, по его мнению, многие из них так же хороши, как и выглядят, и сказал о шейхе Юсуфе: «Он такой милый». Здесь есть немец, который расшифровывает иероглифы, — герр Думмихен, очень приятный человек, но он уехал за реку, чтобы жить в Эль-Курне. Он путешествовал по Эфиопии в поисках храмов и надписей. Я собираюсь навестить его и снова осмотреть некоторые гробницы в его компании, что доставит мне удовольствие, поскольку в этих загадочных краях, к сожалению, не хватает хорошего переводчика.

Последние шесть или семь дней мне стало намного лучше. Совершенно очевидно, что мне помогает жара. Более того, я только что узнала от месье Мунье, что хороший осёл на пути из Эль-Мутане — он обойдётся мне в 4–5 фунтов и позволит мне передвигаться гораздо больше, чем если бы я просто одолжила лошадь Мустафы, в чём я сомневаюсь, так как он одалживает её другим путешествующим женщинам. Полагаю, маленький Ахмет будет моим слугой и привратником. Я бы хотел, чтобы вы поговорили с Лэйардом от имени Мустафы Ага. Он был здесь английским консулом около тридцати лет и действительно является рабом путешественников. Он угощает их обедами, катает на лошадях и выполняет за них всю неприятную работу, споря с рейсами и драгоманами, становится почтмейстером, заботится об их письмах и отправляет их на лодках, оказывает им всевозможные услуги и предоставляет свой дом неверующим для воскресных молитв, когда здесь бывает священник. За это он не получает никакого вознаграждения, кроме тех подарков, которые англичане считают нужным ему делать, и я видел достаточно, чтобы знать, что они не велики и не всегда преподносятся с должным уважением. Старик в Кене, которому нечего делать, получает регулярную плату, и я думаю, что Мустафа тоже должен что-то получать; он уже стар и довольно немощен, и ему приходится держать секретаря, который ему помогает; и, по крайней мере, его расходы должны быть покрыты. Пожалуйста, передайте это Лайарду от моего имени. Пожалуйста, не забывайте об этом, потому что Мустафа — мой настоящий добрый друг во всех смыслах этого слова.

14 февраля. — Вчера над пустыней поднялась пыльная буря. У меня закружилась голова, я почувствовал вялость, но это никак не повлияло на мою грудь. Сегодня мягкий серый день; утром был небольшой гром и несколько, очень-очень мало, капель дождя — едва ли даже Геродот счёл бы это предзнаменованием. Мой осёл спустился вчера вечером, и сегодня я его опробовал. Он очень хорош, хотя и пугающе мал, как и все настоящие египетские ослы; большие ослы родом из Хиджаза. Но удивительно, как эти маленькие создания бегут под тобой так легко, словно у них нет собственной воли. Я ездил на своём ослике в Карнак и обратно, и он, кажется, совсем не считал меня тяжёлым. Когда их перегружают и заставляют скакать галопом, они начинают плохо ходить и легко падают, а все те, что сдаются в аренду, совсем измучены, бедные животные — они такие послушные и покладистые, что все их перегружают.

19 февраля 1864 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

19 февраля 1864 года.

Дорогая Муттер,

У меня есть время только на то, чтобы написать несколько строк и отправиться на лодке мистера Стратта и Хиткоута в Каир. Они очень хорошие люди и считаются «принадлежащими к высшему обществу», потому что «не выставляют себя напоказ». Три дня назад я получил ваше письмо от 21 января с подписью маленькой Рейни.

Теперь, когда погода снова наладилась, мне стало лучше. Целый день шёл дождь (который, по словам Геродота, здесь предзнаменование) и дул ураган с юга, достойный мыса Доброй Надежды. Я думал, что нас похоронит под слоем песка. Сегодня снова райская погода. Я видел Абд-эль-Азиза, каирского химика; он показался мне очень приятным человеком, учеником моего старого друга мсье Шреврёля, которого он очень рекомендовал. Здесь я отказался от всех европейских идей. Шейх-эль-Араб (из племени Абабде), у которого здесь что-то вроде городского дома, пригласил меня в пустыню, к чёрным шатрам, и я собираюсь навестить старого Мустафу Ага. У него во дворе есть римский колодец, в котором живёт гуль. Я не могу добиться от Мустафы, который стыдится таких суеверий, рассказа о нём, но я всё равно узнаю. У Мустафы мы устроили представление для молодого Стратта и компании, и там была очень хорошая танцовщица. Какие-то милые старые англичане так меня рассмешили. Леди удивлялась, как здешние женщины могут носить одежду, «так отличающуюся от английской, — бедняжки!» Но они не были злопыхателями, а только жалели и удивлялись — ничто не удивляло их так сильно, как мои приветствия Селиму Эффенди, маону.

Я начинаю чувствовать, что мне предстоит очень долгое время быть вдали от вас всех, но я думаю, что мой лучший шанс — это долгая жаркая погода. Я пережил эту зиму, ни разу не простудившись, и теперь наступила хорошая погода. Я пишу на арабском под диктовку шейха Юсуфа старую добрую историю о брате цирюльника с корзиной стекла. Арабы так удивляются, когда слышат, что мы все знаем «Тысячу и одну ночь». Ужасно, что у нас нет словаря, а учитель не знает ни слова по-английски. Я вообще не знаю, как я учусь. Почта сюда доходит довольно быстро. Я получил ваше письмо в течение трёх недель, видите ли, но я не получаю газет; почтальон ходит пешком и не может нести ничего тяжёлого. Один из моих прошлогодних работников, рулевой Асгалани, только что приходил ко мне; он говорит, что в прошлом году его путешествие было более удачным.

Я слышал, что Филлипс едет в Каир, и написал ему туда, чтобы пригласить его сюда, чтобы он нарисовал этих прекрасных саидитов. Он мог бы добраться на пароходе, как я, через Хасанейна Эффенди за бесценок. Я бы хотел, чтобы вы могли приехать, но жара здесь, которая даёт мне жизнь, была бы для вас совершенно невыносимой. Термометр в холодной приёмной сейчас показывает 67°, куда никогда не попадает солнце, а жара от солнца невероятная.

26 февраля 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

26 февраля 1864 года.

Дорогой Алик,

Я только что получил ваше письмо от 3-го числа и рад таким хорошим вестям. Вам бы понравилось, если бы вы увидели, как Омар приносит мне письмо и садится на пол, пока я рассказываю ему семейные новости, а потом Аллах акбар, мы так рады, и он снова уходит к своим кастрюлям и сковородкам. Лорд и леди Спенсер здесь, и его сестра, в двух лодках. Английское ‘милорд», вымершее на Континенте, возродилось в Египте, и его очень почитают и обычно очень любят. ‘У этих благородных англичан милосердие в желудках’, — сказал один из моих прошлогодних матросов, который подошел поцеловать мне руку — приятный факт из естественной истории! Фи вахед лорд, так маленький оборванец Ахмет объявил о лорде Спенсере— ‘Вот лорд’. Они очень приятные люди. Сегодня я слышала от Джанет о льде в Каире и Шубре и о ценах, как во время голода. Я не могу отправиться в Каир с мясом по 1 шиллингу 3 пенса за фунт и останусь здесь, чтобы готовить в Фивах. Подите вы со своими Фивами и дикостью! Что, если мы будем носить рваные коричневые рубашки? «Манеры делают человека», и мы призываем вас вести себя лучше.

Сейчас мы в полной мере наслаждаемся летней погодой; уже больше двух недель не было холодов, и мне с каждым днём становится всё лучше. Кашель совсем прошёл, а боль в груди значительно уменьшилась; если жара не одолеет меня, я уверена, что это пойдёт на пользу моим лёгким. Я сижу на своём чудесном балконе и дышу воздухом с раннего утра до полудня, когда солнце садится и заставляет меня укрыться. Термометр в течение двух или трёх недель показывал 64°, иногда поднимаясь до 67°, но люди в лодках говорят мне, что ночью на реке по-прежнему холодно. Здесь, наверху, всего в двух шагах от неё, всю ночь тепло. Я боюсь, что из-за падежа скота орошение в значительной степени приостановлено и что урожаи в Нижнем Египте будут, к сожалению, скудными. Болезнь не распространилась выше Мине, или распространилась очень слабо; но, конечно, цены на скот здесь тоже вырастут. Здесь уже дорожает еда; мясо стоит 4½ пиастра — 7 шиллингов — за ротль (чуть меньше фунта), а хлеб значительно подорожал — я бы сказал, кукуруза, потому что здесь нет пекарей. Я плачу женщине, чтобы она молола и пекла пшеницу, которую я покупаю, и это очень вкусный хлеб. Невозможно передать, насколько каждый поступок здесь похож на то, что описано в первых главах Библии, и насколько всё это кажется новым, когда читаешь здесь. Речь старого Иакова, обращённая к фараону, действительно заставила меня смеяться (не пугайтесь), потому что это именно то, что феллах говорит паше: «Дни были худые и злые» и т. д. (Иаков был очень состоятельным человеком); но говорить всё это — дурной тон, и я очень хорошо отношусь к Иакову, которого раньше считал неблагодарным и недовольным; и когда я прихожу на ферму Сиди Омара, разве он не говорит: «А теперь приготовь хорошую еду и быстро испеки пироги», — и хочет убить ребёнка? Фатир с большим количеством масла — это то, что ели «три человека», пришедшие к Аврааму; и то, как главный слуга Авраама, выступающий в роли Вакила, устраивает брак Исаака с Ревеккой! Все вульгарные ассоциации с пуританством и отвратительными маленькими «библейскими историями и картинками» здесь отходят на второй план, и на первый выходит неподражаемо правдивое изображение жизни и характеров — конечно, не лестное, — и это похоже на Гомера. Слезы Иосифа и его любовь к брату, рождённому от той же матери, так прекрасны. Только один человек видит, какой плохой и низшей расой были Бени-Исраэль по сравнению с Бени-Измаиль или египтянами. Левит и Второзаконие очень языческие по сравнению с законом Корана или ранними днями Авраама. Воистину, древние евреи были отвратительным народом, судя по полицейским правилам, необходимым для них. Пожалуйста, не публикуйте эти замечания, иначе я буду сожжён вместе со Стэнли и Коленсо (если только я не позволю Шейху Юсуфу предложить мне Эль-Ислам). Он и мсье де Руже были здесь вчера вечером, и мы устроили арабский вечер. Мсье де Руже прекрасно говорит по-арабски, совсем как алимы, и было приятно видеть, с каким благодарным удовольствием шейх Юсуф воспринял то, что два таких выдающихся европейца отнеслись к нему как к джентльмену и учёному. Ведь я (как женщина) не менее удивительна, чем даже мсье де Руже, который знает иероглифы и арабскую фоссиху. Очень интересно наблюдать за арабами, которые читают и имеют «джентльменские» представления. Его брат, имам, потерял жену; он был женат двадцать два года и слышать не хочет о том, чтобы жениться снова. Меня поразило сочувствие, которое он выразил английской султане, когда все необразованные люди говорят: «Почему она не выходит снова замуж?» Любопытно, что утончённость вызывает одни и те же чувства во всех «укладах». Я извинился перед Юсуфом за то, что случайно вернул ему салам алейкум (мир тебе), который он сказал Омару и который я, как неверующий, не мог принять. Он покраснел, коснулся моей руки и поцеловал свою, очень переживая, что это различие может меня ранить. Когда я думаю о юном ханже у себя дома, я содрогаюсь от этой разницы. Но Юссуф суеверен; он рассказал мне, как кто-то вниз по реке вылечить его разведение с водой облили Мусхаф (копия Корана), и намекнул на написание главы, которую я мог бы носить как хегаб (амулет для моего здоровья). Он интересуется древностями и работами М. де Руже и вполне осознаёт связь между Древним Египтом и книгами Моисея, преувеличивая важность Сейидны Муссы, конечно, Сейидны Муссы.

Если я снова поеду в Каир, то получу письма от Абд-эль-Вариса, здешнего имама, к некоторым алимам, и увижу то, чего не видел ни один европеец, кроме Лейна. Я думаю, что с тех пор, как он был здесь, многое изменилось, и люди такого класса стали менее недоступными, чем тогда; и теперь пожилая (Юсуф предположил, что мне около шестидесяти) и образованная женщина не шокирует их и вызывает интерес. Все европейцы здесь — торговцы, и говорят они только на самом грубом языке, и не хотят знать арабских джентльменов; если они и видят кого-то выше своих слуг, то это только турки или иногда арабские купцы. Не думаю, что я уже могу прилично говорить, но я многое понимаю и немного заикаюсь.

1 марта 1864 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

1 марта 1864 года.

Дорогая Муттер,

Думаю, что через несколько дней у меня будет возможность отправить письма на быстроходном пароходе, так что я начну писать одно из них на всякий случай и отправлю его по почте, если пароход надолго задержится. Красота здешнего климата неописуема, и я чувствую себя с каждым днём всё лучше. Я выхожу рано — в семь или восемь часов — на своём крошечном чёрном ослике, возвращаюсь к завтраку около десяти и снова выхожу в четыре.

Я хочу сфотографировать Юсуфа для вас. Чувства, предрассудки и идеи образованного араба, с которыми я постепенно знакомлюсь, невероятно любопытны. Конечно, нельзя делать выводы по одному человеку, но даже один человек даёт много новых идей. Самое поразительное — это мягкость и деликатность чувств, ужас перед тем, чтобы причинить кому-то боль (это, конечно, индивидуально: это слишком хорошо, чтобы быть общим). Два дня назад я извинился перед ним за то, что случайно ответил на «Салам алейкум», которое он, конечно же, сказал Омару, войдя в комнату. Вчера вечером он вошёл и напугал меня, сказав «Салам алейки», обращаясь ко мне; очевидно, он размышлял о том, стоит ли говорить это мне, и пришёл к выводу, что это правильно. «Конечно, всем Божьим созданиям хорошо говорить друг другу «мир» («Салам»)», — сказал он. Ни один необразованный мусульманин не пришёл бы к такому выводу. Омар молился бы, работал, лгал, делал бы для меня всё, что угодно, — даже жертвовал бы деньгами; но я сомневаюсь, что он смог бы произнести «Салам алейкум» кому-то, кроме мусульманина. Я ответил так, как чувствовал: «Мир тебе, брат мой, и да благословит тебя Бог!» Это было почти так, как если бы католический священник из милосердия предложил причастие еретику. Я заметил, что история о цирюльнике была для него в новинку, и спросил, не знаком ли он с «Тысячей и одной ночью». Нет, он изучал только религию, и никакие светские развлечения не подобают алиму (религиозному старейшине). Мы, европейцы, конечно, не знали об этом, поскольку наша религия позволяла нам развлекаться, но он не должен был веселиться с помощью развлечений, музыки или забавных историй. (Поглядите на взаимное невежество всех аскетов!) У него есть маленькая девочка лет шести-семи, и он учит её писать и читать; он считает, что никто больше не думает об этом за пределами Каира; там многие дочери алимов учатся — те, кто этого хочет. Его жена умерла два года назад, а шесть месяцев назад он снова женился на двенадцатилетней девочке! (Шейху Юсуфу, как он мне сказал, тридцать лет; он выглядит на двадцать два-двадцать три.) Какая мачеха и какая жена! Он может наизусть прочитать весь Коран, на это у него уходит двенадцать часов. Он читал Торат (Ветхий Завет) и Эль-Аангил (Евангелия), конечно, каждый алиму читает их. «Слова Сейидны Исы — это истинная вера, но христиане изменили и исказили их смысл. Поэтому мы, мусульмане, верим. Мы все — дети Бога». Я спрашиваю, называют ли мусульмане себя так или только рабами Бога. «Всё одно и то же, дети или рабы. Разве хороший человек не относится к ним одинаково нежно?» (Прошу обратить внимание на восточное чувство, выраженное здесь. «Раб» — это слово, выражающее привязанность, а не презрение; и вспомните «слугу (раба)» центуриона, которого он любил.’) Он слышал от Фодл-паши, как корову вылечили от распространенной в Нижнем Египте болезни с помощью воды, взвешенной против мусхафа (экземпляра Корана), и не сомневался, что это правда, Фодл-паша пробовал это. И все же он считает, что от арабских врачей нет никакой пользы, если они используют стихи из Корана.

Месье де Руже, великий египтолог, пришёл сюда однажды вечером; он прекрасно говорит по-арабски и привёл в восторг шейха Юсуфа, который очень интересовался переводами иероглифов и хотел узнать, нашёл ли он что-нибудь о Мусе (Моисее) или Юсуфе (Иосифе). Он выглядел довольным и благодарным за то, что такой алим, как месье де Руже, и такая шейха, как я, отнеслись к нему как к «джентльмену и учёному». Поскольку он служит клерком у Мустафы, нашего консульского агента, носит потрёпанную старую коричневую рубашку или халат и не говорит по-английски, я осмелюсь сказать, что он нередко сталкивается с большим пренебрежением (из-за своего невежества). Он достал старый манускрипт на куфическом языке и обратился к мсье де Р. за разъяснением его значения — довольно лестная для араба-алима просьба к французу, к которой, как я заметил, последний отнёсся с пониманием. В ответ на неизменные вопросы обо всей моей семье я однажды сказал ему, что мой отец был великим алимом в области права и что моя мать подготовила его рукописи и лекции для печати. Он был поражён — сначала тем, что у меня есть мать, ведь он думал, что мне лет пятьдесят или шестьдесят, и был безмерно рад этой мысли. «Бог одарил вашу семью пониманием и знаниями; я бы хотел поцеловать руку шейхи вашей матери. Да благословит её Бог! Портретом Мориса (как обычно) он восхищался и говорил, что по лицу можно судить о его хороших качествах — комплимент, на который я мог бы ответить тем же, поскольку он сидел, глядя на картину с любовью и молясь шёпотом за эль-гедду, эль-гемеля (юношу, красавца), словами Фатихи: «О, направь его и не дай ему пойти по пути отверженных!» В целом, что-то в Шейхе Юсуфе напоминает мне Уорсли: тот же взгляд Seelen reinheit, но гораздо менее осмысленный и разумный; на самом деле, конечно, мало осмысленный и ещё более детский. Полагаю, у некоторых средневековых монахов был такой же взгляд, но ни один католик, которого я когда-либо видел, не выглядел таким умиротворённым и непритязательным. Я вижу в нём, как и во всех людях, которые не знают, что такое сомнение, лёгкое знакомство с религией. Я слышу, как он шутит с Омаром о Рамадане и даже о том, как усердно молится Омар, и он часто и от души смеётся. Интересно, даёт ли это вам какое-то представление о новом для вас персонаже. Так трудно описать манеру, которая производит такое сильное впечатление новизны. Мой вывод еретичен: мечтать о том, чтобы обратить кого-то в свою веру, здесь абсурдно и, добавлю, неправильно. Всё, что нужно, — это общие знания и образование, и религия прояснится и разовьётся сама по себе. Её элементы идентичны элементам христианства, обременённого, как и оно, аскетизмом и нетерпимостью. С другой стороны, вероучение простое, и нет священников, что является явным преимуществом. Я думаю, что эта вера осталась удивительно рациональной, учитывая крайнее невежество тех, кто её исповедует. Я добавлю практичное замечание Салли о том, что «молитвы — это отличная вещь для ленивых людей; сначала они должны умыться, а молитва — это отличная тренировка».

Вам было бы забавно послушать Салли, когда Омар не просыпается вовремя, чтобы умыться, помолиться и поесть до рассвета в Рамадан. Она стучит в его дверь и изображает муэдзина. «Омар, вставай, помолись и поешь» (вечерняя трапеза — «завтрак», утренняя — «обед»). Будучи чутко спящей, она слышит муэдзина, чего Омар часто не делает, и передаёт «Молитва лучше сна» в прозе. Рамадан — ужасное время; все злятся и ленятся — и неудивительно! Вчера под моим окном весь день ссорились погонщики верблюдов, и я спросил, в чём дело. — Ни в чём; у них Рамадан, — смеясь, ответил Омар. «Я сам хочу с кем-нибудь поссориться; сегодня жарко и хочется пить». Более того, я считаю, что это наносит непоправимый вред здоровью, но, конечно, в глазах людей это самое важное. Многие никогда не молятся в обычное время, но мало кто не соблюдает Рамадан. Это похоже на шотландскую субботу — сравнение, также позаимствованное у Салли.

Пятница. — Мой друг Селиму Эффенди только что был здесь и рассказывал о своих делах и о многом другом, связанном с теологией. Он очень много говорит, и я просто отвечаю «эйвас» (да), «ла» (нет) и «сахе» (очень верно) и учусь манерам и обычаям. Он рассказал мне, что только что купил двух чернокожих рабынь, мать и дочь, у копта примерно за 35 фунтов стерлингов за обеих. Мать — хорошая кухарка, а дочь — «для его постели», так как его жена не любит оставлять Каир, а её мальчики учатся там в школе. Когда слышишь от весьма уважаемого судьи такое домашнее устройство, это приводит в замешательство. Он добавил, что это не помешает Ситтель Кебир (великой госпоже), ведь чернокожая девушка — всего лишь рабыня, а эти люди никогда не думают, что у них достаточно детей. Более того, он сказал, что не смог бы прожить на свою маленькую зарплату без женщин, которые вели бы хозяйство, что здесь вполне справедливо, а женщины не считаются уважаемыми в доме мужчины на других условиях. У Селима хорошая репутация, и говорят, что он не «ест людей». Он горячий мусульманин и рассуждает так, как мог бы рассуждать очень поверхностный унитарий, явно испытывая значительное презрение к абсурдным, по его мнению, коптским (он был слишком вежлив, чтобы сказать «христианским») обычаям, но не испытывая ненависти (и известно, что он не проявляет пристрастия), только он «не может понять, как люди могут верить в такую чушь». Он является хорошим примером доброго, честного, уравновешенного мусульманина, живущего в миру, и резко контрастирует с нежным благочестием дорогого шейха Юсуфа, который обладает всеми чувствами, которые мы называем христианской любовью, в высшей степени, и чьё лицо подобно лицу «возлюбленного ученика», но у которого нет склонности к доктринальным речам, как у достойного Селима. Среди арабов бытует общее представление о том, что христиане ненавидят мусульман; они приписывают нам старый дух крестовых походов. Только в последнее время Омар позволил нам увидеть его во время молитвы, опасаясь насмешек, но теперь он уверен, что это не так. Я часто застаю его молящимся в комнате, где Салли работает, — это чистое, тихое место. Вчера вечером Юсуф присоединился к нему там, помолился вместе с ним и дал ему несколько религиозных наставлений, и Салли с её рукоделием не мешали им. Мне постоянно делают комплименты за то, что я не ненавижу мусульман. Юсуф обещает мне, что, когда я снова поеду в Каир, он напишет письма какому-нибудь алиму, чтобы мне показали Азхар (великий колледж). Омар сказал ему, что я отказалась ехать с янычаром от консула, опасаясь оскорбить каких-нибудь очень строгих мусульман, и это его очень удивило. Он говорит, что его друзья оденут меня в свою женскую одежду и отвезут к себе. Я спросил, не связано ли это с моей религией, и он ответил, что нет, просто там «тысячи» молодых людей, и будет «деликатнее», если они не будут пялиться на моё лицо и говорить о нём.

Селим рассказал мне очень забавную грамматическую придирку по поводу «сына» и «пророка» (в отношении Христа) в одном из стихов Евангелия, в зависимости от знака удвоения [арабского знака «шеддех»] («шеддех») над одной буквой; он так же возмутился, когда я напомнил ему, что это было написано на греческом, как и наши богословы-любители, если вы скажете, что Библия изначально была написана не на английском. Однако я сказал ему, что многие христиане в Англии, Германии и Америке не верят, что Сейидна Исса был Богом, а считают его величайшим из пророков и учителей, и что я сам придерживаюсь этого мнения. Он сразу же заявил, что этого достаточно, что все они «получили наставления» и не относятся «к отвергнутым»; как они могут относиться, если такие христиане верят только в учение Исы, которое истинно, а не в выдумки священников и епископов (епископы всегда «попадают впросак», как говорят школьники). Мне было любопытно узнать, не проявит ли он из-за этого ещё большую нетерпимость к коптам, но он сказал гораздо меньше и гораздо менее резко, чем я слышал от унитариев, и привёл обычные, самые банальные, здравые аргументы по этому вопросу. Я думаю, многим унитариям было бы не очень приятно, если бы их называли «мир ничего, тебе ничего» последователями ислама; но если люди действительно хотят обратиться в другую веру в смысле совершенствования, то эта дверь открыта, как и любая другая.

Понедельник, 7е. — Пароход уже спустился и, полагаю, завтра отправится дальше, так что я должен закончить это письмо и отправиться с ним. Я уже давно не получал писем и с нетерпением жду почту. Сейчас у нас довольно тепло, и мы больше не выходим на улицу в середине дня. Сейчас жарко, и я наблюдал, как восемь высоких красивых чёрных рыбок плавают и резвятся, их кожа блестит, как мех выдры, когда она мокрая. Они принадлежат геллаабу — кораблю работорговцев. Как прекрасно видеть мужчин и мальчиков, работающих среди зелёной кукурузы, мужчин — полуголых, а мальчиков — совсем обнажённых; на солнце их коричневая кожа выглядит как тёмный янтарь — полупрозрачный, такой нежный.

Я рад сообщить, что в среду начинается Байрам, а завтра «умирает» Рамадан. Омар очень худой, жёлтый, у него болит голова, и все на него злятся. Как бы я хотел вместо письма увидеть вас всех, но очевидно, что эта жара идёт мне на пользу.

7 марта 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

7 марта 1864 года.

Дорогой Алик,

Началась настоящая жара (говорю по-английски), и яркое солнце и чистый воздух приятны и освежают. Мой кашель проходит, и я постепенно набираюсь сил. Теперь уже нельзя выходить на улицу в середине дня, и я сажусь на своего осла рано утром и поздно вечером, а маленький Ахмет бежит рядом со мной. По вечерам приходит мой дорогой шейх Юсуф, и я с трудом диктую ему час и читаю историю о пятом брате цирюльника (с корзиной для стекла). Полагаю, что я тоже нравлюсь Юсуфу, потому что меня постоянно с огромной теплотой приветствуют изящные мужчины в зелёных тюрбанах, принадлежащие, как и он, к священному роду шейха Абу-ль-Хаджаджа. Они заботливо справляются о моём здоровье, молятся за меня и надеются, что я останусь с ними.

Я думаю, вас бы очень поразило сходство с Испанией. «Косас де Эспанья» — это в точности «Шогл-эль-Араб», а Дон Фулано — это арабское слово foolan (такой-то), как Оджала — это Иншаллах (угодно Богу). Музыка и танцы здесь тоже испанские, только «более» и гораздо более.

Марш 10 декабря 1864 г. — Вчера был Байрам, и во вторник вечером все, у кого было ружье или револьвер, ушли с грохотом, забили в каждый барабан и тарабуке, и все дети приветствовали их, Ramadan Māt, Ramadan Māt (Рамадан закончился) об улицах. На рассвете Омар отправился на раннюю молитву, особую церемонию дня. Там было много людей, поэтому, поскольку молиться и проповедовать в мечети было бесполезно, шейх Юсуф вышел на холм на кладбище, где все молились, а он проповедовал. Омар рассказал мне о проповеди следующее (всё это было экспромтом): сначала Юсуф указал на могилы: «Где все эти люди?» — и на древние храмы: «Где те, кто их построил?» Разве чужеземцы из далёкой страны не забирают с собой их трупы, чтобы на них посмотреть? Что дало им их великолепие? и т. д., и т. п. Что же тогда, о мусульмане, даст вам счастье, когда придёт то, что придёт для всех? Воистину, Бог справедлив и не обманет никого, и Он вознаградит вас, если вы будете поступать правильно, то есть не обижать никого ни лично, ни его семью, ни его имущество. Перестаньте же обманывать друг друга, о люди! Перестаньте же обманывать друг друга, о люди, и быть жадными, и не думайте, что вы можете загладить свою вину, раздавая милостыню, или молясь, или постившись, или делая подарки слугам мечети. Благодеяния исходят от Бога; для вас достаточно, если вы не причините вреда ни одному человеку, ипрежде всего ни одной женщине или ребёнку. Конечно, это было гораздо длиннее, но, как говорит мне Омар, в этом и была суть, а также, как мне кажется, довольно здравая мораль, которую можно было бы с пользой проповедовать на собраниях «Даже неверующих Бог не обманет», — говорится в Коране. Конечно, вера в благие дела приводит к тем же суевериям, что и у католиков, к стремлению «спасти душу» с помощью милостыни, поста, пожертвований и т. д. Поэтому акцент Юсуфа на том, чтобы не творить зла, кажется мне очень примечательным и по-настоящему глубоким. После проповеди все собравшиеся бросились к нему, чтобы поцеловать его в голову, в руки и в ноги, и окружили его так плотно, что ему пришлось отбиваться от них деревянным мечом, который носит с собой служитель Алима. Вскоре после этого он пришёл, чтобы по обычаю пожелать мне всего наилучшего, и выглядел очень разгорячённым и вспотевшим, и от души смеялся над тем, как его целовали. Все мужчины обнимаются при встрече на празднике Байрам.

На кухне полно пирожных (в форме колец), которые прислали мне друзья, — таких же, какие мы видим в храмах и гробницах, когда их приносят в жертву богам. Вечером я зашёл к Маону и увидел много людей, одетых в свои лучшие наряды. Половина из них были коптами, среди которых был очень приятный молодой священник, который, как ни странно, с большим юмором обсуждал религию с Селимом Эффенди. Копт пришёл со своим работником, которого избили, а поле ограбили. Копт изложил суть дела в десяти словах, и майор отправил с ним своего кавалериста, чтобы задержать обвиняемых, которых должны были судить на рассвете и, если признают виновными, избить и заставить возместить ущерб. Вчера заходил генерал Хэй — прекрасный старый голубоглазый солдат. Он увидел, что со мной сидит много феллахов, которые наслаждаются кофе и трубками, и они были очень рады, когда мы попросили их не двигаться и не шуметь, когда они в ужасе вскочили при появлении такого величественного англичанина и встали с ковра. Поэтому мы сказали им, что в нашей стране фермерское дело считается очень уважаемым, и что генерал попросит своих фермеров сесть и выпить с ним вина. «Машалла, тайб катир» (Это воля Бога, и это очень хорошо), — сказал старый Омар, мой друг-феллах, и с любовью поцеловал руку генералу Хэю. Мы, англичане, здесь определённо в почете. Вчера вечером Селим сказал, что ему часто приходилось иметь с ними дело и что они всегда были догри (прямолинейными), говорили прямо, без обиняков, «и совсем не похожи на других европейцев, особенно на французов!» Дело в том, что сюда приезжают лишь порядочные англичане, а наши негодяи отправляются в колонии, в то время как Египет является отстойником для всех пороков Южной Европы.

Один достойный копт, Тодорус, взял «кусок бумаги» за 20 фунтов стерлингов за антиквариат, проданный англичанину, а после того, как англичанин ушёл, принёс его мне, чтобы спросить, что это за бумага и как её можно обменять, или, может быть, он должен хранить её, пока джентльмен не пришлёт ему деньги? Это была круглая банкнота, которую мне было трудно объяснить, но я предложил отправить её в Каир к Бриггу и обналичить. Я не мог сказать, когда он получит деньги, так как они должны были дождаться надёжного человека, чтобы отправить золото. Я попросил его написать своё имя на обратной стороне банкноты, и Тодорус подумал, что я хочу получить её в качестве расписки за деньги, которые ещё не пришли, и собирался с радостью выписать мне расписку за 20 фунтов, которые он мне доверил. Теперь копты совсем не скупятся, когда дело касается их карманов, но они возьмут что угодно у англичан. Я очень надеюсь, что ни один мошенник не узнает об этом. Мистер Клоуз рассказал мне, что, когда его лодка затонула у Катаракт и он остался полураздетым на скале без гроша в кармане, четверо мужчин подошли к нему и предложили одолжить ему что угодно. Когда я был в Англии в прошлом году, англичанин, для которого Омар был лакеем, уехал, задолжав ему 7 фунтов за купленные вещи. У Омара было достаточно денег, чтобы расплатиться со всеми торговцами, но он держал это в секрете, опасаясь, что кто-нибудь из европейцев скажет: «Позор англичанам», и даже не рассказал об этом своей семье. К счастью, мужчина отправил деньги с ближайшей почтой с Мальты, и шейх драгоманов объявил об этом, так что Омар получил их, но никому бы об этом не рассказал. Такое «сокрытие зла» считается очень похвальным, а в случае с женщинами — даже религиозным долгом. «Скандал — это то, что наносит оскорбление» — очень распространённое в Египте мнение, и я считаю, что здесь гораздо больше снисходительных мужей, чем где-либо ещё. Вся эта идея основана на стихе из Корана, который постоянно цитируют: «Женщина создана для мужчины, а мужчина создан для женщины». Следовательно, обязательства по целомудрию равны; следовательно, поскольку мужчинам это трудно, они утверждают, что женщины делают то же самое. Я никогда не слышал, чтобы о проступке женщины говорили без сотни оправданий: возможно, у её мужа были рабыни, возможно, он был стар или болен, или она его не любила, или ничего не могла с собой поделать. Жестокая любовь приходит «по воле Божьей», как говорят наши присяжные; мужчина или женщина должны удовлетворить её или умереть. Бедный молодой человек сейчас находится в муристане (сумасшедшем доме) в Каире из-за красоты и сладкоголосия англичанки, слугой которой он был. Что он мог поделать? Бог послал это бедствие.

Я часто слышу о леди Элленборо, которая замужем за шейхом-эль-арабом из Пальмиры и живёт в Дамаске. Арабы считают бесчеловечным, что английские леди избегают её. Возможно, она раскаялась; во всяком случае, она замужем и живёт со своим мужем. Я спросил Омара, расскажет ли он своему брату, если увидит, что его жена делает что-то плохое. (Прим. — он её терпеть не может.) «Конечно, нет, я должен накрыть её своим плащом». Мне также рассказывали, что у арабов пустыни (у настоящих арабов), когда усталый и измученный путник приходит в их шатры, хозяин, как правило, шейх, должен отправить его в гарем и оставить там на три дня, предоставив ему полную свободу действий после того, как женщины искупают, разотрут и освежат его. Но тогда он никогда не должен говорить об этом гареме; они для него как родные, и он должен их почитать. Если бы он заговорил, муж убил бы его; но араб никогда бы не сделал этого с европейцем, «потому что все европейцы так жестоки к женщинам» и не боятся Бога и не скрывают своих проступков. Если танцовщица раскаивается, самый почтенный мужчина может жениться на ней, и никто не осуждает и не смеётся над ним. Я полагаю, что всё это приводит к большим нарушениям, но, безусловно, это приятное чувство. Невозможно представить, насколько поразительно для христианина слышать, как правила морали применяются с полной беспристрастностью к обоим полам, и как арабы, знающие наши нравы, говорят, что англичане «ревнивы» и «строги к своим женщинам». Любое нецеломудрие неправильно и харамно (запрещено), но в равной степени как для мужчин, так и для женщин. Селима Эффенди говорил в таком же тоне и, казалось, был склонен проявлять больше снисходительности к женщинам из-за их невежества и слабости. Помните, я говорю только об арабах. Я считаю, что турецкие представления отличаются, как и вся их система гаремов, и Египет не является образцом для всех мусульман.

Суббота, 12е. — Вчера вечером я ужинал у Мустафы, у которого снова были танцовщицы, чтобы развлечь англичан. Селим Эффенди попросил врача, который был с ними, выписать ему лекарство и попросил меня как можно спокойнее перевести ему всё, что касается его старого желудка. Он, как обычно, сидел рядом со мной на диване, и во время перерыва в танцах попросил «эль-Магрибийю», лучшую танцовщицу, подойти и поговорить. Она поцеловала мне руку, села на пятки перед нами и сразу же отбросила профессиональную гальярдизацию в манерах и заговорила очень мило на очень хорошем арабском языке и с безупречным тактом, скорее как мужчина, чем как женщина; она казалась очень умной. Мы бы сочли за честь, если бы почтенный судья вызвал такую девушку, чтобы поговорить с дамой!

Вчера у нас был странный и неприятный день. Накануне вечером в Карнаке у меня вытащили кошелек из кармана двое мужчин, которые крутились вокруг меня: один продавал птицу, а другой был одним из тех бездельников, которые слоняются по руинам, попрошайничают, продают воду или сувениры и, конечно, все они ленивые и плохие люди. Я отправился к Селиму, который сразу же написал шейху-эль-Беледу из Карнака, что мы должны отправиться туда на следующее утро в восемь часов, чтобы расследовать это дело, и попросил его задержать этих людей. На следующее утро Селим заехал за мной, и Мустафа приехал представлять интересы Англии. Когда мы выезжали из Луксора, к нам присоединился шейх-эль-Абабде с четырьмя членами своего племени, вооружёнными длинными ружьями, и ещё большим количеством копий. Он был добровольцем и пришёл в ярость при мысли о том, что женщину и незнакомца могли ограбить. Такое случилось здесь впервые, и желание отомстить было настолько сильным, что я пошёл в качестве адвоката для заключённого. Все были в ярости из-за того, что это случилось со мной, человеком, который, как известно, так дружелюбно относится к мусульманам. Когда мы прибыли, нас отвели в квадратное помещение с чем-то вроде клуатра с одной стороны, где мы сидели на коврах, а несчастных парней привели в цепях. К моему ужасу, я увидел, что их уже били. Я возразил: «А что, если вы избили не тех людей?» — Малейш! (Не волнуйся!) мы будем бить всю деревню, пока не найдём твой кошелёк.» Я сказал Мустафе: «Так не пойдёт, ты должен это прекратить». Тогда Мустафа распорядился, с согласия Маона, чтобы Шейх-эль-Белед и гефие (хранитель руин) выплатили мне стоимость кошелька. Поскольку жители Карнака очень надоедливы в своих просьбах и беспокойствах, я подумал, что это станет хорошим уроком для упомянутого шейха, чтобы он лучше следил за порядком, и согласился принять деньги, пообещав вернуть их и добавить ещё один наполеондор, если кошелёк вернётся с содержимым (3½ наполеондора). Шейх-эль-Абабде упрекал людей за плохое поведение по отношению к Харемат, называл их харами (негодяями) и был очень высокомерен по отношению к Шейх-эль-Беледу. После этого я отправился навестить одну турецкую даму в деревне, оставив Мустафу разбираться с делами. Когда я ушёл, они избили восьмерых или десятерых мальчишек, которые окружили меня, и стали просить милостыню вместе с двумя мужчинами. Мустафа, который не любит палку, остался, чтобы убедиться, что они не пострадали, и это стало для них хорошим уроком. Он также отправил этих двоих в местную тюрьму, опасаясь, что Шейх-эль-Белед снова их изобьёт, и подержит их здесь какое-то время. Пока всё идёт хорошо, но я боюсь, что невинных людей заставят заплатить, если эти двое не отдадут кошелёк. Я сказал шейху Юсуфу, чтобы он следил за развитием событий, и если эти люди будут упорствовать в краже и не вернут кошелёк, я отдам деньги тем, кого шейх-эль-Белед наверняка прижмёт, или же в мечеть Карнака. Я не могу оставить их себе, хотя и считаю, что было бы правильно взыскать штраф в качестве предупреждения для карнакских негодяев. Когда мы возвращались домой, Шейх-эль-Абабде (такой он красивый) подъехал ко мне и сказал: «Я знаю, что ты добрый человек; не рассказывай эту историю в этой стране. Если Эффендина (Исмаил-паша) услышит, он может «взять метлу и вымести всю деревню». Я в ужасе воскликнул, и Мустафа тут же присоединился к просьбе и сказал: «Не рассказывай никому в Египте. Шейх-эль-Абабдех — это правда; это может стоить многих жизней. Всё это ужасно меня расстроило. Если бы меня там не было, они бы били направо и налево, а если бы я выразил желание кого-то наказать, они бы, очевидно, убили этих двоих. Мустафа вёл себя очень хорошо. Он проявил здравый смысл, решительность и больше человечности, чем я от него ожидал. Пожалуйста, сделайте то, о чём я вас прошу, постарайтесь, чтобы ему заплатили. Некоторые консулы в Каире едва ли с тобой здороваются, а у старого Мустафы забот и работы на всех лодках на Ниле (этой зимой их восемьдесят пять), но он бесконечно добр и полезен англичанам, а также является настоящей защитой от мошенничества и т. д.

16 марта 1864 года: мистер Том Тейлор

Мистеру Тому Тейлору.

16 марта 1864 года.

Дорогой Том,

Не могу передать, как я обрадовался, узнав, что у Лоры и вашей маленькой дочери всё прошло хорошо. Машаллах! Да благословит её Господь! Когда я сказал Омару, что у моего друга, «как у моего брата», как говорят арабы, родился ребёнок, он предложил осветить наш дом и разрядить все пистолеты в помещении. Пожалуйста, передайте Лоре мои добрые пожелания и наилучшие чувства.

Я веду здесь очень спокойную, мечтательную жизнь в жарких Фивах, немного посещаю своих соседей и учу арабский у очень милого, доброго молодого шейха, который проповедует по пятницам в мечети Луксора. Я бы хотела нарисовать его мягкое смуглое лицо и изящную фигуру, облачённую в коричневую мантию; но если бы я могла, то, думаю, он был бы слишком набожен, чтобы позволить мне это. Полицейский судья — эль-Маон — Селим Эффенди — тоже мой большой друг, а кади вежлив, но, по-моему, немного презирает еретиков-гаремовцев. Уже очень жарко, и те немногие путешественники, что остались, сейчас плывут вниз по реке; после этого я много месяцев не увижу ни одного белого лица, кроме Салли.

Шейх Юсуф так искренне смеялся над гравюрой в иллюстрированном журнале, на которой была изображена Ревекка у колодца, а старый Вакиль Сиди Ибрахима (главный слуга Авраама) стоял на коленях перед девушкой, которую он должен был привести, как старый дурак без тюрбана, а Ревекка и другие девушки были в странных нарядах, и верблюды с мордами, как у свиней. «Если художник не мог поехать в Эс-Шам (Сирию), чтобы посмотреть, как на самом деле выглядят арабы (бедуины), — сказал шейх Юсуф, — то почему он не нарисовал колодец в Англии с девушками, похожими на английских крестьянок? По крайней мере, для англичан это выглядело бы естественно, а вакиль не казался бы таким маджнуном (безумцем), если бы снял шляпу». Я искренне согласился с критикой Юсуфа. Причудливые изображения восточных вещей безнадежно абсурдны, как и причудливые стихи. Я случайно наткнулся на «Восточные мотивы» Виктора Гюго и, кажется, никогда в жизни так не смеялся.

Зерно здесь уже созрело, но ещё зелёное; через двадцать дней будет сбор урожая, и я должен буду поехать на сбор урожая к своему другу-феллаху в деревню, которая находится в миле или двух от нас. Говорят, урожай будет необычайно хорошим. Старый Нил всегда возмещает ущерб, который он наносит, когда поднимается так высоко. Настоящая беда — это болезнь скота, которая, как я слышал, всё ещё продолжается ниже по течению. В настоящее время она не распространилась выше Минеи, но разрушения были ужасающими.

Чем больше я узнаю их, тем больше понимаю, что они совсем не похожи на нас. Меня поражает то, что, как и дети, они не осознают огромную пропасть, которая отделяет образованных европейцев от них самих; по крайней мере, я думаю, что это так. Мы не пытаемся объяснить им наши идеи, но я не замечаю в них такой сдержанности. Интересно, замечали ли это люди, которые могут свободно говорить и знают их лучше, чем я? Я нахожу, что они вполне спокойно взывают к моему сочувствию в трудную минуту и говорят о религиозных и других чувствах, по-видимому, так же свободно, как и друг с другом. Во многих отношениях они более непредвзяты, чем мы, и очень умны, и во многих отношениях очень хороши; и всё же они кажутся такими странно-детскими, и мне кажется, что я улавливаю это впечатление даже в книге Лейна, хотя он и не говорит об этом.

Если вы напишете мне, дорогой Том, пожалуйста, адресуйте письмо в «Бриггс и Ко», Каир. Я буду так рада получить весточку от вас и вашей семьи. Джанет едет в Англию. Я бы тоже хотела поехать, но бесполезно продолжать этот безнадёжный эксперимент. Сейчас я чувствую себя очень хорошо, пока ничего не делаю и погода тёплая. Я почти не испытываю боли, только чувствую слабость и усталость.

У меня обширная практика в области медицины; больных глаз, конечно, предостаточно. Передавай привет Уоттсу и остальным моим друзьям. Я очень переживаю из-за Теккерея и ещё больше из-за того, что его девочки остались одни.

Я думаю, вам, как и мне, понравится своеобразное социальное равенство, которое здесь царит; это полная противоположность французскому égalité. Здесь есть великие и могущественные люди, которых очень почитают (по крайней мере, внешне), но ни у кого нет низших сословий. Входит мужчина, целует мне руку и из уважения садится не на ковёр; но он курит трубку, пьёт кофе, смеётся, говорит и задаёт вопросы так же свободно, как если бы он был эфенди, а я — феллахом; он не ниже меня, он мой бедный брат. Слуги в домах моих друзей принимают меня с глубоким почтением и почтительно обслуживают за ужином, но они свободно участвуют в разговоре и во всех развлечениях, будь то музыка, танцовщицы или чтение Корана. Даже танцовщица не является изгоем; она может свободно разговаривать со мной, и проявлять к ней презрение или отвращение крайне нечестиво. Правила вежливости одинаковы для всех. Прохожий приветствует того, кто сидит на месте, или того, кто входит в комнату, независимо от ранга. Когда я приветствую мужчин, они всегда встают, но если я прохожу мимо, они не обращают на меня внимания. Всё это очень приятно и изящно, хотя и связано со многими пороками. Тот факт, что любой человек может завтра стать беем или пашой, — недобрый факт, потому что повышение с большей вероятностью выпадет на плохого раба, чем на хорошего или умного свободного человека. Таким образом, единственный достойный класс — это те, кому нечего ждать от знати, — я не скажу, что им нечего бояться, потому что у всех есть на то причины. Отсюда высокая респектабельность и благородство купцов, которые наиболее независимы от правительства. Англичане были бы немного удивлены, узнав, что арабы о них думают; они восхищаются нашей правдивостью и честностью и в целом относятся к нам хорошо, но обвиняют мужчин в том, как они ведут себя с женщинами. Они шокированы тем, как англичане говорят о гаремах между собой, и считают англичан жестокими и грубыми по отношению к своим жёнам и женщинам в целом. Английские гаремы в целом пользуются большим одобрением, и араб считает себя счастливым человеком, если может жениться на англичанке. Я получил предложение для Салли от здешнего правителя для его сына, который, разумеется, предлагает ей свободно исповедовать свою религию и соблюдать свои обычаи. Я думаю, что влияние иностранцев на арабов гораздо более ощутимо и полезно, чем на турок, хотя последние больше демонстрируют его в одежде и т. д. Но все инженеры и врачи — арабы, и очень хорошие. Ни один турок не научился чему-то полезному, а драгоманы и слуги, нанятые англичанами, научились высоко ценить честность, заслуженную или нет; но многие её заслуживают. По сравнению с европейскими курьерами и лакеями эти люди стоят очень высоко. Омар только что забежал сказать, что лодка отплывает, так что до свидания и да благословит вас Бог.

22 марта 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

22 марта 1864 года.

Дорогой Алик,

Я рад, что мои письма вас забавляют. Иногда мне кажется, что в них должна быть невыразимая скука восточной жизни: не то чтобы она была скучной для меня, любопытного наблюдателя, но удивительно, как люди, которым нечем заняться, могут её выносить. Вчера я заходил к турку в Карнаке; он джентльмен, сын бывшего мудира, которого, кажется, убили за жестокость и вымогательство. У него 1000 федданов (акров или чуть больше) земли, и он живёт в глинобитном доме, который больше, но не лучше, чем у любого феллаха, с двумя жёнами и братом одной из них. Полагаю, он оставляет ферму своим феллахам. Там была одна книга, турецкая; я не смог прочитать название, а он не сказал мне, что это было. Короче говоря, не было никакого способа скоротать время, кроме наргиле, ни лошади, ни ружья, ничего, и всё же они, казалось, не скучали. Эти две женщины всегда с нетерпением ждут моих визитов, они очень шумные и ведут себя как школьницы, но, по-видимому, они отличные подруги и очень добродушные. Джентльмен подарил мне куфью (плотный головной платок от солнца), и я отдал дамам кусок шёлка, который у меня случайно оказался. Вы никогда не слышали ничего подобного его восторгу перед портретом Мориса: «Машалла, МашаллаWallahy zay el ward (Это воля Бога, и, клянусь Богом, он подобен розе). Но я не могу «подлизываться» к туркам. Я всегда чувствую, что они втайне недолюбливают нас, европейских женщин, хотя и выражают огромное восхищение и делают личные комплименты, на что арабы очень редко решаются. Однажды я слышала, как Селим Эффенди и Омар обсуждали английских леди, когда я была за занавеской с рабыней Селима, и они не знали, что я их слышу. Омар описал Джанет и пришёл к выводу, что мужчина, который на ней женился, не мог желать ничего большего. «Клянусь своей душой, она скачет верхом, как бедуин, стреляет из ружья и пистолета и гребет на лодке; она говорит на многих языках, работает с иглой, как эфрит, и видеть, как её руки пробегают по зубцам музыкальной шкатулки (клавишам пианино), поражает воображение, а её пение радует душу. Как же тогда её муж может желать кофейню? Валлахи! она всегда может развлечь его дома. А что касается моей госпожи, то дело не в том, что она не знает. Когда я чувствую, что у меня сводит живот, я подхожу к дивану и говорю ей: «Не хочешь ли ты чего-нибудь, трубку, шербет или что-то ещё?» — и говорю до тех пор, пока она не отложит книгу и не заговорит со мной, а я расспрашиваю её и развлекаюсь, и, клянусь Богом! Если бы я был богатым человеком и мог жениться на такой английской гаремной красавице, я бы стоял перед ней на коленях и служил ей, как её слуга. Видите ли, я всего лишь слуга этой леди, и я ни разу не сидел в кофейне из-за сладости её языка. Разве не правда, что человек, который может жениться на такой гаремной красавице, богат не только деньгами? Селиму, казалось, было небезразлично, как она выглядит, хотя он полностью разделял энтузиазм Омара и спросил, красива ли Джанет. Омар ответил с подобающей случаю неопределённостью, что она была «луной», но отказался упоминать её волосы, глаза и т. д. (описывать женщину в мельчайших подробностях — это вольность). Я чуть не расхохотался, когда Омар рассказал о своих манёврах, чтобы я «развеселился»; похоже, мне не грозит увольнение за скуку.

Погода стала такой жаркой, что я перебрался из своей прекрасной комнаты на юго-западе в комнату с тремя стенами, выходящими на северо-восток, с прекрасным зелёным видом и огромной верандой, такой же большой, как и сама комната, с открытой стороны. Таким образом, я живу на открытом воздухе. Летучие мыши и ласточки довольно общительны; надеюсь, змеи и скорпионы будут более сдержанными. «Эль-Хамасин» (пятидесятый) начался, и ветер такой, что небо с землёй спутал, но он не такой сильный, как юго-восточный ветер на мысе Доброй Надежды, и, хотя он горячий, не такой удушливый, как хамсин в Каире и Александрии. Мохаммед только что принёс мне горсть новой пшеницы. Подумайте о сборе урожая в марте и апреле! Эти ветры так же полезны для урожая здесь, как «хороший постоянный дождь» в Англии. Когда дует сильный ветер, поливать нужно не так часто. Когда я ехал по зелёным полям вдоль дамбы, маленький мальчик, поворачиваясь на скрипучей Сакиа (водяном колесе, которое вращал бык), пел одну и ту же вечную мелодию Сакиа — слова такие ad libitum, и моя маленькая подруга напевала: «Повернись, о Сакиа, направо, повернись налево — кто позаботится обо мне, если мой отец умрёт? Повернись, о Сакиа, и т. д., полей водой инжир, траву и арбузы. Повернись, о Сакиа!» Нет ничего более жалкого, чем эта песня Сакиа.

Я прошёл мимо дома шейха-эль-Абабде, который позвал меня на кофе. Луна была великолепна, и вид был прекрасен. Красивый чернокожий шейх в тёмных одеждах и белом тюрбане, Омар в изящном белом одеянии и красном тюрбане, и дикие абабде в грязных белых лохмотьях, с грубыми видами оружия, копьями, фитильными ружьями и т. д., в самых разных диких и изящных позах, с длинными чёрными локонами и непокрытыми головами, несколько маленьких чернокожих детей, совершенно обнажённых и похожих на купидонов. И вот мы сидели, выглядели такими романтичными и беседовали, как дамы и господа, о достоинствах Сакны и Альмас, двух великих соперниц-певиц из Каира. Я думаю, шейх хотел продемонстрировать свой опыт светской жизни.

Копты сейчас постится и гневаются. Они постится пятьдесят пять дней в Великий пост: никакого мяса, рыбы, яиц или молока, никаких исключений по воскресеньям, никакой еды до двенадцати часов дня и никаких отношений с гаремом. Единственное утешение — много аррака, а сколько копт может выпить, никто не знает; их редко можно увидеть пьяными, но они поглощают ужасные количества. Они всегда предлагают мне вино и аррак и не понимают, почему я не пью. Я полагаю, что они подозревают меня в христианстве из-за того, что я предпочитаю воду из Нила. Что касается этого, то они презирают всех еретиков, то естьВсе христиане, кроме них самих и абиссинцев, больше уважают мусульман и недолюбливают их; вопрос о сошествии Святого Духа разделяет нас с заливом Джеханнум. Садовник в этом доме — коп, такой славный парень, и они с Омаром подшучивают друг над другом по поводу религии с величайшим добродушием; они редко ссорятся с мусульманами. Есть один симпатичный коп по имени Михаил, слуга месье Мунье. Я бы хотел нарисовать его, чтобы показать идеальный образец древнеегипетской расы; его кровь, должно быть, совершенно чиста. Вчера он пришёл сюда, чтобы поговорить с Али-беем, мудиром из Кене, который нанёс мне визит (он великолепный красивый турок); так что маленький Михаил прокрался, чтобы обсудить свои дела под моей защитой, и за ним последовали ещё несколько человек, пока Али-бей не устал от приёма в моём диване и не ушёл на свою лодку. Понимаете, люди считают, что курбаш не так удобен для английского зрителя. На днях Мустафа Ага попросил Али Бея выполнить для него небольшую работу — позволить жителям Гезере (острова), который принадлежит Мустафе, работать на канале там, а не на канале выше, принадлежащем паше. Очень хорошо, но тут появляется назир (помощник мудира) и набрасывается на весь Гезир, конечно, не на Мустафу, а на бедных феллахов, которые по приказу мудира выполняли его повинности вместо паши. Я пошёл в Гезиру и подумал, что Моисей снова взялся за дело и убил первенца в каждом доме, судя по крикам и воплям, когда подошли двое парней и показали мне свои окровавленные ноги, над которыми плакали их жёны, как над мёртвыми, Шоргл эль Мизр — египетские дела, — как Косас де Эспанья.

Среда. — Вчера вечером я развлекал Шейха Юсуфа рассказами об Антаре и Абу-Зейде, восхваляя доблесть Антары, который убил 10 000 человек ради любви к Ибле; вы знаете Антару. Юсуф презрительно посмотрел на такое осквернение и ответил: «Что такое Антара и Абу-Зейд по сравнению с битвами нашего Господа Моисея с Огом и другими могущественными неверными, и что такое любовь Антары к Ибле по сравнению с любовью нашего Господа Соломона к Балкис (царице Савской), или их красота и привлекательность по сравнению с красотой и привлекательностью нашего Господа Иосифа?» А потом он рассказал о битве Сейидны Мусы с Огом, и я подумал: «Слушайте, о вы, пуритане, и внимайте, о вы, методисты, и узнайте, что религия и романтика едины для тех, чьи нравы и идеи соответствуют нравам и идеям Библии, и что Моисей был вовсе не стриженым пуританином, а доблестным воином!» В этой религии есть гомеровский элемент: пророк — герой, как Ахиллес, и, как и он, управляется Богом — Аллахом, а не Афиной. Он сражается, молится, учит, занимается любовью и действительно является Человек, а не абстракция; и что касается чудесных событий, то вместо того, чтобы говорить, что нужно «глотать их, не глядя» (как говорят детям, когда дают горькую пилюлю, и как нам говорят о Книге Бытия и т. д.), они верят в них, наслаждаются ими и рассказывают о них, чтобы развлечь людей. Такой глубоко завуалированный скептицизм, как Credo quia impossibile, здесь не найдёт одобрения; «Что невозможно для Бога?» — вот и всё. Короче говоря, Мухаммед каким-то образом придал религии романтический оттенок, или же это в крови у людей, хотя Коран прост и «здравомыслен» по сравнению с Ветхим Заветом. Раньше я считал арабов очень прозаичными, пока не начал немного понимать их язык, но теперь я могу проследить родословную Дон Кихота вплоть до какого-нибудь шейха-араба.

, это вежливость, так что часть хвастовства по поводу собственности и т. д. Омар предпочёл бы, чтобы я ничего не говорил о краже моего кошелька, опасаясь, что жители Карнака возненавидят меня и выцарапают мне глаза. Дело в том, что арабы настолько впечатлительны и так трусливо относятся к проявлению недоброжелательности, что если человек посмотрит на них искоса, им может стать плохо, а поскольку несчастья случаются нередко, всегда найдётся какая-нибудь неприятность, которую можно списать на чей-то «глаз». Суеверия здесь удивительно заразительны. Мунье (которая родом из Леванта) сказала, что у неё никогда не будет детей, и ей запретили появляться в доме, и пророчество «сбылось». Она рассказала мадам. Несомненно, она верит в свои предсказания. Очевидно, она умная женщина и настоящая сивилла. Я рассмеялся, и она довольствовалась тем, что рассказала Омару о его семье, чему он безоговорочно поверил. Вчера ко мне снова приходила женщина, чтобы принести немного молока и салат в подарок, а также погадать по фисташковым косточкам. Я поиграл с малышом и дал ему хлопковый платочек на голову. На днях ко мне приходила красивая женщина с милым малышом. не показаться завистливым по отношению к хорошим вещам соседей. Мой Сакка (носильщик воды) вчера восхищался моим браслетом, когда поливал пол на веранде, и тут же рассказал мне обо всех золотых ожерельях и серьгах, которые он купил для своей жены и дочерей, чтобы я не беспокоился и не боялся его завистливых взглядов. Он такой хороший парень. За два шиллинга в месяц он приносит по восемь-десять огромных бурдюков воды из реки в день и никогда не просит и не жалуется, всегда весел и учтив. Я увеличу ему плату. Во дворе под моей верандой спит много верблюдов; они красивые и приятно пахнут, но по ночам ужасно ворчат и ругаются. Я бы хотел нарисовать вам египетский фермерский двор, мужчин, женщин и скот, но никто не может нарисовать янтарный свет, такой яркий и мягкий, совсем не похожий на бриллиантовый свет Кейптауна, но такой же прекрасный, более жаркий и менее ослепительный. В Египте нет слепящего света, как на юге Франции и, полагаю, в Италии.

Четверг. — Вчера днём я снова отправился на остров, чтобы посмотреть урожай и показать Салли дом моего друга-фермера Омара и деревню Мустафы. Конечно, нам нужно было поесть, и мы вернулись домой, когда уже взошла луна. С нами ходил брат Мустафы Абдурахман, такой благородный на вид мужчина, высокий, худощавый, величественный и энергичный, седобородый и с суровым лицом, но такой же ловкий и ясноглазый, как мальчик, презирающий любые средства передвижения, кроме собственных ног, и совершенно сухой, пока мы «бежали вниз». Он был похож на Вооза, богатого крестьянина-джентльмена, — только библейские персонажи могли дать представление о богатом феллахе. Мы сидели и пили свежее молоко в «домике в огуречном саду» («домик» — это аккуратная хижина из пальмовых веток) и смотрели, как луна поднимается над горами и освещает всё вокруг, как мягкое солнце. Здесь при лунном свете можно увидеть все цвета, как и днём; поэтому луна не такая яркая, как на мысе Доброй Надежды, и даже не такая, как в Париже, где она отбрасывает резкие чёрные тени и белый свет. Ночь здесь — нежный, приглушённый, мечтательный, словно заколдованный день. Мой знакомый турок из Карнака только что был здесь; он хвастался своим домом в Дамаске и пригласил меня поехать с ним после сбора урожая, а также рассказал о своей прекрасной жене в Сирии, а потом попросил меня не упоминать о ней при его жёнах.

Сейчас очень жарко; что же будет в июне? Сейчас в моей тенистой комнате в полдень 86°; в два или три часа будет жарче. Но утро и вечер восхитительны. Я постепенно сбрасываю одежду; чулки невыносимы. Тем временем мой кашель почти прошёл, и боль совсем исчезла. Я чувствую себя намного лучше; ужасное чувство истощения покинуло меня; полагаю, в моём теле должна быть кровь саламандры, чтобы оживать от такой жары. Салли чувствует себя довольно хорошо; сейчас она выглядит совсем не хуже.

Суббота. — Это отправятся завтра некоторые путешественники, последние зимние ласточки. Вчера мы вместе ходили к Гробницам королей на противоположном берегу. Горы раскалились докрасна, и солнце опустилось на Аменти, весь в огне. Мы встретились с мистером Дюммихеном, немцем, который живет в храме Дайр эль-Бахри и переводит надписи, и спустились к могиле Бельцони. Мистер Думмихен перевёл для нас очень много любопытных вещей, и я думаю, что в этом году я была больше поражена красотой рисунков, чем в прошлом. Лицо богини западного берега, Аменти, Атор или Гекаты, восхитительно, когда она приветствует короля в своих владениях; смерть никогда не была нарисована так прекрасно. Дорога долгая и очень дикая — поистине через долину тени смерти — ни насекомых, ни птиц. Наша поездка домой при лунном свете была невероятно красивой. Арабов, которые следовали за нами, очень забавляло, что я переводил с немецкого на английский и говорил по-арабски; они спрашивали, не владею ли я всеми языками мира. У одного из них были забавные теории об «Америке» (Амеллике), как они всегда её произносят. Был ли король настолько могущественным, что страна называлась «Аль Мелеке (Короли)? Я сказал: «Нет, там все Короли: ты был бы Королём, как и остальные». Мой друг был категорически не согласен: «Если все Короли, то они, должно быть, отбирают деньги у всех остальных» — восхитительная идея о королевском призвании.

Когда мы высадились на противоположном берегу, я велел маленькому Ахмету вернуться на пароме, на котором он перевёз меня и моего осла; через четверть часа я увидел его рядом с собой. Гид спросил, почему он не ушёл, как я ему велел. «Кто позаботится о даме?» — обезьянка размером с Рейни. Конечно, он устал, и по дороге домой я велел ему запрыгнуть на меня сзади по-феллахски. Я думал, что арабы никогда не перестанут смеяться и говорить «Валлах» и «Машаллах». Шейх Юсуф рассказывал о раскопках и был шокирован тем, как мумий пинают ногами. Один мальчик сказал ему, что они не мусульмане, в качестве оправдания, и он строго отчитал его и сказал, что это харам (проклято) — так поступать с детьми Адама. Он говорит, что они многому научились у Мариетты Бей, но я подозреваю, что у феллахов так было всегда. Сегодня дует сильный ветер, что хорошо для кукурузы. На ферме Мустафы готовятся к сбору урожая, пекут хлеб и выбирают молодого быка, которого зарежут для жнецов. Сегодня не жарко, всего 29° в прохладной комнате. Пыль ужасна при таком сильном ветре, всё покрыто песком, и он закрывает солнце. Мне велели каждый день во время Хамсена есть сырой лук для здоровья и процветания. Должно быть, это тоже пережиток древнего Египта. Как же я хочу увидеть вас и детей. Иногда мне становится грустно, но не стоит говорить об этом. И я чувствую себя намного лучше и сильнее. Вчера вечером я довольно хорошо перенесла долгую поездку и небольшую тряску.

6 апреля 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

6 апреля 1864 года.

Дорогой Алик,

Я получил ваше письмо от 10 марта два дня назад, а также письмо от Хекекяна-бея, в котором он настоятельно советует мне остаться здесь на лето и «испарить» свою болезнь. С тех пор, как я писал вам в последний раз, сильная жара спала, и сейчас у нас от 24 до 27 градусов по Цельсию, с сильным северным ветром, дующим вверх по реке, — прекрасная погода, ни слишком жарко, ни слишком холодно. Вчера вечером я вышел на гумно, чтобы посмотреть, как степенные волы выколачивают зерно, и поужинал там с Абдурахманом жареным зерном, сметаной и яйцами, а также увидел, как жнецы получают свою плату — по пучку пшеницы за проделанную работу. Это было чудесное зрелище. Грациозные, полуобнаженные, загорелые фигурки нагружались снопами; некоторые заработали так много, что их матерям или женам приходилось помогать нести это, а маленькие, похожие на оленят, совершенно голые мальчики тащились прочь, так гордые своими маленькими пучками пшеницы или хуммуз (разновидность вики, которую часто едят как в зеленом, так и в жареном виде). Сакка (носильщик воды), который принёс воду для мужчин, получает по горсти от каждого и ведёт домой своего осла с пустыми бурдюками и тяжёлым грузом пшеницы, а цирюльник, который в прошлом году побрил все эти смуглые головы в кредит, получает свою плату, и все веселы и счастливы по-своему, по-доброму и тихо; здесь нет пива, которое заставляет мужчин потеть, шуметь и вести себя вульгарно; сбор урожая — это самая изысканная пастораль, которую только можно себе представить. Мужчины работают по семь часов в день (т. е., по восемь, с получасовым перерывом на отдых и еду) и ещё по семь часов ночью; на закате они идут домой ужинать, немного спят, а потом снова работают — эти «ленивые арабы»! Мужчина, который погоняет волов на гумне, получает за день и ночь полтора мешка обмолоченной кукурузы. Как только мы соберём урожай пшеницы, ячменя, аддаса (чечевицы) и хумуза, мы посеем дурру двух видов, обычную кукурузу и египетскую, а также посадим сахарный тростник, а позже — хлопок. Люди работают очень усердно, но здесь они хорошо питаются, а поскольку им платят кукурузой, они выигрывают от высоких цен на кукурузу в этом году.

Я рассказывал вам, как у меня украли кошелёк и что из этого вышло. Мустафа несколько раз спрашивал меня, что я хочу сделать с вором, который провёл здесь двадцать один день в кандалах. Из-за моих абсурдных английских представлений о правосудии я вообще отказался вмешиваться, и мы с Омаром сильно поссорились, потому что он хотел, чтобы я сказал: «О, бедняга, отпусти его; я оставляю это дело на усмотрение Бога». Я считал Омара абсурдным, но ошибался я сам. Власти пришли к выводу, что это очень обяжет меня, если бедного дьяволёнка накажут «сверх меры, предусмотренной законом», и если бы шейх Юсуф не пришёл и не объяснил суть разбирательства, то из вежливости по отношению ко мне мудир Кене Али-бей отправил бы этого человека на рудники в Фазоглу на всю жизнь. У меня не было выбора между тем, чтобы «простить его ради любви к Богу» или отправить на верную смерть в невыносимый для этих людей климат. Мустафа и компания изо всех сил старались помешать Шейху Юсуфу поговорить со мной, опасаясь, что я разозлюсь и пожалуюсь в Каир, если не отомщу вору, но он сказал, что знает меня лучше, и принёс вербальную жалобу, чтобы показать мне. Представьте себе моё смятение! Я пошёл к Селиму Эффенди и к Кади вместе с Шейхом Юсуфом и попросил, чтобы этого человека отпустили, а не отправляли в Кенэ. Уладив это, я сказал, что считаю правильным, чтобы жители Карнака заплатили мне деньги, которые я потерял, в качестве штрафа за плохое обращение с чужеземцами, но что я требую этого не ради денег, которые я, соответственно, отдам беднякам Луксора в мечети и церкви (громкие аплодисменты толпы). Я спросил, сколько там мусульман и сколько назореев, чтобы разделить три с половиной наполеондора поровну. Шейх Юсуф пожертвовал один наполеондор церкви, два — мечети, а половину — месту для питья воды — себилю, что тоже вызвало аплодисменты. Тогда я сказал: «Пошлём ли мы деньги епископу?», но почтенный пожилой коптянин сказал: «Мальциш! (не важно) лучше отдайте всё шейху Юсуфу; он отправит хлеб в церковь». Затем Кади произнёс передо мной прекрасную речь и сказал, что я повел себя как настоящий Эмир, и тот, кто боится Бога; и шейх Юсуф сказал, что знает, что в душе англичане милосердны, и что у меня особенно сильно развито мусульманское чувство (как мы говорим, христианское милосердие). Вы когда-нибудь слышали о таком правосудии? Конечно, здесь, как и в Ирландии, сочувствие в основном вызывают «бедняки» в тюрьме — «в беде», как мы говорим. Я обнаружил, что, соответственно, огромное количество споров разрешается частным арбитражем, и Юсуфа постоянно вызывают для вынесения решения между спорящими сторонами, которые подчиняются его решению, а не обращаются в суд; или же созывают пять-шесть уважаемых людей, чтобы они сформировали своего рода любительское жюри и решили дело. В уголовных делах, если прокурор влиятельный, он делает всё по-своему; если заключённый может дать крупную взятку, он, скорее всего, выйдет сухим из воды. Все обращения ко мне с просьбой о сострадании были вполне в порядке вещей. Еще одна черта Египта.

На днях мы обнаружили, что все наши кувшины с водой пусты, а наш дом не окроплён. При выяснении обстоятельств оказалось, что саккасцы все сбежали, забрав с собой семьи и имущество, и никто не знает, куда они направились, потому что какие-то «лица, наделённые властью», в том числе турецкий кавасс (полицейский), заставили их носить воду для строительства по такой низкой цене, что они не могли этого вынести. Моя бедная сакка осталась без месячного жалованья — двух шиллингов! — самой высокой зарплаты в Луксоре. Меня интересует другая история. Я слышал, что одна отважная женщина была в Кенэ и пригрозила мудиру, что поедет в Каир и пожалуется самому эфендине на несправедливый призыв в армию — её единственного сына забрали, а других откупились. Она будет идти по этой жаре всю дорогу, если только ей не удастся напугать мудира, что, учитывая, что она принадлежит к более энергичному полу в этой стране, вполне возможно. Видите ли, эти саидцы немного менее терпеливы, чем жители Нижнего Египта. Сакки могут напасть, а женщина может встретиться лицом к лицу с мудиром.

«Я оговорилась и сказала «мой муж» вместо «мой хозяин». Но они гораздо больше удивляются и сочувствуют отсутствию моего «хозяина». Они очень любят меня и всегда хотят, чтобы я осталась и поспала, но как я могу спать в одежде на ковре-диване, бедная избалованная европейка? У турецких женщин, которых я навещаю в Карнаке, почти ничего нет. Упрощение жизни, возможное в таком климате, невообразимо, если не увидеть его своими глазами. Арабский повар, орудуя пальцами и одним горшком для приготовления пищи, подаст вам превосходный ужин, и это будет просто чудо. И всё же люди, которые так живут, счастливы и вполне цивилизованны. Можете ли вы представить себе дом без кроватей, стульев, столов, чашек, стаканов, ножей — короче говоря, без чего-либо, кроме печи, нескольких кувшинов и кувшинов для воды, пары деревянных ложек и циновок для сна? Это самый безопасный способ накопления, и он удачно сочетает в себе экономию и показную роскошь. Мы прядем и ткем сами коричневые шерстяные вещи и ни в чем больше не нуждаемся, но золотые ожерелья, кольца и серьги незаменимы. Единственный ремесленник — ювелир! Есть цирюльник, а по вторникам продаются бусы, ситец и табак. Вам бы понравилось на здешнем базаре. Абдула Рафии, хозяина дома. Дамы рассмеялись и сильно покраснели, а я почувствовала себя очень неловко, но через несколько минут они взяли надо мной верх, задав несколько довольно холодных вопросов.

Я едва ли знаю, что мне делать. Если жара не будет невыносимой, я останусь здесь; если я не смогу её вынести, мне придётся спуститься вниз по реке. Я спросил Омара, сможет ли он вынести лето здесь, такое скучное для молодого человека, любящего посидеть в кофейне и посплетничать, и если нет, то он мог бы спуститься на время и снова присоединиться ко мне, так как я мог бы справиться с одним человеком здесь. Он буквально плакал, целовал мне руки и говорил, что никогда не был так счастлив, как со мной, и не мог бы успокоиться, если бы думал, что у меня нет всего, чего я хочу. «Я ваш слуга, а не ваш раб — ваш слуга.» Я действительно верю, что эти люди иногда любят своих английских хозяев больше, чем своих соотечественников. Омар, безусловно, проявлял ко мне огромную привязанность во всех случаях.

7 апреля 1864 года: миссис Росс

Миссис Росс.

Луксор,

7 апреля 1864 года.

Дорогая Джанет,

Я продолжаю в том же духе. Десять дней назад у нас была сильная жара, а сейчас довольно прохладно. Идёт сбор урожая, и я никогда не видел во сне ничего более прекрасного, чем весь этот процесс. Мой знакомый, Абдурахман, — это Вооз, и когда я сидел с ним на гумне и ел жареную кукурузу, я был в полном замешательстве: жив ли я на самом деле или существую только в воображении в Книге Руфи. Это такой киф, которым наслаждаются под пальмами, любуясь такой картиной. Урожай здесь великолепный; я никогда не видел таких урожаев. Болезней скота нет, но люди болеют часто; мне приходится много практиковаться, и я часто испытываю сильное беспокойство, потому что не могу отказать этим несчастным и не дать им лекарство, испытывая при этом дурные предчувствия. Представьте себе, что Хекекиан-бей не может достать для меня арабский словарь в Каире. Полагаю, мне придётся отправить его в Лондон, что вряд ли стоит того. Я бы хотел, чтобы вы увидели моего учителя, шейха Юсуфа. Я никогда прежде не встречал такого благочестивого, дружелюбного и доброго человека, как он. Он очень набожен, но совсем не фанатичен — трудное сочетание; и, кроме того, он очень красив, а его смех — самый приятный и весёлый из всех возможных. Любопытно наблюдать за сочетанием учёности с полным невежеством и суеверием, а также за таким совершенным воспитанием и красотой характера. Это в точности похоже на общение со святым Иоанном.

Я ужасно хочу научиться рисовать или фотографировать. В прошлый вечер в Шейх-эль-Абабде все были великолепны, кроме меня в моей уродливой шляпе. Чёрные локоны, грязно-белые драпировки и устаревшее оружие — изящный, великолепный Шейх, «чёрный, но прекрасный», как шуламит, — я думала об Антаре и Абу Зейде.

Передайте мой привет госпоже Тасту и спросите её, могу ли я остаться здесь или, если я уеду вниз по течению на время жары, смогу ли я вернуться следующей зимой, и в этом случае я мог бы оставить здесь часть своих вещей. Хекекиан настоятельно советует мне остаться здесь и считает, что жара пойдёт мне на пользу. Я попробую; 88° по-видимому, чудесно влияют на меня, мой кашель стал намного слабее.

14 апреля 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

14 апреля 1864 года.

Дорогой Алик,

Только что я получила ваше письмо от 18 марта, которое было отправлено вслед за Джанет, охотившейся в Тель-эль-Кебире. У нас был ужасный хамсинный ветер, а теперь дует сильный северный ветер, довольно свежий и прохладный. Во время хамсинного ветра температура достигала 92°, но мне это не навредило. К счастью, я чувствую себя очень хорошо, потому что много работаю, так как разразилась странная эпидемия, и я хаким (доктор) в Луксоре. Хаким Паша из Каира приехал и напугал людей, сказав, что это заразно, и Юсуф забыл о своей религии настолько, что стал умолять меня не проводить весь день в хижинах людей; но мы с Омаром пренебрегли опасностью, я был уверен, что это не заразно, а Омар сказал: «Во имя Аллаха». У людей останавливается кишечник, и они умирают через восемь дней, если их не лечить; все, кто вовремя послал за мной, выздоровели. Слава Аллаху, что я могу помочь этим несчастным душам. Это время сбора урожая, тяжёлой работы, сильной жары, зелёной кукурузы, бобов и т. д., которые они едят, и это вызывает болезнь. Затем копты отказываются от животной пищи и едят много зелёных бобов, салата и зелёной кукурузы. Мустафа пытался убедить меня не давать лекарства, опасаясь, что те, кто умрёт, будут считать, что их отравили, но мы с Омаром уверены, что он делает это только для того, чтобы оправдать свой эгоизм. Омар — отличный помощник. Епископ пытался заработать, намекая, что если я запрещу своим пациентам поститься, то смогу заплатить за их снисхождение. Один бедный, раздражительный коротышка отказался от куриного бульона и сказал мне, что у нас, европейцев, наш рай в этом мире; Омар выпустил кельба (собаку), но я остановил его и сказал: «О, брат мой, Бог создал христиан Англии не такими, как в Египте, и, конечно, не осудит ни одного из нас за это; пусть в будущем ты обретёшь лучший рай, чем тот, которым я наслаждаюсь сейчас». Омар обнял меня и сказал: «О, добрый человек, наш Господь, несомненно, вознаградит тебя за то, что ты ведёшь себя как мусульманин и целуешь руку того, кто бьёт тебя по лицу». (Посмотрите, как каждая религия требует смирения.) Сулейман был недоволен проявлением милосердия своего собрата-христианина. Кажется странным, что копты из низших сословий не благословляют нас и не благодарят Бога за наше здоровье, как мусульмане. Большинство моих пациентов — христиане, и некоторые из них действительно очень хорошие люди. Местные жители называют меня Ситти (леди) Нур-ала-Нур. Бедная женщина, чей единственный ребёнок, молодой человек, которого я с радостью вылечила, когда он был очень болен, поцеловала мне ноги и спросила, как мне молиться за неё. Я сказала ей, что моё имя означает Нур (свет — lux), но поскольку это одно из имён Бога, я не могу его использовать. «Твоё имя — Нур-ала-Нур», — сказал мужчина, находившийся в комнате. Это означает что-то вроде «Бог в твоём разуме» или «свет от света», и Нур-ала-Нур остаётся; сочетание одного из имён Бога вполне уместно, как и Абдаллах, Абдурахман и т. д. Я выпросила немного лекарств у графини Браницкой, которая приезжала на днях; когда всё закончится, я не знаю, что буду делать. Я собираюсь попробовать приготовить касторовое масло; я не знаю как, но я попробую, и Омар думает, что у него получится. В Эсне тоже свирепствует чума, и мы целыми днями видим, как мёртвых животных уносит течением. Конечно, скоро она появится и здесь.

Воскресенье, 17 апреля. Эпидемия, кажется, закончилась, но желудочных лихорадок и т. д. по-прежнему много. Хаким из Кенех только что был здесь — такой приятный, умный молодой человек, прекрасно говорящий по-итальянски и по-французски. Он сын какого-то феллаха из Нижнего Египта, которого отправили учиться в Пизу, и он не утратил арабскую утончённость и элегантность, получив образование у Френги. Мы крепко сдружились, и молодой хаким был в восторге от моей любви к его народу и от того, что я высоко ценю его умственные способности. Сейчас он отправился осматривать больных, а потом снова встретится со мной и даст мне указания. Он был очень расстроен тем, что не может снабдить меня лекарствами; их нельзя купить выше Каира, кроме как у больничных врачей, которые продают лекарства, выданные правительством, как это делал итальянец в Сиуте. Но Али Эффенди слишком честен для этого. Вчера старый епископ нанёс мне визит, длившийся три с половиной часа, и pour me tirer une carotte прислал мне кусок сахара, чтобы я мог отправить подарок «в церковь» для употребления с раки. Старик был не совсем трезв и попросил вина. Я хладнокровно сказал ему, что Харам (запрещено) нам пить в течение дня — только за ужином. Я никогда не буду угощать христиан здесь выпивкой, и теперь они перестали уговаривать меня пить спиртное в их домах. Епископ предложил изменить для меня время молитвы и впустить меня в хейкель (куда женщинам нельзя входить) в Страстную пятницу, которая наступит через восемнадцать дней. Я отказался от всего этого и сказал, что поднимусь на крышу церкви и посмотрю вниз через окно вместе с другими гареметами. Омар поцеловал руку епископа, и я сказал: «Что? Ты целуешь ему руку, как копту?» «О да, он старик и слуга моего Бога, но ужасно грязный», — добавил Омар, и это было правдой. От него исходил пугающий монашеский запах святости. Епископ должен быть монахом, так как священники женаты.

Понедельник. — Сегодня Али Эффенди-эль-Хаким пришёл рассказать мне, что он пытался навестить моих пациентов, но у него ничего не вышло; все семьи заявили, что у них всё хорошо, и не впустили его. Таково глубокое недоверие ко всему, что связано с правительством. Они все ждали, пока он уйдёт, а потом снова пришли ко мне со своими недугами. Я отругал их, и они все сказали: «Валлах, я Ситт, я Эмир; это Хаким Паша, и он отправит нас в больницу в Кене, а там нас отравят; пожалуйста, не сердись на нас и не переставай нас жалеть из-за этого». Я сказал: «Али Эффенди — араб, мусульманин и Эмир (джентльмен), и он дал мне хороший совет и дал бы ещё больше», и т. д. От него вообще нет никакой пользы. Он — правительственный врач, а они скорее умрут, чем проглотят что-нибудь из эль-Ситти Нур-ала-Нур. Вот такое положение дел.

Вчера вечером я дала шейху Юсуфу 4 фунта за три месяца ежедневных занятий, и мне пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить его взять их. «Это не ради денег, о леди», — и он покраснел. Он был с Али Эффенди, но не смог заставить людей посмотреть на него. Я обнаружила, что у коптов есть религиозное предубеждение против него и вообще против всех еретиков. Они считают себя и абиссинцев единственными истинно верующими. Если они признают нас братьями, то только за деньги. Я говорю только о низших сословиях и священниках; конечно, образованные купцы совсем другие. Сегодня у меня были два священника, два дьякона и мать одного из них, чтобы я вылечил женщину. Она была очень красивой и приятной, но сильно похудела и ослабла из-за долгого поста. Я сказал ей, что она должна есть мясо, пить немного вина, принимать холодные ванны и дал ей хинин. Она возьмёт вино и хинин, но не будет ни есть, ни умываться. Епископ говорит им, что они умрут, если нарушат пост, и половина христиан больна из-за этого. Один из священников немного говорит по-английски; он очень ловко подделывает антиквариат и довольно сообразителен, но, о Боже мой, достаточно сравнить этих грязных негодяев с такими благородными и милосердными шурафами (дворянами), как Абд-эль-Варис и Шейх Юсуф, чтобы стать мусульманином. Милый маленький мальчик-копт, который очень болен, будет убит из-за глупого фанатизма, связанного с постом. Мой друг Сулейман очень расстроен и поддерживает мои призывы к больным нарушать пост. Он отличный парень, очень умный, и они с Омаром как братья. Это священники делают всё возможное, чтобы сохранить религиозные предрассудки. Слава Аллаху, им это удаётся лишь отчасти. Мохаммед только что услышал, что в Эль-Мутане умерло семьдесят пять голов скота. Здесь пока умерло лишь несколько голов, и Али Эффенди считает, что болезнь менее опасна, чем в Нижнем Египте. Я надеюсь, что он прав, но мёртвые животные плывут по реке весь день.

Перейдём к чему-нибудь более забавному — но, пожалуйста, не рассказывайте об этом — такая шутка против моих седых волос. Мне сделали предложение или, по крайней мере, попытались сделать. Очень красивый шейх-эль-араб (Бедави) был здесь какое-то время и спросил Омара, вдова я или разведена, потому что в любом случае он бы послал ко мне деллале (сваху). Омар сказал ему, что это невозможно. У меня был муж в Англии; кроме того, я была немолода, у меня была замужняя дочь, у меня были седые волосы и т. д. Шейх поклялся, что ему всё равно; я могла бы покрасить волосы и развестись; что я не похожа на глупых современных женщин, а подобна древней арабской эмирэ и достойна Антара или Абу Зейда — женщины, ради которой мужчины убивали друг друга или самих себя, — и он заплатит всё, что сможет, в качестве моего приданого. Омар вошёл, смеясь над этой идеей и над тем, как трудно ему было остановить дельлале. Он сказал шейху, что я, конечно, должен был бы побить её, я был бы так оскорблён. То, что здесь не обращают внимания на разницу в возрасте при заключении брака, очень странно. Я уверен, что моему поклоннику было не больше тридцати. Не рассказывай об этом людям, мой дорогой Алик; это так абсурдно; мне было бы «стыдно перед людьми».

Суббота, 23 апреля. — Альхамдулиллах! Болезнь проходит. Я только что услышал доклад Сулеймана: Хасан Абу-Ахмет целует ноги Эмире, и пули шесть раз очищали его желудок, и он прочитал Фатиху для Госпожи. Две маленькие девочки, у которых была диарея, чувствуют себя хорошо. У красильщика-христианина вырвало его порошок, и он хочет ещё. У матери повара-христианина, который женился на сестре священника, дизентерия. У гарема Мустафы Абу-Абейда двое детей с плохим зрением. Епископ поссорился, накричал на кого-то, упал и не может ни говорить, ни двигаться; я должен пойти к нему. У молодого дьякона желтуха проходит. Рабыня Куршид-аги больна, и Куршид сидит у её постели в слезах; женщины говорят, что я тоже должен пойти к ней. Куршид — прекрасный молодой турок, и он очень добр к своей гареме. Вот и всё; Сулейману нечем заняться, и он приносит мне ежедневный отчёт; ему нравятся сплетни и важность.

Капитан грузового судна доставил мне ваш «Лафонтен», а также некоторые бумаги и книги от Хекекяна-бея. Шейх Юсуф собирается в Каир, чтобы попытаться вернуть некоторые земли, которые Мухаммед Али отобрал у мечетей и улемов без компенсации. Он спросил меня, не поговорит ли Росс за него с Эффендиной! К чему придут мусульмане? Как только я научусь читать достаточно, он предлагает почитать со мной Коран — весьма необычный поступок, поскольку «благородный Коран» обычно не попадает в руки еретиков; но имам Абд-эль-Варис и Юсуф рассматривают мое «милосердие к больным» как доказательство того, что я «получил наставление» и принадлежу к тем христианам, о которых Сейидна Мохаммед (да будет мир с ним!) сказал, что «у них нет гордыни, что они соперничают друг с другом в добрых делах и что Бог даст мне добро». увеличьте их вознаграждение.‘ Нет задней мысли о том, что обращение в другую веру невозможно, но милосердие покрывает все грехи у мусульман. В следующую пятницу у коптов Джума эль-Кебир (Страстная пятница), и молитвы проходят днём, так что я пойду в церковь. В следующем месяце великий Байрам, Эль-Ид аль-Кебир (великий праздник) у мусульман — в память о жертвоприношении Исаака или Измаила (комментаторы не уверены, кого именно) — и Омар зарежет овцу для бедных в пользу своего ребёнка, согласно обычаю. Я наконец-то добился уничтожения своего врага, хотя он и не написал книгу. Фанатичный пёс-христианин (четвероногий), принадлежащий коптской семье, живущей на противоположной стороне двора, ненавидел меня с такой яростью, что не только лаял на меня весь день, но и выл всю ночь, даже после того, как я гасил фонарь и он не мог видеть меня в постели. Ему был вынесен смертный приговор, так как его нельзя было заставить замолчать. Михаэль, сын его хозяина, только что вернулся из Эль-Мутане, где он служил у М. Мунье. Он рассказывает ужасные вещи о болезни, которая свирепствует там среди людей и скота, — по восемь-десять смертей в день; здесь у нас было всего четыре смерти в день, в худшем случае, при населении (я думаю) около 2000 человек. Мунье взяли себя на карантин и не подпускают никого к своему дому, как Мустафа хотел, чтобы я поступил. В Эль-Мутанех умерло сто пятьдесят голов скота; здесь погибло всего несколько телят, но пока ни одного взрослого животного, и люди снова здоровы. Я действительно считаю, что оказал услугу, не проявив страха, а Омар вёл себя мужественно. Кстати, не могли бы вы узнать, можно ли получить в Англии паспорта, как они их называют, — документы, подтверждающие британскую защиту. Самое большое желание Омара — как можно больше принадлежать англичанам и чувствовать себя в безопасности, не опасаясь, что его заставят служить турку. Если это можно сделать с помощью уговоров и лести, пожалуйста, сделайте это, потому что Омар заслуживает любой услуги, которую я могу ему оказать в ответ на его преданность и верность. Кто-то пытался внушить ему, что это Харам — слишком сильно любить нас, еретиков, и быть верным, но он посоветовался с шейхом Юсуфом, который пообещал ему награду в загробной жизни за хорошее отношение ко мне и рассказал мне об этом как о хорошей шутке, добавив, что он рагхиль амин, высшая похвала за верность, прозвище Пророка. Не удивляйтесь тому, что у меня нет совести, когда я стремлюсь принести пользу своему последователю в любом случае; справедливость не произрастает на Востоке, а Европа — «ваша единственная одежда», и здесь было бы подло не поддерживать своих друзей. Омар целует руки Сиди-эль-Кебира (великого господина) и желает наилучших пожеланий маленькому господину и маленькой госпоже, чьим слугой он является. Он спрашивает, не целую ли я руку Искендер-бея в своём письме, как должна была бы делать, будучи его гаремом, или же «я важничаю перед своим господином», как некоторые француженки, которых он видел? Я говорю ему, что сделаю это, если Искендер-бей даст ему варак (бумагу), после чего он поднимает подол моего платья и целует его, а я вежливо возражаю против такого снисхождения к женщине. Юсуф очень озадачен европейскими женщинами и немного шокирован тем, что они не проявляют уважения к своим мужьям. Я сказала ему, что внешнее уважение, которое проявляют к нам наши мужчины, — это наша чадра, и объяснила, насколько поверхностна эта разница. Он решил, что закон даёт нам преимущество. Омар, судя по всему, рассказывает о вчерашней проповеди «о терпимости». Юсуф взял за основу текст: «Возлюби ближнего своего, как самого себя, и поступай с ним так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой». Я забыл главу и стих, но, кажется, он взял быка за рога и объявил, что все люди должны быть братьями, а не только мусульмане, и пожелал, чтобы его прихожане смотрели на добрые дела других, а не на их ошибочную веру, ибо Бог всеведущ (т. е., Он знает только сердце), и если они заметят что-то неладное, то должны помнить, что лучший человек должен говорить «Астафер Аллах» (я прошу у Бога прощения) семь раз в день.

Хотел бы я, чтобы англичане знали, насколько неприятна и вредна их манера разговаривать со слугами о религии. Омар признался мне, как неприятно, когда тебя спрашивают, а потом видишь, как англичанин смеётся или поджимает губы и ничего не говорит. «Я вообще не хочу говорить о его религии, но если он говорит о моей, то должен говорить и о своей». Вы, миледи, говорите, когда я рассказываю вам о чём-то, что у нас так же, или по-другому, или хорошо, или не очень хорошо, по вашему мнению, и это правильно, а не так, будто вы думаете: «Всё это чепуха».

Эсне,

Суббота, 30 апреля.

В четверг вечером, когда я мечтательно сидел на своём диване, кто бы мог подумать, что в комнату войдёт Артур Тейлор, направлявшийся в Эдфу в полном одиночестве на большом дахабие. Я предложил ему поехать со мной, на что он ответил, что поедет в Асуан и посмотрит Филе, раз у него есть компания, и мы отправились к Мустафе, чтобы договориться с его рейсом. Я отплыл в среду вечером, и мы уже два дня в пути. Вчера у нас было 110 градусов по Фаренгейту; я был единственным, кто не спал весь день на лодке. Омар после готовки лежал, тяжело дыша, у моих ног на палубе. Артур сразу же лёг спать в каюте, как и Салли. Вся команда спала на палубе. Омар готовил как водолаз, купаясь между приёмами пищи. Полуденная тишина, когда белое пламя освещало реку, текущую, как расплавленное олово, и безмолвные нубийские плоскодонки, плывущие без единого всплеска, была великолепна и по-настоящему ужасна. Ни дуновения ветерка, пока мы лежим под высоким берегом. Нил не такой низкий, как в прошлом году, и я вижу совсем другую картину. Люди считают нас сумасшедшими за то, что мы едем в Асуан в мае, но мне это нравится, и я действительно хотел забыть обо всех болезнях и горестях, в которых я участвовал. Когда я пришёл к Мустафе, он сказал, что шейх Юсуф болен, и я ответил: «Тогда я не поеду». Но Юсуф пришёл только с больной головой. Мустафа повторил ему мои слова, и я никогда не видела такого прекрасного выражения на человеческом лице, как то, с которым Юсуф сказал: «Эй, Ситт»! Мустафа рассмеялся и велел ему поблагодарить меня, а Юсуф повернулся ко мне и тихо сказал: «Моя сестра не нуждается в благодарности, кроме как от Бога». Подумать только, шериф, один из улемов, называет френджи «сестрой»! Его хорошенькая маленькая дочка пришла и поиграла со мной, и он предложил её мне в качестве Мориса. Я вылечила абиссинскую рабыню Куршида. Вы бы посмеялись, увидев, как он подчиняется моим указаниям и вытирает глаза рукавом, расшитым золотом. А потом коптский священник пришёл за мной для своей больной жены. Он был в большом затруднении, потому что, если бы она умерла, он, как священник, никогда бы больше не женился, о чём он громко сокрушался перед ней; но он был искренне опечален, и я был очень рад оставить её выздоравливающей.

Воистину, мы сильно пострадали. Мёртвый скот плывёт вниз тысячами. Месье Мунье похоронил тысячу человек в Эль-Мутане и потерял сорок человек. Я бы не уехал из Луксора, но за четыре дня до этого не было новых случаев, а худшее уже прошло целых десять дней назад. Два или три бедняги принесли мне на лодку свежий хлеб и овощи, когда увидели, что я уезжаю, а Юсуф спустился и просидел с нами весь вечер, и выглядел он очень грустным. Омар спросил его, почему, и он ответил, что это заставило его задуматься о том, как это будет выглядеть, когда «иншаллах всё будет хорошо, и я оставлю своё место в Луксоре и вернусь с Божьей помощью в своё родное место и к своему народу». После этого Омар тоже стал сентиментальным и чуть не расплакался. Не знаю, как бы Артур справился без нас, ведь он приехал с двумя французами, у которых были слуги и которые оставили лодку в Гирге, а у него в качестве слуги был жалкий маленький грязный идиот-коптский портной, который даже пуговицу пришить не мог. Со слугами здесь просто беда. Артур говорит мне, что в Каире мужчины, неспособные раскурить трубку Омара, просили у него по 10 фунтов в месяц и не соглашались на меньшее, а он даёт своему копту 4 фунта. Я чувствую себя так, будто обманываю Омара, позволяя ему оставаться за 3 фунта; но если я что-то говорю, он целует мне руку и просит «не сердиться».

У меня есть письма от Юсуфа к людям в Асуане. Если мне что-нибудь понадобится, я могу обратиться к Кади. У нас очень хорошая лодка и отличный экипаж, и нам очень удобно. Когда жители Луксора услышали, что приехал «сын моего дяди», они подумали, что это, должно быть, мой муж. Меня позабавила деликатность Омара. Он объяснил Мустафе и Юсуфу, что он будет спать в каюте между каютами Артура и моей, что, по-видимому, было сочтено вполне удовлетворительным, и Омар поступил очень правильно, устроив всё таким образом, поскольку его послали привести корабль в порядок. Артур прошёл по всему Суэцкому каналу и повидал много любопытного. Судя по его рассказам, дельта сильно отличается от Верхнего Египта. Небольшой отряд паломников, направлявшихся в Мекку, покинул Луксор около десяти дней назад. Это было красивое и трогательное зрелище. Три верблюда, пять ослов и около тридцати мужчин и женщин, некоторые с младенцами на плечах, все они выкрикивали загарит (крик радости). Они должны были дойти до Косейра (восемь дней пути на хороших верблюдах) с младенцами и всем остальным. Это самый счастливый день в их жизни, говорят они, когда они собирают достаточно денег, чтобы совершить хадж.

В эту минуту бедный человек плачет рядом с нашей лодкой над хорошенькой тёлочкой, украшенной множеством хегабов (амулетов), которые не помогли ей против болезни. На душе становится тяжело, когда видишь этих бедных животных и их несчастных хозяев. Несколько танцовщиц только что подошли к лодке за сигарами, которые Артур им обещал, и спросили о своём друге эль-Магрибие, хорошем танцоре из Луксора, который, по их словам, был очень болен. Омар совсем не знал её, и девушки, казалось, были очень расстроены. Они обе были очень красивы, одна из них — абиссинка. Я должен закончить, чтобы отправить это по почте; это будет стоить целое состояние, но вы не пожалеете об этом.

15 мая 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

15 мая 1864 г.,

За день до праздника Эд-эль-Кебир (Байрам).

Дорогой Алик,

Мы вернулись в Луксор позавчера вечером, сразу после наступления темноты. Салют, который Омар дал из ваших старых кавалерийских пистолетов, растрогал многих, и все хором пели «Альхамдулиллах Саламех я Ситт», целовались, говорили «Добро пожаловать домой» и «Мы ощутили ваше отсутствие и нашли его горьким» и т. д. и т. п. Мустафа пришёл с письмами для меня, Юсуф сиял от радости, Магомед принёс новый хлеб из новой пшеницы, Сулейман — цветы, а маленький Ахмет вбежал, чтобы поцеловать мне руку. Когда приветствия стихли, Юсуф, оставшийся на чай, рассказал мне, что весь скот пал. Мустафа потерял тридцать четыре головы, и у него осталось три; а бедный фермер Омар потерял всё — сорок голов. Теперь в Верхнем Египте будет страшный голод. В течение шести недель весь наш скот погиб. Зерно молотят на ослах, а люди вращают саки (водяные колёса) и тянут плуги, умирая десятками от переутомления и голода во многих местах. Всё сельское хозяйство зависело от волов, и все они погибли. В Эль-Мутане и девяти деревнях вокруг поместья Халима-паши погибло 24 000 голов; когда мы были там три дня назад, осталось четыре животных.

Мы провели два дня и две ночи в Филе и Валлахи! Было жарко. Базальтовые скалы, окружающие остров со всех сторон, раскалялись. Мы с Салли спали в зале Осириса, на крыше храма, на надувных матрасах. Омар лежал у двери, охраняя нас, а Артура и его коптского слугу с благородным моряком Рамаданом отправили на бивуак на Пилон. Рамадан взял гарем под свою особую и самую почтительную опеку и преданно прислуживал нам, но никогда не поднимал глаз и не говорил, пока к нему не обращались. Фила находится в шести или семи милях от Асуана, и мы ехали на ослах через прекрасную Шеллали (деревню у водопада) и благородное место гробниц Асуана. Все были очень удивлены, увидев европейцев в такое время года; для них мы были как ласточки в январе. Я не мог уснуть из-за жары в комнате, накинул аббайю (плащ) и пошёл прилечь на парапет храма. Какая ночь! Какой прекрасный вид! Звёзды светили так же ярко, как луна в Европе, и всё, кроме водопада, было по-прежнему мёртвенно-бледным и раскалённым, а пальмы были ещё более изящными и сказочными, чем когда-либо. Потом Омар проснулся, подошёл, сел у моих ног, стал их гладить и петь песню о турецком рабе. Я сказал: «Не потри мне ноги, брат, — это не подобает тебе» (потому что для свободного мусульманина ниже его достоинства прикасаться к обуви или ногам), но он спел в своей песне: «Раба-турка можно освободить за деньги, но как выкупить того, за кого заплатили добрыми делами и ласковыми словами?» Затем день окрасился в темно — багровый цвет, и я спустился и искупался в Ниле, и увидел девушек с острова напротив в их летних нарядах, состоящих из кожаной бахромы вокруг стройных бедер, — божественно грациозных, несущих на своих величественных юных головах огромные корзинки в форме блюдца с кукурузой; и я поднялся наверх и сел в конце колоннады, глядя на Эфиопию, и видел сны о «Том, кто спит в Филе», пока великий Амон Ра не поцеловал мое северное лицо слишком горячо и не повел меня в храм завтракать и пить кофе., и трубы, и киф. А вечером три маленьких голых нубийца два или три часа катали нас по великолепной реке на лодке, сделанной из тысяч кусочков дерева, каждый длиной в фут. Время от времени они прыгали за борт, исчезали и появлялись с другой стороны лодки. В Асуане было полно турецких солдат, которые пришли, забрали наших ослов и бесстыдно пялились на нас. Я не сходил на берег в Ком-Омбосе или Эль-Кабе, только в Эдфу, где мы провели день в храме, и в Эсне, где мы пытались купить сахар, табак и т. д., но ничего не нашли, хотя Эсна — это главный город с мудиром. Только зимой путешественники могут что-то купить. Нам пришлось попросить назира в Эдфу прислать человека, который продал бы нам древесный уголь. Люди обходятся без сахара, курят зелёный табак, едят бобы и т. д. и т. п. Скоро и мы должны будем поступить так же, потому что наши запасы почти исчерпаны.

Мы остановились в Эль-Мутане и хорошо поужинали в красивом доме Мунье, и они подарили мне кусок сахара. Мадам Мунье рассказала, как Рейчел провела с ними три месяца в Луксоре, в моём доме, где они тогда жили. Она так ненавидела это место, что, когда мы уезжали, она обернулась, плюнула на землю и прокляла это место, населённое дикарями, где она была смертельно скучна. Мадам Мунье искренне сочувствовал ей и считал, что ни одна приятная женщина не смогла бы жить с арабами, которые совсем не галантны. Она родом из Леванта и, я полагаю, сама наполовину арабка, но ненавидит здешнюю жизнь и мусульман. Когда я пишу это, я смеюсь, думая о галантерее и арабах в одном предложении, и бросаю взгляд на «моего брата» Юсуфа, который спит на циновке, совершенно обессиленный из-за симума (который дует) и поста, который он соблюдает сегодня, в канун Ид-эль-Кебира (великого праздника). Это самое прохладное место в деревне. Сейчас (в одиннадцать утра) в затемнённом диване всего 95,5° по Фаренгейту. Кади, Маон и Юсуф пришли ко мне вместе, а когда остальные ушли, он лёг спать. Омар спит в коридоре, а Салли — в своей комнате. Я один не сплю, но Симум ужасен. Артур целыми днями бегает, осматривает достопримечательности и рисует и совсем не страдает от жары. Я теперь не могу ходить, потому что песок натирает мне ноги.

Вторник, 17 мая. — Вчера Симум был ужасен, а прошлой ночью я спал на террасе, и мне было очень жарко. Сегодня в полдень подул северный ветер и оживил нас, хотя в моей комнате по-прежнему 40 градусов. Мой старый «прадедушка» зашёл на чашечку кофе с трубкой; он был проводником Бельцони, и его старший ребёнок родился за семь дней до того, как французы под предводительством Бонапарта вошли в Луксор. Он невероятно красив, подтянут и очень разговорчив, но вспоминает только старые времена и принимает меня за мадам Белзони. Он дедушка Магомед-эфенди, охранника этого дома, и прадедушка моего маленького Ахмета. Его внуки женили его на опрятной старушке, чтобы она о нём заботилась; он называет меня «моя госпожа внучка», а Омара — «Мустафа», и мы приветствуем его как «деда». Я бы хотел его нарисовать; на него так приятно смотреть. Вчера у старого Мустафы родился сын — его десятый ребёнок. Я должен пойти и поздравить его, а потом отправлюсь на корабль Артура и искупаюсь; матросы соорудят для меня отличный навес. У нас была хорошая лодка и отличная команда; один человек, Магомед, по прозвищу Алати (певец), прекрасно пел, к моей великой радости, и все были отличными парнями, спокойными и услужливыми; только его слуга был ленивым, грязным и тщеславным — коптом, испорченным итальянским образованием и греческими друзьями, который считал себя очень важным, потому что был христианином. Я удивлялся терпению и добродушию, с которыми Омар выполнял всю работу и терпел все его выходки. Однако в Асуане произошёл один грандиозный скандал. Мужчины соорудили для меня что-то вроде палатки, чтобы я могла купаться, перегнувшись через борт лодки, и Рамадан поймал копта, пытавшегося подглядывать, и чуть не задушил его. Омар назвал его «собакой» и спросил, не неверный ли он, а Макарий сказал ему, что я христианка, а не его гарем. Омар вышел из себя и обратился к старому капитану и всем морякам: «О мусульмане, разве я не должен был перерезать ему горло, если он осквернил благородную даму своими свиными глазами? Да простит меня Бог за то, что я так о ней говорю». Тогда они все обругали его свиньёй и неверующим и пригрозили высадить его на берег и оставить за его подлое поведение по отношению к благородной Харим. Омар рыдал от страсти, говоря, что я для него как «спина его матери» и что «как смеет Макарий брать моё имя в свой грязный рот» и т. д. Копт попытался пожаловаться на то, что его потом избили, но я дал ему понять, что ему лучше придержать язык, потому что я понимаю по-арабски, после чего он ускользнул.

23 мая 1864 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

Понедельник, 23 мая 1864 года.

Дорогая Муттер,

Я собирался написать вам через Артура Тейлора, который вчера утром уехал в Каир, но из-за симума я был настолько глуп, что едва смог закончить письмо Алику. Поэтому сегодня я начинаю рассказывать о чудесах здешнего сезона. Я отправился на остров Мустафы, чтобы провести день в палатке, или, скорее, хижине, из стеблей дурры и пальмовых ветвей, которую он соорудил там для обмолота и веяния. Он пригласил меня и «его величество» Маона на пикник. Только представьте, что шел дождь! Весь день шёл небольшой дождь, но его было достаточно, чтобы намочить всю пустыню. Я рассмеялся и сказал, что принёс с собой английскую погоду, но Маон покачал головой и высказал мнение, что мы страдаем от гнева Божьего. Летний дождь был настоящим ужасом. Однако мы утешились, и Мустафа позвал милого маленького мальчика, чтобы тот прочитал нам «благородный Коран» для развлечения. В знак уважения ко мне он выбрал главу о семье Амрана (историю Иисуса) и прочитал её с удивительной готовностью и точностью. К нам присоединился очень приятный человек из Шурафы в Гурне, и он был рад, что я отослал трубку, которую принёс мне Абдурахман (курить во время чтения или декламации Корана крайне неуместно). Он поблагодарил меня за уважение, и я сказал ему, что знаю, что он не стал бы курить в церкви или во время моей молитвы; зачем мне это делать? Меня довольно раздражает, что они всегда ждут от нас неуважения к их религии, в чём сами никогда бы не обвинили нас. Маленький мальчик был феллахом, сыном моего друга Омара, который потерял весь свой скот, но пришёл такой же приветливый и улыбающийся, как всегда, чтобы поцеловать мне руку и прислужить мне. После этого Маон прочитал вторую главу, «Корову», довольно гнусавым, дрожащим голосом. Я понял, что никто из присутствующих ничего не понял, кроме нескольких слов тут и там — не больше, чем я сам мог уловить, прочитав перевод. Я думаю, что это не более похоже на разговорный арабский, чем латынь на итальянский. После этого Мустафа, Маон, Омар и я сели за обеденный стол и хорошо поужинали бараниной, птицей и овощами, такими как бахмия и мелохея, оба вида мальвовых, и оба отлично приготовленные с мясом; рисом, тушёными абрикосами (миш-миш) с орехами и изюмом, а также огурцами и дынями, разложенными на земле. Едят всё дурхейнандер с хлебом и пальцами, ложкой для риса и зелёными лаймами, чтобы выжать сок на кусочки для соуса. Мы были очень веселы, если не сказать остроумны, и Маон заявил: «Валлахи! Англичанам повезло с их обычаями и с возможностью наслаждаться обществом образованных и превосходных гаремитов», а Омар, лежавший на циновках, сказал: «Вот оно, счастье араба». «Зелёные деревья, чистая вода и доброе лицо создают «сад» (рай)» — арабская поговорка. Маон спросил его, как «ребёнок из Каира» может выносить жизнь феллаха. Я смотрел на копны пшеницы и думал о Руфи, когда услышал, как мягкие египетские губы произносят те самые слова, которые египетская девушка произнесла более тысячи лет назад: «Вот моя мать! Там, где она, там и я, и там, куда она, туда и я; её семья — моя семья, и если будет на то воля Божья, то ничто, кроме разлучающего друзей (смерти), не отделит меня от неё». Я действительно не мог говорить, поэтому поцеловал Омара в макушку, как это делают арабы, и Маон торжественно благословил его и сказал: «Да воздаст тебе Бог, сын мой; ты оказал своей госпоже великую честь перед своим народом, а она оказала честь тебе, и вы являетесь примером для хозяев и слуг, доброты и верности». И смуглые рабочие, которые слонялись поблизости, сказали: «Воистину, это так, и да воздаст Бог людям, ведущим себя достойно». Я никогда не думала, что буду чувствовать себя как Наоми, и, возможно, многим англичанам покажется абсурдным то, что Омар неосознанно повторяет слова Рут, но для меня они звучали в полной гармонии с жизнью и обычаями этой страны и этих людей, которые так полны нежных и ласковых чувств, если их не подавляют. Это не обман; я видел их действия. Из-за того, что они используют громкие комплименты, европейцы думают, что они никогда не бывают искренними, но комплименты не предназначены для того, чтобы обманывать, они лишь притворяются формой. Почему англичане говорят о прекрасных библейских чувствах и притворяются, что так сильно их чувствуют, а когда приезжают и видят перед собой такую же жизнь, то высмеивают её?

Во вторник. — У нас в семье разлад. Жена Мохаммеда, девушка лет восемнадцати, хотела пойти домой в день Байрама, чтобы мать помыла ей голову и распустила волосы. Мохаммед сказал ей, чтобы она не уходила от него в тот день и послала за женщиной, которая сделала бы это за неё; тогда она отрезала себе волосы, и Мохаммед в гневе сказал ей «закрыть лицо» (что равносильно разводу), забрать ребёнка и вернуться домой к отцу. С тех пор он слоняется по двору и кухне, очень мрачный и молчаливый. Сегодня утром я зашла на кухню и увидела, как Омар готовит с маленьким ребёнком на руках и даёт ему сахар. — Что это значит? — спрашиваю я. — О, ничего не говори. Я послала Ахмета за ребёнком Мохаммеда, и когда он придёт сюда, то увидит его, а потом, когда мы будем разговаривать, я смогу сказать, что так-то и так-то, и что мужчина должен быть добр к гарему, и что эта бедная маленькая девочка сделает, когда вырастет и сможет попросить своего отца. Короче говоря, Омар хочет проявить свою дипломатичность и уладить ссору. После того, как я это написал, я услышал тихий голос Мохаммеда и мальчишеский смех Омара, а затем наступила тишина, и я пошёл посмотреть на ребёнка и его отца. На моей кухне царила приятная атмосфера. Мохаммед в просторных коричневых одеждах и белом тюрбане лежал, крепко заснув, на полу, прижав к своей кофейно-коричневой щеке крошечное бледное личико ребёнка с маленькими веками, испачканными сурьмой. Оба крепко спали, ребёнок — на руках у отца. Омар прислонился к печке в своей домашней одежде: белой рубашке с открытым воротом и белых панталонах до колен, с красным тарбушем и красно-жёлтым куфье (шёлковым платком), повязанным вокруг головы, и смотрел на них своими большими мягкими глазами. Эти двое молодых людей представляли собой прекрасный контраст между Верхним и Нижним Египтом. Мухаммед — настоящий араб: смуглый, худощавый, жилистый, с резкими чертами лица, изящными руками и ногами, блестящими маленькими глазами и угловатой челюстью — не красавец, но хорошо сложен. Омар, цвета молодого самшита или старой слоновой кости, бледный, с коровьими глазами, полными губами, полным подбородком и коротким носом, не негр, но чистокровный египтянин, широко расставленные глаза — в отличие от арабов, — усы, как у женщины, вьющиеся каштановые волосы, плохие руки и ноги, нескладный, но грациозный в движениях и ещё более грациозный в лице, уступающий в красоте чистокровным арабам, которые здесь преобладают, но очень милый на вид. Он настоящий Ах-уль-Бенат (брат девушек) и по-настоящему галантен по отношению к Харим. Как бы удивились европейцы, если бы услышали, что на самом деле Омар думает об их отношении к женщинам. Он упомянул какого-то англичанина, который развёлся с женой и предал её слабости огласке. Вы бы видели, как он в отвращении плюнул на пол. Здесь это просто бесчестье — не лишиться денег и взять на себя всю вину в случае развода.

Пятница. — Погода снова улучшилась, дует восточный ветер, довольно прохладно, и я избавляюсь от кашля и вялости, которые навлекла на меня сырость Симума. Шейх Юсуф только что вернулся из Кене, куда он и Кади отправились на своих ослах по какому-то юридическому делу. По просьбе Омара он взял наши седельные сумки и привез нам несколько фунтов сахара, немного риса и табака (разве это не похоже на романы Филдинга?). Путь туда занимает два дня, поэтому они переночевали в мечети в Кусе на полпути. Я рассказал Юсуфу, что у Сулеймана заболел ребёнок оспой и что Мохаммед сказал, что это от Аллаха (от Бога), когда я предложил немедленно привить его ребёнка. Юсуф позвал его и сказал: «О человек, когда ты строишь дом, ты бросаешь кирпичи в кучу на земле и говоришь, что это от Бога, или ты используешь разум и руки, которые дал тебе Бог, а затем молишься Ему, чтобы Он благословил твою работу?» Во всём поступай наилучшим образом, насколько это в твоих силах, а затем говори «Мин Аллах», ибо конец — в Его руках! Здесь нет фатализма, в котором можно было бы выбирать между мусульманами и христианами, ленивыми, как Мухаммед и Сулейман (один араб, другой коптянин), которые говорят Min Allah или любая другая форма промедления, какая вам нравится; но истинная мусульманская доктрина — это то, что изложил Юсуф: «Делай всё, что в твоих силах, и смирись с любым результатом». Fais ce que dois advienne qui pourra — хорошая доктрина. На самом деле, я очень удивлён, обнаружив хоть малейшую разницу между христианской и мусульманской моралью или верой — если исключить некоторые догмы — и на самом деле, здесь очень мало различий. Никто не пытается применять разные стандарты морали или благочестия к мусульманину и копту. Разница между Востоком и Западом, а не между мусульманами и христианами. Что касается этой разницы, я мог бы многое рассказать. Они хуже? Они лучше? И то, и другое. Возможно, я не совсем беспристрастен, потому что я симпатизирую арабам, а они — мне, и я склонен «прощать» их достоинства, если не «закрывать глаза» на их недостатки, которые заметны даже самому неопытному путешественнику. Вы видите, что вся наша привычная «чушь» (извините за грубость) не находит у них отклика, бравада насчёт «чести», «правдивости» и т. д. и т. п. Они выглядят растерянными и скучающими. Мораль школьника, изложенная Морисом, распространена здесь среди взрослых мужчин. Конечно, мы лжём пашам и беям, а почему бы и нет? Но должен ли я позвать этого оборванца-моряка и приказать ему привезти мне 500 фунтов наличными из Каира, когда он случайно окажется здесь? Это не было бы чем-то необычным. Каждую ночь я сплю на макаабе (что-то вроде веранды), открытой для всего Луксора, и у меня нет двери с замком. Они пристают ко мне из-за бакшиша, но, о, как они бедны, и какой богатой должна быть женщина, чьи слуги пьют кофе с сахаром! и который живёт в Касре (дворце) и которого почтительно навещает Али-бей — и, кстати, Али-бей хотел бы получить подарок даже лучше, чем самый бедный феллах, который тоже любит дарить подарки. Когда я знаю, как я теперь знаю досконально, всю абсолютную честность Омара — без каких — либо упоминаний об этом — его самоотречение в том, что он ходил в лохмотьях, чтобы скопить деньги для жены и ребенка (очень серьезное испытание для симпатичного молодого араба), и столь же ненавязчивую любовь, которую он проявлял ко мне, и деликатность и истинное благородство чувств, которые так странно проявляются в высказываниях, которые, на наш взгляд, кажутся очень убогими и устаревшими, очень часто я задаюсь вопросом, есть ли что-нибудь столь же хорошее на цивилизованном Западе. И, как справедливо замечает Салли, «все их добродетели — их собственные. Видит Бог, нечему их учить, кроме вреда!»

Вторник. — Два бедняги только что вернулись домой с работ на Суэцком канале, кажется, с желудочной лихорадкой. Надеюсь, она не распространится. Жена одного из них вчера сказала мне: «Есть ли в вашей деревне ещё ситтаты (дамы), как вы?» «Валлах, — ответила я, — там много лучше и хороших врачей, Альхамдуллиллах!» — Альхамдулиллах, — сказала она, — значит, бедные люди не так сильно нуждаются в тебе, и, клянусь Богом, ты должен остаться здесь, потому что мы не можем без тебя обойтись, так что напиши своей семье, чтобы они знали, и не уезжай, не бросай нас.

Четверг, 2 июня. — Только что прибыл пароход, который доставит это письмо, так что я могу лишь попрощаться, моя дорогая мама, и да благословит тебя Бог. Я продолжаю чувствовать себя довольно хорошо. Эпидемия здесь почти закончилась, но моя медицинская слава распространилась так широко, что бедняги приезжают за двадцать миль (из Коса) за лекарствами. Так грустно слышать постоянные слова: «О, сестра наша, Бог послал тебя заботиться о нас!» Такая небольшая помощь — это чудо для моего бедного феллаха. Думаю, сейчас не так жарко, как было, за исключением ночи, и теперь я половину ночи сплю на улице. Весь скот передох, во всём Луксоре осталось, может быть, пять голов. Аллах керим! (Бог милостив), — сказал феллах Омар, — «у меня остался один из пятидесяти четырёх». Зерно не обмолочено, а масло стоит три шиллинга за фунт! Мы ничего не получаем, кроме почты, ни газет, ничего. Я полагаю, что высокий уровень Нила поднимет лодки. Сейчас уровень реки самый низкий, и теперь я действительно знаю, как живут египтяне.

12 июня 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

Воскресенье, 12 июня 1864 года.

Дорогой Алик,

Я получил от тебя три письма за несколько дней, потому что почта Саида — это не почта мидян и персов. У меня была ужасная зубная боль, которая просто сводила меня с ума и усугублялась восточным обычаем, а именно тем, что весь высший свет Фив приходил и сидел со мной, предлагал лекарства, заглядывал мне в рот и устраивал целое представление из-за моего зуба. Шейх Юсуф приложил два пальца к моей щеке и прочитал стихи из Корана, к сожалению, безрезультатно, за исключением того, что, пока его пальцы касались меня, боль прекратилась. Я узнал, что он известен тем, что успокаивает головные и другие нервные боли, и, осмелюсь предположить, является неосознанным гипнотизёром. На днях наш бедный Маон был в ужасе от сообщения Али-бея (Мудира из Кене) о том, что он слышал в Александрии, как кто-то рассказывал, что мёртвый скот валялся на улицах Луксора и что это место было заражено. Британское правительство сразу же предложило опровержение, которое должны были подписать самые уважаемые жители. Итак, кади составил документ, пришёл и зачитал его мне, взял с меня показания и засвидетельствовал мою подпись, а маон отправился восвояси, радуясь тому, что «слова англичанки» полностью уничтожат Али-бея. По правде говоря, достойный маон очень усердно работал и лично следил за ужасным делом о мёртвом скоте, что было рискованно и очень неприятно. Убрать три-четыре сотни мёртвых быков каждый день при ограниченном количестве рабочих рук — это не пустяк, и если путешествующий англичанин учует запах за милю, он назовёт нас «ленивыми арабами». Животных нельзя было закопать достаточно глубоко, но всех их уносили за милю от деревни. Я бы хотел, чтобы некоторые дилетанты, которые насмехаются над нами в наших бедах, увидели или сделали то, что видел и сделал я.

17 июня. — У нас было четыре или пять дней такой ужасной жары с симумом, что я совсем расклеился и буквально не мог писать. Кроме того, я весь день сижу в темноте и сейчас пишу в такой же обстановке, а ночью выхожу и сижу на веранде, и не могу зажигать свечи из-за насекомых. Я сплю на улице примерно до шести утра, а потом снова иду в дом до наступления темноты. Эта неделя — самая жаркая. Сегодня капля падает в Нил у его истока, и теперь он будет быстро подниматься и охлаждать страну. Он поднялся на один локоть, и вода стала зелёной; в следующем месяце она будет цвета крови. Мой кашель снова немного беспокоит меня, наверное, из-за Симума. Зуб больше не болит. Альхамдулиллах! потому что я очень боялся музейина (парикмахера) с его щипцами, который здесь единственный дантист. На днях меня позабавил приход моего друга Маона в сопровождении Османа Эффенди, его каваса и трубокура, с блюдцем в руке и с видом, наполовину смущённым, наполовину дерзким, с которым пожилые джентльмены во всех странах сообщают о том, что он сделал, то естьчто его чернокожая рабыня была на третьем месяце беременности и очень хотела оливок, поэтому почтенный судья обошёл весь базар и греческих торговцев зерном, чтобы купить их, но ни за какие деньги их нельзя было достать, поэтому он надеялся, что у меня они есть, и я прощу его за просьбу, поскольку я, конечно, знал, что в таких обстоятельствах мужчина должен просить или даже воровать для женщины. Я позвал Омара и сказал: «Надеюсь, у вас есть оливки для благородного гарема Селима-эфенди — они там нужны». Омар сразу понял, в чём дело, и ответил: «Слава Богу, немного осталось; я собирался начинить ими голубей на ужин; как хорошо, что я этого не сделал». А потом мы осыпали Селима комплиментами. — Даст Бог, дитя принесёт тебе удачу, — говорю я. Омар говорит: «Подсласти мне рот, о эфендим, разве я не говорил тебе, что Бог вознаградит тебя за это дело, когда ты купишь её?» Пока мы так радовались возможной маленькой мулатке, я подумал, как бы шокирован был белый христианский джентльмен из наших колоний нашим поведением — поднимать такой шум из-за чернокожей девушки. он дал ей шесть пенсов’ (я имею в виду, при тех же обстоятельствах) ‘он бы первым увидел ее’, и мое сердце потеплело к доброму старому мусульманскому грешнику (?), когда он взял блюдце с оливками и открыто пошел с ними в руке по улице. Теперь чернокожая девушка свободна и может покинуть дом Селима только по собственной доброй воле, и, вероятно, через некоторое время она выйдет замуж, и он оплатит расходы. Мужчина не может продать свою рабыню после того, как он узнал, что она беременна от него, и было бы не по-мужски удерживать её, если она захочет уйти. Ребёнок будет добавлен к остальным восьми, которые заполнят колчан Маона в Каире, и на него будут смотреть точно так же и у него будут те же права, даже если он будет чёрным как смоль.

Очень забавный маленький полукровка, мальчик полутора лет, привязался ко мне. Он приходит и часами сидит, глядя на меня, а потом танцует, чтобы развлечь меня. Это Магомед, сын нашего стражника и его чернокожей рабыни. Он смуглый и очень красивый. Он носит в одном ухе железную проволоку, а на лодыжках — железные кольца, вот и всё. А когда он приходит, маленький Ахмет, его дядя, «приводит его в порядок», выливая ему на голову кувшин воды, чтобы смыть пыль, в которой он, конечно, валялся, — это равносильно чистому переднику. Я знаю, что вы захотите купить маленького Саида, он такой хорошенький и весёлый. Он танцует, поёт и тараторит на детском арабском, а потом часами сидит, скрестив ноги, как причудливый маленький идол.

Сейчас я пишу на кухне, это самое прохладное место, где вообще есть свет. Омар старательно пишет слова из шести букв, держа в руке деревянную ложку, а во рту — сигарету, а Салли лежит на полу на спине. Я не буду описывать наш костюм. Прошло уже два месяца с тех пор, как я надевала чулки, и, думаю, вы бы удивились, увидев, как сильно загорело моё лицо, руки и ноги. Один из моряков на корабле Артура сказал: «Посмотрите, как солнце арабов любит её; он так горячо поцеловал её, что она не может вернуться домой к англичанам».

Июнь 18.—Вчера вечером я ходил посмотреть на Карнак при лунном свете. Гигантские колонны поражали воображение. Я никогда не видел ничего более торжественного. На обратном пути мы встретили шейха эль-Беледа, который приказал сопровождать меня домой из десяти человек. Представьте меня верхом на моем скромном осле, под надежной охраной десяти рослых парней, с ох! такие копья и почтенные фитильные ружья. В доме Мустафы мы увидели собравшихся у дверей гостей и присоединились к ним. Там был огромный шейх-эль-ислам из Туниса, магрибиец, который сидел на ковре и принимал почести. Не думаю, что ему понравилась эта еретичка. Даже маон не осмелился быть со мной таким же «вежливым», как обычно, и сел выше меня, на место, которое я почтительно оставил свободным рядом со святым человеком. Мустафа был в замешательстве, боялся не проявить должного уважения ко мне и суетился вокруг шейха. Затем Юсуф вернулся с реки, где он искупался и помолился, и тогда вы увидели настоящего джентльмена. Он поклонился великому шейху, который жестом пригласил его сесть перед ним, но Юсуф спокойно обошёл его и сел Спустившись ко мне на циновку, он оперся локтем на мою подушку и выказал мне больше почтения, чем когда-либо, а когда я уходил, подошел и помог мне сесть на осла. Святой шейх удалился помолиться, и Мустафа намекнул Юсуфу, чтобы тот пошел с ним, но тот лишь улыбнулся и не пошевелился; он уже помолился за час до этого у Нила. Это было похоже на то, как если бы бедный викарий посвятил себя презренному паписту под хмурым взглядом епископа Шафтсбери. Затем пришёл Осман Эффенди, молодой турок, с беднягой, которого в отдалённой деревне обвинили в краже письма с деньгами, адресованного греческому ростовщику. Разговор был довольно общим, и мужчина, конечно, всё отрицал. Но назир приказал его избить. Тогда Омар вспылил: «Какой позор — бить беднягу только по слову греческого ростовщика, который грабит людей; назир не должен ему помогать». Там был грек, который нахмурился, глядя на Омара, а турок в ужасе уставился на него. Юсуф сказал со своей спокойной улыбкой: «Брат мой, ты говоришь по-английски», — и взглянул на меня. Мы все рассмеялись, и я сказал: «Большое спасибо за комплимент». «Вся деревня в приподнятом настроении; Нил быстро поднимается, и, как говорит мне Юсуф, появилась очень благоприятная звезда, предвещающая хороший год и конец нашим невзгодам. Сегодня мне гораздо лучше, и я тоже чувствую, как поднимается Нил; он вселяет новую жизнь во все вокруг. Последние две или три недели были очень тяжёлыми из-за симума и сильной жары. Полагаю, я выгляжу лучше, потому что здешние люди постоянно восхваляют Бога за то, что я похорошела. Мне слишком жарко, и слишком темно, чтобы писать дальше.

26 июня 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

26 июня 1864 года.

Дорогой Алик,

Я только что нанёс необычный визит политическому заключённому или, скорее, изгнаннику. Вчера вечером Мустафа пришёл с очень расстроенным мужчиной, который сказал, что его сын очень болен на борту «Кангии», только что прибывшей из Каира и направляющейся в Асуан. Смотритель на берегу реки сказал ему, что есть английская ситти, «которая не отвернётся от того, кто попал в беду», и посоветовал ему обратиться ко мне за лекарством. Поэтому он пошёл к Мустафе и попросил его привести его ко мне и попросить кавасса (полицейского), который следил за Эль-Бедрави (которого отправляли в Фазоглу в ссылку), подождать несколько часов. Кавасс (да не пострадает он за свою человечность) согласился. Он описал симптомы у своего мальчика, и я дал ему дозу касторового масла и сказал, что утром поеду на лодке. Бедняга был торговцем из Каира, но жил в Хартуме и изливал своё горе в истинно восточном стиле. «О, мой мальчик, у меня нет никого, кроме него, и как я предстану перед его матерью, Хаббесхией, о госпожа, и скажу ей: «Твой сын умер»? Поэтому я сказал: «Аллах керем я Сиди, и Иншаллах тайиб» и т. д.и т. д., и сегодня утром я рано отправился на пристань. Это была обычная старая арабская лодка, гружёная кукурузой, мешками с циновками, живой овцой и т. д., и там я нашёл милого, изящного мальчика лет пятнадцати, у которого была высокая температура. Его отец сказал, что по дороге он заходил к какому-то паше, и, очевидно, имел в виду, что его отравили или сглазили. Я заверил его, что это просто эпидемия, и спросил, почему он не послал за врачом в Кене. Старая история! Он боялся: «Кто знает, что может сделать с мальчиком правительственный врач». Затем вошёл Омар, встал перед Эль-Бедрави и сказал: «О мой господин, почему мы видим тебя таким? Машалла, я однажды ел твой хлеб, когда был солдатом Саида-паши, и я видел твоё богатство и величие, и что же Бог уготовил тебе?» Эль-Бедрави, который является (или являлся) одним из богатейших людей Нижнего Египта и жил в Тантахе, рассказал, как Эффендина (Исмаил-паша) послал за ним, чтобы он приехал в Каир в Цитадель по какому-то делу, и как он подъехал на лошади к Цитадели и вошёл внутрь, и там паша сразу же приказал кавасу отвезти его к Нилу на обычном грузовом судне и отправиться с ним в Фазоглу. Кавассам были даны письма, которые они должны были передать каждому мудиру по пути, а ещё одно письмо было отправлено губернатору Фазоглу с приказами относительно Эль-Бедрави. Он попросил разрешения ещё раз увидеться с сыном перед отъездом или с кем-нибудь из своей семьи. — Нет, он должен ехать немедленно и никого не видеть. Но, к счастью, один из его родственников, феллах, приехал в Каир вслед за ним, и у него в поясе было 700 фунтов стерлингов. Он последовал за Эль-Бедрави в Цитадель и увидел, как его уводят, и пошёл за ним к реке, на борт лодки, и отдал ему 700 фунтов стерлингов, которые были у него в поясе. Различные мудиры были с ним вежливы, а друзья в разных местах давали ему одежду и еду. На нём не было ни цепи на шее, ни оков, и ему разрешили сойти на берег с кавассом, потому что он только что побывал у гробницы Абу-ль-Хаджаджа и рассказал этому мёртвому шейху о своих несчастьях и пообещал, если вернётся целым и невредимым, каждый год приходить на его мулид (праздник) и оплачивать все расходы (т. е. накормить всех желающих). Мустафа хотел, чтобы он пообедал с ним и со мной, но кавасс не мог этого допустить, поэтому Мустафа прислал ему отличного барана и немного хлеба, фруктов и т. д. Я подарила ему немного хинина, таблетки из ревеня и сульфат цинка для лосьона для глаз. Здесь, как вы знаете, мы все исходим из более чем английской предубеждённости и считаем каждого заключённого невиновным и жертвой — поскольку его не судят, его никогда нельзя признать виновным — кроме того, бедный старик Эль-Бедрави заявил, что не имеет ни малейшего представления о том, в чём его обвиняют или как он оскорбил Эффендину.

Я слушал всё это в крайнем изумлении, а он сказал: «Ах! Я знаю, что вы, англичане, ведёте дела совсем по-другому; я слышал о вашем превосходном правосудии».

Это был дородный, статный, светловолосый мужчина, похожий на турка, но говоривший на просторечном наречии феллахов Нижнего Египта, так что я не мог его понять и был вынужден просить Мустафу и Омара повторять его слова. Его отец был арабом, а мать — черкесской рабыней, что и придало ему светлую кожу и рыжеватую бороду. Ему было больше пятидесяти, он был толстым и нездоровым; конечно, ему суждено было умереть в Фазоглу, особенно в это время года. Он владел (или владел бы, если бы знал, кто владеет этим сейчас) 12 000 федданами плодородной земли между Тантахом и Саманхудом и был невероятно богат. Он часто советовался со мной по поводу своего здоровья, и я давал ему, безусловно, очень хорошие советы. Я не могу написать в письме, которое, я знаю, вы покажете, какие лекарства турецкий врач прописал ему, чтобы «укрепить» его в суровом климате Фазоглу. Интересно, было ли это сделано намеренно, чтобы убить его, или просто из-за незнания законов здоровья, таких же, как у него?

Через некоторое время симпатичному мальчику стало лучше, и он пришёл в себя. Его бедный отец, который помогал мне дрожащими руками и затуманенными глазами, заплакал от радости и сказал: «Клянусь Всевышним, если я когда-нибудь увижу в Фазоглу хоть одного англичанина, бедного, больного или несчастного, я дам им знать, что я, Абу Магомед, никогда не видел такого бледного лица, как у англичанки, склонившейся над моим больным мальчиком». А потом Эль-Бедрави и его родственник-феллах, и вся команда благословили меня и капитана, и кавас сказал, что пора отплывать. Я дал указания и лекарства Абу-Махмуду, поцеловал красивого мальчика и ушёл. Эль-Бедрави последовал за мной на берег и сказал, что хочет попросить меня помолиться за него в его беде. Я сказал: «Я не из мусульман», но и он, и Мустафа сказали: «Малейш» (не важно), потому что я был уверен, что я не из мушрикин, так как они ненавидят мусульман, и их поступки злы. Но, слава Богу, многие англичане начинают раскаиваться в своих злодеяниях, любить мусульман и совершать добрые поступки. Так мы и расстались, обменявшись добрыми пожеланиями. Мне было странно стоять на берегу и смотреть, как странная, похожая на дикарскую, лодка уплывает вверх по течению, направляясь в ещё более дикие земли, и прощаться по-домашнему с такими «чужаками по крови и вере». «Да хранит тебя Господь, леди, да хранит тебя Господь, Мустафа». Мы с Мустафой шли домой, очень грустные из-за бедного Эль-Бедрави.

Пятница, 7 июля. Было так «ужасно» жарко, что у меня не хватило смелости продолжить письмо или вообще что-либо делать, кроме как лежать на циновке в коридоре в минимуме одежды, который невозможно описать по-английски. Альхамдулиллах! — смеётся Омар, — «я вижу, что умные англичане ведут себя так же, как ленивые арабы». Хуже всего не жара, которая не поднималась выше 104° и опускалась до 96° ночью, а ужасные бури из горячего ветра и пыли, которые часто случаются по ночам и не дают даже прилечь до двенадцати или часу ночи. В Фивах в разгар лета плохо из-за обширной пустыни, песка и пыли. Нил сейчас величественно разливается и действительно красен, как кровь, — более багровый, чем херефордская улица, — а вдалеке отражение чистого голубого неба делает его тёмно-фиолетовым. Неделю назад он поднялся на пять локтей; скоро он затопит всю эту землю. Это прекрасное и вдохновляющее зрелище — видеть благородный старый поток таким же молодым и сильным, как и всегда. Неудивительно, что египтяне поклонялись Нилу: ничего подобного ему нет. В этом году на нас обрушились все египетские беды, только вшей заменили клопами, а лягушек — мышами; первые съели меня, а вторые — мою одежду. Мы так измотаны! У Омара осталась одна рубашка, и ему приходится спать без неё и стирать её каждую ночь. Пыль, обильный пот и грубое мытьё рабынь Магомета уничтожают всё.

Мустафа собирается устроить для вас грандиозную фантазию, если вы приедете, и пригласить для вас лучших танцовщиц из Эсны; но я с ужасом узнал, что вы не сможете приехать раньше декабря. Я надеялся, что вы приедете в Каир в начале ноября, проведёте там со мной месяц и подниметесь по реке в середине декабря, когда в Каире становится очень холодно.

В целом я чувствую себя очень хорошо, но кашель снова даёт о себе знать. Мне совсем не хочется снова вдыхать холодный влажный воздух. Это очень угнетает меня, как вы можете себе представить. Вам придётся развестись со мной, и я должен буду жениться на какой-нибудь уважаемой кади. Я был слишком «ленивым арабом», как называет это Омар, чтобы продолжать заниматься арабским, а Юсуф был очень занят юридическими делами, связанными с землёй и урожаем. Каждый урожай приносит новую обработку земли. Пшеница продаётся по 1 фунту за ардеб[5] здесь на гумне, а ячмень — по 116 пиастров; я видел, как нубийцы платили Мустафе такие деньги. Он в замешательстве от того, что не может сказать «Альхамдулиллах» о такой огромной прибыли — видите ли, мусульманину довольно неловко благодарить Бога за дорогой хлеб, — поэтому он компенсирует это щедрой благотворительностью. На днях он отдал всю свою одежду феллахам — сорок ситцевых рубашек и кальсон. Помните, я рассказывал вам об арабской эмансипированной женщине в Сиуте? Ну, на днях я увидел, как мне показалось, симпатичного шестнадцатилетнего юношу, который продавал кукурузу моему соседу-копту. Это была девушка. У её отца не было сыновей, и он был немощен, поэтому она работала на него в поле, одевалась и вела себя как мужчина. Она выглядела очень скромно и вела себя тише, чем женщины в чадрах.

Я так рада слышать такие хорошие отзывы о моих Рейни и Морисе. Мне с трудом верится, что я проведу ещё один год без них. Однако мне повезло, что «мои строчки ложатся в приятные места», иначе долгое пребывание на мысе Доброй Надежды или в любой другой колонии стало бы невыносимым. С любовью к Джанет, я правда не могу писать, слишком жарко и пыльно. Омар шлёт привет своему великому господину и этой газельке Ситти Росс.

13 августа 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

13 августа 1864 года.

Дорогой Алик,

Весь последний месяц мы провели в чистилище из горячего ветра и пыли, какого я никогда не видел, — невозможно было выйти из дома. Поэтому в отчаянии я только что нанял обратный пароход — Gelegenheit — и через день-два отправляюсь в Каир, где остановлюсь до Иншаллах! твоего приезда. Не можешь ли ты получить отпуск и приехать в начале ноября? Попытайся, это приятное время в Каире.

Теперь я «глупый, ленивый араб», как говорит Омар, пролежавший на циновке в тёмном каменном коридоре около шести недель, но моя грудь не болит — думаю, даже лучше, и моё здоровье совсем не пострадало — только я глупый и ленивый. Недавно меня навестил замечательный врач из Мекки — человек настолько образованный, что может читать Коран семью разными способами, а ещё он врач европейской Хекме (школы). Представьте себе моё удивление, когда вошёл великий Алим в великолепном гегазийском платье и сказал: «Мадам, всё, что мне о вас рассказывали, настолько восхваляет ваше сердце и ум, что я решил попытать счастья и познакомиться с вами!» Многие жители Луксора пришли, чтобы выразить своё почтение великому человеку, и он сказал мне, что надеется, что ко мне не приставали из-за моей религии, а если и приставали, то я должен это простить, потому что здешние люди очень невежественны, а варвары повсюду были фанатиками. Я сказал: «Валлахи, жители Луксора — мои братья!» И Маон ответил: «Верно, феллахи похожи на быков, но они не настолько свиньи, чтобы оскорблять религию женщины, которая служила Богу среди них, как эта. Она каждый день рисковала жизнью». «А если она Она умерла, — сказал великий богослов, — и её место было приготовлено среди мучеников Божьих, потому что она любила своих братьев больше, чем себя!

Если это и было обманом, то он был произнесён на арабском языке перед восемью или десятью людьми человеком, обладающим большим религиозным авторитетом.

Омар был в восторге, когда услышал, что о его Ситте говорят «с таким почтением к религии». Я считаю, что среди улемов происходят большие перемены, что ислам перестаёт быть просто партийным флагом, как это произошло с христианством, и что всё больше внимания уделяется нравственной стороне. Мой великий Алим также сказал, что я соблюдаю предписания Корана, а затем рассмеялся и добавил: «Полагаю, я должен был бы сказать «Евангелие», но какая разница, эль-Хакх (истина) одна, независимо от того, говорит ли о ней наш Господь Иисус или наш Господь Мухаммед!» Он попросил меня поехать с ним в Мекку следующей зимой ради моего здоровья, так как там было очень жарко и сухо. Я узнал, что он подружился с Эль-Бедрави и хартумским торговцем в Асуане. Мальчик снова был здоров, и они неистово восхваляли меня. Теперь мы отправляем всю кукурузу. Однажды вечером я сидел на пороге дома Мустафы и видел, как греки благочестиво и усердно исполняли божественную заповедь — портить египтян. Восемь месяцев назад грек купил кукурузу по 60 пиастров за ардеб (он следит за сборщиком налогов, как гриф за вороной), а теперь пшеница здесь стоит 170 пиастров за ардеб, и феллах заплатил 3½ процента. Кроме того, в месяц. Посчитайте прибыль! Двое моих знакомых совсем разорились и продали всё, что у них было. Болезнь скота вынудила их брать взаймы по таким грабительским ставкам, и теперь, увы, Нил, к сожалению, медленно поднимается, и люди очень обеспокоены. Бедный Египет! или, скорее, бедные египтяне! Конечно, мне не нужно говорить, что те, кого можно обобрать, как обобрали их, очень неосмотрительны. Дом Мустафы — образец бестолкового гостеприимства, а сам Мустафа то щедр, то скуп; но какие шансы у таких людей, совершенно нецивилизованных и изолированных, против европейцев с бессовестными характерами?

Я не могу больше писать на ветру и в пыли. Вы снова услышите обо мне из Каира.

9 октября 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Каир,

9 октября 1864 года.

Дорогой Алик,

Я давно не писал, потому что у меня была лихорадка. Теперь я снова в порядке, только слаб. Если вы сможете приехать, пожалуйста, принесите книги из приложенного списка для американского египтолога в Луксоре — моего друга. Передавайте привет Джанет и остальным моим подружкам. Я бы хотел увидеться со своим Морисом. Передайте Джанет, что мальчик-ослик Хасана женился на одиннадцатилетней девочке, а Филлипсу — что Хасан очень нежно о нём вспоминает и очень гордится тем, что он нарисовал его «лицо», «конечно, он был другом, если не братом Ситта, он так любил всё арабское». Перед свадьбой я ходил на вечеринку в гареме Хасана — на том мероприятии я был болен. Мой добрый доктор был выше по реке, а Хекекян-бей — в Италии, так что я здесь очень одинок. Погода плохая, очень сыро; я потею сильнее, чем в июне в Луксоре, и мне не очень нравится цивилизация. Она не даёт мне спать по ночам в питейных заведениях, звенит ужасными колокольчиками, устраивает драки и ссоры на улице и действует мне на нервы, пока я не начинаю называть франков келбами (собаками) и хансирами (свиньями) и не желаю оказаться в «зверином арабском» квартале.

21 Октября 1864 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Каир,

21 октября 1864 года.

Дорогая Муттер,

Я получил твоё письмо вчера. Надеюсь, что Алик получил моё письмо, которое я отправил ему две недели назад перед отъездом, и сказал тебе, что мне лучше. Я всё ещё довольно слаб, однако я езжу верхом на своём ослике, и погода внезапно стала чудесно сухой и прохладной. Я немного дрожу при температуре 79° — абсурд, не так ли, но я так привык к настоящей жаре.

Я никогда не писал о том, как уезжал из Луксора, или о своём путешествии, потому что после трёх первых дней наше плавание было довольно бурным, и я заболел, как только оказался в своём доме здесь. Я нанял лодку за шесть кошельков (18 фунтов стерлингов), которая довезла греков до Асуана, где они продавали продукты и крепкие напитки, но капитан не захотел везти обратно свой груз — чёрных рабов, чтобы не пачкать лодку, — и подобрал нас в Луксоре. Мы отплыли на рассвете, прождав целый день, потому что это был несчастливый день.

Пока я сидел в лодке, люди продолжали подходить и спрашивать, не вернусь ли я, и с тревогой приносили свежий хлеб, яйца и другие подарки, а все знатные люди подходили попрощаться и выразить надежду, иншаллах, что я скоро «вернусь домой в свою деревню целым и невредимым и привезу с собой Учителя, да благословит его Господь, чтобы они увидели его», а затем произнести фатву за благополучное путешествие и моё здоровье. Утром балконы моего дома были заполнены людьми, которые пришли посмотреть, как мы отплываем: группа диких арабов с длинными арабскими ружьями и распущенными волосами, элегантно одетый турок, Мохаммед в своих скромных коричневых одеждах и белоснежном тюрбане и несколько феллахов. Когда лодка отчалила, Абабдех выстрелил из своего ружья, а Осман Эффенди — из чего-то вроде мушкета, и, когда мы спустились по реке, началась всеобщая пальба; даже Тодорос (Теодор), коптский маллим, выстрелил из своего американского револьвера. Омар отстреливался из старых пистолетов Алика, которыми здесь очень восхищаются из-за того, что они сильно шумят.

Бедняга Исмейн, который всегда считал меня мадам Бельцони и хотел отвезти меня в Абу-Симбел, чтобы я встретилась с мужем, очень переживал, что не может поехать со мной в Каир. Он заявил, что всё ещё shedeed (достаточно силён, чтобы заботиться обо мне и сражаться). Ему девяносто семь лет, и он помнит только то, что было пятьдесят или шестьдесят лет назад, и старые бурные времена — великолепный старик, красивый и подтянутый. Я приносила ему кофе и слушала его старые истории, которые покорили его сердце. Его внук, тихий, довольно величественный Мохаммед, который охраняет дом, в котором я жила, забыл о своём мусульманском достоинстве, разрыдался посреди своей заученной речи, бросился на колени, поцеловал и обнял меня и заплакал. Я заметил, что он предчувствовал надвигающуюся беду и был расстроен нашим отъездом, и даже бакшиш не смог его утешить. Шейх Юсуф должен был ехать со мной, но его брат только что написал, что он возвращается из Хиджаза, где служил в войсках. Мне было очень жаль терять его компанию. Представьте, как ужасно странно было бы, если бы один из улемов и женщина-еретичка путешествовали вместе. Что бы сказали наши епископы священнику, который сделал бы такое? Мы прекрасно провели три дня на реке, такие лунные ночи, такие тихие и прекрасные; и у нас был моряк, который пел как профессиональный певец и пел религиозные песни, которые, как я заметил, волнуют людей здесь гораздо больше, чем любовные песни. Одна из них, начинавшаяся со слов «Удали мои грехи из поля зрения Твоего, о Боже», была по-настоящему красивой и трогательной, и я не удивился слезам, которые текли по лицу Омара. Очень красивая непристойная песня звучала так: «Убереги меня от ветра, о Господи, я боюсь, что он причинит мне боль» («ветер» означает «любовь», как и «Симум») «Увы! он поразил меня, и я болен. Зачем вы привели врача? О, врач, положи своё лекарство обратно в пузырёк, ибо только тот, кто причинил боль, может исцелить меня». Местоимение мужского рода всегда используется вместо она в поэзии из соображений приличия — иногда даже в разговоре.

23 октября. Вчера я встретил Саеди — друга брата шейха из дикого Абабде, и пока мы стояли на дороге, пожимали друг другу руки и целовали пальцы, мимо прошли несколько англо-индийских путешественников и посмотрели на нас с яростным отвращением; красивый Хассан, будучи чернокожим, был вопиющим примером «туземца». Боже мой, как больно видеть, что мы сейчас отправляем в Индию. Мы боимся почтовых дней, потому что никогда не знаем, какое возмущение может вызвать «мусульманский фанатизм». Английские торговцы жалуются так же, как и все остальные, и я, который, как сказал Кади из Луксора, «не чужд семье» (Измаила, полагаю), слышу, что на самом деле думают арабы. Там также толпятся, «как вши», по словам одного Мохаммеда, итальянцы, французы и т. д., и я считаю, что широкие плечи моего верного Хасана — нелишняя защита в квартале Франжи. Трижды за мной следили и нагло пялились (à mon age!)!! и однажды Хасану пришлось заговорить. Представляете, как это ужасно для мусульман! Теперь я ненавижу видеть здесь шляпы.

Я не могу больше писать, у меня всё ещё болят глаза. Омар просит меня передать вам наилучшие пожелания и сказать, иншалла, что он будет очень заботиться о вашей дочери, что он и делает с большим усердием и нежностью.

23 декабря 1864 года: миссис Остин

Миссис Остин.

На Ниле,

Пятница, 23 декабря 1864 года.

Дорогая Муттер,

Вот я снова между Бенисуэфом и Минией, и мне уже лучше благодаря чистому речному воздуху и спокойной жизни на лодке; я отправлю вам свой рождественский привет из Сиута. Пока Алик был со мной, я был занят по горло и не мог писать, потому что было много чего посмотреть и о чём поговорить. Думаю, ему было весело, но я боюсь, что он счёл восточную жизнь очень бедной и некомфортной. Я так привыкла к тому, что у меня ничего нет, что совсем забыла, как это выглядит со стороны.

Мне очень жаль, что так много моих писем, должно быть, потерялось в Луксоре; в будущем я буду доверять арабской почте, которая, безусловно, надёжнее, чем английские путешественники. Я посылаю тебе свои длинные косы с Аликом, потому что я подстриглась, так как после лихорадки у меня выпадали волосы целыми прядями, и, кроме того, это более удобная турецкая гаремная причёска.

Пожалуйста, передайте Дину Стэнли, что его старый переводчик Магомед Газави плакал от радости, когда рассказывал мне, что видел сестру шейха Стэнли по пути в Индию, и «маленькие леди» знали его имя и пожали ему руку, что, очевидно, стоило гораздо больше, чем чаевые. Я задался вопросом, кем мог быть «шейх» Стэнли, и Магомед (который является дарвишем и очень набожен) сказал мне, что он был гассисом (священником), который был имамом (духовным наставником) сына нашей королевы, «и, по правде говоря, — сказал он, — он действительно шейх и тот, кто учит прекрасным вещам, связанным с религией, ведь он был добр даже к своей лошади!» и это милость Божья для англичан, что такой человек является имамом вашей королевы и принца». Я сказал, смеясь: «Как ты, дарвиш среди мусульман, можешь так говорить о священнике-назарейце?» «Воистину, о Госпожа, — ответил он, — того, кто любит всех Божьих тварей, любит и Бог, в этом нет сомнений». Неужели кто-то настолько фанатичен, чтобы отрицать, что Стэнли сделал для настоящей религии в глазах этого мусульманского дарвиша больше, чем если бы он крестил сотню дикарей, обратив их из одной фанатичной веры в другую?

Нет никакой надежды на взаимопонимание с восточными народами до тех пор, пока западные христиане не научатся признавать общую веру, содержащуюся в этих двух религиях. Реальная разница заключается во всём спектре представлений и чувств (весьма важных, без сомнения), которые мы переняли — вовсе не из Евангелий, — а из Греции и Рима, и которых здесь, конечно, не хватает.

Алик расскажет вам, как любопытно Омар продемонстрировал патриархальные чувства Востока, полностью свергнув меня с престола в пользу «Хозяина». «Этот наш Хозяин, мы все едим хлеб из его рук, и он работает на нас. Мы с Омаром были равны перед нашим Сиди. Он может непринуждённо сидеть у моих ног, но когда входит Хозяин, он должен почтительно встать, и дал мне понять, что я тоже должен проявлять уважение».

Я купил лодку Американской миссии по возмутительно высокой цене — 60 фунтов, но ничего дешевле не нашёл. Утешает то, что моряки, бедняги, получают тройную плату. Вся моя команда — нубийцы. Такой красивый рулевой и штурман — братья, — а ещё есть чернокожий мальчик лет четырнадцати, с такими красивыми ногами, что это трогательно — по крайней мере, я всегда чувствую, что эти милые округлые юные невинные формы как-то влияют на меня. Наша старая лодка, на которой мы плавали прошлым летом (Артура Тейлора), плывёт вместе с нами, и величественный старый реис Мубарак каждое утро приветствует меня словами «Благословение Божье и мир Пророку». Али Куптан, капитан моего парохода, объявит о нашем прибытии в Фивы; сегодня он прошёл мимо нас. Эта лодка — прекрасный парусник, но она железная, а значит, шумная и неудобная. Команда подбадривает её: «Держись, отец троих», потому что у неё три паруса, в то время как обычно их два. Они энергичные, добродушные ребята — мои люди, — но им не хватает арабской учтивости и симпатии, и к тому же я не понимаю их языка, который красив и немного похож на кафрский, скорее птичий и певучий, а не гортанный арабский. Теперь я довольно сносно говорю для иностранца, то есть могу поддержать разговор и понимаю всё, что мне говорят, гораздо лучше, чем могу говорить сам, и понимаю примерно половину того, что люди говорят друг другу. Когда я увижу вас, иншалла, следующим летом, я, надеюсь, буду хорошим учеником.

2 Января 1865 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

Января 2 января 1865 года.

Дорогая Муттер,

Я отправил вам письмо из Гирга, когда мы проходили мимо Сиута при хорошем ветре. Надеюсь, вы его получите. Моя команда работала так, как я никогда не видел, чтобы работали люди. Им заплатили за то, чтобы они добрались до Луксора, и в течение восемнадцати дней они не отдыхали и не спали ни днём, ни ночью, и всё это время были веселы и дружелюбны. Это показывает, на что способны эти «ленивые арабы», когда в конце работы их ждут хорошие деньги, а не любимое средство — «кнута».

Мы прибыли в полночь, а на следующее утро моя лодка выглядела так, будто её разграбили. Толпа смеющихся, болтающих парней убежала в дом, нагруженная разбросанными вещами, которые они хватали на ходу: кусками сахара, кастрюлями и сковородками, книгами, подушками — всё вперемешку. Я боялся, что что-то сломается, но всё было в целости и сохранности. Мальчишки, которым было позволено заходить в каюту, ушли с самыми странными грузами: туалетными принадлежностями и тому подобным — ни слова о взятках. Альхамдулиллах саламэ! «Слава Богу, что ты в безопасности», и Я Ситт, Я Эмирэ, пока у меня не закружилась голова. Старый Исмаил крепко обнял меня, а маленький Ахмет прижался ко мне. Я поднялся в дом Мустафы, пока там шла распаковка вещей, позавтракал там и нашёл письма от всех вас, от вас к дорогой Рейни. Шейх Юсуф был очарован её крупным почерком и сказал, что, по его мнению, эта новость — лучшая из всех.

Первые два дня стояла невыносимая жара. Сейчас здесь райская погода, свежий ветерок и великолепное солнце. Я принёс два обычных арабских фонаря для гробницы Абу-ль-Хаджаджа, и сейчас там мулид. Омар взял их, зажёг и сказал, что нашёл нескольких человек, которые попросили остальных прочитать Фатиху за меня. Вчера я сидел на песке с местными жителями и смотрел, как мужчины исполняют фантазию на лошадях для шейха, а один умный переводчик рассказывал о смерти молодой англичанки, которой он служил, и так de fil en aiguille мы заговорили о чужеземцах, похороненных здесь, и о том, как епископ вымогал у них 100 фунтов. Я сказал: «Малейш (не волнуйся), люди были гостеприимны ко мне при жизни и не перестанут быть таковыми, если я умру, но дайте мне могилу среди арабов». Один старик сказал: «Да не увижу я твоего дня, о госпожа, и, конечно, ты должна быть похоронена как дочь арабов, но мы боимся гнева твоего консула и твоей семьи, но ты знаешь, что где бы ты ни была похоронена, ты наверняка ляжешь в мусульманскую могилу». «Как так?» — спросила я. «Когда умирает плохой мусульманин, ангелы забирают его из могилы и кладут на его место хорошего христианина». Это популярное выражение, означающее, что праведники уверены в спасении. Омар тут же вмешался: «Конечно, в этом нет никаких сомнений, и я знаю историю, которая произошла во времена Мухаммеда Али-паши и доказывает это». Мы попросили рассказать эту историю, и Омар начал: «Жил-был очень богатый мусульманин, такой скупой, что отказывал всем даже в «кусочке бумаги внутри финика» (Коран). Когда он умирал, он сказал своей жене: «Сходи и купи мне горсть прессованных фиников», а когда она принесла их, он попросил её оставить его одного. Тогда он достал всё своё золото из-за пояса, разложил его перед собой и скатал Он отламывал по два-три кусочка от фиников и проглатывал их один за другим, пока не осталось всего три, когда вошла его жена, увидела, что он делает, и выхватила их у него из рук. Вскоре после этого он упал навзничь и умер, и его отнесли к месту захоронения и положили в гробницу. Когда люди Кади пришли опечатать его имущество и не нашли денег, они сказали: «О женщина, как же так? мы знаем, что твой муж был богатым человеком, и вот мы не находим денег ни для его детей, ни для рабов, ни для тебя». Тогда женщина рассказала, что произошло, и кади послал за тремя другими улемами, и они решили, что через три дня она сама должна пойти к могиле своего мужа, открыть её и взять деньги из его живота. Тем временем у могилы поставили охрану, чтобы не подпустить грабителей. Итак, по прошествии трёх дней женщина пришла, и мужчины открыли гробницу и сказали: «Войди, женщина, и возьми свои деньги». И женщина вошла в гробницу одна. Когда она увидела там вместо тела своего мужа ящик (гроб) из христианских гробов, она открыла его и увидела тело молодой девушки, украшенное множеством золотых ожерелий, браслетов и бриллиантовым КурсомКурсом на голове, а поверх всего — вуаль из чёрного муслина, расшитую золотом. И сказала женщина про себя: «Вот, я пришла за деньгами, и вот они, я возьму их и скрою это дело, опасаясь Кади». И завернула она всё это в свою мелаю (синюю клетчатую хлопковую простыню, которую носят как плащ) и вышла, и сказали мужчины: «Ты сделала своё дело?», и она ответила: «Да», и вернулась домой.

«Возьми у меня тогда пятьсот пиастров и приведи человека, который дал тебе вуаль, чтобы он получил деньги». В одном из магазинов купцов сидел большой мааллим (коптский клерк), принадлежавший паше, и он увидел вуаль и спросил: «Сколько ты просишь?» А маклер сказал: «О, ваша честь, клерк, сколько пожелаете». «Через несколько дней она отдала вуаль, которую сняла с мёртвой девушки, торговцу, чтобы тот продал её на базаре, и торговец пошёл и показал её людям, и ему предложили сто пиастров. «Итак, брокер привел женщину, и копт, который был великим человеком, вызвал полицию и сказал: «Возьмите эту женщину и приведите моего осла, и мы предстанем перед пашой», и он поспешил во дворец, плача и ударяя себя в грудь, и предстал перед пашой и сказал: «Вот, это покрывало было похоронено несколько дней назад вместе с моей дочерью, которая умерла незамужней, и у меня не было никого, кроме нее, и я любил ее как свои глаза и не хотел забирать у нее ее украшения, а это покрывало она сшила сама и очень любила его, и она была счастлива». молодая, красивая и как раз в том возрасте, когда можно жениться; и вот, мусульмане идут и грабят могилы христиан, и если ты «Итак, брокер привел женщину, и копт, который был великим человеком, вызвал полицию и сказал: «Возьмите эту женщину и приведите моего осла, и мы предстанем перед пашой», и он поспешил во дворец, плача и ударяя себя в грудь, и предстал перед пашой и сказал: «Вот, это покрывало было похоронено несколько дней назад вместе с моей дочерью, которая умерла незамужней, и у меня не было никого, кроме нее, и я любил ее как свои глаза и не хотел забирать у нее ее украшения, а это покрывало она сшила сама и очень любила его, и она была счастлива». молодая, красивая и как раз в том возрасте, когда можно жениться; и вот, мусульмане идут и грабят могилы христиан, и если ты потерпишь это, мы, христиане, покинем Египет и уедем жить в какую-нибудь другую страну, о Эфендина, ибо мы не можем терпеть эту мерзость».

«Тогда паша обратился к женщине и сказал: «Горе тебе, о женщина, разве ты мусульманка и совершаешь такие злодеяния?» И женщина заговорила и рассказала обо всём, что произошло, и о том, как она искала деньги и, найдя золото, спрятала его. Тогда паша сказал: «Подожди, о Мааллим, и мы узнаем правду об этом деле». Он послал за тремя улемами, которые хотели, чтобы гробницу открыли через три дня, и рассказал им об этом. Они сказали: «Теперь открой гробницу христианской девушки». Паша послал своих людей сделать это, и когда они открыли её, то увидели, что она полна огня, а внутри лежит тело нечестивого и жадного мусульманина. Таким образом, всем стало ясно, что в ночь ужаса ангелы Божьи совершили это и поместили невинную христианскую девушку среди тех, кто получил наставления, а злого мусульманина — среди отвергнутых. Подивитесь, как быстро здесь возникают легенды. Эта история, которую все считали правдивой, произошла не так давно, во времена Махмуда Али-паши.

В этом году почти не было путешественников, вместо ста пятидесяти или более лодок — может быть, двадцать. Сын одного из Ротшильдов, мальчик четырнадцати лет, только что поднялся на борт одного из пароходов паши, как королевский принц, — все его расходы оплачены, и с ним целая свита. «Вся эта честь за деньги еврея», — сказал мне старый феллах с презрением в голосе, и я не мог не согласиться с ним в глубине души. Он нанял своего переводчика — почтенного пожилого человека, очень больного, и заплатил ему жалованье и щедрую сумму в 5 фунтов, чтобы тот отвёз его обратно в Каир. На борту был врач и много слуг, но он бросает этого человека на попечение Мустафы. Я привёз сюда Эр-Рашиди (больного), потому что бедный Мустафа и так перегружен чужаками. Мне жаль, что имя Яхуди (еврея) будет ещё больше вызывать отвращение у арабов. Я чувствую себя очень хорошо, мой кашель почти прошёл, и я могу довольно быстро ходить и получать от этого удовольствие. Я думаю, дорогая мама, что мне действительно лучше. Я никогда не чувствовал холод так слабо, как этой зимой, после моей болезни. Холодные утра и ночи, кажется, теперь совсем не имеют значения, и климат кажется более приятным, чем когда-либо.

Мистер Герберт, художник, вернулся в Каир из Фаршута, что ниже Кене, так что у меня совсем нет «иностранного» общества. Но шейх Юсуф и Кади очень часто заходят на чай, и, поскольку они приятные люди, я вполне доволен своей компанией.

Пока-пока, я расскажу вам о землевладении в Египте, о котором люди всегда спорят, как объяснил мне Кади. Вся земля принадлежит турецкому султану, а паша является его вакилем (представителем), номинально, конечно, как мы знаем. Таким образом, нет владельцев, есть только арендаторы, которые платят от ста пиастров (1 фунт стерлингов) до тридцати пиастров в год за феддан (около акра) в зависимости от качества земли или благосклонности паши при её предоставлении. Эта аренда передаётся по наследству только детям, а не родственникам или предкам, и может быть продана, но в этом случае необходимо подать заявление в правительство. Если владелец или арендатор умирает, не оставив наследников, земля возвращается к султану, то есть к паше, и если паша захочет получить чью-то землю, он может забрать её у владельца за плату или без неё. И пусть никто не говорит вам, что я преувеличиваю; я знаю, что такое случалось: я имею в виду без платы, и человек получал феддан за феддан пустыни в обмен на свою плодородную землю, которую он возделывал и поливал.

Завтра вечером великий шейх Абу-ль-Хаджадж проведёт мулид, и я хочу пойти в мечеть ради своего здоровья и чтобы мои друзья помолились за моих детей. Добрые сердечные приветствия, которые я здесь встретила, доставили мне настоящее удовольствие, и все были рады, потому что я была рада вернуться домой в свой белед (город), и все они считали, что «мой хозяин» поступил очень мило, приехав так далеко, чтобы навестить меня, потому что я была больна, — все, кроме одного турка, который явно с жалостью и презрением смотрел на то, как много хлопот доставляет ему больная старушка.

Я надолго отложил свое письмо. Вы не удивитесь, потому что после десятидневной лихорадки мой бедный гость Мохаммед Эр-Рашиди скончался сегодня. Два прусских врача оказывали мне помощь в течение последних четырех дней, но уехали прошлой ночью. В полдень он спокойно уснул, держа меня за руку, добрый старый мусульманин сидел у его изголовья с одной стороны, а я — с другой. Омар стоял у его изголовья, а его чернокожий сын Хайр — у его ног. Мы приложили его лицо к кибле, и я спросил его, знает ли он что-нибудь, и когда он кивнул, трое мусульман пропели «Ислами Ла Иллаха» и т. д.и т. д., пока я закрывал ему глаза. «Почтенные люди» постепенно вошли, составили опись его имущества, которое передали мне, омыли тело, и через полтора часа мы все отправились на место захоронения; я шёл среди толпы женщин, которые присоединились к нам, чтобы оплакивать «брата, умершего вдали от родины». Когда мы проходили между разрушенными колоссами и пилонами храма, направляясь к мечети, зрелище было потрясающим. После молитвы в мечети мы пошли на кладбище. Мусульмане и копты помогали нести тела умерших, и моя франкская шляпа выделялась среди женщин в покрывалах и с плачем на лицах. Всё было таким знакомым и в то же время таким странным. После похорон имам Шейх Абдель-Варис подошёл и поцеловал меня в плечи, а шейх, восьмидесятилетний старик, положил руки мне на плечи и сказал: «Не бойся, дочь моя, ни в дни своей жизни, ни в час смерти, ибо Бог с тобой». Я поцеловала старика в руку и повернулась, чтобы уйти, но ко мне подошли многие люди и сказали: «Тысячу раз спасибо, сестра наша, за то, что ты сделала для одного из нас», — и многое другое. Теперь торжественное пение Факиз и чистый голос мальчика, читающего Коран в комнате, где умер мужчина, разносятся по всему дому. Они проведут ночь в молитве, а завтра в мечети будет молитва о спасении. Бедняга Хайр только что прокрался в комнату, чтобы тихо поплакать — бедный мальчик. Он внесён в опись, и завтра я должен передать его властям, чтобы его отправили в Каир вместе с остальным имуществом. Он очень уродлив, его чёрное лицо мокрое и опухшее, но он целует мне руку и называет меня своей матерью, как будто это «естественно» — видите, цвет кожи здесь не имеет значения.

В этом году погода прекрасная, и, несмотря на некоторую усталость, я чувствую себя очень хорошо и бодро, и у меня почти не бывает кашля. Мне очень жаль, что молодому Ротшильду было так тяжело в Эр-Рашиди и что его французский врач отказался его осмотреть. Это, естественно, ухудшает кровь. Однако немецкие врачи были очень добры и отзывчивы.

Праздник Абу-ль-Хаджаджа был довольно красивым зрелищем, совсем не великолепным — au contraire — но воодушевляющим: флаги шейха, которые несла его семья, и мужчины, изображавшие бой на лошадях с копьями. Там был мой прошлогодний знакомый, Абдель-Мутовиль, фанатичный шейх из Туниса. Сначала он хмуро посмотрел на меня. Затем кто-то рассказал ему, что Ротшильд покинул Эр-Рашиди, и он заговорил о ненависти всех неверных к мусульманам и в конце спросил, где находится больной. В мягких глазах шейха Юсуфа заиграла лукавая улыбка, и он, подкрутив свои шелковистые усы, скромно сказал: «Ваша честь, вы должны навестить его в доме английской леди». Я должен сказать, что фарисей «хорошо себя вёл, потому что через несколько минут он подошёл ко мне, взял меня за руку и даже выразил надежду, что я пойду с ним к могиле Абу-ль-Хаджаджа!»

С тех пор, как я писал вам в последний раз, мне было довольно плохо — сильный кашель и мучительное бессонье. Бедный молодой англичанин умер здесь, в доме австрийского консульского агента. Я был слишком болен, чтобы пойти к нему, но добрая, милая молодая англичанка, миссис Уокер, которая была здесь со своей семьёй на корабле, сидела с ним три ночи и ухаживала за ним, как за братом. Молодой американец, который в то же время болел в этом доме, сейчас уехал в Каир, но я сомневаюсь, что он доберётся туда живым. Англичанина похоронили в первый день Рамадана там, где хоронят чужеземцев, на месте бывшей коптской церкви. Архидьякон Мур отслужил панихиду; мы с Омаром расстелили мой старый флаг над гробом, а копты и мусульмане помогли нести бедного чужеземца. Это было очень впечатляющее зрелище. Группа европейцев, незнакомых с умершим, но глубоко тронутых; группа коптов в чёрных одеждах и тюрбанах; моряки с лодок; нарядно одетые драгоманы; несколько феллахов в коричневых рубашках и густая толпа детей — все маленькие абабдех были совершенно голыми, но вели себя так хорошо, что выражение их лиц тронуло меня больше всего. Как мусульмане, Омар и лодочники положили его в могилу, и пока читалась английская молитва, солнце зашло за далёкий изгиб Нила, озарив его великолепным потоком света. «У него была мать, он был молод?» — со слезами на глазах спросила меня женщина из Абабде, сжав мою руку в знак сочувствия к той далёкой матери, принадлежавшей к другой расе.

Пассажирские пароходы теперь ходят раз в две недели, но я уже месяц не получал писем. У меня нет альманаха, и я потерял счёт европейскому времени — сегодня третий день Рамадана, вот и всё, что я знаю. Бедного чернокожего раба отправили обратно в Кене, бог знает почему — потому что у него не было денег, и мудир не мог «питаться» им, как деньгами и имуществом, — он так считает. Он отличный парень, и чтобы отплатить мне за то, что он ест, он предложил стирать для меня, и вам было бы забавно увидеть, как Хайр с чёрным как смоль лицом и подпиленными зубами стирает во дворе. Он боится, что семья продаст его, и надеется, что сможет выручить хорошую цену за «своего мальчика», но, с другой стороны, он бы очень хотел, чтобы я его купил, и поэтому он в замешательстве. Тем временем стирать всю мою одежду — большая роскошь.

Пришёл пароход, и я должен поторопиться. Я исправил гранки. Там не так много исправлений, и хотя я сожалею о нескольких потерянных буквах, я не могу их заменить. Я пытался, но это выглядело как подделка. Вырежьте и исправьте, дорогая мама, вы сделаете это гораздо лучше, чем я.

8 января 1865 года: вдовствующая леди Дафф Гордон

Вдовствующей леди Дафф Гордон.

Луксор,

8 января 1865 года.

Дорогая старушка,

Я получил ваше любезное письмо в разгар барабанного боя, волынок, песнопений, ружейных и пистолетных выстрелов и беготни лошадей, которые сопровождают религиозный праздник в Египте. Последний день мулида Абу-ль-Хаджаджа пришёлся на 1 января, так что вы пришли пожелать мне «Пусть весь год будет к тебе благосклонен», как любезно сделали здешние жители, когда я сказал им, что это первый день франкского года. (Христианский год здесь начинается в сентябре.)

Мне было очень жаль слышать о смерти бедной леди Терезы (леди Терезы Льюис). Я чувствую себя так, будто не имею права жить после людей, которых я оставила здоровыми и сильными, а сама уехала такой больной. Как обычно, воздух Верхнего Египта снова оживил меня, но я всё ещё слаба и худа, и слышу много жалоб на то, что я изменилась. Однако, иншаллах, скоро тебе станет лучше.

Почему бы вам не попросить Александра отредактировать ваши письма из Испании? Я уверена, что они будут гораздо забавнее моих, ведь вы умеете писать письма, а я никогда не умела. Я бы хотела иметь письма мисс Берри, хотя я никогда не считала её таким уж гением, как большинство людей, но её письма, должно быть, забавны с того времени, когда они были написаны. Александр расскажет вам, как тяжела рука фараона для этого бедного народа. «Мой отец бичевал вас кнутами, а я буду бичевать вас скорпионами», — разве не так сказал Ровоам? или я забыл, кто из царей Иудеи это сказал. Бедствия здесь ужасны для всех сословий, и ни один человек не в безопасности.

Али-бей Рида сказал мне на днях, что принц Артур приедет сюда и что он приедет вместе с ним после того, как отвезёт принца Гогенцоллерна обратно в Каир. Здесь для него будет устроена фантастическая встреча. Каждый, у кого есть лошадь, будет скакать на ней во весь опор в честь сына английской королевы, и не пожалеют ни одного заряда пороха. Если вы увидите Лейарда, скажите ему, что Мустафа Ага велел прочитать весь Коран в его пользу у гробницы Абу-ль-Хаджаджа, помимо бесчисленных фатх, которые он сам читал за него. Он советовался со мной, стоит ли посылать Лейарду бакшиш, но я заявил, что Лейард — эмир арабов и даритель, а не получатель бакшиша.

9 января 1865 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

9 января 1865 года.

Я подарил шейху Юсуфу твой нож, чтобы он им чинил свой калем (тростниковое перо), а его маленькой дочке — коралловую пряжку для пояса, которую ты мне подарил. Он был очень рад. Я также принёс шерифу псалмы на арабском, к его большой радости. Старик призвал всю «нашу семью» прочитать фатху за их сестру, после чего рассмешил нас всех, воскликнув: «Альхамдулиллах! вот и наша дорогая вернулась целой и невредимой».

Я бы хотела, чтобы вы увидели меня в толпе в Кене, держащейся за фараджи (свободную мантию, которую носят улемы) Кади. Он — настоящий Кади из «Тысячи и одной ночи». Разве Кади когда-нибудь водил англичанку вокруг гробницы шейха? Но я считаю, что его решимость показать людям, что он считает христианку уместной в мусульманском святом месте, очень поучительна.

Я познакомился здесь с чрезвычайно приятным человеком, Абабде, очень знатным шейхом из-за Хартума, мужчиной лет пятидесяти, с манерами английского дворянина, простым, вежливым и очень умным. Он хочет отвезти меня в Хартум на два месяца и обратно, взяв с собой палатку и такхтераван (верблюжьи носилки), и показать мне Бишарин в пустыне. Мы проложили маршрут по моей карте, которую, к моему удивлению, он понял, и я узнал, что он бывал на Занзибаре и знал о существовании мыса Доброй Надежды и английской колонии там. Он также бывал в стране динка и шурук, где мужчины ростом выше двух метров (Александр видел в Каире девушку-динку, которая была на три дюйма выше его!). Он знаком с мадам Тине и говорит, что она «у всех на слуху и на виду» там, где побывала. Возможно, вам кажется, что я нахожу Шейха Али очень хорошей компанией.

Сегодня песок перед домом кишит бедняками с их верблюдами, которых правительство обложило новым налогом: по восемь верблюдов на каждую тысячу федданов. Бедных животных отправляют перевозить войска в Судан, и они все умирают, не привыкнув к пустыне, — во всяком случае, их владельцы больше никогда их не видят. Недовольство растёт с каждым днём. На прошлой неделе люди проклинают пашу на улицах Асуана, и каждый вслух говорит то, что думает.

11 января. — Всё вокруг в запустении, мужчин бьют: одного — за то, что его верблюд недостаточно хорош, другого — за то, что его седло старое и потрёпанное, а остальных — за то, что у них недостаточно денег, чтобы заплатить за два месяца еды и жалованье одному человеку на каждые четыре верблюда, которые должны быть заранее оплачены правительству. Курбаш всё утро ходил по спинам и ногам моих соседей. Это тоже новое ощущение, когда друг закатывает рукав и показывает следы от деревянных наручников и шрамы от цепи на шее. Система массового вымогательства и грабежа достигла точки, за которой трудно будет что-то изменить. История о винограднике Навуфея повторяется ежедневно в огромных масштабах. Я скорблю по Абдалле-эль-Хаббаши и таким высокопоставленным людям, как он, которых отправили умирать от болезни (или убили) в Фазогу, но ещё больше я скорблю из-за ежедневных страданий бедных феллахов, которые вынуждены отбирать хлеб у своих голодающих семей и есть его, работая на благо одного человека. Египет — это одна огромная «плантация», где хозяин эксплуатирует своих рабов, даже не кормя их. Из своего окна я вижу, как мужчины ковыляют среди бедных верблюдов, ожидающих, когда их заберут лодки паши, и огромные кучи кукурузы, которую они вынуждены приносить в качестве пропитания. Я могу сказать вам, что от такого зрелища на глаза наворачиваются горячие и горькие слёзы. Это не сентиментальные жалобы; это голод, боль, труд без надежды и без вознаграждения, и постоянная горечь бессильной обиды. Вам всё это, должно быть, кажется далёким и почти невероятным. Но попробуйте представить, что полиция отбирает у фермера Смита его скот, а его самого избивают до тех пор, пока он не отдаёт своё сено, овёс и работника на ферму лорду-наместнику, а двух его сыновей в цепях тащат работать на железнодорожных насыпях, — и вы получите некоторое представление о моём сегодняшнем настроении. Судя по количеству войск, направляющихся в Асуан, я предполагаю, что среди чернокожих снова вспыхнуло восстание. Прошлым летом в Судане восстали несколько чёрных полков, и теперь я слышу, что Шахин-паша будет здесь через день или два, а верблюдов из всех деревень ежедневно отправляют сотнями. Но я устал рассказывать, и вам надоест слушать мои постоянные жалобы.

Шейх Хассан вчера заскочил ко мне на обед и рассказал о своей матери и о том, как она им помыкала. Кажется, у него была «бурная юность», и она защищала его от недовольства отца, но когда старый шейх умер, она сообщила сыну, что если он ещё раз поведет себя недостойно шейха-эль-Араба, она этого не переживёт. «Теперь, если бы моя мать велела мне прыгнуть в реку и утонуть, я бы сказал «хадер» (готов), потому что я очень её боюсь и люблю больше всех на свете и оставил всё в её руках». Он был так добр, что сказал мне, что я была единственной женщиной, которую он знал, как свою мать, и поэтому он так сильно меня любил. Я должен навестить эту арабку Дебору в деревне Абабдех, в двух днях пути от первого порога. Она придёт и встретит меня на лодке. Хасан был великолепен, когда сказал, что очень боится своей матери.

К моему удивлению, сегодня ко мне пришёл знаменитый тунисский шейх Абд-эль-Мутовиль, который раньше смотрел на меня свысока. Он был очень вежлив и любезен и без конца задавал вопросы о паровых двигателях, телеграфах и химии; особенно о том, действительно ли европейцы до сих пор считают, что могут добывать золото. Я сказал, что никто не верил в это на протяжении почти двухсот лет, а он ответил, что арабы тоже знали, что это «ложь», и удивился, услышав, что европейцы, которые были такими умными, в это верили. Он только что пересёк Нил, чтобы посмотреть на гробницы фараонов, и, конечно, «воспользовался случаем» и произнёс несколько обычных красивых фраз о тщете всего сущего. Он сказал мне, что я был единственным французом, с которым он когда-либо разговаривал. Я заметил, что он не сказал ни слова о религии и не использовал обычные благочестивые фразы. Кстати, шейх Юсуф как-то вечером наполнил мою чернильницу и, наливая чернила, произнёс: «Бисмиллах ар-Рахман ар-Рахим» (Во имя Бога, милосердного, сострадающего). Я сказал: «Мне нравится этот обычай, он напоминает нам, что чернила могут быть жестоким ядом или хорошим лекарством».

Мне лучше, и я почти не кашляю. Местные жители считают, что это благодаря заступничеству Абу-ль-Хаджаджа, который особенно меня оберегает. Я был обязан завернуться в зелёное шёлковое покрывало с его могилы, когда его сняли, чтобы пронести в процессии, отчасти ради моего здоровья и общего благополучия, а также в качестве своего рода усыновления в семью. Я слабо сопротивлялся из-за того, что был назореем, но мне сказали: «Не бойся, разве Бог не знает тебя и шейха? Из-за этого с тобой не случится ничего плохого, только хорошее». И я скорее думаю, что всеобщая доброжелательность и доброта полезны.

7 февраля 1865 года: мисс Остин

Посвящается мисс Остин.

Луксор,4

Февраля 7 февраля 1865 года.

Мой Дорогой Чарли,

Я чувствую себя довольно хорошо, но очень скучаю по дому — или, скорее, по детям. С каждым днём я всё больше и больше осознаю, что теряю своих детей. Здесь у нас прекрасная погода, и она была такой всё время; этой зимой здесь совсем не было холодно.

Месье Прево-Парадоль здесь на несколько дней — очень приятный человек, и немного хорошей европейской беседы — очень приятная интерлюдия после арабской прозы, или, скорее, инфантильности со стороны женщин. Я искал ракушки, и мне принесли несколько с Катаракт, но об улитках я ничего не могу сказать, я их никогда не видел, и я не могу обнаружить, что в нильской грязи есть ракушки. На первом Катаракт они прилипают к камням. Местные жители очень глупы в отношении природных объектов, которые им не нужны. Как и в случае с французами, все мелкие птицы — воробьи, а диких цветов нет, и во всём Египте всего около пяти видов деревьев.

Это печальный год — весь скот умер, Нил сейчас такой же низкий, как и в июле прошлого года, и песня людей, поливающих шадуф, звучит печально правдиво, когда они поют Ана га-ан и т. д. «Я голоден, я хочу кусок хлеба», — поёт один, а другой подхватывает: Мескин, мескин «Бедняга, бедняга», — или они поют песню о Сейидне Иёбе «нашем господине Иове» и его терпении. К сожалению, сейчас это уместно и звучит со всех сторон, поскольку шадуфы сильно размножились из-за нехватки волов для вращения сакиа (водяных колёс). Всё ужасно дорого, и многие болеют от слабости, вызванной плохим питанием; а ещё я слышал, что пятьдесят тысяч человек отправят работать на канал от Гизе до Сиута через Фаюм. Единственное утешение — значительное повышение заработной платы, которое, однако, сильно ударит по богатым. Моряки, которые пять лет назад получали от сорока до пятидесяти пиастров, теперь получают от трёхсот до пятисот пиастров в месяц. Так что я боюсь, что мне придётся отказаться от своего проекта дахабие. Если новый французский генеральный консул «не знает Жозефа» и выгонит меня, я буду жить в новом доме, который сейчас строит Шейх Юсуф и в котором он отдаст мне террасу и построит на ней три комнаты для меня. Я бы хотел, чтобы мне стало лучше или хуже и я мог вернуться домой. Мне действительно становится лучше, но очень медленно, я часто кашляю и очень похудел, но не так слаб, как раньше, и не так задыхаюсь.

7 февраля 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

Февраля 7 февраля 1867 года.

Дорогой Алик,

Я наслаждаюсь «приятной беседой» с господином Прево-Парадолем так же искренне, как любой негр. Он восхитительный человек. Сегодня вечером он придёт со своим армянским товарищем Аракел-беем, и я приглашу нескольких арабов, чтобы показать ему город. Вчера я отправил гранки на пассажирском пароходе. Надеюсь, они дойдут в целости. С письмами так много хлопот, так много их теряется. Я ужасно разочарован в своих письмах, я на самом деле не считаю их хорошими — вы знаете, я не критикую свои собственные работы. Я очень рад, что людям нравятся мои письма из Кейптауна, о которых я забываю, — но, честно говоря, я не считаю Египет хорошим. Вы знаете, я не «притворяюсь», если считаю, что сделал что-то хорошо, и в целом я доволен своими переводами, но я чувствую, что все они плохие и, как говорит Морис, «сухие», когда я знаю, насколько эта страна на самом деле любопытна, интересна и поэтична.

Я навестил Фадиля-пашу на его корабле, и это было похоже на Средневековье. Чтобы развлечь меня, он позвал ужасного маленького чернокожего мальчика лет четырёх, который показывал трюки, как танцующая собака, а в конце исполнил мусульманскую молитву. Маленький зверёк был одет в стамбульское платье из алой ткани.

Все арабские врачи теперь приходят ко мне, когда плывут вверх и вниз по реке, чтобы помочь, если я захочу. Некоторые из них очень приятные люди. Мурад Эффенди говорит по-немецки как настоящий немец. Старый Шейх-эль-Белед из Эрмента, который навещает меня всякий раз, когда приезжает сюда, и у которого самый приятный голос, который я когда-либо слышал, жаловался на климат Каира. «Там совсем нет солнца, там не светлее и не теплее, чем на Луне». Как вы думаете, каким, должно быть, стало наше солнце теперь, когда вы знаете Каир. У нас была великолепная зима, похожая на самое прекрасное лето у нас дома, только намного лучше.

Джанет хочет поехать со мной, если я поеду в Соден, я должен узнать о климате. Росс боится, что там слишком холодно для такого египтянина, как я. Мне бы хотелось, чтобы вся семья была в полном составе. Я уеду из Луксора в мае и приеду к вам в конце июня, если вас это устроит, иншаллах!

7 февраля 1865 года: миссис Росс

Миссис Росс.

Луксор,

Февраля 7 февраля 1865 года.

Дорогая Джанет,

Мои письма вызывают у меня душераздирающие чувства. Очевидно, я «запал им в душу». Чернокожий раб бедного погонщика, который умер в моём доме, всё ещё здесь, и, как собака, потерявшая хозяина, он посвятил себя мне. Кажется, никто не собирается забирать его, как Кади забрал деньги и товары, и, похоже, я должен спокойно унаследовать бедного уродливого Хайра. Он невероятно уродлив, с острыми, как бритва, зубами, «чтобы есть людей», как он говорит, но это очень добродушное существо и очень хорошая прачка. Очевидно, что я не должен отправлять его на продажу в Каир, поэтому я жду развития событий. Если никто не заберёт его, я оставлю его у себя за любую плату, которая покажется мне подходящей, и он будет жить на свободе. Что касается остального, то Маон говорит, что по закону имеет право на свободу. Если новый французский генеральный консул позволит мне остаться здесь, я оставлю свою мебель и спущусь прямо под вашу гостеприимную крышу в Александрии, по пути в Европу. Боюсь, что мой план обзавестись собственной дахабие будет слишком дорогим, ведь жалованье простых лодочников сейчас составляет три наполеона в месяц. Господин Прево Парадоль, чья компания была настоящим «Добрая удача»«Добрая удача» для меня, я поговорю с генеральным консулом. Я знаю, что все Фивы подписались бы в мою пользу, если бы только знали как, потому что я здесь очень популярен и являюсь единственным хакином. Я совершил несколько блестящих исцелений и получил много подарков. Яйца, индейки и т. д., и т. п., очень приятно видеть, как бедняки вместо того, чтобы пытаться нажиться на тебе, стремятся отплатить добром за добро. Я не даю ничего, кроме своего врачебного опыта. Эти сельские жители очень добры. Милый молодой черкес Кавасс всю ночь просидел с незнакомцем, умирающим англичанином, потому что я лечил его жену. У меня тоже есть ученик, младший сын Мустафы, милый умный мальчик, который мечтает получить образование. Я бы хотел, чтобы он мог поехать в Англию. Он очень хорошо говорит по-английски, читает и пишет, но я никогда не видел мальчика, который так сильно хотел бы учиться. Трудно ли поступить в колледж Аббасии? Полагаю, что да, если это бесплатно. Я очень сожалею о том, что маленький Ахмет вынужден здесь терять время и свои способности.

13 марта 1865 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

13 марта 1865 года.

Дорогая Муттер,

Я надеюсь, что вас не встревожили слухи о «битвах, убийствах и внезапных смертях» в нашей части света. Неделю назад мы слышали, что на прусскую лодку напали, всех, кто был на борту, убили, а лодку сожгли; затем мы узнали, что десять деревень открыто восстали и что сам Эффендина (вице-король) приехал, «взял метлу и вымел их начисто», то есть истребил жителей. Теперь, похоже, правда в том, что сумасшедший дарвиш устроил беспорядки, но я расскажу так, как услышал. Он сделал то же, что и его отец тридцать лет назад: стал Исмом (имя), повторяя одно из имён Бога, например Я Латиф, по три тысячи раз каждую ночь в течение трёх лет, что сделало его неуязвимым. Затем он подружился с джинном, который научил его ещё многим трюкам, в том числе тому, как Давенпорты в Англии освобождались от любых оков. Затем он ввёл в заблуждение жителей пустыни, выдав себя за Эль-Махди (того, кто придёт с Господом Иисусом и убьёт Антихриста в конце света), и провозгласил восстание против турок. В беспорядках приняли участие три деревни ниже Кене — Гау, Раянаэ и Беде, и Фодл-паша прибыл на пароходах, сжёг деревни, расстрелял около сотни человек и опустошил поля. Сначала мы слышали, что расстреляли тысячу человек, теперь — сто. Женщин и детей распределят по другим деревням. Одни говорят, что дарвиш убит, другие — что он ушёл в пустыню с отрядом бедуинов и несколькими феллахами из трёх разорённых деревень. Гау — большое место, я думаю, такое же большое, как Луксор. Дарвиш родом из Саламии, деревни неподалёку отсюда, и вчера его брата, очень тихого человека, и старого Хаджи Султана, тестя его отца, увезли в Каир или в Кене, мы не знаем, куда именно. Похоже, что ограбленное судно принадлежало греческим торговцам, но, насколько я знаю, никто не пострадал, и ни одно европейское судно не было повреждено.

Барон Кевенбринк был здесь вчера со своей женой, и они видели, как грабили деревни, и сказали, что люди, которых солдаты расстреливали на бегу, не оказывали сопротивления, и они видели, как солдаты угоняли овец и т. д. Вам не нужно беспокоиться обо мне. Дарвиш и его последователи не могли напасть на нас, так как мы находимся в восьми милях от пустыни, то есть горы, поэтому мы должны были вовремя узнать об этом, и мы договорились, что, если они появятся поблизости, женщины и дети из отдалённых хижин должны будут прийти в мой дом, который представляет собой настоящую крепость, а также все путешественники на лодках, и мы соберём около семисот человек, способных сражаться, включая Карнака. Кроме того, Фодл-паша и войска находятся в Кене, всего в сорока милях отсюда.

Он и не подозревает, как красив со своим смуглым лицом, когда сидит, скрестив ноги, на ковре у моих ног в белом тюрбане и синей рубашке и читает вслух. Он был очень мил. Он также спросил меня, есть ли у меня какое-нибудь лекарство, чтобы он побелел, наверное, чтобы выглядеть красивым в её глазах. Сегодня он надел тюрбан, поддавшись страсти, чтобы выглядеть как мужчина, и пренебрег своим внешним видом, потому что «когда молодые люди влюбляются, они всегда так поступают». Дело в том, что баронесса была доброй и милой и старалась развлечь его, как если бы он был белым мальчиком, поэтому восприимчивое сердце Ахмета «горело любовью к ней». Вчера днём он играл с ней в карты и, кажется, потерял голову (ему двенадцать, и он ещё совсем мальчик, хотя и очень умный), и он сказал, что хочет сыграть в игру, где ставкой будет поцелуй. Он заявил, что устал от любви к ней. Сегодня я чуть не умер от смеха, когда маленький Ахмет пришёл на урок. Я обедал с ними, она очень живая и приятная. «Кевенбринки» ушли вчера вечером. Сегодня три английских судна спустились по реке, а одно поднялось вверх. Я очень привязался к этому малышу, он так стремится Я очень привязался к этому малышу, он так стремится учиться и совершенствоваться и так удивительно умён.

Мой маленький Ахмет, который служит мальчиком на побегушках и вообще маленьким рабом, самое маленькое, стройное и тихое существо, умолял меня взять его с собой в Англию. Я бы хотела, чтобы Рейни его увидела, она бы так удивилась, увидев его смуглое личико, такое милое, с глазами, как у сони. Он настоящий маленький араб — может целый день бегать на жаре, спит на камнях и ест всё подряд — быстрый, нежный, тихий и очень ревнивый. Если я заговариваю с другим мальчиком, он набрасывается на него и прогоняет, а когда в доме был чёрный Хайр, он страдал от мучений, и на кухне постоянно спорили из-за кофе. Хайр приносил мне кофе, а Ахмет возмущался, что его функции узурпировали, — конечно, совершенно безнадёжно, потому что Хайр был огромным крепким чернокожим парнем лет восемнадцати, а бедный маленький Ахмет был не больше Рейни. Я всерьёз подумываю о том, чтобы взять это бдительное активное маленькое существо.

15 марта. Шейх Юсуф вернулся из Саламии вчера вечером. Он говорит мне, что дарвиш Ахмет-эт-Тайиб не умер, он считает его безумным фанатиком и коммунистом. Он хочет разделить всё имущество поровну, убить всех улемов, уничтожить все богословские учения, проповедуемые учёными, и проповедовать собственное откровение или толкование Корана. — Он бы разбил твои красивые часы, — сказал Юсуф, — и дал бы каждому по сломанному колесу, и так со всем остальным.

Один из драгоманов здесь уговаривал меня спуститься, но Юсуф смеялся над любой мыслью об опасности. Он говорит, что здешние люди и раньше сражались с бедуинами и не будут нападать на такую горстку людей, как те, что сейчас в горах. Что касается Абу-ль-Хаджаджа (семьи Абу-ль-Хаджаджа), они «поставят свою печать» на том, что я их сестра, и ответят за меня своей жизнью. Было бы глупо спускаться вниз, в самую гущу событий, в одиночку на маленькой деревенской лодке, где меня никто не знает. Мы слышали, что сам паша находится в Гирге с пароходами и солдатами, и если возникнет хоть малейшая опасность, за всеми европейцами отправят пароходы. Я переживаю за бедных жителей деревни, чьё имущество конфисковано, как у виновных, так и у невиновных, и многих застрелили, когда они убегали. Хаджи Али говорит мне по секрету, что, по его мнению, недовольство правительством очень глубоко укоренилось и распространилось повсеместно, и что вспыхнет восстание, но не сейчас. Попытка паши регулировать цены на продукты питания с помощью указов привела к катастрофическим последствиям, и, конечно, нынешние цены, вызванные голодом, возлагаются на него — если человек хочет быть всемогущим, он должен принимать последствия своих неудач. Я не верю в восстание — я думаю, что люди слишком привыкли страдать и подчиняться, к тому же у них нет средств связи, а пароходы могут курсировать вверх и вниз и уничтожать их по частям в стране, которая простирается на восемьсот миль в длину и от одной до восьми миль в ширину и малонаселена. Только Каир мог сделать что угодно, и всё делалось для того, чтобы угодить жителям Каира за счёт феллахов.

В последние три дня началась сильная жара. Кашель у меня прошёл, и я снова поправился. Нил так обмелел, что мне кажется, что через шесть недель или два месяца мне придётся спускаться вниз на двух маленьких лодках — даже сейчас дахабии постоянно застревают. Я пообещал соседям привезти им немного семян кукурузы и немного лучшей английской пшеницы без бороздки. Вся здешняя пшеница бороздчатая, и они хотят попробовать нашу. Я мечтаю подарить им тачки, лопаты и кирки. У знати есть паровые плуги, но рабочие работают голыми руками и с корзинами из тростника pour tout potage, и шестерым приходится делать работу одного, у которого есть хорошие инструменты.

25 марта 1865 года: миссис Росс

Миссис Росс.

Луксор,

25 марта 1865 года.

Дорогая Джанет,

Надеюсь, вам не привиделось, что меня разграбил и убил сумасшедший дарвиш, из-за которого были разрушены Гау и три другие деревни. Уверяю вас, здесь у нас всё спокойно, и, более того, мы подготовились к обороне на случай, если Ахмет и Тайиб удостоят нас своим визитом. Жара только что началась, сегодня 89 градусов, конечно, мне намного лучше, я поправился и меньше кашляю.

Большое спасибо Генри за Ахмета Ибн-Мустафу, но его отец собирается отправить его в Англию в мастерскую мистера Фаулера, что, я думаю, будет гораздо лучшим обучением. Мистер Фаулер любезно согласился взять его без дополнительной платы. Лорд Дадли расскажет вам, какое великолепное развлечение я ему устроил; думаю, он был очень напуган при виде подноса и чёрных пальцев в тарелках.

Шейх Абабде и его красивый брат предлагают отвезти меня в мулид Шейха-эль-Шадхили (святого покровителя кофе) в пустыне, чтобы я увидела диких Абабде и Бишарейе. Это очень заманчиво, и если я буду чувствовать себя хорошо, то, думаю, поеду, и, возможно, перемена пойдёт мне на пользу. Они считают, что ни один европеец никогда не бывал на этом фестивале. Там устраивают гонки на верблюдах и большое представление с участием красивых девушек, — говорит красивый Хассан. Прекрасный молодой черкесский кавалер вызвался быть моим слугой где угодно и сражаться за меня с кем угодно, потому что я вылечила его красавицу-жену. Вам бы понравился Куршид с его ясными голубыми глазами, светлым лицом и бравым видом солдата. У него есть крымская медаль, множество кинжалов и пистолетов, и он такой замечательный мусульманин, но, тем не менее, он любит меня и рассказывает мне обо всех своих делах и о том, как надоедлива мать его жены. Я говорю ему, что все матери жён всегда такие, но он ругается: Валлахи, Ховага (мистер) Росс, не говорите так, Валлахи, Иншаллах!

30 марта 1865 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

30 марта 1865 года.

Дорогой Алик,

Я только что получил ваше письмо от 3 марта вместе с письмом от Джанет, из которого видно, насколько малозначительным в этой стране считается уничтожение четырёх деревень, поскольку она не упоминает о нашем восстании и, очевидно, не слышала о нём.

В своём последнем письме к Маттеру я рассказал, как некий Ахмет эт Тайиб, безумный дарвиш, поднял бунт в Гау под Кеном, как была ограблена лодка и как мы все с нетерпением ждали раззии и были полны решимости сразиться с Ахметом эт Тайибом и его последователями. Тогда мы называли их хараме (нечестивцами) и были настроены довольно кровожадно по отношению к ним и решили поддерживать порядок и защищать нашу собственность. Но теперь мы говорим «нас мессакин» (бедняки) и шепчемся друг с другом, что Бог не забудет того, что сделал паша. Правду мы, конечно, никогда не узнаем. Но я знаю, что один паша сказал, что повесил пятьсот человек, а другой — что отправил триста в Фазоглу (как сказал бы Кайенн) за ограбление греческого судна, на котором был убит только рулевой. Я не могу понять, что «повстанцы» сделали, кроме того, что вышли в пустыню, чтобы послушать болтовню дарвиша и «посмотреть на тростник, колышущийся на ветру». Мне сказали, что группа, ограбившая лодку, насчитывала около сорока человек. Но среди людей ходят самые ужасные истории о зверствах, которые солдаты творили с несчастными жителями деревни. Говорят, что не многих расстреляли, и они не пытались сопротивляться, но женщин и девушек изнасиловали и убили, а мужчин повесили, а пароходы загрузили награбленным. Хуже всего то, что все считают, что европейцы помогают и подстрекают, и все заявляют, что коптов пощадили, чтобы угодить французам. Имейте в виду, что я рассказываю вам не факты, а только то, что говорят люди, чтобы показать вам их чувства. Один очень уважаемый молодой человек сидел передо мной на полу и рассказывал о том, что он слышал от тех, кто поднимался вверх по реке. Ужасные истории о зловонии тел, которые по приказу паши не хоронят, о женщинах, беременных на сносях, которых разрывают на части, и так далее, и тому подобное. «Ты знаешь, о! о, госпожа, мы мирные люди в этом месте, и вот, если придёт какой-нибудь безумец и несколько бездельников отправятся с ним в горы (пустыню), Эффендина пошлёт своих солдат, чтобы разрушить это место, испортить наших бедных девочек и повесить нас — верно ли это, о, госпожа, и Ахмет эль-Бербери видел европейцев в шляпах на пароходе с Эффендиной и солдатами. Воистину, во всём мире нет таких несчастных, как мы, арабы. Турки бьют нас, а европейцы ненавидят нас и говорят, что это правильно. Клянусь Богом, нам лучше преклонить колени (умереть) и позволить чужеземцам забрать нашу землю и выращивать хлопок для себя. Что касается меня, то я устал от этой жалкой жизни и от страха за своих бедных девочек.

Магомед был по-настоящему красноречив, и когда он закрыл лицо мелайей и зарыдал, я, не стыдясь, признаюсь, что тоже заплакал. Я прекрасно знаю, что Магомед был не совсем неправ в том, что говорил о европейцах. Я знаю жестокие старые банальности о том, что нужно управлять восточными народами с помощью страха, которые англичане перенимают у турок, как пересмешники. Я знаю всё о «кнуте» и «решительности» и тому подобном, но я «сижу среди людей» и знаю, что Мохаммед чувствует то же, что чувствовал бы Джон Смит или Том Браун на его месте, и что люди, которые поначалу были очень жестоки по отношению к бунтовщикам, теперь почти готовы восстать против самих турок, как это сделали бы свободные британцы. Есть даже люди из тех, кому есть что терять, и они очень свободно выражают своё отвращение.

Я видел, как пароход подошёл к Фазоглу, но все заключённые были внизу. Шейху из Абабде пришлось отправить отряд своих людей, чтобы охранять их в пустыне. В целом этот год в Египте выдался ужасным. Я ни разу не слышал загарит. Все встревожены и подавлены, и я боюсь, что мы будем голодать. Земля высохла из-за низкого уровня Нила, жара наступила на шесть недель раньше обычного, животные умирают от голода, и теперь эти ужасные истории о кровопролитии, жестокости и грабежах (ведь паша забирает земли этих деревень себе) омрачают все лица. Я думаю, что Хаджи Али прав и что беспорядков будет ещё больше. Если они и будут, то из-за жестокости и угнетения в Гау и трёх соседних деревнях. Из Саламии, расположенной в двух милях выше Луксора, всех мужчин, женщин и детей, состоящих в родстве с Ахмет-эт-Тайибом, заковали в цепи и увезли в Кене, и никто здесь не надеется, что кто-то из них вернётся живым. Я слышал, что некоторые из них на удивление хорошие люди, и я слышал, как люди говорили: «Если Хаджи Султана убьют и всю его семью, мы больше никогда не совершим ничего хорошего, потому что мы видим, что это бесполезно».

В начале слухов о восстании среди трёх или четырёх европейцев, находившихся здесь, ходили разговоры о том, чтобы организовать оборону только среди христиан. Подумайте, какая глупая и бессмысленная провокация! В этом деле вообще не было никакой религии, и, конечно, правильным человеком для организации обороны был маон, и он, Мустафа и другие планировали использовать мой дом как крепость и защищать его в случае нападения бунтовщиков. Я не сомневаюсь, что истинная причина беспорядков — обычная: голод и высокие цены на продукты. Это было похоже на наши «Свингующие» или хлебные бунты, не более того, и к тому же очень вялые. Любопытно видеть, что весёлые дахаби путешественников ведут себя как обычно, а европейцы настолько далеки от забот и бедствий, как будто находятся у себя дома. Когда я прихожу и сажусь рядом с англичанами, я чувствую себя так, будто они тоже для меня иностранцы, настолько я теперь Динт эль-Белед (дочь этой страны).

Я три дня подряд обедал у Кевенбринксов, и однажды после обеда мы послали за многими арабскими шейхами, чтобы они пришли на кофе, — за двумя Абабде и их родственником из Хартума, шейхом Карнака, одним Мохаммедом, богатым феллахом, и к нам присоединился ага из гарема Халима-паши, уродливый зверь. Маленькая баронесса покорила всех. Она настоящая vif argent, или, как мы говорим, Efreeteh, и было очень забавно видеть, как тёмные лица озаряются весёлыми улыбками, когда они смотрят на неё. Я никогда не видел человека, которого бы так сильно забавляла эта чёрная шейха из Судана. На следующий день мы обедали у австрийского агента, и баронесса наконец-то заставила маона станцевать с ней польку, пока агент играл на гитаре. Там было много коптов, которые чуть не умерли со смеху, и я тоже. На следующий день мы устроили роскошный ужин у Мустафы, и с нами обедали два шейха из Абабдеха, шейх из Карнака, Маон и шейх Юсуф. Шейх из Карнака показал, как нужно есть, как бедуин. Я слышал, что в Испании едят эластичные потроха, но Валлахи! Никто, кроме очевидца, не мог поверить в то, что шейх Абдаллах проделал нечто подобное. Как он оторвал голову ягненка и протянул ее мне в знак высочайшего уважения, как хрустели кости под его пальцами, как огромные горсти всего этого обжигающе горячего летели прямо ему в глотку. Я, конечно, подбадривал его, цитируя популярную песню о том, что «делаешь то, чего не делал Антар», и мы все громко смеялись. Когда шейх Абдаллах попросил пить, я закричал: «Принесите баллари (большой кувшин, в котором женщины носят воду) для шейха», а шейх Юсуф сравнил его с Самсоном и Огом, в то время как я ещё более непристойно рассказывал, как Антар ломал кости и разбрасывал их. Маленькая баронесса была в восторге и лишь выразила сожаление, что никто не засунул ей что-нибудь в рот. Я рассказал Маону о её разочаровании, что вызвало ещё больше смеха, поскольку такой обычай здесь неизвестен, но он, конечно, не переставал говорить ей приятные слова. После ужина она показала арабам, как в Англии дамы делают реверанс королеве, а Абабдех изобразил церемонию представления при дворе Дарфура, где нужно уткнуться носом в пыль у ног короля. Затем мы вышли с фонарями и факелами, и Абабдех станцевал для нас танец с мечами. Два человека с круглыми щитами и большими прямыми мечами исполняют его. Один танцует соло с вызовом и неповиновением, совершая невероятные прыжки, пируэты и выкрикивая «Ха!» «Ха-а!» Затем выходит другой, и начинается грандиозная схватка. Когда красивый шейх Хассан (которого вы видели в Каире) вышел на арену, это было по-настоящему героически. Все его манеры были одинаково величественными и изящными. Они все хотели, чтобы Шейх Юсуф сыграл эль-Небут (на одной палочке), и говорили, что он лучше всех это делает, но его сестра недавно умерла, и он не мог. Хассан с нетерпением ждёт, когда Морис приедет сюда, чтобы научить его «английскому бою». Как бы Морис его отделал!

На четвёртый вечер я отправился на чай на яхту лорда Хоуптауна, и их матросы устроили грандиозную фантазию, похожую на рождественскую пантомиму. Один из них танцевал как женщина, а ещё там был обычный матрос, только «более того», и что-то вроде клоуна в овчине и розовой маске, которого хорошенько поваляли и который щедро раздавал кляксы огромной деревянной ложкой. Это было действительно очень весело, хотя и хорошо, что дамы не понимали диалога или той части танца, которая заставляла маохов хохотать до упаду. У Хоуптонов было две красивые лодки, и они жили как на ярмарке. Я так привык к нашей бедной, убогой жизни, что на меня производит довольно странное впечатление всё это великолепие — великолепие, на которое год или два назад я бы даже не обратил внимания, — и таким образом из «моего внутреннего сознания» (как говорят немцы) мне объясняются и становятся понятными многие особенности и недостатки жителей Египта.

2 апреля. — Здесь так ужасно жарко и пыльно, что я, пожалуй, потороплюсь с отъездом, если смогу. Кажется, подул ветер, и, поскольку вся земля, которая в прошлом году была зелёной, теперь пустынна и суха, пыли в четыре раза больше. Если я услышу, что Росс купил и отправил дахабие, я подожду его, а если нет, то уеду через три недели, если смогу.

3 апреля 1865 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

3 апреля 1865 года.

Дорогая Муттер,

Я только что закончил письмо Алику, чтобы он сегодня отплыл на пароходе. Вы его увидите, а я продолжу рассказывать о беспорядках. Вот что произошло в течение нескольких недель в радиусе шестидесяти миль, и события уже приобрели легендарный характер. Ахмет-эт-Тайиб не умер, и там, где в него попали пули, у него остались маленькие следы, похожие на ожоги. Дело началось так: у одного копта была рабыня-мусульманка, которая умела читать Коран и служила ему. Он хотел, чтобы она стала его гаремом, но она отказалась и ушла к Ахмету-тайибу, который предложил за неё деньги её хозяину. Тот отказался и настаивал на своих правах, поддерживаемый правительством, после чего Ахмет объявил о восстании, и люди, уставшие от налогов и притеснений, сказали: «Мы пойдём с тобой». Это единственная религиозная легенда, связанная с этим делом. Но Ахмет-тайиб всё ещё сидит на острове, невидимый для турецких солдат, которые всё ещё там.

Теперь немного фактов. Человек, который сказал мне, что четырнадцать сотен были обезглавлены, — это Хассан Шейх из Абабде, который отправился в Гау, чтобы привести пленных. Корабль остановился в миле от Луксора, и мой Мохаммед, очень спокойный и уважаемый человек, вовсе не любитель романтики, поднялся на нём в Эль-Мутанех. Я ехал с ним вдоль острова. Когда мы приблизились к лодке, она отплыла к мысу острова, и я повернул назад, лишь взглянув на неё с берега и почувствовав запах невольничьего корабля. Мне и в голову не приходило, что бей на борту сбежал от одинокой женщины на осле, но так оно и было. Он велел шейху Абабде на борту не разговаривать со мной и не пускать меня на борт, а капитану велел отплыть на милю или две дальше. Мохаммед всё это слышал. Он нашёл на борту «сто пленных, не считая двоих» (девяносто восемь). Среди них был Мудир из Сухаджа, турок, в цепях и деревянных наручниках, как и остальные. Мохаммед угостил его кофе и был с ним вежлив. Он говорит, что с несчастными зверски обращаются абабде и нубийцы (берберы), которые их охраняют.

Это более любопытно, чем вы можете себе представить, — слышать, что говорят все эти люди. Это всё равно что вернуться на четыре или пять столетий назад, но с пароходами, электрическими телеграфами и страхом бея перед пером английской леди — по крайней мере, Мухаммед объяснил своё бегство страхом перед этим оружием. Было совершенно ясно, что европейцев боялись, поскольку лодка остановилась в трёх милях над Луксором и его дахабиями, и всё её содержимое было доставлено на такое расстояние.

Юсуф и его дядя хотят взять меня с собой в Мекку в следующем году. Добрые люди в Мекке вряд ли стали бы искать еретическое лицо под зелёной вуалью шериффата Абу-ль-Хаджаджа. Хаджи (паломники) только что отправились отсюда в Косэйр на верблюдах и ослах, но большинство идёт пешком. В этом году их очень много. Женщины пели и барабанили всю ночь на берегу реки, и было приятно видеть, как пятьдесят или шестьдесят мужчин стоят в ряд и молятся вслед за своим имамом, а за их спинами алеет закат. Общая молитва — это своего рода ритуал, и это очень величественное зрелище. Женщин всегда почти столько же, сколько мужчин; интересно, как они выдерживают марш-бросок и трудности.

Мой маленький Ахмет всё настойчивее просит меня взять его с собой. Я думаю, что возьму его в Александрию и оставлю в доме Джанет, чтобы он научился прислуживать в доме. Он милый мальчик и очень полезный. Не думаю, что его брат будет возражать, а у него нет родителей. Ахмет ибн Мустафа тоже уговаривает меня взять его с собой в Александрию и снова попытаться убедить его отца отправить его в Англию к мистеру Фаулеру. Я бы очень хотела это сделать. Он во всех отношениях необыкновенный ребёнок, полный рвения учиться и что-то делать, но в то же время по-детски непосредственный, обаятельный и весёлый. Мне очень приятно смотреть на его милое смуглое личико. Его замечания по поводу Нового Завета учат меня не меньше, чем я могу научить его. Мальчик набожен и неглуп, ему очень приятно, что между учением Корана и ангелов так мало различий. Он хотел, чтобы я, на случай, если Омар не пойдёт со мной, взял его с собой в качестве слуги. Здесь нет представления о том, что для сына джентльмена унизительно прислуживать тому, кто его учит, это просто необходимо. Он выполняет все «чёрную работу» для своей матери, подаёт кофе, прислуживает за столом или помогает Омару во всём, если у меня гости, не ест и не курит передо мной и не садится, пока я ему не скажу, — это похоже на служение в Средние века.

3 апреля 1865 года: миссис Росс

Миссис Росс.

Луксор,

3 апреля 1865 года.

Дорогая Джанет,

Погода установилась такая ужасная, что я буду рад уехать, как только смогу. Если вы купили для меня дахабию, я, конечно, буду ждать её прибытия. Если нет, у меня будут две маленькие лодки из Кене, на которых я не застряну в этой очень мелкой воде. Шейх Хассан отправляется на своей лодке через двадцать дней и убеждает меня отправиться в путь под его охраной, поскольку, конечно, у бедных дьяволов, которые «находятся на их попечении» после дела в Гау, не осталось других средств к существованию, кроме грабежа, а отряд шейха Хассана состоит из семи или восьми человек с ружьями. Вы будете смеяться над тем, что я слушаю такое трусливое предложение (с моей стороны), но мои друзья здесь решительно настроены на это, а Хассан — отличный парень. Если, таким образом, дахабие существует в природе и может быть немедленно начато, то это хорошо.

14 апреля. — Дахабие кажется мне отличной сделкой, и для вас тоже хорошо, что вы сначала доставите своих людей в Асуан. Большое спасибо за договоренность.

Копты ели его хлеб так же свободно, как и мусульмане. Что касается Хаджи Султана, который лежит в цепях в Кене, и его семьи в Эсне, то лучшего человека, чем он, и более либерального по отношению к христианам, никогда не было. Мой друг-копт потерял всю семью своего дяди в Гау, все были расстреляны — и копты, и христиане. Что касается улемов, кади, муфтиев и т. д., я знаю многих из городов и деревень, и все они говорят: «Мы мусульмане, но мы должны благодарить Бога за то, что он послал нам в правители европейцев». Они настроены против правительства и турок, а не против христиан. Я не люблю говорить обо всём, что слышу. Я бы хотел, чтобы паша знал, какое глубокое недовольство вызывают его подчинённые. Я своими глазами видел вторую лодку с заключёнными. Мой друг-турок (очень добродушный молодой человек) был в восторге от этого и выразил желание сделать то же самое со всеми феллахами в Египте. Я очень хорошо знаю шейха-эль-араба, который помогал ловить бедняков, а также молодого турка, который стоял рядом, пока Фадиль-паша укладывал людей по десять человек за раз и рубил их топорами. Ваша версия нашей резни весьма любопытна для нас. Он лежит там

Спросите месье Мунье, что он знает. Возможно, я знаю даже больше, чем он, потому что я почти принят в семью Абу-ль-Хаджаджи и каждый вечер сижу с кем-нибудь из порядочных людей. Уверяю вас, я в отчаянии от всего, что вижу, — и если придут солдаты, это будет хуже, чем чума. Разве кавассы недостаточно плохи? Разве они не покупают на рынке по своим ценам и бьют саккас в качестве платы за бурдюки с водой? Кто здесь это отрицает? В Каире, как в Париже, всё гладко, но здесь-то! Конечно, Эффендина слышит «сладкие пророчества» тиранов, которых он посылает вверх по реке. Когда я писал раньше, я ничего не знал наверняка, но теперь у меня есть свидетельства очевидцев, и я говорю, что паша обманывает или его обманывают — я надеюсь, что последнее. Его приказ остановил резню женщин и детей, которую собирался устроить Фадиль-паша.

Вернёмся к менее печальным вещам. Я приеду прямо в Александрию на корабле и буду рад снова тебя увидеть.

Возможно, Абабдех поедет со мной, и я надеюсь, что Шейх Юсуф, «мой капеллан», как называл его Артур Тейлор, присоединится к нам. Мы будем небольшой компанией.

Апрель 1865 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Апрель 1865 года.

Дорогой Александр,

Вчера был Байрам, и я рад сообщить, что у меня много физических упражнений для всех желудков, пострадавших от Рамадана.

Я убедил мистера Фаулера, инженера, который был с лордом Дадли, взять моего дорогого маленького ученика Ахмета, сына Ибн Мустафы, чтобы он учился ремеслу в Лидсе, а не бездельничал здесь, в доме своего отца. Я дам ребёнку письмо для вас на случай, если он поедет в Лондон. Он читал со мной Евангелие по собственному желанию. Я отказывался, пока не получил согласия его отца, и Шейх Юсуф, который слышал мой отказ, умолял меня всеми силами заставить его внимательно прочитать это, чтобы уберечь его от еретических выдумок, которыми он мог заразиться среди англичан «низшего сословия». Что за миссионер из него получился бы!

Я отправил бедного чернокожего парня с Аракел-беем. Он попрощался со мной, и его уродливое лицо было мокрым от слёз, как у сентиментального бегемота. Он сказал, что хотел бы остаться со мной, но что тогда будет с его мальчиком, его маленьким господином — там была только мачеха, которая забрала бы все деньги, а кто ещё стал бы работать на мальчика? Маленький Ахмет был рад, что Хайр ушёл, к которому он ужасно ревновал и злился из-за всего, что тот делал для меня. Теперь шейх-эль-Белед из Байды увёл моего стражника, а христианский шейх-эль-Хара из нашего квартала в Луксоре забрал мальчика Юсуфа на Канал. Первому я успешно противостоял и вернул Мансура, хотя на самом деле на него надели наручники и били палками, чтобы заставить меня заплатить 200 пиастров, но он держался как мужчина, вместо того чтобы просить у меня денег, и после этого сдался. Но с коптом будет сложнее — он захочет больше денег и будет более решительно настроен их получить. Веремус. Полагаю, я должен пойти к назиру на канале — турку — и отпроситься у моего мальчика-ослика.

Вчера я видел Хасана Шейх-эль-Абабде, который громко восхвалял твою красоту и любезные манеры. «Машалла, твой хозяин — милый человек, о госпожа!»

Вчера был Байрам, и многие харимы пришли в своих лучших одеждах, чтобы пожелать мне счастливого Нового года, и очень веселились, угощаясь сладкими пирожными, кофе и трубками. Жена Куршида (которую я полностью вылечил) выглядела очень красивой. Куршид — черкес, прекрасный молодой человек, которого много раз ранили и который получил Крымскую медаль. Он здесь кавалер и мой большой друг. Он говорит, что если мне когда-нибудь понадобится слуга, он пойдёт со мной куда угодно и будет сражаться с кем угодно — в чём я ни капли не сомневаюсь. Он был турецким мамлюком, и его снисходительное желание служить христианке поражает. Его светлое лицо и ясные голубые глаза, а также энергичный, опрятный, по-солдатски подтянутый вид странным образом контрастируют с смуглым феллахином. Он похож на англичанина, только светлее, и, как и они, слишком любит курбаш. Что бы вы сказали, если бы я появился в Германии в сопровождении мемлюка с пистолетами, саблей, кинжалом, карабином и курбашем, в решительной и властной манере, полной противоположности арабской мягкости, — и к тому же мусульманин, который молится пять раз в день и соблюдает пост, помимо Рамадана. «Я бил свою жену, — сказал Куршид, — о! Я хорошо её бил! Она так много говорила, а я, как англичане, не люблю многословных. Он был очень удивлён, когда я сказал, что рад, что мой хозяин не так сильно любит поговорить.

На днях я говорила с Юсуфом о людях, которые пытаются обратить кого-то в свою веру, и сказала эту вечную глупость: «О, они желают добра». «Верно, о госпожа! Возможно, они желают добра, но Бог говорит в Благородном Коране, что тот, кто причиняет вред или мучает тех христиан, чьё поведение не является дурным, только из-за религии, никогда не почувствует благоухания Сада (рая)». Теперь, когда люди начинают хотеть, чтобы другие изменили свою веру, им чрезвычайно трудно не причинять им вред или мучить их, и поэтому я считаю, что лучше вообще воздерживаться и желать, чтобы христианин был хорошим христианином, а мусульманин — хорошим мусульманином.

Неудивительно, что один очень набожный старый шотландец сказал мне, что истина, которая, несомненно, существовала в мусульманской вере, была делом рук Сатаны, а улемы — его прислужниками. Мой дорогой святой Юсуф — прислужник Сатаны! Я действительно думаю, что научился некоторому «мусульманскому смирению», потому что я выслушал эту проповедь, принял брошюру за два пенни довольно мягко и вежливо и вообще не спорил. Как сказал бы его друг «Сатана», Фики читали Коран в зале за счёт Омара, который в тот день давал хатму, и Омар вошёл и вежливо предложил ему сладости, приготовленные по этому случаю. В этом году я был по-настоящему поражён несколькими случаями английского фанатизма. Почему люди приезжают в мусульманскую страну с такой жгучей ненавистью «в душе», как я видел три или четыре раза? Я часто чувствую себя уязвлённым из-за того, как здесь люди благодарят меня за то, от чего бедняки у меня на родине отвернулись бы с презрением. Я думаю, что едва ли хоть один лодочник поднимался вверх по реке после смерти Рашиди, но все они приходили поблагодарить меня так тепло, как будто я оказал им какую-то большую услугу, — и многие приносили небольшие подарки. Пока мужчина был болен, многие фермеры приносили яйца, голубей и т. д. и т. п., даже индейку, а еда теперь стоит денег, не то что раньше. Я тоже порядком устал от того, что мне говорят: «Из всех французов я никогда не видел такого, как ты». Неужели раньше никто не был таким человечным? Ведь, если помнишь, я не даю денег — только немного ласки и вежливости. Как бы британские фермеры «не благодарили вас ни за что» — и как бы я хотел, чтобы мои соседи здесь могли позволить себе то же самое.

После долгих споров Мустафа вернул моего мальчика Юсуфа, но шейх-эль-Хара, христианин, заставил его брата заплатить 2 фунта, из-за чего Мохаммед выглядит очень расстроенным. Двести человек ушли из нашей деревни на работы, и, конечно, у бедных гаремных женщин нет хлеба, потому что мужчинам пришлось взять с собой всё, что у них было. Я посылаю вам очень красивую историю, как «Тангейзер».

Жил-был мужчина, который любил женщину, жившую в том же квартале. Но она была верна своему мужу, и его любовь была безнадежной, и он сильно страдал. Однажды, когда он лежал на ковре, изнемогая от любви, кто-то подошел к нему и сказал: «О, такой-то, твоя возлюбленная только что умерла, и ее несут в гробницу». Тогда влюблённый встал, последовал за похоронной процессией и спрятался возле могилы. Когда все ушли, он вскрыл её, обнажил лицо своей возлюбленной, посмотрел на неё, и страсть охватила его. Он взял у мёртвой то, в чём она отказывала ему при жизни.

Но он вернулся в город и в свой дом в великом горе и душевных муках, и его терзал грех. Тогда он пошёл к кади, очень благочестивому и сведущему в благородном Коране, и рассказал ему о своём деле, сказав: «О мой господин кади, может ли такой, как я, обрести спасение и прощение Бога? Я не боюсь». И Кади дал ему посох из полированного дерева, который он держал в руке, и сказал: «Кто знает милость Бога и его правосудие, кроме самого Бога? Возьми этот посох и воткни его в песок рядом с гробницей, где ты согрешил, и оставь его там на ночь, а на следующее утро приди и расскажи мне, что ты найдёшь, и да простит тебя Господь, ибо велик твой грех».

И человек пошёл и сделал так, как велел Кади, и снова пошёл на рассвете, и увидел, что посох пророс и покрылся листьями и плодами. И он вернулся и рассказал Кади о том, что произошло, и Кади ответил: «Хвала Господу, милосердному, сострадательному».

29 апреля 1865 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

29 апреля 1865 года.

Дорогая Муттер,

С тех пор, как я в последний раз писал вам, я получил коробку с довольно свежим сыром (и он очень вкусный) и другие вещи. Ничто не вызвало у меня такой радости, как ваша фотография деревенского туалета. Какой он зелёный, свежий и опрятный! Я много раз произносил «Маш-Аллах» над бейт-эль-феллахин (крестьянским домом) в Англии. Особенно удивительны перила. Я также узнал от Джанет, что Росс купил мне лодку за 200 фунтов, которая должна доставить четырёх его агентов в Асуан, а затем вернуться за мной. Так что все мои дела улажены, и, иншаллах! я отправлюсь в путь через три-четыре недели.

Погода снова довольно прохладная и свежая, но ветры очень сильные, и пыль сыплется на нас, как вода с пересохшей земли, а также с горы Гум. Это ужасно неудобно, но моё здоровье снова в порядке — несмотря ни на что.

Бизнес Хакима развивается быстрыми темпами. Думаю, в среднем я болею по четыре раза в день. Иногда по дюжине. Целый цыганский табор — отличные посетители — бедняги приносят всевозможные подарки, какие только душе угодно, но они не выносят, когда им отказывают. Они поражены, услышав, что люди их крови живут в Англии и что я знал многие из их обычаев, которые здесь такие же.

Куршид-ага приехал попрощаться перед назначением в Кене. Он был в Гау и видел, как Фадиль-паша заставил солдат по десять человек за раз укладывать на спины по 60 человек и рубить их топорами первопроходцев. Он оценил число убитых — мужчин, женщин и детей — в 1600 человек, но Мунье говорит, что их было более 2000. Шейх Хассан был полностью согласен с Куршидом, только араб был полон ужаса, а черкес — ликования. Его речь была в точности такой, как мы все когда-то слышали о «Панди», и он выглядел, говорил и смеялся так, как подобает прекрасному молодому английскому солдату, что мне стало стыдно называть его келбом (собакой), и я вместо этого назвал так Фадиля-пашу. Я также должен сказать от имени своих соотечественников, что у них была провокация, а здесь её не было. Бедняга Хаджи Султан лежит в цепях в Кене. Один из лучших и добрейших людей! Я должен пойти и передать ему тайные послания и деньги от некоторых религиозных деятелей, чтобы подкупить мудира. Шурафа, которые попросили меня об этом, родом из другого места, как и некоторые Абу-ль-Хаджаджи. Один очень уважаемый шериф из Нижнего Египта сказал мне на днях: «Ты знаешь, мусульманин я или нет. Что ж, я молю Всевышнего послать нам европейцев, чтобы они управляли нами и избавили нас от этих нечестивых людей». Мы все сидели после похорон одного из шурафов, и я сидел между шейфом из Луксора и имамом — и это было сказано перед тридцатью или сорока мужчинами, все они были шурафами. Никто не сказал «нет», и многие громко согласились.

Шейх попросил меня одолжить ему Новый Завет, это был красивый экземпляр, и когда он восхитился им, я сказал: «От меня тебе, о мой господин Шейх, напиши в нём, как мы пишем в память о друге, — дар назореев, которые любят мусульман». Старик поцеловал книгу и сказал: «Я напишу ещё — мусульманину, который любит всех таких христиан». После этого старый шейх Абу Али отвёл меня в сторону и попросил отправиться с посланием к Хаджи Султану, потому что, если кто-то из них возьмёт деньги, их отберут, и человеку от этого не будет никакой пользы.

Теперь солдаты будут расквартированы в Саиде — новая напасть, худшая, чем все остальные. Разве кавассы и так не грабят бедных? Они устанавливают свои цены на рынке и берут сакку в качестве единственной платы. Что будут делать солдаты? Налоги незаконно взимаются с земель, которые являются шераги, т. е. полностью не орошаются последним разливом Нила и поэтому освобождены по закону от налогов, а люди доведены до отчаяния. Я уверен, что будут и другие неприятности, как только появится какой-нибудь другой демагог вроде Ахмета-и-Тайиба, который будет подстрекать народ, и теперь каждый араб ему сочувствует. Джанет написала мне каирскую версию событий, приготовленную для европейского вкуса, — и она чудовищна. Паша обвиняет какого-то арабского шейха в том, что он отправился из Верхнего Египта в Индию, чтобы поднять мятеж против нас! Почему бы не сговориться в Париже или Лондоне? Это слишком по-детски — говорить о том, что бедный араб Саиди отправляется в страну, языка и обычаев которой он совершенно не знает, чтобы плести заговоры против людей, которые никогда ему не причиняли вреда. Вы можете себе представить, как мы с Юсуфом говорим обо всём этом между собой. Он убеждал меня изо всех сил стараться, чтобы мой муж стал здесь генеральным консулом, — при условии, что он будет чувствовать то же, что и я. Я сказала, что мой господин не молод, и для справедливого человека пребывание в таком месте было бы мученичеством. — Воистину, ты сказал это, но мы, арабы, хотим мученика. Разве награда тому, кто ежедневно терпит невзгоды ради своих братьев, не будет равна награде тому, кто умирает в битве за веру? Если бы ты был мужчиной, я бы сказал тебе: возьми на себя труд и горе, и твоё собственное сердце отплатит тебе. Он тоже сказал, как старый шейх: «Я молюсь только о том, чтобы нами правили европейцы — сейчас феллахам действительно хуже, чем рабам». Мне надоело рассказывать о ежедневных притеснениях и грабежах. Если у человека есть овца, мудир приходит и съедает её, если есть дерево, оно идёт на кухню назира. Мой бедный сакка был избит кавасами в качестве платы за его бурдюки с водой — и после этого люди удивляются, что мои бедные друзья лгут и прячут свои деньги.

Теперь я знаю всех в своей деревне, и «хитрые бабы» придумали теорию, что мой глаз приносит удачу. Поэтому меня просят посмотреть на молодых невест, посетить строящиеся дома, осмотреть скот и т. д. в качестве приносящего удачу, что даёт мне возможность увидеть много любопытного.

Несколько дней назад я был на свадьбе красавца шейха Хасана Абабде, который женился на хорошенькой дочери мясника. Группа женщин и девушек, освещённых фонарём, который маленький Ахмет нёс для меня, была самым поразительным зрелищем, которое я когда-либо видел. Невеста — миловидная девочка лет десяти-одиннадцати, вся в красном, высокая смуглая рабыня Хасана, сверкающая золотыми и серебряными ожерельями и браслетами, с длинными вьющимися угольно-чёрными волосами и такими блестящими глазами и зубами, чудесные морщинистые старухи и хорошенькие, любопытные, но бесстрашные дети — всё это было выше всяких описаний. Мать подвела ко мне невесту, сняла с неё покрывало и попросила меня позволить ей поцеловать мне руку и посмотреть на неё. Я произнёс все обычные «Бисмиллах Машаллах» и через некоторое время подошёл к мужчинам, которые ели, ко всем, кроме Хасана, который сидел отдельно и умолял меня сесть рядом с ним, шепотом расспрашивая о том, как выглядит его аруза. Через некоторое время он пошёл навестить её и вернулся через полчаса, очень смущённый, закрывая лицо и руки, и поцеловал руки главных гостей. Затем мы все ушли, а девушку отвели посмотреть на Нил, а потом в дом её мужа. Вчера вечером он устроил мне ужин — очень хороший ужин в своём доме, который не уступает очень бедному скотному двору у нас дома. Нас было всего пятеро. Шейх Юсуф, Омар, пожилой торговец и я. Хассан хотел нам прислуживать, но я усадил его.

Торговец, светский человек, который наслаждался жизнью и повсюду заводил семьи, прибыл в тот день и обнаружил, что его дочь мертва. Он сказал, что чувствует себя очень несчастным, и все сказали ему, чтобы он не переживал, и, как ни странно, утешили его по-английски. Потом люди стали рассказывать истории. Омар рассказал хорошую версию о мужчине и женщине, которые не закрывали дверь и договорились, что это должен делать тот, кто заговорит первым, — очень забавно. Юсуф рассказал красивую историю о султане, который женился на бинт эль-Араб (дочери бедуина), и о том, как она не захотела жить в его дворце, сказав, что она не феллаха, чтобы жить в домах, и высмеяла его шёлковые одежды и овец, которых для неё ежедневно убивали, и заставила его жить с ней в пустыне. Чернокожий раб рассказал неприглядную историю о ворах, и остальные были скорее длинны, чем остры.

Арабские чувства Хасана были задеты из-за того, что передо мной поставили мало мяса. (Теперь они не могут зарезать овцу для почётного гостя.) Но я сказал ему, что для нас, англичан, нет большей чести, чем позволить нам есть чечевицу и лук, как членам семьи, чтобы мы не чувствовали себя чужаками, — и это обрадовало всех присутствующих. Через какое-то время купец сказал нам, что его сердце немного успокоилось — так человек может сказать, что зубная боль утихла, — и мы все хором произнесли: «Слава Богу».

Не так давно на голову моего бедного друга Маона упала ужасная «плитка». Его жена, две замужние дочери и девять разновозрастных детей внезапно прибыли, и теперь бедняга наслаждается удовольствиями, которые Авраам когда-то испытывал между Саррой и Агарь. Я навестил дам и обнаружил очень древнюю Сарру и дочь удивительной красоты. Один молодой человек — Шериф — попросил меня начать переговоры о его браке с внучкой Маона, восьмилетней девочкой. Теперь вы видите, насколько я «свой в доску».

Моя лодка до сих пор не появилась. Сейчас я чувствую себя очень хорошо, несмотря на жару или, может быть, благодаря ей. Но здесь много болезней, в основном дизентерия. У меня не меньше четырёх новых пациентов в день, и моя «практика» стала довольно серьёзным делом. В пятницу я провёл весь день в квартале Абабде, где шейх Хассан и его рабыня Рахме были очень больны. Сейчас с ними «всё в порядке». Рахме — самый приятный негр, которого я когда-либо знал, и мой очень хороший друг. Он превосходный, честный, искренний человек и эфенди (т. е. пишет и читает), чего не может его хозяин. Он повидал всех странных людей в глубине Африки.

Шейх Бишарин — в восьми днях пути от Асуана — пригласил меня и пообещал всё мясо и молоко, которые я захочу, — больше у них ничего нет. Они живут на высокой горе и очень красивые люди. Если бы я был сильным, то мог бы отправиться в очень странные места, где нет франков. Прочтите очень глупый роман (рассказ) под названием «Тайна счастья» — он даёт самое правдивое представление о нравах арабов из всех, что я читал, — Эрнеста Фейдо. Согласно его книге, ашуат (мы — братья). «Нежные» манеры арабов так хорошо описаны.

Здесь то же самое. Люди подходят, гладят меня по голове, и один уголок моего коричневого аббайе выцвел от поцелуев. Меня называют Ситт Бетаана, «наша госпожа», и теперь люди в восторге, потому что я отказалась от предложения стать стражницей, которое сделал мне Бимбаши. Как будто мне нужны такие помощники, чтобы запугивать моих друзей. Упомянутый Бимбаши (следующий по рангу за беем), грубый человек, похожий на арнаута, останавливался здесь на день и на ночь и играл в свою маленькую турецкую игру, говоря мне, чтобы я остерегался, — ведь улемы ненавидели всех франков и настраивали людей против нас, — и говоря арабам, что все христианские хакимы были отравлены мусульманами. Итак, ночью я зашёл к Маону с Шейхом Юсуфом, неся свой фонарь, и был громко поприветствован «Салам Алейкум» самим старым Шерифом, который начал восхвалять Евангелие, которое я ему дал, и меня в то же время. У Юсуфа в руке был маленький тростник — калем для письма, около двух футов длиной и размером с перо. Я взял его, показал Бимбаши и сказал: «Вот небут, которым этот шейх религии убьёт нас всех. Жесткие усы Бимбаши яростно встопорщились, потому что он почувствовал, что «арабские собаки» и христианка ханзери (свинья женского пола) смеются над ним вместе.

Только что отплыл ещё один пароход с заключёнными из Гау. Небольшое утешение приносит известие о том, что «хвала Господу, Мусса-паша (губернатор Судана) мёртв и отправился в ад». Судя по тому, как спокойно упоминается Фадиль-паша, отправить его туда было непросто.

Вы посчитаете меня отъявленным бунтарем, но я могу сказать вам то, что большинство людей сочли бы «подобной чепухой», — что жалость становится настоящей страстью, когда сидишь среди людей, как я, и видишь всё это; меньше всего я могу простить тех европейцев и христиан, которые могут помочь «сломить эти поникшие стебли». Однако в Каире, а ещё больше в Александрии, всё совсем по-другому. Там преобладает та же система, которую так успешно скопировали во Франции. Столица живёт за счёт феллахов. В Каире цены на мясо и хлеб регулируются так же, как в Париже, а «опасные классы» пользуются всевозможными льготами. Прямо как во Франции! Каирцы едят хлеб, а феллахи едят палку.

Раньше люди здесь недолюбливали Мунье, который приехал бедным, а стал богатым и влиятельным, но теперь все благословляют его и говорят, что в Эль-Мутане человек ест своё мясо, а не курбаш Мудира, и Мунье отказался от солдат (как я отказался от них ради своего маленького дела), и «даст Бог», он никогда в этом не раскается. Юсуф говорит: «Турецкое правительство боится не вашей безопасности, а того, что мы научимся слишком сильно вас любить», и это правда. Здесь есть только один голос. «Пусть придут франки, пусть у нас будут законы христиан».

В Каире франки развеяли эту приятную иллюзию и сделали работу турок так, как если бы им за это заплатили. Но сюда приезжают только путешественники, которые платят деньгами, а не палками, — такой щедрости недостаточно, чтобы тебя обожали.

Я понимаю, что я зануда, но вы простите мне моё возмущённое сочувствие добрым людям, которые так хорошо ко мне относятся. Юсуф попросил меня сообщить английским газетам о деле Гау. «Алим ад-Дин уль-Ислам» с радостью обратился бы за помощью к «Таймс»! Странные перемены и признаки времени — разве это не так?

Я ходил в церковь в Страстную пятницу с коптами. Сцена была очень впечатляющей — священник был одет как красивый крестоносец в белые одежды с малиновыми крестами. Одна вещь вызывает мое искреннее восхищение. Тем немногим детям, которых водят в церковь, разрешается играть! О, мои бедные маленькие собратья-христиане-протестанты, можете ли вы представить себе религию столь восхитительную, как та, которая разрешает Пип-бо за завесой святилища! Я видел, как маленький Бутрус и Скендариха делали это всё время, пока шла служба, а священник только гладил их по головкам, вынося причастие в гарем. Представьте себе, что священник ласково гладит по головке шумного мальчика, вместо того чтобы отшлёпать его! Я полностью смирился с коптскими правилами.

Май 1865 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Лодка по Нилу, Урания,

Май 1865 года.

Как бы я ни радовался перспективе увидеть вас всех и как бы ни был несчастен бедный Верхний Египет, я не мог уехать без сожаления. Наш Байрам не был весёлым. Шейх Джибрил (двоюродный брат Абу-ль-Хаггага) катался верхом, и это было самое красивое зрелище, которое я когда-либо видел. Мой старый друг Юнис Шириф настоял на том, чтобы показать мне, что в свои восемьдесят пять он всё ещё может управлять лошадью и метать гирид «для шейха Габриэля и госпожи», как он сказал. Затем прибыл муфтий Зении со своими весёлыми слугами и заполнил маленькую площадь перед домом кади с зубчатыми стенами, где мы сидели. Молодой шейх Саламии прекрасно держался в седле, и мы увидели превосходную игру в небут (что-то вроде очень жёсткого крокета, характерного для феллахов).

На следующий день Мохаммед и Мустафа устроили большой обед у дома Мохаммеда напротив гробницы шейха Джибрила — 200 человек ели у его ворот. Я пошёл посмотреть и, конечно, меня пригласили поесть. «Можешь ли ты, такой как ты, есть мелохею феллахов?» Так что я присоединился к компании из пяти человек за маленьким деревянным подносом, закатал рукав и стал есть, макая хлеб в мелохею, которая похожа на очень жидкий шпинат, но гораздо вкуснее. Затем пришёл хозяин и его слуги, чтобы раздать куски мяса из большой корзины — варёное мясо, — и, как и у Вениамина, мой кусок был самым большим, поэтому я оторвал от него кусочек и передал каждому из своих товарищей, которые сказали: «Да благословит тебя Бог, чтобы ты благополучно добрался до своего места и своих детей и вернулся к нам целым и невредимым, чтобы мы снова вместе съели мясо на празднике».

За одной высокой пальмой, нависающей над гробницей шейха Джибрила, взошла ясная и яркая луна. Он был святым с простыми вкусами, и над его могилой не было ни купола, ни крышки. Гробница была окружена лишь невысокой стеной, огораживающей небольшой квадратный участок земли с грубой гробницей с одной стороны. На каждом углу был установлен флаг, а над головой висело несколько тусклых фонарей. 200 человек, которые ели, вели себя совершенно бесшумно, и когда они встали, один за другим вымыли руки и ушли, толпа растаяла, как видение. Но прежде чем все ушли, появился Булук, или помощник судьи, — турецкий жандарм с манерами зуава, ставшего приходским старостой. Он начал насмехаться над мелохеей феллахов и поклялся, что не сможет её съесть, даже если будет сидеть перед ней тысячу лет. Тогда Омар начал подшучивать над ним. «Ешь, о Булук-паша, и если у тебя заболит живот, Госпожа даст тебе английское лекарство, чтобы очистить твой желудок от всего, что ты съел из еды феллахинов». Булук печально известен своими вымогательствами — он «поедает людей», — так что все рассмеялись. На следующий день бедному Омару было очень плохо, и все думали, что Булук выбил ему глаз.

Затем прибыл Муфеттиш, чтобы отдать дань уважения шейху в гробнице. Он пришёл, поговорил с Мустафой и Юсуфом и пересчитал людей, которых забрали на работы: 200 из Луксора, 400 из Карнака, 310 из Зении, 320 из Бадья и 380 из Саламии — гораздо больше половины взрослых мужчин, которых забрали на шестьдесят дней, оставив их поля невозделанными, а жён и детей голодными, потому что они должны были забирать всю еду себе.

У меня сжалось сердце от резкого голоса Муфеттиша, и я спустился, чтобы послушать, как Мунджиды поют у гробницы, и странные рыдания Зихеров: «Аллах, Аллах».

Я прислонился к глинобитной стене и смотрел на стройные фигуры, покачивающиеся в лунном свете, когда ко мне подошёл высокий красивый феллах в коричневой рубашке, фетровой либде (шапке-каске), с синей хлопковой мелаей на спине, подвязанной и набитой сушёным хлебом. Типичный египтянин. Он встал рядом со мной и помолился за свою жену и детей. «Попроси нашего Бога пожалеть их, о шейх, и накормить, пока меня нет. Ты знаешь, как моя жена работала всю ночь, чтобы испечь для меня всю пшеницу, и что ничего не осталось для неё и детей». Затем он повернулся ко мне, взял меня за руку и продолжил: «Ты знаешь эту женщину, о Шейх Джибриль, отведи её счастливой и здоровой на её место и верни её к нам — эль Фатах, ях Бесшушех!» и мы произнесли это вместе. Я могла бы положить голову на стену Шейха Джибриля и завыть. Я поблагодарила его, как могла, за то, что он позаботился обо мне, в то время как у него самого было столько забот. Я никогда не забуду эту высокую атлетическую фигуру и доброе смуглое лицо с одиннадцатой луной Зульхегга и тенью пальмы. Это было моё прощание. «Голос несчастного с тобой, неужели Бог не услышит его?»

На следующий день у Омара случился сильный жар, и он бредил. Это продолжалось всего два дня, но он был очень слаб, и я сильно беспокоился. Мои руки, протянутые в помощь, были такими же неуклюжими, как и добровольными.

Через несколько дней прибыла лодка «Урания». Она действительно очень хороша. Небольшой салон, две удобные койки, ванная и шкаф, а также очень большая касна (кормовая каюта). Она грязная, но после чистки и покраски будет очень удобной. 15-го числа мы отплыли. Шейх Юсуф отправился со мной в Кенэ, Мустафа и Сейд — по суше, а один из учеников Хаджи Султана и несколько жителей Луксора были пассажирами на палубе. Шейх дал мне хлеб и банки с маслом для своих внуков в Гамаль-Азхаре и пришёл проводить меня. Мы сидели на палубе снаружи, потому что там собралась толпа, чтобы попрощаться, и в каюте было много гаремцев. Старый Шериф усадил меня на ковёр рядом с собой и сказал: «Мы сидим здесь, как два любовника». В восемьдесят пять даже араб и Шериф могут быть «галлами». Я воскликнул: «О Шериф, что, если Омар расскажет моему хозяину о тайне, которую ты выдал? Это нехорошо с твоей стороны». Раздался громкий смех, который закончился словами Шерифа: «Несомненно, твой хозяин — лучший из людей, давайте помолимся за него Фатихе», — и он обратился ко всем: «Эль-Фатиха за хозяина госпожи!» Надеюсь, вам было полезно, что за вас помолились в Луксоре.

Я уже написала и передала Мине, когда заболела плевритом. Я могла бы ещё многое рассказать о своём путешествии, но слишком слаба после двух недель, проведённых в постели (и не могу лежать из-за удушья). Но сейчас мне намного лучше. Мужчина из Азхара читает для меня Коран на улице, а другой ушёл со свечами к Сейеделе Зейнет, «фанатикам!»

16 июня 1865 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Каир,

16 июня 1865 года.

Дорогой Алик,

Я отправлюсь в Александрию на лодке, и Омар поработает над ней. Я нахожу, что ей требуется большой ремонт, и его руководство сэкономит много денег — кроме того, он будет выполнять работу одного человека, поскольку он гораздо лучший плотник, чем большинство здесь, поскольку учился у английских рабочих на железной дороге, — но рейс говорит, что лодку нужно вытащить из воды, так как у нее ненадежное днище. Я слышал, что она великолепно плавает и на удивление удобна. Кровати в казне подошли бы Джейкобу Омниуму. Так что, когда вы «почтите своим присутствием наш дом», вы будете счастливы. Салон маленький, а койки, как обычно, узкие. Кроме того, она очень красивая, но требует бесконечного ремонта. Так что Омар утешает себя тем, что он «сэкономит наши деньги», сам собирая паруса, разрезая и придумывая, зачищая и окрашивая. Только он боится за меня. Однако, Аллах Керем.

Я думаю, что у меня очень хороший рулевой. Обычный маленький чернокожий парень из окрестностей Асуана — очень аккуратный, активный и добродушный — тот же рулевой, что был у нас на пути в Бедрешайн, — но он хорошо знает своё дело. Всю дорогу мы шли против ветра. Мои люди работали изо всех сил, тянули канат весь день и гребли всю ночь, день за днём, но мы спускались двадцать восемь дней.

Я больше не могу писать.

28 октября 1865 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Александрия,

28 октября 1865 года.

Я искренне огорчён, узнав о том, что у вас болит запястье, и видя, что вы пишете с трудом. Я прибыл сюда в четверг после великолепного путешествия и чувствовал себя очень комфортно на борту. Я застал мсье Оланье, ожидавшего меня, и, конечно, Омара, и остановился у Росса, пока не починят мою лодку, что, как мне сказали, произойдёт через шесть дней. Она будет очень удобной. Омар приказал построить что-то вроде дивана с крышей и спинкой прямо у двери хижины, где я всегда сидел каждый вечер. Это будет самое восхитительное маленькое гнёздышко, какое только можно себе представить. Я буду сидеть там, как паша.

Мой кашель по-прежнему очень мучительный, но в груди стало меньше тесно и больно, и я чувствую себя не таким разбитым. Сейчас здесь прекрасная погода — тепло и не так сыро, как обычно.

На борту был лорд Эдвард Сент-Мор, он очень похож на свою тётю. А ещё очень молодой бомбейский купец — мусульманин, который не произнёс ни слова ни с кем, кроме меня. Он говорил как хорошо воспитанный и умный молодой англичанин. Я рад сообщить, что его взгляды на положение дел в Индии были весьма обнадеживающими — он, казалось, был убеждён, что коренные жители постепенно завоёвывают всё большее влияние, и сказал: «Мы должны благодарить вас за то, что форма правления у вас намного лучше, чем у любого коренного жителя». Он добавил: «У нас, мусульман, есть преимущество перед индусами — наша религия не является социальным или политическим барьером между нами и вами, в отличие от их религии. Я имею в виду, что так и должно быть, когда обе религии очищаются от суеверий и фанатизма». Он очень хорошо отзывался о сэре Бартле Фрере, но сказал: «Я бы хотел, чтобы больше английских джентльменов приезжало в Индию». Он провёл два года в Англии по торговым делам и возвращался к своему брату Ала-эд-Дину, очень довольный англичанами в Англии. Это одна из самых утешительных Явления, которые я наблюдал в Индии, — если у молодых людей есть хоть капля здравого смысла, они определённо добьются успеха.

Я бы хотел увидеть статью Бейли, хотя меня уже тошнит от моей книги — это очень неблагодарно с моей стороны, но я ничего не могу с собой поделать.

2 ноября 1865 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Александрия,

Ноября 2 ноября 1865 года.

Дорогая Муттер,

Лодка, как и всё остальное, движется медленно, однако погода здесь необычайно сухая и ясная.

Я только что навестила свою бедную подругу Ситти Зубайде, вдову Хасанейна Эффенди, который умер в Англии, и я восхищаюсь её здравым смыслом и смелостью. Она решила сама вести дело своего мужа по сдаче лодок в аренду и воспитывать своих детей в духе независимости. Я надеюсь, что у неё всё получится и что англичане будут уважать её за такое редкое для турецкой женщины поведение. Я был очень рад услышать от неё, как хорошо с ней обращались в Глазго. Она сказала, что для неё не было сделано ничего невозможного. Она приехала сегодня утром, и я сразу же отправился к ней и был по-настоящему удивлён тем, что она рассказала о своих планах на будущее для себя и своих детей. Бедняжка! Это печальный удар, потому что они с Хасанейном были так же близки, как могут быть близки европейцы.

Потом я пошёл к своей лодке, которая, как я надеюсь, будет готова через пять или шесть дней. Мне очень не терпится отплыть. Это будет очаровательная лодка — и удобная, и красивая. Штурвал для большого паруса новый, и я воскликнул: «Зачем ты сломал новый штурвал и починил его кожей!» Омар сделал фальшивый стык, чтобы отвести дурной глаз от такого прекрасного нового куска дерева! Конечно, я не осмеливаюсь обновлять пятно или поджигать его при первом же дуновении ветра — к тому же оно слишком характерное.

Я слышал, что снова свирепствует холера — вчера умерло десять человек, — так мне сказал Оланье. Я думаю, что причиной этого является наплыв европейцев, каждый из которых привозит с собой «семь других дьяволов похуже себя».

Кажется, мне немного лучше; кашель ужасно мучил меня, особенно по ночам, но погода очень хорошая, прохладная и не сырая.

27 ноября 1865 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Каир,

Понедельник, 27 ноября 1865 года.

Дорогая Муттер,

Я приехал сюда вчера вечером и нашёл целую кучу писем — и на твоё я отвечу первым. У меня не было сил писать из Александрии, где я был так взволнован, что у меня не осталось ни мужества, ни сил. Наконец, после бесконечных задержек и неприятностей, дахабие с грехом пополам было готово.

Поговорим о медлительности арабов! После того, через что я прошёл, — и теперь мне приходится ждать здесь нового ремонта, потому что мы всё время чинили, и я боюсь проклинать христианских рабочих, которые так постыдно оплошали.

Однако всё прошло, и мне стало намного лучше, что касается моего кашля — он почти прошёл. Омар был очень болен, у него два месяца была дизентерия, но теперь он тоже поправился. Он очень благодарен вам за то, что вы упомянули его, и говорит: «Пошлите Великой Матери мой наилучший привет и скажите ей, что народ её дочери — мой народ, и куда бы она ни пошла, я пойду за ней, и, пожалуйста, Боже, я буду служить ей, богатой или бедной, пока «Тот, кто разлучит нас», не заберёт меня от неё». Спустя все эти столетия слова Руфи прозвучали как будто только что с нежных египетских губ.

«Тот, кто разделил нас», — я должен объяснить вам. Это один из атрибутов Бога, Разделитель религий, подразумевающий терпимость и дружбу, поскольку приписывает обеим религиям принадлежность к Богу, и никогда не используется по отношению к тому, чью религию не следует уважать.

У меня есть список бывших рейнджеров, моряков и т. д. Некоторые больны, но большинство приходят поговорить.

Климат резко меняется, когда вы выезжаете из дельты, и вот я сижу в восемь вечера с открытыми дверями и окнами.

Я так рад слышать о большом успехе книги моего дорогого отца и о том, что вы не перестаёте работать над ней.

Полагаю, я пробуду здесь ещё неделю, так как мне нужно кое-что сделать со своей лодкой, и я постараюсь отбуксировать её, чтобы как можно скорее отправить обратно, чтобы она отдохнула. Али будет платить за неё 80 фунтов в месяц, если он наймёт команду из четырёх человек. Я плачу своему Рейсу пять наполеондоров в месяц, когда путешествую, и три, когда лежу. Он хороший, активный малыш.

Железная баржа чуть не раздавила нас под железнодорожным мостом, и валлах! как же Рейес с моста ударил Рейеса с баржи. Я подумал, что это пустая трата времени, но Рейес Али и мой Рейес Мохаммед, похоже, считали палку самым эффективным способом вытащить мой якорь из-под руля «Паши». Моя команда не может произнести «Урания», поэтому они поют «пойдём, о, дорогая невеста» Arooset er-ralee, что является лучшим описанием маленькой Ситт, а «Arooset er-ralee» будет экзотерическим именем дахаби, как El Beshoosheeh — моё популярное имя.

5 декабря 1865 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Каир,

5 декабря 1865 года.

Дорогая Муттер,

Альхамдулиллах — теперь я спокоен. Я привёл корабль в порядок. Мой капитан, Рейс Мохаммед, очень хорош, и сегодня мы отплываем, как только Омар вернётся с рынка с мясом и прочим.

Я получил рецензию Мидоу; мне бы хотелось, чтобы он не так много говорил обо мне в ней.

Мохаммед Газови просит передать наилучшие пожелания шейху Стэнли, которого он очень хочет увидеть снова. Он говорит, что все люди говорили, что он не христианин, потому что он никогда не был гордым по отношению к ним, как христиане, а настоящим шейхом, и что бедуины до сих пор говорят о шейхе Стэнли и его благочестии. Старый слабоумный шут из Луксора нашёл меня — он пришёл сюда, чтобы увидеть своего старшего сына, который служит в армии. Он привёл с собой маленького мальчика, но «боится за него» здесь, не знаю почему, и умоляет меня отвести ребёнка к его матери. Эти лицензированные поссенрайсеры похожи на наших шутов в былые времена, но менее остроумны, чем мы себе представляем, — полагаю, благодаря Шекспиру. В каждом районе есть один такой, который посещает все мулиды и другие народные собрания и зарабатывает на жизнь. Он говорит мне, что турецкий назир Зенеи начал какое-то дело против нашего Кади, Шейха Ибрахима и Шейха Юсуфа, обвинил их в чём-то — он не знает в чём — возможно, в том, что они друзья Хаджи Султана, или в краже дров!! Если все друзья Хаджи Султана будут привлечены к ответственности, то это затронет весь Саид.

Конечно, я беспокоюсь о своих друзьях. Все деревни Халима-паши Огди были конфискованы (те, что платили ему за работу) под предлогом того, что он плохо обращался с людьми, прим. он один платил им — плохой пример. Фараон действительно взваливает непосильное бремя — не на израильтян, а на феллахов.

Омар сказал о сегодняшнем званом ужине: «Я думаю, что вся еда будет с привкусом крови, это кровь бедняков, и она более запретна, чем свинина, вино или кровь животных». Конечно, такие высказывания не стоит повторять, но они распространены. Работники, которые за полдня собрали и сшили для меня десять матрасов и четырнадцать подушек, смеялись и говорили: «Мы работаем и на пашу, по столько-то в день, и мы должны были сделать это за четыре дня». «А если бы я платил за день, а не за штуку, сколько бы это заняло?» «Один день вместо половины, о Госпожа, из страха, что ты скажешь нам: вы закончили за полдня, и вам хватит половины жалованья». Вот так выполняется вся работа для Эффенди — неудивительно, что его пароходы не окупаются.

Я вчера видел Росса — он сказал мне, что шейх Мекки прислал ему лошадь.

25 декабря 1865 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Фивы,

С 25 декабря 1865 года по 3 января 1866 года.

Дорогой Алик,

Я желаю вам всем «доброго года», как мы здесь говорим, а теперь перейду к своей истории. Мы покинули Каир 5 декабря. Я был нездоров. Как обычно, не было ветра, и мы неделю добирались до Бенисонефа, где на борт поднялась гречанка из Стамбула, которая была так добра ко мне прошлым летом, когда я болел, вместе с очень воспитанной арабской леди. Я лежал в постели и пробыл там всего несколько часов. Ещё пять или шесть дней в Мине — ходил по городу и наблюдал за приготовлениями к прибытию паши. Здесь всё не так, как здесь. Ни одно живое существо не подходило к месту высадки, кроме его собственных слуг, солдат и чиновников. Я думал о прибытии самого маленького из немецких принцев, которое в десять раз шумнее. Затем в Сиут. Снова заболел, не высаживался и никого не видел. Далее мы отправились в Гиргу, где задержались лишь для того, чтобы передать деньги и подарки, которые я должен был передать матерям и жёнам моих старых моряков.

Между Сиутом и Гиргехом ко мне подошёл абиссинский раб и попросил, чтобы я его украл; он сказал, что его хозяин — коптянин и плохо с ним обращается, а хозяйка его бьёт. Но Омар мудро заметил морякам, которые очень хотели его забрать, что плохой хозяин не стал бы давать своему рабу такую хорошую одежду и даже пару ботинок — какая роскошь! — и что он слишком много говорит о своём хозяине-коптянине; без сомнения, он был ленивым парнем и, возможно, сбежал с другим имуществом, помимо себя. Вскоре после этого я сидел на заострённом носу лодки вместе с Рейсом, который прощупывал дно своим раскрашенным шестом (см. античные скульптуры и картины), и мужчинами, которые тянули лодку, когда вдруг рядом с нами что-то поднялось на поверхность: мужчины закричали: «Бени Адам»! и Рейс помолился за усопших. Это была женщина: на поднятых и застывших в предсмертной агонии руках сверкали серебряные браслеты, колени были согнуты, а над водой плавали прекрасные египетские груди. Я никогда не забуду это ужасное зрелище. «Боже, смилуйся над ней», — молились мои люди, а Рейс добавил: «Давайте также помолимся за её отца, беднягу: видите ли, это сделал не разбойник (из-за браслетов)». Сейчас мы в «Саиде», и, скорее всего, она измазала лицо своего отца сажей, и он был вынужден задушить ее, беднягу. Я сказал: «Увы!’ а рейс продолжал: ‘Ах, да, это тяжелая вещь, но человек должен отбеливать свое лицо, бедняга, бедняга. Да помилует его Бог». Такова Саиди точка почета. Однако оказалось, что она утонула, купаясь.

Выше Гирге мы ненадолго остановились в Дишне, большой деревне. Я прогуливался в одиночестве, сунув руки в карманы, «sicut meus est mos», и вскоре меня пригласили выпить кофе и покурить трубку в комнате для приезжих, что-то вроде открытой с одной стороны комнаты с колонной посередине, похожей на две арки монастырского клуатра, которая во всех деревнях находится рядом с мечетью. Мне расстелили на земле два или три плаща, чтобы я мог сесть, и принесли молоко, которое я попросил вместо деревенского кофе. Через минуту подошла дюжина мужчин, расселась вокруг и, как обычно, спросила: «Откуда ты и куда идёшь?» Мои перчатки, часы, кольца и т. д. передавались из рук в руки и осматривались; перчатки всегда вызывают много вопросов. Я сказал: «Я из страны франков и иду в своё поместье неподалёку от Абу-ль-Хаджаджа». Тогда все пожали мне руку и сказали: «Хвала Аллаху, что мы тебя увидели. Не уходи: останься здесь, возьми 100 федданов земли и останься здесь». Я рассмеялся и спросил: «Должен ли я надеть забут (коричневую рубашку) и либде и работать в поле, раз со мной нет мужчины?» Было много смеха, а затем несколько историй о женщинах, которые хорошо и успешно управляли большими хозяйствами. Такие начинания со стороны женщин кажутся здесь такими же распространёнными, как и в Европе, и более распространёнными, чем в Англии.

Я попрощался со своими новыми друзьями, которые радушно встретили меня в Саиде, и мы отправились в Кене, куда прибыли рано утром. Я увидел своих знакомых мальчишек-осликов, которые надевали на меня седло. Отец одного из них и двое братьев другого ушли на шестьдесят дней принудительных работ на железной дороге, взяв с собой свой хлеб, и бедные малыши остались одни присматривать за гаремом. Как только мы добрались до города, пара высоких молодых солдат в форме низама бросилась ко мне и поприветствовала по-английски. Это были ребята из Луксора, служившие там. Конечно, они не отходили от нас весь оставшийся день. Затем мы купили кувшины для воды (это фирменное блюдо Кене); гюль и зиз, и я отправился в дом Кади, чтобы оставить там нитку бус, просто чтобы показать, что я не забыл о любезности, которую оказал мне Кади, пригласив свою маленькую дочь сесть рядом со мной за ужином, когда я спускался по реке прошлым летом. Я увидел, что Кади принимает посетителей, и послал ему свои четки и приветствие, но весёлый Кади вышел на улицу и «бросился мне на шею» с таким пылом, что моя франкская шляпа слетела от соприкосновения с исламским тюрбаном. Кади из Кене — настоящий кади наших дней: учтивый, румяный, вежливый — судья и декан в одном лице, сочетающий в себе достоинства закона и церкви, с ортодоксальным животом и ортодоксальным тюрбаном, круглым и величественным. Меня провели в гарем, приветствовали и угостили, а также пригласили на праздник Сейда Абд ар-Рахима, великого святого Кене. Я поколебался и сказал, что там было много народу, и некоторые могли быть оскорблены моим присутствием; но Кади объявил «Тем, кто разлучил нас», что если здесь присутствуют такие невежественные люди, то им давно пора научиться получше, и сказал, что добродетельным христианам и тем, кто не ненавидит и не презирает мусульман, ни в коем случае не запрещено пользоваться их молитвами или участвовать в них, и что я должен сидеть перед могилой шейха с ним и муфтием; и что до конца они хотели поблагодарить за мое благополучное прибытие. Такому проявлению терпимости нельзя было противиться. Поэтому, вернувшись на отдых и поужинав в лодке, я с наступлением ночи вернулся в город и отправился на кладбище. Весь путь был освещён и заполнен самой разношёрстной толпой, и обычной смесью священного и мирского, которую мы знаем по католическим праздникам, но здесь она была более заметна. Танцующие девушки, сверкающие золотой парчой и монетами, расхаживали среди мужчин в коричневых рубашках, и непристойные песни «Алатейе» смешивались с песнями в честь арабского пророка, которые распевали «Мундшиды», и низкими звуками «Аллах, Аллах» «Зикиров». Ракеты свистели и заставляли женщин визжать, а карусель была в полном разгаре. А теперь представьте, что я цепляюсь за юбки Кади уль-Ислама (который не носил шаль, как методистский священник, угрожавший своей пастве, что наденет её в Судный день) и проталкиваюсь в гробницу Сейида Абд ар-Рахима сквозь такую толпу. Никто, кажется, не обиделся и даже не удивился. Полагаю, моё лицо так хорошо известно в Кенэ. Когда моя группа произнесла «Фаттах» за меня и за мою семью, мы перешли к другой «куббе» «мулиде» Говорить. Меня допрашивали насчет английского правосудия, и заставили описать процесс судебного разбирательства жюри. Муфтий-это очень достойный джентльменский человек, и очень добрый и CI

На следующее утро подул первый хороший ветер, и мы за один день добрались до Луксора, прибыв туда сразу после захода солнца. Лодка мгновенно заполнилась людьми. Разумеется, Омар и рейсы сразу же организовали процессию, чтобы отвести меня с моим фонарём к гробнице Абу-ль-Хаджаджа — это была последняя ночь перед его мулидом. Фонарь несли на шесте двое моих матросов, а остальные, подкреплённые людьми с парохода, на котором находился прусский принц, пели и стучали в барабаны, и мы все прошли вперёд после того, как я принял всевозможные приветствия, от объятий шейха Юсуфа до поцелуев в руки маленьких мальчиков. Первое, что я услышал, был бодрый голос старого Шерифа, который благодарил Бога за то, что «наша дорогая» снова в безопасности, а потом мы все сели поговорить; потом ещё несколько фраз были сказаны за меня, за тебя и за детей; и я вернулся в постель в своей лодке. Я узнал, что охранника французского дома отправили на работы в Кене после того, как он восемь дней пролежал в цепях и деревянных наручниках за сопротивление и отстаивание своих прав как французского протеже. Итак, мы ждали его возвращения и ключей, которые он взял с собой, в надежде, что власти Кене не станут выгонять меня из дома. Я написал французскому консульскому агенту в Кене и консулу в Александрии и получил ответ на третий день. Что бы вы подумали в Европе, если бы увидели, как я с энтузиазмом встречаю слугу, только что освобождённого из цепей и наручников? В тот самый момент, когда мы с Мохаммедом разговаривали, по реке проплыла лодка с музыкой и пением на борту. Это был шейх-эль-Белед из местечка над Эснебом, который три года пробыл в тюрьме в Каире, и его друзья изо всех сил старались отпраздновать окончание его несчастья, позора, il n’en est pas question; да и с чего бы? В тюрьму попадает так много честных людей, что это вовсе не повод для осуждения.

На следующий день после моего приезда был великий и последний день. Толпа была немногочисленной и не оживлённой — времена слишком тяжёлые. Но скачки были прекрасны. Два молодых человека из Хегаза продемонстрировали замечательные трюки.

Я обедал у Маона, жена которого приготовила мне лучший обед, который я когда-либо ел в этой стране, да и почти где угодно. Мари, которую пригласили, поразила добрую пожилую даму своей бельгийской оценкой превосходной кухни. «Ешь, дочь моя, ешь», — и даже мне удалось получить удовольствие. Такого баклуша я никогда не пробовал. Вчера мы переехали в дом, и с тех пор у меня были гости.

Шейх Али, очень приятный человек из-за пределов Хартума, предлагает отвезти меня в Хартум и обратно на такхтераване (верблюжьей повозке) вместе с Мустафой Ага, шейхом Юсуфом и отрядом его собственных абабде. Это ужасное искушение, но это стоило бы 50 фунтов, поэтому я отказался. Шейх Али настолько умён и воспитан, что мне бы это очень понравилось, а климат в это время года восхитительный. Он побывал в стране Денка, где люди на локоть выше шейха Хасана, которого ты знаешь и который нежно о тебе спрашивает.

Теперь позвольте мне описать положение дел. Только из Мудериата в Кене 25 000 человек отправляют на работу на 60 дней без еды и оплаты; каждый человек должен взять с собой корзину, а каждый третий — мотыгу, а не корзину. Если вы хотите нанять замену для любимого или хрупкого сына, это стоит 1000 пиастров — 600 в самом дешёвом варианте, а также от 300 до 400 за его питание. Только из Луксора ушли 220 человек, из которых треть, скорее всего, умрёт от холода и лишений (погода необычайно холодная). То есть эта маленькая деревня, в которой проживает не более 2000 мужчин и женщин (мы обычно не считаем женщин из соображений приличия), выплатит в виде налогов не менее 1320 фунтов стерлингов за шестьдесят дней. Мы также уже конфисковали одиннадцать верблюдов, которые направлялись в Судан; верблюд стоит от 18 до 40 фунтов стерлингов.

В прошлом году Мариетт-бей проводил раскопки в Гурне, заставляя людей работать, но обещая платить по ставке… Ну, когда он уехал, четверо шейхов из деревни Гурне пришли к Мустафе и попросили его выдать деньги, причитающиеся правительству, потому что люди голодали. Мустафа соглашается и отдаёт более 300 кошельков — около 1000 фунтов текущими пиастрами — при условии, что он получит деньги от правительства по тарифу, а разницу оставит себе в качестве прибыли. Если он вообще не сможет их получить, феллахи должны будут вернуть ему деньги без процентов. Конечно, при таком курсе, по которому здесь ходят деньги, его прибыль будет небольшой, если только он не сможет получить деньги напрямую, а он уже шесть месяцев напрасно ждёт.

Абдаллах, сын эль-Хаббеси из Даманкура, две недели назад поднялся по реке в цепях до Фазоглу, а Осман-бей — на прошлой неделе. Эль-Бедрави, конечно, там уже мёртв.

Рассказать ли вам, что стало с сотней пленных, которых отправили прочь после дела в Гау? Пока они шли по пустыне, греческий мемлюк каждое утро смотрел в свой список и говорил: «Хосейн, Ахмет, Фулан (как испанский дон Фулано, господин такой-то), вы свободны; снимите с него цепи». Ну, трое или четверо отставали, и какие-нибудь арнауты душили их, пока те не исчезали из виду. Это было изгнание в Фазоглу. Вы помните, как расширили права граждан после сентябрьских убийств в Париже? Любопытное совпадение, не так ли? Все возмущены — правительство ведёт себя как харам. Это витает в воздухе. Не прошло и пяти минут, как я узнал всё это и даже больше. О конце Хаджи Султана я не буду говорить, пока не буду абсолютно уверен, но, полагаю, всё произошло так, как я описал: его отпустили в пустыню и убили по дороге. Я хочу, чтобы вы опубликовали эти факты, они ни для кого не секрет, кроме тех европейцев, чьи интересы заставляют их крепко закрывать глаза, но скоро они их откроют. Я думаю, что слепая жадность нынешнего правителя однажды заставит его удивить франков.

Пшеница здесь стоит 400 пиастров за ардеб; маленький буханка, не такой большой, как наш бублик за пенни, стоит пиастр — примерно три с половиной пенса — и всё пропорционально. Мне не нужно говорить, что это за нищета. Помните, что это второй набор 220 человек в течение шести месяцев, каждый на шестьдесят дней, а также второй захват верблюдов; помимо призыва, который служит той же цели, поскольку солдаты работают на стройках паши. Но в Каире им платят — и хорошо платят.

Любопытно, как здесь распространяются новости. Жители Луксора знали, когда я покинул Александрию, и когда я покинул Каир, задолго до моего приезда. Здесь говорят, что Абу-ль-Хаджадж подал мне руку в Кене, потому что без меня он не смог бы закончить свой мулид. Считается, что он меня особенно оберегает, о чём свидетельствует то, что здесь моё здоровье намного лучше, чем где-либо ещё.

Кстати, шейх Али Абабде рассказал мне, что все деревни, расположенные на Ниле, почти полностью избежали холеры, в то время как те, что находились в полумиле или четверти мили от берега, были опустошены. В Кене умирало по 250 человек в день; в Луксоре, как предполагалось, умер один ребёнок, но я знаю, что у него уже год или больше была больная печень. В пустыне Бишарин и Абабдех пострадали больше, чем жители Каира, а вы знаете, что пустыня обычно является местом, где люди чувствуют себя прекрасно; но свежая вода Нила, по-видимому, является противоядием. Шейх Юсуф объяснил смертность в Кене тем, что бедные люди пьют там воду из канала. Я считаю, что дело обстоит так, как сказал мне шейх Али.

Теперь я попрощаюсь, потому что устал, и позже напишу остальным. Пусть это будет у матери. Мне было очень плохо, пока я не добрался до Сиута, а потом постепенно стало лучше — я постоянно харкал кровью, был очень слаб и сильно похудел, но, благодаря защите Абу-ль-Хаджаджа, я полагаю, мне уже намного лучше, и я снова начал есть. Я ещё не выходил из дома с первого дня, потому что мне нужно было многое сделать по дому, чтобы привести его в порядок. Я чувствовал себя очень одиноко в Рождество вдали от вас всех, и сливовый пудинг Омара совсем не поднял мне настроение, как он надеялся. Он просит меня поцеловать вас за него, и все шлют вам привет, и все сожалеют, что вы не новый консул в Каире.

Целую моих цыпочек и передаю вам всем привет. Джанет, я надеюсь, уже в Египте.

3 Января 1866 года: Морис Дафф Гордон

Посвящается Морису Даффу Гордону.

Луксор,

Января 3 января 1866 года.

Мой дорогой Морис,

Я был рад получить ваше письмо, которое пришло в первый день Нового года, в разгар шумного праздника в честь святого из Луксора. Жаль, что вы не видели, как два молодых араба (настоящие арабы из Хиджаза, что в Аравии) скачут верхом и играют с копьями и дротиками. Я никогда не видел ничего подобного: мужчина, игравший роль шута, стоял в центре, а они скакали вокруг него, скрестив копья и уперев наконечники в землю, по такому маленькому кругу, что его одежда развевалась от ветра, поднимаемого копытами лошадей. Затем они бросали тростинки и ловили их на скаку: прекрасно было то, что они идеально управляли лошадьми: они были «как вода в их руках», как заметил шейх Хассан. Я понял, что никогда в жизни не видел настоящего конного спорта.

Сейчас я нахожусь в «дворце» в Луксоре со своей дахабие «Арусет эр-Рали» («Дорогая невеста») под моими окнами, совсем как паша.

По пути мы наткнулись на разбойников. Под горой Гебель-Фудах мы застряли на отмели из-за изменения русла реки и были вынуждены провести там всю ночь. В три часа утра рейс послал мальчика сказать, что он видел человека, ползущего на четвереньках, — не выстрелить ли мне из пистолета? Поскольку мой револьвер был украден в доме Джанет, я был вынужден попросить его очень вежливо принять любой возможный отряд вооружённых грабителей и позволить им взять всё, что им заблагорассудится. Однако Омар выстрелил из старых кавалерийских пистолетов вашего отца (в которых не было патронов), и то ли грабители испугались, то ли этот человек был просто волком, но больше мы ничего не слышали об этом происшествии. Моя команда была ужасно напугана и не спала до рассвета.

В последнюю ночь перед тем, как мы добрались до Кене, города в сорока милях к северу от Луксора, мои люди устроили грандиозную вечеринку на берегу. Ветра не было, и мы нашли много старых кукурузных стеблей, так что развели костёр и без конца барабанили, пели и танцевали. Даже Омар настолько утратил своё достоинство, что станцевал танец александрийских юношей, и всё это было очень забавно. Я безудержно смеялся, особенно над скромными манерами и грацией здоровяка Хезайина, игравшего жениха, в представлении нубийской свадьбы. Новая песня этого года очень красивая — признание в любви молодому Мухаммеду, спетая на очень красивую мелодию. Есть ещё одна, похожая на арию «Di Provenza al mar» из «Травиаты», с очень красивыми словами. Как и в Англии, каждый год появляется новая песня, которую все мальчишки поют на улицах.

Я надеюсь, дорогая, что в этом году ты набираешься сил и собираешься наверстать упущенное. Я слышал, что ты не теряла времени даром и росла во всех смыслах — «больные сорняки и т. д.» — ты же знаешь, что Омар шлёт тебе всевозможные послания.

15 января 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Понедельник, 15 января 1866 года.

Дорогой Алик,

Я слышал, что мистер и мисс Норт будут здесь через день или два. Надеюсь, вы передали им моё седло, потому что мне оно очень нужно — моё годится только для осла, но слишком сломано для лошади.

Два великих шейха Бишарина и Абабдеха пришли сюда и подобрали меня, когда я гулял один. Мы пошли и сели в поле, и они попросили меня передать королеве Англии, что они присоединятся к её войскам, если она вторгнется в Египет. Один из них взял меня за руку и сказал: «В твоей власти 3000 человек». Другой командует 10 000. Говорят, что 30 000 арабов (бедуинов) готовы присоединиться к англичанам, потому что они боятся, что вице-король попытается заставить их работать и грабить их, как феллахов, и если это произойдёт, они будут сражаться до последнего или уйдут в Сирию. Я был довольно напуган — за них, я имею в виду, — и сказал им, что наша королева ничего не сможет сделать, пока 600 шейхов и 400 амиров не выскажутся публично — всё, что они скажут, будет напечатано и прочитано в Стамбуле и Каире, — и что они не должны думать о таком поступке со стороны нашей королевы, но если дела пойдут плохо, им лучше будет уехать в Сирию. Я призвал их к большой осторожности, и мне не нужно повторять это вам, поскольку жизни тысяч людей могут оказаться под угрозой. Возможно, было бы интересно узнать, что происходит в высших сферах и в глубокой тайне, как одно из предзнаменований того, что здесь грядет.

Если седло подойдёт, на что я надеюсь, я, скорее всего, отправлюсь в Асуан, оставлю там лодку и слуг и на несколько дней уеду в пустыню, чтобы посмотреть на место, где жили Бишарины. Они никого другого не возьмут, но вы можете быть спокойны за меня «перед лицом» шейха-эль-Араба. Со мной поедет красивый шейх Хассан, которого вы видели в Каире. Но если моё седло не появится, боюсь, я слишком устану, чтобы ехать верхом на верблюде.

В маленьком районе Кус, включая Луксор, было украдено 6000 верблюдов, корм для них и погонщики на сумму 18 000 фунтов фактически. Я подсчитал, и это совпало с тем, что я узнал от служащего, и недовольство больше не шепчут. Все говорят вслух — и это правильно.

7 февраля 1886 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Вторник, 7 Рамадана.

Дорогая Муттер,

Я только что получил ваше рождественское письмо и рад ответить на него, приложив к нему свой отчёт. Неделю назад у меня было очень слабое обострение, но в последние пять или шесть дней у меня также прекратились ежедневные приливы жара и лихорадка. Я послал за одним из арабских врачей с парохода «Азизия», чтобы он осмотрел Омара и себя тоже, и он был очень внимателен и выписал мне лекарства для отправки из Каира через собрата: и когда я предложил гонорар, он сказал: «Боже упаси — это только наш долг сделать для вас все на свете». Точно так же очень милый доктор Ингрэм осмотрел для меня некоторые из моих худших случаев и дал мне хороший совет и помощь; но мне нужны книги получше — «Кестивен» очень полезен, насколько это возможно, но я хочу, чтобы он помог мне. что-то более аусфюрлическое и научное. Рамадан доставляет мне много хлопот, хотя шейх Юсуф говорит людям, чтобы они не постились, если я им запрещаю. Но многие заболевают, начав поститься, и один прекрасный старик лет пятидесяти пяти умер от апоплексического удара на четвёртую ночь. Мой пациент-христианин упрям и постится, несмотря на меня, и, думаю, это решит его судьбу. Ему стало намного лучше после прижигания и смеси доктора Ингрэма. Я бы хотел, чтобы вы увидели юношу лет восемнадцати, который пришёл сюда сегодня за лекарством. Кажется, я никогда не видел таких милых, искренних, обаятельных манер и не слышал, чтобы кто-то выражался лучше: настоящий джентльмен, не самый красивый, но с самым очаровательным лицом и манерами.

Мой добрый друг Маон провёл со мной вечер и рассказал мне всю историю своего брака, хотя и «неподходящего для того, чтобы предстать перед добродетельными взорами британской морали», как я прочитал на днях в какой-то газете, не помню, по какому поводу. Это даст вам представление о чувствах мусульманина, честного человека, каким является Селим. Он знал свою жену до того, как женился на ней. Ей было двадцать пять или двадцать шесть лет, а ему — семнадцать. Она влюбилась в него, и в семнадцать лет он женился на ней. У них было десять детей, все живы, кроме двоих, и они — прекрасная семья. Он рассказал мне, как она ухаживала за ним, угощая шербетом и поднося сладости, как её мать предложила ему жениться, и как она колебалась из-за разницы в возрасте, но, конечно, в конце концов согласилась: всё это с наивным тщеславием, с упоением рассказывая о своих юных прелестях и превознося её личные достоинства и многочисленные добродетели. Когда его отправили сюда, она не захотела или не смогла оставить своих детей. Когда Ситт приехала, его рабыня вела себя высокомерно, отказалась поцеловать ей руку и дерзко заговорила о своём возрасте, после чего Селиму пришлось выдать её замуж за чернокожего мужчину и платить за её содержание до тех пор, пока она будет кормить грудью ребёнка, которого он (Селим) от неё зачал, и этот ребёнок со временем вернётся в его дом. Короче говоряKurz, основная идея всего этого, по мнению честного человека, заключается в том, что если мужчина «сближается» с женщиной, он должен взять на себя ответственность за неё перед обществом и, прежде всего, за судьбу любого ребёнка, который может у него от неё родиться (видите ли, пророк арабов не думал о женщинах, которые умеют плавать так же хорошо в бурных водах жизни, как мы сейчас. Я не хочу сказать, что многие мужчины так же щепетильны, как мой превосходный друг Селием, ни здесь, ни даже в нашем собственном благопристойном обществе). Всё это было сказано с выражениями, совершенно несовместимыми с нашими манерами, хотя и не совсем leste— и он очень своеобразно расхваливал личные достоинства своей жены; этой доброй леди сейчас под шестьдесят, и она выглядит на свой возраст; но он, очевидно, любит её так же сильно, как и прежде. В качестве любопытной черты первобытных нравов он рассказал мне о её благочестии и безграничном гостеприимстве: когда однажды вечером неожиданно пришли друзья, а мяса было совсем немного, она убила овцу и приготовила её для них своими руками. И это была дама из Каира, причём настоящая дама, судя по манерам и внешнему виду. В тот день, когда я ужинал там, она была одета в очень потрёпанную старую хлопковую одежду, но безупречно чистую, и она обслуживала меня с добрым, материнским удовольствием, которое полностью избавило меня от неловкости, которую я испытывал, садясь, пока она стояла. Через несколько дней они с мужем будут ужинать со мной, чего никогда раньше не делала ни одна арабская пара (я имею в виду совместный ужин вне дома), и пожилую даму эта идея очень позабавила. Омар будет готовить, а всех мужчин-гостей отправят на кухню. Теперь, когда я понимаю всё, что мне говорят, и большую часть общей беседы, это гораздо забавнее. Селиму Эффенди часто подшучивает надо мной из-за моих ошибок, особенно из-за того, что я не умею politikeh — это греческое слово, обозначающее то, что мы бы назвали притворством, — и говорю lazim (вы должны, или, скорее, il faut) вместо смиренных просьб. Я попросил его научить меня лучше, но он от души рассмеялся и сказал: «Нет-нет, когда ты говоришь «лазим», это «лазим», и никто не хочет, чтобы палка заставляла его говорить «хадр» (готов) о Шейх-эль-Араб, о Эмере».

Представьте себе моё удивление, когда на днях, когда я диктовал письма шейху Юсуфу (рекомендательные письма для агента Росса по надзору) в присутствии трёх или четырёх других человек, вошла мисс Норт (Поп), которую я не видел с детства. Они с отцом поднимались ко второму порогу. Она сделала несколько набросков, которые, хотя и были довольно неумелыми, были абсолютно точными по цвету и эффекту, и это были самые первые наброски, которые я увидел. Я увижу их, когда они вернутся. Она показалась мне очень приятной. Мистер Норт выглядел довольно напуганным в обществе людей в тюрбанах, среди которых он оказался. Полагаю, для англичанина это выглядело странно.

У нас было три дня южного ветра, который, как пишет «Сатердей Ревью», я не должен называть «Самум»; мне было плохо, и я два дня пролежал в постели с простудой. Кстати, я расскажу вам о вкладе Луксора в дальнейшее запутывание вопроса о «Самуме» (или «Симуме»). Я сказал шейху Юсуфу, что в английской газете, написанной очень умными людьми, говорилось, что я был неправ, называя здешний сильный ветер «Самумом» (кажется, это было в статье о книге Пэлгрейва). Шейх Юсуф сказал: «Верно, о госпожа, без сомнения, эти учёные господа» (вежливо приветствуя их рукопожатием) «подумали, что такая, как ты, должна была бы писать на классическом арабском (араби фоссих) и называть это «аль-Дабур». Тем не менее, правильно писать «Самум», а не «Симум», как некоторые, что является множественным числом от сим (яд)». Я покачала головой и сказала, что не припомню аль-Дабур. Тогда мой Рейс, сидевший у двери, предложил своё объяснение. «Вероятно, англичане, которые, как известно, являются нацией моряков, используют название, данное сухопутным ветрам эль-бахари (лодочниками), и называют его эль-мереез.» «Но, — сказал я, — умные джентльмены говорят, что я совершенно неправ и никогда не видел Настоящий Самум, потому что это убило бы меня за десять минут. Тогда шейх Мохаммед эль-Абабде, который далеко не так ловок, как его брат Хассан, разразился громким смехом и сказал: «Йа! Неужели ганассилы (европейцы) принимают тебя за крысу, о госпожа? Кто слышал, чтобы эль-Бени-Адам (дети Адама) умирали от ветра?» Люди умирают от жажды быстрее, когда дует Самум и у них нет воды. Но никто никогда не умирал только от ветра, кроме крыс — они умирают. Я привожу вам мнение трёх «представителей народа» — учёного, моряка и бедуина, — если это поможет вам разрешить спор.

У нас только что произошла сцена, довольно удивительная с точки зрения представлений о фатализме и т. д. Из-за ввоза большого количества скота из Судана ожидается распространение оспы, и деревенские цирюльники заняты вакцинацией во всех направлениях, чтобы предотвратить заражение, которое может быть принесено либо скотом, либо, что более вероятно, его погонщиками. Моя служанка сказала мне, что её никогда не вакцинировали, и я послал за Хаджи Махмудом, чтобы он подстриг меня и сделал ей прививку. К моему крайнему изумлению, девушка, которая никогда не проявляла религиозного фанатизма, не постилась и не устраивала никаких демонстраций, категорически отказалась. Похоже, что священники и сёстры, назначенные просвещённой администрацией Пруссии, внушают своим ученикам и кающимся, что вакцинация — это «искушение Бога». О да, — сказала она, я прекрасно знаю, что у нас дома мои родители могли бы подать на меня в суд, но это лучше, чем идти против воли Бога. Если Бог захочет, у меня будет маленькая девочка, а если нет, то не будет. Я довольно резко отчитал её и сказал, что это не только глупо, но и эгоистично. «Но что поделаешь? — сказал Хаджи Махмуд, с жалостью покачав головой. — Эти христиане такие невежественные!» Он покраснел, извинился передо мной и сказал: «Это не их вина; они неразумны из-за священников, которые говорят с ними глупости за деньги и чтобы они боялись их». Бедняжки, они не знают Слова Божьего: «Помоги себе сам, о слуга Мой, и Я помогу тебе». Это уже второе состязание, в котором я участвую на эту тему. В прошлом году это было с коптом, который твердил «Аллах керим» и тому подобное о своём ребёнке, умирающем от оспы. «О, человек, — сказал Шейх Юсуф, — если бы стена, у которой я сейчас сижу, начала трястись у меня над головой, должен ли я поджать ноги и сказать «Аллах керим» или воспользоваться данными мне Богом ногами, чтобы убежать от неё?»

На днях меня навестила дама, которая, как мне сообщили, была блудницей в Сиуте. Она раскаялась и вышла замуж за обращённого копта. Они — забавная пара кающихся грешников, очень нарядные и учтивые. Но никто не возмущается их прошлым — не подобает каяться в рубище и пепле или исповедоваться в грехах, кроме как перед Богом. Вы не должны потакать себе, рассказывая об этом другим; это грех. Покайтесь в душе и стыдитесь показывать это людям — просите прощения только у Бога. Думаю, немного этого не повредит в Европе.

Вот вам милая история из Хадисов ан-Небби (изречений Пророка). «Два пророка сидели вместе и беседовали о молитве и о том, как трудно полностью сосредоточиться на этом действии. Один сказал другому: «Даже во время двух ракатов (молитв, заканчивающихся земным поклоном и Аллах акбар) человек не может сосредоточиться только на Боге». Другой сказал: «Нет, я могу это сделать!» «Тогда скажи две реки, — ответил старший из них, — и я дам тебе свой плащ». На нём было два плаща — новый красивый красный и старый потрёпанный синий. Младший пророк встал, воздел руки к небу, произнёс «Аллах акбар» и поклонился в знак первой реки. Поднимаясь, он подумал: «Интересно, какой плащ он мне даст — красный или синий?»«С моей стороны было очень глупо не записывать все красивые истории, которые я слышу, но эта — прекрасный образец арабского остроумия. Когда-нибудь я привезу Омара с собой в Англию, иншалла, и он будет рассказывать вам истории, как сама Шахерезада». Один весёлый нубиец по имени Алим рассказал мне как-то вечером, что в его деревне мужчины никогда не едят мясо, кроме как в день Байрама. Но однажды вечером одна женщина получила от путника кусок мяса, который она положила в печь и ушла. Пока её не было, пришёл её муж и почувствовал запах, а так как было время эше (первой молитвы через час после захода солнца), он побежал на холм за деревней и начал изо всех сил выкрикивать текбир: «Аллах акбар», «Аллах акбар» и т. д., пока люди не прибежали посмотреть, в чём дело. «Сегодня же Байрам», — говорит он. «Где твой свидетель, человек?» ‘ Мясо в духовке — мясо в духовке.

15 февраля 1866 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

15 февраля 1866 года.

Дорогая Муттер,

У меня есть время только на то, чтобы написать короткое письмо и сообщить, что холода закончились и что я продолжаю поправляться, не очень быстро, но всё же заметно.

Мой молодой француз оказался месье Брюном, лауреатом Римской премии, архитектором, и он действительно очень приятный человек и настоящий джентльмен. Его странная неловкость оказалась всего лишь досадой из-за того, что он невольно оказался в компании незнакомца и женщины; но мы стали большими друзьями, и я сделал его совершенно счастливым, сказав, что он заплатит за свою долю еды. Он собирался уйти, стесняясь, хотя и начал здесь работу, за которую, как мне кажется, он надеется получить похвалу. Я вижу, что он беден и очень горд. Он уходит в храм на рассвете и возвращается к ужину в сумерках, хорошо работает, и его рисунки очень умны. Короче говоря, я так же благодарен французскому консулу за то, что он прислал мне такого умного человека, как и раздражён поначалу. Серьёзный мужчина с увлекательным хобби — это всегда хорошая компания в долгосрочной перспективе. Более того, месье Брюн во всех отношениях ведёт себя как настоящий джентльмен. Так что всё к лучшему.

С прискорбием сообщаю, что Мари стала настолько невыносимо скучной, недовольной и, по её словам, больной, что я собираюсь отправить её обратно, чтобы не волноваться, — и на этом покончить с европейскими служанками. Конечно, невежественная девушка должна здесь заскучать до смерти — страна, где нет развлечений и флирта, невыносима. Я одолжу здесь рабыню у своего друга, пожилую чернокожую женщину, которая вполне способна и более чем охотно будет служить мне, а когда я поеду в Каир, то возьму либо рабыню, либо пожилую арабку. В прошлом году доктор Паттерсон настоятельно советовал мне это сделать. У него была экономка, которая проработала у него тринадцать лет, старая бедуинка, кажется, и теперь, когда на меня больше не смотрят как на иностранца, я смогу найти приличную арабскую женщину, вдову или разведённую женщину определённого возраста, которая будет рада «хорошему дому», как говорят наши служанки. Кажется, я знаю одну, некую Фатуму, вдову без детей, которая стирает и шьёт в Каире. Вам не о чем беспокоиться. Если я заболею, обо мне хорошо позаботятся, гораздо лучше, чем если бы я попал к европейцу в дурном расположении духа. Если она хочет остаться в Александрии и поселиться у монахинь, которые благочестиво убеждали её вымогать у меня по девяносто франков в месяц, тем лучше для меня. Хаджи Али любезно предложил отвезти Мари в Каир и отправить её в Александрию, откуда люди Росса смогут отправить её домой. Али отказывается брать у меня деньги на её Али отказывается брать у меня деньги на её путешествие — помимо того, что приносит мне картошку и всякие другие вещи. А если я возражаю, он говорит, что он и вся его семья и всё, что у них есть, — моё, потому что я плохо обращался с его братом.

Вам будет забавно и приятно узнать, что шейх Юсуф был совершенно озадачен и сбит с толку любезностями, которые он получил от путешественников в этом году, пока один американец не сказал Мустафе, что я написал книгу, которая заставила его (американца) пожелать добра бедным людям этой страны и вести себя с ними более любезно, чем раньше.

Завтра будет малый Байрам, и ко мне придут все гаремы.

На днях ко мне заходили два милых англичанина и рассказали, что живут на Хертфорд-стрит напротив дома леди Д. Г. и видели, как Александр входил и выходил, а также встречали Мориса в саду. Я почувствовала ужасную тоску по дому, но подумала, что с их стороны было очень мило и сердечно зайти и рассказать мне, как выглядели Александр и Морис, когда шли по улице.

22 февраля 1866 года: миссис Росс

Миссис Росс.

22 февраля 1866 года.

Дорогая Джанет,

Я получил ваше письмо от 4-го числа. Вчера. Я очень огорчён тем, что не получил от вас более подробного отчёта. Почему бы вам не съездить на время в Каир? Ваш опыт с вашим немцем убеждает меня (если бы мне это было нужно) в том, что я больше не буду нанимать европейцев, если только не найду кого-нибудь «опытного». Это слишком хлопотно. Я возьму взаймы раба у соседа на время моего пребывания здесь и возьму кого-нибудь в Каире. Моё платье будет в хороших руках.

Я наконец-то чувствую себя по-настоящему лучше, надеюсь. У нас была холодная зима, но мы не унывали. Ветров было немного, и погода стояла очень устойчивая и ясная. Жаль, что у меня нет книги Пэлгрейва. Хаджи Али должен был привезти мой ящик, но он не прибыл, когда он отплывал. Я отправлю старое седло, как только найду безопасную возможность, и получу другое.

Большое спасибо за все выпуски газет, которые были большим утешением. Я бы хотел, чтобы вы дали мне свою фотографию — большого размера — чтобы повесить её вместе с Рейни и Морисом здесь и на яхте. Как и ту маленькую, которую вы дали мне в Содене, вы сказали, что у вас есть несколько больших экземпляров.

Мой врачебный бизнес стал довольно прибыльным. Я бы хотел продать свою практику какому-нибудь «молодому подающему надежды хирургу». Она приносит очень хороший доход от продажи овощей, яиц, индеек, голубей и т. д.

Как поживает конь Шерифа Мекки? Я мечтаю оседлать это священное животное.

22 февраля 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

22 февраля 1866 года.

Дорогой Алик,

Погода здесь только начинает теплеть, и мне, конечно, становится лучше. В этот Рамадан у меня часто болела голова. Мне пришлось посетить Кади и ещё несколько мест. У моего соседа-турка в Карнаке завелся шайтан (дьявол), то есть эпилептические припадки, и меня послали изгнать из него дьявола, что я и пытаюсь сделать с помощью нитрата серебра и т. д. Но я боюсь, что воображение убьёт его, поэтому советую ему отправиться в Каир и покинуть дом, в котором поселился дьявол. Я только что убил первую змею в этом году — признак наступления лета.

Я был так рад увидеть двух мистеров Уотсонов — ваших соседей напротив, — которые сказали, что каждое утро видели, как вы идёте по улице, — о, как бы я хотел! чтобы я тоже это видел! Мне очень понравились мистер и миссис Уэбб из Ньюстедского аббатства; милые, сердечные, приятные, истинно английские люди.

В этом году прибыло не больше двадцати-тридцати лодок — в основном американцев. Сейчас здесь есть несколько человек, очень милых, с четырьмя маленькими детьми, которые создают здесь оживление и без конца «машулят». Их маленькие светлые лица выглядят здесь очень мило и вызывают огромное восхищение.

Сейд только что заходил, чтобы отнести моё письмо на пароход, который сейчас отплывает. Так что адьё, дорогой Алик. Мне намного лучше, но я всё ещё слаб и очень грущу из-за долгой разлуки.

6 марта 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Вторник, 6 марта 1866 года.

Дорогой Алик,

Я пишу, чтобы подготовиться к последнему отплывающему пароходу, который будет здесь через несколько дней. Мистер и мисс Норт усердно работают над эскизами, а месье Брюн займёт место в их «Дахабие» (мой старый «Зинт эль Бахрейн») и покинет меня через шесть или семь дней. Я буду очень скучать по его обществу. Если вы или кто-то из ваших знакомых встретитесь с ним, пожалуйста, поддерживайте с ним знакомство, он очень умный, очень трудолюбивый и «настоящий джентльмен», как утверждает Омар. Мы очень расстроены расставанием после месяца, проведённого вместе в Фивах.

Я слышал, что у Оланье большой дом в Старом Каире, и он приютит меня. Норты уезжают сегодня (в четверг), и месье Брюн не поедет с ними, как собирался, а останется, чтобы закончить хорошую работу и воспользоваться возможностью уехать.

Вчера я провёл день в палатке Мустафы среди сборщиков бобов и поеду туда снова. Думаю, это пойдёт мне на пользу, и дорога не слишком долгая. Погода внезапно стала очень жаркой, что довольно утомительно для всех, но воздух восхитительно чистый. Надеюсь, вы получите это письмо, так как старый толстый Хассан сам отвезёт его в офис в Каире, потому что почта очень ненадёжная. Я писал очень часто, и если вы не получаете мои письма, то, полагаю, они интересуют двор фараона.

17 марта 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Фивы,

17 марта 1866 года.

Дорогой Алик,

Сильный ветер начался с новой силой, и это очень неприятно.

Несколько дней назад я отправился в Медарнут и обедал в палатке Мустафы, среди его бобового урожая. Меня очень позабавил человек, который поехал со мной в Медарнут, — некий шериф, бывший знаменитый разбойник, а ныне сторож и очень честный человек. Он ехал верхом на ослике размером с пони Стирлинга, и я рассмеялся и сказал: «Пусть человек несёт осла». Не успел я договорить, как шериф спешился, точнее, спустил своего зверя с седла, взвалил осла на плечи и побежал дальше. Он по-своему бодрствует: ночи всё ещё холодные, поэтому он снимает всю одежду, сворачивает её и кладёт под голову, и холод помогает ему не спать. Я никогда не видел такого сильного, активного и здорового животного. Он был полон рассказов о том, как ему за один раз наложили 1000 ударов плетью на ноги и 500 — на поясницу. — За что? — спросил я. — За то, что я воткнул нож в каваса, который приказал мне нести арбузы; я сказал, что я не его осёл; он обозвал меня ещё хуже; у меня закипела кровь, и вот! — и паша, которому принадлежал кавас, избил меня. О, всё было в порядке, и я ни разу не сказал «ах», не так ли? (обращаясь к другому). Он явно не испытывал злобы, так как не чувствовал стыда. У него есть грандиозный роман о городе, который находится в двух днях пути отсюда, в пустыне, и который можно найти только случайно, сбившись с пути, и где земля усыпана ценными антиквариатами (древностями). Я рассмеялся и сказал: «Твой отец увидел бы золото и драгоценности». — Верно, — сказал он, — когда я был молод, люди плевали на статую или что-то подобное, когда находили её при раскопках, а теперь найти такую — большая удача.

31 марта 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

31 марта 1866 года.

Дорогой Алик,

Что касается меня, то мне уже гораздо лучше; кашель прошёл, и я действительно думаю, что арабское средство, верблюжье молоко, очень мне помогло. С тех пор, как я его начал пить, я поправляюсь. Оно очень вкусное. Вчера я очень удивился, когда, придя после обеда выпить, увидел, что Шериф в ярости из-за того, что его обокрала женщина прямо у него под носом. Он увидел, как она собирает хумус на поле, находящемся под его ответственностью, и подошёл, чтобы приказать ей уйти, но она хладнокровно опустила конец своего бурде, закрывавшего голову и плечи, тем самым не позволив ему приблизиться к ней, собрала свой узелок и ушла. Однако уважение к гарему не помешало ему выругаться.

М. Брюн сделал очень красивые рисунки здешней мечети, как снаружи, так и внутри; это очень хороший образец современной арабской архитектуры; и он не верит, что её можно было построить без генерального плана, разрезов и т. д., что забавляет здешних людей, которые строят без подобных изобретений.

В этом году здесь отличный урожай, особенно бобов и пшеницы, и цены на них значительно упали, но мясо, масло и т. д. по-прежнему очень дороги. Моя слава как хакимы стала слишком громкой, и в базарные дни мне приходится закрывать лавку. Вчера за лекарством, которое сделало бы её красивой, пришла очень красивая женщина, так как её муж женился на другой, которая её дразнила, и он довольно пренебрегал ею. А один мужчина предложил мне верблюжью поклажу пшеницы, если я прочитаю что-нибудь над ним и его женой, чтобы у них появились дети. Я не пытаюсь объяснить им, насколько они неразумны, а привожу более понятный аргумент, что все подобные практики отдают Эбу-эр-Рукке (эквивалентом колдовства) и в высшей степени харамны. Кроме того, я добавляю, что это «сплошная ложь». Заявители на зачатие и чтение заклинаний — копты или мусульмане, примерно в равном количестве, и, по-видимому, им всё равно, какая «Книга»: но все, кроме одного, — женщины; мужчины, как правило, вполне рационально относятся к медицине и диете.

Я обнаружил, что среди коптов существует большое недовольство их священниками и многими их старыми обычаями. Несколько молодых людей в разговоре со мной открыто говорили о глупости их постов, а также о порочности и невежестве их священников. Я считаю, что многие становятся мусульманами из-за искреннего убеждения, что это лучшая религия, чем их собственная, а не просто из интереса, как я сначала думал. На самом деле они редко что-то выигрывают от этого и часто подвергаются жестоким преследованиям со стороны своих семей. Даже они не избегают рационалистических тенденций, которые сейчас распространяются по всему христианскому миру. Затем их ранние и нерасторжимые браки становятся тяжёлым бременем: мальчика выдают замуж в восемь лет, возможно, за его семнадцатилетнюю кузину (я знаю одного такого), и когда он вырастает, то жалеет, что его не оставили в покое. Умный семнадцатилетний юноша изложил мне своё недовольство и, казалось, склонялся к исламу. Я дал ему Новый Завет на арабском языке и сказал, чтобы он сначала прочитал его и сам решил, может ли он по-прежнему принадлежать к Церкви своего народа, верить в глубине души и пытаться следовать Евангелию. Я сказал ему, что это то, что приходится делать большинству христиан, поскольку каждый человек не может создать для себя секту, а мало кто может верить во всё, что есть в любой церкви. Полагаю, мне следовало предложить ему Тридцать девять статей и таким образом сделать из него мусульманина. Он немного надавил на меня по поводу нескольких вопросов, которых, по его словам, он не находит в «Книге», но в целом он доволен моим советом.

Коптское Вербное воскресенье, 1 апреля.

Мы слышали, что Фадиль-паша получил приказ в Асуане отправиться в Хартум вместо Джаффара-паши: если это правда, то это цивилизованный способ убить старого толстого турка. Он был здесь неделю или две назад. Мой информатор — один из моих старых матросов, который был на корабле Фадиль-паши.

Я подожду, пока не поеду в Каир, чтобы нанять служанку. Здешние женщины не умеют ни гладить, ни шить. Так что пока жена Абд-эль-Кадера стирает мои вещи, а Омар гладит, и мы прекрасно ладим. Маленькая Ахмет прислуживает мне и т. д., и я думаю, что так мне удобнее, чем если бы у меня была служанка. Покупать рабыню бесполезно, так как хлопот с её обучением будет больше, чем работы, которую она будет выполнять для меня.

Моя врачебная репутация стала слишком громкой, и все мои обычные лекарства — английская соль, сенна, алоэ, ревень, квассия — заканчиваются. Особенно меня обожают все эти бедные, надоедливые, уродливые старухи и докучают мне своими болями. Они всегда были самой большой напастью для врачей. Признак доверия в том, что теперь они приводят больных детей, чего, как мне кажется, раньше в этих краях не было. Я уверен, что европейскому врачу было бы выгодно обосноваться здесь; люди платили бы ему немного, а зимой можно было бы хорошо заработать на лодках. Я купил индеек, когда они стоили на рынке шесть или восемь шиллингов за штуку, и их мне навязали фермеры. Я должен запечатать это письмо, чтобы его не прочёл капитан; он только заберёт месье Брюна и уйдёт.

Апрель 1866 года: миссис Росс

Миссис Росс.

Ефд эль — Кебир,

Среда, апрель 1866 года.

Дорогая Джанет,

Я ничего не слышала о болезни Генри, пока не приехал мистер Пэлгрейв и не рассказал мне, а также о том, что ему стало лучше. Альхамдулиллах! Я только надеюсь, что ты не беременна, моя дорогая. Я не больна, но всё ещё чувствую необъяснимую слабость и вялость. Я почти не кашляю и поправилась на диете из верблюжьего молока, так что, надеюсь, смогу преодолеть эту вялость. Ящик так и не появился. Какой умный человек этот мистер Пэлгрейв! Я никогда не встречал такого знатока языков. Местные жители восхищаются его арабским. Надеюсь, вы познакомитесь с месье Брюном. Я уверен, он вам понравится. Он очень образованный и воспитанный человек.

Вы никогда не рассказывали мне о своих планах на этот год и о том, найду ли я вас, когда приеду. Последние три дня стоит сильная жара, и я чувствую себя лучше. Я только что вернулся домой после утренней молитвы Байрам на месте захоронения, на которой также присутствовал Пэлгрейв. Он нездоров и говорит, что уезжает из Луксора завтра утром. Я останусь здесь, пока не станет слишком жарко, так как лето мне явно подходит.

Большое спасибо за мисс Берри и за вино, которое очень приятно отличается от довольно плохого кларета, который у меня был. Книгу Пэлгрейва я внимательно прочитал, так как он хотел вернуть её вам. Она очень забавная.

Если вы приедете сюда следующей зимой, Мустафа надеется, что вы привезёте с собой седло и прокатитесь на «всех его лошадях». Думаю, я мог бы достать для вас очень хорошую лошадь у некоего шейха Абдаллы.

Что ж, я должна попрощаться. Куллоо сана инти тайиб, передавай привет Генри.

Апрель 1866 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Байрам,

Апрель 1866 года.

Дорогая Муттер,

Я пишу это, чтобы передать мистеру Пэлгрейву, который уезжает завтра. Он был с Мустафой-беем, когда тот расследовал дело Мустафы-аги. Мариетта-бей ударила Мустафу, и я, а также некоторые американцы восприняли это болезненно и написали очень резкую жалобу нашим консулам. Мариетт отрицал, что ударил его, и сказал, что он «лжец и собачий сын», поэтому американский и английский консулы отправили Пэлгрейва в качестве комиссара для расследования этого дела, а паша отправил с ним Мустафу-бея. Пэлгрейв, конечно, очень забавный, и его знание языков просто чудесно. Шейх Юсуф говорит, что немногие улемы так хорошо разбираются в литературе и тонкостях грамматики и композиции. Мустафа-бей — милый человек; он был знаком с несколькими моими друзьями, Хасаном Эффенди, Мустафой-беем Субким и другими, так что мы были с ним друзьями.

У меня пока нет служанки, но я совсем не скучаю по ней; маленькая Ахмет очень услужлива, рабыня Магомета стирает, а Омар гладит, убирает в доме и выполняет обязанности горничной, и я оставила у себя кроткого повара Абд эль-Кадера, которого взяла, пока здесь был француз. У меня не хватило духу отослать его; он такой милый. Он был ловким странствующим официантом, но его брат умер, оставив сварливую вдову с четырьмя детьми, и бедный Абд аль-Кадир счёл своим долгом подставить шею под ярмо, женился на ней и родил ещё двоих детей. Он очень достойный, болезненный и запуганный человек.

Я слышал, что один порядочный копт хочет продать чернокожую женщину из-за финансовых трудностей, и она могла бы мне подойти. Шейх Юсуф должен договориться о сделке и выяснить, нравится ли мне эта женщина в качестве любовницы, и я должен какое-то время присматриваться к ней, и если она мне понравится, а я ей, то Шейх Юсуф купит её на мои деньги от своего имени. Я считаю, что у меня не должно быть никаких сомнений по этому поводу, так как я должен рассматривать её цену как аванс за два-три года жалованья и разорвать договор купли-продажи, как только она рассчитается, что, я думаю, будет честной сделкой. Но сначала я должен посмотреть, действительно ли Фелтасс (копт) хочет её продать или просто хочет получить больше, чем справедливо, и в этом случае я подожду до поездки в Каир. Всё что угодно лучше, чем привозить европейку, которая сразу же начинает считать, что ты в её власти из-за расходов на обратную дорогу.

Сегодня утром я вышел на утреннюю молитву в день Байрама, которая проводится на кладбище. Махмуд ибн-Мустафа проповедовал, но мальчики и гарем так шумели позади нас, что я не слышал проповеди. В последние дни стало жарко, и мне стало намного лучше. Странно, что то, что утомляет других, меня укрепляет. Я всё время был очень слаб и вял, но верблюжье молоко невероятно меня откормило, к большой радости Шерайеффа, а последние жаркие дни начали снимать с меня это ужасное чувство усталости и вялости.

Пэлгрейв совсем плох, и он боится, что его маленький чернокожий мальчик умрёт, и несколько человек на пароходе больны, но в Луксоре нет болезней, о которых стоило бы говорить, только старые женщины, такие старые, уродливые и больные, что я не знаю, что с ними делать, кроме как выслушивать их жалобы, которые начинаются со слов «Ya ragleh.» Ragel — это мужчина, а ragleh — это старое немецкое Männin, и так вежливо обращаются к женщине-саиди. Одной пожилой женщине я дал порошок, завернутый в обрывок «Субботнего обозрения». Она пришла снова и сказала: «Машалла!» Хегаб (заклинание) было сильным, потому что, хотя она и не смогла смыть все красивые буквы с бумаги, даже это немногое принесло ей большую пользу. К сожалению, я не могу сообщить вам, о чем была статья в «Субботнем обозрении», которая оказала такое сильное воздействие.

До свидания, дорогая мама, я должен пойти вздремнуть перед сегодняшними визитами (на большой праздник). Я встал до восхода солнца, чтобы помолиться, так что мне нужно вздремнуть в прохладном месте. Завтра утром я уеду. Надеюсь, ты получила письмо, которое я отправил тебе дней десять назад.

10 мая 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

10 мая 1866 года.

Дорогой Алик,

Настоящая летняя жара — Скемс-эль-Кебир (большое солнце) — уже наступила, и, конечно, мне от этого только лучше. Если бы вы увидели, каким толстым я стал от её молока, вы бы дали моему верблюду хорошие чаевые. Можно выпить целый галлон, и это никак не повлияет на пищеварение.

Я одолжил дахабию Мустафе и ещё одному-двум, чтобы они съездили в Кене по делам, и когда она вернётся (а это будет сегодня), я тоже соберусь в путь и спущусь вниз по течению. Омар хочет, чтобы я съездил в Дамьетту, чтобы «развлечься и немного размяться», и я подумываю об этом.

Пэлгрейв был здесь около двух недель назад по делам Мустафы и Мариетты. «Боже мой! Этот англичанин — чудо, — сказал свидетель, — этот английский бей допрашивал меня, пока у меня не заболел живот». Я любил Мустафу-бея, который был с ним; такое милое, доброе, нежное создание, очень умное и здравомыслящее. Я рад слышать, что он отвечает мне взаимностью и назвал себя «одним из моих дарвишей». Разговор о дарвишах напомнил мне о празднике Шейха Гибрила в этом году. Я забыл об этом дне, но вечером ко мне пришли люди, чтобы я поел мяса Шейха, который, как говорят, является моим покровителем. Он святой бедняков и, как говорят, благоволит мне. Там было много мяса, мелохеи и хлеба, а также зикр разных видов и Гама эль Фокара (собрание бедняков). Гама — это настоящее слово, обозначающее мечеть, то есть собрание, которое состоит из большого круга людей, сидящих на земле, и двух поэтов, стоящих лицом друг к другу и импровизирующих религиозные стихи. В этот раз правило игры заключалось в том, чтобы заканчивать каждую строфу словом, начинающимся на wahed (один) или el Had (первый). Итак, один из них пел: «Пусть человек следит за тем, как он ходит» и т. д., и т. п., и «молит Бога, чтобы тот не дал ему упасть», что звучит как «Хад». И так они продолжали, каждый по очереди напевая куплет. Один жестикулировал почти так же, как итальянец, и прекрасно произносил слова; другой был тихим, но у него был приятный голос, и в целом это было очень красиво. В конце каждого куплета люди издавали что-то вроде хора, который, к сожалению, напоминал блеяние ослов. Зикр мужчин из Эдфу был очень любопытным. Наши люди делали это тихо, а луноликая пела очень сладко — «песня луноликой — это сахар в шербете для Зикира», — сказал мужчина, который подошёл к нам, когда всё закончилось, обливаясь потом и сияя улыбкой. Когда-нибудь я напишу вам всю «основную идею» зикра, который, по сути, является попыткой представить «общение святых», мёртвых или живых. Пока я пишу, прибывает «Аруут эр-Ральли», и моя команда сворачивает его большой парус по «бристольской моде». Мои люди снова собрались вместе, кто-то из Нубии, кто-то из Дельты, и я отправлюсь вниз со своей старой командой.

Омар и Ахмет умоляли меня вообще не брать другую горничную; они говорят, что теперь живут как паши, и им нужно угождать только госпоже; что им будет приятно «лизать мои ботинки», в то время как сапоги камердинера были невыносимы. Отношение арабских слуг к европейским коллегам немного похоже на отношение «ниггеров» к «подлым белым» — смесь ненависти, страха и презрения. Эти двое так хорошо позаботились о том, чтобы мне было удобно, что у меня нет никаких причин настаивать на том, чтобы обременять себя «морским стариком» в лице служанки, да и разница в цене огромна. Одного блюда из моего ужина вполне достаточно, чтобы приправить их хлеб и бобы, в то время как приготовление еды для служанки, а также её пиво и вино обходятся очень дорого. Омар очень аккуратно гладит мою одежду, а маленькая Ахмет убирает дом как можно лучше. Должен признаться, что отсутствие «цивилизованного элемента» радует меня не меньше, чем моих слуг.

Я описал вам Страстную пятницу коптов? Представьте себе 450 реках в церкви! Я повидал много странного, но ничего такого странного, как прыжки коптов, я не видел.

На днях я ходил в старую церковь в шести или восьми милях оттуда, где похоронили бедного старого епископа, который умер неделю назад. Там похоронен Абу Хом, христианский шахид (мученик). Он явился отцу Мустафы, когда тот заблудился в пустыне, и благополучно доставил его домой. В тот раз он был хорошо одет и облачён во всё белое, с литамом на лице. Никто не осмеливается ничего украсть рядом с его могилой, даже колосья. Он давно явился одному из потомков Абу-ль-Хаджаджа, и по сей день каждый коптов, вступающий в брак в Луксоре, дарит семье этого мусульманина пару кур в память об Абу Хоме.

Я покину Луксор через пять или шесть дней — и сейчас пишу, чтобы прекратить отправку писем в Каир.

Я не знаю, что делать с моими больными; они приезжают за сорок миль, и иногда по двадцать-тридцать человек ночуют под открытым небом. Вчера вечером я ужинал с Маоном — «повезло» — и был очень доволен. Милая старушка была так расстроена тем, что не смогла приготовить для меня более вкусный ужин, что сегодня утром прислала мне великолепный поднос с баклавами, чтобы загладить свою вину.

22 июня 1866 года: Морис Дафф Гордон

Посвящается Морису Даффу Гордону.

Каир,

22 июня 1866 года.

Морис, дорогой мой,

Я посылаю тебе римскую монету, которую один человек дал мне в качестве платы за медицинские услуги. Надеюсь, она подойдёт тебе для цепочки для часов. Я попросил нашего коптского ювелира просверлить в ней отверстие. Почему ты не пишешь мне, негодник? Сейчас я живу в своей лодке и часто мечтаю о том, чтобы ты был здесь и катался со мной на ослике. Сейчас я не могу написать тебе нормальное письмо, потому что Омар ждёт, чтобы отнести его мистеру Пэлгрейву вместе с рисунками для твоего отца. Омар шлёт вам с Рейни наилучшие пожелания и очень расстроен, что вы не приедете зимой в Луксор. На Ниле был ураган, и лодка позади нас затонула. Мы потеряли только якорь, и нам пришлось ждать, пока его выловят рыбаки из соседней деревни. В некоторых местах вода была такой мелкой, что мужчинам пришлось толкать лодку изо всех сил, и все они упали в реку. Мы с капитаном кричали: «Исламский ислам», что означало: «Отчаливайте, ребята». Здесь вот-вот начнутся великолепные празднества, потому что паша получил разрешение сделать своего младшего сына своим преемником, и людям приказано радоваться, что они и делают, хотя и ворчат — это будет стоить огромных денег.

10 июля 1866 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Недалеко от Булака, Каир,

10 июля 1866 года.

Дорогая Муттер,

Мне уже намного лучше. Простуда прошла без тяжёлых симптомов, я лишь чувствовал слабость и нервничал. Мне очень удобно здесь, на якоре у Булака, с моим Рейсом и одним моряком, который чистит и стирает мою одежду, которую Омар гладит, как в Луксоре, потому что здесь прачки берут по пять франков за дюжину мелких вещей и больше за платья. Плохой мальчик, куривший гашиш, вскружил голову Ахмету, который убежал на два дня и потратил доллар на разгульную жизнь; он вернулся раскаявшимся и получил не откормленного телёнка, а сухой хлеб и конфискацию новой одежды.

Жара, когда я покидал Луксор, была невыносимой. Я задержался на три дня из-за смерти бедной маленькой жены шейха Юсуфа и ребёнка (при родах), поэтому мне пришлось остаться и присутствовать на поминальном ужине и хатме (чтении Корана на третью ночь), иначе это выглядело бы невежливо. Кади подарил мне очень любопытную молитвенную книгу «Путеводитель верующего», написанную на дарфурском языке! Она написана красивыми буквами, с очень необычными украшениями и в великолепном переплёте. В ней перечислены имена всех пророков и сто имён Мухаммеда, и поэтому она является мощным хегабом, или талисманом. Он попросил меня никогда не отдавать её и всегда носить с собой. Такие книги вообще нельзя купить за деньги. Я также купил очень красивый хегаб из сердолика, покрытый эмалью, с великолепной гравировкой на троне, датированной 250 годами назад. Я отправил через Пэлгрейва Алику М. Брюну прекрасные рисунки Луксора и Карнака, а Морису — золотую монету, которую я получил в качестве платы от старого бедуина.

Было так жарко, что я не мог заставить себя ехать в Кене, когда все мои друзья приехали за мной, и не мог поехать в Сиут. Я никогда не чувствовал такой жары. В Бенисуэфе я навестил дочь нашего маона, которая вышла замуж за другого маона; это был приятный визит. Хозяина дома не было, и его мать и жена приняли меня как члена семьи; такая красивая женщина и такие милые дети! — бледная, худенькая девочка лет пяти, крепкий мальчик лет четырёх и годовалый малыш. Радушное гостеприимство маленьких созданий было очень трогательным. Девочка попросила надеть на неё лучшее платье, а потом встала передо мной и стала серьёзно и старательно обмахивать меня веером, время от времени спрашивая: «Приготовить тебе шербет?» — «Принести тебе кофе?» — а потом расспросы о дедушке и бабушке, об Абд аль-Хамиде и Абд аль-Фаттахе; мальчик сидел передо мной на корточках и задавал вопросы о моей семье на своём детском языке, уверяя меня, что для него это хороший день, и что он хочет, чтобы я остался на три дня и переночевал у них. Вошёл их отец и дал каждому по ашаре (10 фоддов, ½ пиастра), которые они, посовещавшись, завязали в углу моего носовой платок: «чтобы не испачкать одежду в дороге». Маленькая девочка так бережно отнесла мою шляпу, перчатки и ботинки, которые показались ей очень странными, но вежливость взяла верх над любопытством. На следующий день я позавтракал с ними и обнаружил, что для меня готовят много блюд. Я взял куклу для своей маленькой подруги Аюше и несколько леденцов для Мохаммеда, но они отложили их в сторону, чтобы посвятить себя незнакомцу, и всё это спокойно, без выпендрёжа и навязчивости. Даже у ребёнка, казалось, был инстинкт гостеприимства, и он был полон улыбок. Это было похоже на добрую пожилую леди, их бабушку в Луксоре, которая хотела сама постирать мою одежду, потому что я сказал, что чёрный раб Мохаммеда плохо стирает. Помните, что выполнять «чёрную работу» для гостя — это честь и удовольствие, а вовсе не унижение. Женщины готовят для вас и говорят: «Я приготовлю для тебя всё самое лучшее». Хуже всего то, что они так набивают желудок. Маленькая Аюше спросила о моих детях и сказала: «Да сохранит их Бог для тебя! Передай своей девочке, что мы с Мухаммедом любим её издалека». Тогда Мохаммед заявил, что через несколько лет, если Бог даст, когда он станет балалом (годным к браку), он женится на ней и будет жить со мной. Когда я вернулся на корабль, эфенди был болен астмой, и я не позволил ему идти со мной по жаре (вежливый человек провожает почётного гостя до его дома, корабля или палатки). Итак, мальчик вызвался добровольцем, и мы отправились в путь на ослике эфенди, на котором мне пришлось ехать верхом, а Мохаммед сидел передо мной на горбу седла. Он, конечно, был в восторге от лодки и резвился и играл, пока мы не отплыли, после чего его раб отвёл его домой. Эти дети подарили мне счастливый день своим искренним, радушным гостеприимством.

14 июля— С тех пор, как я написал это, я перевернул лодку вверх дном с помощью плотника и менеггета (набивателя подушек), и у меня не было уголка даже для письма. Мне лучше, но я всё ещё кашляю каждое утро. Однако мне гораздо лучше, и я полностью избавился от нервного расстройства, из-за которого мне было стыдно писать. Мой молодой плотник — христианин, наполовину сириец, наполовину копт, греческого обряда, и вообще каирец — доставил бы вам удовольствие. Он не работал по воскресеньям, а вместо этого приезжал верхом на великолепном высоком чёрном ослике, красиво одетый, чтобы навестить меня и прокатиться со мной. Итак, мы с ним и Омаром отправились в мечеть Ситти (госпожи) Зейнаб, чтобы найти Мустафу-бея Субки, хакима-пашу, которого я знал в Луксоре. Привратник мечети сказал мне, что его можно найти в лавке одного бакалейщика, его друга, где он сидит каждый вечер. Придя туда, мы увидели, что лавка закрыта (лавка похожа на ящик, который лежит на боку, а крышка поднимается, когда он открыт, и опускается, когда он закрыт; размером с прилавок сапожника в Европе). Молодой бакалейщик женился, а Мустафа-бей заболел. Поэтому я пошёл к нему домой в квартале — там такие узкие улочки! — и молодой евнух проводил меня в гарем, где я застал своего старого друга в очень плохом состоянии, но провёл приятный вечер с ним, его молодой женой — грузинской рабыней, на которой он женился, — его дочерью от первой жены, на которой он женился, когда ему было четырнадцать, и карлицей-шутихой Валиде-паши (матери Исмаила), чьё сердце я завоевал, встав перед ней на колени, потому что она была такой старой и уродливой. Другие женщины смеялись, но маленькой карлице это понравилось. Она была черкешенкой и казалась умной. Вы видите, что «Тысяча и одна ночь» вполне правдива и реальна; что великие беи сидят за одним столом с бакалейщиками, а плотники без колебаний проявляют вежливость по отношению к наас омра (знатным людям). Именно это делает арабское общество совершенно непонятным и недоступным для большинства европейцев.

Сын моего плотника был мундшидом (певцом в мечети), и по ночам он сидел и напевал нам своим детским голоском и круглым невинным личиком самые страстные любовные песни. Ему было около восьми лет, и он пел с удивительной чистотой и точностью, но без выражения, пока я не попросил его спеть священную песню, которая начинается со слов «Я не могу уснуть, тоскуя по тебе, о полная луна» (Пророк), и тогда малыш проникся работой и почувствовал её.

Пэлгрейв оставил на моё попечение своего маленького чернокожего мальчика, который сейчас находится в Луксоре, где он оставил его очень больным вместе с Мустафой Ага. Мальчик сказал мне, что он нян-нян (каннибал), но он не был похож на людоеда. Я написала Мустафе, чтобы он при первой же возможности отправил его ко мне. Ахмет совсем успокоился, и мне так хорошо без служанки, что я останусь без неё. Разница в расходах огромна, а мир и покой — ещё большее преимущество; больше никакого ворчания, «необходимости» и беспокойства; Омар очень хорошо гладит, а моряк неплохо стирает, и мне не нужна горничная — в любом случае, я скорее надену мешок, чем повторю этот эксперимент. Необразованный, грубый европеец — слишком беспокойный элемент в семейной жизни восточных народов; сыновние отношения, одновременно близкие и почтительные, между слугами и хозяином, который им нравится, отвратительны для англичан, а ещё больше — для французов. Если я найду арабскую или абиссинскую женщину, которая мне понравится, я возьму её в жёны; но, конечно, это редкость; необученная рабыня ничего не может сделать, как и феллах, а каирской женщине до смерти скучно в Саиде. Что касается заботы и внимания, то я ни в чём не нуждаюсь. Омар делает всё хорошо, с гордостью и удовольствием, и радуется экономии на вине, пиве, мясе и т. д. и т. п. На деньги, которые он тратит на одного европейца, можно хорошо накормить шестерых или восьмерых арабов.

Пока плотник, его мальчик и двое рабов были здесь, мне подали скромное блюдо из овощей, тушёных с фунтом мяса, а затем курицу или голубя — только для меня. Затем всем мужчинам подали похлёбку, по две лепёшки по пиастру на каждого, кувшин воды, и, хвала Аллаху, четверо мужчин и двое мальчиков хорошо поели. На завтрак — дыня и ещё по буханке хлеба на каждого, а также по чашке кофе на всех, и я веду себя как настоящий араб в плане гостеприимства. Конечно, ни один европеец не может так жить, и они презирают арабов за то, что те так живут, в то время как арабский слуга не в восторге от того, что европеец получает всевозможные дорогостоящие предметы роскоши, которые, по его мнению, не нужны; кроме того, ему приходится защищаться, чтобы его европейский коллега-слуга не превратил его в раба и не презирал за то, что он им является; поэтому он оставляет невыполненными всевозможные дела, которые охотно выполняет, когда это нужно «хозяину». То, что Омар делает сейчас, кажется чудесным, но он говорит, что чувствует себя султаном, которому нужно угождать только мне.

15 июля — Вчера вечером пришли два менеггетса с дружеским визитом, сидели и рассказывали истории; поэтому я заказал кофе, и один из них достал из кармана сахар, чтобы положить в чашку, что заставило меня внутренне рассмеяться. Он рассказал рыбаку, который причалил к берегу, чтобы немного поговорить, историю о двух рыбаках, одном еврее, другом мусульманине, которые были партнёрами во времена арабского пророка (да благословит его Аллах и приветствует!). Еврей, забрасывая сети, призывал на помощь Пророка иудеев и каждый раз вытаскивал полные сети рыбы; тогда мусульманин призывал на помощь нашего Господа Мухаммеда и т. д. и т. п. и каждый раз вытаскивал только камни, пока еврей не сказал: «Уходи, человек, ты приносишь нам несчастье; неужели я должен продолжать брать половину твоих камней и отдавать тебе половину своей рыбы?» Это не так.’И мусульманин пошел к нашему Учителю Мухаммеду и сказал: ‘Смотри, я упоминаю твое имя, когда забрасываю свою сеть, но я ловлю только камни и несчастья. Как это?’ Но благословенный Пророк сказал ему: «Потому что твой желудок внутренне черен, и ты думал продать свою рыбу по несправедливой цене и обмануть своего партнера и народ, в то время как сердце еврея было чистым по отношению к тебе и народу, и поэтому Бог послушал его больше, чем тебя. «Надеюсь, наш рыбак извлек пользу из этой прекрасной морали. У меня также были хорошие истории от главного водолаза Каира, который пришёл осмотреть дно моей лодки и шёпотом рассказал мне длинную историю о том, как его дед спустился под воды Нила в страну людей, которые там жили, и приручил крокодилов, чтобы они ловили для них рыбу. Они дали ему полный рукав рыбьей чешуи и велели никогда не возвращаться и никому о них не рассказывать. Когда он вернулся домой, чешуя превратилась в деньги. Но самым удивительным был рассказ Хагги Ханны о её собственной жизни и о том, как мать Омара везла свою пожилую мать в корзине на голове из Дамьетты в Александрию и тащила за руку Омара, который тогда был совсем маленьким мальчиком. Энергия многих женщин здесь поражает.

Нил быстро поднимается, и прибыл Бишир (посланник, предшествующий хаджу и приносящий письма). Бишир — это «благая весть», если можно так выразиться. Сегодня многие сердца наполнились радостью, а многие — горем. Я отправлюсь в Абассию, чтобы встретить Махмуда и увидеть прибытие паломников.

В следующую пятницу я должен буду вытащить свою лодку из воды или, по крайней мере, перевернуть её, чтобы починить те места, которые были повреждены в Александрии. Кажется, я однажды вылечил одного из пашей от дизентерии в Мине, и он не забыл об этом, хотя и я тоже; так что паша Авад предоставит мне хорошее место на своём берегу и одолжит верёвки и рычаги, что сэкономит мне много денег и сил. Я переправлю всё имущество и себя на лодке Зубайде на четыре-пять дней и останусь на берегу, чтобы присматривать за своими плотниками.

Мисс Берри, без сомнения, скучна, но, скажу я вам, сейчас мне мало какие книги кажутся скучными, и я был очень рад такому кульминационному моменту. Мисс Иден мне не нужна — такой театрально-пародийный взгляд на обычаи чужой страны невыразимо скучен для того, кто знаком с чем-то подобным. Здесь можно получить много настоящего удовольствия, но такой юмор понятен только кокни. Я очень хочу прочитать книгу Бейкера. Я очень доволен книгой Абд аль-Кадера, которую мне прислал Дозон, и очень хочу получить оригинал для шейха Юсуфа, чтобы показать ему, что нас с ним поддерживает такой авторитет, как великий Амир, в наших представлениях об истинном единстве веры. Книга представляет собой любопытную смесь здравого смысла и доверчивости — настоящий «араб из арабов». Я напишу статью о народных верованиях Египта; думаю, она будет любопытной. Кстати, я вижу в газетах и журналах рассуждения о каком-то воображаемом мусульманском заговоре из-за очень большого количества паломников, приехавших в прошлом году в Мекку со всех концов света. C’est chercher midi à quatorze heures. В прошлом году в день жертвоприношения Авраама — и поэтому День паломничества — (проповедь на горе Арафат) — выпал на пятницу, а когда это случается, всегда возникает ажиотаж из-за распространённого мнения, что хадж эль-Гумма (пятничное паломничество) в семь раз благословеннее, чем в обычные годы. Поскольку об этом может рассказать любой нищий на улице, это даёт вам некоторое представление о том, как нелепо люди придумывают теории из ничего, не обладая здравым смыслом.

Мулид ан-Небби (Праздник Пророка) только что начался. Я должен занять место в шатре великого Дервиша, чтобы увидеть Досе.

Нил быстро поднимается; мы зарежем бедного маленького чёрного ягнёнка из Луксора в день открытия канала и устроим фантазию вечером; только я грущу по своей маленькой белой кошечке, которая каждую ночь спит на мохнатой шее Аблука (ягнёнка) и очень его любит. Киска («Биш» по-арабски означает «кошка») была подарком мальчика-копта из Луксора. Она очень забавная и гораздо более активная и гибкая, чем европейская кошка, как араб — чем англичанин. Они с Ахметом и Аблуком отлично играют. Омар положил глаз на английское кольцо с печаткой и овальным камнем, на котором можно выгравировать его имя. Здесь, как вы знаете, бумаги подписывают печатку, а не ручкой. Оно должно быть прочным, чтобы выдержать тяжёлую работу.

Что ж, я должен закончить это бесконечное письмо. Вот такой букет из сада паши (сын чьей-то сестры служит главному евнуху и приносит его мне), большой круглый букет из алых цветов, окружённых белыми и зелёными, с высокими тростниками, на которые нанизаны одиночные трубчатые цветы, возвышающиеся над ними, образуя огромный цветок с белыми тычинками. Арабские садовники превзошли французских цветочниц в составлении букетов.

17 июля 1866 года: Алик

Каир,

17 июля 1866 года.

Дорогой Алик,

Теперь я чувствую себя совершенно комфортно со своим водным супругом. Рейес очень хорошо себя ведёт, он спокойный и осторожный, а этот моряк-Калибан — очень достойный дикарь. Омар, конечно, много работает — ходит на рынок, готовит, убирает, гладит и в целом поддерживает порядок, но он и слышать не хочет ни о какой прислуге. И неудивительно!

Умный старый Рейс только что пришёл, осмотрел днище лодки и сказал, что может починить её, не вытаскивая из воды. Посмотрим, если ему это удастся, это будет большая удача. Поскольку я речной врач, все моряки рады оказать мне услугу.

У нас было самое жаркое лето; сейчас в хижине 98 градусов. Я чувствовал себя очень плохо, но мои «синие черти» совсем прошли, и мне стало намного лучше. Какая ужасная война в Европе! Я с нетерпением жду следующих газет. Здесь царит нищета; паша почти обанкротился, и за эти три месяца никто не получил ни гроша, даже пенсии в шестьдесят пиастров в месяц (семь шиллингов) бедным старым рабыням Махмуда Али перестали выплачивать.

4 августа. Жара стоит ужасная: мы все задыхаемся и пыхтим. Не могу понять, что Палгрейв имел в виду, говоря, что я устала от бедного старого Египта; я очень счастлива и чувствую себя комфортно, только в этом году я была довольно слаба и плохо себя чувствовала, а иногда, полагаю, была вахам, как говорят арабы, после вас и детей. Жара тоже заставила меня лениться — в каюте 110 градусов, а ночью 96.

Я видел Мулид ан-Небби (Праздник Пророка) и чудесное Досе (шествие); это ужасное зрелище: столько людей, опьяненных религиозным рвением[6]. Я также побывал в турецком гареме, куда меня пригласили мои друзья-дарвиши. Это похоже на чаепитие в Хэмптон-Корте, только красивее, не из-за дам, а из-за одежды, мебели и драгоценностей, и совсем не похоже на описание в самой необычной книге миссис Лотт. Ничто не может быть таким чистым, как турецкий гарем, мебель голландская, если говорить о чистоте, а их лица похожи только на них самих, но о! каким скучным и печальным всё это казалось. Одна милая дама сказала мне: «Если бы у меня были муж и дети, как у тебя, я бы сто раз умерла, лишь бы не оставлять их ни на час». Другая завидовала мне за то, что я могу выйти на улицу и увидеть Досе. Она никогда не видела его и не увидит.

Завтра Оланье поужинает и переночует здесь, чтобы посмотреть на рытьё канала, а в понедельник утром — на «Невесту Нила». Вечером мы поплывём в старый Каир на лодке «Невесты»; Хаджи Ханна тоже приедет на представление; после разлива Нила мы выведем лодку и починим её, а потом, если жара не спадёт, я, пожалуй, отправлюсь на месяц в Бейрут, чтобы освежиться. Хаджи Али уже там, со всеми своими пожитками и палатками, так что мне нужно только взять Омара, ванну и ковровый мешок. Если похолодает, я останусь в своей лодке. Жара здесь гораздо сильнее, чем в Луксоре два года назад; здесь не так сухо. Вице-король боится холеры и в этом году заставил бедных хаджиев пройти совершенно бесполезный карантин. Махмуда тайно переправили в Каир до восхода солнца без обычных почестей, и все туристы и отдыхающие были разочарованы, а все добрые мусульмане глубоко оскорблены. Мысль о том, что паша стал христианином или даже евреем, быстро распространяется; я слышу это со всех сторон. Новый фирман, лишающий законной силы многих из его детей, конечно, так же приятен искреннему мусульманину, как и закон, разрешающий многожёнство для нашей королевской семьи.

20 августа 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Недалеко от Булака,

20 августа 1866 года.

Дорогой Алик,

С тех пор, как я написал это, у меня случился сильный приступ желтухи, который, конечно, усилил мой кашель. У всех было то же самое, и у большинства гораздо хуже, чем у меня, но я был очень несчастен и постыдно зол. Омар сказал: «Это не ты, а болезнь», когда я во всём находил недостатки, и это было очень верно. Я всё ещё не в себе. Кроме того, я безмерно раздражён из-за своей лодки. Я поднялся на Ата-эль-Халиг (пересечение канала), чтобы увидеть великолепное зрелище «Невесты Нила», прекрасное зрелище, а на обратном пути мы чуть не утонули. Я погрузился в лодку Зубейды со всеми своими вещами, и мы вытащили мою лодку на берег, обнаружив, что её днище сгнило от носа до кормы. И вот я здесь, среди торговцев деревом, пильщиков и т. д., и т. п., восстанавливаю её днище. Мой Рейс сказал, что он «всё это время носил её на своей голове», но «что может сказать такой человек, как он, против слова Ховаги, как у Росс?» Когда англичане обманывают друг друга, им ничего не остаётся, кроме как искать защиты у Бога. Омар покупает древесину и руководит строительством вместе с Рейсом, и строители кажутся мне хорошими работниками и честными людьми. Я плачу им каждый день и держу писца, который ведёт учёт. Если я выйду из этого дела с прибылью в 150 фунтов, я буду считать, что Омар сотворил чудо, потому что каждый атом должен быть новым. Я никогда не видел ничего настолько гнилого на плаву. Если бы я поднялся на Катаракт, то никогда бы не спустился оттуда живым. Удивительно, что мы не затонули ещё давно.

Махрук, сын Пэлгрейва, приехал и, кажется, неплохо устроился. Он крепкий, неуклюжий парень, с бесконечным добродушием, совсем не глупый и смеётся по-настоящему по-негритянски, что напоминает мне о свежем бризе и сиреневых горах Кейптауна. Когда я прошу его что-нибудь сделать, он делает это с предельной тщательностью, а потом спрашивает: тайиб? (всё ли в порядке), и если я говорю «да», он уходит, как говорит Омар, «как пушечное ядро в лицо госпоже», довольно посмеиваясь. Ахмет, который вдвое меньше его, командует им и учит его с видом крайнего достоинства и с жалостью говорит мне: «Видите ли, госпожа, он совсем новичок, совсем зелёный». Ахмет, который два года назад никогда не видел ни одежды, ни каких-либо других предметов европейской жизни, теперь стал умным камердинером с чёткими представлениями о том, как нужно подавать еду, раскладывать мои вещи и т. д., и довольно хорошо готовит. Арабские мальчики удивительны. Я повысил его до жалованья — один наполеон в месяц, — так что теперь он сможет содержать свою семью. Он примерно на голову выше Рейни.

Я собираюсь написать статью о различных праздниках и обычаях коптов и мусульман, но мне нужно дождаться встречи с Абу Сейфейном, великим христианским святым, который живёт недалеко от Луксора. Все приходят к нему, чтобы излечиться от одержимости — все сумасшедшие. Вице-король ведёт непрекращающуюся войну со всеми праздниками и обычаями. В этом году Махмаль был закрыт, а ярмарка в Тантахе запрещена. Затем всё испортили европейцы: арабы больше не ходят на Ату-эль-Халиг, а на Досе экипажи французов были похожи на те, что были в день Дерби. Настоящее осталось только в сельской местности.

Завтра мою бедную чёрную овцу зарежут над новым носом лодки, её кровью «окропят» лодку, а её плоть размочат и съедят все рабочие, чтобы отвести дурной глаз. А в тот день, когда лодка выйдет в море, несколько фикисов будут читать Коран в каюте, и снова будут вареная баранина и хлеб. Христиане Ма-аллимин (квалифицированные рабочие) соблюдают обряд с овцой так же, как и остальные, и всегда проводят его над новым домом, лодкой, мельницей, водяным колесом и т. д.

Я говорила вам, что у Омара появилась другая девушка — около двух месяцев назад? Его жена и дети приедут из Александрии, чтобы повидаться с ним, потому что он не оставит меня ни на день из-за того, что я постоянно болею и слабею. Я надеюсь, что если я умру вдали от вас всех, вы сделаете что-нибудь для Омара ради меня, потому что я не представляю, как буду жить без его верной и любящей заботы. Я не знаю, почему он так сильно меня любит, но он определённо любит меня, как он говорит, «как свою мать», и, более того, как очень любящий сын любит свою мать. Как было бы приятно, если бы вы смогли приехать, но, пожалуйста, не рискуйте устать или замёрзнуть по возвращении. Если вы не сможете приехать, я отправлюсь в Луксор в начале октября и пришлю за вами лодку. Я слышал из Луксора, что люди бегут с земель, не в силах платить тройные налоги и есть хлеб: повсюду царит разорение. Бедные шейхи эль-Белед, удостоившиеся чести обедать с вице-королём в Мине, были вежливо обделены. Одному бедняге, которого я знаю, пришлось «сделать подарок» в виде 50 кошельков.

Как моя дорогая Рейни? Иногда я так скучаю по её серьёзным глазам и гадаю, смогу ли я когда-нибудь вернуться к вам всем. Боюсь, что из-за поломки в Содене я упал с большой террасы. С тех пор я не перестаю кашлять и мучаюсь от боли. Я уже целую вечность никуда не выходил и никого не видел. Узнали бы вы свою возлюбленную в розовых брюках и турецком тобе? Вот в чём я пишу это письмо. Женщина, которая пришла шить, не смогла сшить платье, поэтому вместо него она сшила мне брюки. Прощай, дорогая, я едва ли осмелюсь сказать, что твой намёк на то, что ты, возможно, приедешь, заставил меня захотеть этого, но я боюсь уговаривать тебя. С подъёмом Нила жара совсем спала, и воздух на реке свежий и прохладный — даже ночью холодно.

27 августа 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Недалеко от Булака

27 августа 1866 года.

Дорогой Алик,

Ваше письмо от 18-го числа только что пришло. Я очень рад, что вам стало намного лучше. Я всё ещё неважно себя чувствую, но уже не так плохо. В этом году все болеют печенью, я всем даю каломель и джелп — кроме себя.

Ма-аллимин, главный строитель, конопатчик и бригадир, тоже остался на всю ночь с Омаром и моим Рейсом, который работал, как и все остальные, а шейх всех лодочников отправился навестить одного из моих Ма-аллиминТем временем трое моих «длинношеих» мужчин из Булака были немало удивлены, увидев, что благородные Рейсы работают бесплатно, как феллахи. мы слуги ее хозяина), и она у нас перед глазами’; а затем он подал пример, всю ночь раздевался, носил пыль и забивал сваи, и к утру она была окружена дамбой высотой по грудь. т. е. лодка (наша‘О люди эль-Бостави, это Вы помните высокого старого рулевого, который поехал с нами в Бедрисхайн и которого мы считали таким неподготовленным; ну, он отвечал за дахабию неподалеку, и он позвал на помощь всех рейсов и рулевых. В субботу все её рёбра были закончены, а обшивка и конопачение готовы к установке, когда ночью поднялся старый Нил и угрожал унести её; но по милости Абу-ль-Хаджаджа и Шейха эль-Бостави она была спасена таким образом. Последние два или три дня мы сильно переживали из-за лодки., его племянник, услышав об этом, тоже спустился в час ночи и оставался там до рассвета. Затем, когда рабочие проходили мимо, направляясь на свои рабочие места, он позвал их и сказал: «Идите и доделайте эту лодку; она должна быть готова к завтрашнему вечеру». Некоторые мужчины, которые возражали и говорили, что пойдут на верфь к паше, получили от своего племянника, который, услышав об этом, тоже пришёл в час ночи и остался до рассвета. Затем, когда рабочие проходили мимо, направляясь на свои рабочие места, он подозвал их и сказал: «Идите и достройте эту лодку; она должна быть готова к завтрашнему вечеру». Некоторые рабочие, которые возражали и говорили, что идут на верфь к паше, получили взбучку для проформы, и в итоге, когда я утром пришёл посмотреть, как идут дела, я обнаружил под своей лодкой сорок шесть человек, которые работали «как африты и шайтаны». Старый шейх отмерил каждому по куску, а затем сказал: «Если это не будет сделано сегодня вечером, о собаки! то завтра я надену шляпу», то есть «Сегодня я бил умеренно, как араб, но завтра, клянусь Богом, я буду бить как франк и не пощажу никого». ой вежливости. В тот день, когда Омар убил бедного Аблука, мою чёрную овцу, на носу корабля и «пролил» на них его кровь, трое Ма-аллиминов поднялись на борт этой лодки, чтобы съесть свою порцию, и я последовал старой арабской традиции и ел из деревянного блюда вместе с ними и Рейсом «на удачу», или, скорее, «на благословение», как мы здесь говорим; и, кажется, это принесло огромное удовлетворение.

Мой Рейс оплакивал смерть чёрной овцы, которая ходила за ним в кофейню и на рынок и «была ему как сын», по его словам, но он всё равно её съел. Омар тайком выбрал лучшие куски для моего ужина на три дня, как обычно, экономя на всём; затем развёл костёр из старых дров, одолжил котёл у дарвишей, разделал овцу, добавил воды, соли, лука и трав и сварил овцу. Затем в большую медную кастрюлю (большой круглый плоский поднос, похожий на ванну для мытья посуды) насыпали кусочки хлеба, которые медленно заливали бульоном, пока хлеб не пропитался. Затем выкладывали слой варёного риса, поверх него — кусочки варёного мяса, а сверху — сливочное масло, уксус и чеснок, сваренные вместе. Это называется фетта и является традиционным блюдом дарвишей, которое подают на всех хатмах и других полурелигиозных, полупраздничных, полублаготворительных мероприятиях. Это превосходно и недорого. Я спросил, сколько человек уже поели, и мне ответили, что сто тридцать человек «благословили мою руку». Я потратил 160 пиастров на хлеб, масло, уксус и т. д., а овца стоила два наполеона; всего три наполеона или меньше, потому что я ел баранину два дня.

Три Ма-аллима поднялись на борт этого судна, как я и сказал, и поели; и было приятно слышать, как мы вежливы. «Ещё немного, о Ма-аллим?» «Хвала Аллаху, мы хорошо поели — мы вернёмся к своей работе»; «Клянусь Пророком, кофе и трубку». «Воистину, ты из благороднейшего народа». «О Ма-аллим, вы оказали нам честь и порадовали нас», «Воистину, это день, подобный другим дням» и т. д. Очень умный египетский инженер, ученик Уитворта, который живёт в лодке рядом с моей, был очень удивлён и сказал: «А, вы знаете, как с ними обращаться».

Я узнал историю двух мёртвых тел, которые зацепились за мою якорную цепь некоторое время назад. Это были не европейцы, как я думал, а черкесы — молодой человек и его мать. Мать водила его в гости к жене офицера, которая выросла в гареме матери паши. Муж поймал их, убил, связал и бросил в Нил возле Роды, а сам сдался полиции. Всё, конечно, замяли. Он отправляется в Фазоглу, и я не знаю, что стало с рабыней, его женой. Такие вещи случаются каждый день (о чём свидетельствуют тела) среди турок, но европейцы никогда об этом не слышат. Я услышал об этом по любопытному стечению обстоятельств.

4 сентября. — Моя лодка скоро будет готова и станет как новая. Омар работал как вол с утра до ночи, следил за всем, покупал материалы, продавал старое дерево и железо и т. д., и у него всё получилось. Я возьму у своих мааллимов, которые все первоклассные мастера, бумагу, подтверждающую, что они сделали всё как надо и что лодка как новая. Гуда Эффенди любезно несколько раз посмотрел на неё для меня и высоко оценил проделанную работу. Я никогда не видел, чтобы люди работали лучше, чем те, кто строил лодку. Приятно видеть, как плотник держит доску одной рукой и ногой, пока распиливает её, сидя на земле, — прямо как на старых фресках. Вы помните картину с изображением строительства лодки в гробнице в Саккаре? Что ж, это то же самое; всё сделано с помощью тесла; но я могу сказать, что они проделали большую работу.

Если вы не приедете (а я не хочу вас принуждать, я боюсь, что вы устанете и вернётесь в холодную зиму) я поеду в Луксор через месяц или около того и отправлю лодку обратно. Теперь у меня есть сосед, Гуда Эффенди, инженер, который учился и женился в Англии. Его жена уехала туда с детьми, а он живёт неподалёку в лодке, так что он очень часто приходит ко мне вечером, и я рад его компании: он очень хороший парень и очень умный.

Передавайте привет всем дома. У меня есть бревно из ливанских кедров, мой плотник-мусульманин, который выровнял сломанный конец, проглотил опилки, потому что верил, что «Богородица Мария» сидела под этим деревом с «Нашим Господом Иисусом».

21 сентября 1886 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Недалеко от Булака,

21 сентября 1886 года.

Теперь мне снова лучше, и я чувствую себя очень комфортно со своими двумя мальчиками. Омар с утра до ночи работает на моей яхте, так что со мной только Махрук и Ахмет, и вы удивитесь, узнав, как хорошо мне прислуживают. Ахмет готовит очень вкусный ужин, подаёт его и приказывает Махруку. Иногда я свищу и слышу, как Хадер (готовый) выпрыгивает из воды и кувыркается, а вода стекает «с его невинного носа», и он выглядит как маленький бронзовый тритон из фонтана эпохи Возрождения, только в синей рубашке и с белой шапочкой на голове. Махрук — большой неуклюжий парень из породы тех, кто смеётся и толстеет, неуклюжий, но не глупый, очень хороший и послушный. Вам бы понравились его шутки, а весёлые игры и искренний смех моего гарема очень приятны мне. Другой мальчик переплывает на лодке Гуды (его Ахмета), и тогда начинаются игры в пиратов и кражи красных горшков с лодок гончара. Шутка в том, чтобы схватить один из них прямо под носом у хозяина и уплыть, размахивая им, после чего лодочник пускается в красноречивые рассуждения, а мальчики перекрикивают его, и все очень веселятся. Я лишь надеюсь, что Пэлгрейв не вернётся из Сукум-Калеха, чтобы забрать Махбрука, как только тот поумнеет — не в краже кувшинов, а в работе. Он уже очень хорошо стирает мою одежду; его крепкие чёрные руки созданы для того, чтобы быть прачкой. Ахмет с большим нетерпением ждал вашего приезда. Он без ума от поездки в Англию и в глубине души планировал втереться к вам в доверие и поехать в качестве «генерального слуги». Он совсем маленький, не больше семилетнего ребёнка, но арабский мальчик «ни в чём не сомневается» и прекрасно готовит. Что бы сказал английский респектабельный повар, увидев, как «два блюда и десерт» готовит на старом костре из нескольких кирпичей малыш в синей рубашке? И при этом очень хорошо готовит, а потом подаёт несравненный кофе.

Вам будет приятно узнать, что ваша замечательная история о лондонском извозчике имеет здесь точный аналог. «О, милостивый Боже, что с тобой, Ахмет, брат мой, и почему у тебя так сжалось сердце, что ты ни разу не сказал мне: «К чёрту твоего отца, или сына собаки, или свинью, как ты обычно делаешь».

Не могла бы ты накопить денег на отпуск и приехать на четыре месяца следующей зимой с моим Морисом? Хотя, возможно, тебе будет скучно на Ниле. Я не знаю. По-моему, люди либо наслаждаются этим, либо скучают. Я рад слышать от Джанет, что у тебя всё хорошо. Мне гораздо лучше. Плотник закончит работу над лодкой сегодня, потом начнётся покраска, и через неделю, иншалла, я вернусь на неё.

21 Сентября 1886 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Недалеко от Булака,

21 сентября 1886 года.

Дорогая Муттер,

Мне уже намного лучше; погода восхитительная, а Нил в полном разливе, что делает речные пейзажи с борта лодки очень красивыми. У Алика от его рассказов о поездках с Джанет по милой старой Англии у меня потекли слюнки; похоже, она его совсем раскрепостила. Я никого не видела и не встречала, кроме своего соседа по «следующей лодке», Гуды Эффенди, потому что Омар весь день работал на лодке, а мне было лень и не хотелось выходить одной. Большой Хассан, ослик, стал слишком ленивым, чтобы ходить, а мне не хочется ходить здесь в одиночку с маленьким мальчиком. Однако я целыми днями гуляю на свежем воздухе и чувствую себя очень хорошо. Мои два маленьких мальчика очень забавны и хорошо мне служат. Новости из Европы, по моим наивным представлениям, удручают, возвращают нас к военному деспотизму, который, я думаю, вызвал бы у нас возмущение во времена наших отцов. Я получаю много газет от Росса, которые потом попадают к арабскому бакалейщику, читающему «Таймс» и «Сатердей Ревью» в своей лавке на базаре! Что дальше? Груз книг, который вы с Аликом отправили, будет очень кстати зимой. Если бы я был художником, я бы обратился к мусульманским традициям Иосифа и Марии. Он вовсе не был седобородым стариком, знаете ли, а был молод, красив и чист, как сама Богоматерь. Они были двоюродными братом и сестрой, выросли вместе, и она избегала пустых разговоров с другими девушками и ходила к колодцу со своим кувшином, держась за руку Иосифа, который нёс свой. После того, как ангел Гавриил возвестил ей волю Божью и дунул в её рукав, отчего она зачала «Духа Божьего», Иосиф с ужасом увидел её состояние и решил убить её, как того требовал его долг как ближайшего родственника мужского пола. Он последовал за ней с ножом в руке, намереваясь убить её у следующего дерева, но каждый раз его сердце подводило его, пока они не добрались до колодца и дерева, под которым снова стоял Божий посланник и говорил: «Не бойся, Иосиф, дочь твоего дяди носит в себе Ису, Мессию, Духа Божьего». Иосиф без страха женился на своей кузине. Разве это не прекрасно? Два примера юношеской чистоты и благочестия, стоящие рука об руку перед ангелом. Я думаю, что художник мог бы изобразить мягкоглазого сирийского мальчика с кувшином на плече (у неё кувшин на голове) и серьёзную, скромную девушку, которая сторонилась всякой нечестивой компании.

Теперь я знаю всё о Шейхе Салеме и о том, почему он сидит обнажённым на берегу реки. Я узнал это от очень высокопоставленного человека — великого Шейха, которому это было открыто. Ему доверили заботу о нескольких священных верблюдицах, таких как та, на которой Пророк за одну ночь доехал до Иерусалима, и которые невидимы для всех, кроме избранных. Он потерял одну из них, и теперь он — пленник Бога, пока её не найдут.

Письмо от тёти Чарли, в котором она рассказывала о своей жизни в деревне и о жизни Рейни, о школьных праздниках и т. д., заставило меня расплакаться и напомнило мне — о, как ярко! — о разнице между Востоком и Западом, которая, однако, не полностью в пользу дома, хотя в основном так и есть. Что здесь приятно, так это простота. С тех пор, как я здесь, трижды приходили парни из самых уважаемых семей Луксора, чтобы попросить гостеприимства, которое заключалось в месте на палубе лодки и возможности макать хлеб в общую миску вместе с моим мальчиком-рабом и Ахметом. Хлеба, который они принесли с собой, «хлеба и крова» не просили, так как они спали под навесом. В Англии я бы отказался от такого гостеприимства из-за стыда и расходов. Главной целью парней было заслужить уважение, находясь под моим присмотром вдали от своих отцов, чтобы их семьи были довольны. И пока они ели и спали, как нищие, можно сказать, они читали свои книги и болтали со мной, когда я выходил на палубу, на равных, проявляя лишь должное уважение к моему возрасту. Я подумал о «приютах и учреждениях для сирот» и обо всех бесчисленных трудностях такого рода и задался вопросом, не стоит ли сказать что-нибудь об отсутствии цивилизации в том, что касается ножей, вилок, кроватей, пива и, прежде всего, первого и второго столов. Конечно, климат во многом определяет то, с какой лёгкостью здесь принимают вдов и сирот.

До свидания, дорогая матушка: сегодня почтовый день, и Рейс Мохаммед собирается тащиться в город в ослепительно белом тюрбане и роскошном чёрном одеянии. Его первая жена, с которой он собирался развестись из-за отсутствия детей, родила ему сына, и мы немного подшучиваем над ним по поводу того, что он может найти в Луксоре у второй жены, и желаем ему пару дюжин.

15 октября 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Каир,

15 октября 1866 года.

Дорогой Алик,

Я вернулся на свою лодку четыре дня назад, и она очень удобная. Я расширил салон, сделал хороший письменный стол и низкие мягкие диваны вместо скамеек, а также добавил что-то вроде кладовой и спальной каюты в передней части, чтобы Омару не приходилось проходить через салон, чтобы лечь спать, а я мог пользоваться всей частью гарема. Внутри есть хорошая большая каюта на корме, туалет и две маленькие каюты с кроватями, достаточно длинными даже для вас. Иншалла, вы с Морисом приедете следующей зимой, подниметесь по Нилу и насладитесь им вместе со мной. Я собираюсь отплыть через десять дней и отправить «Уранию» на поиски работы на зиму. В этом году мы едва не утонули. Боюсь, урожаю дурры и хлопка был нанесён большой ущерб. Было грустно видеть, как жители окрестных деревень пытались собрать немного зелёной дурры, пока Нил медленно поглощал поля.

Вчера я был вынужден выпороть Мабрука за то, что он тайком курил. Это серьёзное нарушение для мальчика, здесь это считается неуважением. Поэтому ему приказали, с большой помпой, лечь, и Омар сделал ему два удара концом верёвки в качестве извинения за порку, от которой итонского мальчика стошнило бы. Палка здесь скорее номинальная, за исключением случаев, когда она в руках у чиновника. Не могу сказать, что Мабрука это впечатлило, потому что меньше чем через десять минут он уже от души смеялся с Омаром; но всё это было проделано с такой же торжественностью, как казнь.

Друг «шейха» Стэнли, Гезави, женился на своей сестре-негритянке, потому что считал её лучшей из всех, кого знал. Что бы сказала христианская семья по поводу такого союза?

Теперь моя лодка прекрасно держится на воде и красиво приподнимается носом. Я ещё не плавал на ней, но сомневаюсь, что она будет «хорошо ходить», как говорят арабы. Омар заработал 10 фунтов на продаже старого дерева и гвоздей, а также дал мне 2000 пиастров, почти 12 фунтов, которые рабочие дали ему в качестве своего рода отката. Все они платят один, два или три пиастра в день любому вейкилу (агенту), который наблюдает за работой; это его прибыль, и при такой ставке она огромна. — Почему вы не отказались от этого? — спросил я. Но Омар ответил, что у них достаточно зарплаты после того сокращения, которое с них всегда делают, и что, по его мнению, поэтому она идет из кармана хозяина и является ‘мошенничеством’. Как люди несли чушь о Ямайке chez vous. Я почти не сомневаюсь, что Эйр поступил правильно, и ещё меньше сомневаюсь в том, что у негров было достаточно поводов для возмущения, которые я хорошо знаю, чтобы объяснить вспышку насилия. Излияния Бейкера — очень неудачная затея. Возможно, есть чернокожие, похожие на тигров (и белые тоже в Лондоне, если уж на то пошло). Я сам видел по меньшей мере пять типов чернокожих (негров, а не арабов), которые больше похожи друг на друга, чем шведы на испанцев; и многие из них такие же, как мы. Конечно, они хотят, чтобы ими управляли сильной рукой, как и все невежественные, ребячливые создания. Но я полностью убеждён, что обычаи и образование — единственные реальные различия между одними людьми и другими, их внутренняя природа одинакова во всём мире.

Мой Рейс на днях рассказал такую красивую притчу, что я просто обязана её записать. Рейс-копт украл у меня немного дров, которые мы вернули силой, и в результате Хосейн и Али осудили назарян; но Рейс Мухаммед сказал: «Это не так; Гиргис — вор, это правда, но многие христиане честны; и вот, все люди в мире подобны солдатам, одни носят красное, другие синее; одни служат пешком, другие верхом, а некоторые на кораблях; но все они служат одному султану, и каждый сражается в том полку, в который его поместил султан, и тот, кто лучше всего выполняет свой долг, тот и правитель». шафер, будь у него пальто красного, синего или черного цвета.‘ Я сказал: «Прекрасные слова, о Рейес, и их можно было бы произнести с лучшей из кафедр». Удивительно, на какие удачные высказывания натыкаются здешние люди; они любят поговорить из-за того, что мало читают, и в результате им легко рассказывать и иллюстрировать. Все излагают свои идеи, как Христос, в притчах. Хаджи Ханна рассказала мне две прекрасные сказки, которые я напишу для Рейни, немного приукрасив, и несколько забавных историй, которые я оставлю без записи, чтобы не слишком увлекаться манерой Боккаччо или королевы Наваррской. Я велела Ахмету подмести пол после ужина. Он замешкался, и я снова позвала: «Как ты смеешь не подметать, когда я тебе велю?» «Клянусь Всевышним, — сказал мальчик, — моя рука не будет мести в твоей лодке после захода солнца, о госпожа; я скорее отрежу её, чем выгоню тебя из твоего дома». Я узнала, что нельзя мести по ночам и в течение трёх дней после ухода гостя, возвращения которого вы ждёте, или хозяина дома. «Думаешь ли ты, что мой брат стал бы сметать пыль с твоих ног с полов в Луксоре, — продолжал Ахмет, — он бы боялся никогда больше не увидеть твоё счастливое лицо». Если вы не хотите больше видеть своего гостя, вы разбиваете гулле (кувшин для воды) позади него, когда он покидает дом, и заметаете его следы.

Что за чушь пишут в ваших европейских газетах о здешней конституции. Я не буду писать о политике, это слишком скучно, а каирские сплетни отвратительны, о чём вы можете судить по произведениям мадам Одуар и Лотт. Только помните, что здесь нет ни закона, ни справедливости, а есть лишь воля, или, скорее, каприз, одного человека. Европейцу почти невозможно представить себе такое положение вещей, которое существует на самом деле. Ничто, кроме полного знакомства с управляемым, т. е. угнетённым классом, не научит этому; как бы близок ни был человек с правителями, он никогда не поймёт этого в полной мере. Я здесь на виду, и никто из моих знакомых не осмеливается прийти ко мне; я имею в виду арабов. Это прошептал мне на ухо на улице знакомый, которого я встретил. Главное удовольствие Исмаила-паши — это сплетни, и определённое количество людей, в основном европейцев, ежедневно снабжают его ими, правдивыми или ложными. Если фарс с конституцией когда-нибудь разыграется здесь, это будет великолепно. Что-то вроде того, как консул с помпой спрашивает у феллахов, сколько они получают. Я мог бы рассказать вам немного о ценности консульской информации, но какой в этом смысл? Европа очарована просвещённым пашой, который разрушил эту прекрасную страну.

Я так хочу увидеть тебя и Рейни! Я не люблю слишком надеяться, но, иншалла, в следующем году я увижу вас всех.

19 октября 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Недалеко от Булака,

19 октября 1866 года.

Скоро я поплыву вверх по реке. Вчера прибыл Сейд Мустафа, который говорит, что греки все ушли, а бедный австриец в Фивах умер, так что я буду представлять Европу в одиночку от Сиута, полагаю, до Хартума.

Вы были бы в восторге от Мэбрука; на днях после порки один человек спросил его, не сбежит ли он, чтобы посмотреть, что он скажет, поскольку, как он утверждал, я подозреваю, что он намеревался украсть и продать его. ‘ Я убегаю, чтобы есть чечевицу, как ты? когда мой эфенди каждый день дает мне мясо и хлеб, а я ем так много. Разве это не восхитительный практический взгляд на свободу? Наблюдать за тем, как это существо наслаждается жизнью, — одно удовольствие, и он действительно очень хорошо и усердно работает. Если Пэлгрейв заберёт его, я думаю, мне придётся его купить.

Я слышу печальные рассказы от Саида: новые налоги и новые наборы в армию доводят людей до отчаяния, и многие бегут с земли, которая больше не кормит их после уплаты всех поборов, чтобы присоединиться к бедуинам в пустыне, как будто наши крестьяне превратились в цыган. Ко мне приходил человек из Дишне: тамошние жители хотят, чтобы я поселился в их деревне, и предлагают мне добровольную барщину, если я куплю землю. Они хотят, чтобы столько-то мужчин работали на меня по два дня в месяц, но я не понимаю зачем. Это место примерно в пятидесяти милях ниже Луксора, большая сельскохозяйственная деревня.

Жена Омара, Мабрука, приходила сюда вчера, она милая молодая женщина, а дети у неё прекрасные и очень спокойные. Она рассказала мне, что львиная голова, которую я отправил в Александрию, чтобы она попала к вам, была в её комнате, когда её соседка, у которой никогда не было детей, увидела её и сразу же забеременела. Древнее поклонение изображениям сохранилось в распространённом по всему Египту убеждении, что «антики» (старинные вещи) могут вылечить бесплодие. Мабрука, конечно, была очень элегантно одета, а то, как беспечно восточные женщины относятся к своей красивой одежде, придаёт им величественный вид, которому не смогла бы подражать ни одна парижская герцогиня — не то чтобы я считал это добродетелью, но некоторые пороки благородны.

Прошлой ночью был большой праздник у шейха, там били в барабаны, пели и переправлялись через реку. Нил течёт необычайно быстро, и я думаю, что мне лучше поскорее уехать, потому что грязь в Каире не так приятна, как грязь в Верхнем Египте.

25 октября 1866 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Недалеко от Булака,

25 октября 1866 года.

Дорогая Муттер,

Я всё подготовил и отплываю в субботу. Мои люди испекли хлеб и получили жалованье, чтобы отправиться в Луксор и вернуть лодку. Становится холодно, но я не чувствую себя хуже из-за этого, хотя и буду рад уехать. Здесь я провёл унылое, беспокойное время и устал слушать о всякой подлости и злодеяниях, которые здесь обычны. Не то чтобы я много слышал, но больше ничего не остаётся. Теперь, когда зима наступила так рано, мне лучше всего будет в Луксоре. Вы бы посмеялись над такой зимой, когда весь день сидишь под навесом в английской летней одежде и на ночь тебе нужно всего два одеяла; но всё относительно ici bas, и я называю это холодом, а Мабрук перестаёт считать свою одежду такой уж неприятностью, какой она была для него поначалу, и с удовольствием надевает на ночь грубое капо. Меня только что отвлекли мой Рейс и один из моих людей, которые пришли показать великолепный набивной ситец, который они купили: один для его жены из Луксора, а другой для его невесты из Асуана. (Последней около восьми лет, и Хосейн одевал её и оплачивал её расходы в течение этих пяти лет, как принято в том районе.) Рейс купил шёлковый головной платок за девять шиллингов, но это было предусмотрено брачным контрактом. Так что я должен увидеть, восхититься и пожелать удачи этому наряду и девушкам, которые будут его носить. Затем мы немного поговорили о перспективах сдачи лодки в аренду и, иншалла, о том, чтобы заработать немного денег для el gamma, то есть «всей нашей компании» или «всех нас вместе». Рейс надеется, что Ховагат не будет слишком эксцентричным в своих привычках и не станет решать все проблемы с помощью палки.

Сегодня молодые Шурафы из Абу-ль-Хаджаджа приехали из Гамаль-Азхара, чтобы попрощаться со мной и передать письма в Луксор. Я спросил их о слухах, что улемы проповедуют против франков (об этом всегда говорят), но они ничего подобного не слышали и сказали, что не слышали о том, что франки сделали в последнее время, что могло бы иметь значение для мусульман. Не франки заставляют так много солдат работать и взимают такие высокие налоги за три месяца вперёд! Я скоро снова напишу. Я чувствую себя как странствующий еврей и тоскую по дому и покою, не будучи недовольным тем, что у меня есть, и наслаждаясь, видит Бог. Если бы я мог поправиться и вернуться домой следующим летом.

21 ноября 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

21 ноября 1866 года

Дорогой Алик,

Я прибыл сюда утром 11-го числа. Я негодяй, что не написал, но я простудился через четыре дня и чувствовал себя не очень хорошо, так что простите меня, и я буду рассказывать, а не извиняться. Мы шли с максимальной скоростью, так как корабль теперь летит как птица, до Фив всего четырнадцать дней пути, а до Кене — одиннадцать. Потом подул сильный ветер, и мои люди потянули за верёвку и запели о Рейс эль-Арусе (женихе), который идёт к своей невесте, и даже Омар пошёл и потянул за верёвку. Мы все были очень веселы и подшучивали над негодяем, который хотел получить фунт, чтобы проводить меня к гробницам: мы заставили его пробежать несколько миль, привести бесчисленное количество ослов, а потом посмеялись над его бородой. Вот так веселятся лодочники. По прибытии в Луксор я услышал хаотичную какофонию голосов и понял, что нахожусь «дома», по пронзительным звукам детских флейт эль-Ситт, эль-Ситт. Посетители, конечно, весь день, а ночью начинается ещё одна дахабие, большое волнение, как было телеграфировано из Каира (о чём я знал ещё до отъезда и должен был остановить). Поэтому я хладнокровно сказал: «О Мустафа, индийский святой (вали) у тебя на глазах, ведь индиец — это один и тот же человек с англичанином». «Откуда я знал, что там был индиец и вали?» и т. д. Я сердечно поблагодарил его, вежливо поцеловал деньги и сказал, что я не настолько беден, чтобы нуждаться в них, и что я отдам их от его имени беднякам Луксора, но что я никогда не забуду, что индийский шейх отнёсся ко мне как к брату. Он сказал, что он вали, или святой, и что я на пути дарвишей; дал мне лекарство от кашля; задал мне много вопросов и в конце концов дал мне пять долларов и спросил, не хочу ли я ещё? Он был очень дружелюбен и усадил меня рядом с собой, сказав, что он четвёртый потомок Абд аль-Кадера Гиламе из Багдада, но его отец поселился в Хайдарабаде, где у него большие поместья. Тем временем у вали заболел большой палец, и кто-то сказал его рабу, что есть замечательная английская докторша, поэтому утром он послал за мной, и я вошла в гарем. в чужой стране. Затем он стал восхвалять «английские законы» и сказал мне ещё много добрых слов, снова добавив: «Говорю тебе, ты дарвиш, и не забывай меня». Ко мне пришёл ещё один индиец из Лахора, кажется, портной шейха, — умный человек и сирийский врач, явный негодяй. Местные жители говорили, что он был женщиной в чужой стране. проходцем). Что ж, власти задержали лодку, произнеся красивые слова, пока из Кенэ не пришёл приказ пропустить их дальше. Тем временем шейх вышел и сотворил несколько чудес, которых я не видел: он надушил руки людей, прикоснувшись к ним своими, и достал английские соверены из пиджака без карманов, а доктор рассказывал о нём чудеса. В любом случае, он потратил здесь 10 фунтов за один день, а он настоящий дарвиш. Он и все его гарем были плохо одеты и не носили никаких украшений. Я надеюсь, что Сейд Абдурахман благополучно спустится вниз, но никто не знает, чего от него хочет правительство и почему за ним так пристально следят. Я впервые вижу, чтобы восточный человек путешествовал ради удовольствия. В гареме у него было человек десять или двенадцать, среди них три его маленькие девочки, а снаружи, я думаю, человек двадцать, индийцы и арабы из Сирии.

Но ты бы видел торговцев из Эскандерии (Александрии): три скатерти, сорок блюд, на каждого по семь тарелок разных видов, семь ножей, семь вилок и семь ложек, больших и маленьких, и семь разных стаканов для вина, пива и воды. Одно-два блюда, кусок хлеба, несколько фиников, и мир (как мы говорим, этому нет конца). О, эфендим, это пустяки; наша Госпожа почти как дети арабов. Тогда господин Ахмет с важностью человека, повидавшего города и людей, продолжил: Благородный эфенди, сидевший рядом, наконец не выдержал и воскликнул в неконтролируемом изумлении: «Нет Бога, кроме Бога: неужели четверо или пятеро франков могут использовать всё это, чтобы есть, пить и спать во время путешествия?» (Прим. ред. Боюсь, что франки сочтут запасы очень скудными.) Как по-арабски назвать соусницу, блюдо для пирога и т. д., было загадкой. Я рассчитался со своими людьми и составил опись на арабском языке, которую Шейх Юсуф написал для меня, и мы очень смеялись над ней. Однако здесь гораздо безопаснее и удобнее. На следующий день я переехал в старый дом и обнаружил, что одна его часть разрушена из-за разлива Нила и отсутствия ремонта. — «Такова воля — Такова воля Бога, — ответил эфенди, несколько раздосадованный, — но, — добавил он, — должно быть, им ужасно тяжело есть свой обед». Затем появился наглый торговец, который хотел бесплатно отправиться со своими тюками и пятью пассажирами на моей лодке. Но я сказал: «О, человек, она моя собственность, и я буду есть с неё за твои деньги, как за деньги франков». Тогда он предложил 1 фунт стерлингов, но был выпровожен под всеобщие упреки в жадности и бесстыдстве. Тогда вся компания произнесла «Фатту» за успех путешествия, а Рейса Мохаммеда призвали «открыть глаза» и сказали, что если он хорошо справится, то получит тарбуш.

Затем я отправился навестить свою добрую подругу, жену Маона, и рассказать ей о её очаровательной дочери и внуках. Конечно, я целый час ходил по улицам, кланяясь и т. д. «Ширафтини Беледна, ты оказала честь нашей стране со всех сторон». «Да пребудет с тобой благословение» и т. д.

Всё дешевле, чем в прошлом году, но денег на покупки нет, а налоги выросли до такой степени, что, как сказал один феллах, «человек не может (мы выразим это так: «высморкаться», если позволите; настоящая фраза была менее парламентской и выражала нечто одновременно неприятное и бесполезное) без того, чтобы за ним не стоял кавас, который взимал бы с него налог». Луковица, которую мы покупаем на рынке, облагается налогом на месте, как и рыба, которую мужчина ловит под моим окном. Я заплатил налог за покупку древесного угля и ещё один налог за его взвешивание. Людей жестоко избивают, чтобы выбить из них налоги за следующий год, на которые у них нет денег.

На днях нубийские депутаты проплыли мимо на трёх лодках, буксируемых пароходом, очень напуганные и угрюмые. По пути я встретил нескольких египтян и попробовал поговорить с ними по-европейски. «Теперь вы будете помогать управлять страной, как это здорово для вас» и т. д. Я получил в ответ такой укоризненный взгляд. «Не смейся над нашими бородами, эфендим! Боже милостивый, что это за слова?» и кто же на берегах Нила может сказать что-то, кроме хадер (готово), с обеими руками, сложенными на голове, и салам до земли даже мудиру; а ты ещё говоришь о том, чтобы говорить перед эфендиной! Ты что, с ума сошёл, эфендим? Из всех бедствий ни одно не доставляет столько мучений, как различия, которые были навязаны несчастным шейхам эль-Беледу. В страхе и трепете они ели на банкете у своего Эффенди и с грустью оплачивали счёт, а те, у кого был Нишан (орден Меджиди), должны были платить такие суммы, от которых у персонала лорда-камергера текли слюнки, и теперь несчастные делегаты в египетских палатах (Боже, сохрани их) спускаются вниз с сердцами в пятках. Нубийцы говорят, что Диван должен находиться в Цитадели и что дорога, по которой Мемлук-беи покинули её, не перекрыта, хотя, возможно, теперь она проходит под землёй[7].

Ноябрь Только что прибыл первый пароход, полный путешественников, а вместе с ним и беспокойство дам, которым нужно моё седло. Я запретил Мустафе посылать за ним, но они запугивают бедного старика, и он приходит и целует мне руку, чтобы я не навлек на него неприятности с одной старухой, которая говорит, что она родственница консула и знатная дама в своей стране. Я, как выразилась миссис Гроут, «достаточно глуп», чтобы уступить страхам Мустафы и сделать то, от чего поклялся впредь отказываться. В прошлом году пять женщин с одного парохода прислали за моим седлом, помимо прочего, складные стулья, зонтики, пиво и т. д. и т. п. В этом году я буду запирать двери, когда увижу приближающийся пароход. Я слышала, что знатные люди так злятся на индийского святого, потому что он везде обращался с ними как с грязью. Один знатный человек пришёл к нему с мудиром и попросил продать ему мемлюка (мальчика-раба). Индеец, который не произнёс ни слова и не поздоровался, выпалил: «Замолчи, нечестивец! Ты осмеливаешься просить меня продать тебе душу, чтобы забрать её с собой в ад?» Представьте себе удивление «знатного» турка. Он никогда не слышал таких выражений. Эта история распространилась по всей реке и, конечно, вызвала большой интерес.

Вчера вечером Шейх Юсуф устроил представление, зарезал овцу и прочитал «Сират ар-Русуль» (главу о Пророке). Это была ночь великого видения Пророка, великая ночь в исламе. Мне было жаль, что я не смог пойти. Теперь, когда здесь нет Кади, шейху Юсуфу нужно уладить множество дел. Он пришёл ко мне и сказал: «Объясни мне законы о браке и наследовании у христиан, чтобы я не натворил глупостей в делах коптов, потому что они не пойдут к священнику, чтобы тот рассудил их по Евангелиям, а я не могу найти в Евангелиях никаких законов, кроме законов о браке». Я ознакомил его с текстом о выплате дани и сказал, что он должен судить в соответствии со своими законами, потому что у христиан нет других законов, кроме тех, что действуют в стране, где они живут. Бедный Юсуф был сильно озадачен делом о разводе. Я отказался «разъяснять» и сказал ему, что все знатоки права в Англии ещё не решили, какому тексту следовать.

Вы помните немецкую историю о парне, который путешествовал по Грюзельну в лернене? Что ж, я, который никогда раньше не грюзельте, прикоснулся к этому несколько вечеров назад. Я спокойно сидел здесь и пил чай в присутствии четырех или пяти мужчин, когда к двери подошел кот. Я позвал ‘бисс, бисс’ и предложил молока, но киска, посмотрев на нас, убежала. — Хорошо, что ты, о госпожа, — сказал тихий, здравомыслящий мужчина, местный торговец, — добра к этому коту, потому что, осмелюсь сказать, дома ему достаётся не больше; его отец, бедняга, не может каждый день готовить для своих детей. А затем, обращаясь к собравшимся, добавил: — Это Юсуф, сын Али Нассери, — должно быть, Юсуф, потому что его брат-близнец Исмаил со своим мулом в Негаде. Mir grüselte, признаюсь, я слышал от джентльменов и леди в Европе вещи почти столь же абсурдные, но «экстравагантность» в куфтанке производит совсем другое впечатление, чем в сюртуке. — Что, мой мальчик-мясник, который приносит мясо, — кот? — ахнула я. — Конечно, и он хорошо знает, где можно найти что-нибудь вкусненькое, понимаете. Все близнецы по ночам превращаются в котов, если ложатся спать голодными; а их собственные тела тем временем лежат дома, как мёртвые, но никто не должен их трогать, иначе они умрут. Когда они вырастают до десяти-двенадцати лет, они перестают это делать. Ваш мальчик Ахмет тоже так делает. О, Ахмет! ты выходишь по ночам в облике кошки? — Нет, — спокойно ответил Ахмет, — я не близнец, это делают сыновья моей сестры. Я спросил, не боятся ли люди таких кошек. — Нет, их не боятся, они едят только немного из того, что есть на кухне, но если вы их побьёте, они на следующий день расскажут родителям: «Такой-то избил меня вчера вечером у себя дома» — и покажут синяки. Нет, это не африты, это бени Адам (сыны Адама), так делают только близнецы, и если сразу после рождения дать им что-то вроде лукового бульона и верблюжьего молока, они этого не делают. Омар утверждал, что никогда не слышал об этом, но я уверен, что слышал, только он боится, что над ним будут смеяться. Один из американских миссионеров рассказал мне что-то подобное, как принадлежащее коптам, но это полностью египетская история, общая для обеих религий. Я спросил нескольких коптов, и они заверили меня, что это правда, и рассказали то же самое. Является ли это пережитком доктрины переселения душ? Однако эта идея полностью объясняет ужас, который люди испытывают при мысли об убийстве кошки.

Бедный паломник из страны чернокожих вчера заболел в деревне в шести милях отсюда. Он мог сказать лишь несколько слов по-арабски и попросил, чтобы его отвезли в Абабде. Шейх эль-Белед посадил его на осла, отправил его вместе с маленьким сыном и положил в доме шейха Хасана. Он позвал Хасана и попросил его позаботиться о ребёнке и отправить его к дяде в Каир. Хассан сказал: «О, ты поправишься, иншаллах, и возьмёшь мальчика с собой». «Я не могу взять его с собой в могилу», — сказал чёрный паломник. Ночью он умер, и мальчик подошёл к циновке Хассана и сказал: «О, Хассан, мой отец умер». Тогда два шейха и несколько мужчин встали, подошли и сидели с мальчиком до рассвета, потому что он отказывался ложиться или покидать тело отца. На рассвете он сказал: «Возьми меня сейчас и продай, а на вырученные деньги купи новую ткань, чтобы одеть моего отца в гроб». Услышав это, все абабдехи заплакали, а Хассан пошёл и купил ткань и немного сладостей для мальчика, который остался с ним. Такова смерть в пути в Египте. Я рассказываю это так, как мне рассказал об этом раб Хасана, и почему-то мы все снова расплакались, когда бедный маленький мальчик встал с Я рассказываю это так, как мне рассказал об этом раб Хасана, и почему-то мы все снова расплакались, когда бедный маленький мальчик встал с тела своего мёртвого отца и сказал: «А теперь продайте меня, чтобы я одел своего отца для погребения». Эти странные чернокожие паломники всегда меня интересовали.

5 декабря 1866 года: миссис Росс

Миссис Росс.

Луксор,

5 декабря 1866 года.

Дорогая Джанет,

Я пишу в ответ на ваше письмо, отправленное пароходом, чтобы отправиться тем же путём. Мне кажется, я разделяю ваше мнение об Италии. Я ненавижу возвращение Европы в

‘The good old rule and ancient plan,

That he should take who has the power,

And he should keep who can.’

Старое доброе правило и древний план,

Что он должен брать тех, у кого есть власть,

И удерживать тех, у кого есть возможность.

И я не позволю запугать себя, чтобы я считал «силу» «правом». Большое спасибо за газеты, мне не терпится узнать о делах в Кандии. У всех моих соседей болит душа. Чернокожий мальчик, которого Пэлгрейв оставил у меня, — очень хороший парень, только он не умеет следить за своей одеждой, хотя раньше я никогда не сталкивался с этой проблемой. Он стал ласковым с тех пор, как я не выпорол его за то, что он разбил моё единственное зеркало. Я бы хотел, чтобы абсурдное уважение к общественному мнению не заставляло его носить синюю рубашку и тарбуш (его костюм). Я вижу, что ему это неприятно. Он очень добрый каннибал.

Я действительно был очень болен и до сих пор очень слаб, но я надеюсь, что иду на поправку. Один святой евнух говорит мне, что во сне видел, как моя лодка причалила с тяжёлым грузом, что предвещает «хорошую прибыль». Я надеюсь, что мой преподобный друг прав. Если вы продадите что-нибудь из своих вещей, когда будете покидать Египет, дайте мне несколько одеял для лодки; если она достанется дружелюбному лоцману, он восполнит все недостающее из своей собственной кладовой, но если она достанется тому, «кто не знает Иосифа», я боюсь, что здравомыслящие британские путешественники потребуют много вещей, которые рейсу придётся покупать на своё усмотрение. Я надеюсь, что все фетвы, произнесённые для успеха путешествия «Урании», возымеют должный эффект. В таких вопросах мы здесь во многом полагаемся на милость Абу-ль-Хаджаджа. Наивность, с которой люди здесь молятся о деньгах, очень забавна, хотя я действительно не понимаю, почему нельзя просить не только хлеба насущного, но и шестипенсовик на день.

Женщина-идиотка написала мне, чтобы я нашёл ей место гувернантки в «европейской или арабской семье в окрестностях Фив!» Учитывая, что она, по её словам, провела в Египте шесть лет, она, должно быть, хорошо подходит для преподавания. Ей лучше научиться делать гиль и прясть шерсть. Молодые американцы, которых прислал мистер Хейл, были очень милы. Янки — всегда самые воспитанные и образованные путешественники, которых я здесь вижу.

31 декабря 1886 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

31 декабря 1886 года.

Дорогой Алик,

ШайтанСелим раскаялся и стал человеком, который совершает паломничества, молится и постоянно постится; но он сохранил изысканную грацию и очарование, которые, должно быть, делали его неотразимым в его (дьявольских) пристрастиях к выпивке, женщинам и т. д. ШайтанПосле того, как он был ужасным Хозяин был одним из беев, тоже рабом, унаследовавшим своего хозяина. Хотел бы я, чтобы вы увидели шейха Селима, он что-то вроде потомка мемлукских беев — черкес, унаследовавший имущество своего хозяина в Эсне и женившийся на дочери своего хозяина. Самый очаровательный дервиш из Эсны дал мне тот же совет: он хотел, чтобы я переехал жить к нему в Эсну и позволил ему лечить меня. зарыться по подбородок в горячий песок и попросить раба-донголу потереть мне спину.т. е.доктор Осман Ибрагим (мой друг, пожилой мужчина, который учился в Париже во времена Мухаммеда Али) хочет, чтобы я провёл лето здесь и принимал песчаные ванны. Погода стала холоднее, чем я когда-либо чувствовал здесь, и я уже некоторое время чувствую себя очень плохо. Я собиралась отправить вам длинную пряжу на пароходе, который ходил на днях, но я лежала в постели., а также прекрасный утончённый стиль одежды — голубую ткань sibbeh поверх бледно-голубого шёлка Куфтан, тюрбан, похожий на снежный сугроб, из-под которого выбивались шелковистые светлые волосы и борода, и изящные белые руки в длинных рукавах муслиновой рубашки — всё это было очень живописно, а ещё эта улыбка и непринуждённая манера говорить. Шейх Юсуф привёл его ко мне в качестве своего рода врача, а также для того, чтобы попытаться обратить меня в свою веру. Некоторые христиане довели Юсуфа до отчаяния, рассказывая ему о доктрине, согласно которой все некрещёные младенцы попадают в вечный огонь. И поскольку он знал, что я потеряла ребёнка в очень раннем возрасте, он подумал, что, возможно, я переживаю из-за этого, и поэтому сказал, что не может удержаться от попыток убедить меня, что Бог не так жесток и несправедлив, как Его представляют назарейские священники, и что все младенцы, как и все невежественные люди, должны быть спасены. «Хотел бы я избавить от этой жестокой ошибки умы сотен и тысяч бедных матерей-христианок, которые должны страдать из-за неё, — сказал он, — и дать им понять, что их умершие дети с Тем, кто послал и забрал их». Признаюсь, я не возмущался этим вмешательством в мою веру, тем более что это была единственная попытка Юсуфа.

Доктор Осман — преподаватель в Каирской медицинской школе, шериф и в высшей степени джентльмен. Он приехал на пассажирском пароходе, навестил меня и провёл со мной всё свободное время. Он понравился мне больше, чем очаровательный дервиш Селима; он так похож на моего старого друга Дон Кихота. Он был поражён и восхищён тем, что услышал обо мне. «Ах, мадам, мы любим вас как сестру и уважаем как королеву; это радует сердца честных людей, когда они видят, что все предрассудки забыты и уничтожены до такой степени.» Мы не переставали говорить. Осман — единственный араб, которого я знаю, кто много читал европейскую литературу и историю и умеет проводить сравнения. Он сказал: «Вы единственный во всём Египте знаете народ и понимаете, что происходит, все остальные европейцы не знают абсолютно ничего, кроме того, что происходит за пределами страны; только вы внушаете доверие, необходимое для того, чтобы знать правду.» Конечно, это между нами, говорю вам, но я не хочу хвастаться тем, что люди думают обо мне хорошо просто потому, что я веду себя с ними прилично.

В Египте нас душат налогами; ни у кого не остаётся ни гроша. Налоги на весь год за восемь месяцев вперёд уже собраны, насколько это возможно выбить из несчастных людей. На днях я видел одну из бедных танцовщиц (в Луксоре их три), и она рассказала мне, как жестоко обходится с ними новый налог. На усмотрение чиновника, который взимает налог, возлагается обязанность заставить каждую женщину платить в соответствии с предполагаемой выгодой, то есть её красотой, и таким образом бедные женщины подвергаются всем капризам и вымогательствам полиции. Этот последний новый налог вызвал больше возмущения, чем какой-либо другой. «Теперь мы знаем имя нашего правителя, — сказал феллах, который только что услышал об этом, — его зовут Мавас-паша». — Я не буду переводить, но это ужасное ругательство, если произнести его в том тоне, который придаёт ему истинный смысл, хотя в целом это самое распространённое ругательство в отношении осла, мальчика или любого другого скота. Проституция — это грязное занятие, и этот налог делает все государственные зарплаты незаконными по строгому закону. Кроме того, налог на душу населения, который не взимался в течение трёх лет после прихода паши к власти в Каире, Александрии, Дамьетте и Рашиде, теперь должен быть уплачен. Омару придётся заплатить около 8 фунтов стерлингов в качестве налога, от которого, как он наивно полагал, его освободили. Вы можете себе представить, какое недовольство это вызовет у ремесленников и т. д., которые потратили свои деньги и забыли о них, а теперь чувствуют себя обманутыми из-за благословений, которые они тогда даровали паше, — вместо этого они будут проклинать его.

На днях здесь состоялось собрание Кади, Шейха эль-Беледа и других знатных людей, чтобы определить размер налога, который каждый человек должен был заплатить в счёт увеличения полицейского налога. В конце собрания выступил старый Шериф и сказал, что слышал, как один человек просил меня одолжить ему денег, и что он надеется, что такого больше не повторится. Все знали, что в этом году у меня были большие расходы и, скорее всего, не так много денег; что у меня доброе сердце и что, поскольку все были в бедственном положении, это «сломало бы мне голову», и, короче говоря, он счёл бы это не по-мужски, если бы кто-то попытался взвалить свои проблемы на одинокую женщину. Я предложил одному человеку 2 фунта, чтобы он не был вынужден бежать в пустыню, но он отказался и сказал: «Лучше я сразу пойду грабить, а не буду разбойничать по отношению к тебе — я никогда не смогу отплатить тебе за это». Люди разбегаются во все стороны.

Когда Мулид Шейха пришёл, вся семья Абу-ль-Хаджаджа смогла собрать только шестьсот двадцать пиастров, чтобы купить буйволицу, которую по обычаю, столь же строгому, как законы мидян и персов, нужно было зарезать для прибывших гостей. А буйволица стоит тысячу пиастров. И вот старина Шериф (ему было 87 лет) взял свой посох и 620 пиастров и отправился в Эрмент, чтобы посмотреть, что пошлёт им Бог. Добрая женщина в Эрменте отдала ему за 620 пиастров буйволицу, и он с радостью пригнал её домой за 20 миль.

В Гурне произошла кража со взломом, неслыханное событие. Какие-то люди вломились в дом коптского габита (сборщика налогов) и украли шкатулку с деньгами, в которой было около шестидесяти кошельков — более 150 фунтов. Габит пришёл ко мне, больной от испуга, который вызвал у него желтуху, и около восьми человек были отправлены в цепях в Кене по подозрению в краже. Хаджи-Баба, турецкий кавас, тоже ужасно желчен; он говорит, что «устал бить людей, и это бесполезно, нельзя заработать денег, избивая их, когда у них нет ни гроша». В общем, все мрачные, и многие в отчаянии. Я никогда не видел, чтобы население так менялось.

1 января 1867 года. Да благословит тебя Бог, дорогой Алик, и дарует тебе ещё много лет жизни. Я должен закончить это письмо, чтобы завтра отправиться на пароходе. Я бы многое отдал, чтобы снова увидеть тебя, но когда это будет?

12 января 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

12 января 1867 года.

Дорогой Алик,

Всего два дня назад я получил от вас письма от 17 сентября и 19 ноября. Интересно, сколько из них затерялось и где? Джанет даёт мне надежду на то, что я приеду на несколько дней в марте, и обещает мне маленького терьера, от чего Омар в восторге. Я вообще не строил никаких планов, так как никогда не чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы надеяться на возможность путешествовать. Погода изменилась к лучшему, и сейчас совсем не холодно; посмотрим, как на меня подействует тепло. Ты заставляешь меня тосковать по Рейни. Если бы у нас был ковёр принца Ахмета, и вы все могли бы приехать сюда на несколько месяцев.

На прошлой неделе мы были очень взволнованы: на поле сахарного тростника застрелили мальчика. Он был с четырьмя коптами, и поначалу всё выглядело плохо для коптов. Но маон говорит мне, что он убеждён в их невиновности и что они просто отпирались из страха — это разбойники застрелили бедного ребёнка. Что поразило и удивило меня в этом деле, так это чрезмерный ужас и смятение, которые оно вызвало. За восемь лет в округе маона не было ни одного убийства. Рыночная площадь была заполнена плачущими женщинами, Омара весь день тошнило, а Маон был бледен и несчастен. Ужас убийства здесь кажется сильнее, чем когда-либо, что я видел. Пэлгрейв говорит то же самое об арабских арабах в своей книге: «Это не соответствует чьему-либо представлению о восточных чувствах, но убийство в Англии воспринимается как шутка по сравнению с происходящим здесь. Я боюсь, что из-за бедствия начнутся грабежи, и многие люди будут бежать с земли, не в состоянии платить налоги. Не бойтесь за меня, потому что каждую ночь в доме у меня дежурят два охранника — штатный и любитель, чей сын учится в Гамаль-Азхаре в Каире.

Пэлгрейв написал Россу, что хочет вернуть Мабрука. Мне очень жаль, тем более что Мабрук упрямится. «Я хочу остаться с тобой, я не хочу возвращаться к Назарянке». Услышавший его мальчик сказал: «Но Леди тоже Назарянка», после чего Мабрук с силой ударил его по лицу. Он доставит хлопот, если взбунтуется, и с ним можно справиться только добром. Он настолько добр и спокоен с нами, насколько это возможно, но в нём есть упрямство, и он слишком невежественен, чтобы с ним можно было договориться.

14 января. Сегодня четверо коптов снова изменили свои показания и, поклявшись, что грабители были чужеземцами, обвинили человека, который всю зиму стрелял для меня птиц. Беднягу отправили в Кене в цепях. Погода, кажется, установилась и будет хорошей. Я надеюсь скоро выйти, но мой осёл состарился и стал шатким, а я слишком слаб, чтобы ходить, поэтому сижу на балконе.

14 января 1867 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

14 января 1867 года.

Дорогая Муттер,

У нас была очень холодная зима, и я постоянно болела. К счастью, кашель перешёл с ночного времени на дневное, и я стала лучше спать. Последние два дня было намного теплее, и я надеюсь, что всё наладится. Я начала принимать рыбий жир, потому что мы нигде не можем найти молочного верблюда.

Моя лодка хорошо пришвартована в Каире, и я жду её здесь каждый день. Джентльмены, стреляйте и скажите команде, чтобы они не гребли, короче говоря, отдыхайте и давайте им по 2 фунта в каждом месте. Представьте, какая роскошь для моей команды. Мне придётся уволить их всех, они будут слишком избалованы. Английский генеральный консул прибыл на пароходе с доктором Паттерсоном и мистером Фрэнсисом. Однажды я обедал с ними; хотел бы я, чтобы вы увидели, как меня несли в кресле на плечах четырёх мужчин, словно успешного кандидата или, скорее, одного из фараонов на древнем барельефе, в сопровождении факелоносцев и других слуг и последователей. Моя процессия была поистине царственной. Хотел бы я показать вам моего нового друга Османа Ибрахима, который пять лет изучал медицину в Париже. Моё сердце сразу же потеплело к нему, потому что, как и большинство высокородных арабов, он очень похож на Дон Кихота — только Дон Кихот в здравом уме. Такая невинная сентиментальность и совершенно естественная любовь к прекрасному языку и прекрасным чувствам недостижимы ни для одного европейца, кроме, пожалуй, испанца. Это совсем не похоже на итальянскую сентиментальность или французскую чувствительность. Полагаю, для большинства европейцев это смешно, но я плакала, когда носильщики избивали самого благородного из всех рыцарей, когда я была маленькой девочкой и читала «Дон Кихота». И теперь я чувствовала себя Санчо, когда слушала, как Осман декламирует отрывки из героической поэзии или произносит «мудрые изречения» и «современные примеры» с особым чувством «восторга», присущим великому Дону. Я не стану повторять всё, что он рассказывал мне о здешних порядках и об оскорблениях, которые ему, шейху и образованному человеку, приходилось терпеть от грубых турецких пашей. Это было то же самое, что и с носильщиками. Он сказал мне, что часто плакал, как женщина, по ночам в своей комнате из-за страданий, свидетелями которых он был и которые не мог облегчить. Все мужчины, которые мне особенно нравились, были в той или иной степени учениками шейха эль-Багури, ныне покойного, который, кажется, обладал даром пробуждать благородные чувства. Наш добрый Маон — один из них; он не фокусник, но его честность и доброта поистине героические, раз он голодает на 15 фунтов в месяц, когда от него ждут, что он разбогатеет на грабежах.

Война на Крите печалит многие семьи здесь. Брат шейха Юсуфа, шейх Юрис, служит там, и многие другие. Люди даже начинают говорить: «Мы надеемся, что англичане и французы не будут сражаться за султана, если московиты захотят его съесть, — нам не будет покоя, пока турок не прогонят». Кажется, что вся прежняя религиозная преданность султану исчезла.

Бедняга Мустафа был очень болен, и я прервал его Рамадан, дал ему лекарство и приказал не поститься, за что, как мне кажется, он мне очень благодарен. Имам и муфтий всегда одобряют мои запреты на пост для моих пациентов. Старый Исмаил умер в возрасте более ста лет; он служил Бельцони, а когда стал стар, то всегда хотел, чтобы я поехал с ним к Бельцони в Абу-Симбел. Он вовсе не был болен — он просто угас, как свеча. Его внук принёс мне немного мяса, приготовленного на его похоронах, и умолял меня съесть его, чтобы я дожил до глубокой старости, согласно местному суеверию. Когда они убили буйвола для шейха Абу-ль-Хаджаджа, человек, имевший право на ноги, любезно отдал их Омару, который хотел приготовить для меня желе из телячьих ног. У меня было какое-то оскверняющее чувство, как будто я ел потомка быка Аписа.

Я читаю письма мадам дю Деффан. Какая отвратительная женщина. Не знаю, кто мне не нравится больше, Гораций Уолпол или она сама: конфликт эгоизма, тщеславия и скуки, замаскированных под чувства, просто отвратителен: для неё Тюрго был животным-алкоголиком, и это всё, что можно сказать о её великих талантах.

Передайте от меня привет Уильяму и скажите ему, как бы мне хотелось увидеть его «улучшения». Омар также передаёт ему привет, испытывая своего рода симпатию к вашему верному приспешнику. Не нужно говорить, что он почтительно целует вам руку.

22 января 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

Января 22 января 1867 года.

Дорогой Алик,

Погода была прекрасной всю прошлую неделю, и поэтому мне стало немного лучше. Сегодня прибыла моя лодка, все матросы в прекрасном расположении духа, и Омар говорит, что всё в порядке, только жители Каира сглазили её и сломали железную часть руля, которую пришлось чинить в Бенисуэфе. Мистер Лир был здесь последние несколько дней и как раз собирается подняться ко второму порогу; он сделал для вас небольшой набросок моего дома — новый вид. Он приятный человек, и я был рад его видеть.

На днях сюда заходил такой странный тип — высокий, крепкий голштинец, я бы сказал, лет пятидесяти, который четыре года провёл в Судане и Сеннаре и, не имея ни гроша, прошёл пешком всю Нубию, прося милостыню. Он ни в коей мере не был «опечален судьбой» и с энтузиазмом рассказывал о гостеприимстве и доброте «тигров» сэра Сэмюэля Бейкера. Ja, das sind die rechten Kerls, das ist das glückliche Leben. По его словам, если вы идёте с вооружённым отрядом, чернокожие, естественно, будут сопротивляться, так как, по их мнению, люди с оружием — это всегда охотники за рабами; но если вы идёте один и без оружия, они убьют для вас быка, если только вы не предпочтёте овцу, дадут вам хижину и вообще всё, что у них есть, мерисси (пиво), чтобы вы напились как лорд, и девушек, которые будут вам его наливать, — и вам не нужно будет надевать одежду. Если бы вы его услышали, то сразу же отправились бы вглубь страны. Я дал ему ужин и бутылку дешёвого вина, которую он осушил, а также несколько шиллингов, и он весело побрёл в сторону Каира. Интересно, что нубийцы подумали о ховаге, который просит милостыню. Он сказал, что все они были добры и что он был уверен, что часто ел то, что они отщипывали от себя, чтобы дать ему, — хлеб и финики.

Мужчины хотели убить её в соответствии с законом, согласно которому она считалась зверем и законной добычей, но когда она увидела нож, то жалобно закричала и в ужасе закрыла лицо руками, и мой отец сказал: «Клянусь Всевышним, вы не убьёте бедную женщину-зверя, которая так молит о пощаде; я говорю вам, что есть её так же незаконно, как есть детей Адама. Но она была похожа на очень грязную и уродливую женщину, и у неё было по шесть пальцев на ногах. «Мой отец, — сказал он, — шейх Мохаммед (который был выше и красивее меня) однажды путешествовал очень далеко в горах, и у него и у людей, которые были с ним, почти не было еды, и они много дней ничего не убивали. Вскоре они услышали какой-то плач из расщелины в скале, и несколько человек вошли туда и вытащили какое-то существо — я не знаю, и мой отец не знал, было ли это дитя Адама или зверь. Вечером мы говорили о рассказах этого человека, о «людоедах и людях, чьи головы вырастают» до невероятных размеров благодаря сооружению, сплетённому из их собственных волос, и о других странных вещах, когда Хассан рассказал мне историю, которая мне особенно понравилась. И зверь или женщина прижались к нему и спрятались под его плащом; и мой отец какое-то время нёс её на своём коне, пока они не увидели похожих на неё существ, и тогда он отослал её к ним, но ему пришлось силой отдирать её от себя, потому что она цеплялась за него. Как ты думаешь, о госпожа, это действительно был зверь или кто-то из детей Адама?

— Бог знает, и только Он, — благочестиво сказал я, — но, клянусь Его милосердным именем, твой отец, о шейх, был настоящим дворянином. Шейх Юсуф поддержал меня и высказал твёрдое мнение, что существо, способное понять, что такое нож, и действовать в соответствии с этим, не может быть убито ради пропитания. Вот каким был настоящий арабский Дон Кихот. Это достойная его картина: высокий, благородный на вид Абабдех укрывает бедную «женщину-зверя», скорее всего, гориллу или шимпанзе, и несёт её на спине.

26 января 1867 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

26 января 1867 года.

Дорогая Муттер,

Я должен нарушить доверие дорогого шейха Юсуфа и рассказать вам его историю любви.

Молодой человек недавно сбежал с девушкой, которую любил. Она сказала ему, что родители хотят выдать её замуж за другого, и что она пойдёт за водой в такое-то место, а он должен приехать на лошади, избить её и увезти (избиение спасает девичью честь). Что ж, парень так и сделал и отвёз её в Саламие, где они поженились, а затем отправились к шейху Юсуфу, чтобы он помирил их с семьёй, что он и сделал. Он рассказал мне об этом деле, и я увидела, что он очень сочувствует беглецам. «Ах, — сказал он, — леди, это любовь, и это ужасно, я могу сказать тебе, что любовь действительно ужасна». Затем он замялся, покраснел и продолжил: «Однажды я почувствовал это, леди, такова была воля Божья, чтобы я полюбил ту, что теперь моя жена. Тринадцать лет назад я любил её и хотел жениться на ней, но мой отец и её дед, мой дядя Шириф, поссорились, и они забрали её и выдали замуж за другого. Я никому об этом не рассказывал, но моя печень горела, а сердце разрывалось на части в течение трёх лет; но когда я встретил её, я опустил глаза, боясь, что она увидит мою любовь, и сказал себе: «О Юсуф, Бог наказал тебя, хвала Ему». Ему, помни о своей крови (Шериф) и веди себя как Бени-Азра, которые, будучи в таком положении, скорее умрут, чем согрешат, ибо они обладают самой сильной страстью к любви и величайшей честью. И я не умер, а отправился в Каир в Гама-эль-Азхар и учился там, а потом, как ты знаешь, дважды женился, но никогда не любил никого, кроме неё, и когда моя последняя жена умерла, муж этой женщины только что развёлся с ней, чтобы жениться на более молодой и красивой, и мой отец хотел, чтобы я взял её в жёны, но я немного боялся, не зная, полюбит ли она меня, но, хвала Господу, я согласился, и, о бедняжка, она тоже любила меня так же сильно. Когда я пришла к ней, мне показалось, что она необычайно сияет от счастья, что вышла замуж, и она говорила об «эль-Шейхе» с особой гордостью и восторгом, обняла меня и с большой любовью назвала «мамой». Разве это не прекрасный образец обычной арабской романтики, как в Гаме?

Сегодня моя лодка отправилась в путь с двумя очень приятными англичанами на борту. Их молодой мальтийский переводчик, которому было двадцать четыре года, рассказал мне, что его отец часто говорил о «комиссарах» и о том, что они сделали, а также о том, как на острове всё изменилось к лучшему. (1) Всё, что можно было сделать духовного и мирского ради безопасности лодки на порогах, было сделано: срочные письма Маон-эль-Баудару и ему в Асуан, чтобы он позаботился о людях, множество молитв и обетов Абу-ль-Хаджаджу от имени «имущества Госпожи», или kurzweg «нашей лодки», как её обычно называют в Луксоре.

Вот вам и другая сторона страданий, связанных с Критским делом; в Европе, конечно, очевидны страдания критян, но на самом деле мне больше жаль бедных парней-феллахов, которых заставляют сражаться в войне, к которой они не имеют никакого отношения и к которой не испытывают сочувствия. «Таймс» предлагает султану отказаться от острова, и это уже давно говорят во многих египетских хижинах. Султан измотан, и мусульмане здесь знают об этом и говорят, что для арабов было бы лучше, если бы его изгнали; что, в конце концов, турок никогда не был настоящим Амиром аль-Муминином (Повелителем правоверных). Только в Европе люди говорят и пишут так, будто все мусульмане противостоят христианам, и все христиане угнетены, а все мусульмане — угнетатели. Я бы хотел, чтобы они увидели, как греки и мальтийцы господствуют над христианами. Англичанин господствует как свободный человек и британец, а это совсем другое, и именно поэтому арабы хотят, чтобы ими правили англичане, и боятся, что ими будут править восточные христиане. Что ж, они могут бояться, потому что, если греки когда-нибудь будут править в Стамбуле, страдания мусульман удовлетворят самого ярого фанатика, который когда-либо проклинал Магомета. Я ничего не знаю о Турции, но я видел и слышал достаточно, чтобы понять, что помимо христиан и мусульман есть множество других разделений. Здесь, в Египте, всё достаточно ясно: арабы противостоят туркам, и копты встают на сторону более сильного в своих интересах, хотя и сочувствуют своим братьям-феллахам. В любом случае копты не хотят, чтобы к власти пришли другие христиане; они предпочли бы мусульманского правителя, а не еретика, особенно ненавистного грека. Англичанин, на которого он смотрит как на разновидность мусульманина, — это человек, который моется, у которого в церкви нет икон, который женит епископов и, самое главное, который не постится половину года, и эта ересь настолько крайняя, что не вызывает возмущения, если только он не пытается обратить кого-то в свою веру.

Сыновья паши только что поднялись вверх по реке: они приказали читать Коран у гробницы Абу-ль-Хаджаджа и дали каждому алиму по шесть пенсов. Мы не перестаём подшучивать (как сказал бы Морис) Шейх Аллах-уд-дин, муэдзин и другие на этом великолепном пароме, и один старый Фики не знает, смеяться ему, плакать или браниться, когда я прошу показать шаль и тарбуш, которые он купил на подарки от пашей. Юсуфа и Кади тоже попросили принести корзины с хлебом на пароход, так что их шесть пенсов были особенно абсурдными.

Маленький мальчик, чей отец умер, всё ещё с Абабде, и они не позволят ему ехать в Каир, пока не потеплеет и они не найдут надёжного человека, который будет добр к нему. Рахме говорит: «Боже, пожалуйста, пусть он поедет с Ситт». Хассан утешил его сахарным тростником и лаской, и если я потеряю Мабрука и мальчик привяжется ко мне, он может попасть в мои руки, как Ахмет. Я слышал, что он хороший парень, но настоящий дикарь; однако, как я считаю, это не имеет значения — на самом деле, я думаю, что они учатся быстрее, чем те, у кого есть свои привычки. Так что я вижу, что Теренс был ниггером! Я бы сказал об этом Рахме, если бы мог заставить его понять, кем был Теренс и что он, Рахме, нуждается в поддержке, но этот достойный человек и представить себе не может, что его кожа хоть в чём-то уступает моей.

3 февраля 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

Февраля 3 1867 года.

Дорогой Алик,

Завтра корабль уходит, и мне почти нечего добавить к письму Маттера, разве что сказать, что мне лучше.

Здесь есть человек из Гиргеха, который говорит, что женат на принцессе Джинни (фее). Я попросил представить меня ей, но подозреваю, что с этим будут какие-то проблемы. Это будет похоже на «Ну же, мадам, вы слишком недоверчивы» Алексиса[8]. Непонятное — это движущая сила, которая побуждает к чудесам и знамениям, поскольку те, кто творит чудеса, не получают за это денег; и в самом деле, очень часто они дают, как тот индийский святой, о котором я вам рассказывал и который дал мне четыре доллара. Все его чудеса были бесплатными, что было самым чудесным в святом. Мне обещали, что Джинниэх пройдёт сквозь стену. Если она это сделает, я буду вынужден поверить в неё, потому что в Луксоре нет механических приспособлений. Все здешние гаремы верят в это, и человеческая жена этого мужчины клянётся, что прислуживает ей, как рабыня, и полностью поддерживает ложь или заблуждение своего мужа. Я не видел этого мужчину, но я бы не удивился, если бы это было заблуждением, — настоящие подлинные видения и откровения так распространены, и я думаю, что откровенного обмана здесь мало. В то же время фамильярность порождает презрение. Джинны, африты и шайтаны вызывают гораздо меньше уважения, чем самый глупый домашний призрак, а дьявол (Иблис) низведён до прискорбной незначительности. Его никогда не упоминают ни в проповедях, ни в религиозных беседах с тем уважением, которым он пользуется в христианских странах. Полагаю, мы можем утешать себя надеждой, что он воздаст мусульманам за пренебрежение к нему в загробной жизни.

Я не могу описать вам, как здесь сейчас тяжело, даже думать об этом невыносимо: каждый день какой-нибудь новый налог. Теперь каждый зверь: верблюд, корова, овца, осёл, лошадь — должен платить. Феллахи больше не могут есть хлеб, они живут на ячменной муке, смешанной с водой и свежей зеленью, травой и т. д., что ужасно для людей, привыкших к хорошей еде, и я вижу, как все мои знакомые худеют, ходят в лохмотьях и беспокоятся. Юсуф не в долгах, его религия не позволяет ему брать взаймы, но он хочет продать свою маленькую рабыню и уже продал своего осла, и он в лучшем положении. Налоги делают жизнь почти невыносимой — 100 пиастров за феддан, налог на каждый урожай, на каждый годовой плод и снова, когда его продают на рынке; на каждого человека, на древесный уголь, на масло, на соль, на танцовщиц. Я удивляюсь, что меня не мучает жажда денег — не более трёх человек пытались просить у меня взаймы или занимать.

Спасибо за вестминстерский эпилог; он всегда меня очень забавляет. Значит, Теренс был ниггером. В его «Давусе» нет и следа негритянского «мальчика». Мой ниггер вырос огромным и обрёл громоподобный голос. Он скорее слоновой породы, чем тигриной, очень мягкий молодой дикарь. Мне будет жаль, когда его заберёт Пэлгрейв. У меня есть соблазн купить милую маленькую динку Юсуфа, чтобы заменить его, но девушка — это такая роскошь, когда нет настоящего гарема. В лодке Ахмету достаточно Омара, но в этом большом пыльном доме, где нужно бегать по поручениям, следить за входящими и выходящими, за трубками, кофе и тому подобным, двум мальчикам будет удобнее. Мабруку тоже очень нравится стирать. Удивительно, как быстро мальчики учатся и как хорошо они выполняют свою работу. Ахмет, который совсем ещё маленький, был бы вполне подходящим слугой для одного человека; он может готовить, стирать, убирать комнаты, заправлять постели, подавать на стол, чистить ножи и тарелки, и всё это довольно хорошо, и я думаю, что теперь он мог бы обойтись и без распоряжений Омара. Мабрух учится медленнее, но у него есть то же достоинство, что и у нашего бедного Хасана[9], он никогда не забывает, что ему было велено сделать, и он аккуратен в работе, хотя безнадежно грязен в одежде. Он не может привыкнуть к ней и катается по земле или прислоняется к грязной стене, не замечая своей чистой голубой рубашки. Ахмет быстрее и беспечнее, но они оба хорошие мальчики и очень любят Омара. «Дядя Омар» — это форма обращения, хотя он довольно сурово ругает их, если они плохо себя ведут; и я замечаю, что проделки происходят в основном тогда, когда я одна дома, а Омар ушёл на рынок или в мечеть. Маленькие негодники поняли, что их смех не «действует мне на нервы», и часто приглашают меня поучаствовать в шутке. Как бы я хотела, чтобы Рейни увидела этих детей: они бы её развеселили. Девочка Юсуфа, «Меер эн Неззил», очаровательный и очень умный ребёнок; её выразительная манера объяснять мне всё и её жесты привели бы вас в восторг. Её двоюродный брат и будущий муж, которому пять лет (ей шесть), сломал куклу, которую я ей подарила, и её рассказ об этом был очень драматичным, а закончился умоляющим взглядом на шкаф и словами: «Конечно, там больше нет кукол; о нет, больше нет». «Она — прекрасное маленькое «Она — прекрасное маленькое создание, гораздо более арабское, чем феллаха; настоящий шайтанШайтан, как говорит её отец. Она пришла, напевая, чтобы испечь пироги для Байрама, и предложила свои услуги: «О, тётушка, если тебе что-нибудь нужно, я могу поработать», — сказала она, закатывая рукава.

6 марта 1867 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

6 марта 1867 года.

Дорогая Муттер,

Но взгляни на свою рабыню. «Бедняжка, — сказал он, — священники, без сомнения, вышибли ей мозги через уши. Но не бойся, у неё доброе сердце и велико милосердие, и Бог не оставит без внимания тех, кто служит Ему всем сердцем, хотя и печально, что она поклоняется идолам». Юсуф на днях спрашивал о женщине, которая стала католичкой. На утренней молитве, за полтора часа до восхода солнца, я услышал его мольбы о моей жизни и здоровье, а также о тебе и обо всей моей семье; и я подумал о том, что недавно прочитал, о том, как греки убивали своих соотечественников, потому что турки проявили к ним милосердие, — проявление жестокости, которое, я надеюсь, просветит западное христианство относительно того, чего следует ожидать мусульманам, если они (западные христиане) помогут восточным христианам одержать верх. Дорогой Юсуф был со мной в тот вечер, когда на меня напали, и просидел всю ночь, давая мне лекарство каждый час. У меня был лёгкий приступ, не такой сильный, как в Содене, но он затянулся, и я осталась в постели из предосторожности. Наступила тёплая погода, и мне уже намного лучше, как обычно. Мабрука, разве он может постичь хотя бы сотую часть твоих мыслей? Тем не менее он любит тебя и повинуется тебе с радостью и готовностью; и ты будешь наказывать его за то, что он не знает всех твоих путей? И разве Бог, который настолько выше нас, насколько ты выше своего раба, будет менее справедлив, чем ты? Я сразу же прижал его к стенке и потребовал, чтобы он рассказал мне о православной вере; но он процитировал Коран и решения улемов, чтобы показать, что он ни в чём не противоречит евреям и христианам и даже что идолопоклонников не следует осуждать. Юсуф хочет, чтобы я написал краткий отчёт о вере под его диктовку. Кто-нибудь его опубликует? Его ужасно раздражает, когда мусульман постоянно обвиняют в нетерпимости, и он прав — это неправда. Они демонстрируют свою убеждённость в том, что их вера — лучшая в мире, с той же наивностью, которую я видел у очень невинных и невежественных англичанок; на самом деле они демонстрируют своего рода религиозное тщеславие; но оно нечасто бывает горьким или Мабрук, может ли он понять хоть сотую часть твоих мыслей?

Я собираюсь написать Пэлгрейву и попросить его позволить мне отправить ещё одного мальчика или деньги для Мабрука, который не может смириться с мыслью о том, что ему придётся меня покинуть. Ахмет, который всегда стремился в Александрию, где можно было развлечься, уговорил нескольких человек с лодок пообещать взять его с собой, а потом вернулся домой, затеял ссору и ушёл. Бедняга, шейх эль-Белед «вставил ему палку в колесо», сообщив, что он нужен для работ паши и должен оставаться на своём месте. С тех пор как он уехал, Мабруку стало лучше, и он с большим удовольствием выполняет свою работу и работу Ахмета. Он говорит мне, что так ему больше нравится; он любит тишину. Он просто подходит мне, а я — ему. Унизительно осознавать, насколько я больше нравлюсь дикарям, чем «светским кругам».

Пожилая дама из Маона предложила приехать ко мне, но я не позволил ей покинуть свой дом, что стало бы для неё настоящим приключением. Я знал, что она будет восклицать, сокрушаться надо мной и каждую минуту говорить: «О, моя печень. О, мои глаза! Да пребудет с тобой имя Божье, и не волнуйся! Завтра, даст Бог, тебе станет лучше», — и так далее. Люди присылают мне такие странные блюда, некоторые из них очень хороши. Жена Юсуфа плотно уложила две телячьи ножки в маленькую чёрную глиняную сковороду, приправила травами и запекла в печи для хлеба, и получилось очень вкусно. Ещё она приготовила мне что-то вроде маленьких макарон, очень вкусных. Теперь мы снова можем получать молоко, и Омар делает кишту, то есть топлёные сливки.

Пришлите мне хорошее издание «Тысячи и одной ночи» на арабском языке, и я бы очень хотел получить арабский словарь Юсуфа Лейна. Он очень хочет его получить. Я не могу читать «Тысячу и одну ночь», но это любимое развлечение — заставить кого-нибудь из гостей читать вслух; экземпляр «Камар-аз-Земана и Ситт Будуры» ходил по всему Луксору, и его очень хотели заполучить для деревенских вечеринок. Но его владелец уехал и оставил нас оплакивать потерю его рукописи.

Мабрук клянется, что в отряде, напавшем на его деревню и убившем, по его словам, не менее 20 человек, были двое европейцев, которые забрали его и других. Черкесы продают своих детей на рынке, чтобы обеспечить им безбедное существование, и мальчикам, и девочкам нравится, когда их продают богатым туркам; но чернокожие и абиссинцы упорно борются за свою свободу и свободу своих детей. Какая глупость — остановить работорговлю с черкесами, если она уже остановлена, и оставить это. Бедная женщина; я бы хотел, чтобы эта отвратительная работорговля пощадила её и её мальчика. «Более того, — сказал он, — мальчик из уважаемой семьи, потому что он рассказал мне, что его мать носила коровью шкуру до пят (это и пояс, к которому прикреплялась шкура, и крошечный кожаный фартук спереди — вот и весь её гардероб), и что она хорошенько била его, когда он лгал или воровал соседские яйца». Я советовался со своим другом Рахме, негром, по поводу Мабрука, и он убеждал меня купить его у Пэлгрейва, потому что видел, что парень действительно меня любит. Должен сказать вам, что у негров есть свой стандарт респектабельности (он вполне сравним с английским стандартом гига или ветчины на завтрак). Его украли не его украли не арабы и не Баррабиас, как Хасана, а забрали во время войны из его дома на побережье, в местечке под названием Буки, и перевезли на корабле в Джедду, а оттуда обратно в Косейр и Кене, где его купил Пэлгрейв. Должен сказать, что здесь рабы счастливы и обеспечены, но потери жизни и страдания, вызванные торговлей, должно быть, огромны. Каждую неделю по реке спускаются сотни рабов, и они очень дешевы — от двенадцати до двадцати фунтов за хорошего мальчика и от девяти фунтов и выше за девочку. Я слышал, что последний геллаб предлагал женщину и ребёнка за любую цену, которую за них дадут, из-за проблем с ребёнком. Кстати, Мабрук демонстрирует негритянский талант в обращении с детьми. Теперь, когда Ахмет, который ругал их и прогонял, ушёл, дети Мохаммеда, совсем ещё малыши, постоянно бегают за «Мабу», как они произносят его имя, и он постоянно с ними разговаривает. Это так напоминает мне Джанет и бедного Хасана, но Марук не похож на Хасана, он один из сыновей Анака, уже большой и сильный, как мужчина, с огромной грудью и конечностями.

Не беспокойся обо мне, я не нуждаюсь в уходе. Омар точно знает, что делать, как он показал на днях, когда я заболела. Я показала ему лекарства и дала указания, так что мне даже не пришлось ничего говорить, а если бы я была настолько больна, что нуждалась бы в дополнительной помощи, Юсуф всегда сидел бы со мной по очереди, но в этом нет необходимости. Арабы не жалуются на нарушенный режим сна; они не «идут спать как следует», а ложатся полураздетыми и обладают счастливой способностью спать в любое время и в любом положении, что позволяет им ждать целый день и ночь, не испытывая неудобств, в отличие от нас.

Четверг. — Только что пришла телеграмма, в которой сообщается, что Джанет завтра покинет Каир на пароходе и, следовательно, будет здесь, иншалла, на этой неделе. Я прилагаю записку от мальчика-копта, которая вас позабавит. Он «поднаторел» в английском, и я учу его, когда могу. Я пользуюсь особой любовью у всех мальчишек; они не должны много говорить в присутствии взрослых, поэтому они приходят и садятся на пол у моих ног, задают вопросы, просят совета и получают огромное удовольствие. Детство здесь сильно отличается от того, что у нас; они раньше начинают интересоваться делами взрослых, они более любопытны и воспитаны, но им не хватает той животной радости, которая есть у наших мальчишек. Девочки гораздо более шаловливы, чем мальчики, они больше резвятся и веселятся.

Сейчас очень тепло. Я боюсь, что Джанет будет ужасно страдать от жары. Они отправились в путешествие слишком поздно для тех, кто не любит Шем-эль-Кебир (большое солнце), которое только что взошло. Я, поклоняющийся Амун-Ра, люблю чувствовать его во всей красе. Я давно не получал писем и очень хочу узнать, как у вас дела.

7 марта 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

7 марта 1867 года.

Дорогой Алик,

Я написала длинную историю для Маттэр и немного устала, поэтому пишу только для того, чтобы сказать, что мне намного лучше. Наступила жара, и, конечно, с ней моё здоровье улучшилось, но я немного слаба и боюсь переутомляться. Кроме того, я хочу набраться сил к следующему четвергу, когда приедут Джанет и Росс.

Что за странная старая рыба ваш дублинский антиквар, который хочет обелить мисс Рампсиниту и отождествить её с возлюбленной Соломона (или Салима); у меня голова пошла кругом, когда я это прочёл. Должен ли я ответить ему, или вы ответите? Переводчик дал мне старое сломанное дорожное кресло, и Юсуф впервые в жизни сел в кресло. «Да обретёт душа того, кто это сделал, место в раю», — воскликнул он, и мне это показалось особенно уместным, когда я сидел в очень удобном кресле. В этом случае Юсуф был благодарен за маленькие милости.

Я боюсь, что Джанет может наскучить вся эта вежливость; я уверен, что они будут настаивать на том, чтобы устраивать для неё роскошные ужины и фантастические представления. Я надеюсь, что они поедут в Асуан и возьмут меня с собой; перемена пойдёт мне на пользу, и я хотел бы увидеться с ней как можно скорее, прежде чем она навсегда покинет Египет.

Положение дел здесь любопытное. Последние указы прекратили все денежные займы, и тюрьмы переполнены шейхами эль-Беледами, чьи деревни не могут платить налоги. Самые уважаемые люди предложили мне стать их партнёрами в деле с пшеницей, которую соберут через шесть недель, если я буду платить их нынешние налоги, а они отдадут мне половину урожая и половину налогов с процентами из своей половины — что-то вроде 30 процентов в месяц. В нашей тюрьме полно мужчин, и мы посылаем им обед по очереди. На днях женщина пришла с большой деревянной миской на голове, полной того, что она для них приготовила, в сопровождении своего мужа. Там был некий Халил Эффенди, новый вакиль, и он сказал: «Что ты здесь делаешь, блудница?» Её муж ответил: «Это не блудница, о эфендим, а моя жена». После этого его избили до потери сознания, а затем устроили поминки; его пронесли мимо моего дома в сопровождении толпы женщин, которые кричали, как безумные, особенно его жена, которая вопила, била себя по голове и бросала в неё пыль, как вы видите на гробницах. Сбор налогов в этой стране — дело довольно Невыплаченный долг, как вы понимаете, должен быть указан на гербе нового рыцаря ордена Бани, которого королева удостоила чести. Кавасс баттант, Феллах рампант и Феллаха плеурант были бы подходящими гербами. Бедственное положение в Англии ужасно, но, по крайней мере, оно не является результатом вымогательства, как здесь, где всё от природы так изобильно и прекрасно, но люди так несчастны. Не голод, а жестокое угнетение сводит людей с ума. Раньше они никогда не жаловались, но теперь целые деревни пустеют. Лодка отплывает завтра утром, так что я должен попрощаться.

12 апреля 1867 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

12 апреля 1867 года.

Дорогая Муттер,

Я только что получил ваши письма, в том числе то, что для Омара, которое я ему зачитал, и которое он поцеловал и сказал, что должен сохранить как хегаб (талисман). Я дал ему распоряжение перевести деньги на счёт Куттса на случай моей смерти. Омар предлагает подождать, пока мы доберёмся до Каира, а затем купить небольшой дом или этаж в нём. Я должен хранить все деньги до тех пор, пока не найдётся дом, чтобы у него не было соблазна сделать с ними что-нибудь глупое. Надеюсь, вы одобряете это?

Визит Джанет стал настоящим Идом (праздником), как говорили люди. Когда я проснулась утром, когда она должна была приехать, я увидела, что дом украшен пальмовыми ветвями и цветами лимона, а над моим балконом развевались священные флаги Абу-ль-Хаджаджа. Люди из мечети принесли их, сказав, что сегодня все счастливы, потому что это счастливый день для меня. Полагаю, если бы я захотел дать показания, то с негодованием сорвал бы знамёна, на которых было написано: «Нет Бога, кроме Бога, и Мухаммед — Его пророк». Но мне показалось, что если имамы и муэдзины могут прислать свои знамёна, чтобы украсить христианский дом, то христианин может смириться с такой добротой. Затем была фантастическая скачка верхом, и все знатные люди вышли встречать лодку, и все радовались и ликовали. На следующий день я отправился с Генри и Джанет на пароходе и очень приятно провёл время в Асуане и на обратном пути. Они остались здесь ещё на день, а я нанял небольшую дахабие, которую они отбуксировали в Кене, где они провели день, после чего мы с Шейхом Юсуфом отплыли обратно в Луксор. Как назло, в ту неделю, когда они были здесь, стояла жаркая погода: с тех пор стало довольно прохладно.

Джанет оставила мне своего маленького чёрно-подпалого терьера, очень милую собачку, но я не могу надеяться, что смогу соперничать с Омаром в его привязанности. Он спит на груди у Омара, а Омар балует его и гладит весь день и хвастается перед людьми, что собака пьёт чай и кофе и ест изысканные блюда, и люди говорят «Машаллах!». А я-то думала, что они будут проклинать отца собаки. На днях один щепетильный человек с тревогой отпрянул от Боба, на что тот уставился на него и тут же запрыгнул на колени к Шейху Юсуфу, с которых «гавкнул» в знак протеста тому, кто стал бы ему возражать. Я никогда не смеялся так от души, а Юсуф расхохотался. Только пасть у собаки грязная, и Юсуф заявляет, что это очень воспитанная собака, которая не пытается лизать его; он гладит её и наливает ей чай в её собственное блюдце, а не в чашку.

Я должен унаследовать ещё одного маленького негра из агентства Росса в Кене: забавнейший малыш. Не могу понять, почему я продолжаю ожидать, что так называемые дикари будут отличаться от других людей. Мабрук просто рассказывает о своей деревне, о животных и еде; о том, как жители соседней деревни украли его, чтобы продать за ружьё (цена ружья — мальчик), но их остановила банда турок и т. д. Он убил первых агрессоров и забрал всех детей — обо всём этом он рассказывает так же, как английский мальчик рассказывал бы о птичьих гнёздах, — и это меня радует. У него такое же общее представление о добре и зле, но при этом его племя не знает ни хлеба, ни какой-либо одежды, ни сыра, ни масла, ни даже молока, ни африканского пива; там всегда идёт дождь, а по ночам бывает смертельно холодно, так что без огня они бы умерли. У них есть два продукта цивилизации — ружья и табак, за которые они расплачиваются мальчиками и девочками, которых крадут. Интересно, где находится эта страна, она называется Совагли, а ближайшие соседи — муэзцы, живущие на побережье, и там не так жарко, как в Египте. Должно быть, это в южном полушарии. Новый негрильо родом из Дарфура. Разве Мориса не позабавят его слуги? Мальчик Дарфур будет бегать за ним, как за своим, потому что он умеет стрелять и чистить ружья, хоть и маленький. Морис, кажется, хочет приехать, и я надеюсь, что Александр позволит ему провести здесь зиму, а я отведу его ко второму водопаду. Я правда думаю, что ему там понравится.

Я думаю, что мой корабль вернётся не раньше, чем через шесть недель. Мистер Итон и мистер Бэрд были такими милыми людьми! Их переводчик, мальтиец, казалось, люто ненавидел итальянцев. Он сказал, что все порядочные люди на Мальте в десять раз охотнее принадлежали бы к магометанской вере, чем к итальянской, — в конце концов, кровь берёт своё. Он был очень уважаемым молодым человеком, а будучи переводчиком и сыном переводчика, он повидал мир и особенно мусульман. Полагаю, именно Папа Римский вызывает у них такую ненависть к итальянцам.

Почта здесь ужасная, я бы не возражал, если бы они читали письма, но только отправляли их. Омар просит передать, что он и его дети будут молиться за вас всю свою жизнь, пожалуйста, Боже, не только за деньги, но и за добрые слова и доверие к нему. Но он говорит: «Я не могу много говорить политикех, пожалуйста, Боже, она увидит, только я сейчас целую ей руку». Вы услышите от Джанет о её поездке. Больше всего мне понравилось снимать «Катаракту» на маленькой лодке; это была прекрасная фантазия.

19 апреля 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

19 апреля 1867 года.

Дорогой Алик,

В последнее время меня очень забавляет мой новый знакомый, которого в романах прошлого века назвали бы «арабским мудрецом». Шейх Абдуррахман живёт в деревне в полудне пути отсюда и приехал навестить меня и вылечить в соответствии с наукой Галена и Авиценны. Представьте себе высокого, худого, изящного мужчину с седой бородой и проницательными глазами, погружённого в устаревшие исследования, доктора богословия, права, медицины и астрономии. Мы провели три дня в спорах и расспросах; я согласился проглотить одно-два снадобья, которые он приготовил для меня из самых безобидных ингредиентов. Мой друг не шарлатан и не суеверен, и двести лет назад он был бы лучшим врачом, чем большинство в Европе. На самом деле, я бы предпочёл сейчас проглотить его снадобье, чем лекарство многих докторов. Я нашёл его, как и всех известных мне учёных богословов, чрезвычайно либеральным и терпимым. Вы не можете себе представить ничего более интересного и любопытного, чем беседа образованного и умного человека, совершенно не разбирающегося во всех наших современных западных науках. Если я была довольна им, то он был очарован мной и клялся Богом, что я настоящая Муфти, и что мужчина нигде не может провести время так приятно, как в разговоре со мной. Он сказал, что был знаком с двумя или тремя англичанами, которые ему очень нравились, но если бы все англичанки были такими, как я, то власть обязательно была бы в наших руках, потому что мой акл (ум, интеллект) был намного выше, чем у знакомых ему мужчин. Он возражал против нашей медицины, которая, по его мнению, состояла из паллиативных мер, которые он презирал, и всегда стремился к радикальному лечению. Я сказал ему, что если бы он изучал анатомию, то знал бы, что радикальное лечение трудно осуществимо, и в конце концов он посетовал на то, что не знает английского или какого-либо другого европейского языка и что он не выучил также наш Ilm (науку). Затем мы углубились в обсуждение симпатий, мистических чисел, оккультных свойств камней и т. д., и я проглотил свою смесь (состоящую из лакрицы, тмина и соды) как раз в тот момент, когда солнце вошло в определённый дом, а луна находилась в благоприятном аспекте. Он расхваливал мне своего друга, учёного еврея из Каира. Мне казалось, что я слушаю Абу Сулеймана из Кордовы в те времена, когда мы были варварами, а арабы — учёной расой. В мягких, благородных манерах всех учёных мужей, которых я здесь видел, есть что-то очень располагающее, а их простая одежда и привычки делают это ещё более поразительным. Мне очень хотелось сфотографировать моего шейха, когда он сидел на диване, доставая рукописи из-за пазухи, чтобы прочитать мне слова Эль-Хакима Локмана или ошеломить меня авторитетом какого-нибудь врача, чьё имя я никогда не слышал.

Рука правительства ужасно тяжела для нас. Всю эту неделю люди работали день и ночь, срезая свою недозрелую кукурузу, потому что триста десять человек должны были завтра отправиться на работу на железную дорогу ниже Сиута. Эта зелёная кукуруза, конечно, не имеет никакой ценности для продажи и вредна для здоровья, так что великолепный урожай этого года в последний момент превратился в горечь. Из соседней деревни ушли все мужчины, и ещё семеро нужны, чтобы восполнить повинность. Население Луксора составляет 1000 мужчин всех возрастов, так что можете догадаться, сколько сильных мужчин осталось после того, как забрали триста десять.

Я не люблю слишком много думать о том, что увижу вас с Морисом следующей зимой, потому что боюсь, что буду разочарована. Если я буду слишком больна и несчастна, я вряд ли захочу, чтобы вы приехали, потому что знаю, как неприятно находиться рядом с человеком, который постоянно кашляет, задыхается и не может делать то, что делают другие. Но если этим летом я поправлюсь, я действительно буду рада снова увидеть вас и его.

Этот дом, к сожалению, приходит в упадок, из-за чего появляются змеи и скорпионы. Я послал за хави (змееловом), который поймал змею, но не может выманить скорпионов из их нор. Одна из моих жирных индеек только что стала жертвой, и я постоянно боюсь за маленького Боба, но он всегда на руках у Омара. Кажется, я описывал вам праздник Шейха Гибрила: ужин и поэтов, которые импровизировали; в этом году в мою честь было произнесено прекрасное декламационное произведение. Настоящим бедствием стала потеря нашего доброго Маона, Селима Эффенди. Мудир вызвал его на пароход, чтобы он немедленно отправился в Кене, без предупреждения. Мы надеялись, что ему повезёт, как и турку. Его назначили надсмотрщиком за бедняками на железной дороге, и он получает всего два фунта пять шиллингов в месяц дополнительно, ему приходится содержать лошадь и осла, покупать их и нанимать повозку, и он не знает, как выжать из рабочих побольше. Это правда, что «как ни чисти лук, умный человек всегда сможет почистить его ещё раз», а это значит, что даже самых бедных работников можно заставить дать немного больше; но наш дорогой Селием, да благословит его Господь, будет разорен и несчастен из-за своего повышения. Вчера я получил от него очень печальное письмо.

15 мая 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

Мая 15 мая 1867 года.

Дорогой Алик,

Всё христианское население Верхнего Египта пребывает в волнении из-за прибытия Каирского патриарха, который сейчас находится в Луксоре. Мой сосед Микаэль развлекает его, а Омар усердно украшает свой дом и освещает сад, а сегодня отправился готовить угощение, так как считается, что он лучше всех знаком с обычаями знати. Вчера вечером Патриарх послал за мной, и я пошёл поцеловать ему руку, но больше не пойду. Это была очень забавная пародия на Ватикан. Бедняга Микаэль планировал, что я буду обедать с Патриархом, и в этом убеждении одолжил у меня серебряные ложки и т. д. и т. п. Но представитель Святого Марка в ярости из-за американских миссионеров, обративших в свою веру около двадцати коптов в Кусе, и он не может заставить себя быть по-человечески вежливым с протестантом. Я увидел грубоватого на вид мужчину, который сидел на возвышении и курил трубку. Справа от него на низком диване сидели несколько священников. Я подошёл, поцеловал ему руку и хотел сесть рядом со священниками, но он грубо приказал слуге поставить деревянный стул на ковёр слева от него, на некотором расстоянии, и велел мне сесть там. Я огляделся, чтобы посмотреть, есть ли кто-нибудь из моих соседей, и увидел ужас на их лицах. Не желая их раздражать, я сделал вид, что не заметил оскорбления, сел и полчаса беседовал со священниками, а затем ушёл. Мне сообщили, что католики были наас месакин (бедными безобидными людьми), а мусульмане, по крайней мере, исповедовали старую религию, но протестанты круглый год ели мясо, «как собаки» — «или мусульмане», — вставил Омар, который стоял за моим стулом и не обрадовался упоминанию собак и «английской религии» в одном предложении. Когда я уходил, патриарх позвал меня на ужин, но, кажется, он сказал Микаэлю, что не будет ужинать со мной. Очевидно, это «суровое наказание» за то, что я оскорбил миссионеров, но это вызвало неприязнь: Кади, шейх Юсуф и остальные, которые собирались оказать патриарху честь, теперь не приближаются к нему из-за его грубости по отношению ко мне. Он прибыл на пароходе, за счёт паши, с охраной из кавасов и, конечно, громко восхваляет правительство, хотя ему и не удалось убедить мудира отправить всех протестантов Коса на общественные работы или в армию.

Судя по тому, что он говорил мне об абиссинцах, и ещё больше по тому, что он говорил другим об английских пленных, я убеждён, что нужно искать в Батрархане (дворце патриарха) в Каире, и что священники стоят за всем этим[10]. Он очень хвастался послушанием и набожностью Эль-Хаббеша (абиссинцев).

Суббота. — Вчера я услышал, как кто-то вполголоса ворчал по поводу денег, которые требовал «Отец». Один из моих соседей-коптов был вынужден продать мне весь свой запас сливочного масла, чтобы заплатить свою долю. Это немного омрачило радость от того, что он удостоился такой чести от Эффендины. Один мужчина, услышав, что он назвал американских миссионеров «нищими», проворчал мне: «Ах да, нищие, нищие, они не просили у меня денег». Я действительно думаю, что в этом страхе перед протестантским движением должно быть что-то ещё. Очевидно, что паша поддерживает патриарха, который держит свою церковь в стороне от всех остальных христиан и находится под пятой у турок. Было приятно слышать, как священники так вежливо говорят об исламе и так яростно проклинают протестантов. Мы чуть не поссорились из-за женщины, которая раньше приняла ислам, чтобы избавиться от старого слепого мужа-копта, за которого её выдали насильно, и ей разрешили отречься от веры, полагаю, чтобы избавиться от мужа-мусульманина. Однако он сказал: «Мне всё равно, она мать моих двоих детей, и неважно, мусульманка она или христианка, она моя жена, и я не разведусь с ней, но буду отправлять её в церковь так часто, как она захочет». После этого священники, конечно, прекратили спор, к большому облегчению шейха Юсуфа, в доме которого она поселилась после ухода из церкви и который боялся, что его втянут в спор.

Мой новый маленький мальчик Дарфур очень забавный и очень умный. Я надеюсь, что из него выйдет толк, он, кажется, хорошо воспитан, хотя и довольно ленив. Мабрук поссорился с мальчиком из соседнего квартала из-за птицы, и оба мальчика убежали. Арабский мальчик, я полагаю, до сих пор не вернулся, но Мабрука вернули силой, он был вне себя от ярости, а его одежда была «порвана» в буквальном смысле. Он регулярно «срывался с цепи». Шейх Юсуф отчитал его за дерзость перед жителями квартала, и я закончил словами: «О сын мой! Куда ты хочешь пойти? Я не могу позволить тебе бродить по улицам, как нищему, в рваной одежде и без денег, чтобы тебя схватила полиция и отдала в армию. Но скажи, куда ты хочешь пойти, и мы обсудим это с осторожностью». Он сразу же понял, что не хочет никуда идти, и сказал: «Я раскаиваюсь; я всего лишь бык, принеси палку, ударь меня и отпусти, чтобы я мог закончить готовить обед для Ситта». Я отменил избиение, пригрозив, что если он снова будет задирать соседей, то получит от полиции, а не от Омара, у которого очень слабая рука. Через полчаса он был весел как никогда. Это было любопытное проявление негритянского темперамента, и всё из-за ничего. Стоя передо мной, он выглядел величественно и трагично и клялся, что хочет только выбежать на улицу и умереть, вот и всё.

Хотел бы я, чтобы вы услышали (и поняли) мои вечера при лунном свете с шейхом Юсуфом и шейхом Абдуррахманом. Как мы с Абдуррахманом спорили, а Юсуф смеялся и подстрекал нас. Абдуррахман был разгневан тем, что я не верю в медицину в целом и в частности, и сказал, что я говорю как неверующий, ведь разве Бог не сказал: «Я создал лекарство от каждой болезни»? Я сказал: «Да, но Он не говорит, что сказал врачам, в чём дело; а я тем временем говорю: «Хекмет Аллах» (Бог исцелит), что нельзя назвать неверием». Затем мы заговорили об алхимии, астрологии, магии и прочем; и Юсуф досаждал своему другу, рассказывая серьёзные, но явно абсурдные истории. Абдуррахман намекнул, что он смеётся над Эль-Ильм эль-Муслимин (наукой мусульман), но Юсуф сказал: «Что такое Ильм эль-Муслимин?» Бог открыл религию через Своих пророков, и мы не можем узнать ничего нового в этом вопросе; но все остальные знания Он оставил на усмотрение людей, и пророк Мухаммед сказал: «Все знания от Бога, даже знания идолопоклонников». Почему же тогда мы, мусульмане, должны закрывать глаза на свет и вечно оставаться детьми? Знания франков так же законны, как и любые другие. Абдуррахман был слишком разумным человеком, чтобы спорить с этим, но это его раздражало.

Я устал рассказывать обо всех притеснениях наших бедных людей, о том, как в Пасхальный понедельник триста десять человек были уведены с собой вместе с хлебом и инструментами, как через четыре дня их всех отправили обратно из Кене, потому что на них не было никаких распоряжений, и заставили заплатить за аренду лодки. Затем, через пять дней, их снова отправили за ними. Тем временем урожай был собран зелёным, и пшеница лежит необмолоченной, чтобы её поели птицы и крысы, а хлеб для людей был потрачен впустую и испорчен при погрузке и разгрузке лодок. Я вынужден отправлять верблюдов за двадцать миль за углём, потому что Абабде больше не везёт его на рынок, налог слишком велик. Масло тоже приходится покупать тайно, на рынок его не привозят. Когда я вспоминаю прекрасный цветущий пейзаж, который я впервые увидел из своего окна, кишащий животными и людьми, и смотрю на унылую пустошь сейчас, я чувствую, что «нога турка» действительно тяжела. Там, где было пятьдесят ослов, остался только один; верблюды, лошади — все исчезли; не только рогатый скот, но даже собаки почти перевелись, и ястребов и грифов, кажется, стало меньше; у людей нет еды, чтобы кормить нахлебников. Ослов продают, верблюдов конфискуют, а собаки умирают (единственное преимущество). Мясо стоит дёшево, потому что все должны продавать его, чтобы платить налоги, и ни у кого нет денег на покупку. Меня умоляют взять овец и птицу за ту цену, которую я дам.

23 мая 1867 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Луксор,

23 мая 1867 года.

Дорогая Муттер,

У меня есть время только на то, чтобы написать несколько слов Джафару-паше, который завтра рано утром уезжает. Мой корабль прибыл в целости и сохранности и доставил ваш жестяной ящик. Книги и игрушки очень кстати. Последние привели маленького Дарфура в восторг, и он впал в немилость за то, что «играл с Ситтом» вместо того, чтобы заниматься своими делами. Боюсь, я избалую его, он такой очаровательный и такой малыш. У него всё ещё меняются зубы, так что ему не больше восьми; сначала он мне не понравился, и я боялась, что он угрюмый, но это был обычный хосс (страх), слово, которое всегда звучит в ушах, а теперь это прошло, и он всегда прибегает поиграть со мной. Он очень умный, и у него милое личико маленького негритёнка. Дарфурцы, как вы знаете, независимый и храбрый народ, а вовсе не «дикари». Я не могу не думать о том, как Рейни обрадовалась бы этому ребёнку. Он попросил меня дать ему фотографию английской султанши из «Иллюстрированных лондонских новостей» и приклеил её к крышке своей шкатулки.

Мне, как обычно, лучше, с тех пор как началась жара, вот уже шесть дней. Думаю, я уеду отсюда через неделю, а Мустафа и Юсуф поедут со мной в Каир. Юсуф был очень рад твоему письму; его глаза блестели, и он взял конверт, чтобы бережно хранить его. Омар сказал, что такое письмо похоже на хегаб (амулет), а Юсуф сказал: «Воистину, так и есть, и я никогда не смог бы получить такое письмо с большим количеством бараки (благословения) или с такой же добродетелью, которая исходила от Иисуса, если бы вообще носил такое письмо; я никогда с ним не расстанусь».

Мы устроили очень красивый праздник в честь шейха, чью могилу вы видите на фотографии, и я провёл очень приятный вечер с шейхом Абд аль-Мутуалем, который раньше хмурился при виде меня, но теперь мы «как братья». Я нашёл его очень умным и более осведомлённым, чем любой другой араб, которого я встречал, и он совсем не похож на всех этих франков. Я был поражён, обнаружив, что он abondait dans man sens в моём споре с шейхом Абдуррахманом, и сказал, что долг мусульман — учиться у нас всему, что они могут, а не придерживаться старых традиций.

В воскресенье патриарх оскорбил меня и не стал со мной есть, а в понедельник вали (святой) сам выбрал для меня лакомые кусочки и пошёл со мной в гробницу. Патриарх совершил ошибку, продвигаясь вперёд. Он пришёл с помпой как протеже и протектор паши и «съел» и победил феллахов. Коптским христианам в Луксоре пришлось заплатить пятьдесят фунтов за честь его присутствия, не считая овец, домашней птицы, масла и т. д. Если бы я был склонен к прозелитизму, я мог бы обратить в свою веру нескольких человек, чьи карманы и спины болят, и американские миссионеры сделают это. Конечно, мусульмане сочувствуют тем, кто обратился в религию, в которой нет «идолов», монахов и священников, которые женятся, как и все остальные, поэтому они меньше боятся. Я слышал, что в Кусе теперь пятьдесят протестантов, и патриарх был в ярости, потому что не мог их победить. Вчера вечером Омар приготовил для него роскошный ужин для нашего соседа Микаэля, и они ели до двух часов ночи. Нашему правительству следовало бы надавить на него по поводу наших эфиопских пленников. Я не осмеливаюсь сказать, кто рассказал мне всё, что он сказал, но он был честным человеком и христианином. Патриарх резко ответил мне, когда я спросил о состоянии религии в Абиссинии, что «они были ревнителями веры и послушными детьми». Всякий раз, когда среди коптов происходят беспорядки, священники оказываются в их центре. Если бы Патриарх решил, что этих людей нужно отпустить, так бы и было, но он люто ненавидит всех европейцев.

Я бы хотел получить «Ревю де Дё Монд», но не знаю, как его сюда доставить и сколько будет стоить пересылка. Выше Каира по почте не отправляют ничего, кроме писем, так как всё везут на спинах людей. «Иншалла! Я принёс хорошие новости», — кричит почтальон, перебрасывая письмо через стену. Я так рад возможности быстро сообщить вам новости от Джафар-паши, который приехал сюда как джентльмен, один, без свиты; он возвращается после двух лет, проведённых в Судане, где он был абсолютным пашой. Его очень любят и уважают, и он кажется очень разумным и приятным человеком, совсем не похожим на турецких вельмож, которых я видел. Будучи великим правителем, он усадил Юсуфа Мустафу и Абдаллаха и вёл себя чрезвычайно вежливо и просто.

30 июня 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Бенисуэф,

30 июня 1867 года.

Дорогой Алик,

мегаобеспечение (грузовое судно) для моей лошади и саиса, в котором были упакованы две чрезвычайно бедные сморщенные старые вдовы, направляющиеся в Каир навестить своих сыновей, которые сейчас находятся там в гарнизоне; много черствого хлеба, пшеницы, муки, банки масла, лука и чечевицы для всех мальчиков из ‘моей семьи’, обучающихся в Гамаль-Азхаре, кроме того, в моем сундуке странные маленькие запасы давно накопленных денег для тех, кто учится в Гамаль-Азхаре. киассеМой флот состоял из моего флагманского корабля «дахабия»; тендера, Они все съели и теперь вынуждены остановиться и испечь здесь хлеб, но они так добродушны, как будто все было хорошо. Я чувствую себя как много путешествовавший Одиссей, и, в отличие от него, я видел «деревни и людей». Однако, в отличие от него, «мои спутники» не ворчали и не дезертировали, хотя для них это невыгодное дело: они получили деньги из расчёта примерно на двадцать дней работы, за которые они должны доставить меня в Каир. Я покинул Луксор 31 мая, добрался до Сиута (на полпути) за неделю и с тех пор сражаюсь с непрекращающимся яростным северо-восточным ветром. Я пишу на случай, если это письмо дойдет до вас, чтобы вы не подумали, что я его потерял. (студентов Гамаль Азхар). Азхар). Разве вы не хотели бы подарить Морису мешок хлеба, корзину лука и один фунт шестнадцать шиллингов?

Красивый смуглый шейх эль-Араб, Хассан, хотел, чтобы я взял его с собой, но я знал, что он «неразборчив в связях», и спросил Юсуфа, как мне этого избежать, не нарушая законов гостеприимства. Поэтому мой «отец», старый Шериф, сказал Хассану, что он не для того отдал свою дочь, чтобы она путешествовала с любителем вина и распутных компаний. Под моим конвоем плыли две или три маленькие лодки с семьями. Одна из них была очень красивой, а её рулевым была очаровательная маленькая толстушка пяти лет. Все они надеялись, что их не поймают и не побеспокоят, если они будут принадлежать мне, и они высадили меня в нескольких деревнях. Я чувствую себя довольно хорошо, лучше, чем в начале пути, несмотря на ветер.

У бедного Рейса Мохаммеда случился очень тяжёлый приступ глаукомы, и он целыми днями и ночами лежал, стонал и твердил: «Я мусульманин», что равносильно «Да будет воля Божья». В одном месте, где я был известен, ко мне приходило много больных, и один человек из местных убил овцу и угостил нас мясом и фатирой. Та часть реки, в которой мы застряли из-за сильного ветра, стала оживлённее благодаря обычаю гарема свободно общаться с мужчинами, как и европейцы, и мне очень понравились лица симпатичных девушек и сплетни с женщинами, которые приходили наполнять свои кувшины водой и заглядывать в окна каюты, на что, кстати, они всегда просят разрешения. Шейх эль-Хавара подарил мне двух овец, которые находятся в грузовом судне вместе с четырьмя другими — все это подарки, — которые Омар собирается съесть в Каире. Шейх очень хочет устроить для вас развлечение в своём дворце, если вы подниметесь по реке, с верховой ездой, пиршеством и танцующими девушками. На самом деле мне поручено передать множество посланий эль-Кебиру (великому господину).

8 июля 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Каир,

8 июля 1867 года.

Дорогой Алик,

Я прибыл сегодня после тридцати восьми дней плавания, одного месяца непрекращающегося яростного ветра. Моим бедным людям было трудно бороться с ним. Однако я чувствую себя лучше, чем когда покидал Луксор.

Омар только что привёз целую стопку ваших писем, последнее из которых датировано 26 июня. Сообщите мне о своих планах. Если вы сможете подняться вверх по реке, я мог бы заранее отправить лодку в Миних, где теперь есть железная дорога, которая избавит вас от утомительной части путешествия, если вы ограничены во времени. Я должен отправить это письмо немедленно, чтобы оно завтра попало на утреннюю почту. Простите за спешку, я пишу в суматохе прибытия.

28 июля 1867 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Булак,

28 июля 1867 года.

Дорогая Муттер,

Я знаю, что не могу написать ничего более приятного для вас, кроме того, что мне намного лучше. Было очень жарко, а ветер сильно беспокоил, но мой кашель значительно ослаб, и я чувствую себя не таким слабым, как раньше. Я стою на якоре здесь, на реке, в своих старых покоях, и ещё не спускался на берег из-за горячего ветра и пыли, которые, конечно, гораздо меньше досаждают здесь, на реке. Я видел очень мало людей, и у меня есть только одна соседка, которая живёт в лодке, пришвартованной рядом с моей, — очень очаровательная черкешенка, бывшая рабыня богатого паши, которая теперь замужем за уважаемым драгоманом и живёт в его лодке неделю или две. Она молода, красива и очень дружелюбна, мы часто навещаем друг друга и очень хорошо ладим. Она очень набожная маленькая леди, и я почувствовал облегчение, когда заверил её, что не проклинаю Пророка и не порицаю благородный Коран в своих ежедневных молитвах.

Я чрезвычайно рад, что англичане оказали радушный приём Амиру аль-Муминину (Командующему правоверными); это произведёт отличное впечатление во всех мусульманских странах. Странный маленький индиец из Дели, принявший ислам и проведший четыре года в Мекке в качестве переводчика для своих соотечественников, теперь обосновался в Карнаке. Я послал за ним, и он пришёл, дрожа в своих ботинках. Я спросил, почему он боится? «О, возможно, я был чем-то рассержен, а он был моим раем, и я мог бы его побить». Я крикнул ему: «Побойся Бога, о человек. Как я мог бы побить тебя, если ты не можешь побить меня? Разве у нас нет законов? Разве ты не мой брат и не рай нашей королевы, как и я, и не более того?»«Машаллах! — воскликнули шесть или восемь феллахов, ожидавших лечения, в невероятном восхищении и изумлении. — Разве мы не говорили тебе, что лицо Ситта приносит удачу, а не беду и палки?» Я узнал, что маленький индиец был слугой в больнице в Калькутте и сам немного лечил людей. Поэтому я дал ему несколько лекарств, специально предназначенных для лечения болезней глаз, о которых он хорошо знал, и мы стали очень хорошими друзьями. Он был несчастен, когда я уезжал, и хотел, чтобы я взял его с собой в качестве добровольца.

Я удостоился любопытной чести. Ich bin beim lebendigem Leibe besungen. Несколько групп настоящих арабов привезли своих больных на верблюдах из пустыни над Эдфу. В конце концов я спросил, что их привело, и они ответили, что шейх (бард или поэт) распевал мои хвалы, говоря, что дочь англичанина — цветок на головах арабов, и те, кто болен, должны пойти и вдохнуть аромат цветка и радоваться яркому свету (нурин) — так меня звали. Довольно напыщенный способ упомянуть «демонстрацию» чёрной дозы. Но мы не считаем, что мужчина выставляет себя дураком, когда говорит романтично даже о пожилой женщине.

Бесполезно говорить о положении дел здесь; все сословия ужасно страдают от непомерных налогов, полного разорения феллахов и уничтожения торговли, к которому приложил руку этот превозносимый паша. Мой бакалейщик наполовину разорился из-за «улучшений», сделанных по образцу Парижа — длинных прямых военных дорог, проложенных через центр Каира. Владельцев экспроприировали, и этому пришёл конец. Жалеть можно только тех, у кого осталась половина дома, потому что они вынуждены строить новый фасад со стороны улицы по франкскому образцу, из-за чего дом становится непригодным для проживания и продажи.

Речники волнуются из-за экипажей, отправившихся в Париж, опасаясь, что «Султане Франзави» может их задержать. Я заверил их, что все они вернутся домой целыми и невредимыми, с хорошими чаевыми. Многие из них считают, что это своего рода унижение — позволять парижанам пялиться на них, как на антеку, что здесь означает то, что наши люди называют «любопытством».

Я очень хорошо лажу со своими двумя мальчиками. Мабрук очень хорошо моет посуду и работает помощником по хозяйству. Дарфур — это горничная и официант в одном лице. Он доставляет неудобства только тем, что пачкает одежду за невероятно короткое время. Его рассказ о школьной системе Дарфура любопытен. Когда маленький мальчик добивается успеха, его с триумфом уносят домой к отцу, который устраивает праздник для хозяина и мальчиков. Полагаю, вы удивитесь, узнав, что почти все дарфурские «ниггеры» умеют читать и писать. Бедный маленький дарфур извинялся передо мной за своё невежество, он сказал, что его украли, когда он только начал ходить в школу. Хотел бы я, чтобы английский или французский слуга услышал, как алим здесь наставляет слуг. Как бы он возмутился! «Когда ты устанешь, не прячь руки за спину (не уклоняйся от работы)». Помни, что ты должен не только повиноваться, но и угождать своему господину, чей хлеб ты ешь, и многое другое в том же духе. Короче говоря, это образец религиозного послушания и верности, соответствующий высшей католической идее «религиозной жизни». На тех немногих, кто стремится к знаниям, это оказывает влияние (я уверен, что Омар рассматривает свою службу как религиозный долг), но, конечно, их мало, а те, кто не стремится к знаниям, не получают их. Любопытно, что все здешние дети остаются совершенно без религиозного воспитания. Не знаю, не из-за этого ли они вырастают такими набожными.

29 июля 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Булак,

29 июля 1867 года.

Дорогой Алик,

Ваше письмо пришло, к моему великому облегчению, — только я боюсь, что вам совсем нехорошо. Что касается Мориса. Если он хочет увидеть Нил, пусть приезжает, но если его отправляют только из-за меня, пусть остаётся. Я знаю, что сейчас я — тяжёлая компания, и я склонна, как мистер Вудхауз в «Эмме», говорить: «Давайте все поедим овсянки».

Хассан потерял терпение, схватил каваса за руки, бросил его на землю и пошёл дальше. Он вёз двух ослов в отель Шепарда до восхода солнца, чтобы французская леди и джентльмен могли отправиться к пирамидам, когда его встретил кавас, схватил ослов и, когда Хассан отказался их отдавать, плюнул на сёдла, оскорбил гарем Хассана и начал бить его своим курбашем. Вам будет неприятно услышать, что ваш верный друг Хассан получил по пятьдесят ударов по каждой подошве и был вынужден заплатить шесть фунтов. Мои ребята боятся выходить на улицу в одиночку, опасаясь, что их схватят кавассы и отправят в армию или на сахарные плантации. Он сам является величайшим из ныне живущих работорговцев и владельцев рабов. С 3000 женщин в гареме, несколькими полками рабов и множеством банд на всех его сахарных плантациях его наглость просто поразительна. Та абсурдная речь о рабах, которую он произнёс в Париже, подтверждает это. Очевидно, что паша хочет установить право обыска на Ниле. Мы ничего не знаем о запрете на использование пороха, в данный момент некоторые европейцы непрерывно стреляют в Эмбабе, прямо напротив. Вскоре за ним пришли четыре кавасса, схватили его и отвели в Вскоре за ним пришли четверо кавасов, схватили его и отвели в Запти (полицейский участок), где все они поклялись, что он избил их, порвал их одежду и украл у одного воображаемые золотые часы — всё это оценивалось в двадцать четыре фунта. После избиения его в цепях отвезли в тюрьму и приговорили к службе в армии. Однако вмешался друг и уладил дело за шесть фунтов.

Прошлой ночью было очень красиво — все лодки отправлялись на мулид Сейд-эль-Бедави в Танте. На каждой лодке была своего рода пирамида из фонарей, дервиши пели, а мирские люди играли непристойную музыку и пели, а я сидел, смотрел и слушал и думал о том, что тысячи лет назад в честь Бубастиса происходило то же самое.

7 августа 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Булак,

7 августа 1867 года.

Мой дорогой Алик,

В прошлом году двое моих матросов отправились в Париж на «Дахабие» для императрицы и только что вернулись. Когда я их увижу, то, надеюсь, получу удовольствие от их рассказа о путешествии. Отец бедного Адама умер от горя, когда его сын уехал. Ничто не могло убедить его, что Адам вернётся целым и невредимым, и он умер от болезни сердца. А теперь парень вернулся, здоровый и в хорошей одежде, но, как я слышал, сильно расстроен смертью отца. Пожалуйста, пришлите мне огромный свисток; мой недостаточно громкий, чтобы разбудить Омара в другом конце каюты; чтобы разбудить спящих арабов, нужен боцманский свисток или что-то вроде «последнего козыря».

Моя милая соседка вернулась в город. Она была милой маленькой женщиной и часто меня развлекала. Я вижу, что хороший респектабельный турецкий гарем — отличная школа полезных навыков: шитья, кулинарии и т. д. Но я заметил, что она совсем не любила пашу, от которого у неё был ребёнок, но очень любила «свою госпожу», как она её вежливо называла, а также, как и все черкешенки, которых я знал, считала продажу вполне желанной участью и, казалось, не жалела своих родителей, как это всегда делают негритянки.

Жара была невыносимой, но мне уже намного лучше. Вчера Нил поднялся выше десяти локтей, и было перекрыто русло Калига. Сейчас река довольно полноводна, но говорят, что в этом году она быстро спадёт. Не знаю почему. Она выглядит очень красиво, кроваво-красная, вздымающаяся волнами из-за северного ветра, сражающегося с быстрым течением.

До свидания, дорогой Алик, я надеюсь вскоре услышать о твоём здоровье хорошие новости.

8 августа 1867 года: миссис Остин

Миссис Остин.

Булак,

8 августа 1867 года.

Дорогая Муттер,

Двое моих матросов были в Париже и только что вернулись домой. Я слышал, что они ужасно шокированы танцами и французскими женщинами из низших слоёв общества в целом. Они сидят в кофейнях, как шаеры (поэты), и рассказывают о чудесах Парижа восхищённой толпе. Они в восторге от любезности французской полиции, которая на самом деле не избила их, когда они поссорились, а вместо этого отругала франка и довольно вежливо проводила их обратно на корабль. Новизна и триумф от того, что нас не победили, были просто опьяняющими. Любопытно наблюдать за толпой мужчин, которые вытаскивают огромные каменные глыбы из лодки. Можно увидеть, как именно переносили камни в древности: они раскачиваются всем телом, как одно большое гибкое животное с множеством ног, и напевают тихую мелодию, чтобы не сбиться с ритма. Это совсем не похоже на переноску тяжестей в Европе.

Уже темнеет, и слишком ветрено для свечей, так что я должна пожелать всем спокойной ночи и съесть ужин, который Дарфур два или три раза предлагал мне. Он милое маленькое создание, такое живое и нежное. Сегодня день стирки. Я бы хотела, чтобы вы увидели, как Мабрук сидит там на корточках и намыливает одежду своими великолепными чёрными руками. Он отличный прачка и хороший повар, но настоящий дикарь.

[Вышеупомянутое письмо дошло до Англии на следующий день после смерти моей бабушки, миссис Остин, что стало большим потрясением для моей матери и сделало её больной и несчастной; поэтому было решено, что мой брат Морис поедет и проведёт зиму с ней на Ниле.]

7 сентября 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Булак,

Сентября 7 сентября 1867 года.

Дорогой Алик,

Большое спасибо за ваше письмо и за все хлопоты, которые вы взяли на себя. Я желаю вам скорейшего выздоровления.

Там собралась целая компания, все шьют большой новый парус: Омар, Рейес, два-три добровольца, несколько моих старых моряков и маленький Дарфур. Если я умру, думаю, ты должен взять этого крошечного негра к себе; он такой весёлый малыш, я уверен, он тебе понравится, он довольно цивилизованное существо и обладает очаровательным характером, и он кажется таким маленьким, что его нельзя оставлять одного в этом мире.

Я надеюсь, что Морис не принадлежит к фракции скучающих людей этого поколения. Я всё больше и больше разделяю мнение Омара, который с довольным вздохом сказал, когда мы сидели на палубе под прекрасными пальмами в ярком лунном свете, пришвартовавшись вдали от всех человеческих жилищ: «Как прекрасны тихие уголки мира».

Интересно, когда Европа избавится от абсурдного заблуждения о том, что христиане подвергаются гонениям со стороны мусульман. На самом деле всё совсем наоборот. Христиане знают, что их всегда поддержит тот или иной консул, а мусульмане неизменно идут на уступки. Этот грубиян-патриарх полон решимости продолжать преследовать новообращённых, и на днях шейх посоветовал мне обратиться к самому шейху уль-исламу и попросить его потребовать равных прав для всех религий, что является законом, от имени этих коптских протестантов. Повсюду улемы делали всё возможное, чтобы защитить их, даже в Сиуте, где американские миссионеры в своё время сильно досадили им (улемам). Никто в Европе не может себе представить, насколько копты преобладают в деревнях. Их поддерживает правительство, и они знают, что европейцы всегда будут на их стороне.

13 сентября. Омар с ума сходит от радости при мысли о приезде Мориса, а Рейс Мохаммед планирует, каких людей взять с собой, чтобы они могли развлекать и не требовали слишком много денег. Сообщите мне, на каком корабле прибудет Морис, чтобы я мог отправить Омара в Александрию встретить его. Омар просит передать вам и Ситти Рейни наилучшие пожелания и заверения, что он будет очень заботиться о юном господине и «держать его в ежовых рукавицах». Думаю, Морис развлечёт маленького Дарфура. Мабрук теперь действительно очень хорошо готовит по приказу Омара, но он невероятно груб и издаёт самые дикие вопли теперь, когда его голос стал таким же громким и сильным, как он сам. Более того, он «не терпит, когда с ним разговаривают», как говорят наши слуги; но он честный, чистый и осторожный. Я бы не подумал, что кто-то из людей может оставаться таким дикарём в цивилизованном обществе. Я скорее уважаю его дикую высокомерность, особенно когда она сочетается с правдой и честностью.

17 октября 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Булак, Лодка Марии Луизы,

17 октября 1867 года.

Дорогой Алик,

Ты, должно быть, сердишься на меня за то, что я давно не писал, — я был болен, но мне уже гораздо лучше. Омар поедет в Александрию, чтобы встретиться с Морисом в понедельник.

Мою лодку красят, но она почти готова; как только закончат, я вернусь в неё. Я пересел в маленькую лодку, но в ней было полно жуков и ос, и она была слишком грязной, поэтому вчера я пересел в хорошую лодку, принадлежащую лоцману, и надеюсь вернуться в свою к воскресенью. Но, о боже! Я взял в руки кисть, которую сам Барбер превратил в палитру, и, поскольку маленькая кангия была пришвартована рядом с «Уранией», чтобы хранить там все матрасы, ковры и т. д. Я стал его жертвой. Сначала он попросил «три фунта на покупку краски». «Только самая лучшая краска подходит для такого благородного человека, как ты, а ты знаешь, что она дорогая, а я твой слуга и хочу оказать тебе честь». «Хорошо, — говорю я, — возьми деньги и проследи, чтобы краска была самой лучшей, иначе твои чаевые тоже будут плохими». Ну, он начинает, а потом врывается и говорит: «Пойдём, о бей, о паша! и взгляни на белизну краски, как молоко, как стекло, как полная луна». Я иду и говорю: «Машаллах! но теперь будь так любезен, работай быстрее, потому что мой сын будет здесь через несколько дней, а ничего не готово». Роковое замечание. «Машаллах! Бисмиллах! да помилует его Господь, да продлит Бог твои дни, позволь мне посоветовать тебе, как отвести от него глаза, ибо, несомненно, твой сын прекрасен, как тысяча кошельков. Не забудь плюнуть ему в лицо, когда он поднимется на борт, и оскорбить его так, чтобы все люди услышали тебя, и заставить его носить рваную и грязную одежду, когда он выйдет: — и сколько у тебя детей, и наш хозяин, твой хозяин, здоров ли он? и т. д. и т. п. Слава Аллаху! — У нас всё хорошо, — говорю я, — но, клянусь Пророком, краска, о Ма-алим (в точности как немецкий мейстер) и больше не морочь мне голову». Но я был вынужден держаться подальше от языка Хадж Али. Прочитайте историю о цирюльнике, и вы точно поймёте, кто такой Ма-алим Хадж Али. В тот самый момент, когда я вышел из лодки и он начал, художник, которого я нанял в прошлом году и которым был недоволен, пошёл к шейху художников и убедил его посадить моего человека в тюрьму за то, что тот работал слишком дёшево, — это было на рассвете. Тогда я послал своего реиса к шейху сообщить ему, что если мой человек не вернётся на следующий день на рассвете, я пришлю европейского художника и заставлю шейха оплатить счёт. Конечно, мой человек вернулся.

Люди ворчат из-за бакшиша, но они также должны помнить, сколько услуг здесь можно получить бесплатно, и за которые, как ни странно, никто не просит бакшиш. Но Хассан и Хосейн работают так же усердно, как если бы им платили. Они не получают плату до дня отплытия, кроме Рейса и Абдула Садига, которые работают постоянно. Я надеюсь, что придёт хороший мальчик по имени Хедерби (ящерица). Большой толстый Хазазин должен мне 200 пиастров, которые он должен отработать, так что мне ещё нужно найти пятерых мужчин и мальчика. Он брат моего Рейса и хороший человек, чистый, аккуратный и спокойный, даже лучше, чем мой Рейс, — они уважаемая семья. Бедный маленький уродливый негр Хассан сжег свой дом в деревне и потерял всю одежду, которую купил на заработанные деньги; кое-что из этого было очень хорошей одеждой, и это большая потеря. Мой рулевой Хассан и хороший человек Хосейн, который умеет стирать и в целом приятный и милый, прибыли из Эль-Бастоу несколько дней назад и ждут здесь, пока я их не позову. Раз в неделю мы меняем якоря, чтобы они не заиливались, и шесть-восемь человек работают целый час; затем опускают мачту — двенадцать-четырнадцать человек работают над Раз в неделю мы меняем якоря, чтобы они не заиливались, и шесть-восемь человек работают целый час; затем опускают мачту — двенадцать-четырнадцать человек работают над этим — и никто не получает ни фартинга.

На днях Омар встретил на рынке «приятного торговца», абиссинца, только что приехавшего из своей страны, которую он покинул из-за тирании Кассы, он же Тодороса, султана. Торговец привёз сюда свою жену и наложниц. По его словам, большинство людей рады слышать, что англичане идут завоевывать их, как они и надеются, и что все ненавидят короля, кроме двух-трёх сотен негодяев, составляющих его охрану. Он видел английских пленных, с которыми, по его словам, не обращаются плохо, но они, безусловно, в опасности, поскольку король с трудом сдерживается от того, чтобы не убить их, из-за упомянутых негодяев, которые боятся мести англичан. Он также сказал, что среди пленных женщин есть одна англичанка. Хассан, погонщик ослов, когда он был мармитоном в Каире, знал султана Тодороса, он был единственным человеком, которого можно было найти, чтобы он переводил для тогдашнего короля Абиссинии и Мохаммеда Али-паши, которого Тодорос приехал навестить. Торговец также выражал большое презрение к патриарху и к их матрааму, или митрополиту, которого английские газеты называют абуной. Абуна по-арабски означает «наш отец». «Этот человек — каирский коптянин, он прислуживал двум английским миссионерам (на самом деле они были немцами) и был отъявленным негодяем и лицемером. Я знаю одного уважаемого еврея, которого он обобрал до нитки, и только Рас-Али заставил Матраама вернуть ему товар. Скажите, что это была за чушь про армянского патриарха Иерусалимского, который писал Тодоросу? Какое отношение он мог к этому иметь? Коптский патриарх, резиденция которого находится в Каире, мог бы сделать это, если бы его заставили.

Наконец-то моя лодка готова, так что завтра Омар вымоет окна, а в субботу мы с ним перевезём подушки и прочее, а в воскресенье отправимся в Александрию. Я слышу снаружи ужасный голос Хаджа Али, маляра, и уйду, прежде чем он доберётся до двери каюты, чтобы он не вздумал снова меня утомлять. Я очень надеюсь, что Морису понравится путешествие; все хотят ему угодить. Шейх Хавары прислал своего брата, чтобы напомнить мне о необходимости остановиться в его «дворце» возле Гирге, чтобы он мог устроить представление для моего сына. Так что Морис увидит настоящую арабскую верховую езду, джигитовку, целиком зажаренных овец и всё остальное. Шейх — последний из великих арабских вождей Египта, у него тысячи феллахов и большой доход. Он сделал это для лорда Спенсера и герцога Ратленда, и я не сомневаюсь, что получу такую же хорошую фантазию. Возможно, в Кене Морису лучше не смотреть на танцы, потому что Зейнаб и Латифе ужасно очаровательны, они такие милые и весёлые девушки, а ещё красивые и грациозные, но старый Ом-эз-Зейн (мать красоты), названный так из-за своей уродливости, захочет, чтобы мы съели его хороший ужин.

21 октября 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Булак, Урания,

21 октября 1867 года.

Дорогой Алик,

Большое спасибо за коробки и их содержимое. Мои рабы в восторге от всего, что прислал «великий господин». Дарфур в экстазе обнимал попону, радуясь, что ему больше не придётся мерзнуть по ночам. Жилетки из набивной ткани и красные фланелевые рубашки отправились на пошив, так что этой зимой мои мальчики будут как паши, как они и сказали рейсу. Он ужасно переживает из-за сглаза. «Твоя лодка, Машаллах, вызывает зависть у всех, кто её видит; и теперь, когда они видят с тобой сына, Бисмиллах! Машаллах! как цветок, воистину. Я боюсь, я очень боюсь людских глаз». Мы купили тамбурин и тарабоку и ищем человека, который хорошо поёт, чтобы на борту была фантазия.

22 октября. Сегодня я узнал, что паша отправил телеграмму собственноручно в Коус, в результате чего некий Стефанос, старый копт с безупречной репутацией, много лет проработавший на правительство, был закован в цепи и в течение двадцати минут отправлен в Фазоглу вместе с двумя своими друзьями за то, что стал пресвитерианцем. Это довольно новая идея для Египта, и мы все удивляемся, почему паша так стремится «вычистить» коптского патриарха. Мы также слышим, что люди в Сааде массово бегут, будучи не в состоянии платить новые налоги и выполнять требуемую работу. Даже здесь избиения ужасны. Моему Рейсу пришлось отправить всю свою месячную зарплату, чтобы спасти свою тётю и невестку, обеих вдов, от курбаша. Он думал не столько о побоях, сколько о «позоре»: «Это женщины, одинокие женщины, откуда у них могут быть деньги?»

3 ноября 1867 года: миссис Росс

Миссис Росс.

Булак,

3 ноября 1867 года.

Дорогая Джанет,

Морис приехал в пятницу на прошлой неделе и очень счастлив. Он говорит, что никогда не чувствовал себя так хорошо и никогда так хорошо не охотился на бекасов. Маленький Дарфур безмерно рад Морису. Он улыбается ему всё время, пока обслуживает за столом, удивляется его грязным ботинкам, тому, что он купается, тому, что он много ходит на охоту, тому, что он не знает арабского. На днях в Бахр-Юсуфе прорвало дамбу, и нас чуть не смыло яростным потоком воды. Моя маленькая лодка перевернулась, когда трое мужчин в ней закрепляли якорь, и двое из них чуть не утонули, хотя плавают как рыбы; все дахабие ужасно дребезжали и стучали; и в разгар беспорядков в полдень в нас совершенно намеренно врезался пароход. Я немного испугался, когда пароход врезался в нас и унёс железные опоры навеса; и они ещё и прокляли наших отцов, что, по моему мнению, было лишним. Англичане здесь впали в такое презрение, что ни от кого в Мири (правительстве) больше нельзя ожидать приличной вежливости.

Оланье одолжил нам милую маленькую лодочку, и я её починил и покрасил, так что Морис может охотиться и кататься на лодке. Дарфур называет его «сыном крокодила», потому что он любит воду, и в целом он ему очень нравится, и все мои люди в восторге от него.

20 декабря 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

20 декабря 1867 года.

Дорогой Алик,

Мы прибыли сюда в целости и сохранности три дня назад. Я думаю отправиться в Нубию сразу после Рождества, которое мы должны провести здесь. У нас прекрасная погода. Морис собирается с другом моих друзей, Бедави, поохотиться, я надеюсь, что среди абабдехов ему удастся поохотиться на газелей. Я остановлюсь в Сиале, чтобы навестить мать шейха, и вместе с ними Морис мог бы отправиться на несколько дней в пустыню. Что касается крокодилов, иншаллах, мы съедим их сердца, а не они наши. Можете быть уверены, что Морис «на виду» у всей моей команды, и ему не позволят купаться в «нечистых местах». Рейс Мохаммед остановил его в Гебель-Абу-ль-Фоде. Вы были бы рады увидеть, как он изменился; теперь вся его одежда ему мала. Он говорит, что очень счастлив и что ему никогда не было так весело, как со мной, что, по-моему, очень лестно.

Половина старого дома в Луксоре обрушилась в храм, находившийся под ним, за шесть дней до моего приезда, так что, полагаю, «Дому Франции» пришёл конец. Его можно было бы снова сделать очень красивым за небольшие деньги, но, полагаю, консул этого не сделает, и я уж точно не стану этого делать, если только не захочу вернуться туда. Теперь от него ничего не осталось, кроме трёх маленьких передних комнат и большого зала с двумя комнатами по бокам. Та часть, в которой я жил, исчезла, как и ступени, так что войти нельзя. К счастью, Юсуф велел Мохаммеду переставить мою маленькую мебель в ту часть дома, которая прочная, а про остальную он беспокоился. У него самый очаровательный ребёнок, точная копия его самого. Он в некотором роде мой крестник, его зовут Нур ад-Дин Хишан Абу-ль-Хаджадж, и его называют Нур, как и меня.

Январь 1868 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

На борту «Урания»,

Январь 1868 года.

Дорогой Алик,

Ваше письмо от 10 декабря, к счастью, было доставлено в Эдфу американским генеральным консулом, который застал нас там на своём пароходе и пригласил на обед. Морис, как обычно, стоял по колено в болоте и пытался подстрелить диких гусей. Сейчас мы недалеко от Асуана, и болот больше нет, но зато есть перепела и ката, маленькие красивые куропатки. Я ем всё, что стреляет Морис, и нахожу это очень полезным для себя; а что касается Мориса, то к нему вернулось его старое круглое мальчишеское лицо; он ест как свинья, ходит весь день, спит как убитый, моется по утрам и набрал столько жира, что его одежда не застёгивается. В Эсне мы познакомились с красавцем Хасаном, который теперь шейх Абабдеха, так как его старший брат умер. Он дал нам письмо к своему брату в Сиале, в Нубии, с просьбой организовать охоту на газелей для Мориса, а я должен навестить его жену. Думаю, это будет приятно, потому что бедуинские женщины не носят покрывал и не запираются, и, судя по мужчинам, они должны быть очень красивыми. И Хассан, и Абу Гурд, который был с ним, читали ту же проповедь, что и мой учёный друг Абдуррахман в Луксоре. «Почему, ради всего святого, я оставил своего сына без жены?» Они искренне шокированы таким безразличием к счастью сына.

Асуан,

10 Рамадана.

У меня нет альманаха, но вы сможете узнать дату по своему красному ежедневнику, в котором указано начало Рамадана в Луксоре в этом году. Они получили телеграмму, в которой говорилось, что это будет в четверг, но шейх Юсуф сказал, что, по его мнению, астрономы в Лондоне знают лучше, и назначил пятницу. Завтра мы заключим сделку, а на следующий день поднимемся по Нилу — иншалла, в безопасности. Вода очень хорошая, как говорит мне чернокожий лодочник Иисус. Он отправляется ко второму порогу и обратно, так как я намерен пробыть в Нубии почти два месяца. Погода здесь сейчас идеальная, нам повезло, что до сих пор стояла прекрасная мягкая зима. Нам очень комфортно с замечательной командой, все члены которой преданы Морису. Шейх Абабдех пообещал присоединиться к нам, если сможет, когда доставит около 400 башибузуков в Вади-Хальфу, которых отправляют туда, потому что англичане находятся в Абиссинии.

Апрель 1868 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Луксор,

Апрель 1868 года.

Дорогой Алик,

Я была слишком слаба, чтобы писать, но три дня назад стало тепло, и у меня прошёл кашель, и я чувствую себя намного лучше. Морис тоже процветает в этой жаре и пока не хочет переезжать. Он хорошо говорит по-арабски и со всеми дружит. Салам алейкум, дорогой Морис. Здесь умер один бельгиец, и двое его рабов, очень милый чернокожий мальчик и абиссинская девочка, уговорили моего маленького слугу Дарфура уговорить меня взять их под свою защиту, что я и сделал, так как была большая вероятность, что их «присоединит» к себе один плут-копт, который является консульским агентом в Кене. Я думаю, что бельгиец оставил им деньги, которые они, конечно, никогда бы не получили, если бы за ними не присматривал кто-то, и поэтому я взял с собой Рамадана, мальчика, и возьму с собой девочку, когда поеду, и отвезу их обоих в Каир, улажу их дела и позволю им передать запечатанную книгу, которая у них есть, их консулу, согласно желанию их хозяина, а затем выдам девочку замуж за какого-нибудь порядочного человека. Я оставил её в гареме Мустафы до своего отъезда.

Мне очень понравилась Нубия, и я с нетерпением ждал возможности отправиться туда и пожить с потомками великого Раса (главы, вождя), который развлекал меня в Ибриме и сказал, как Рейвенсвуд: «Ты пришёл в опустевший дом, и некому тебе служить, кроме меня». Это было райское место, а у нубийца были величественные манеры очень старого гордого дворянина. У меня было письмо к нему от шейха Юсуфа.

С тех пор, как я написал это, снова стало довольно холодно, поэтому мы решили остаться до тех пор, пока не станет по-настоящему жарко. Морис так очарован Луксором, что не хочет уезжать, и мы собираемся оставить лодку и жить здесь следующей зимой. Думаю, ещё через неделю мы отправимся вниз по течению. Джанет говорит, что в следующем году поднимется со мной по Нилу, и это было бы приятно. Мне немного лучше, чем было последние два месяца. Лучше всего мне было в Нубии, но я простудился в Эсне, подхватив простуду от Мориса, из-за чего стал очень слабым. Я совсем не могу ходить из-за одышки. Не могли бы вы прислать мне кресло, на котором людей переносят двое мужчин? Обычное кресло неудобно для мужчин, когда берега крутые, а я нервничаю, поэтому никогда не выхожу на улицу. Я бы хотел, чтобы вы увидели своего сына с голыми ногами, в рубашке и белых арабских штанах, бегающего вместе с феллахами. Он для всех «брат» или «сын».

Май 1868 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Мини,

Май 1868 года.

Дорогой Алик,

Мы как раз подъезжаем к Мине, откуда письма будут быстро доставлены по железной дороге. Мы обедали в Кене и в Сиуте с друзьями и устроили фантазию в Кене. Омар шлёт вам свои искренние приветствия и надеется, что вы будете довольны тем, как он заботился о «ребёнке». Вам бы понравилось, если бы вы услышали, как девушка, которая танцевала для нас в Эсне, читала Морису лекцию о порочных путях, но она была моей старой подругой и давала хорошие и разумные советы.

Все в восторге от Абиссинии. «Слава Богу, наш паша будет бояться англичан больше, чем раньше, и султан тоже», — и когда я посетовал на расходы, они все воскликнули: «Не беспокойтесь о расходах, для вас это стоит больше десяти миллионов; ваши лица посветлели, а ваша власть возросла перед всем миром; но почему бы вам не взять нас с собой в обратный путь?»

В Кене я видел очень интересного человека, копта по имени Фаам, который стал пресвитерианцем и убедил сотню других коптов в Коусе сделать то же самое: их священником стал американский миссионер. Патриарх отправил Фаама в Судан, но тот вернулся. Он был прекрасным стариком, и я чувствовал, что смотрю в лицо христианского мученика, что было бы любопытным зрелищем в девятнадцатом веке: спокойное, бесстрашное, восторженное выражение лица было таким, как на благородных старинных итальянских картинах, и в нём совершенно отсутствовало «благочестие», которое показывает непоколебимую веру. Они с муфтием, тоже благородным стариком, спорили о религии в шутливом и дружелюбном тоне, который был бы совершенно непонятен в Эксетер-Холле. Когда он ушёл, муфтий сказал: «Ах! Мы благодарим их, потому что, хотя они и не знают истины ислама, они хорошие люди, идут прямым путём и готовы умереть за свою религию: их пример превосходен; хвала Богу за них».

14 июня 1868 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Булак,

14 июня 1868 года.

Дорогой Алик,

Климат в Египте был отвратительным — дрожать от июньских холодных ветров на Ниле, должно быть, тяжело. Морис унаследовал мою способность ладить с «чёртовыми неграми»; вся команда целовала его в обе щёки и клялась вернуться зимой; а в стране он был на короткой ноге со всеми феллахами, с большим удовольствием ел то, что называл «дерьмом», ходил под руку с сумасшедшим дервишем, ночью приводил домой невесту и громко ругался, поминая Пророка. Хорошие манеры араба канальи стёрли с него очень неприятный налёт, который он приобрёл в Брюсселе.

Доктор Паттерсон хочет, чтобы я для разнообразия съездил в Бейрут или на один из греческих островов. Я очень слаб и задыхаюсь, но я попробую этот эксперимент. Вы бы удивились, если бы ниггер учил Мориса? Я знаю одного хаджи Дабуса, который отлично знает арабский и говорит по-французски как парижанин, а также по-итальянски, только он настоящий ниггер и лучший учитель музыки в Каире. Что делать? Это не заразно, как сказала леди Морли, и я не предложу вам молодого мулата, как и молодого храброго бельгийца. Однако я могу найти кого-нибудь в Бейруте. Каир находится в таком плачевном состоянии, что все образованные молодые люди сбежали. Морис не понимает, почему ниггер не может быть таким же хорошим, как все остальные, но думает, что вы, возможно, не одобрите.

Вы бы удивились, увидев, как старый Ахмет Ага Абд эль-Садиг, наш очень хороший друг из Асуана, уговаривает и гладит веледа (мальчика), когда обедал здесь на днях, и безудержно смеётся над глупостями Мориса. Он один из членов парламента от Асуана, богатый и уважаемый человек в Саиде. Абиссинское дело стало ужасным разочарованием для паши; он рассчитывал на совсем другое и теперь в ярости. Коптское духовенство готово нас убить. Арабы в восторге. «Да благословит Бог английского генерала, он напугал нашего пашу».

Джафар-паша подарил мне абаю из малинового шёлка и золота, а также корзину с кофе. Я был вынужден принять их, так как он отправил с ними своего сына, и отказ был бы оскорблением, а поскольку он единственный турок, которого я уважаю, я не хотел его обижать. Это было в Луксоре по пути в Хартум. Он также пригласил Мориса в Хартум и предложил отправить за ним отряд из Короско на Ниле. Джафар — вице-король Судана, очень спокойный человек, который не «пожирает людей».

Передавай привет Джанет, я скоро ей напишу, но я ленив, а Морис ещё хуже. Омар чуть не расплакался, когда Морис уехал в Александрию на неделю. «Кажется, я чувствую, как скучно нам будет без него, когда он уедет навсегда», — сказал он, и Дарфур выразил намерение поехать с Морисом. «Ты должен дать мне немного денег, — сказал он, — потому что у меня много здравого смысла, и я скажу ему, что делать». Вот такой он маленький негодник. Рабы Теренса верны здешней жизни.

22 октября 1868 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Булак,

22 октября 1868 года.

Дорогой Алик,

Неудачное путешествие в Сирию едва не стоило мне жизни. Климат — настоящий яд для людей, страдающих чахоткой. Через десять дней после моего приезда доктор сказал мне, чтобы я уладил свои дела, потому что мне, вероятно, осталось жить всего несколько дней, и я уж точно никогда не поправлюсь. Однако мне стало лучше, и меня перенесли на борт парохода, но я был слишком слаб, чтобы что-то делать. На обратном пути мы чуть не потерпели кораблекрушение из-за того, что у русского капитана на борту была невеста, и он не следил за своим кораблём. Мы ударялись, царапались и катались по полу, и это было очень неприятно. В Бейруте сёстры милосердия не стали бы ухаживать за протестантом, а пруссаки — за нелютеранином. Но Омар и Дарфур ухаживали за мной лучше, чем когда-либо европейцы. Маленький Блэки был так же внимателен к моему здоровью, как прирождённый докторский сын, когда Омар спал. Мне совсем не понравились те немногие сирийцы, которых я видел.

6 ноября 1868 года: Алик

Булак,

6 ноября 1868 года.

Дорогой Алик,

Я уверен, что вы обрадуетесь, узнав, что мне действительно стало лучше. Теперь я чувствую, что хочу пожить ещё немного, и попрошу вас прислать мне груз лекарств. Раньше я не считал нужным просить о чём-то, что нельзя было бы отправить в Аид, но моё старое тело кажется мне очень крепким, и я думаю, что у меня ещё осталась одна или две из моих девяти жизней.

Я надеюсь отплыть через несколько дней, Морис едет в Каир, так что я отправляю это с ним. Вчера был день рождения маленькой Рейни, и я с тоской вспоминал о ней. Мне очень нравится фотография, набросок Лейтона с Джанет.

25 января 1869 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Ассуан,

25 января 1869 года.

Дорогой Алик,

Мы здесь уже десять дней, и я нахожу здешний воздух очень полезным для меня. Я гораздо меньше кашляю, только чувствую слабость и одышку. У меня на лодке превосходный молодой рулевой, а матрос поёт как соловей, хотя он вовсе не матрос, а профессиональный каирский певец, который приехал со мной ради забавы. Он собирает толпы, чтобы послушать его, а в Эсне прихожане молились за меня в мечети, чтобы Бог вознаградил меня за удовольствие, которое я им доставил. Представьте, что я прошу эту паству помолиться за здоровье дамы, которая подарила мне свою оперную маску в прошлую субботу. Если бы молитвы могли исцелять, я бы быстро поправился. В Луксоре Омар зарезал обещанных ему овец, а Мустафа и Мухаммед зарезали по две овцы в качестве благодарственного подношения за мою жизнь, и все дервиши провели два больших зикра в шатре, разбитом за лодкой, и били в барабаны, пели и взывали к Господу в течение двух ночей; и все люди на моей лодке строго постились в Рамадан, от Омара и команды до маленьких мальчиков. Я думаю, что Дарфур был самым достойным из всех, потому что у него был такой огромный аппетит, но он мужественно постился тридцать дней и энергично тёрся носом о землю в молитве.

На Рождество я был в Эсне, было тепло и солнечно, и я приготовил фантазию и пригласил девочек потанцевать. Зейнаб и Хиллеа утверждают, что они мои особенные Газави, так сказать, мои балерины на камеру, и они старались изо всех сил. Как бы мне хотелось перенестись в ту сцену, чтобы вы увидели, как Рамадан поёт страстные любовные песни и отбивает ритм на маленьком тамбурине, а Зейнаб танцует перед ним и изображает его песню пантомимой. Моряки, девушки и почтенные купцы сидят вперемешку на палубе, а музыкант, играющий на рабабе, извлекает из него вопль, подобный воплю Исиды по умершему Осирису. Я никогда не знаю наверняка, сейчас это или четыре тысячи лет назад, или даже десять тысяч, когда я пребываю в мечтательном опьянении настоящей египетской фантазией; ничто не является таким древним, как Газави — настоящие танцовщицы. Они до сих пор подвержены религиозным экстазам очень любопытного рода, без сомнения, унаследованным от глубокой древности. Попросите любого учёного мудреца объяснить вам Зар — это действительно любопытно.

Теперь, когда я слишком болен, чтобы писать, я жалею, что не настоял на своём и не написал о верованиях Египта, несмотря на ваш страх, что учёные меня раскритикуют, потому что я искренне верю, что знания, которыми обладают лишь немногие, умрут вместе со мной. Вы должны помнить, что учёные знают книги, а я знаю людей и, что ещё сложнее, женщин.

В этом году на Катеракте очень плохо из-за нехватки воды в Ниле и из-за позорного поведения здешнего маона. Люди с Катеракта пришли ко мне и попросили «дать им мой голос» перед мудиром, что я и сделаю. Аллах ад-Дин-бей кажется порядочным человеком и, возможно, избавит нас от этого негодяя, который грабит путешественников, а бедных дикарей, которые тянут лодки вверх, угнетает. Две лодки были серьёзно повреждены, и мой друг Рейес с «Катаракты» (тот самый, которому я угрожал выстрелить в прошлом году и который с тех пор верит в меня) не советует мне подниматься вверх, хотя, по его словам, он взял бы меня с собой бесплатно, если бы я захотел. Так что, поскольку здесь хороший воздух и Морис доволен своими товарищами, я останусь здесь.

Я собирался уволить своих людей, но они мне так понравились (у нас такой хороший коллектив), что я не могу заставить себя сэкономить 20 фунтов, отправив их на улицу, когда мы все так счастливы и довольны, а бедняги только что женились на своих зарплатах. До свидания, дорогой Алик, прости за каракули, потому что я очень слаб во всём теле, и пальцы тоже. Передавай наилучшие пожелания моей дорогой Рейни. На трёх лодках плывут маленькие девочки от пяти до восьми лет, и я им так завидую. Я думаю, что Морису лучше вернуться домой к тебе, когда мы доберёмся до Каира. Он должен что-то делать.

15 июня 1869 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Булак,

15 июня 1869 года.

Дорогой Алик,

Не думай о том, чтобы приехать сюда. На самом деле мне было бы слишком больно снова с тобой расставаться, а так я могу терпеливо ждать конца среди людей, которые достаточно добры и любят меня, чтобы мне было комфортно, и я не буду слишком сильно переживать из-за боли расставания. Прощание с Луксором было довольно печальной сценой, потому что они не думали, что увидят меня снова.

Доброта всех людей была поистине трогательной, от кади, который подготовил мою могилу среди своей семьи, до беднейших феллахов. Омар шлёт вам свою самую искреннюю благодарность и просит, чтобы лодка оставалась зарегистрированной в консульстве на ваше имя для его использования и выгоды. Принц назначил его своим личным переводчиком. Но он очень грустит, бедняга, и всё его благополучие не утешает его в потере «матери, которую он нашёл в этом мире». Мохаммед в Луксоре горько плакал и говорил: «Бедный я, бедные мои дети, бедные все люди», — и страстно целовал мне руку, а жители Эсны просили разрешения прикоснуться ко мне «для благословения», и все присылали изысканный хлеб, лучшее масло, овощи и ягнят. Теперь, когда я больше не могу быть им полезен, они добры как никогда.

Если я доживу до сентября, то поеду в Эсне, где воздух мягче и я меньше кашляю. Я бы предпочёл умереть среди своего народа в Саиде, а не здесь.

Ты должна простить мне эту неразборчивую писанину, дорогая. Пожалуйста, не думай о том, чтобы снова отправить Мориса на улицу, он должен начать работать сейчас, иначе из него никогда ничего не выйдет.

Вы можете поблагодарить принца Уэльского за Омара, или мне написать? Он был очень приятным и добрым, и принцесса тоже. Она самая простая и милая девушка, которую я когда-либо видел. Она даже не пытается быть вежливой, как другие знатные люди, а задаёт прямые вопросы и смотрит на тебя такими ясными, честными глазами, что покоряет все сердца. Они были более учтивыми, чем все, кого я видел, а принц вместо того, чтобы быть любезным, был, если можно так выразиться, довольно почтительным в своих манерах: он очень хорошо воспитан и приятен, а его честные глаза убеждают, что у него доброе сердце.

Мои матросы так гордились тем, что имели честь везти его на нашей собственной лодке и петь для него. У меня в лодке был очень хороший певец. Пожалуйста, пришлите какой-нибудь маленький подарок моему Рейсу: он такой хороший человек; он будет рад чему-нибудь от вас. Он наполовину турок и, кажется, совсем как турок. Морис расскажет вам о нас. Пока прощаюсь, дорогой Алик.

9 июля 1869 года: сэр Александр Дафф Гордон

Сэру Александру Даффу Гордону.

Хелван, Напротив Бедрешайна,

9 июля 1869 года.

Дорогой Алик,

Не расстраивайся и не посылай за мной сиделку. И, главное, не думай о том, чтобы приехать. За мной ухаживают как можно лучше. Мои два Рейза, Рамадан и Юсуф, сильны и нежны, а Омар, как всегда, восхитителен. Хуже всего то, что я так сильна.

Я повторяю, что нигде не мог бы чувствовать себя лучше, чем в окружении моей доброй и любящей команды. Передайте Морису, как они все плакали и как Абд аль-Халим отказался от выпивки и гашиша. Он тоже очень хорош. Но мои путешествия несравнимы ни с чем. Да благословит вас Бог. Я бы хотел ещё раз увидеть ваше дорогое лицо, но не сейчас. Я бы ни за что не хотел видеть вас здесь сейчас.

Примечания

1

Посмотрите мои «Три поколения англичанок».

2

См. «Три поколения английских женщин».

3

Курильщик или потребитель гашиша (конопли).

4

Леди Мария и Господь Иисус.

5

Около 7 ½ бушелей.

6

Теперь, я полагаю, это отменено. Шейх дарвишей Саадие, проведя часть ночи в одиночестве, читая молитвы и отрывки из Корана, отправился в мечеть, проповедовал и совершил полуденную молитву, а затем, сев на коня, поехал в Эзбекию. Множество дарвишей с флагами сопровождали его до дома шейха всех дарвишей, где он некоторое время оставался, пока его последователи укладывали тела тех, кто хотел, чтобы их растоптали копыта лошади шейха, как можно плотнее друг к другу посреди дороги. Около восьмидесяти или ста, или даже больше человек лежали бок о бок на земле на животе, бормоча: «Аллах, Аллах!» и чтобы проверить, достаточно ли тесно они сбились, около двадцати дарвишей пробежали по их спинам, барабаня в маленькие барабаны и восклицая «Аллах!» время от времени останавливаясь, чтобы пристроить руку или ногу. Затем появился шейх, его лошадь вели два конюха, в то время как еще двое положили руки ему на круп. Сильно потянув и толкнув, они, наконец, заставили фыркающее, испуганное животное быстро перешагнуть через ряд распростертых людей. Как только лошадь проезжала мимо, Говорили, что за день до Досе они и шейх повторяли определённые молитвы, которые защищали их от копыт лошади, и что иногда человек, охваченный религиозным энтузиазмом, бросался на землю вместе с остальными и получал серьёзные травмы или даже погибал.

7

Мухаммед Али-паша, который был неграмотным владельцем кофейни в Салониках, впервые прибыл в Египет во главе отряда албанцев и сотрудничал с англичанами против французов. Благодаря своей необычайной энергии и уму он стал правителем Нижнего Египта и сумел подчинить себе беев-мамлюков. Но, обнаружив, что они начинают тяготиться его жёстким правлением, в 1811 году он пригласил их на торжественный обед в Каирской цитадели. Ворота были закрыты, и внезапно со всех сторон по ним открыли огонь. Только один человек, Эльфи Бей, пришпорил своего коня и перепрыгнул через крепостную стену на площадь внизу (примерно с 25 до 30 метров). Его конь был убит, а сам он сломал ногу, но сумел доползти до дома друга и был спасён. Этот самый Эльфи-бей после смерти Аббас-паши удерживал Цитадель для своего сына Эль-Хами против его дяди Саида-паши, и только благодаря вмешательству английского генерального консула, который подъехал к Цитадели, Эльфи согласился признать Саида вице-королём Египта.

8

Алексис был ясновидящим, который около пятидесяти лет назад произвёл фурор в Лондоне. Однажды вечером в Лэнсдаун-Хаусе он читал мысли людей и описывал их дома по линиям на их руках, задавая несколько наводящих вопросов. Старый маркиз попросил мою мать позволить Алексису прочитать её мысли, и, полагаю, под впечатлением от её величественной осанки и статной красоты, вообразив, что она думает о каком-нибудь великом герое древности, он сказал, внимательно осмотрев её руку: «Мадам, вы думаете о Юлии Цезаре». Она покачала головой и попросила его попробовать ещё раз. Его следующей догадкой был Александр Македонский. Она улыбнулась и сказала: «Нет, месье, я думала о своём верном негритянском слуге Хассане». Затем он описал её дом как нечто похожее на Лэнсдаун-хаус — просторные комнаты, великолепные картины и т. д. Она рассмеялась и сказала ему, что живёт в «очень скромном и буржуазном доме», что вызвало его гневное восклицание о том, что у неё недостаточно веры, то есть что она ему не помогает.

9

См. Введение, стр. 6.

10

Согласно преданию, первая христианская церковь в Египте была построена святым Марком Евангелистом в Баукалесе близ Александрии, а христианство было принесено в Абиссинию при Афанасии Александрийском, патриархе Александрийском с 236 по 273 год. Авторитет египетского коптского патриарха по-прежнему непререкаем в Абиссинии, где он насчитывает миллионы своих приверженцев.

Content

Леди Дафф Гордон
Письма из Египта

Введение

Мемуары

Письма из Египта

11 ноября 1862 года: миссис Остин

21 ноября 1862 года: сэр Александр Дафф Гордон

30 ноября 1862 года: миссис Остин

20 декабря 1862 года: сэр Александр Дафф Гордон

11 февраля 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

7 марта 1863 года: миссис Остин

10 марта 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

9 апреля 1863 года: миссис Остин

13 апреля 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

18 апреля 1863 года: мистер Том Тейлор

12 мая 1863 года: миссис Остин

12 мая 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

21 мая 1863 года: миссис Остин

25 мая 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

19 октября 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

26 октября 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

31 октября 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

14 ноября 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

21 ноября 1863 года: миссис Остин

1 декабря 1863 года: миссис Росс

2 декабря 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

17 декабря 1863 года: сэр Александр Дафф Гордон

27 декабря 1863 года: миссис Остин

3 января 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

5 января 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

20 января 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

7 февраля 1864 года: миссис Остин

8 февраля 1864 года: 8 февраля 1864 года

12 февраля 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

19 февраля 1864 года: миссис Остин

26 февраля 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

1 марта 1864 года: миссис Остин

7 марта 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

16 марта 1864 года: мистер Том Тейлор

22 марта 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

6 апреля 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

7 апреля 1864 года: миссис Росс

14 апреля 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

15 мая 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

23 мая 1864 года: миссис Остин

12 июня 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

26 июня 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

13 августа 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

9 октября 1864 года: сэр Александр Дафф Гордон

21 Октября 1864 года: миссис Остин

23 декабря 1864 года: миссис Остин

2 Января 1865 года: миссис Остин

8 января 1865 года: вдовствующая леди Дафф Гордон

9 января 1865 года: миссис Остин

7 февраля 1865 года: мисс Остин

7 февраля 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

7 февраля 1865 года: миссис Росс

13 марта 1865 года: миссис Остин

25 марта 1865 года: миссис Росс

30 марта 1865 года: сэр Александр Дафф Гордон

3 апреля 1865 года: миссис Остин

3 апреля 1865 года: миссис Росс

Апрель 1865 года: сэр Александр Дафф Гордон

29 апреля 1865 года: миссис Остин

Май 1865 года: сэр Александр Дафф Гордон

16 июня 1865 года: сэр Александр Дафф Гордон

28 октября 1865 года: миссис Остин

2 ноября 1865 года: миссис Остин

27 ноября 1865 года: миссис Остин

5 декабря 1865 года: миссис Остин

25 декабря 1865 года: сэр Александр Дафф Гордон

3 Января 1866 года: Морис Дафф Гордон

15 января 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

7 февраля 1886 года: миссис Остин

15 февраля 1866 года: миссис Остин

22 февраля 1866 года: миссис Росс

22 февраля 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

6 марта 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

17 марта 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

31 марта 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

Апрель 1866 года: миссис Росс

Апрель 1866 года: миссис Остин

10 мая 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

22 июня 1866 года: Морис Дафф Гордон

10 июля 1866 года: миссис Остин

17 июля 1866 года: Алик

20 августа 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

27 августа 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

21 сентября 1886 года: сэр Александр Дафф Гордон

21 Сентября 1886 года: миссис Остин

15 октября 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

19 октября 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

25 октября 1866 года: миссис Остин

21 ноября 1866 года: сэр Александр Дафф Гордон

5 декабря 1866 года: миссис Росс

31 декабря 1886 года: сэр Александр Дафф Гордон

12 января 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

14 января 1867 года: миссис Остин

22 января 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

26 января 1867 года: миссис Остин

3 февраля 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

6 марта 1867 года: миссис Остин

7 марта 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

12 апреля 1867 года: миссис Остин

19 апреля 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

15 мая 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

23 мая 1867 года: миссис Остин

30 июня 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

8 июля 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

28 июля 1867 года: миссис Остин

29 июля 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

7 августа 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

8 августа 1867 года: миссис Остин

7 сентября 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

17 октября 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

21 октября 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

3 ноября 1867 года: миссис Росс

20 декабря 1867 года: сэр Александр Дафф Гордон

Январь 1868 года: сэр Александр Дафф Гордон

Апрель 1868 года: сэр Александр Дафф Гордон

Май 1868 года: сэр Александр Дафф Гордон

14 июня 1868 года: сэр Александр Дафф Гордон

22 октября 1868 года: сэр Александр Дафф Гордон

6 ноября 1868 года: Алик

25 января 1869 года: сэр Александр Дафф Гордон

15 июня 1869 года: сэр Александр Дафф Гордон

9 июля 1869 года: сэр Александр Дафф Гордон

Примечания