Пилар Кинтана

Бездны

Моим сестрам

Моя душа бросается в черную отвратительную бездну, и та вязко заполняет мой рот, нос и уши.

Фернандо Ивасаки, «Незнакомец»

Los Abismos

© 2021, Pilar Quintana

© Мария Малинская, перевод на русский язык, 2024

© Издание, оформление.

ООО «Издательство Эксмо», 2025

Popcorn Books®

Часть первая

В квартире было столько растений, что мы называли ее джунглями.

Дом наш был как из старого кино о будущем. Обтекаемые формы, выступающие балконы, много серого, большие открытые пространства, панорамные окна. Квартира была двухэтажная, и окно гостиной, высотой в два этажа, тянулось от пола до самого потолка. На первом этаже – черный гранитный пол с белыми прожилками, на втором – белый с черными. Голая лестница – стальные трубки, ступеньки из полированных досок и сплошные зияющие пустоты между ними. Она вела наверх, и коридор с перилами из стальных трубок, такими же, как на лестнице, нависал над гостиной, будто балкон. Оттуда были видны джунгли, захватившие весь первый этаж.

Растения стояли на полу, на столах, на музыкальном центре и на комоде, между кресел, на подставках из кованого железа и в глиняных кашпо, свисавших со стен и потолка, на нижних ступеньках и в помещениях, которых со второго этажа видно не было: на кухне, в патио для стирки и в гостевой ванной. Растения были всевозможные – те, что любят свет, те, что предпочитают тень, и те, которым нужен обильный полив. Цвели лишь немногие, антуриум – красным, спатифиллум – белым, а остальные стояли зеленые. Папоротник кудрявый и гладкий, стебли с полосатыми, яркими и пятнистыми листьями, пальмы, кусты, огромные деревья в гигантских горшках и нежные росточки, помещавшиеся в мою детскую ладонь.

Бывало, я шла по квартире – и казалось, растения тянутся ко мне, хотят коснуться меня листьями, будто пальцами, а самые крупные, те, что стояли за трехместным диваном, обвивали каждого, кто на него садился, и любили припугнуть внезапным прикосновением.

На улице два гуаякана закрывали обзор из гостиной и с балкона. В сезон дождей они сбрасывали листья и покрывались розовыми цветами. С деревьев на балкон перескакивали птицы. Самые отважные, колибри и сирири, даже залетали осмотреться в столовую. Между столовой и гостиной беззаботно порхали бабочки. А иногда по ночам к нам заглядывали летучие мыши – они летели низко и будто сами не знали куда. Мы с мамой принимались кричать. Папа брал метлу и неподвижно стоял с ней среди джунглей, пока летучая мышь не убиралась обратно на улицу тем же путем.

По вечерам, спустившись с гор, над Кали носился прохладный ветер. Будил гуаяканы, влетал в дом через открытые окна и шевелил растения у нас в квартире, поднимая ропот и суету, точь-в-точь как бывает на концертах. На закате мама поливала свои владения. Вода просачивалась сквозь землю и вытекала сквозь дырочку в дне на глиняные блюдца, журча ручейком.

Я обожала бегать по джунглям, и чтобы растения гладили меня, и стоять среди них, закрыв глаза, и слушать. Тихое журчание, шепот ветра, нервные, взволнованные ветви. Я обожала бегом взбегать по лестнице и смотреть вниз со второго этажа, будто в бездну, будто ступеньки – это расселины в глубоком овраге. А внизу простирались наши джунгли, роскошные и дикие.

Мама всегда была дома. Она не хотела быть как моя бабушка. Всегда мне это повторяла.

Моя бабушка спала допоздна, так что мама уходила в школу, не повидавшись с ней. Днем она играла с подругами в луло, а когда мама возвращалась из школы, четыре из пяти дней бабушки не было дома. А если была, то только потому, что в тот раз играли у нее. Восемь дам сидели в столовой у стола, курили, смеялись, сбрасывали карты и ели пандебоно. На маму бабушка даже не глядела.

Однажды в загородном клубе мама услышала, как одна дама спросила бабушку, почему у нее нет больше детей.

– Ох, дорогая, – ответила бабушка, – будь я половчее, у меня и этой-то не было бы.

Обе расхохотались. Мама только вылезла из бассейна, с нее стекала вода. Она сказала мне, что ей как будто рассекли грудь, сунули туда руку и вырвали сердце.

Дедушка возвращался с работы ранним вечером, обнимал и щекотал маму, спрашивал, как дела. А в основном за ней смотрели горничные; они часто сменялись, потому что бабушке ни одна не нравилась.

У нас горничные тоже надолго не задерживались.

Есения приехала из джунглей Амазонки. Ей было девятнадцать, у нее были прямые волосы до пояса и грубые черты, как у каменных скульптур из Сан-Агустина. Мы с ней сразу поладили.

Моя школа была всего в нескольких кварталах от дома. По утрам Есения отводила меня туда, а днем встречала у входа. По пути она рассказывала о своей земле. О фруктах, о зверях, о реках, что шире любого проспекта.

– А это, – говорила она, указывая на реку Кали, – не река, а ручеек какой-то.

Однажды днем после школы мы сразу пошли к ней – в комнатенку возле кухни, с ванной и крошечным окошком. Мы уселись на кровать друг напротив друга. Оказалось, она не знала никаких песен и не умела играть в ладоши. Я стала учить ее своей любимой игре, как три куклы приехали из Парижа. Она на каждом шагу сбивалась, и мы принимались хохотать. Вдруг на пороге возникла моя мама:

– Клаудия, иди к себе, будь добра.

Она была жутко серьезная.

– А что такое?

– Иди, я сказала.

– Но мы же играем.

– Не заставляй меня повторять.

Я посмотрела на Есению. Она взглядом показала мне, что надо идти. Я встала и вышла. Мама подобрала с пола мой портфель. Мы вошли ко мне в комнату, мама закрыла дверь.

– Чтоб я больше никогда не видела, как ты с ней шушукаешься.

– С Есенией?

– Ни с ней, ни с кем-то еще из прислуги.

– Почему?

– Потому что это прислуга.

– И что?

– Ты к ним привязываешься, а потом они берут и уходят.

– У Есении в Кали никого нет. Она может остаться у нас навсегда.

– Ох, Клаудия, не будь такой наивной.

Несколько дней спустя Есения ушла, не попрощавшись, пока я была в школе.

Мама сказала мне, что позвонили из Летисии и ей пришлось срочно уехать домой. Я заподозрила обман, но мама стояла на своем.

А потом пришла Лусила, пожилая женщина из Кауки. Она вообще со мной не разговаривала и продержалась у нас дольше всех.

По утрам, когда я была в школе, мама занималась домашними делами: ходила по магазинам, оплачивала счета. В полдень забирала папу из супермаркета, и они вместе обедали дома. Потом он уезжал на работу на машине, а она оставалась дома ждать меня.

Когда я возвращалась, она лежала в постели с журналом. Ей нравились «Ола», «Ванидадес», «Космополитан», там она читала о жизни известных женщин и рассматривала крупные цветные фотографии: дома, яхты, вечеринки. Я обедала, она листала журналы. Я делала домашние задания, она листала журналы. В четыре по единственному телеканалу начиналась передача, я смотрела «Улицу Сезам», а она листала журналы.

Как-то раз мама мне рассказала, что незадолго до окончания школы она дождалась дедушку с работы и сказала ему, что хочет пойти учиться в университет. Они сидели в комнате бабушки с дедушкой. Дедушка скинул гуайяберу на пол и остался в одной майке – большой, волосатый, с круглым теплым животом. Вылитый медведь. Он посмотрел на маму странным незнакомым взглядом.

– На юридический, – сказала мама, набравшись смелости.

У дедушки набухли вены на шее, и самым суровым тоном он сказал маме, что приличным девушкам полагается идти замуж, и никаких университетов и юридических ей не видать как своих ушей. Я прямо слышала его жуткий голос, как из громкоговорителя, и видела, как моя мама, совсем крошечная, пятится к стене.

Меньше месяца спустя дедушка умер от инфаркта.

В кабинете у нас дома была стена, увешанная семейными фотопортретами.

Снимок моих бабушки с дедушкой, маминых родителей, черно-белый, в серебряной рамке. Он был сделан в клубе, на последней новогодней вечеринке, на которой они были вместе. Кругом летал серпантин, люди в шляпах дудели в игрушечные рожки. На фотографии бабушка с дедушкой, смеясь, размыкали объятия. Он – великан в смокинге, в бифокальных очках, с бокалом в руке. Волос на теле не видно, но я знала по другим фотографиям и по маминым рассказам, что они были повсюду: на руках, на спине, в носу и даже в ушах. Моя бабушка – в элегантном платье с открытой спиной, с пышно уложенной короткой стрижкой, в руке – портсигар. Высокая и худая, будто гусеница встала на ноги, – но рядом с дедушкой она казалась совсем маленькой.

Красавица и чудовище, думала я всегда, глядя на них, но мама вступалась за дедушку, говорила, что никакое он не чудовище, а просто плюшевый мишка, который всего раз в жизни разозлился.

Дедушка всю жизнь проработал на заводе кухонной техники, в отделе продаж. У него были крупные клиенты, высокий оклад и комиссия с каждой продажи. После его смерти комиссий не стало, а пенсия, назначенная бабушке, была куда меньше его оклада.

Бабушке с мамой пришлось отказаться от членства в клубе, продать машину и дом в Сан-Фернандо. Они переехали в съемную квартиру в центре, распрощались с постоянной горничной и наняли другую, она приходила не каждый день. Перестали стричься в салоне, научились сами красить ногти и делать укладки. Бабушка сооружала себе высокую пышную прическу при помощи гребня и половины флакона лака. Она бросила луло, потому что приглашать к себе восемь дам обходилось слишком дорого, и перешла на канасту: в нее можно было играть вчетвером.

Окончив школу, мама устроилась волонтеркой в больницу Сан-Хуан-де-Дьос; дедушка одобрил бы это решение.

Сан-Хуан-де-Дьос была благотворительной больницей. Я там никогда не бывала и представляла себе темные грязные помещения, стены, запачканные кровью, и умирающих, со стонами плетущихся по коридорам. Однажды я рассказала об этом маме, она рассмеялась. На самом деле, сказала она, здание было большое и светлое, с белыми стенами и садами в патио. Его построили в восемнадцатом веке, и монахини, управлявшие больницей, поддерживали его в прекрасном состоянии.

Там мама познакомилась с папой.

Портрет бабушки с дедушкой по папиной линии был овальный, в ажурной бронзовой рамке. Они жили в более давние времена, чем мамины родители, и времена эти моему детскому сознанию мнились темными, как сам портрет.

Картина маслом изображала день их свадьбы, это была копия фотоснимка: коричневый фон, тусклые детали. Единственное яркое пятно – невеста, девочка шестнадцати лет. Она сидела на стуле, платье скрывало ее всю, от шеи до туфель. Мантилья, робкая улыбка, в руках – четки. Наряд наводил на мысли о конфирмации, а жених казался ее отцом. Он стоял будто старый деревянный столб, и рука его покоилась на ее плече. Сухопарый, лысый, в сером костюме и толстых очках.

Эта девочка, моя бабушка, умерла, рожая моего папу, не дожив и до двадцати. До этого они с дедушкой жили у него на кофейной финке, а после он уехал в Кали – убитый горем, думала я. Печальный мужчина, который был не в состоянии ни о ком заботиться. Новорожденный и его сестра, моя тетя Амелия, которой было тогда два года, остались на финке, препорученные заботам одной из бабушкиных сестер.

Там они и выросли. Когда пришло время, их тетя записала детей в районную школу, куда ходили дети фермеров и рабочих. Во втором классе они выросли из своих ботинок, тетя отрезала мыски ножом, и они стали ходить так, пальцы торчали из дырки.

– Вы были бедные? – спросила я у тети Амелии, когда она рассказала мне эту историю.

– Что ты! Финка процветала.

– А почему вам не купили новых ботинок?

– Кто же знает? – сказала она, помедлила немного и добавила: – Папа никогда к нам не приезжал.

– Грустил после смерти вашей мамы?

– Наверняка.

Их тетя заболела, врачи оказались бессильны, и, когда она умерла, детей отправили к отцу в Кали. Он продал финку и открыл супермаркет.

Мои тетя с папой жили с дедушкой, пока не выросли. У дедушки началась эмфизема, потому что он курил две пачки в день, и он умер задолго до моего рождения. Папа с тетей унаследовали супермаркет.

Тетя Амелия следила за делами в супермаркете, но на работу туда не ходила. Она проводила дни у себя в квартире, в халате, много курила, а по вечерам пила вино. У нее были халаты всех мыслимых фасонов и расцветок. Мексиканские, гуахирские, индийские, в разводах, как у хиппи, и с картагской вышивкой.

На Рождество и на ее день рождения мама всегда жаловалась, что не знает, что подарить, и в конце концов покупала халат. Тетя принимала подарок с радостью, которая казалась искренней, уверяла, что такого у нее нет или что именно этого цвета в ее коллекции не хватает.

Мой папа управлял супермаркетом. Он никогда не брал отпуск, а отдыхал, когда супермаркет не работал, – по воскресеньям и по праздникам. Приходил с утра самым первым, по вечерам уходил последним, а иногда ему приходилось ехать туда среди ночи, принимать задержавшиеся поставки. По субботам, закрыв магазин, он ехал в больницу Сан-Хуан-де-Дьос, отвозил продуктовые пожертвования больным.

Когда приехал папа, мама расставляла продукты в кладовке, освобождая место для новых пожертвований. Она не обратила на него внимания, а вот он остался очень ею впечатлен – настолько, что спросил у дежурной монахини, кто это такая. Монахиня эта, рассказывала мама, была низенькая и плотная. Я воображала ее этаким пеньком в коричневом облачении, расширявшемся книзу.

– Новая волонтерка, – ответила она папе. – Ее зовут Клаудия.

Папа с монахиней посмотрели на мою маму.

– И она не замужем, – добавила монахиня.

Возможно, это придало ему храбрости. Папа дождался окончания маминой смены, подошел к ней, представился и предложил подвезти ее домой.

Девятнадцатилетняя мама посмотрела на него сверху вниз и увидела мужчину за сорок.

– Нет, спасибо, – ответила она.

Но папа не сдался. Он привозил ей в больницу шоколадные конфеты, фисташки и другие вкусности, купленные в «Ла-Кристалине» – там продавали импортные продукты. Мама отвергала его подношения.

– Хорхе, – сказала она ему как-то раз, – вы что же, никогда не угомонитесь?

– Нет.

Она рассмеялась.

– Я привез вам датское сливочное печенье.

Банка была огромная, и мама не устояла. Она взяла печенье.

– А сегодня вы позволите отвезти вас домой?

В тот раз она не смогла отказаться.

Моей бабушке очень понравился этот учтивый господин с приличным состоянием, который к тому же проявлял христианское милосердие, жертвуя продукты на благотворительность.

– Он же старик, – сказала моя мама.

– Тебе ведь нравятся мужчины постарше?

Это была правда. Моя мама не выносила своих ровесников, считала их дурачками, только и способными, что плескаться в клубном бассейне.

– Но не настолько же старше, – сказала мама.

Бабушка закатила глаза.

– Тебе не угодишь, Клаудия.

В понедельник, вернувшись из больницы, мама обнаружила в квартире дам, собравшихся поиграть в канасту. Окутанные клубами сигаретного дыма, они ели датское сливочное печенье. Четыре домохозяйки с пышными, как воздушные шары, прическами и длинными накрашенными ногтями, которыми они тасовали карты и двигали по столу.

«Стояла жуткая жара», – рассказывала мама. «Я знаю эту жару, как бывает в Кали, – думала я, – тебя будто размазывает по земле». Дамы указали ей на стул, она села. Аида де Соланилья взяла печенье и принялась его смаковать.

– Сорок лет, – сказала она, проглотив, – это не старость, а самый мужской расцвет.

– Он меня старше на двадцать один год, – сказала мама.

Солита де Велес, с фиолетовыми ногтями и фальшивой родинкой над губой, затушила сигарету в пепельнице, полной окурков со следами помады.

– И это дает тебе преимущество, – сказала она.

Ее муж, продолжала она, старше на восемнадцать лет, муж Лолы де Апарисио – на двадцать, муж Мити де Вильялобос, их подруги времен луло, на двадцать пять, и у каждой из них отличный брак, пожалуй, такие браки даже лучше тех, в которых супруги ровесники – оба молодые и потому вспыльчивые.

Теперь уже все дамы уставились на мою маму. Она сообщила им, что этот господин носит очки с толстыми стеклами, а еще он лысый, низкорослый и чересчур тощий.

– Хорхе очень хорошо выглядит, – возразила Аида де Соланилья, – я его постоянно вижу в супермаркете. Одежда у него всегда приличная и как следует выглажена.

С этим мама поспорить не могла.

– Он же почти не разговаривает, – сказала она.

– Ну будет тебе, девочка, – ответила Лола де Апарисио, раскрыв испанский веер, – нельзя идти по жизни, в каждом встречном мужчине выискивая минусы, так ведь можно и одной остаться.

Моя бабушка и остальные дамы закивали, глядя на мою маму. Я прямо чувствовала эту жуткую жару, будто удавку на шее.

Во времена моей мамы было принято, чтобы свадьбу оплачивали родители невесты, но мой папа, к радости и облегчению моей бабушки, не позволил ей потратить ни песо и дал маме все устроить по своему вкусу.

Она не хотела праздника – только церемонию в церкви, и все. Она надела белое платье, но не свадебное: просто платье до колен, без фаты и без украшений, а волосы забрала в пучок, закрепив гребнем с цветами. Папа был во фраке, вылитый его папа, только более лысый и старый.

Фотография со свадьбы моих родителей была черно-белая, на деревянном подрамнике. Они стояли у алтаря. На заднем плане – священник, стол и распятие. На переднем – молодожены обмениваются кольцами. Он сияет улыбкой. Она опустила глаза и кажется печальной, но это потому, что она сосредоточена на том, чтобы надеть ему кольцо.

Через две недели моя бабушка умерла от кровоизлияния в мозг.

Поначалу молодые жили на съемной квартире. Дедушкин дом оказался чересчур велик для одной тети Амелии, и его продали, а на вырученные деньги купили две квартиры. Одну маленькую – для моей тети, в нескольких кварталах от супермаркета, который стоял у подножия гор, в Портада-аль-Мар, возле старого района с особняками и новыми зданиями. Другую – для моих родителей, совсем рядом, в районе-близнеце по ту сторону реки.

Предыдущие владельцы квартиры забыли на балконе растение – зеленый паучок с белыми полосами по бокам длинных листьев. Листья выцвели, кончики их подсохли. В бабушкином доме в Сан-Фернандо тоже был такой паучок – до того как умер дедушка и бабушке с мамой пришлось изменить образ жизни. Мама, которая все еще скорбела по родителям, взяла паучок под свою опеку.

Между столовой и балконом были раздвижные стеклянные двери с деревянной рамой. Мама поставила паучок в столовой, пересадила его в горшок побольше, насыпала свежей земли и стала поливать. Она никогда еще не брала на себя заботу ни об одном живом существе и очень обрадовалась, когда паучок вновь зазеленел.

Донья Имельда, кассирша из супермаркета, увидев мамину радость, подарила ей черенок монстеры. Мама посадила его в глиняный горшок и поставила на журнальный столик. Листья монстеры дотянулись до самого пола. Тогда папа принес маме венерин волос, а тетя Амелия подарила ей на день рождения зонтичное дерево.

Квартира стала потихоньку заполняться растениями, пока не превратилась в джунгли. Я всегда думала, что джунгли – это мамины мертвые. Так они родились заново.

Самое первое мое воспоминание – это лестница. Я стою наверху у закрытой загородки и смотрю вниз, на длинную изломанную лестницу, на запретный трамплин, с которого можно было бы нырнуть в чудесную зелень, раскинувшуюся на первом этаже.

Мое второе воспоминание – родительская постель. Мама читает журнал, а я скачу рядом.

– Мамамамамамамама.

И вдруг ее окрик:

– Да что ж такое! Ты что, не можешь посидеть спокойно?!

А может, на самом деле это мое первое воспоминание, но оно кажется мне более новым, потому что я переживала его множество раз. Мама читает журнал, я задираю ей рубашку, чтобы подуть ей в пупок.

– Обязательно все время на мне висеть?

Вот я целую ее руку и локоть.

– Клаудия! Хоть на минуту оставь меня в покое, ради бога.

Вот она причесывается за туалетным столиком, я смотрю на нее, на ее длинные прямые шоколадные волосы, которые так и хочется погладить.

– Может, пойдешь к себе?

Вот уже подросла и, сделав всю домашку, залезаю к маме на кровать.

– Привет, мам.

Она встает с очевидным раздражением, я остаюсь сидеть на кровати с раскрытым журналом.

– Почему ты бросила работу в больнице? – спросила я.

– Потому что вышла замуж.

– А после этого ты не думала пойти в университет?

Она хотела что-то сказать, но промолчала.

– Папа тебе не позволил?

– Нет, дело не в этом.

– А в чем?

– Я его даже спрашивать не стала.

– Тебе уже расхотелось?

– Нет, не расхотелось.

– А почему тогда ты не попыталась?

Она закрыла журнал. «Ола», на обложке – Каролина Монакская в праздничном платье без лямок, на ней ожерелье, серьги и диадема с рубинами и бриллиантами.

– Потому что родилась ты.

Она встала и вышла в коридор, я пошла за ней.

– А почему у тебя нет больше детей?

– Еще одна беременность? Еще одни роды? Еще один постоянно рыдающий младенец? Нет уж, с меня хватит. И потом, ты мне и так достаточно подпортила фигуру.

– Если б можно было, ты бы не стала меня рожать?

Она остановилась и посмотрела на меня:

– Ох, Клаудия, я же не такая, как моя мама.

Мой день рождения приходился на длинные каникулы. Я родилась в День независимости, когда в центре устраивали парады, а люди уезжали из города на финки или на побережье. Единственное, что нам оставалось, – это отметить по-семейному, и мы пошли в ресторан.

Мама, как всегда, стала вспоминать беременность. Огромный живот, опухшие ступни, как ей не спалось по ночам и хотелось в туалет каждые пять минут и как она не могла встать с постели. Схватки начались за обедом. Это было самое ужасное, что ей пришлось пережить. Папа отвез ее в больницу, и там она промучилась весь день, всю ночь, а потом еще целый день до самой поздней ночи, и все это время ей казалось, что она умирает.

– Она родилась вся страшная, синяя. Ее положили мне на грудь, и я, дрожа и плача, подумала: все мои муки – ради вот этого?

Мама расхохоталась так сильно, что стало видно ее нёбо – глубокое и исчерченное параллельными полосами, как ребра умирающего от голода.

– Самый уродливый ребенок в больнице, – сказал папа.

Они с тетей Амелией тоже рассмеялись, показав язык, зубы и недожеванные остатки еды.

– А вот вторая девочка, которая родилась в тот день, была хорошенькая, – сказала тетя Амелия.

Последний снимок на стене кабинета был сделан в день моего рождения. Прямоугольник, такой же, как снимок маминых родителей, тоже черно-белый, в серебряной рамке.

Мама лежит на больничной постели и держит меня на руках, на лице у нее – ни капли страдания. Свежая прическа, глаза подведены, губы блестят. Мама улыбается. По сторонам от постели стоят тетя Амелия и папа и тоже улыбаются. На ней – платье с восточным узором и рукавами колокольчиком и пышная прическа, волосы загибаются на уровне подбородка. Он – с длинными бакенбардами, чуть менее лысый, чем я привыкла. Я – кулек, завернутый в одеяла. Крошечное существо с черными волосами и опухшими глазами.

– Я и сейчас уродливая?

Мы были в кабинете. Папа читал газету, сидя в откидном кресле, а мама подрезала бонсай, единственное растение на втором этаже.

– Ты о чем? – спросила она, будто не понимая.

– Вы сегодня смеялись надо мной, говорили, какая я была уродливая, когда родилась.

– Все новорожденные уродливые.

– А тетя сказала, что другая девочка была хорошенькая.

Папа расхохотался.

– Не смейся, – пискнула я, а потом спросила маму: – Я и сейчас уродливая?

Она отложила ножницы, подошла ко мне и присела, чтобы быть со мной на одном уровне:

– Ты красивая.

– Скажи мне правду.

– Клаудия, у некоторых женщин красота проявляется, когда они вырастают. В твоем возрасте я тоже была крошечная, тощая и темненькая. Ты же видела мои фотографии в альбомах?

Я их видела, но это не помогало: общего у нас с мамой было только имя. А все остальное я взяла от папы. Так говорили все: я была вылитый папа.

– Ты же знаешь историю про гадкого утенка? – спросила мама и сделала только хуже.

На папин день рождения десять дней спустя мы в последний раз собрались только вчетвером: тетя Амелия, мама с папой и я. Праздновали у нас дома. Джунгли были украшены серпантином, я нарисовала крупный плакат, а тетя приготовила апельсиновый торт. Мы с мамой подарили папе новый радиоприемник, чтобы слушать на работе, а тетя протянула ему сверток в упаковочной бумаге из магазина «Зас». Внутри оказалась светло-голубая рубашка из тонкой итальянской ткани.

Вскоре моя тетя отправилась в путешествие по Европе. Мы думали, она поехала с парой старых школьных подруг – она уже ездила с ними по Южной Америке и смотреть развалины майя. Маме показалось странным, что тетя не захотела, чтобы мы отвезли ее в аэропорт или встретили, но она и представить себе не могла истинной причины ее отказа.

Вернувшись из поездки, тетя позвонила и пригласила на обед – сказала, в любой ресторан, куда я захочу. Я выбрала «Дымный филин», потому что мне нравились пицца и столы с длинными скамейками, как в американском кино.

В ресторане было темно. В окна вплывали синие отсветы неоновой вывески. Тетя сидела в глубине зала, а рядом с ней – незнакомый мужчина. Завидев нас, они встали. Мужчина был молодой, атлетически сложенный, в облегающих брюках, с торсом тореро и с прической киноартиста.

– Познакомьтесь с Гонсало, моим мужем.

Мама с папой застыли, как будто им скомандовали: морская фигура, на месте замри! Я тоже разволновалась, но по другому поводу. За столом, будто настоящая девочка, сидела огромная кукла.

– А что это за кукла?

У нее были длинные шоколадные волосы, точь-в-точь как у мамы, зеленое бархатное платье, белые гольфики с отворотами и лакированные туфли.

– Это подарок. Как думаешь, кому?

– Мне?

– Да, сеньорита, – подтвердил Гонсало. – Мы купили ее в Мадриде. Она не влезла в чемодан, так что пришлось всю дорогу везти ее в руках.

– Как дочку-калеку, – смеясь добавила тетя. – Мы чуть не бросили ее в лондонском аэропорту.

Я схватила куклу. У нее были малюсенький носик, губки бантиком, голубые глаза, как две миниатюрные планеты, они открывались и закрывались, а ресницы длинные, как настоящие.

– Поверить не могу, что она моя.

Я обняла куклу и тетю.

– Ее зовут Паулина. Красивая, правда?

– Самая-пресамая красивая на свете.

Я села и усадила Паулину на колени. Взрослые продолжали стоять. Мои родители еще не отошли от потрясения.

– Ты вышла замуж? – спросила мама.

– Расписались во второй нотариальной конторе, за день до отъезда.

– Ну… поздравляю.

Мама обняла тетю и поцеловала Гонсало. Настала папина очередь. Он растерянно улыбнулся. Гонсало протянул ему руку, папа пожал ее, а потом поцеловал сестру.

– Умеете же вы хранить секреты, – сказала мама, когда все сели.

Тетя и Гонсало засмеялись. Она рассказала, что они познакомились в «Зас», в тот день, когда она пошла за подарком папе на день рождения.

– Он показал мне рубашки, мы разговорились…

– К счастью, – сказал Гонсало, – перед тем как уйти, она оставила мне бумажку со своим номером.

– На прошлый день рождения? Два месяца назад? – спросила мама.

– Да, – сказал Гонсало, – все закрутилось очень быстро.

Мама с папой переглянулись. Тетя зажгла сигарету. Она затянулась, и над верхней губой проступили морщины, будто реки на карте.

Мы вышли из «Дымного филина», я тащила Паулину и была счастлива. Тетя Амелия с Гонсало пошли к ее автомобилю, «Рено 6», – все считали его голубым, а мне он казался зеленым. Мы сели в наш – горчично-желтый «Рено 12».

Как только мы закрыли дверь, мама спросила – очень тихо, как обычно делала, когда считала, что мне лучше не слышать их разговоров:

– Могли бы и не торопиться, правда?

Папа завел машину.

– Ей было очень одиноко.

– Но не обязательно же было сразу выходить замуж.

Папа обернулся. Я сидела на полу к ним спиной, а кукла стояла на заднем сиденье. Я сделала вид, что играю и совсем ничего не слышу. Папа снова посмотрел вперед.

– Этот тип воспользовался ее слабостью.

Машина тронулась.

– Это она оставила ему свой номер, сделала ему предложение и пригласила поехать с ней. Ты что, не слышал?

– Ясно же, что он аферист.

Папа никогда ни о ком плохо не говорил.

– Почему это ясно?

– Видно по нему.

– Ты по лицу определил?

– Амелии пятьдесят один, а ему и тридцати нет.

– И поэтому он аферист?

Мы выехали на шоссе, фары других автомобилей дырявили темноту со всех сторон.

– Ты что думаешь, он правда в нее влюблен? – спросил папа.

– Нет, и поэтому им не следовало торопиться. Но я не считаю ее несчастной жертвой, а его – обманщиком, который воспользовался ее слабостью. Скорее у них уговор, который устраивает обоих.

– Обоих? Ты заметила, кто платил в ресторане?

Теперь назад обернулась мама. Я играла с Паулиной – тоненьким голоском говорила за нее и отвечала за себя своим обычным голосом.

– А кто, по-твоему, должен платить? – спросила мама. – Он, со своей зарплаты продавца в «Зас»?

– Стоило бы дать ему подписать документ – что он не может ей наследовать и ничего не получит в случае развода.

Повисло напряженное молчание. Я осторожно обернулась. Мама смотрела на папу, будто не могла поверить, что он такое сказал. Он вцепился в руль.

– А что такого? – спросил он. – Что плохого в том, что я хочу защитить свою сестру и семейное имущество?

– Хорхе, мне двадцать восемь, а тебе сорок девять…

– Это другое, – сказал он.

Мама возмущенно уставилась перед собой. Оба умолкли.

В воскресенье мы пошли в гости к тете Амелии. Дверь открыл Гонсало в шортах и майке-алкоголичке, со свежей укладкой, мощные мускулы на виду. Тетя Амелия сидела на своем плетеном стуле с сигаретой в одной руке и бокалом вина в другой, в белом халате с широкими рукавами – когда она встала и распахнула нам объятия, рукава взметнулись, будто крылья.

С балкона подуло, занавески затрепетали, дверь в спальню захлопнулась. Гонсало встал, снова открыл ее и застопорил. Мы увидели, что теперь в спальне две кровати.

– А вы же поженились? – спросила я.

– Да, поженились, – сказала мама, стиснув зубы, показывая, чтобы я замолчала.

– А почему вы тогда не спите вместе?

– Неприлично задавать такие вопросы, Клаудия.

Тетя рассмеялась:

– Потому что я не люблю, когда у меня отбирают одеяло.

Поставила бокал на стол и обняла меня.

Еще в ее квартире появились две гантели и корзинка с журналами в туалете. У тети Амелии не было ни телевизора, ни игрушек, ни животных, поэтому заняться там было нечем. Я усадила Паулину на пол и принялась листать журналы – сплошная «Популярная механика», тоска жуткая. Все статьи там были о машинах и разных механизмах – инструкции, как собрать самолет в домашних условиях и как ухаживать за газонокосилкой.

Я уже собиралась отложить журналы, когда мне попался другой – с голой женщиной на обложке. Женщина стояла спиной к зрителю, слегка обернувшись. Вид у нее был лукавый, а из одежды – только прозрачная шаль, не прикрывавшая ни груди, ни попы. Это был «Плейбой».

Мария дель Кармен, школьная подружка, рассказывала мне, что ее брат прячет «Плейбой» под матрасом и она его смотрела. Я никогда в жизни не видела «Плейбой» вблизи и тем более не держала в руках.

Папа с тетей Амелией проверяли в столовой бухгалтерскую отчетность, мама с Гонсало беседовали в гостиной. Мама сидела спиной к туалету, но Гонсало меня засек. Он поставил свой бокал на стол, наклонился к маме и что-то ей сказал. Она обернулась:

– Клаудия, оставь это и иди сюда.

– Но я просто…

– Никаких «просто», – сказала она тоном, не допускающим возражений.

Когда мы пришли к тете в следующий раз, я специально как бы бесцельно шаталась по квартире, пока не завладела «Плейбоем». Я заперлась с ним в туалете и только и успела прочесть, что рекламу на первых страницах, когда в дверь постучали.

– Чем ты там занята, Клаудия?

Мама.

– Ничем.

– Открой, пожалуйста.

– Я уже выхожу.

– Открой сейчас же.

Она забрала у меня «Плейбой», положила обратно в корзину и отвела меня в гостиную.

В третий раз я выждала, пока они отвлекутся, а потом уселась на пол возле корзины и принялась шарить среди «Популярной механики», пока не откопала «Плейбой». Папа с тетей беседовали в гостиной. Мама с Гонсало разливали вино на кухне. Я достала «Плейбой», раскрыла его и наконец сумела рассмотреть фото голых женщин и подписи. «Бывают женщины – ненасытные животные».

Папе с тетей не было видно, что происходит на кухне, а вот мне было. Гонсало с мамой болтали и смеялись, а потом чокнулись и молча переглянулись. Он сидел лицом к двери – заметил меня и что-то сказал маме. Она вышла с кухни с бокалом в руке – делала вид, что сердится, хотя на самом деле была до ужаса счастливая.

– Чем ты занята, Клаудия?

– Гонсало говорит, в его спортзале есть занятия аэробикой, – сказала мама.

Мы ехали в машине – папа за рулем, она рядом.

– Ведет француженка, и, говорят, отлично ведет.

Я сидела сзади рядом с Паулиной.

– У них есть занятия в субботу утром.

Дорога была пустая; по сторонам – саманы и сейбы; ни людей, ни машин не было. Двигались лишь мы да вода в реке.

– Для взрослых женщин, ходят мои ровесницы и постарше.

Папа ничего не сказал, поэтому мама тоже умолкла.

Кали, рассеченный надвое извилистой каменистой рекой, с его мертвыми улицами и невысокими зданиями среди деревьев, казался затерянным городом.

– Кто хочет эскимо? – спросила папа.

– Я! – радостно выкрикнула я.

Мама промолчала.

– А ты не хочешь? – спросил он.

Она скривила губы, показывая, что ей все равно. Он попытался соблазнить ее:

– Подумай: ежевичное эскимо.

Мама сидела прямая и молчаливая, как Паулина. Дальше мы ехали в тишине, папа то и дело косился на маму.

– Ты хочешь на аэробику? – спросил он наконец.

Она посмотрела на него:

– Да, было бы любопытно, но я не хочу оставлять Клаудию с горничной.

Он похлопал ее по бедру:

– Не волнуйся, девочка. Я возьму ее с собой в супермаркет.

В субботу утром мама высадила нас у супермаркета, а сама поехала в спортзал. Папа пошел к себе в кабинет, а я бесцельно шаталась среди полок, трогала банки и упаковки и в конце концов, обнаружив порошковое желе, уступила искушению – открыла пакетик виноградного.

Я как раз слизывала с ладони фиолетовые остатки желе, когда меня засекла кассирша донья Имельда.

– То-то я думала, чересчур у нас тут тихо.

У доньи Имельды были слоновьи морщины, черные-пречерные волосы и крепкие руки. Издалека она в своей светло-зеленой форме напоминала медсестру из фильма ужасов.

– Придумаем нашей девоньке дело?

Вблизи она была мягкой и ласковой.

– Да, пожалуйста, – ответила я.

– Нужно протереть вот эти банки – справитесь, барышня?

На полке во много рядов громоздились консервные банки. Донья Имельда дала мне тряпку и стремянку, чтобы я могла дотянуться до самых верхних, а сама ушла за кассу. Я трудилась долго, в конце концов все банки засияли чистотой, но ряды их слегка покривились. Донья Имельда показала мне, как выстроить их ровно, и теперь уж я все сделала идеально. Потом она поручила мне расставить рулоны туалетной бумаги. Когда я закончила, супермаркет уже закрылся на обед.

Папа с доньей Имельдой стали обсуждать предстоящие заказы. Мы вышли вместе с кладовщиком через заднюю дверь. Они с доньей Имельдой направились в свой район, к облупившимся кирпичным домишкам с жестяными крышами на склоне горы.

– Мама за нами не приедет?

– Она позвонила, сказала, что сходит в сауну и будет попозже, а мы чтобы дошли пешком и купили курицу гриль. Лусила сегодня ушла пораньше.

Папа взял меня за руку. Мы вышли на улицу, миновали банк и аптеку, издалека помахали продавцу лотерейных билетов на углу – тот обслуживал покупателя. Дошли до перекрестка, который продолжался мостом через реку. Папа вдруг шагнул к машине, припаркованной возле сигнала «Стоп», и чуть ли не сунул голову в окно:

– Приве-е-ет.

Я задумалась и не сразу поняла, что это наш «Рено 12», а внутри сидит мама. Я чуть не подпрыгнула от неожиданности, и мама тоже:

– Ой, Хорхе, как ты меня напугал!

Мы обошли машину и сели.

– Прекрасно выглядишь, – сказал он.

Салон нашей машины был из черной кожи, он пылал, будто камни в реке под полуденным солнцем, но мама выглядела свежо в облегающем красном гимнастическом трико и с мокрыми волосами.

– Я сходила в душ, – сказала она.

– Что ты тут делаешь?

Этот район был не по пути домой.

– Я на выходе столкнулась с Гонсало и отвезла его домой.

– Ага.

– Я вас не подождала у супермаркета, потому что двери были закрыты, я думала, вы уже ушли.

– Пришлось задержаться: разбирались с заказами.

Мама положила ладонь на рычаг переключения передач и тронулась. Папа, не сводя с нее глаз, погладил ее по руке:

– Правда прекрасно выглядишь.

Если я умоляла изо всех сил, а мама была в хорошем настроении, она позволяла мне краситься за ее туалетным столиком.

– Только, тезка, не сломай мне тут ничего.

Столик перешел маме по наследству от бабушки, он был старинный, с круглым зеркалом и множеством ящичков с кистями, щеточками, флакончиками, баночками и коробочками. Я красила губы красным, когда мама, застонав, заворочалась в кровати. Она отложила журнал и попыталась встать.

После аэробики у нее все болело. Я закончила с помадой и взялась за зеленые тени. Мама прошла мимо меня в ванную; я видела ее в зеркало, медленную и тяжелую, будто из железа. Я полюбовалась собой с одного ракурса, потом с другого, взяла кисть и нарумянила щеки. Зазвонил телефон, я пошла к нему.

– Я возьму-у-у, – крикнула мама из ванной.

Телефон вновь зазвонил, я уже стояла рядом и сняла трубку:

– Алло?

По другую сторону провода кто-то дышал в трубку.

– Алло, – сказала я.

Дверь ванной распахнулась.

– Алло, алло.

Мама быстро-быстро подошла и выхватила у меня телефон.

– Алло?

Трубку повесили. Мама раздраженно шваркнула трубку, казалось, вся ярость на свете скопилась у нее в ноздрях – они гневно раздувались.

– Ты посмотри на себя, – сказала мама. – Вылитый клоун.

Мама обычно лежала в постели, возле тумбочки с телефоном, поэтому чаще всего трубку брала она. Я угадывала, кто звонит, по ее тону. С тетей Амелией она говорила почти так же, как с Глорией Инес. С обеими могла разговаривать подолгу, только с Глорией Инес больше смеялась. Глория Инес была дочь бабушкиной троюродной сестры, единственная оставшаяся у мамы родственница. С доньей Имельдой мама говорила на «вы» и беседовала о растениях. С папой – строго по делу, как с консультантом из банка или с управляющей домом, только менее формально.

Внизу, в гостиной, на журнальном столике стоял другой телефон. Иногда Лусила или я брали трубку раньше мамы.

– Алло?

Мы уже привыкли к молчанию по ту сторону провода.

– Алло, алло.

По ту сторону клали трубку.

А иногда, бывало, я бегала по джунглям на первом этаже, а мама была у себя в комнате, или наоборот – она поливала растения, а я листала какой-нибудь из ее журналов, звонил телефон, и трубку снимали мы обе одновременно.

– Алло?

Тишина. Мама просила меня повесить трубку, и вот с ней этот кто-то разговаривал. С этим немым мама шепталась и нежно щебетала.

В среду днем я ходила на рисование. Приходила после уроков, обедала, а потом мама отвозила меня на машине в художественную школу. Школа располагалась в районе Гранада, в старом особняке с колоннами, патио и мозаичными полами. Мама уезжала, а я отправлялась на занятие, которое длилось полтора часа. После она меня забирала, мы заезжали в супермаркет, покупали молоко, яйца, хлеб, все необходимое, платили, как самые обычные покупатели, папа отвозил нас домой, а сам на машине возвращался в супермаркет и приезжал домой только вечером, после закрытия.

А иногда, по пятницам или если на следующий день не было уроков, мы с мамой после школы отправлялись за покупками в центр – возле универмага «Сирс», на улицах, где раньше были только жилые дома, теперь располагалось множество магазинов. Мы покупали маме журналы в Национальном книжном и разглядывали витрины. Вечерний ветер трепал нам волосы и задирал женщинам юбки. Мы ели плоды персиковой пальмы, кислое манго и антильский крыжовник, ледяную фруктовую стружку и пирожки с сыром в кафе «У бабушки» или мороженое из автомата в «Дари» – там были столики на улице. Мы садились за столик, я лизала мороженое, а мама нервно дергала ногой.

По диагонали с другой стороны проспекта располагался «Зас», и вскоре к нам подходил Гонсало – а если не подходил, то стоило мне доесть, как мама хватала меня за руку и тащила через дорогу, мы лавировали между машинами, как лягушка в «Атари».

Витрина «Зас» тянулась через весь фасад – в ней красовались нарядные манекены с жесткими усами и волосами. Гонсало улыбался нам через стекло, а закончив с покупателем, выходил к нам на улицу. Иногда мы заходили внутрь. Он едва замечал меня, но все-таки в конце концов здоровался.

Его интересовала только мама. Он говорил ей что-то, стоя вплотную, так что я не разбирала слов, а если переводил взгляд на меня, то только чтобы убедиться, что я ничего в магазине не трогаю.

Примерочные располагались в глубине, за обувным отделом. Сбоку висели костюмы. В центре стоял стеклянный прилавок с кассовым аппаратом и россыпью аксессуаров: запонки, бумажники, брелоки и все такое. Напротив кассы висели рубашки и брюки, ремни и галстуки.

В этом отделе были тяжелые металлические стеллажи, приваренные к полу. Мой любимый – с галстуками, они свешивались с полки, загибались и заворачивались в другую сторону, описывая круг. Галстуки были всевозможных расцветок и узоров – оранжевые, серые, синие, розовые, однотонные, в полоску, в горошек и с причудливым орнаментом, как занавес в цирке.

Пока мама разговаривала с Гонсало, мне хотелось отдернуть этот занавес и посмотреть, что там за ним. Наверняка какие-нибудь чудеса: ярмарка с облачками сладкой ваты, заколдованный лес, в котором живут гномы, страна по другую сторону радуги. Но Гонсало не отвлекался ни на секунду – завидев, куда я собралась, толкал маму локтем.

– Не вздумай трогать эти галстуки, – говорила она.

Рядом был «Хенеро» – бóльшую часть года просто скучный магазин тканей, но в октябре там продавали костюмы на Хеллоуин, а в декабре – рождественские украшения и другие импортные чудеса.

В тот год привезли ультрамодные кеды «Адидас» – замшевые, синие с желтыми полосками. Мы зашли. Кеды пришлись мне точно впору. Мама увидела цену на этикетке и возмутилась:

– Это грабеж!

– Ну они такие красивые…

– Очень красивые, но будь эти полоски хоть из золота…

– Ну пожалуйста.

– Нет.

– Ну я тебя умоляю.

– Снимай.

– Ну мне они очень нужны.

– Снимай быстро, Клаудия.

Я нехотя послушалась.

– А может, это будет подарок на Рождество?

– Нет.

Мама вырвала кеды у меня из рук и поставила обратно в витрину.

– Ну не вредничай.

– Надевай ботинки.

– Если ты мне их подаришь на Рождество, можешь потом вообще никогда больше ничего не дарить – ни на первое причастие, ни когда я сдам все предметы и перейду в четвертый класс, ни на день рождения.

– Еще раз тебе повторяю: надевай ботинки.

Я взяла их и показала маме:

– Смотри, какие они старые. Вот-вот развалятся.

– Клаудия…

По голосу было ясно: она начинала сердиться. Я послушалась, надела ботинки, и мы вышли из «Хенеро». Кеды сияли с витрины.

– Ты посмотри. Это самые красивые кеды на свете, и в Кали ни у кого больше таких нет.

– Ну хватит уже.

– Я жить без них не могу.

– Ты с ума меня сведешь.

– Ну пожалуйста-препожалуйста…

Она остановилась:

– Предупреждаю тебя, Клаудия: еще одно слово – и ты не только эти кеды не получишь, а вообще останешься без подарков.

– Но ведь…

– На Рождество, на первое причастие, на конец года и на день рождения. Поняла?

Я поняла, что пора мне и вправду проглотить язык, молча кивнула, и мы пошли дальше.

С полудня стояла такая жара, что весь город, казалось, таял. У мамы над верхней губой выступили капельки пота, у меня взмокли виски. Вдруг с земли в воздух взлетела бумажка. Ветви деревьев вздрогнули, и на мгновение все вокруг замерло: машины, люди, звуки. Во всем Кали не осталось ничего, кроме порыва ветра.

Мы пришли в «Дари». Смирившись, что адидасов мне не видать, я заказала то же, что и всегда: ванильный рожок. Мы вышли, я – с мороженым в руке. Обезумевший ветер взъерошил нам волосы. Садиться мы не стали. Гонсало рысцой перебежал дорогу. Мамин взгляд потеплел, она собрала волосы в ладонь и стояла так, пока он не подошел и не оказался с ней лицом к лицу.

Ни он, ни я не поздоровались. Я села, не глядя на них, и принялась лизать мороженое; дело это было нелегкое, потому что мороженое таяло, а ветер впечатывал в него мои волосы. Я перешла к рожку – медленно уничтожила вафлю, а когда она закончилась, схватила маму за руку:

– Пошли?

Она взглянула на меня. От ее злости не осталось и следа. Мы пошли назад, я думала, что к машине. Когда я опомнилась, мы стояли у витрины «Хенеро».

– Ты мне их купишь?

Я не верила своему счастью.

– Куплю, – сказала она, – это будет часть подарка на Рождество.

Елка в «Зас» была огромная, с золотой звездой на верхушке. На ветвях ее висели красные и серебряные шары, и я отражалась в них вся перекошенная, c темными инопланетянскими глазами, носом-инжириной, огромной головой и рахитичным тельцем. Мне захотелось показать отражение маме. Их с Гонсало поблизости не было. Я поискала вокруг. Они обнаружились в глубине магазина, в примерочной кабинке.

Я слонялась по магазину, не зная, чем себя занять. Один продавец показывал покупателю костюмы, другой начищал ботинки в витрине. Кассир за прилавком болтал по телефону. Внизу, под дверью примерочной, прижимались друг к другу коричневые мокасины Гонсало и мамины красные туфли на каблуках.

Ноги принесли меня к галстукам. К цирковому занавесу и чудесам: ярмарке, зачарованному лесу, волшебной стране.

Кассир, покупатель и продавцы были заняты своими делами. Мама с Гонсало по-прежнему стояли в примерочной. А я ведь могла бы выйти на улицу, потеряться в городе, меня мог бы украсть похититель детей или какой-нибудь сумасшедший – сунул бы в мешок, и поминай как звали.

Ладонь у меня была грязная от растаявшего мороженого, пальцы – черные и липкие. Я посмотрела на себя в зеркало: футболка в подтеках, лицо перемазанное, волосы спутались, прическа перекосилась. Пугало какое-то. Мелкая, тощая, черная вся – мама говорила, как она в детстве, но на самом деле – вылитый папа. Уродина.

Я вернулась к занавесу, скрывавшему от меня чудеса, и аккуратненько провела рукой по галстукам, взлохматила их. Сунула внутрь обе руки, раздвинула галстуки, занавес открылся. Я была разочарована: ни сладкой ваты, ни гномов, ни радуги внутри не оказалось, а один только алюминиевый стеллаж.

Из мести я прошла между рубашками на вешалках – прошла вся целиком, а они тянулись ко мне, будто морские водоросли. Перепачкаются – и отлично. А потом – между брюками, как в темном шершавом лесу. Брюк я тоже не пожалела. Я вышла наружу. Кассир перестал разговаривать. Продавец все показывал покупателю костюмы, а рядом другой начищал ботинки. Мама с Гонсало еще не вышли.

Я пошла к примерочной. Остановилась прямо перед дверью. Коричневые мокасины стояли перед красными туфлями на каблуках. Ко мне подошел кассир, улыбнулся и показал сжатую ладонь. Разжал кулак. Внутри оказались красные карамельки из тех, что они предлагали покупателям.

– Сколько мы уже не были в отпуске? – спросила мама.

Папа пожал плечами.

– Тысячу миллионов лет, – сказала я.

– Вот и Амелия мне сказала. А здорово было бы съездить с ними в Ла-Бокану!

– Я хочу в Ла-Бокану!

– Мы не можем, – сказал папа.

– Из-за супермаркета, – сказала мама. – Вечно у тебя одно и то же: работа, работа, и ничего больше.

– Такова жизнь, что ж тут поделаешь?

– Амелия согласна закрыть магазин. Это же всего на пять дней.

– Нет.

– Гонсало дали отпуск.

– Это Амелия тебе сказала?

– Да.

– Я за них рад, но не могу закрыть супермаркет под конец года.

– Там ведь все равно праздники, по вечерам никто не работает. Так что получается всего пять раз по полдня.

– У нас больше всего алкоголя покупают по праздникам.

Мама вздохнула:

– Знаю.

Мы вернулись к еде. Вечерний ветер тихонько колыхал листву джунглей, баюкал, будто хотел усыпить. В углу, под потолком гостиной, спрятался мотылек. Его никак было не достать, даже длинной палкой для мытья окон. Мотылек распластал по стене огромные крылья с черными кругами.

– Он нападет на нас, – сказала я.

– Кто? – спросила мама.

– Мотылек.

– Ой, я и не заметила. Огромный какой.

– Он улетел, – сказала я следующим вечером, когда мы сели ужинать.

– Кто? – спросила мама.

– Мотылек.

– Точно, я и забыла.

Мама налила всем супа.

– Я договорилась, – сказала она папе.

– О чем?

– Насчет отпуска.

– Но…

– Закрываться не придется. Донья Имельда за всем присмотрит.

– Она не сможет.

– Поезжайте отдохните – вот что она мне сказала.

– Ты с ней говорила?

Мама кивнула:

– И с Глорией Инес. Она приглядит за доньей Имельдой. Будет заезжать каждый вечер перед закрытием, удостовериться, что все в порядке.

– Да что Глория Инес понимает в супермаркетах?

– У нее муж экономист.

– А это тут при чем?

– Ох, Хорхе, хватит упираться. Ты только о супермаркете и думаешь, а до нас тебе дела нет – ни развлечься, ни уехать куда-то из этого города. А я хочу съездить, проветриться, посмотреть новые места. Не будь ты таким занудой.

– Можно взять Паулину?

– Нет, – сказала мама. – Мы же не хотим, чтобы ее унесло море, правда?

В Ла-Бокане все время собирался дождь и все было серое. Небо, море, песок, деревянные хижины на ходулях, прямо как уличные акробаты. Наш двухэтажный домик стоял на холме под названием Эль-Морро.

По утрам мы ходили на пляж. Мама с тетей нежились на солнце и читали мамины журналы. Я играла на берегу с папой или с детьми – местными или тоже приехавшими в отпуск. Гонсало плавал, бегал, занимался гимнастикой и прохаживался вдоль моря, щеголяя мускулами. На нем были крошечные плавки, под которыми проступали контуры краника, а волосы кудрявые и жидкие в отсутствие укладки.

Наступало время прилива, пляж сужался. Мы обедали жареной рыбой, санкочо или рисом с креветками в каком-нибудь пляжном ресторанчике, потом взрослые пили пиво, а я вместе с другими детьми возвращалась к морю.

Наступало время отлива, пляж расширялся вновь. Мы смотрели, что принесло нам море. Семена, ракушки, бутылки, морские звезды. Однажды я даже нашла кроличью лапку – талисман на счастье. Она была вся в песке, мне стало противно, и я ее выкинула.

Мы понимали: пора уходить, когда из джунглей поднимались облака чудовищных москитов, которые кусали нас даже сквозь одежду, залетали в уши, в глаза и в нос.

По ночам шли жуткие ливни. В Ла-Бокане не было электричества, мы использовали керосиновые лампы, которые сильно дымили и привлекали ночных бабочек. Некоторые были красивые, нежных цветов, со светлыми волосками на лапках, другие – темные и страшные, в сто раз больше того мотылька, который залетел к нам в квартиру.

Мы резались в карты на бобы вместо денег. Папа всегда играл молча, с обычной своей спокойной улыбкой он обирал нас дочиста. Взрослые что-нибудь пили – вино, ром, водку. Мы много хохотали, и тетя Амелия уходила спать, скрючившись, потому что от смеха у нее болел живот.

Я спала в комнате с мамой и папой, они – в двуспальной кровати, я – в односпальной, нас разделяла тумбочка. Ложась спать, я смотрела на свою пустую постель, вспоминала Паулину и клала подушку на ее половину кровати, чтобы закрыть пустоту.

Все произошло посреди ночи. Меня разбудили голоса, точнее, обвинительная речь тети Амелии. Я спустилась по лестнице вслед за папой. В гостиной было темно, в центре стояли Гонсало и мама, а у лестницы – тетя.

– В чем дело? – спросил папа.

– Я застала их тут.

Казалось, во рту у тети камни.

– Я спустился налить себе воды, – сказал Гонсало.

– А я читала, мне не спалось, – сказала мама.

– Без света читала? – спросила тетя.

Дождя не было. Мир снаружи дома казался спящим великаном, шум моря – его дыханием. А внутри – мрак, наши силуэты и тень шкафов, чернее самой ночи.

– Лампа погасла, Гонсало помогал мне ее зажечь.

– За идиотку меня держишь, Клаудия?

– Да ты пьяна, – сказала мама.

– А ты лицемерка. – Тетя с трудом держалась на ногах.

– О господи, ты что, застала нас за чем-то непристойным?

Тетя, не в силах ответить, уставилась на маму.

– Послушай, Амелия, я по-хорошему тебе говорю. Ты пьяна и видишь то, чего нет. Так я и знала, что не стоит нам ехать с тобой в отпуск.

Мама прошла мимо тети и взяла папу под руку:

– Пошли.

Мы поднялись к себе и легли. Осталось лишь мерное дыхание моря.

Рано утром мы собрались и спустились умытые, одетые и с чемоданами. Тетя с Гонсало завтракали в столовой. Мы вышли не попрощавшись, даже не посмотрев на них.

Это был последний раз, когда мы cобрались все вместе.

– Вы с мамой когда-нибудь ходите в «Зас»?

Папа задал мне этот вопрос на следующий день после нашего возвращения из Ла-Боканы. А может, через день. Мы с ним стояли на улице вдвоем, без мамы. Ночью шел дождь, а утром все было в тумане, будто мир укутала белая простыня. Я посмотрела на папу и подумала: за что ты так со мной? Он, вооружившись улыбкой, ждал моего ответа. Я вздохнула.

– Да.

– Вы заходите внутрь?

– Иногда.

– А иногда вы ждете снаружи, и к вам выходит Гонсало?

У него на лице застыла улыбка.

– Ага.

– По средам мама отвозит тебя на рисование, а сама идет с тобой или уезжает?

– Уезжает.

– И возвращается нескоро?

Я ненавидела его.

– Можно мы о чем-нибудь другом поговорим?

Улыбка испарилась. Он взял меня за руку, мы пошли дальше по проспекту вдоль реки. Город был сумрачный и одинокий, как нутро старого дома.

В следующую среду мама притормозила возле художественной школы, подождала, пока я вылезу из машины и зайду в здание. Небо было хмурое, к влажной земле прилипли сучки и сухие листья – коричневые, желтые, зеленые. Погода стояла промозглая, поэтому мы с мамой обе надели что-то с длинным рукавом.

Уже в дверях я обернулась к ней. Я могла бы сказать ей: не уезжай. Сегодня мы будем рисовать портрет, останься, пожалуйста. Хоть у меня и была с собой ее фотография, было бы лучше, если б она осталась и попозировала мне сама. На фотографии ты красивая, но в жизни еще красивей. Она была в желтой блузке на пуговицах с высоким воротом, губы накрашены красной помадой, волосы собраны в элегантный конский хвост. Они всё знают. Мама помахала мне на прощание. Не уезжай сегодня, могла бы сказать я.

Мама завела мотор.

Занятие закончилось, я вышла и стала ее ждать. Она могла приехать вовремя, а могла и опоздать на полчаса. Не помню, чтобы в тот день она задержалась сильнее обычного.

Я уселась на изгородь под козырьком здания. Моросило, но совсем слегка. Мимо меня проходили другие ученики художественной школы. Мозаика на полу совсем выцвела. Я встала и принялась прыгать на плитке, играя в воображаемые классики. Вскоре мне стало жарко. Я сняла кофту, завязала ее на поясе и вернулась к своему занятию.

Наконец показался «Рено 12». Мама выглядела ослепительно: поднятый воротник блузки, безупречный конский хвост, идеально красные губы. Я села рядом с ней.

– Ты вся потная, – сказала она.

– Повернись боком.

– Зачем?

– У меня твой нос не выходит.

– Ты меня рисуешь?

– Да, пока только карандашом.

Она послушалась.

– Так вот в чем дело, – сказала я. – Он у тебя просто треугольный.

– Нос-то?

– А я рисовала круглый.

– Когда будет готово, я хочу посмотреть.

– Это будет картина маслом. Я тебя нарисую в охристых тонах.

– На горчичном фоне. Мне идет горчичный.

– Договорились, – ответила я. – Нарисую тебя горчичным, в цвет нашей машины.

Мы заехали в супермаркет. Она взяла корзину, мы поздоровались с доньей Имельдой, та проводила нас взглядом – я позже поняла, что он означал. Мама направилась в левый ряд, за яйцами и молоком, а я – в средний.

Я ненадолго застыла перед сладостями, размышляя, чего же мне хочется – мягкого или твердого, кислого или сладкого, белого или цветного. В конце концов я выбрала красный «Бон-бон-бум».

Пошла дальше – к папиному кабинету – и с удивлением обнаружила там тетю Амелию. Она сидела за большим металлическим столом и казалась на его фоне крошечной, но и величественной, как королева. У нее были темный макияж, очень яркие брови и черная блузка с высокими плечиками.

– А папа где?

– Привет, малышка, – сказала она, улыбнувшись, но при виде моей мамы улыбка испарилась.

Мама переложила корзину из одной руки в другую.

– Что ты здесь делаешь, Амелия?

– Мой братец иногда ведет себя как дурачок, но теперь и он прозрел.

– О чем ты?

– Он уже знает про вас с ним.

– О господи, опять ты об этом? Ты пьяна?

Тетя Амелия спокойно ответила:

– Сегодня он тебя с ним видел.

Мама застыла.

– Как ты за ним заехала и куда вы отправились потом.

Мама схватила меня за руку:

– Пойдем, тетя твоя совсем головой поехала.

Мы быстро пошли прочь. У кассы мама отпустила мою руку, чтобы выложить покупки на ленту.

– Как вам хорошо в этом цвете, – сказала донья Имельда, имея в виду мамину желтую блузку.

Ясно было: что-то не так. Папы нет на месте, вместо него тетя Амелия, мама нервничает, а донья Имельда ведет себя так, как будто все в порядке.

– Ну что за зима такая, правда? Льет не переставая…

Она посмотрела наружу – над миром как будто натянули плотный серый навес. Мама ответила что-то дежурное и вытащила кошелек, руки у нее тряслись. Донья Имельда заметила это и умолкла.

Мы сели в машину и до самого дома молчали, будто ехали на похороны. Но в нашем молчании не было печали, тишина напряженно ощетинилась. Я даже не отважилась снять обертку с «Бон-бон-бума».

Дома мама направилась прямиком к тумбочке и сняла трубку. Я стояла в дверях своей комнаты – с маминого места меня видно не было, а я зато все отлично слышала. Поначалу она говорила шепотом, потом разволновалась и стала кричать:

– У него смена до самого закрытия… Он ничего не сказал? Если увидишь его, если он придет или позвонит, передай ему, пожалуйста, чтобы связался со мной.

Остаток вечера мама провела в тревоге. Ходила туда-сюда по комнате и по коридору, не отходя далеко от телефона, который так и не зазвонил, ни прилечь не могла, ни почитать журналы, ни хотя бы постоять на месте. Я сидела в кабинете, притворяясь, что смотрю телевизор.

Наступил вечер, а папы все не было. Мы поужинали. Мама молчала. Я, как донья Имельда, делала вид, что все в порядке, болтала о том о сем. О занятиях рисованием, о портретах, о том, как пошутила в школе Мария дель Кармен, о джунглях в нашей квартире, которые в тот вечер казались мрачными.

– Правда? Прямо как в фильме ужасов.

А на улице – бесконечный слабый дождь и шумная-прешумная река Кали.

Мы доели, посмотрели телевизор, как всегда, а в восемь мама отправила меня чистить зубы и в кровать.

Подушка была холодная и влажная, а в груди у меня лежало что-то твердое, как хрустальный шар. Шепот дождя и шум капель убаюкали меня, и я почти уснула.

В какой-то момент – я не заметила, когда это произошло, – дождь сменился бурей, а буря проникла в мои сны. Ударила молния, все наполнилось светом и грохотом, и я проснулась.

В комнате было тихо, дождь снаружи прекратился.

Буря бушевала в комнате родителей. До меня доносился папин голос, казалось, он идет у него из глубины, не из глотки, а из живота, так земля рычит в начале землетрясения. Мамин голос, тонкий, как ниточка, доносился до меня только в короткие мгновения, когда папа умолкал. Слов я не разбирала, только крики и звон в воздухе. Только ярость. Она повысила голос, и я ясно расслышала:

– Тогда давай разойдемся!

А он в ответ:

– Я выкину тебя на улицу, как и его!

Дверь в мою комнату была приоткрыта. В коридоре брезжил слабый свет. Я встала и потихоньку пошла к двери. Крики не прекращались. Я вышла в коридор. Дверь в их спальню была распахнута настежь. Я увидела папу – тощего, сгорбленного, в мятой рубашке. Его лысина блестела в свете лампы, немногочисленные седые волосы стояли дыбом. Слова вылетали у него изо рта, перекошенного гневом, будто острые дротики. Он схватил маму, в пижаме и непричесанную, за локоть, встряхнул и швырнул на кровать.

Я шагнула к ним. Они обернулись ко мне. Мама лежала на кровати, а у папы глаза были будто камни. Он подошел к двери и рывком захлопнул ее. Вопли прекратились, больше из спальни не доносилось ни звука. Воцарилась тишина. Целая бездна тишины.

Я в слезах вернулась к себе, обняла Паулину и свернулась вместе с ней в комочек в углу постели.

Часть вторая

На следующее утро мои родители не разошлись. Мы позавтракали втроем, как обычно, я была уже одета и причесана, чтобы идти в школу, они сидели в пижамах и молчали.

– Лусила, – сказала я, когда мы вышли из дома, – вчера ночью мама с папой жутко поругались.

– Аккуратнее, не наступите, – ответила она, указав на свежую собачью кучку.

– Они теперь разойдутся.

Лусила ничего не ответила.

– Вы слышите?

– Да, но давайте считать, что нет.

– Почему?

– Потому что о таком не говорят, сеньорита Клаудия. Это дела ваших родителей.

Лусила была лишь чуть-чуть выше меня, но широкоплечая, квадратная, как шкаф. Она носила синее платье-халат без передника, а черные с проседью волосы заплетала в косы и укладывала вокруг головы венком. Между бровей у нее пролегала прямая длинная морщина, признак дурного характера.

У дверей школы она выдала мне ланч-бокс, и мы распрощались. После уроков она ждала меня у выхода, как всегда.

– Здравствуйте, сеньорита Клаудия.

– Мама дома?

– Да.

– А папа?

– Пообедал и поехал в супермаркет.

Домой мы шли молча. У меня в голове звучали папины крики. Я выкину тебя на улицу, как и его.

Дома все было на своих местах. Джунгли со всеми растениями. Мебель. Мама в постели с журналом. Папины вещи на тумбочке. Одежда обоих в шкафу. Флакончики и тюбики в ванной.

День прошел без неожиданностей. Папа вернулся в обычное время, вечером мы поужинали все вместе, как всегда. Они посмотрели новости, в восемь я отправилась спать.

На следующий день то же самое. Мама с папой притворялись, что все нормально, но папа ночевал в кабинете, я это заметила, когда ночью пошла в туалет и увидела, как он раскладывает подушки на диване. Лысый маленький человечек, согнутый крючком.

Раньше по субботам у нас был другой распорядок. Мы вставали позже, чем по будням, мылись и завтракали уже причесанные и собранные, мама – в красном гимнастическом трико. Потом она отвозила нас в супермаркет, а сама ехала на аэробику.

В ту субботу мама разбудила меня как обычно, я приняла душ после папы, оделась и причесалась у себя в комнате, а потом спустилась в столовую. Папа был одет, а мама еще в пижаме.

– Ты не идешь на аэробику?

Ответил папа:

– Нет.

Я выкину тебя на улицу.

Я взглянула на маму.

– Нет, – подтвердила она, – но ты едешь в супермаркет.

Они были как роботы. Не смотрели друг на друга и не обменялись ни словом.

Я посмотрела на папу.

– Да, – сказал он, – ты едешь со мной.

Я повернулась к маме:

– А ты что будешь делать?

– Ничего.

«Тогда давай разойдемся», – сказала она в ту ночь.

– Ты не уйдешь?

– Куда я уйду, Клаудия?

– А почему тогда я должна ехать в супермаркет?

– Потому что тебе полезно выходить из дома.

– И надо потихоньку разбираться, как он работает, – добавил папа.

Похоже, пока что они не собирались расходиться, все было как всегда. Только без Гонсало. Я выкину тебя на улицу, как и его. Я представила себе Гонсало – грязного, обросшего, ослабевшего, в лохмотьях и с редкими волосами, как тогда в Ла-Бокане, когда он выходил из моря. Бездомного попрошайку, затерянного в каком-нибудь богом забытом углу этого города.

Донья Имельда подрядила меня на кассу упаковщицей. Она пробивала покупки, а я их сортировала и раскладывала по пакетам – съедобное, несъедобное, холодное, хрупкое, твердое.

В доме через дорогу жила старушка, которая закупалась в супермаркете, – хрупкая, горбатая, с крашеной рыжей шевелюрой, а одежда на ней болталась, будто с чужого плеча. Донья Имельда знала ее всю жизнь и всегда с ней беседовала.

– А помните, как раньше мама приносила ее сюда в люльке? – спросила старуха, кивнув на меня.

– Какая она была живенькая.

– Глазками хлоп-хлоп.

– И головку сама держала.

– И так рано заговорила.

– Ей еще полутора не было, а уже лопотала вовсю. Помню, когда ей было пять, она говорила совсем как взрослая, целыми длинными словами.

– Ясное дело, братьев-сестер-то у нее нет, выросла среди взрослых…

Старуха с доньей Имельдой посмотрели на меня.

– А теперь вы на нее посмотрите…

Сверху вниз.

– Такая умная девочка.

– Просто умничка.

Я поняла: они твердят, что я умная, потому что не могут назвать меня красивой.

– Как жаль, что дед ее не застал, – сказала старуха.

Донья Имельда кивнула, но тут же передумала:

– А может, так оно и лучше.

– Она бы его изменила. Внуки такое умеют.

– Ну да, наверное, – ответила донья Имельда.

Я протянула старухе пакет с макаронами, маслом и помидорами. Она на прощание погладила меня по голове и зашагала прочь, медленная и хрупкая, шажочек за шажочком; казалось, чтобы перейти дорогу, ей потребуется вечность. Когда она наконец отошла достаточно далеко, я повернулась к донье Имельде:

– Почему так лучше? Что дедушка меня не застал?

Она огляделась по сторонам, удостоверилась, что рядом никого нет:

– Он был непростой человек.

– Как это – непростой?

– Подолгу молчал, как ваш папа, а если открывал рот – то только чтоб кого-нибудь отругать.

На своей свадебной фотографии дедушка не улыбался. Но, думала я, он наверняка понимал, что ему ужасно повезло: отхватил такую юную и красивую невесту. Наверняка очень страдал, потеряв ее. Потому и не взял к себе детей. Потому и не навещал их, и ботинок им не покупал. Не стерпел бы боли, если б приехал к ним на финку, где раньше жил вместе с женой.

У нас было совсем мало фотографий папиной семьи, все старые, черно-белые. Мы хранили их между страницами маминых семейных фотоальбомов. Кофейная финка. Тетя Амелия и папа с тетрадками. Тетя, которая вырастила их обоих, – крупная женщина с черными локонами и недовольным лицом. Дедушка в драповом костюме. Дедушка с детьми, только приехавшими в город, дети тощие, как будто войну пережили. Супермаркет в день открытия. Старый автомобиль. Тетя Амелия и папа выпускаются из школы. Дедушка на балконе своего дома с трубками, торчащими из носа. Ни на одной из фотографий дедушка не улыбался. Он хмурил лоб, углы его рта смотрели вниз. Ему, очевидно, грустно, думала я, – пока донья Имельда не сказала того, что сказала.

– Дедушка ругался на вас?

– Постоянно.

– Он был строгий?

– Очень строгий. – Она подошла поближе и понизила голос: – А хуже всего – с вашим папой. Ваша бабуля ведь умерла при родах, думаю, он винил в этом сына. Вы только подумайте: своего собственного сыночка, бедного малыша, который остался без мамы.

Папа сидел у себя в кабинете, считал что-то на калькуляторе и записывал в тетрадь. Вентилятор крутился над железным стеллажом медленно и шумно, как будто вот-вот выйдет из строя. Почувствовав мое приближение, папа поднял глаза.

– Твоя тетя была к тебе добра?

Вопрос застал его врасплох.

– Тетя Мона?

Я кивнула.

– Вроде бы да, – сказал папа.

– Ты любил ее, как маму?

– Не знаю.

– Потому что мамы у тебя никогда не было?

– Не знаю.

Он задумался.

– Главное, что я помню про нее, – это ее запах.

– Чем она пахла?

– Тальком.

– Вкусно?

– Да.

– Сколько тебе было лет, когда она умерла?

– Восемь.

– Как мне.

– Да.

– Ты помнишь, как приехал жить к папе?

– Да.

– Тебе у него понравилось?

– Дом был поновее финки.

– Но тебе понравилось?

– Папин дом?

– Снова жить с ним.

– Не очень.

– Потому что ты привык жить с тетей на финке?

– Потому что он отхлестал меня проводом.

– Твой папа отхлестал тебя проводом?

– Да.

– За что?

– Не помню.

Я смотрела на него во все глаза, как будто впервые увидела. Он взглянул на часы:

– Пора обедать.

Закрыл тетрадь, выпустил карандаш, встал, подошел ко мне и положил руку мне на плечо:

– Идем?

Папа улыбнулся. Это была улыбка сироты. Настоящего, а не как мама, которая в детстве чувствовала себя сиротой, хоть ею и не была.

По воскресеньям после завтрака мы с папой ходили гулять. Бродили по нашему району или в окрестностях супермаркета. Шагали по улицам, разглядывали старые здания и каменные особняки. Подходили к памятнику Себастьяну де Бельалькасару в конце улицы, круто уходившей вверх. Взбирались туда красные и потные, надеясь встретить лоток с ледяным лимонадом или фруктовым льдом. Садились на парапет и смотрели на город, низкорослый, но широкий, с его деревьями и облаками.

А иногда мы гуляли по проспекту вдоль реки. Там всегда было попрохладнее – из-за деревьев, таких толстых, что их даже было не обхватить. Стоя на мостах, мы всматривались в речную воду – грязно-желтую и густую в сезон дождей, легкую и голубовато-серую в остальное время. На плоском месте возле устья реки Агуакаталь лежало упавшее дерево, по которому я любила лазать.

Бывало, мы заходили в зоопарк или шли до ресторана «Старый Кали» и еще дальше, где заканчивались дома и асфальт и по бокам дороги тянулись блеклые сухие кусты и тощие деревья с кривыми ветвями.

Я разговаривала. Рассказывала папе, что было в школе. Он слушал и смеялся в нужных местах. Я расспрашивала его о важных вещах и о пустяках, о вселенной и о природе. Он размышлял, давал мне ответ, всегда четкий и по делу, или говорил, что не знает, и умолкал.

Папины мертвые, думала я, обитают в его молчании, как утопленники в мирных морских водах.

Мы с папой пошли гулять после их с мамой ссоры, и, чтобы проверить, как долго папа способен молчать, я решила держать рот на замке и не задавать ему вопросов. Мы вышли из дома, спустились на лифте, вышли на проспект, дошли до зоопарка – и все это без единого слова. Я подумала, что уж в кассе-то ему придется открыть рот.

– Один взрослый, один детский? – спросила кассирша.

Он кивнул, а потом улыбнулся в знак благодарности.

Мы вошли в зоопарк и перешли реку по мосту. Тем утром небо было белое, но солнце уже начинало припекать, чувствовалось, что скоро станет очень жарко. Мы с облегчением укрылись у птиц, в гигантском помещении с сетчатым куполом, каменными стенами и щедрой растительностью, дававшей нам тень.

Мы медленно обошли все помещение, ища среди ветвей и растений попугаев и других ярких птиц, а в прудиках – уток. Папа как воды в рот набрал. Даже пальцем не показывал, только смотрел. Чем дальше, тем более удушливой становилась жара, и в конце концов мне стало казаться, что весь воздух закончился и нам нечем дышать.

Мы направились к выходу, открыли дверь. Это было как высунуть голову из-под воды.

Папа вытер платком лоб и шею. Перед нами стояла огромная сейба, а на ее ветвях сидели кондоры. Птичье царство было высокое, но узкое, и кондоры находились в высшей его точке. Смотрели на мир сверху вниз со своего трона, как жутко уродливые короли.

Мы пошли дальше вдоль реки. В небе появились голубые заплатки, солнце звенело над головой, но нам было легко идти: деревья укрывали нас тенью, слышалось журчание реки, народу почти не было, а дорога была широкая.

Мы добрались до клетки удава. Удав нежился на сваленном дереве – толстый, лоснящийся, прямой-прямой-прямой, потом колечком, а потом снова прямой. Он казался бесконечным. Вдруг он пошевелил головой, нацелился на нас и быстро высунул плоский раздвоенный черный язык, похожий на ленту. Папа никак не отреагировал, я в ужасе схватила его за руку.

Мы вернулись на дорогу и встретили гигантскую галапагосскую черепаху по имени Карлитос. Карлитосу всегда, до самой смерти, позволялось свободно передвигаться по территории зоопарка. Он неуклюже ковылял, волоча огромный панцирь, напоминающий глиняную миску. Мне хотелось подружиться с Карлитосом, чтобы он покатал меня на спине. Я посмотрела на папу и чуть не рассказала ему об этом. Он лишь улыбнулся, я сдержалась и промолчала.

Крокодилы грелись на солнышке возле своего пруда с мутной водой. Сухие, все как будто в трещинах и расселинах, они лежали не двигаясь, словно мертвые. У нас вспотели ладони – мы по-прежнему держались за руки, – но папа не подавал никаких признаков беспокойства ни по этому поводу, ни по какому-либо еще.

Дальше мы увидели носорогов – как будто из пластилина, неловко слепленные модельки со складками и трещинами. Впереди какие-то дети стали кричать, что там оленята. Я выпустила папину руку и побежала.

Двое оленят неуверенно стояли на тоненьких ногах. Они были как Бэмби, когда он потерял маму и остался в лесу один, с папой, которого не знал, и меня затопила давнишняя бездонная грусть. Папа догнал меня и встал рядом, но его все равно что не было. Молчание стирало его. Зарок молчать – пытка и глупость, подумала я, но ничего не сказала.

Мы дошли до зебр, и я сосредоточилась на них – так долго их разглядывала, что в глазах у меня зарябило от полосок и они стали казаться мне искусственными, раскрашенными от руки, как плакаты, висевшие у меня на стене.

Впереди лежал бурый медведь. Мы подошли поближе, он лениво потянулся, встал и, покачивая бедрами, направился в бассейн – купаться.

Очкастой панды нигде не было видно.

Львы зевали, развалившись на скале.

Тигр дремал в тени.

Стоя у клетки муравьеда, я некоторое время не могла разобрать, где у него голова, а где – хвост.

Павианы, скучая, почесывали голову и подмышки.

Широконосые обезьяны у себя на острове скакали с ветки на ветку, качались и вопили как сумасшедшие.

Наконец звери закончились, а папа по-прежнему не проронил ни слова. Мы вышли из зоопарка и вернулись по тому же проспекту, под давящим полуденным зноем. Я была уничтожена, а он казался безразличным – как будто тишина высосала его душу, и рядом со мной шагал не живой человек, а его оболочка.

Мы поднялись на лифте. Мама накрывала на стол, на обед она заказала курицу гриль. Она спросила, как нам в зоопарке. Папа думал, я отвечу, но я не разжимала губ. Мама повторила вопрос, и тогда он, не глядя на нее, сказал:

– Хорошо.

Мы сели за стол. Мама с папой были все напряженные и обращались только ко мне.

Вечером, чтобы не повторилась эта партия в пинг-понг, я взяла с собой на ужин Паулину и усадила на свободный стул.

В следующее воскресенье мы снова отправились вдоль реки в сторону зоопарка, но вместо того, чтобы пойти прямо, перешли реку по старому пешеходному мосту и зашагали по району, где стоял супермаркет. Я молчала, а папа вдруг сказал:

– Ну и печет.

Солнце стояло прямо над нами яичным желтком.

– Может, у тети найдется для нас сок.

Я посмотрела на него в изумлении.

– Ты что, не хочешь пить? – спросил он.

Я признала, что хочу.

– Пойдем?

Я смотрела на него, размышляя, что сказала бы на это мама. Он улыбался.

– Ну ладно, – сказала я.

Тетя Амелия выглянула с балкона – посмотреть, кто звонит, – и явно удивилась, увидев нас. Она спустила нам ключ в корзинке на веревке.

Вышла встречать нас на лестничную клетку в ночной рубашке до колена и обняла нас обоих разом.

Мы вошли в квартиру, она налила нам ананасового сока из холодильника. Мы выпили его в один присест. Она налила нам еще по стакану, мы сели на диван в гостиной. Тетя стала расспрашивать, как я поживаю, чего поделывала, как дела в школе, что мы делали на занятиях по рисованию. Я ей рассказала, что рисовали лица, что с математикой дела неплохо, что у Марии дель Кармен ветрянка, что ничего особенного не делала и что поживаю хорошо.

– А ты?

– Тоже хорошо.

Мне хотелось спросить ее про Гонсало – что с ним, видятся ли они, общаются ли, – но я не посмела.

– Ты по мне скучала? – спросила тетя Амелия.

– Да.

– А я по тебе еще сильнее.

Она распахнула объятия, и я села к ней на колени. Некоторое время мы сидели так, а потом она закурила, и пошел неприятный запах. Я воспользовалась тем, что она стала расспрашивать папу, как идут дела в супермаркете, и слезла с ее колен.

В спальне по-прежнему было две кровати, а вот журналы возле ванной исчезли, и гантели тоже. Пока тетя беседовала с папой, я обследовала всю квартиру в поисках следов Гонсало. Проверила ящики в ванной и на кухне, душ, туалет, прикроватные тумбочки и трюмо. Вернулась в гостиную. Поискала в выражениях лиц, в словах папы с тетей – в тех, что были сказаны, и в тех, что оставались непроизнесенными. Не нашла ничего.

Мне хотелось верить, что Гонсало ушел по собственной воле, забрав с собой все свои вещи, что в худшем случае папа лишь заставил его подписать бумагу, что он не возьмет себе ничего чужого.

До того как поругались мама с папой и мама с тетей, до того как к нашей семье присоединился Гонсало, кое в чем я была уверена. Что мамы заводят детей, потому что хотят их. Что тетя Амелия счастливо живет себе в крошечной квартирке со своей коллекцией халатов. Что мой дедушка был грустный, а папа – самый добрый на свете.

А теперь, после всех этих ссор и после Гонсало, под опаленными слоями этой уверенности, в самом центре – полом, как у луковицы, – проклюнулся страх: а что, если папа сделал что-то плохое? Похуже, чем заставить Гонсало подписать документ и выкинуть его на улицу. Такое, о чем лучше было даже не думать, а сразу выкинуть из головы?

Я смотрела на папу, на вид он был тот же, что и всегда, – с простодушным лицом, казалось, никому не способен причинить вреда. Но внутри него, в море тишины, рядом с сиротой жило чудище. Я это знала.

Мы вернулись домой. Мама сидела на банкетке, держа в руке маленькие цветочные вилы, и рыхлила землю в горшке с агуакатильо. Папа сказал куда-то в воздух, что идет в ванную. Мама сказала мне, что заказала кубинские сэндвичи. А я сказала:

– Мы сегодня ходили к тете Амелии.

Мама застыла, нагнувшись над горшком. Папа зашагал дальше, вверх по лестнице. Мама потихоньку обернулась ко мне и поманила рукой, подождала, пока папа скроется на втором этаже, а потом спросила шепотом:

– Что она тебе сказала?

– Ничего.

– О чем вы говорили?

– Как у нас дела, и что мы делали, и как идут дела в супермаркете.

– Обо мне она что-нибудь говорила?

– Нет.

– Если она станет тебе что-то говорить, не верь. Она лгунья.

Я смотрела на нее без выражения, не отводя взгляда.

– Ясно тебе?

– Я слышала, что ты сказала, да.

– Не верь ни единому слову твоей тети Амелии, Клаудия.

Мама в те дни не отходила от телефона и, стоило ему зазвонить, мчалась скорее снять трубку. Я видела, с каким воодушевлением она говорит: «Алло?» – и с каким разочарованием слушает ответ. То Глория Инес, то консультант из банка, то кто-то ошибся номером.

Немой больше не звонил, и мама совсем потеряла покой. Кружила по джунглям. Садилась за трюмо и тут же вскакивала. Ложилась – и вскакивала снова. Однажды вечером она достала садовые инструменты, ножницы, лопату, вилы, ведерко, перчатки, скамейку, все-все, – а уже через несколько минут сидела в постели лицом к стене.

– Сеньора уже закончила с кустами? – спросила Лусила с первого этажа: она тоже удивилась.

– Да.

– Мне собрать инструменты?

– Будьте так добры.

– Мне кажется, сеньора Клаудия, растения совсем сухие, им нужна вода.

– Это правда.

– Мне полить их?

– Да, спасибо, Лусила.

Мама взяла журнал, открыла, перелистнула пару страниц и выпустила из рук. Я все это время стояла у дверей. Я вошла в спальню, села на кровать и взяла журнал – свежий номер «Ола». На обложке – портрет принцессы Дианы. Я раскрыла журнал.

– Смотри-ка, Софи Лорен.

До того как все рассорились, до Гонсало, она сама мне показывала фотографии Софи Лорен. Говорила, что у них с ней одинаковый тон кожи. А теперь только мельком глянула – и все.

– У вас с ней тон кожи одинаковый.

Молчание. Мама принялась грызть ноготь.

Раньше мама была одержима Натали Вуд – известной актрисой, которую обнаружили мертвой в открытом море, она лежала ничком на воде. В красной куртке прямо поверх пижамы и в шерстяных носках, рассказывала мама, а волосы ее раскрылись в воде, будто медуза. Несколько недель мама только и говорила, что о ней.

Натали Вуд была замужем за Робертом Вагнером, тоже известным актером. В день ее смерти пара плыла на яхте вместе с Кристофером Уокеном, еще одним известным актером, с которым она вместе снималась в фильме. Все трое немало выпили, потом поужинали, потом выпили еще. Стемнело, море волновалось. Она ушла спать, мужчины остались в гостиной. Муж потом сказал, что, когда он пошел спать, ее в каюте не было. Он стал искать ее, обошел всю яхту и заметил, что шлюпка тоже исчезла. Он решил, что жена решила немного прокатиться, подождал, но ее все не было, тогда он заволновался и позвонил спасателям по рации.

Ее нашли на следующий день, рассказала мама, и постановили, что она погибла в результате несчастного случая.

– Какой, к черту, несчастный случай! – сказала мама.

Никто, кроме полиции, в сказочку мужа не поверил. Кому взбрело бы в голову посреди ночи, в одной пижаме, без обуви, пуститься в плавание на надувной шлюпке по темному бурному морю? Все были уверены: муж нашел ее в каюте, приревновал к Кристоферу Уокену, они поругались, и он скинул ее за борт. В этом были уверены все, кроме мамы.

– Если б ее скинул он, она бы сбросила куртку, стала бы кричать, попыталась бы плыть, ухватиться за яхту, за шлюпку…

– То есть?

– Она бросилась в море сама.

В свежем номере «Ола» я Натали Вуд не нашла, зато нашла Грейс, княгиню Монако. Ее гибель в аварии тоже в свое время произвела на маму сильное впечатление.

Эту историю освещали по телевизору и в газетах, но там случившееся описывали лишь в самых общих чертах. Журналы с детальным рассказом и фотографиями добрались до Национального книжного из Европы лишь через несколько недель.

В это время тетя Амелия как раз была в Европе, они с Гонсало уже поженились, хоть мы об этом и не знали. Она позвонила нам из Мадрида – сказать, что у нее все в порядке. Мы с папой стояли возле мамы, пока она говорила, – быстро, потому что международные звонки тогда были очень дороги, и громко, как бы стараясь, чтобы ее голос преодолел разделяющий их океан. Перед тем как повесить трубку, мама попросила тетю Амелию послать ей все журналы, какие удастся найти, в которых есть о смерти княгини Грейс.

Так что к маме журналы приехали раньше, чем в Национальный книжный, и она засела за чтение. Однажды днем, когда я делала уроки, мама вошла в кабинет, держа в руке раскрытый журнал.

– Послушай-ка, – сказала она и зачитала мне вслух несколько строк, в которых говорилось, что на дороге был очень крутой поворот, перед которым нужно было резко сбросить скорость и рулить очень осторожно. Мама подняла глаза:

– А княгиня этого не сделала.

– Ужас какой.

– Она поехала прямо и снесла ограждение. Понимаешь?

– Кошмар.

– Она устала от своих обязанностей.

– Что?

– Выбрала самый опасный маршрут и не стала тормозить перед поворотом.

– Думаешь, она просто не захотела тормозить?

– Она ненавидела водить, у нее были шоферы, но в тот день, несмотря на головную боль, она села за руль сама.

– И специально вылетела с дороги?

Я видела снимки перевернутой машины на дне оврага.

– И даже семью свою не пожалела?

И снимки с похорон. Боль на лице мужа и детей. Фотографии Стефании, младшей дочери, – она ехала в машине с княгиней и потом еще долго была вынуждена носить ортопедический воротник.

– И ей все равно было, что станет со Стефанией?

– Она устала от своих обязанностей, – повторила мама.

Княгиня Грейс лежала в гробу. Фотография была маленькая, черно-белая. В статье рассказывалось о новогодних каникулах в Монако – в тот год все торжества отменили в связи с трауром. Княгиня лежала в гробу на изысканной белой ткани. В сложенных руках она держала четки, волосы у нее блестели, глаза были закрыты, а лицо спокойно. Она казалось моложе и была как спящая красавица.

– Наконец-то она отдохнет, – сказала я маме.

– Кто?

– Княгиня Грейс.

Я показала маме журнал, в ее глазах блеснула искра любопытства, она вгляделась в снимок.

– Да.

– Она ужасно устала, да?

– А?

– От своих обязанностей.

– А, да, – ответила мама и легла ко мне спиной.

На следующий день, вернувшись из школы, я обнаружила маму в постели – в пижаме и с коробкой салфеток, голова ее покоилась на груде подушек. Глаза у нее были красные, нос заложен, а голос гнусавый.

– Ты плакала?

– У меня ринит.

– Что это такое?

– Аллергия. Давно у меня не было приступов.

Она взяла с тумбочки упаковку таблеток, достала одну и запила водой.

– От таблеток хочется спать. Я посплю немного.

И, как и накануне, легла ко мне спиной.

Теперь мама лежала в постели с утра до вечера. Целый день в пижаме, неумытая и непричесанная. На тумбочке – коробка салфеток. Глаза и нос красные. Шторы задернуты. Иногда даже без журнала, не читала, вообще ничего не делала, просто лежала, свернувшись клубочком, будто кошка.

Вернувшись из школы, я первым делом заглядывала к ней в спальню:

– Привет, тезка.

– Привет.

– Как ты?

– Все так же.

– Тебе по-прежнему плохо?

– Так себе.

– Принести тебе чего-нибудь?

– Ничего не надо.

– Раздернуть шторы?

– От света мне дурно, Клаудия. Сколько раз повторять?

– Рассказать тебе, что мы сегодня делали?

– Давай попозже. Я приняла таблетки и теперь хочу спать.

Я обедала – а мама спала. Я делала уроки – а мама спала. В четыре я включала телевизор и смотрела «Улицу Сезам» – а мама спала.

Она вставала вечером. Раздергивала шторы. Долго принимала душ. Надевала другую пижаму, садилась за трюмо и начинала расчесывать волосы – медленно, будто на автомате, и смотрела в зеркало, как загипнотизированная.

Лусила приносила ей кофе с тостами, и она ела прямо в постели. Я садилась рядом. Иногда мне удавалось поговорить с ней, удавалось сделать так, чтобы она выслушала, что было в школе, и спросила о чем-нибудь, и рассказала мне про женщин из журналов или про бабушку с дедушкой. Однажды вечером она рассказала, что в последний раз ринит у нее был, когда умерла бабушка, а до того – когда умер дедушка.

– А до того?

– Когда я чуть не завалила экзамены после пятого класса.

А иногда мне ничего не удавалось из нее вытянуть, но я все равно сидела рядом, пока она пила кофе и ела тосты.

Когда приходил папа, она принимала еще одну таблетку, задергивала шторы и ложилась. Они больше не скрывали, что спят отдельно.

Лусила взяла на себя кое-какие дела, которые раньше делала мама. Теперь она составляла список покупок, ухаживала за растениями и готовила мне с вечера школьную форму. Папа делал все остальное.

Мамин день рожденья пришелся на среду. Утром я принесла ей поднос с завтраком от Лусилы и сказала приготовиться к сюрпризу, который она получит днем. Она улыбнулась. Вернувшись из школы, я уточнила, что «днем» – это после моего урока рисования. Она улыбнулась.

Я пообедала, папа приехал домой, чтобы отвезти меня на рисование. Вернувшись с урока, я взбежала по лестнице:

– Твой сюрприз!

В комнате было темно, мама лежала в постели бесформенным свертком.

– Что это? – спросила она таким голосом, будто тащила за собой тяжелые цепи.

Я вытащила сюрприз, который держала за спиной:

– Та-дам!

Я закончила портрет – тот, что рисовала с фотографии. Мама в теплых оттенках, на горчичном фоне, как она просила. Даже нос после многочисленных попыток удался на славу.

– Ты посмотри.

Наконец она зашевелилась и села в постели. В те дни ее ринит разыгрался не на шутку – она вставала, только чтобы сходить в туалет, и отказывалась от кофе и тостов. Не сейчас, Клаудия, говорила она, когда я к ней заходила. Закрой дверь, Клаудия. Дай мне побыть одной, Клаудия. Так что я не ожидала, что она встанет, полюбуется портретом, скажет, как красиво и как похоже вышло, и поцелует меня, и скажет спасибо, и мы повесим его на стену в кабинете рядом с остальными семейными портретами. Но надеялась, она хотя бы улыбнется, как улыбнулась утром и когда я пришла из школы, и рассмотрит его, и я увижу в ее глазах одобрение, или они заблестят, или хоть что-то.

– Клаудия, я только приняла таблетку и теперь хочу спать. Попозже покажешь, ладно?

Я опустила портрет. Пошла к себе в комнату и сунула его под кровать, к старым сломанным игрушкам. Взяла Паулину и стала расчесывать ее длинные шоколадные волосы крошечной расческой для Барби.

Несколько дней спустя, вернувшись из школы, я с удивлением обнаружила, что в маминой спальне светло, шторы раздернуты, а радио на папиной тумбочке передает новости. Мама сидела в постели.

– Сегодня утром умерла Карен Карпентер, – сказала она.

Она была в пижаме, непричесанная и неумытая, но, учитывая обстоятельства, выглядела почти что довольной.

– Что?

– Ее нашли на полу гардеробной, она лежала голая, но прикрытая пижамой – только-только сняла ее, чтоб переодеться. До самой смерти оставалась благовоспитанной девушкой.

Карен Карпентер была вокалистка и барабанщица The Carpenters, они с братом одевались как хорошие ребятки и играли беззубые привязчивые рок-песенки.

– От чего она умерла?

– От анорексии.

В те времена об анорексии было известно мало. Я даже слова такого не слыхала.

– Что это такое?

– Это когда люди морят себя голодом до смерти.

Первый журнал, рассказывавший о смерти Карен Карпентер, пришел несколько недель спустя. Я дождалась, пока мама его отложит, и унесла к себе в комнату. Впервые в жизни я прочла всю статью целиком.

«Нервной анорексией, – так начиналась статья, – часто страдают успешные благовоспитанные девушки, одержимые собственным весом. Они перестают есть, вызывают рвоту, принимают слабительное, без конца занимаются спортом. Не верят весам, когда те показывают, что их вес опустился ниже нормы, и, даже когда совсем исхудают, кажутся себе в зеркале толстыми. Годами голодают и страдают от истощения, пока в один прекрасный день у них не остановится сердце».

На одной из фотографий лицо у Карен Карпентер было совсем осунувшееся, сплошные кости. Челюсти, скулы, надбровные дуги. Глаза, круглые и темные, казались пустыми провалами. Лицо было почти как череп.

Она умерла в родительском доме. Была так слаба, что врачи скорой не сумели ее реанимировать. Ей было тридцать два года. Она была красива, богата и знаменита, любима семьей и фанатами. Рок-звезда, одна из лучших представителей тогдашней молодежи. В ее организме не обнаружили ни алкоголя, ни наркотиков. Она даже не курила. Не употребляла ничего крепче айс-ти. Карен Карпентер не злоупотребляла веществами, как другие музыканты, погибшие от передоза (в статье приводились примеры: Джими Хендрикс, Дженис Джоплин, Элвис Пресли). Но на свой лад она шла к той же цели, что и они, и достигла ее. К самоуничтожению.

– Что такое передоз?

Мама только вышла из душа и сидела за трюмо, распутывая длинные волосы гребнем с редкими зубьями. Я посмотрела на свое отражение. Я стояла у нее за спиной, с пятном ежевичного сока на белой школьной блузке, красная от жары. Она была вся свежая, а я вспотела, как будто мы жили в разных странах.

– Ты прочла статью?

– Да.

Она обернулась ко мне:

– Это когда люди принимают слишком много наркотиков.

– И умирают?

– Иногда.

– Нечаянно?

– Или нарочно.

– Зачем делать такое нарочно?

Она отвернулась обратно к зеркалу и снова взяла гребень:

– Ох, Клаудия, некоторые люди не хотят жить.

Я раньше слышала о самоубийстве и думала, что знаю, что это такое, но только тогда я начала понимать. Не то чтобы человек вдруг впадал в безумие и решал убить себя. Не то чтобы это происходило вопреки его желаниям и намерениям. Это была не игра, не шутка, в которой что-то пошло не так. Просто бывает, что человек по правде хочет умереть.

Я посмотрела на маму – худую, с бесцветным лицом и раздражением под носом от салфеток, с запавшей грудью и глазами. Я увидела ее как есть.

– Мам, а ты хочешь жить?

Она посмотрела в глаза моему отражению, потом отвела взгляд.

– Не говори глупостей, – сказала она.

– Пап, бывает такое, что людям не хочется жить?

Было воскресенье, из Кали все разъехались. Город был только наш.

– Не хочется жить?

– Мне мама сказала.

– Мама тебе сказала, что, бывает, людям не хочется жить?

– Например, Карен Карпентер заморила себя голодом.

Мы стояли возле устья реки Агуакаталь.

– Это мама тебе сказала?

– Да.

– Карпентер была больна.

Река Кали тихо текла среди камней.

– Княгиня Грейс Монакская сбросилась в овраг.

– Это был несчастный случай.

– Откуда ты знаешь?

– В новостях сказали.

– А Натали Вуд?

– Тоже несчастный случай.

– В новостях сказали?

– Да.

Агуакаталь была меньше Кали и вливалась потихоньку, будто не желая привлекать к себе внимания.

– А тебе когда-нибудь хотелось покончить с собой? – спросила я.

– Нет.

Папа перевел взгляд с каменной стены особняка, стоявшего между двух рек, на меня:

– А тебе?

– Тоже нет.

Он улыбнулся.

– А маме? – спросила я тихо-тихо, как журчала Агуакаталь.

– Конечно нет, – заверил меня папа. – Я не знаю никого, кому хотелось бы покончить с собой.

Я тоже улыбнулась и побежала лазать по поваленному дереву.

А потом Глория Инес покончила с собой.

Мама говорила, что Глория Инес ей почти как сестра. На стене в кабинете ее фотографий не было, зато была одна на тумбочке с бонсаем, в рамке чеканного серебра. Черно-белая, на ней Глория Инес с мамой стояли возле клубного самана. Мама – хрупкая девочка с длинными пышными темными волосами. Волосы как будто по ошибке достались этому телу. А Глория Инес – с начесом, в темных очках «кошачий глаз» и мини-юбке, открывавшей миру ее бедра молодой кобылки. Она была куда выше мамы и уже фигуристая, настоящая женщина.

На этой фотографии, рассказала мне мама, ей одиннадцать, а Глории Инес – шестнадцать. Она была невероятная. Курила и красилась в туалете, встречалась с парнями, как-то даже с двумя одновременно. Авария произошла как раз в тот период, когда была сделана эта фотография.

Братья-близнецы, пользовавшиеся большой популярностью в клубе, взяли без спросу родительский автомобиль, Глория Инес с подругой поехали с ними. Они помчали по Пятому шоссе, как следует разогнались, проскочили мимо знака «стоп» и – р-раз! – въехали в грузовик компании, занимавшейся переездами. Близнецы отделались парой царапин, у подруги – перелом позвоночника и пары ребер, а у Глории Инес остался шрам. Диагональная линия спускалась по лбу и рассекала бровь надвое.

Я не воспринимала ее как тетю. Мы видели ее редко, от силы пару раз в год. Она и так была высокая, а вдобавок носила каблуки и смотрела на нас сверху вниз. Голос у нее был хриплый, голос заядлой курильщицы. Она сильно красилась: тон, тени, помада, чересчур яркие брови, а волосы еще пышнее, чем на фотографии. У нее было два сына, пара стремных долговязых подростков. А муж с напомаженными волосами и черными-пречерными усами был ниже всех в семье.

Когда мы приходили к ним в гости, мальчики выходили к нам лохматые, в шортах, с совершенно белыми ногами, как будто вообще никогда не плавали и не загорали в клубе. Целовали в щеки нас с мамой, папе пожимали руку и, ни слова ни говоря, расходились обратно по своим комнатам. Муж Глории Инес говорил о погоде и новостях, папа с ним соглашался. Мама что-нибудь отвечала, Глория Инес поднимала рассеченную бровь.

Они жили на проспекте Америк, на восемнадцатом этаже. Парапет на балконе был высокий, и, чтоб выглянуть наружу, мне приходилось вставать на цыпочки. Город далеко-далеко внизу казался игрушечным, макетом с крошечными деревьями, машинами и человечками. А вот пропасть по ощущениям была самая что ни на есть настоящая. Восемнадцать пролетов: смертоносная бездна. Не то что наша лестница – та только казалась опасной. Когда я смотрела вниз с балкона, во рту у меня становилось сладко, а в душе – жутко, потому что я представляла, каково было бы оттуда упасть.

Пол в их квартире был пятнистый, серо-коричневый, – пустыня для растений Глории Инес. Кактусы, суккуленты и агавы стояли в своих глиняных горшках навытяжку, соблюдая дистанцию, как солдаты на параде, некоторые щерились шипами и явно не доверяли людям.

Хотя вкусы их не совпадали, мама восхищалась растениями Глории Инес, а та – мамиными. Приходя к нам в гости, Глория Инес усаживалась в кресло напротив самых крупных кустов.

– Ты подрезала фикусы, – говорила она.

– Они так разрослись, – объясняла мама, – еще чуть-чуть – и нам стало бы негде жить.

А когда мы приходили к Глории Инес, она спрашивала:

– Раньше ведь ты эти ослиные хвосты не подвешивала?

Ослиные хвосты – светло-зеленые побеги, которые теперь свешивались, как виноградные гроздья, с балконного потолка.

– Бедняги просто валялись на полу, как змеи, я все боялась, что мне их растопчут.

К взаимному восхищению примешивался соревновательный дух.

В последний раз мы видели Глорию Инес у нас в гостях – в тот период, когда мама по субботам ходила на аэробику, а немой звонил и вешал трубку, если отвечал кто-то, кроме мамы.

Пока Глория Инес осматривала джунгли, ее муж и сыновья сидели на трехместном диване. Муж наверняка принялся рассуждать о погоде и новостях, папа кивнул, мама что-то сказала, мальчики зевнули, пальмы окружили их, один из них вздрогнул от неожиданного прикосновения. Глория Инес приподняла рассеченную бровь:

– Ты разговариваешь с ними? Ставишь им музыку?

– Кустам-то? – Мама хихикнула. – Нет, конечно.

Она ухаживала за растениями: протирала им листья по одному, сидела на корточках у горшков, рыхля землю и выпалывая сорняки, – но в ее заботах не было тепла. Так натирают до блеска бронзовые украшения.

– Говорят, они это очень любят, – объяснила Глория Инес. – Мои вот очень красивые.

Мама оглядела свои джунгли – буйные, изобильные, – как бы говоря: а мои что, нет?

В последний раз мы получили вести от Глории Инес в день моего первого причастия, уже после того, как все рассорились и умерла Карен Карпентер.

У меня была масса дел. Уроки катехизиса с директрисой начальной школы. Надо было выучить наизусть длиннющий Символ веры, молитвы, песни и что отвечать во время мессы. Сходить с папой, потому что мама по-прежнему страдала ринитом, на примерку платья. Не забыть попросить его ходить со мной к мессе по воскресеньям. Всегда вести себя хорошо.

За два дня до церемонии я пошла на исповедь в школьную часовню. От двери тянулся длинный проход, а в глубине, на фоне тяжелых красных драпировок, висел Христос. Худой, израненный, с гвоздями, терновым венцом и поникшей головой. Жуткое зрелище. На полу – надгробная плита основательницы школы. В часовне все пугало, а больше всего – тишина.

Я преклонила колени перед исповедальней и перечислила падре, бестелесной тени за решеткой, свои грехи. Что раньше я почти никогда не ходила к мессе. Что даже теперь хожу не каждое воскресенье. Что видела голых женщин в журнале «Плейбой». Что у меня бывали дурные мысли.

– Какие мысли?

– Что муж моей тети теперь плохо пахнет и живет на улице. Что мой папа на самом деле плохой человек. Что у моей мамы нет никакого ринита, она просто ленится. Что мои родители разойдутся…

– Еще что-нибудь?

– Что мама убьет себя. Но я больше так почти не думаю, потому что папа мне сказал, что это неправда.

– Это все?

– Да.

Он назначил мне покаяние – прочитать один раз «Отче наш» и один раз «Аве Мария». Я встала и, уходя, услышала, как он ворочается в исповедальне, ожидая следующую девочку.

Накануне вечером, пока мама ела тосты с кофе, я ей рассказала – и это была правда, – что падре велел передать: очень важно, чтобы с нами на церемонии были все члены семьи. Мы сидели по-турецки у нее на кровати, перед ней был поднос с тостами.

– Я приду, Клаудия.

С утра она встала раньше нас, приняла душ и в первый раз с того дня, как поругалась с папой, оделась на выход и накрасилась. Черное платье, коричневая помада, конский хвост. Она не выглядела веселой, но зато почти что казалось, что и нет у нее никакого ринита.

Папа надел пиджак и галстук. Я – белое платье с пышными рукавами и лентами по подолу. Мама собрала мне волосы в пучок и закрепила фату. Впервые с того дня, как у нее начался ринит, она сделала для меня что-то подобное. А потом она дала мне синюю бархатную шкатулочку. Я открыла ее. Внутри была золотая цепочка с подвеской-ангелочком.

– Твоя бабушка подарила мне ее на первое причастие. А теперь она твоя.

Мама надела ее мне на шею, и мы обнялись.

Вся церковь была в белых цветах, боковые двери были открыты, сквозь проемы виднелся школьный сад и проникал утренний свет. Страшно больше не было. Мы с другими девочками встали в два ряда, каждая держала в руке толстую свечу. Директриса прошла вдоль рядов и зажгла свечи. Пока мы шли к алтарю и пели «Как потихоньку ехали повозки и на холмы взбирались чередой», я заметила на одной из скамеек в задней части церкви тетю Амелию в блестящей блузке. Губы у нее были накрашены красной помадой. Увидев меня, она улыбнулась.

Мама с папой сидели далеко от нее, в одном из передних рядов, плечом к плечу, хоть и смотрели в разные стороны. Мама – на алтарь, а папа – на нас, со всегдашней своей улыбкой. Мы все были одеты одинаково, и вряд ли он видел, которая из девочек я.

Я старалась сосредоточиться, но месса была чересчур долгая, и не отвлекаться не получалось. Падре, молодой и красивый, в обычное время любил нас смешить, но в тот день был такой серьезный и скучный, что смеяться совсем не хотелось.

Момент настал. Мы стали по очереди подниматься и подходить к алтарю. Я подумала, что сейчас, проглотив облатку и вино, плоть и кровь Христовы, почувствую мощные изменения. Что, освободившись от грехов, ведомая Христом, стану совсем легкой и воспарю. Я собралась с мыслями. Меня ждало разочарование. Единственное, что я ощутила, – как облатка прилипла к нёбу. Всю дорогу к своему месту я пыталась отлепить ее языком, но перед одноклассницами, перед Марией дель Кармен, в глазах у которой стояли слезы, я сделала вид, что это было потрясающе.

После окончания церемонии мы вышли в сад, где уже ждали наши семьи. Мои родители единственные из всех не стали фотографироваться. Мама наклонилась ко мне, поздравила и поцеловала, а потом поднялась и пошла к дому. Подошли папа с тетей, которые ждали чуть поодаль. Мы пообедали в ресторане, а потом меня отвезли в клуб на праздник, который устроила семья Марии дель Кармен. Там я забыла о ссорах, о Гонсало, о маме с ее ринитом и просто была счастлива с подругами.

Когда я пришла домой, мама встала с постели и помогла мне снять платье. Пока я надевала пижаму, она сложила его и убрала в пакет, чтобы отнести в химчистку, а потом сходила к себе в спальню и вернулась, неся еще одну коробочку в подарочной обертке.

– Это от Глории Инес.

– Она приходила?

– Она себя плохо чувствует, подарок передала с мужем.

Я открыла коробочку. Там оказался браслет, на котором было выгравировано мое имя.

– Какой красивый!

– Завтра позвонишь ей, поблагодаришь.

На следующий день было Вербное воскресенье. Думаю, я и правда ей позвонила, но беседа, если она и состоялась, мне не запомнилась.

С понедельника по среду папа работал. Лусила уехала на праздники к себе в деревню, так что Страстную неделю мы провели дома втроем – бесконечные дни, наполненные солнцем и фильмами о страстях Христовых. Папа сидел в кабинете. Мама лежала в постели, не раздергивая штор. Джунгли трепетали на первом этаже. Лестница зияла пропастью, которая вдруг стала казаться мне глубже, чем восемнадцать этажей Глории Инес. Я ни на минуту не разлучалась с Паулиной, чтобы было не так одиноко: она была рядом со мной за столом, в кабинете, в маминой спальне и в моей.

После каникул я вернулась в школу и сидела на уроке испанского у моей любимой учительницы, когда в дверь постучали. Учительница открыла, перебросилась парой фраз с кем-то, кого мне видно не было, а потом посмотрела на нас. На меня.

– Клаудия, за тобой пришли.

– В чем дело?

По лицу ее было ясно: произошло что-то серьезное.

– Собирайся.

– Но что случилось?

Одноклассницы смотрели на меня из-за парт. Учительница, ничего не говоря, подошла ко мне и помогла собрать ручки и тетради, а потом приобняла за плечи и повела к двери. Ноги у меня стали ватные, я думать боялась, что произошло. Подбежала Мария дель Кармен и отдала мне ланч-бокс, который я забыла.

Снаружи стояла Лусила, низенькая и плотная, с косами вокруг головы и глубокой, похожей на шрам морщиной между бровей. Учительница закрыла дверь класса, и мы с Лусилой остались вдвоем в небывало пустом коридоре. Я так боялась услышать ответ, что не сумела задать вопрос.

– Умерла сеньора Глория Инес.

Первое, что я почувствовала, – облегчение: умерла не мама. Второе – стыд за то, что почувствовала облегчение. Третье – что этого не может быть.

– Это неправда, – сказала я.

Лусила смотрела на меня, суровая, как и всегда:

– Мне жаль.

– Это правда?

– Да.

– Но как, что произошло?

– Я не знаю, сеньорита Клаудия. Идемте домой, ваша мама ждет вас.

Она взяла мой ланч-бокс, и мы двинулись к выходу. Школа была старая и огромная, с высоченным потолком и гигантскими плитками на полу. Вокруг стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь пластмассовым звуком наших шагов.

Мама стояла на верхних ступеньках лестницы. Казалось, она сошла с ума. Стояла босиком, в белой пижаме, со спутанными волосами, падающими на лицо, и рыдала. Безумица, призрак, Плакальщица из страшных сказок. Я выпустила из рук портфель и поднялась к ней.

– Не могу поверить, – сказала она.

Я обняла ее за талию, и она позволила отвести себя в спальню. Мы сели на край постели.

– Как она умерла?

– Покончила с собой.

– Как это?

– Совершила самоубийство.

– Как?

– Бросилась с балкона.

– На улицу?

– Там же восемнадцать этажей.

Я увидела, как Глория Инес падает вниз, кувыркается в воздухе – раз, два, как княгиня Грейс в своем автомобиле. Ее тело, распластанное на асфальте, длинное, крупное, и рассыпавшиеся кудри. Натали Вуд на асфальте.

– Ее муж сказал, она стояла на скамеечке, поливала эти побеги, которые там висели, помнишь, ослиные хвосты.

– Да.

– И что она упала.

Моя ладонь все еще лежала у нее на спине. Я ощупала ее. Мама совсем исхудала, и позвоночник ее на ощупь был похож на башню из деревянных детских кегелек. Карен Карпентер.

– Значит, это был несчастный случай.

– Ну конечно нет. Ослиные хвосты висели внутри, не за парапетом, и c чего бы ей вдруг упасть. Я не верю даже, что она пошла туда полить растения.

– Но почему тогда ее муж так сказал?

– Он же не может сказать, что она спрыгнула сама.

– Почему?

– Иначе ее нельзя будет похоронить на кладбище.

– Как это?

– Самоубийц запрещено хоронить по-христиански.

Я поверить не могла:

– Почему?

– Самоубийство – смертный грех.

С уроков катехизиса я помнила, что, если человек, совершив смертный грех, умирает без исповеди и покаяния, ему не попасть на небо.

– И Глория Инес отправится в ад?

Мама зарыдала.

– Ну ничего, – сказала я, – может, она успела покаяться.

– А еще ему наверняка стыдно, – сказала мама, успокоившись. – У Глории Инес была депрессия.

Мама приняла душ, оделась в черное и забрала волосы в пучок. Она сидела за трюмо и начинала краситься, когда пришел папа. Он направился прямо к ней. Нагнулся. Мама развернулась от зеркала к нему. Впервые с той ссоры они были так близко. Они посмотрели друг на друга. Она заплакала, он накрыл ее ладонь своей:

– Все будет хорошо, девочка.

Родители завезли меня к тете Амелии и поехали на поминки. Тетя спросила, грустно ли мне. Я внезапно сказала ей правду – что нет, – и мне тут же стало стыдно, ведь Глория Инес была моей последней родственницей с маминой стороны.

– Мы с ней просто почти не виделись.

– Ты не обязана грустить.

– Но мне не по себе.

– Да и мне тоже, а я ведь ее почти не знала.

– Она отправится в ад?

– Почему ты так решила?

– Она же покончила с собой, и…

– Это мама тебе сказала?

Я кивнула.

– Что ж, твоя мама считает так.

– А это неправда?

Она пожала плечами:

– Правду знает только Глория Инес.

Тетя помогла мне с уроками. Мы сыграли в домино и поели сосисок с размороженной картошкой фри и кетчупом. Потом она налила себе бокал вина, а я надела пижаму и почистила зубы пальцем, потому что забыла взять зубную щетку. Она допила вино, к моей радости, не стала наливать себе еще, а пошла на балкон выкурить последнюю сигарету. Мы стояли, облокотившись на парапет, и смотрели в ночь, тихую и светлую, как будто вот-вот рассветет, а пока что все спят. Потом пошли в спальню и легли: тетя – к себе в кровать, а мы с Паулиной – в кровать Гонсало. Балконная дверь была открыта, и ветер с балкона надувал тоненькие занавески, потом они сдувались, и все начиналось снова.

– Тебе одиноко?

Город за окном по-прежнему стоял на паузе.

– Бывает иногда.

– Паулина – моя самая любимая кукла.

– Я знаю.

– Она всегда со мной. Когда я обедаю с мамой и с папой, и когда смотрю телевизор, и когда иду спать. На Страстной неделе мы с ней вообще не разлучались, ни на минуту. Спасибо, что ты мне ее подарила.

– Мне это в радость.

Уличный свет освещал комнату, мы с тетей отражались в туалетном зеркале. Два маленьких тела в огромных кроватях. А в глубине зеркала, в исчезающей точке, как на рисунке с моих занятий по перспективе, – тьма без конца.

– А тебе бывает одиноко, детка?

– Бывает иногда.

По улице прошагала пара прохожих, и город вернулся к жизни. Шаги, голоса, собачий лай, мотор автомобиля вдали.

– Хочешь, иди ко мне в кровать.

– С Паулиной?

– Лучше ты одна.

Я поразмышляла секунду и решилась. Уложила Паулину как следует – голова на подушке, глаза закрыты, простыню натянула ей до самого подбородка, чтоб не замерзла. Мы с тетей устроились у нее в постели. Полежали на боку, глядя друг на друга, потом она положила руку сверху и обняла меня. Запах сигарет въелся в ее кожу, и изнутри он тоже шел, изо рта, как будто у нее был полный живот пепла. Я уснула, ощущая этот нечистый запах и тяжесть ее руки.

Я не проснулась, когда мама с папой за мной приехали. Проснулась уже в машине, и то не до конца. Папа взял меня на руки и отнес в дом, уложил на кровать, не зажигая света. Постоял чуть-чуть и вышел сгорбленной тенью, оставив дверь открытой. Медленно ступил в пятно света на полу коридора и пошел дальше, но не в кабинет, а в их с мамой спальню.

Послышался мамин голос:

– Она бросила принимать антидепрессанты.

Я села на кровати и представила себе маму с папой. Она – за туалетным столиком, еще одетая, с пучком, в одной руке держит салфетку, в другой – банку средства для снятия макияжа. Он устало шагает к вешалке.

– Мне сказала ее подруга, та, с которой я тебя познакомила.

– Та, маленькая?

– Да. Она два месяца из комнаты не выходила и не раздергивала штор, все пересматривала одни и те же кассеты. «Историю любви» и «Пускай время потечет вспять». Я столько раз думала, что мы давно не разговаривали, что надо ей позвонить…

Оба умолкли.

Я представляла, как мама сидит у зеркала с потерянным лицом, уже без макияжа, бледная, с синяками под глазами и с раздражением под носом. А он – за ее спиной, в отражении. Стоит без сил в рубашке навыпуск и по одной расстегивает пуговицы.

И снова до меня донесся мамин голос:

– Но я не позвонила. И муж с детьми тоже ничего не сделали.

Мама с папой снова стали спать вместе, смотреть друг на друга и разговаривать. Она по-прежнему целыми днями лежала в постели, но все-таки читала журналы, принимала душ, причесывалась, спускалась на первый этаж, ухаживала за растениями и обедала вместе с нами.

Как-то в воскресенье, несколько недель спустя после смерти Глории Инес, мы поехали в гости все втроем, впервые с той ссоры. Папа вел машину, мама сидела рядом. Я – на заднем сиденье, с Паулиной на коленях, – болтала не умолкая. Что вот-вот закончится учебный год, что таблица умножения на семь и на девять – это ужас какой-то, что хоть бы только мне сдать математику с первого раза, что как здорово было бы нам всем куда-нибудь поехать и какая мама сегодня красивая.

– Правда, пап?

– Правда.

Как-то раз папин одноклассник, с которым мы случайно столкнулись в парке аттракционов, принял маму за его дочь. Да и теперь она вполне могла бы сойти за его дочь – в джинсах, черной футболке с широким вырезом, спадавшей с одного плеча, и с волосами, собранными в конский хвост, как у школьницы.

– Клаудия, – мама повернулась ко мне, – я понимаю, у тебя хорошее настроение, но мужу и детям Глории Инес сейчас очень грустно. Тебе нужно успокоиться.

– Хорошо, мам.

Сыновья Глории Инес, как обычно, вышли к нам взъерошенные и в шортах, неохотно поздоровались и разошлись по своим комнатам.

– Они совершенно уничтожены, – сказал муж.

А мама:

– Еще бы.

Она заговорила о новостях, муж попытался было проявить интерес, но вскоре умолк. Тогда мама заговорила о погоде. Муж, с идеально уложенными и расчесанными волосами и усами, молча отпил глоток кофе, и ответил маме только папа:

– Скоро лето.

Без Глории Инес им было совсем не о чем говорить, да еще снаружи виднелся этот жуткий балкон. Ослиные хвосты, длинные и бледные, висели за оконным стеклом, в нескольких шагах от пропасти. Кактусы, агавы и суккуленты стояли в гостиной, недоверчивые, как всегда.

– А кто же теперь заботится о растениях? – спросил папа.

Мама в ужасе посмотрела на него, а муж закрыл лицо руками.

После двух неудачных визитов мы перестали к ним ходить.

Несколько недель спустя, когда наша жизнь стала почти такой же, какой была до ссор и Гонсало, дверь квартиры распахнулась, как раз когда Лусила вставляла снаружи ключ в замок. Это была мама, причесанная, накрашенная и ярко одетая – в полосатых брюках, белой блузке без рукавов и красных туфлях на каблуке. Она стояла посреди сельвы, а я смотрела на нее, потрясенная больше, чем когда она плакала на лестнице.

– Что случилось?

– Привет, тезка, – сказала она с улыбкой.

Взяла мой портфель, поставила у лестницы, и мы вместе пошли в столовую.

– Что-то случилось?

– Нет.

Лусила вынесла мне обед и ушла обратно на кухню.

– Как сегодня в школе?

– Хорошо, – ответила я, ожидая, что с минуты на минуту она обрушит на меня дурные новости. Что взорвалась атомная бомба. Или что похуже. Что она уходит из дома, потому что папа – чудовище, а она никогда не хотела детей, устала от своих обязанностей и счастлива только с Гонсало.

– Ты хотела бы поехать на каникулах на финку?

– Ты мне это хотела сказать?

– Да.

Я набрала воздуха:

– Все втроем?

– Да, конечно.

– А там есть бассейн?

– Там есть купальня с водопадом.

– А где это?

– В горах. А вокруг такие ущелья, что тебе и не снились.

Она рассказала, что утром ходила за покупками и столкнулась с Мариу и Лилианой, школьными подругами, о которых я никогда не слышала. Они уезжали на каникулы в Майами и сдавали свою финку.

– Когда мы были совсем маленькие, их мама там пропала.

– Как это?

– Взяла и исчезла.

В ее словах звучала радость, которой я в ней не замечала уже давным-давно и которая совсем не вязалась с этой историей.

– Не понимаю.

– Стоял жуткий туман. Она уехала на машине и так никогда и не вернулась ни на финку, ни домой в Кали. Больше ее никто никогда не видел.

Я хотела знать все: где она пропала, когда, как и почему и не засосал ли ее Бермудский треугольник, – но, сколько я ни спрашивала, в тот день мама мне больше ничего не рассказала. Зато сказала, что у Мариу две дочки, а у Лилианы – одна, что все они примерно моего возраста и что я буду спать в их комнате, а там очень много игрушек. А еще перечислила одежду, которая нам понадобится в поездке: нужно будет взять футболки, потому что днем солнце очень злое, свитера, потому что по вечерам спускается туман и холодает, а еще резиновые сапоги – на случай, если пойдет дождь.

– Сегодня вечером ты должна помочь мне убедить папу.

– Ты хочешь поехать на их финку? Этой семьи? – переспросил папа.

– Ой, Хорхе, ну неужели это повод отказываться?

– Это из-за женщины, которая пропала? – спросила я.

Они даже не взглянули на меня, мама продолжала нападение:

– Тебе бы только сидеть дома, и ни в коем случае никаких перемен, да? Ты ради этого на все готов.

Мама все разливалась: в Кали, среди гуаяканов в цвету, человеку, страдающему ринитом, никакой жизни нет. Я взглянула на балкон. Гуаяканы расплылись сплошным розовым пятном. Как это я раньше не замечала? А мама тем временем продолжала: у Мариу с Лилианой есть родственник-врач, аллерголог, и он рекомендует горный воздух.

– Что за родственник? – спросил папа. – Дядя?

– Не знаю, Хорхе, они не сказали. Тебе ли не знать, что я уже много лет ни о ком из этой семьи ничего не слышала.

Ничего не понимая, я переводила взгляд с мамы на папу и обратно. А потом на Паулину, сидевшую рядом, как будто надеялась, что она мне объяснит, что происходит.

– Ты что, правда не дашь нам поехать? Заставишь меня сидеть тут, в Кали? Неужели ты не понял, как мне было плохо? Мне нужно переключиться, уехать из города, сменить картинку!

Он долго смотрел на нее, а потом вынес вердикт:

– Горный воздух пойдет тебе на пользу.

Часть третья

Математику я со скрипом, но сдала и перешла в следующий класс без переэкзаменовок. На вручении табеля меня поздравили. Мы с мамой собрали вещи и на следующий день выехали на нашем «Рено 12» с полным багажником и с папой за рулем.

Мы двинулись вдоль реки, на втором мосту развернулись. Остановились на заправке напротив супермаркета, заправились, а потом поехали по трассе, ведущей к морю. Чем дальше от Кали, тем больше было расстояние между домами, пока в конце концов зелень не одержала верх над зданиями. Кали остался вдали, похороненный в долине.

Я стояла на коленях на сиденье и смотрела в заднее стекло. Потом развернулась и села рядом с Паулиной. На крутом повороте она завалилась набок, но я усадила ее обратно. Мимо нас проносились велосипедисты, домики, церковь, еще домики, еще велосипедисты, а потом по левую сторону потянулись финки. Растительность здесь была чахлая и невысокая, а земля – рыжая. По правую руку вдали виднелись горные вершины, а между ними и нами – глубокая-преглубокая пропасть.

– Меня укачивает.

Мама сказала мне открыть окно. Ручка была тугая, и поначалу мне не удавалось повернуть ее, но в конце концов удалось, и в салон ворвался сильный ветер.

– Дать тебе пакетик?

Дорога огибала пропасть. Никаких ограждений по бокам не было, если не считать жестяных загородок на самых опасных поворотах; загородки эти не удержали бы и велосипеда.

– Клаудия…

– Нет.

– Если будет тошнить, скажи.

Я не могла отвести глаз от пропасти.

– Клаудия…

– Хорошо.

По сравнению с этой пропастью наша лестница была просто шуткой, да и восемнадцать пролетов Глории Инес тоже казались детской игрой. На каждом изгибе дороги наша машина целовала пропасть.

– Что будет, если мы упадем?

– Мы не упадем.

Кое-где вдоль дороги стояли белые кресты, рядом лежали цветы, а на табличках были написаны имена людей, сорвавшихся в пропасть, и даты их смерти.

– Убьемся, прямо как княгиня Грейс.

– Мы не упадем, детка.

– Нашу машину разворотило бы еще сильнее.

– Ну хватит уже.

Наконец финки, чахлая растительность и рыжая земля закончились, сменившись каменной стеной – я смотрела на серую скалу, всю в точках и морщинах. Мы подъехали к знаменитому повороту у черешневого дерева, жутко крутому и самому длинному, а папа изо всех сил вцепился в руль обеими руками. Темная пропасть зияла, будто открытая пасть земли. Паулина снова свалилась. Когда мы проехали поворот, я усадила ее ровно.

Дорога стала более пологой, чахлые деревца сменились лесом, а вместо пропасти за окном теперь мелькали горные хребты и равнины, а еще торговцы козьим молоком, рестораны, финки и съезды на грунтовую дорогу.

– Как ты? – спросила мама.

– Нормально.

– Больше не укачивает?

– Нет.

В Кали было жарко, по голубому небу плыли пухлые облачка. В горах стояла прохлада, небо было белое, и с самого утра казалось, что солнце вот-вот зайдет. Я долго крутила ручку, пока окно не закрылось. Мы проехали деревянное здание ресторанчика, в котором ели арепы с агуапанелой, когда ездили в Ла-Бокану с тетей Амелией и Гонсало.

Мама сказала, что поворот уже скоро, но дорога все не кончалась. Пару раз папа спрашивал, не пора ли сворачивать, но мама говорила, что нет. В самой высокой точке, как раз перед тем, как дорога должна была устремиться вниз, к морю, мама сделала папе знак:

– Вон туда.

Папа включил поворотник, и мы съехали на узкую грунтовую дорогу. Дома, забегаловки, лес с деревьями, поросшими мхом, похожими на жующих водоросли бронтозавров. Слышались лишь звуки мотора да шорох камешков под колесами. Лес расступился, и нашим глазам предстала пропасть пострашнее первой, еще чернее, еще жутче. Затем лес снова обступил дорогу, затем еще одна пропасть – и, наконец, финки.

Мне были знакомы два вида финок: либо старые, в колониальном стиле, с глиняными стенами и галереями по периметру дома, либо безликие, скромные, пахнущие сыростью.

Эта, судя по виду снаружи, была из вторых: перед нами была самая обыкновенная каменная стена с дверью. Но стоило управляющему открыть дверь, как мы поняли, что на самом деле здание впечатляющее: прямоугольник на краю пропасти, с огромными окнами и видами на горы и ущелье.

Хотя финке было уже много лет, она выглядела современно, и мебель была модная, как в Кали. И все же она была странная. Спальни располагались на верхнем этаже, на который мы попали, войдя в дом, а оттуда спускалась вниз лестница без перил – ступеньки крепились прямо к каменной стене, как черные клавиши фортепиано. На нижнем этаже – общие помещения.

Папа с управляющим пошли вперед, таща огромные чемоданы. Я несла в руке Паулину, а на спине – рюкзак со своими игрушками. Мама шагала рядом со мной, неся на плече сумку, а в руках – пакеты с покупками.

– Смотри, та же компания, что и наша квартира.

– Как это?

– Хозяин финки построил и наш дом тоже. Он архитектор.

– Муж той женщины, которая пропала?

Мама обожгла меня взглядом и посмотрела на управляющего. Того звали Порфирио, он был молодой, со светлой кожей, каштановыми волосами и далеко посаженными птичьими глазами. Благоразумно сделав вид, что ничего не слышал, он внес чемоданы в родительскую спальню.

Папа с Порфирио отправились осматривать дом. Мы с мамой остались в спальне, она разбирала чемоданы, а я разглядывала все вокруг.

В кровати легко поместились бы четыре человека, а то и больше. Отдельная ванная комната, с тремя окнами и ванной, и все-все белое: пол, стены, мебель, вазы со срезанными цветами из сада. В шкафу можно было ходить колесом, не рискуя ни на что наткнуться. Окно возле кровати – во всю стену, от пола до потолка.

Оставив Паулину на кровати, где сидела мама с чемоданами, я раздернула полупрозрачные занавески и открыла раздвижные двери. Комната превратилась в террасу. Я вышла на улицу, ухватилась за черный стальной парапет, и острые лезвия ветра вонзились мне в лицо.

Вид был невероятный. Ущелье, в этой точке очень широкое, было все устлано зеленым ковром леса, чем выше, тем темнее. На самых высоких отвесных скалах лес исчезал, обнажая голый камень, по форме и цвету напоминавший старую картофелину. А за ними, вдали, – еще больше острых синих вершин, как будто море вздыбилось волнами.

– Я могла бы быть невесткой Ребеки, – вдруг сказала мама.

– Кого?

– Той, что пропала.

Я отпустила парапет и повернулась к ней:

– Расскажи.

– Твой папа терпеть не может, когда я об этом говорю. Они с твоей тетей считают, я слишком много тебе рассказываю.

– Ну пожалуйста.

Она посмотрела на меня, решаясь, и в конце концов сказала:

– Ладно, тезка, но предупреждаю: папе твоему ни слова.

Ребека, рассказала мне мама, была дочерью ирландцев, приехавших в Кали после Первой мировой. О’Брайены их звали. Их дети выросли колумбийцами: жили в Сан-Фернандо, болели за «Депортиво-Кали» и были членами местного клуба. Все четверо сыновей занимались плаваньем, а Ребека, единственная дочь, была избрана королевой клуба, города и департамента.

– Она была невероятная красавица. Высокая блондинка с голубыми глазами и сногсшибательной фигурой. А уж как она выделялась в Кали, мы-то все маленькие и темненькие.

– Ты ее знала?

– Конечно, она была мамой моих школьных подружек. А твоя бабушка с ней вместе училась, она говорила, когда Ребека шла мимо, люди бросали все свои дела, чтобы на нее посмотреть. Она должна была представлять наш департамент в национальном конкурсе красоты, но перед самой поездкой в Картахену сняла свою кандидатуру, потому что вышла замуж за Фернандо Себальоса, боготинского архитектора, который набирал популярность в Кали, так что пришлось вице-королеве ее заменить.

У Ребеки с Фернандо, продолжала мама свой рассказ, было две дочки, две машины и два дома. Они не были близкими друзьями бабушки с дедушкой, но знакомство водили и всегда здоровались в клубе и на праздниках. По будням семья Себальос-О’Брайен жила в Кали, в районе, где сейчас супермаркет, в большом доме у реки, а праздники и выходные они проводили на своей финке в горах.

Была суббота, они рано встали, днем пообедали и поиграли с девочками, а вечером оставили их с няней и поехали на вечеринку – пара друзей из клуба отмечала годовщину свадьбы. Их финка располагалась ниже, в десяти минутах на машине. Лендровер Фернандо отвез в ремонт, так что они поехали на темно-зеленом студебеккере Ребеки.

Мои бабушка с дедушкой были на той вечеринке и рассказали маме, что ближе к ночи, когда все уже немало выпили, дедушка с несколькими друзьями хотел было выкурить сигару на террасе, но увидел там Ребеку с Фернандо – они ссорились. Ребека вырвала у мужа ключи от машины и ушла.

– А почему они ссорились?

– Говорили, он был ужасный человек.

– Как это – ужасный?

Мама состроила гримасу, как бы говорившую: не будь такой наивной, Клаудия, – и ответила тихонько, как обычно, когда речь заходила о чем-нибудь неприличном:

– Любил женщин.

– Значит, они поссорились, потому что он ей изменил?

– Вполне вероятно.

Солита де Велес, подруга моей бабушки, как раз вышла из ванной, когда Ребека распахнула дверь дома и вылетела на парковку.

– Ты куда?

– Домой.

– А Фернандо?

– Он еще побудет.

– Все нормально?

– Все отлично.

Ребека помахала ей на прощание. На ней было белое платье с длинными рукавами и глубоким вырезом на спине, волосы она стянула в узел. Стоял такой густой туман, рассказывала Солита, что свет факелов едва-едва пробивался сквозь него.

– Будь осторожна на дороге.

Ребека села в студебеккер, завела его, и туман поглотил вначале машину, а потом и звук мотора.

– Солита была последняя, кто видел Ребеку.

– Так она и пропала?

Мама кивнула:

– Фернандо и его братья все горы обыскали, им помогали волонтеры, собаки и полиция. Никаких следов аварии они не нашли.

– Значит, она не разбилась.

– Фернандо потом звонили и говорили, что видели ее в аэропорту, в отеле, в другом городе, в другой стране…

– А кто ему звонил?

– Неизвестные. Говорили, что видели ее с мужчиной.

– Она сбежала с другим?

– Люди чего только не наговорят, Клаудия. Может, просто видели эффектную блондинку с голубыми глазами и принимали ее за Ребеку. А может, хотели денег. Семья пообещала награду тому, кто поможет ее найти.

– И ничего?

– Ничего. Майклу, старшему брату, одна ясновидящая сказала, что Ребека жива, но вернуться сама не может, что она в каком-то далеком месте, окруженном водой. Патрик, младший брат, решил, что речь об Ирландии, откуда были родом их родители, и отправился туда.

– Но не нашел ее.

– Нет.

Мама познакомилась с Патриком гораздо позже, когда он вернулся из Ирландии, а в Кали уже не говорили об исчезновении Ребеки и не звонили Фернандо Себальосу, чтобы направить на ложный след. Фернандо по-прежнему слыл дамским угодником, но ни с кем официально не встречался и так больше и не женился.

Патрику было тридцать четыре. Он разошелся с женой-ирландкой, рассказывали Мариу и Лилиана, его племянницы, потому что она хотела дом и детей, а он бредил дальними странствиями. У него была своя яхта, на ней он обошел вокруг Ирландии и теперь хотел пройти из Картахены по всему Карибскому морю, а пока что для тренировки плавал в клубном бассейне.

Стояли каникулы. Маме было шестнадцать, она целыми днями загорала вместе с Мариу и Лилианой. Мальчишки их возраста играли в водные салки, прыгали бомбочкой и брызгались, а Патрик скользил в воде без малейших усилий. А потом подплывал к бортику, здоровался с девушками, заводил беседу и принимался смешить их.

– У него были волосы с медным отливом, загорелая кожа и голубые глаза – как драгоценные камни в песках пустыни. Я думала, он разговаривает с нами из-за племянниц.

– А на самом деле?

– Однажды они не пришли, а он все равно подплыл. «Ты не понимаешь, да?» – «Чего?» – спросила я. «Что это ради тебя». «Что – ради меня?» – спросила я, притворяясь, что не понимаю, потому что мне было очень страшно: вдруг это неправда.

С тех пор они стали встречаться за зданием клуба. Я знала это место, огромный пустырь, заросший высокими деревьями, куда никто никогда не ходил. Мариу и Лилиану они посвятили в свою тайну, а еще Глорию Инес, которая уже вышла замуж и только-только родила первенца.

– А ты-то у нас везучая, – говорила она маме, суя младенцу соску или поглаживая его по животу, чтобы выпустить газики.

Патрик рассказывал маме о своих плаваниях. О том, какой холод стоит на севере, настоящий холод, не то что в горах возле Кали. О бурях. О яростном море. О том, как иногда на корабле не хватает еды. О работе, за которую он брался в порту, чтобы выжить. Но и о хорошем он маме тоже рассказывал. О бескрайнем спокойном море. О свободе.

Маме до смерти хотелось, чтоб он позвал ее с собой в плаванье, но он сказал ей, что уверен: добропорядочной девушке такая жизнь не по плечу.

– Как же плохо ты меня знаешь.

– А ты хотела бы? – удивился он.

– Ну конечно!

И они начали строить планы совместного плавания. Они проплыли бы все Карибское море, и Средиземное, и вообще все моря. И Атлантический океан. Заехали бы во все главные порты, но и в маленькие тоже, о которых в Кали никто и не слыхал. Пожили бы немного в норвежских фьордах, в рыбацкой деревушке в Кот-д’Ивуаре, на острове в южной части Тихого океана… Как-то раз он на полном серьезе спросил, хочет ли она детей.

Тут мама запнулась.

– А ты что ответила? – спросила я.

Она отвела глаза:

– Что нет.

И вот уже я была той мокрой девочкой в клубе, которой разрезали грудь, чтобы вырвать сердце.

– Мне было шестнадцать. Я и не думала о таких вещах. Я сама была ребенком.

– И что было дальше?

А дальше Патрик пошел поговорить с моим дедушкой. Они закрылись в кабинете. Мама жутко волновалась, она хотела подождать в гостиной, чтобы сразу увидеть их лица, когда они выйдут, но бабушка сказала ей, что благовоспитанные девушки так себя не ведут, что нужно иметь чувство собственного достоинства и ценить себя, так что маме пришлось уйти к себе в комнату и ждать там. Она прождала целую вечность, пока наконец не вошла бабушка.

– Мне очень жаль, Клаудия.

Мама подумала, что ослышалась, но бабушка продолжала:

– Твой отец сказал нет.

Мама онемела. Бабушка села к ней на кровать:

– А чего ты ждала? Он же разошелся с женой…

– Да, но…

– Перед лицом церкви он женат и развестись не может.

– Мы же можем просто расписаться, без венчания.

– Да что ты такое говоришь! И потом, у него ни работы, ни денег, ни планов на жизнь…

– Но у него есть яхта, и мы поплывем по Карибскому морю.

Бабушка помотала головой.

– А потом по всему свету, – добавила мама.

– И на что же вы будете жить?

– В порту работа всегда найдется.

Бабушка скрестила руки на груди:

– Какая, интересно?

– В Ирландии он чистил моторы лодок.

– Ты что, хочешь замуж за механика?

– И в гостиницах работал, и в тавернах.

– Ах, значит, за официанта?

– Он путешественник.

– Ради бога! Что за жизнь он может тебе предложить?

– Жизнь, которую я хочу.

– Перебиваться с одной работы на другую? Голодать? Этого ты хочешь?

– Жить без скучных обязанностей, быть свободной, путешествовать.

– Девочка, ты сама не понимаешь, что несешь.

– Я уже не девочка, мне целых шестнадцать.

– А ему тридцать четыре. Он гораздо старше тебя.

– А мне нравятся мужчины старше.

Бабушка встала. Я так и видела ее – высокая, тонкая, она нависла над мамой, как кобра, готовая к атаке.

– Однажды ты поймешь, что он тебе не пара, – сказала она и вышла из комнаты.

Мама опять умолкла.

– В этом возрасте, – объяснила она, – ты считаешь себя взрослой, но на самом деле это не так.

– А что было дальше?

На следующий день она встретилась с Патриком на пустыре за клубом и сообщила, что готова бежать с ним. Он опустил глаза.

– В чем дело?

– Твой отец прав: такая жизнь не для тебя.

Он погладил ее по щеке и быстро поцеловал, а потом развернулся и пошел прочь, а она так и осталась стоять на пустыре среди высоких деревьев, которые не пропускали света и не давали расти траве. Она видела его в последний раз.

Глория Инес, держа на руках спящего сына, подошла к маме, обняла ее и подставила плечо, чтобы мама могла вволю поплакать.

Патрик отправился в плавание по Карибскому морю, а мама остаток года проплакала и прозлилась – вначале на бабушку с дедушкой, а потом и на Патрика – за то, что послушал их и не взял ее с собой.

– У меня начался жуткий ринит. Я не спала, не ела, не ходила в школу. Чуть-чуть не провалила экзамены, три предмета пришлось пересдавать.

А в следующем году она узнала, что в Пуэрто-Рико Патрик женился на дочери местной женщины и гринго, владельцев пятизвездочного пляжного отеля. Мама возненавидела Патрика. Возненавидела его жену. Всех, кто влюбляется и женится. Решила стать женщиной, которой никто не нужен, первоклассной юристкой, – но дедушка не позволил ей поступать в университет.

Я перебила ее:

– Значит, когда ты сказала ему, что хочешь пойти учиться, ты сердилась.

– Я была в ярости.

Дедушка в майке, большой, пузатый, волосатый, и мама – но говорит она без робости, а с вызовом:

– Я хочу поступить в университет.

Дедушка потрясен: как она осмелилась?!

– На юридический.

– Никаких университетов и юридических не видать тебе как своих ушей. Приличным девушкам полагается идти замуж.

А мама не крошечная, а возмущенная, не пятится к стенке, а смотрит на него, не отводя глаз, с ненавистью, кипящей в легких.

А потом он умер, и они остались без средств к существованию. Мама выпустилась из школы, сменила район и образ жизни и больше не ходила в клуб и не видела сестер Себальос-О’Брайен. Глория Инес, которая по-прежнему захаживала в клуб, рассказывала, что они встречаются с парой братьев – архитекторов из Боготы, как и их отец.

– Замуж выходят в этом году, – сказала она маме.

– Меня пускай не зовут.

Глория Инес сидела, сложив руки на животе: ждала второго сына. Она взглянула на маму, широко раскрыв глаза:

– Они же твои подруги со школы.

– Бывшие. Я не хочу больше ничего знать ни о них, ни об их семье. Ясно тебе?

– А что тебе ответила Глория Инес?

– Ничего. Перестала мне про них рассказывать, а они не позвали меня на свадьбу.

– Это Глория Инес им так сказала?

– Кто же знает.

– А потом ты стала работать в больнице и познакомилась с папой?

– Ага.

Мама взяла стопку вещей и понесла к шкафу. Паулина сидела на кровати лицом к окну, будто любуясь видом. Небо было бледное, а облака под горными хребтами мчались так быстро, что, казалось, они стоят на месте, а движется дом. Мама отошла от шкафа.

– Бабушка была права?

– В чем?

– В том, что однажды ты поймешь, что Патрик тебе не подходил?

Мама растерянно замерла. Всего на мгновение, но для меня оно тянулось дольше, чем годы, что прошли с того дня, когда бабушка произнесла эту фразу.

– Бывают вещи, о которых лучше не думать, – сказала мама.

А потом подошла к кровати и достала из чемодана следующую стопку одежды.

– А как ты думаешь, что случилось с Ребекой?

– Думаю, она хотела исчезнуть.

Постепенно облака рассеялись. Небо очистилось, вышло солнце, и все ожило, как будто старую черно-белую фотографию вдруг раскрасили. Силуэты далеких гор, лесная зелень, цветы в саду, деревья, идеальные, будто пластмассовые, зеленые луга.

Анита, жена управляющего, подала нам обед в железной беседке, стоявшей возле дома. По одной из ее колонн взбиралась крупная бугенвиллея с толстым стволом и множеством пурпурных цветков. Ее ветви служили нам крышей. На обед были бобы с рисом, чичарроном, патаконами и авокадо. Анита была белая, как и муж, с черными курчавыми волосами, и на все отвечала робкой улыбкой.

– Спасибо, Анита.

Робкая улыбка.

– Бобы очень вкусные.

Робкая улыбка.

Анита ушла, и папа накрыл мамину ладонь своей:

– Ты довольна?

Солнце просачивалось сквозь ветви бугенвиллеи. Пара красных бабочек и крошечный колибри кружили над цветами. Ручеек, протекавший прямо по территории финки, легонько звенел, будто колокольчик.

– Очень, – ответила мама, пытаясь охватить взглядом и дом, и окружающую его природу. – Невероятное место, правда?

– Да, – ответила я.

Паулина сидела с нами за столом, спиной к пропасти, с безмятежным лицом и изогнутыми ресницами и казалась такой же довольной, как я сама.

На закате Порфирио спустился в дом и закрыл окна.

– Чтобы вы не замерзли.

И мы тут же начали мерзнуть. От влажной прохлады все вокруг, даже наша одежда, даже воздух, которым мы дышали, казалось тяжелым и плотным. Мы сидели в гостиной. Папа читал газету, мама – журнал. Я, сидя на ковре с длинным ворсом, собирала пазл на две тысячи кусочков, найденный в кабинете: европейский пейзаж с лагуной, мельницей и лошадьми.

– Зажечь камин? – спросил Порфирио.

– Да, пожалуйста, – попросила мама.

Папа вместе с Порфирио пошли в другую комнату и принялись сновать туда-сюда. Мама сказала, что время нам всем надеть свитера, отложила журнал и поднялась по лестнице в спальню. Я хотела было последовать за ней, но, встав и подняв глаза от пазла, остолбенела.

Уже почти стемнело. Небо затянулось, и густой туман парил над вершинами гор. Белое пятно в форме амебы. Я представила себе, как пятно растет, подплывает к дому и окружает его. Не желая оставаться снаружи, оно ищет щели в дверных проемах, любая дырочка сгодится, чтобы просочиться внутрь.

Снаружи все побелело, а внутри уже стояли сумерки.

– А ты чего свитер не надела? – спросила мама, вернувшись.

В обертке из тумана дом стал другим. Узким и плоским, ненастоящим, как те, что показывали по телевизору.

– Давай-давай, иди.

Я поднялась к себе и надела свитер. Комната девочек была большая, с тремя кроватями, расставленными буквой «п», каждая у своей стены. Между ними стояли два сундука, они служили тумбочками. А еще полки с куклами, игрушками и энциклопедией «О мире для детей». Я выбрала том «Удивительные места» и уселась на кровать.

Там была статуя, огромная, больше любого здания: голый мужчина с краником наружу. А еще пирамиды, висячие сады, плавучая хижина прямо посреди реки, водопады, гейзеры, вулканы, снежные вершины, небоскребы, дворцы и храмы. Потом мама позвала меня ужинать, и я спустилась вместе с Паулиной.

На улице было совсем темно, в доме горел свет. Порфирио уже ушел, в задней гостиной горел камин. В оконных стеклах отражались огонь и лампочки, а вокруг – сплошная чернота; казалось, весь мир – это наш дом, одинокая планета в бескрайнем космосе.

Папа уже сидел за столом, спиной к самому большому из окон. Я усадила Паулину во главе, а сама села рядом с ним. Мама готовила на кухне, а я на нее смотрела. Волосы доходили ей до середины спины – гладкие, блестящие, наверное, она расчесалась, когда пошла надеть свитер. Их хотелось погладить. Она откинула крышку вафельницы, достала пару дымящихся сэндвичей, поставила на стол и села напротив папы. Он разлил свежевыжатый апельсиновый сок.

– А сколько лет было Мариу и Лилиане, когда пропала их мама?

Папа посмотрел на маму:

– Ты ей рассказала?

– Сок потом, Клаудия, – сказала мама. – Вначале съешь сэндвич.

– Эта тема не для разговоров с ребенком.

– А что я должна была делать? Врать? Скрывать?

– Ну, сколько им было лет?

Папа покачал головой. Мама попыталась вспомнить:

– Кажется, мы с Мариу были в третьем классе, а Лилиана на год моложе.

– Значит, вам было восемь?

– Где-то так, – подтвердила мама. – Нам было столько же, сколько тебе сейчас, а Ребеке – сколько мне.

– Значит, Паулина была права: Ребека не хотела исчезнуть.

– Это Паулина сказала?

Я кивнула, не переставая жевать.

– Так она теперь разговаривает?

– Да. Она сказала, что мама никогда не бросила бы своих дочек, особенно пока они маленькие.

Мама с папой переглянулись, а потом посмотрели на Паулину – она сидела во главе стола и выглядела безукоризненно в своем зеленом платье и с волосами как у мамы.

– С каких это пор она разговаривает? – спросила мама.

– С тех пор как мы сюда приехали.

На следующее утро, когда я проснулась, папа уже уехал в супермаркет. Из-за пробок он вышел из дома раньше, чем в Кали, а я-то была на каникулах, поэтому спала дольше обычного. Мы с мамой позавтракали, а потом распахнули окна. Небо было чистое, как будто его кто-то натер до блеска. Вскоре над вершинами гор поднялось солнце и холод рассеялся. Мы надели купальники и отправились на террасу, где располагалась купальня.

Терраса была широкая, с каменным полом и черным стальным парапетом прямо над пропастью. Вид тот же, что из главной гостиной: небо, ущелье, лес и горы. Только без стен и потолка он производил еще более сильное впечатление. Мы, два человечка в центре этого пейзажа, казались парой картонных фигурок, парой точек в бесконечности. Нас как будто вовсе не существовало.

Купальня была из камня. Порфирио открыл дверцу, и туда хлынул мощный поток воды из ручья. Потом он ушел, а мы с мамой улеглись на шезлонги, мама – с журналом «Ола» и в соломенной шляпе, чтобы уберечься от солнца.

Некоторое время мы загорали молча, а потом она что-то сказала, но я не расслышала из-за шума воды.

– Что?

– Она любила выпить.

На обложке журнала красовалась фотография со свадьбы Пакирри и Исабель Пантохи. Он – зеленоглазый, с ямочками, в черном костюме, она – с волосами цвета воронова крыла под многослойной белой вуалью и бриллиантовой диадемой.

– Кто?

– Ребека. В клубе ее вечно видели с бокалом. Девочки плескались в бассейне, а она потягивала белое вино.

– Она пила в ту ночь?

– Когда исчезла? Ну конечно, Клаудия, не будь такой наивной. И наверняка что покрепче. Дамы, которые играли с ней в луло, говорили, что по вечерам она предпочитала виски.

Я горела как в огне. Здешняя жара совсем не была похожа на ту, к которой я привыкла в Кали. Она жгла, будто острый перец. Я встала и, ни секунды не раздумывая, даже не потрогав вначале воду, кинулась в купальню. Мне показалось, что голова моя сейчас взорвется, а кости превратились в желе. Стоять под водопадом – все равно что кричать в ледяной пустыне, где никого нет.

Обедать папа не приехал: ездить туда-сюда дважды в день ему было бы тяжело, поэтому, пока мы с мамой жили на финке, по рабочим дням и по субботам он обедал у тети Амелии.

Анита со своей робкой улыбкой подала нам с мамой обед в столовой. Доев, мы собрали тарелки и хотели было отнести на кухню, но она не позволила.

Мама предложила прогуляться. В Кали она никогда не ходила гулять с нами с папой, так что я удивленно посмотрела на нее.

– А что такого? – спросила она.

Мы надели джинсы, футболки и резиновые сапоги и повязали на пояс свитера – на случай, если погода испортится и похолодает. Поднялись по подъездной дорожке, открыли черную стальную калитку и вышли на грунтовую дорогу.

Мы шли медленно, разглядывая дома, старые и новые, кирпичные и деревянные, с большими и маленькими окнами, крутыми и плоскими крышами. Дома были самые разные, а рядом с ними – сады, полные цветов и фруктовых деревьев, живые изгороди и собаки, которые лаяли на нас из-за заборов или виляли хвостом.

По пути нам встретились пара гуляющих, несколько стариков с тростями и в шляпах, фермер, тащивший на плечах тяжеленный тюк, и конная процессия из нескольких юношей в приподнятом настроении – они везли с собой огромный магнитофон, из которого неслись песни на английском, и передавали друг другу бутылку водки.

Мы видели пару зеленых попугайчиков с желтыми отметинами вокруг глаз, одинокую корову, которая паслась на полянке без единого дерева, и два ручья – вода рокотала среди крупных камней, как рассерженная толпа.

Мы подошли к краю леса, и мир вокруг погрузился в сумерки. Мох на стволах деревьев, огромные листья, полусгнившие стволы на земле и рыжий пушок на фонарном столбе, будто ржавчина. Дальше – поворот, а за поворотом – пропасть. Мы подошли – осторожно, потихоньку. Несколько тощих деревьев цеплялись за каменистый склон горы, а дальше спуск обрывался, как будто кусок горы отхватили топором.

Я почувствовала себя совсем крошечной, младенцем, который смотрит вниз, стоя вверху лестницы у нас дома, как бы за защитной решеткой, только без решетки. Лишь мое собственное тело отделяло меня от настоящей пропасти. Ущелье здесь было узким, а река, собиравшая внизу воды из ручьев и ручейков, тонула в буйной зелени, в диких, неодомашненных джунглях.

Я подумала о погибших женщинах. Заглянув в пропасть, я будто посмотрела им в глаза. В глаза Глории Инес: она была гордая, как дикая кобылица, а потом разбилась об асфальт. Я посмотрела на маму – она, как и я, склонилась над пропастью.

– Пойдем лучше назад, – сказала она.

На финке – и в самом доме, и на террасе – окна и парапеты защищали нас от пропасти. Было только одно место, напрямую граничившее с пропастью, отделенное от нее лишь деревянной загородкой, возле эвкалиптов, служивших межой между нашей территорией и соседскими стойлами. Мама пошла прямо в дом, а я задержалась, глядя на незащищенное место.

Загородка была невысокая, мне всего лишь по грудь, и выглядела довольно-таки хлипкой. Просто деревянные колья. Пропасть была совсем рядом, здесь не было деревьев, которые могли бы скрыть ее от меня. Я направилась прямо к ней – вначале осторожно, а потом решилась. Я хотела снова увидеться с пропастью, чтобы во рту снова стало сладко, а в душе жутко и чтобы захотелось разом и прыгнуть, и отойти подальше. Порфирио, который неподалеку сгребал опавшие листья, бросил грабли и кинулся ко мне.

– Туда лучше не подходить, – сказал он, тяжело дыша. – Забор совсем ненадежный, доски все время гниют, и приходится заменять их.

Я остановилась и посмотрела на него.

– Мы же не хотим свалиться в овраг?

Я увидела, как мое тело летит вниз, в зеленую пустоту.

– Нет.

– Если вы хотите посмотреть стойла, я вас отведу.

Он наверняка решил, что я хочу взглянуть на лошадей, что это они манят меня.

– Только скажите. Но мы с вами обойдем с другой стороны, по дороге.

Я кивнула, все еще под впечатлением от этого видения – как я лечу в пропасть.

Вечером Порфирио зашел в дом – закрыть окна и зажечь камин. Туман вновь окружил финку, но на сей раз не густой, а легкий, словно вуаль.

Дом погрузился в тишину, будто аквариум. Я бы нисколько не удивилась, увидев огромный глаз, наблюдающий за нами через окно.

Порфирио ушел, мы с мамой надели свитера, она устроилась на диване с журналом с Пакирри и Исабель Пантохой. Я занялась пазлом, а когда подняла глаза, было уже темно.

– Когда папа приедет?

Мама посмотрела на часы:

– Из Кали ехать сорок минут, но вечером, да еще в туман…

В оконных стеклах отражались свет лампы и огонь в камине. Все остальное тонуло во тьме. Папа был там снаружи, в этой черноте, ехал в тумане по узкой дороге со множеством крутых поворотов.

– А что, если он разобьется?

– Не разобьется.

– А вдруг он исчезнет, как Ребека?

– Да не исчезнет он, Клаудия.

Мама встала и пошла на кухню готовить ужин. Я тоже встала и усадила Паулину за стол.

– На следующей неделе у него дела, он обучает новый персонал и будет возвращаться еще позже. Тебе нужно успокоиться.

Мы поели пиццы на питах и пошли в гостиную к камину. Мама взяла из бара бутылку виски и налила себе. Она никогда не пила одна, тем более – виски.

– Что такого? – спросила она, отпив глоток.

Папа приехал, когда я уже ложилась спать. Зашел ко мне, сказал, что тетя Амелия меня целует, и поцеловал два раза.

– На дороге был туман?

– Еще какой.

– Ты у тети пил вино?

– Нет.

– Ты должен ездить очень осторожно.

– Я знаю.

На следующее утро я опять его не застала. День был серый и холодный, все в облаках: небо, ущелье, подножия гор. А вершины их казались островами в белой лагуне.

Мы с мамой не сняли свитеров и в купальню не пошли. С утра поскучали, потом пообедали, днем снова стали скучать – но только пока Порфирио не спросил, хотим ли мы посмотреть соседских лошадей. Я в восторге посмотрела на маму.

– Ладно, – сказала она.

Хозяева финки были в отъезде, но Порфирио дружил с управляющим – тощим типом с сигаретой во рту и крупным кадыком, напоминавшим еще один нос.

– Хотите покататься? – спросил он.

Я сказала да, а мама – нет.

– Ну пожалуйста-препожалуйста.

– Это вас не затруднит? – спросила она.

– Ну что вы, сеньора, – ответил управляющий.

Он оседлал трех лошадей: пару гнедых коней для них с мамой и каурую кобылу для меня. Мы тронулись по грунтовой дороге; глядя на мир с высоты, я чувствовала себя могущественной принцессой какой-нибудь древней страны. Домой мы вернулись грязные, принесли с собой запах лошадей, и сразу же бегом в душ. Потом я надела пижаму и спустилась в гостиную с Паулиной.

Порфирио возился с камином. Я принялась рассказывать ему, как мы покатались: что у моей лошади были длинные грива и ресницы, что она чихнула и забрызгала мне брюки отвратительной зеленой слюной, что возле финки с синей крышей к нам выбежали несколько доберманов и жутко нас облаяли, страшные, как в «Магнуме».

– Слава богу, что лошади не испугались и не стали лягаться.

– Они смирные, – сказал Порфирио, – только вируньяса побаиваются.

– Это что такое?

И он рассказал мне, что вируньяс – это демон, который живет на финках, только не по эту, а по другую сторону стен. Днем он спит, а по ночам просыпается. И когда слышишь странный шум невесть откуда, как будто птицы скачут по крыше, или скрипит деревянный пол, или свистит ветер в трубах, – это вируньяс залез в кишки дома и скребется.

– А зачем он скребется?

– Хочет вылезти наружу.

– И вылезает?

– Да, – сказал Порфирио. – Он питается туманом.

Я представила себе вируньяса, скользкого и лысого демона с перекрученными когтями и глазами навыкате, совсем тощего, чтобы можно было пролезать свозь щели. Как он загребает пригоршни тумана и сует в рот, будто сладкую вату.

– Он заплетает хвосты лошадям и царапает когтями спящих. Разве вам не случалось проснуться с царапиной, которой не было, когда вы ложились?

Я не нашлась что ответить.

– Вот поэтому я всегда, когда сплю, держу один глаз открытым, – сказал он.

– Порфирио, не пугайте девочку этими россказнями, – сказала мама, спускаясь по лестнице.

– Прошу прощения, сеньора.

Но было поздно. Порфирио попрощался и ушел, я уселась собирать пазл. Кусочки уже были разложены по цветам, еще раньше я успела собрать часть неба и лагуны. А вот мельницу пока не успела, подумала я, и еще подумала, что, может, там живет вируньяс, и скребется по дереву, и тревожит лошадей, и на всякий случай я пошла на кухню.

– Мама, а вируньяс правда есть?

– Конечно нет.

– А во сколько приедет папа?

– Скоро.

Утром, придя на кухню, я не застала там маму с кофе, как уже успела привыкнуть. Я поднялась наверх. Шторы были раздернуты, в спальне было светло, мама тихо лежала на кровати лицом в потолок, будто парила на поверхности воды.

– Ты уже проснулась, – сказала она.

Встала, накинула белый халат и пошла на кухню готовить мне завтрак. Подождала, пока я доем, унесла тарелку в раковину и пошла обратно к лестнице.

– А в купальню ты не хочешь?

Мы ходили туда каждый день, если погода позволяла, и загорели почище Софи Лорен.

– Нет.

– Смотри, какое солнце.

Оно стояло высоко и заливало горы светом, как расплавленной лавой.

– Сегодня не хочется.

Мама снова стала такой же, как в Кали. Весь день лежала в постели, с журналом или просто так, глядя в потолок или в стену.

Вечером готовила мне еду, а себе наливала виски. Я каждый вечер хотела дождаться папу, потому что волновалась за него, пока не услышу шорох шин на подъездной дорожке, но мама не делала послаблений: ровно в восемь отправляла меня в постель, и почти всегда сон одолевал меня еще до папиного возвращения.

Дни тянулись ужасно долго, и я принялась исследовать финку. Гуляла по саду, всегда ухоженному и безупречному. Идеально ровный газон, красиво подстриженная живая изгородь, цветы и аккуратные кучки листьев, которые сгребал граблями Порфирио.

Я поднималась по мощеной дорожке, обсаженной недотрогами, и лопала пальцами их стручки. Трогала стыдливую мимозу, чтоб она свернула листья. Собирала листки, лепестки, палочки и камушки и делала из них узоры на траве. Залезала на самое красивое дерево, каллиандру с длинными белыми висюльками, низко опущенными ветвями и шершавой корой, которую так легко было обдирать.

Наблюдала за муравьями, которые семенили по стволу, и за птицами, которые усаживались на ветки. Искала гнезда. Гонялась за бабочками и кузнечиками. Ловила лягушек, которые прятались под листьями, а потом быстро отпускала на волю.

Гуляла в резиновых сапогах прямо по ручью, по течению и против течения, безуспешно пытаясь не промочить ног. Мне не хотелось надевать замшевые адидасы с желтыми полосками: я не любила их пачкать. Срывала с камней белый лишайник, чтобы посмотреть на крошечных жучков, живущих под ним. Мочила волосы и лицо, пила воду из ручья, сложив руки ковшиком.

Набирала рыжей земли, делала из нее торты и украшала палками, камнями и листьями. Набирала в саду черной земли и посыпала сверху, будто шоколадом. Угощала Паулину, мы делали вид, что торты ужасно вкусные, и съедали, не оставив ни крошки.

Съезжала с горок на картонке, стараясь не приближаться к опасному месту с хлипкой загородкой, насчет которой меня предостерегал Порфирио. Только смотрела на него издалека.

В одном из сундуков в спальне девочек, среди кучи безделушек, я нашла оловянный сервиз, совсем как настоящий, только крошечный. Я положила его в рюкзак, взяла Паулину и отправилась на прогулку.

Вышла к хвойной живой изгороди в верхней части участка, возле дороги. Еще несколько дней назад я обнаружила там небольшое пространство, похожее на гномий домик. Пол был земляной, стена в глубине – из ствола и ветвей дерева, а оставшиеся две стены и потолок были зеленые, плотные и шершавые.

Я склонила голову на пороге, вошла, села и вдохнула запах полной грудью. Он был свежий, как холодный коктейль с лимоном и мятой. Я усадила Паулину, расставила чашки и блюдца.

Я уже разливала невидимый чай, когда вдруг заметила что-то у себя над головой. Что-то длинное, я вначале подумала, что это ветка торчит, и собралась было ее отодвинуть – как вдруг, подняв глаза, поняла, что это змея. Тело ее терялось в ветвях, а голова свисала вниз. Язык шарил в воздухе, пытаясь до меня дотянуться.

Я бегом кинулась к жилищу управляющего. Это оказался каменный прямоугольник с дверью – такой же, как сама финка, только в миниатюре. Дверь была открыта.

– Там змея!

Всё-всё: и кухня, и двуспальная кровать, и обеденный стол – всё было втиснуто в одно помещение. Комнатушка без перегородок, без окон и красивого вида, по размеру как шкаф в главной спальне финки. Ни картин, ни декора. Просто каменные стены, дверь, наверняка ведущая в ванную, и пара начищенных до блеска кастрюль возле плиты. Анита подметала, а Порфирио ел суп.

– Где? – спросил он, выпустив ложку.

– В домике, – ответила я, – висела прямо у меня над головой!

Порфирио встал, надел резиновые сапоги и взял мачете. Анита отложила метлу и пошла вместе с нами.

Змея была там же, где я ее оставила. Порфирио просунул мачете в домик, выждал, пока она заползет на широкое лезвие как можно дальше от его руки, а потом достал вместе с мачете. Мы с Анитой наблюдали издалека. На поверхности мачете змея казалась резиновой игрушкой из магазина для розыгрышей.

Не знаю, почему я решила, что Порфирио выкинет ее за живую изгородь, подальше от финки. Вместо этого он положил ее на пол домика и прежде, чем она успела сбежать, легким, безобидным с виду ударом снес ей голову. Мачете ушло в землю, обезглавленное тело задергалось.

– Она еще жива.

– Нет, она мертвая, – сказал Порфирио.

– Но она двигается.

Голова лежала отдельно, но тело продолжало подергиваться.

– Погодите, сейчас увидите.

Я посмотрела на Аниту – она стояла рядом, на сей раз без робкой улыбки. Анита кивнула.

Наконец змея замерла. За ней, в домике, стояли чашечки, блюдечки, лежал перевернутый чайник, а рядом – Паулина на боку, с открытыми глазами, как будто все смотрела на змею. Змея была чуть длиннее моей руки, тоненькая, с яркими цветными кольцами – черными, оранжевыми и белыми. Красотка с отрубленной головой.

– Коралловый аспид очень ядовит, – сказал Порфирио. – Повезло, что он вас не ужалил.

Порфирио избавился от трупа, швырнув его в пропасть. Мы с Анитой смотрели, как труп кувыркается в воздухе и исчезает внизу. Порфирио подошел к самому ограждению, а мы с Анитой стояли позади, она – передо мной, как бы прикрывая меня. Никогда раньше я не подходила так близко к пропасти. Я прижимала к себе Паулину, голова кружилась, во рту стало сладко.

Я в возбуждении примчалась к маме в спальню.

– Меня чуть не укусил коралловый аспид!

Мама лежала в постели с журналом.

– Это что такое?

Грудь моя вздымалась и опускалась.

– Жутко ядовитая змея.

– А‐а, – сказала мама и стала читать дальше.

– Порфирио взял мачете и отрубил ей голову!

Я стояла у кровати и ждала, что она спросит, как же мне удалось спастись и точно ли со мной все в порядке, что испугается и станет меня осматривать. Мы обе обгорели и облезали, на лице и на руках у нас были светлые пятна, по краям которых кожа шелушилась.

Но нет, мама просто стала читать дальше.

В кабинете, располагавшемся на первом этаже, между большой гостиной и гостиной с камином, был огромный книжный шкаф во всю стену с романами, энциклопедиями и книгами по искусству, дизайну и архитектуре.

Как-то днем, когда начался жуткий ливень – капли были размером с камень, – я села полистать книжки с фотографиями и картинками. Рассматривала городские здания, пляжные и загородные дома, истошно яркую пластиковую мебель, чертежи, фотоснимки, сделанные с воздуха, картины, рисунки, обнаженную натуру. Дождь монотонно стучал по стеклам, ни ветра, ни грома. Я замерзла и пошла за свитером.

Мама спала под одеялом.

Я вернулась в кабинет и полезла на верхнюю полку за книгой в красной обложке, потянула ее к себе – и из нее выпал конверт, по полу рассыпались фотографии. Я отложила книгу и стала их рассматривать. Фотографии были цветные и сделаны совсем недавно. Я решила, что это со Страстной недели, когда мы с мамой и с папой скучали дома.

На фотографиях была вся семья. Мужчина с белыми волосами, видимо, Фернандо Себальос, его дочери Мариу и Лилиана, их мужья и дочки. На большинстве фотографий были дочки – в купальне, в шезлонгах на солнце, на пикнике с земляными тортами, на каллиандре с белыми висюльками, верхом на соседских лошадях, с оловянной посудой и куклами, в общем, за теми же делами, что и я.

На одной фотографии они стояли где-то на природе перед магазинчиком c бревенчатыми стенами, а на стенах – реклама газировки. Все трое – в облегающих джинсах и с двумя косичками, волосы у них были светлые, почти что белые, а в руках – фиолетовый «Санди». На другой фотографии они были сняты поближе, на ней было видно, что глаза у них тоже светлые, а губы все красные, наверное, от «Санди».

Такие они были красивые.

И моя мама могла бы быть им тетей. Тетей-путешественницей, бездетной, влюбленной в мужа и довольной жизнью, обожала бы племянниц и привозила бы им гостинцы из своих путешествий. Женщиной, на которую ее племянницы, да и вообще все девочки, хотели бы быть похожими, когда вырастут. Стоило сказать им, что скоро в гости приедет тетя Клаудия, и они теряли бы покой и сон и дождаться не могли ее приезда.

– Тетя-тетя-тетя-тетя!

И дело было бы не в подарках, просто они любили бы ее больше, чем дядю Патрика, хоть он им и родной по крови, а она просто его жена. Тетя Клаудия, с темными глазами и волосами, совсем не похожая на них, но по-своему тоже ужасно красивая.

– Девчонки мои.

И она наклонялась бы их обнять.

Я не заметила, как дождь перестал, потому что оконное стекло все еще было мокрое. Я встала, подошла к окну и пальцем провела толстую линию. А потом приложила целую ладонь и стала с силой водить туда-сюда, из стороны в сторону, от пола до самого верха, куда могла дотянуться, встав на цыпочки и вытянув руку, – пока всё, кроме самой верхней части, до которой я не добралась, не стало прозрачным.

Снаружи стекло было покрыто капельками, и мир казался кривым, как бывало, когда я надевала папины очки. Бесформенная цветная масса, а вдали светлое пятно – солнце, и облака расступались перед ним.

Мне тоже нужно было в этот деревянный магазинчик с рекламой газировки, и тоже в облегающих джинсах и с двумя косичками, хоть у меня и не было светлых волос и голубых глаз. Купить фиолетовый «Санди» и лизать, пока не замерзнут губы.

– Порфирио, вы не знаете, есть тут магазин, где продают «Санди»?

Солнце сияло, будто и не было дождя. Трава была еще мокрая, от нее шел густой пар.

– Да его в деревне везде продают.

Он сидел на корточках, сажал вокруг дерева ромашки.

– В деревню неохота. А тут нет магазина?

– Вроде бы есть возле школы.

Я видела его, когда мы катались на лошадях. Это был железный киоск.

– А другого нет?

Он немного подумал.

– Вроде есть еще один наверху, за поворотом на деревню.

– Тоже металлический, как тот, у школы?

– Нет, тот большой, деревянный.

– Вы сможете отвести меня туда?

– Если ваша мама не станет возражать…

Порфирио вернулся было к ромашкам, но потом странно на меня посмотрел:

– Там недавно были ребята из герильи.

– Из герильи?

– Молодые ребята. Ограбили на шоссе молоковоз и раздали всё местным.

– Правда?

– И ни гроша ни с кого не взяли.

Он понял, что я не верю.

– Правда-правда. Забирают у богатых и раздают бедным, понимаете?

– Как Робин Гуд?

Мама лежала на диване у камина и читала «Космополитан», волосы ее спадали волнами по плечам.

– Порфирио отвезет меня в магазин, где продают «Санди».

Никакой реакции.

– Я возьму фиолетовый.

Ворчание, которое могло означать что угодно.

– Можно мне туда?

Ни слова в ответ.

– Мам?

Ни слова.

– Ма-а-ам!

– Что?

– Можно мне туда?

Она отложила журнал и посмотрела на меня:

– Куда?

– В магазин, где продают «Санди», я же только что сказала.

– Уже поздно.

Она села и взяла с пола бокал. Виски, посреди дня, а мы ведь еще даже не полдничали.

– Я же сказала: мы с Порфирио завтра поедем.

– Ладно.

Она отпила глоток.

– Ты пьешь в такое время?

– А что?

Я предпочла промолчать.

– Здание магазина все из дерева, из целых бревен.

Она поставила бокал и легла обратно с журналом.

– Как здорово.

– Порфирио сказал, там на прошлой неделе были ребята из герильи.

– Ну ничего себе.

– Молодые совсем ребята.

– Ага.

– Ограбили молоковоз и все раздали бедным.

Мама положила журнал на грудь.

– Что он тебе сказал?

– Что герилья как Робин Гуд.

– Герилья – плохие люди.

Мама закрыла журнал и села.

– Порфирио мне сказал, что…

– Порфирио верит в вируньяса. Он просто невежда, Клаудия, и не стоит верить тому, что он говорит. Герилья хочет, чтоб у нас тут было как на Кубе.

– А что не так на Кубе?

– На Кубе детям говорят, чтобы просили мороженое у Бога, а раз Бог не приносит – у Фиделя.

Она взяла бокал и разом допила.

– А Фидель приносит?

Она вытерла рот.

– Там у людей забирают всё. Дома, землю, свое дело. У Мариу и Лилианы забрали бы эту финку, а у нас – супермаркет.

– Чтобы раздать бедным?

– Чтобы все были бедными.

Она встала, подошла к бару и налила себе еще виски.

– Я не хочу, чтобы ты вела беседы с Порфирио.

Тут я заметила, что нос у нее красный.

– Почему?

– Сколько раз тебе повторять, – и голос гнусавый. – Не следует водить дружбу с прислугой.

– Потому что они уходят?

– И еще говорят глупости.

– У тебя опять ринит?

– Нет.

– Ты плакала?

Она пожала плечами.

Тем вечером я пообещала себе, что дождусь папу.

Его все не было, и я начала чувствовать себя сиротой. Если б он упал в пропасть, я бы по правде стала сиротой, как папа. Послышался шум машины. Это был он. Я включила свет и, когда папа вошел в комнату, обняла его.

– Я хочу другую маму.

– А твоя чем тебе не угодила?

– Всем.

– Вы поругались?

– Она не разрешает мне сходить с Порфирио за «Санди».

– Что ж, Клаудия, может, она и права.

Теперь я разозлилась и на папу тоже – и улеглась к нему спиной.

Когда мама лежала в постели или на диване, все на свете ее раздражало.

Что я разговариваю.

– Ты что, помолчать не можешь?

А если я молчала – что шевелюсь или верчусь.

– Ну хватит уже.

А если я молчала и сидела тихо, стараясь быть как можно более незаметной, ее раздражало мое присутствие.

– Почему бы тебе не пойти в сад или к себе в комнату?

Во время обеда на кухне была Анита. На закате приходил Порфирио – закрыть окна и зажечь камин. Когда он уходил, мама вставала и шла готовить полдник, и вот тогда-то с ней можно было поговорить.

– Ты помнишь тот день, когда пропала Ребека?

Эта тема всегда цепляла ее.

– Тот самый день – нет.

Иногда она что-нибудь рассказывала.

– Помню, Мариу и Лилиана какое-то время не ходили в школу.

– Долго?

Иногда она быстро теряла терпение.

– Не знаю, Клаудия. Может, неделю, может, месяц.

И тогда я оставляла ее в покое.

Однажды вечером мне удалось добиться от нее рассказа о тех днях. Некоторое время спустя после исчезновения Ребеки завуч по поведению, полная старая монахиня, явилась к ним в класс, чтобы предупредить, что на следующей неделе придут Мариу и Лилиана и чтобы никто не задавал им бестактных вопросов, а точнее, вообще никаких вопросов об исчезновении их матери.

– И они пришли?

– Да, точно такие, как всегда. С двумя косичками, и по ним не было видно, что плакали, – ни мешков под глазами, ничего такого.

– Ты им что-нибудь сказала?

– Я нет, но одна подружка положила руку Мариу на плечо и сказала, что ей очень жаль.

– А она что?

– Ничего.

– И не заплакала?

– Нет, а на перемене она мне сказала, что чувствует: ее мама жива.

Я распахнула глаза:

– Так и сказала?

– Да.

– А ты что?

Мама махнула рукой, как бы говоря – да, что-то там сказала, она то ли не помнила, то ли не хотела вспоминать, и я не стала настаивать.

Но за столом она вдруг без всяких вопросов вернулась к этой теме. Она ничего не сказала Мариу, объяснила мама, потому что сестры всюду ходили вместе, и невозможно было поговорить с Мариу без Лилианы, сдержанной и сухой: она всегда была рядом. Некоторое время мама молча жевала. Потом сказала, что узнавала все сплетни от бабушкиных партнерш по игре.

– А они что говорили?

– Ох, Клаудия, чего они только не говорили.

И больше ничего не добавила.

На следующий день она рано достала виски. За вторым бокалом, намазывая хлеб маслом, она разговорилась и рассказала мне, чтó говорили бабушкины приятельницы.

Что Ребека, должно быть, сбежала с каким-то важным человеком – миллионером, политиком, а может, с артистом из телевизора. Что она не знала меры в выпивке. Что муж терпеть ее не мог. Что она не исчезла, а сидит в тюрьме. Что это она не выносила мужа. Что, в ужасе от собственных измен, она бросилась в пропасть. Что не думала о дочерях. Что ее тело гниет где-то в лесу, таком густом, что даже машины не видно, тем более что она зеленая, цвета листвы. Что местным фермерам является женщина в белом платье, со светлыми волосами и голубыми глазами. Призрак Ребеки O’Брайен бродит в тумане. Что она всегда была такой прогрессивной – носила декольте, не стала брать мужнину фамилию, – не то что ее родители, настоящие ирландцы, истовые католики. Что во время одной из своих прогулок она спелась с какими-то революционерами, те сбили ее с пути истинного, и она ушла в подполье, стала партизанкой, носит теперь штаны и пушку. Что ее похитили. Что ее украл Монстр с пустырей. Что в горах видели НЛО и ее наверняка унесли инопланетяне. Что известны случаи, когда люди пропадали в тумане, а потом появлялись на другом континенте. Что у нее амнезия и она ничего не помнит – ни кто она, ни откуда, ни что у нее две дочки.

Я не рассказала про фотографии ни маме, никому. Наверное, боялась, что их заберут. Я положила конверт туда же, откуда взяла: на верхнюю полку, поверх книги с красной обложкой.

Но потом решила, что там его может кто-нибудь найти, например Анита, когда будет убирать. Тогда я спрятала конверт в книгу. Когда никого не было рядом, вытаскивала его и принималась разглядывать фотографии.

На одной из них Мариу и Лилиана стояли, облокотившись на каменный фасад дома, а перед ними – их дочери. Пять блондинок с голубыми глазами, все высокие и пышут здоровьем. Все три девочки – с двумя косичками, какие, должно быть, носили в детстве их мамы. А мамы – с распущенными, одна с прямыми волосами и челкой, как у Бо Дерек, вторая – с пышной прической слоями, а-ля Фэрра Фосетт. Обе с улыбкой смотрели в камеру, будто с ними и не случалось никакого несчастья.

Мы с мамой перестали облезать и вернулись к своему изначальному цвету кожи, когда она вдруг спросила:

– Ты помнишь, как мы встретили Мариу и Лилиану в торговом центре?

– Нет. Вот это да, я что, их видела?

– Тебе было года три или четыре, мы увиделись мельком. Ты же ни секунды не сидела спокойно, вот и там была вся расхристанная, перемазанная то ли грязью, то ли шоколадом, прическа – под гавроша, потому что волосы у тебя росли еле-еле. А вот они, наоборот, были великолепны. В прекрасных платьях, с длинными волосами, причесанные как на праздник. И девочки, и мамы. Да что ж такое с этими женщинами, – вздохнула мама, – всегда они выглядят как куколки. Мариу – она очень щедра на комплименты – сказала, что ты хорошенькая.

Мама встала, отнесла тарелки в раковину и пошла к камину, а я осталась сидеть в столовой вместе с Паулиной. Взяла ее и стала пристально рассматривать. Шоколадные волосы, голубые глаза, густые ресницы, вздернутый носик и пухлые губы. Самая красивая кукла на свете – и так думала не я одна. Еще тетя Амелия и мама. И Глория Инес так сказала, когда ее увидела. И мои школьные подружки, и донья Имельда, и моя учительница рисования. Даже Лусила с папой, хоть они и молчали почти всегда.

Я пошла в гостиную с камином проведать маму. Она сидела на диване со бокалом виски и глядела в огонь.

Я пошла в кабинет, вытащила фотографии и стала рассматривать женщин семейства Себальос-О’Брайен так же, как до того рассматривала Паулину. Хотела понять их красоту, правда ли они как куколки, как сказала мама. Как и у Паулины, у них были светлые глаза, вздернутые носы и пухлые губы. Ни ресниц, ни цвета глаз было не разглядеть, и, может, волосы у них были не такие густые и длинные, но они были высокие, прекрасно сложенные блондинки. Сомнений не оставалось. Они были куда красивее самой-пресамой красивой куклы на свете.

Я не могла оставить в покое эти фотографии. Смотрела на них каждый день, будто хотела соскрести оболочку, их красоту, и увидеть то, что скрывалось под ней: боль и сиротство.

Из всех пятерых самая красивая была женщина с челкой, как у Бо Дерек. И самая высокая. Безупречная, с идеальными чертами, будто скульптура.

– Кто красивей, Мариу или Лилиана?

Стоял прохладный воскресный вечер, мы втроем сидели в свитерах в большой гостиной. Окна были закрыты. Папа читал газету, а мама смотрела в окно, держа в руках бокал виски.

– Кто-то скажет – Лилиана, но я считаю – Мариу.

Я, сидя на полу, собирала пазл. С лошадьми я уже закончила, еще собрала значительную часть лугов, неба и лагуны. Осталась только мельница: она была темнее окружающего пейзажа.

– А как она выглядит? Мариу?

Мама молчала.

– Мам?

– Высокая, с резкими скулами и серыми глазами. Помню, они меняли цвет: то темнели, то светлели – в зависимости от погоды, одежды и настроения.

– Она выше Лилианы?

– Да.

– Думаю, мне бы тоже она показалась самой красивой.

И еще хорошей мамой, хоть этого я и не сказала вслух. Мамой, которая разрешает дочкам сходить за «Санди» и которая считает меня хорошенькой.

– Смотрите, гроза, – сказала мама.

– Где? – Папа поднял глаза от газеты.

Мама показала на горы, и я увидела грозу вдали. Черное пятно на земле и желтые сполохи.

На одной из фотографий рядом с Мариу был лохматый темноволосый мужчина – видимо, ее муж, решила я. Он смотрел на нее так, как будто ничего важнее в мире не было. Мариу смущенно улыбалась, опустив глаза.

На другой, видимо сделанной тогда же, ее лицо занимало весь кадр. Она смотрела в камеру, но мне казалось – прямо на меня. Глаза у нее были удивительные – светлые и, быть может, грустные. Это была грусть по пропавшей маме? Мариу все еще по ней скучала? Она по-прежнему грустила о ней? Эта грусть тянулась за ней с восьми лет, будто хвост кометы?

А вот портретов Ребеки нигде в доме не оказалось. Я посмотрела в спальнях, в шкафах, и в ящиках комодов, и в каждой книге по очереди – вдруг там завалялся бы хоть один снимок. Но нет, я ничего не нашла.

На стене напротив письменного стола было несколько картин на повседневные сюжеты. Кино, танец, мост, женщина, стоящая перед открытой дверью, спиной к зрителю: длинное платье с вырезом, светлые волосы, закрывающие затылок, в руке – бокал с чем-то желтым.

Я пошла к маме – сказать, что нашла портрет Ребеки. Она посмотрела на меня, пытаясь понять, правда ли это. Я смотрела на нее со всей серьезностью, поэтому она отложила журнал и встала.

– Пфф, ну естественно, это не она.

– Она в белом, с бокалом в руке, уходит с вечеринки.

– Это просто картина, Клаудия.

– Не просто, это ночь, когда она исчезла.

– Ну как тебе такое в голову взбрело? Стали бы они вешать картину, на которой изображена та ночь? – спросила мама, и по тону ее было ясно: она больше не может терпеть моих глупостей.

Как-то вечером, вооружившись лупой, найденной в ящике стола, я выяснила, что на снимке, где она смотрит в камеру, в глазах Мариу отражается та, кто ее фотографирует, стройная женщина с забранными волосами. Я убедила себя, что это Лилиана. А прямо рядом с ней – пятно, чуть более светлое, может даже светящееся; это могло быть что угодно – торшер в кабинете, вешалка в прихожей, другой человек, занавеска, – но мне втемяшилось, что это парящий в воздухе в белом платье призрак Ребеки. И тут-то мне стало по-настоящему страшно.

Я убрала фотографию и по пути к двери очень старалась не смотреть на картину с женщиной: боялась, что она развернется ко мне и окажется, что у нее нет лица, а только череп с зияющими пустотой глазницами.

Я увидела в горизонтальном зеркале в коридоре свое отражение; оно показалось мне чужим, оно жило своей собственной жизнью. Чахлое, скособоченное, мутное, будто это вируньяс вылез из-за стены показаться мне.

В камине горели поленья. Мама с оранжевым от огня лицом наливала себе еще виски. Увидев меня, посмотрела на часы:

– Тебе пора спать.

– Когда папа приедет.

– Опять ты за свое?

– Ну пожалуйста, мам.

Она сказала нет, но от виски смягчилась и согласилась пойти со мной в мою спальню. Подождала, пока я надену пижаму, уложу Паулину и залезу в свою кровать напротив двери.

– Расскажешь мне историю?

– Тебе что, три года?

– Подожди хотя бы, пока согреется постель.

Простыни были холодные, как брюшко ящерицы.

– Спокойной ночи, Клаудия.

И она выключила свет. Комната не погрузилась в темноту: я не задергивала шторы до конца, чтобы видеть свет уличного фонаря, стоявшего прямо напротив загородки и пропасти.

– Паулина сказала пригласить тебя переночевать у нас.

– Да что ты.

– Ты можешь лечь вон там.

Я указала на свободную кровать.

– Передай ей большое спасибо, но не могу же я бросить горящий камин.

– Она тебя слышит, мам.

– Ну и хорошо.

Мама закрыла дверь и ушла вниз по лестнице, ступая еле слышно в шерстяных носках. Тишина в доме становилась с каждым ее шагом, с каждой ступенькой все более и более невыносимой.

А снаружи, под светом фонаря, бродил туман, будто вот-вот оживет. Больше ничего видно не было. Кругом стояла черная ночь и шум, ровный, будто ворчание холодильника. Трескотня сверчков, шорох листьев, завывание ветра. Тишина в доме казалась подозрительной – будто куклы, стоявшие с открытыми глазами на полках, в любой момент могут ожить.

В этом доме мне не было покоя.

По вечерам, когда на горы спускался туман, а Порфирио уходил, я чувствовала, что мы с мамой в ловушке. Снаружи с туманом мешалось что-то еще. Ребека пыталась просочиться в дом сквозь решетки. Это она, а никакой не вируньяс и не старое дерево, издавала необъяснимые звуки.

Я не могла уснуть. Лежала в полумраке, не спуская глаз с кукол, ожидая, что какая-нибудь из них вот-вот моргнет или повернет голову. Вглядывалась в дверь шкафа, в туман вокруг фонаря, вслушивалась в ржание лошадей, в шелест листьев, в шум ветра – то еле слышный шепот, то мощные порывы, потрясавшие двери и оконные рамы, в тишину дома, вдруг нарушаемую скрипом крыши, или всхлипом в трубах, похожим на стон умирающего, или дуновением ветра, гулявшего между стен.

А когда мне наконец удавалось уснуть, сон был чуткий, беспокойный, в него просачивались ощущения снаружи. Свет, тени, звуки, тяжесть одеяла, холод простыней, далекий запах лошадей и сырость от подушки.

Вдруг у меня перехватывало дыхание: казалось, куклы говорят друг с другом или между досок потолка ко мне тянется кривой коготь, костлявый палец, рука с налитыми кровью венами.

Так я понимала, что сплю, и в ужасе просыпалась. Уснуть по-настоящему получалось, лишь когда я видела свет фар и слышала шум нашего «Рено» на подъездной дорожке.

Как-то ночью, заслышав шум мотора и завидев свет, я вместо того, чтобы наконец расслабиться, резко открыла глаза: мотор звучал не так, как всегда, казалось, машина стоит на месте. В коридоре кто-то суетился. Я встала и открыла дверь спальни.

В коридоре стояли папа с Порфирио, входная дверь была распахнута, с улицы виднелся свет фар. Машина и правда стояла на месте, но мотор работал. Порфирио в руане, шапке и резиновых сапогах рылся в ящиках комода. Папа шагал по коридору с фонариком в руке.

– Что случилось?

Оба посмотрели на меня, и папа объяснил, что вырубился свет.

– А что мама?

– Иди спать.

Порфирио наконец нашел то, что искал, – батарейки – и показал папе.

– На случай, если умрут те, что в фонарике.

Он сунул их в карман брюк, и я увидела, что на поясе у него в кожаном чехле висит мачете.

– Где мама? – с тревогой спросила я.

И, будто услышав мой зов, она вышла из комнаты – в толстом шерстяном свитере и с сумкой на плече.

– Ты же слышала, что сказал папа. Иди в постель.

– Но что случилось?

– В ущелье нашли разбитую машину. Старую.

– Машину Ребеки?

– Пока непонятно. – Мама говорила невнятно, как тетя Амелия, когда выпьет. – Эвакуатор только приехал.

– Я хочу с вами.

– Нет.

Я посмотрела на папу:

– Ну пожалуйста.

– За тобой присмотрит Анита.

Он подошел поближе и потрепал меня по щеке:

– Не бойся, все будет в порядке.

Поцеловал меня в лоб и двинулся вместе с мамой к выходу.

– Не бросайте меня, – взмолилась я.

Перед тем как закрыть дверь, Порфирио посмотрел на меня с жалостью.

В коридоре воцарилась темнота. Я вошла к себе в комнату и закрыла дверь. Попыталась включить свет, но безуспешно. За окном машина отъехала от дома и тронулась дальше по грунтовой дороге.

Днем было солнце, и даже после заката было так тепло, что мы с мамой не надели свитеров, а в постель я отправилась босиком, в тонких пижамных штанах и футболке.

Теперь же, ночью, в воздухе ощущался холод, щипал в носу, покалывал ступни.

В окне виднелись сад, фонарный столб, загородка и темное ущелье, похожее на лагуну. Таких светлых ночей я раньше никогда не видела. Все было погружено в тишину. Деревья и лошади, всё в тишине и покое. Горы вдалеке блестели, как глаза больного лихорадкой.

Я легла на спину, натянула одеяло до самого подбородка и дала себе обещание думать только о хорошем. О цветах в саду, о каллах и синих колокольчиках, о колибри и об оранжевой бабочке, которая уселась ко мне на палец и сидела себе спокойно, давая себя рассмотреть. О нашей жизни в Кали до Гонсало и ссор, о нашей квартире, о джунглях на первом этаже, ненастоящих джунглях, которых я не боялась, и о лестнице, которая была всего лишь лестницей.

Стоило закрыть глаза – и передо мной возникла пропасть. Я открыла глаза, но она не исчезла. Самая настоящая пропасть, а в глубине – погребенная среди деревьев зеленая машина с разбитыми стеклами. За рулем – Ребека, самый-пресамый красивый труп в мире, в элегантном белом платье, длинные тонкие пальцы все сжимают руль, светлые волосы, голубые глаза, не тронутая тлением кожа, будто и не было всех этих лет, будто машина просто покоилась там с миром.

Чтобы только больше ее не видеть и не думать о ней, я принялась считать вслух: тысяча один, тысяча два, тысяча три, чтобы время не растягивалось, чтобы чувствовать, как оно идет на самом деле, тысяча четыре, тысяча пять, тысяча шесть…

Я проснулась, лежа на спине, укрытая до подбородка, точно в той же позе, в которой уснула, с чувством, что проспала какие-то мгновения. На полу возле окна лежал прямоугольник света. Солнце стояло над горами, было ослепительное утро, земля и небо блестели как свеженачищенные.

Я пошла в ванную, умылась, а потом заглянула в родительскую спальню. Мамы там не было. Я спустилась на первый этаж. Мама сидела на кухне за барной стойкой в джинсах, футболке и шерстяных носках, с мокрой головой, и пила кофе.

– Это была машина Ребеки?

– Доброе утро.

– Да?

– Клаудия, поздоровайся.

– Доброе утро.

Мама отхлебнула кофе и поставила чашку на барную стойку:

– Когда все уже о ней забыли и искать перестали – на тебе!

– Так это была она.

– Невероятно, да?

– Ребека была в машине?

Мама кивнула.

– И ты ее видела?

– Видела кости.

Местные фермеры, рассказала она, прорубая дорогу в горах, наткнулись на что-то твердое, и их мачете стали высекать искры. Это оказалась машина Ребеки – растения оплели ее так, что фермеры не заметили ее прямо у себя перед носом.

– Как она выглядела?

– Вся покореженная, стекла выбиты, кое-где ржавчина.

– Я имела в виду Ребеку.

– А‐а.

Мама взяла чашку и обернулась к окну. На фоне голубого неба редкие чахлые облачка казались стружками, которые кто-то забыл смахнуть во время уборки.

– Она, видимо, умерла мгновенно.

– Но как она выглядела?

– Одни кости остались, я же тебе сказала.

И мама ушла в себя и все смотрела в окно на горы, и мне ничего больше не удалось из нее вытянуть.

После обеда она выпила первый виски; я от нее не отлипала. Вначале она сидела в гостиной с камином, а потом, налив себе второй бокал, перешла в большую гостиную. Пока она пила, я дособрала пазл.

Я любовалась им, разглядывала во всех подробностях – желтые цветочки на лугу, нежный свет над водой, тени на мельнице, – когда пришел Порфирио, закрыл окна и зажег камин. Мы с мамой поднялись наверх взять свитера.

Спустившись обратно, она налила себе еще виски и пошла на кухню. Камин горел. Порфирио откланялся, мы с Паулиной сели за стол. Мама принесла еду – томатный суп и картошку фри. Я попыталась выяснить детали – были ли на черепе Ребеки волосы, и осталось ли что-то от белого платья, и сообщили ли семье, и видела ли мама ее родственников, и грустила ли Мариу, плакала ли, и потемнели ли у нее глаза от горя.

– Ну хватит уже, Клаудия.

– Почему?

– Потому что ты потом боишься ложиться спать.

– Я лягу, как только папа приедет, честное слово.

– Нет, сегодня он приедет поздно: будет принимать поставку.

Мама съела пару ложек супа и налила себе четвертый бокал. Мы сели на диван у камина. Она неторопливо пила виски, как и днем, а я искоса поглядывала на нее.

Не помню, когда и как я пошла спать. Может, предыдущие бессонные ночи так меня вымотали, что я уснула на диване, а мама отнесла меня в постель. Как бы там ни было, проснулась я в спальне девочек.

Стояла ночь, и что-то было не так. Будто кто-то переставил мебель или расширил пространство. Или будто, пока я спала, кто-то отнес меня в комнату, которая притворялась спальней девочек.

Я попыталась сесть, но не смогла. Попыталась позвать маму – но не смогла. Попыталась закричать – и ничего. Я направила всю свою энергию в мизинец правой руки и сумела чуть-чуть пошевелить им, после чего с облегчением проснулась.

Оглядевшись вокруг, я заметила, что в комнате что-то не так. Попыталась пошевелиться, но не сумела. Собравшись с силами, повернула голову – и вновь проснулась в комнате, которая притворялась спальней девочек. И так много-много раз, а потом я почувствовала, как костлявая рука схватила меня за запястье.

Эта рука, поняла я, вытащила меня из моей настоящей комнаты и унесла на другую сторону дома. Туда, где жила она сама. На ту сторону, что проступала по вечерам, когда с гор спускался туман. В тайный мир, испускавший необъяснимые звуки.

И вот тут я проснулась по-настоящему.

Стоял такой густой туман, что фонарь казался совсем далеким. Крошечное солнце в загазованном воздухе. Загородки видно не было. Вдруг в нескольких метрах от фонаря я заметила белое пятно, более плотное, чем туман.

Я села в постели. Это была то ли тряпка, то ли кусок ткани. Я посмотрела на свои руки и пошевелила ими, все получилось. Паулина, как всегда, спала в кровати напротив моей. Куклы девочек стояли на полках с открытыми глазами и выглядели не более жутко, чем обычно. Я проснулась в своей настоящей комнате, а снаружи эта штука развевалась на ветру – таком сильном, что туман, казалось, слегка расступился.

Это была женская фигура в белом платье.

– Мама!

Я вскочила и помчалась в спальню родителей. Спина у меня была мокрая, ступни – ледяные. Кровать была в беспорядке, окно открыто, газовые занавески вздымались на ветру.

Я проверила на балконе, в ванной, в шкафу. Обежала другие комнаты и вторую ванную. Зовя ее, сбежала вниз по лестнице. Мамы не было ни в большой гостиной, ни в столовой, ни на кухне, где на барной стойке стояла пустая бутылка из-под виски. Ни в кабинете, ни в гостиной с камином. Я открыла раздвижную дверь и выглянула на террасу.

– Мама…

Не было видно ни зги.

– Мама!

Я выбежала на террасу. Холодный ветер растрепал мне волосы и рассыпал мурашки по коже. Мне захотелось упасть на землю и разрыдаться, больше не искать ее. Пускай прыгнет в пропасть и никогда не возвращается, а я останусь с папой и утону в море его молчания. И все же я металась по террасе, а потом, убедившись, что там мамы нет, вернулась в дом.

Поднялась по лестнице. Страх бился в моем сердце, будто зверь. Я распахнула дверь в сад. Туман, сгустившийся под светом из дома, несся со скоростью ветра; ветер качал деревья и завывал яростно, будто призрак.

Я прошла по дорожке вдоль дома и двинулась дальше по траве, ветер дул мне в лицо. Я спустилась пониже: в тумане материализовались фонарь, загородка, хлипкая и низенькая, неспособная ничего и никого удержать, и человеческая фигура – ноги в грязи, руки придерживают над землей подол белого платья. У нее были мамины густые волосы и ее белый халат.

– Мама.

Мне было страшно: вдруг фигура сейчас обернется, и окажется, что это не мама, а Ребека.

– Мама?

Со спины – вылитая мама, а спереди – труп.

– Тезка, – тихонько сказала я.

Фигура обернулась. Это была мама, живая и здоровая.

– Что ты делаешь?

– Вышла прогуляться.

Посреди ночи, в пижаме и без обуви, как Натали Вуд.

– Я никогда не была в этой части финки.

А рядом – многометровая пропасть.

– Давненько мы с тобой не ходили гулять, да?

Голос у нее был странный, пьяный. В руке она держала бокал. Она пошатнулась. Я подошла поближе и взяла ее за предплечье, такое худое, что пальцы мои почти сомкнулись. Как у Карен Карпентер.

– Пойдем домой, мам.

– Завтра пойдем с тобой гулять. Обещаю.

Пропасть была прямо за ней, в паре шагов. Хоть ее и не было видно из-за тумана, она была там, такая же глубокая, как та, в которой погибла княгиня Грейс. Мама чувствовала исходившую от пропасти силу, как будто снизу ее кто-то дергал за нитку.

– Косточки рассыпались.

– Ребеки?

– Ей-то удалось довести дело до конца.

И я увидела ее в маминых глазах. Пропасть у нее внутри, такую же, как у погибших женщин, как у Глории Инес, бездонную пропасть, которую ничем было не утолить.

– Это идеальное место, чтобы исчезнуть.

– Пойдем, – сказала я и потянула ее за руку.

Мама позволила отвести себя домой – по траве, а потом по мощеной дорожке.

Когда мы вошли, я забрала у нее бокал и поставила на тумбочку у входа. Мама схватила его и залпом выпила остатки виски. Я закрыла дверь. Ветер, стоны и сила пропасти остались снаружи. Мы прошли в спальню, мама шагала робко и неуверенно, я следила, чтобы она не упала. Усадила ее на кровать, сняла с нее мокрый халат и носки и помогла ей лечь.

Она закрыла глаза. Лежала вся растрепанная, со спокойным лицом, как взбалмошная девчонка, наконец сраженная усталостью. От нее пахло виски, мертвым деревом. Я набрала воздуха в легкие и задержала дыхание. Мне хотелось удержать этот запах внутри, как папа сохранил запах талька от своей тети Моны. Удержать мамин запах, чтобы ни за что на свете не забыть его. Я погладила ее по лбу, а потом по волосам, распутала их пальцами, и они вновь стали гладкими и блестящими. Поцеловала ее в лоб и легла рядом с ней. Она открыла глаза.

– Папа еще не приехал?

– Нет.

– Уже совсем поздно.

Она закрыла глаза и мгновенно уснула. Я лежала с открытыми глазами и представляла себе, как папа разбивается по пути к нам. Как он лежит на дне пропасти, чудище у него внутри уснуло навсегда, а рядом его мама, она так рада наконец его видеть. Она еще совсем девочка, а он старик. Я плакала без слез. Глаза у меня слипались. Я крепко взяла маму за запястье, чтоб она не могла никуда уйти, чтобы, если вдруг она встанет, удержать ее со мной, по эту сторону дома.

Наутро я проснулась в спальне девочек, было уже светло. Я пошла в спальню мамы с папой, но там никого не было. Я спустилась по лестнице. Мама на кухне готовила завтрак, а папа сидел в столовой.

– Ты приехал!

Я обняла его.

– Ты не помнишь, как я отнес тебя в кровать?

– Нет.

– А ты разговаривала во сне.

– Что я говорила?

– Спрашивала, почему меня так долго не было.

– Правда?

– А я рассказал тебе, что поставка задержалась.

Мама поставила на стол яичницу и арепы. Мы с папой съели все дочиста, а она выпила три стакана воды, пару раз куснула свою арепу и поковыряла яичницу вилкой.

– Есть не хочешь? – спросил папа.

– Голова болит.

Она отставила тарелку и пошла наверх, в душ. Он раскрыл газету.

– Давай вернемся в Кали, – сказала я.

– Тебе разве тут не нравится?

– У меня через три дня день рождения, и я не хочу в свой день рождения быть здесь.

– Почему?

– Это плохое место.

– Почему это?

– Тут повсюду ущелья.

– И очень красивые.

– Я не хочу, чтобы вы умерли.

Он опустил газету:

– Иди сюда.

Сложил ее и положил на стол, а меня посадил на колени:

– Ты боишься, что мы умрем?

– Что ты разобьешься, как Ребека, а мама бросится в пропасть.

– Я вожу очень аккуратно, я же сто раз тебе говорил, а мама никуда не бросится.

– Откуда ты знаешь?

– Ни одна мама ни за что не бросит свою дочь. Ты же сама так сказала.

– Это Паулина сказала.

– Ну да, Паулина.

– А вот Глория Инес бросила своих сыновей.

– Она упала с балкона. Но мама не упадет. Ты же видишь, тут повсюду стекла и ограждения.

– У княгини Грейс и Натали Вуд тоже были дети.

– Я смотрю, тебя очень потрясли эти истории.

– Давай уедем отсюда, ну пожалуйста.

– Глория Инес была больна.

– И мама тоже.

Папа рассмеялся:

– У твоей мамы просто голова болит.

– Она еще в Кали заболела.

– Ринит у нее уже прошел, а гуаяканов тут нет.

– Тебя никогда нет дома, ты не понимаешь.

– Чего я не понимаю?

– Вчера вечером она напилась. Вышла в носках прямо на траву и подошла к загородке, той, что у пропасти. Если б я не пришла, она бы точно сбросилась. Она так и сказала: это идеальное место, чтобы исчезнуть.

– Ее история с Ребекой тоже очень потрясла. – Папа поцеловал меня в лоб. – Но ты разве не видишь, насколько ей стало лучше с тех пор, как мы сюда приехали? Она и таблетки от аллергии пить перестала.

– Теперь она пьет виски.

Он опять рассмеялся:

– Бокальчик виски никому не повредит.

Мы с папой окунулись в купальне, я поиграла в комнате девочек. Около полудня мы приготовили асадо, поели на террасе, а потом папа спросил, не хотим ли мы прогуляться.

– Вы идите, – сказала мама.

– Я остаюсь с ней, – сказала я.

Мы пошли в дом, мама налила себе виски. Папа спросил, не рановато ли для выпивки.

– А ты не хочешь? – спросила она.

Он ответил, что нет, и предложил поиграть в паркес. Я посмотрела на маму. Она стояла с бокалом виски, ища предлог, чтобы отказаться.

– Я хотела почитать журнал, который ты привез, – сказала она. Это был «Ванидадес», на обложке – женщина в леопардовом комбинезоне. Мама взяла журнал и пошла в гостиную с камином.

Мы с папой поиграли в паркес в столовой. По оконному стеклу взбирался жук, соскальзывал и вновь принимался лезть вверх, металлически гудя крыльями. Мне удалось поставить две фишки на небо. Казалось, я вот-вот выиграю: у папы две были в тюрьме, но потом он выбросил три дубля подряд, две фишки отправил на небо – и дальше его уже было не остановить. Мы сыграли еще одну партию, и он опять выиграл.

Потом пришел Порфирио, закрыл окна и зажег камин. Мама сказала нам, что становится холодно, и мы поднялись наверх. Они пошли к себе в спальню, а я – в спальню девочек, достала из шкафа свитер, а потом взяла Паулину, такую красивую и нарядную, в зеленом бархатном платье, и принялась ее причесывать.

Мама разложила по тарелкам пасту и села напротив папы. Я сидела во главе стола.

– А где Паулина? – спросила мама. – Она что, не будет сегодня с нами ужинать?

– Паулины больше нет.

– Это как это?

– Она бросилась в пропасть.

Мама с папой явно растерялись.

– Ты ее уронила? – спросила мама.

На краю пропасти у меня не кружилась голова. Я вообще ничего не чувствовала. Небо было белое, горы – черные, густой туман окутывал ущелье.

– Нет, – ответила я. – Она сама бросилась.

Поначалу Паулина просто сидела на загородке, как дети, которых вот-вот бросят в ров львиный. Спокойно, будто любовалась пейзажем.

– Что ты такое говоришь, Клаудия?

А потом она повисла в воздухе, я держала ее под руку.

– Она покончила с собой.

Я видела, как она падает. Вначале она летела прямо вниз, потом отклонилась в сторону и потеряла туфлю.

– Ты ее бросила?

– Она бросилась сама.

Паулина летела – ножками кверху, головой вниз, длинные волосы развевались, будто крылья.

– В ущелье?

– Да, в ущелье.

Я смотрела, как она погружается в туман, окутавший пропасть, а затем пропадает в густой белизне.

– Почему? – спросила мама.

Папа глядел на меня.

– Ей больше не хотелось жить.

Они переглянулись, не зная, что сказать.

– Бывает, люди хотят умереть, – добавила я.

Жук, который раньше все пытался вскарабкаться по стеклу, теперь лежал на полу без движения – на спинке, задрав лапки вверх.

– Клаудия, – сказала мама, – ты хочешь умереть?

Вместо ответа я пожала плечами – этот жест мог означать что угодно.

На следующее утро ни свет ни заря мы собрались и отнесли чемоданы в машину. Порфирио с Анитой удивились, узнав, что мы уезжаем раньше срока. Они вместе пошли открыть нам ворота.

Я махала им рукой из машины, пока они не пропали из виду, а потом развернулась и устроилась на сиденье, которое в отсутствие Паулины казалось огромным, как футбольное поле.

Грунтовая дорога показалась мне такой же темной и жуткой, как на пути туда, но менее длинной. Через несколько минут мы выехали на асфальтированную дорогу. Стоило совсем чуть-чуть по ней спуститься, как небо очистилось и поголубело и вышло яркое солнце. А на финке, подумала я, мы жили в одном огромном облаке.

Мы ехали молча. За окном лесистые участки сменялись ресторанами и финками, а потом мы выехали на тот поворот у черешневого дерева. Тут я снова заскучала по Паулине: она бы сейчас точно завалилась на бок. Перед нами возникла огромная пропасть, а вдали – Кали, раскинувшийся на равнине.

Папа довез нас до дома, занес чемоданы и уехал в супермаркет. Мы с мамой разобрали вещи, разложили по местам одежду и игрушки, а потом спустились посмотреть, как там джунгли. Мама расхаживала между растениями, молча все осматривала, а я следовала за ней по пятам. Подошла Лусила.

– Я им две недели назад подсыпала мочевины, которую привез сеньор Хорхе.

– Это заметно, – сказала мама с улыбкой, но я видела: она просто не хочет обижать Лусилу.

На самом деле растения стояли печальные, листья пожелтели и пожухли. Лусила сказала, что ей пора готовить обед, и ушла на кухню, а мама продолжила ревизию, пристально осматривая каждое растение. В конце она углубилась в заросли за трехместным диваном и оборвала с фикусов сухие листья.

Вот все мои мертвые, подумала я. Папины мертвые живут в его молчании, мамины стали растениями в джунглях, а мои – это листья, которые вот-вот опадут. Моя девочка-бабушка, мой убитый горем дедушка, тетя Мона, мой дедушка-медведь, моя бабушка – гусеница и кобра, женщины из журналов, Глория Инес, Паулина…

За окном виднелись голые гуаяканы. Ветви без листьев, с несколькими чахлыми цветочками. Земля под деревьями была усыпана облетевшими цветами, которые раньше были розовыми, а теперь выцвели и стали грязно-коричневыми.

– Они не умрут?

– Кто?

– Гуаяканы.

– Нет, тезка, – сказала мама. – Они каждый год оживают.

Кто-то легонько коснулся моего плеча, я подпрыгнула от испуга. Обернувшись, я увидела, что одна из пальм тянет ко мне руки.

– Привет, – поздоровалась я в ответ.

В полдень приехал папа, мы сели за стол. Хоть никто ничего не сказал, мама с папой тоже наверняка ощущали отсутствие Паулины, глядя на ее пустующий стул. Накладывая нам еду, мама спросила, хочу ли я на батут.

– Ну конечно!

– Папа договорился с твоей тетей, она тебя отведет.

– В честь дня рождения, – добавил папа.

Я села на сиденье рядом с водительским, мы с тетей Амелией обнялись.

По пути она расспрашивала меня обо всем: как финка, как мне там было, как мы отдохнули. Я отвечала, что хорошо, и хорошо, и хорошо. Она перевела взгляд с дороги на меня и улыбнулась.

Батут располагался на пыльном пустыре. На металлическую раму была натянута черная резиновая сетка, похожая на раскладушку для великана, а сверху надо всем этим высился цирковой шатер.

Я прыгала долго, поначалу робко, а потом – все уверенней и выше.

Ступни мои отталкивались от резины, и я взлетала к далекому пестрому потолку шатра. Внутри меня что-то замирало, во рту становилось сладко, в животе бился комок счастья, счастье разлеталось повсюду – взрывалось где-то в районе пупка и долетало до самых кончиков пальцев и волос. А потом я глядела вниз – и у меня захватывало дух. Тетя Амелия, смотритель батута, металлические столики, магазин – все было совсем крошечное. Мир был распластан внизу, а я парила в воздухе над ним, будто упала в пропасть и вот-вот умру, как бедная Паулина. От страха во мне скапливалась тошнота, но ступни мои вновь касались резины, я снова взмывала вверх, и снова во мне взрывался восторг.

Вдруг я заметила, что тетя Амелия смотрит вверх, сложив ладони рупором. Ее крик пронизал разделявшие нас невидимые миры, и я услышала:

– Клаудия-я-я!

Смотритель тоже кричал:

– Время закончилось!

Я слезла с батута на твердую землю.

– Пора нам перекусить, – объявила тетя.

Я будто приземлилась на другую планету – красная, возбужденная, с мокрыми от пота волосами. Не было ни ветерка, и казалось, весь зной Кали вдруг втиснулся ко мне в шатер. Мы купили сладкого попкорна и две «Касталии». Я отпила глоток, и мозг застыл от холода.

– С наступающим днем рождения, – сказала тетя.

– Спасибо.

Я вытерла губы ладонью. Она закурила.

– Так значит, тебе было хорошо на финке.

– Да.

Я зачерпнула горсть попкорна.

– А Паулине?

Паулину мне подарила тетя Амелия – а теперь ее нет. Что я могла ответить? К счастью, рот у меня был набит, так что можно было промолчать.

– Папа рассказал мне, что ты ее потеряла.

– Ты меня прощаешь?

– Я не сержусь на тебя, детка. Но я хочу знать, что случилось.

Она выпустила струйку дыма, дым, извиваясь, потянулся вверх.

– Я знаю, это была твоя любимая кукла.

– Да.

– И как же так вышло?

– Она бросилась в пропасть.

– Сама?

Я кивнула и зачерпнула еще попкорна. Мы помолчали – тетя курила, я жевала. Она докурила, бросила окурок на землю и раздавила туфлей.

– Паулина сама взяла и бросилась в пропасть…

Я попыталась было улыбнуться, чтобы она не поняла, чтó я на самом деле чувствую, но лицо меня не слушалось, губы скривились. Тетя обняла меня за плечи.

– Тебе было плохо на финке, да?

Я кивнула.

– Почему?

По щеке у меня покатилась слеза.

– Мне было страшно.

Я вытерла щеку.

– Чего ты боялась?

– Вируньяса.

– Кто тебе рассказал про вируньяса?

– Управляющий.

– Когда мы с твоим папой были маленькие, кухарка с финки пугала нас вируньясом. Если мы что-нибудь теряли, тетрадь, там, или карандаш, она говорила, что это унес вируньяс. Я жутко тряслась, но в глубине души знала, что это выдумки. Ты очень умная девочка. Думаешь, вируньяс существует на самом деле?

– Еще я боялась тумана.

– Туман и правда загадочный.

– И самого дома, он был такой странный, вход там наверху, а гостиная – внизу.

– Папа сказал мне, что дом очень красивый.

– Там пропала одна женщина.

– Ты боялась из-за Ребеки О’Брайен?

– Что она мне явится.

– Так ты боялась призрака.

– И еще что мама с папой пропадут, как она.

– С чего это они пропадут?

– Папа мог разбиться на дороге.

– Да, это очень страшно.

– И еще пропасти.

– Они жуткие.

– Да.

– А мама?

– Что – мама?

– Почему ты боялась, что она пропадет?

Я пожала плечами, как будто не знала ответа.

– Она же не ездила там на машине.

– Нет.

– А в чем тогда дело?

– Она могла упасть.

– Как это – упасть?

– Как Глория Инес.

– Но Глория Инес стояла на скамеечке.

– Она могла броситься сама.

– С чего ей было бросаться?

Я замолчала. Прожевала попкорн, отпила «Касталии». Но тетя не уступала.

– С чего бы?

– Она болеет.

– Ринитом?

Я помотала головой.

– А чем?

– Тем же, чем болела Глория Инес.

– Это она тебе сказала?

– Нет.

– А кто?

– Никто, но я сама знаю.

– А ты?

– Что – я?

– Ты тоже хотела броситься?

Я посмотрела на нее:

– Нет.

– Ты просто хотела вернуться в Кали.

– И чтобы все было как раньше, до Гонсало.

Теперь уже у тети сморщилось лицо и задрожали губы. Мы обнялись и заплакали.

Вечером мама безо всяких моих просьб пошла со мной в спальню. Я улеглась в постель. Она погасила лампу на тумбочке и села на кровать:

– Я знаю, что была не очень хорошей мамой.

Я чуть не начала утешать ее, чуть не сказала, что это неправда, что она лучше всех на свете, но в тот день я хорошо попрыгала на батуте, поела попкорна и поплакала на груди у тети Амелии и потому промолчала.

– Когда в меня вселяется грусть, я очень стараюсь прогнать ее, честное слово.

Мама была лишь силуэтом в темноте, выражения ее лица я не различала.

– Ты самое главное, что у меня есть, Клаудия. Хоть иногда на меня накатывает грусть, ты единственное, что мне по-настоящему важно. Ты знаешь об этом?

Я молчала.

– Я тебе обещаю: я буду очень стараться, буду бороться изо всех сил и не позволю грусти снова одолеть меня.

У меня выступила слеза. Я лежала не шевелясь, и мама вряд ли ее заметила.

– Сегодня днем будет прощание с Ребекой, – сказала мама за завтраком. – Мы с папой думали взять тебя с собой.

Я посмотрела на папу, он улыбнулся.

– Ты хочешь поехать? – спросила мама.

– Ну еще бы.

– Вчера вечером я разговаривала с Мариу, она сказала, что девочки тоже будут. Я знаю, ты хотела с ними познакомиться.

Я вымылась медленно и тщательно. Помыла голову шампунем и кондиционером. Намылила пупок, и за ушами, и под коленками, и сгибы локтей. Надела праздничные голубые брюки, белую блузку на пуговицах и замшевые адидасы с желтыми полосками. Выпрямила челку маминым феном и сделала пучок, взяв резинку в тон брюкам. Достала клубничный блеск для губ, который уже несколько месяцев пылился в ящике тумбочки. Открыла, и запах разлетелся по комнате. Намазала губы.

Папа был в пиджаке и галстуке, мама – ужасно красивая, с распущенными волосами, красными губами и в черном платье до колена.

Прощание было в доме, который Фернандо Себальос построил для Ребеки, когда они поженились. Дом был рядом с квартирой тети Амелии, вдоль обычно тихой улицы тянулась длинная череда автомобилей.

Дом был двухэтажный, с плоской крышей и черными колоннами, а на втором этаже – с изогнутой стеной, выложенной оранжевой плиткой. На первом этаже были ворота гаража и еще дверь поменьше – для людей. Главный вход располагался наверху. Мы поднялись по пологой, будто рампа, лестнице, позвонили, и дверь тут же распахнулась, словно нас ждали.

Нам открыл улыбающийся мужчина папиного возраста – светлокожий, но загорелый, с морщинами и голубыми глазами. Я вспомнила, как мама описывала глаза Патрика – драгоценные камни в пустыне. Это он? Я в волнении посмотрела на маму. Она улыбалась.

– Проходите, пожалуйста, – сказал мужчина и указал на лестницу, которая спиралью спускалась в большую гостиную, где собрались все гости. В глубине виднелось окно, оно поднималось от пола первого этажа до потолка второго, как в нашей квартире. За окном – река, деревья, сад. На втором этаже, где мы стояли, длинный коридор, а вдоль него – закрытые двери.

Мужчина сказал, что идет купить льда, потому что на прощании с ирландкой его нужно много, для виски, и вышел, закрыв дверь.

– Это Майкл, – понизив голос, сказала мама, – старший.

Папа поправил галстук.

На первом этаже было полным-полно народу: в гостиных, в столовой, на крыльце, у бассейна и в саду, который доходил до самой реки. В саду были камни, травы, саманы и другие растения, которые казались дикими, хоть на самом деле дикими не были. В доме толпились гости всех возрастов, а еще двое официантов, несколько кухарок и священник в черной рясе с фиолетовым поясом.

Мое внимание привлекла старуха, вся такая белая, что было не разобрать, где седая челка, а где ее лоб. У нее были голубые глаза, такие прозрачные, каких я в жизни не видела, одета она была с ног до головы в белый лен. Она казалась пришелицей, даже не иностранкой, а инопланетянкой с какой-нибудь далекой планеты, на которую не проникает солнечный свет. Она сидела в кресле в большой гостиной, рядом стояли алюминиевые ходунки. Ее ни на секунду не оставляли одну. Позже я узнала, что это мама Ребеки. Папа умер много лет назад, так что мама была единственная, кто тем вечером грустил.

Было совсем несложно отличить О’Брайенов от гостей. Хотя некоторые из них были более светлокожие, рыжеволосые и высокие, чем другие, все они были отмечены печатью семейного сходства: рост, глаза, цвет кожи и будто из мрамора высеченные черты. Все болтали, пили, смеялись, никто не отчитывал детей, которые тут же бегали и кричали. Все это больше походило на праздник, чем на поминки.

Мариу, Лилиану и их дочерей я узнала сразу же, потому что видела их на фотографиях. Их мужей тоже, хоть они меня и не занимали. Мариу была в черных брюках и белой блузке, с распущенными волосами. Увидев маму, она заулыбалась. Они обнялись, расцеловались, и мама тепло с ней заговорила.

Мариу, взглянув на меня, спросила:

– Это Клаудия?

– Это Клаудия.

Она присела, чтобы быть со мной на одном уровне. Глаза у нее были серые, с темными и светлыми прожилками, и, пока она смотрела на меня, пристально и изблизи, я чувствовала, как на меня изливается ее красота.

– Какая красавица, – сказала та, что была красивей всех.

Мариу встала, мама поблагодарила ее за неискренний комплимент. Мариу огляделась:

– Мои вон там.

Старшая из девочек, моего примерно возраста, беседовала с гостями, как взрослая, в гостиной с плетеной мебелью. Две девочки помладше, одна – дочь Мариу, другая – Лилианы, ходили под руку по саду, то и дело принимаясь прыгать. У всех были косички колоском и одинаковые белые платья с вышивкой на груди, пышными рукавами и бантом сзади.

– Красавицы, – сказала моя мама с искренним восхищением. – А платья как сахарные. – Она положила мне руку на плечо. – А эту никакими силами не заставишь вылезти из брюк. Она сегодня чудом выбрала нарядные – и все равно с кедами.

Мариу посмотрела на мои замшевые адидасы с желтыми полосками:

– Если б можно было, я б только в кедах и ходила.

– Ну да, – сказала мама.

Мариу подмигнула мне:

– Они потрясающие.

Подошла Лилиана, поздоровалась вежливо, но сдержанно. Она была пониже и потолще сестры, с ямочками на щеках. Тут подошел папа, о котором мы совсем забыли, и Мариу с Лилианой обернулись к нему.

Я заметила двоих мужчин, наверняка братьев Ребеки. Они были в пиджаках и галстуках, сложены так же, как тот, что открыл нам дверь, примерно того же возраста, почти старые, но загорелые и подтянутые. Я задумалась, есть ли среди них Патрик. Мама не выказывала признаков беспокойства.

Стоя рядом с папой, она рассказывала небольшой компании, как фермеры обнаружили машину Ребеки, погребенную под травами и цветами. Мимо прошел официант и предложил всем виски, мама поборолась с собой и в конце концов отказалась, а вот папа взял бокал.

И тут я его увидела. Майкл, старший, вошел через боковую дверь, неся две упаковки льда, а вслед за ним, неся несколько бутылок виски, зашел еще один мужчина. Это точно был Патрик. Образцовый О’Брайен. Высокий и сильный, моложе остальных братьев и ни капли не нарядный. Без пиджака и галстука, в одной рубашке с закатанными рукавами, а волосы – как будто в жизни не расчесывался.

Майкл и Патрик пошли на кухню. Мама их не заметила. Все смотрели на нее, а она рассказывала, как эвакуатор вытащил машину – разбитую, покореженную, ржавую, но все еще зеленую – из пропасти.

Майкл с Патриком вернулись в гостиную. Мама, вероятно, уловив движение двери, повернулась в их сторону – и замерла, умолкнув на полуслове, и я своим открытым сердцем ощутила ее волнение. Кто-то задал ей вопрос, мама вернулась к беседе и ответила как сумела.

Патрик, который маму не заметил, взял у официанта бокал виски. К нему подошла женщина – темнокожая, широкобедрая, с вольно разметавшимися кудрями, в шлепках и платье в цветочек. Одной рукой она прижимала к груди младенца, другой вела за руку мальчика постарше. Она сказала что-то Патрику, тот рассмеялся и взял младенца, а женщина с мальчиком направились к лестнице. Это была его семья. Дети – позже я узнала, что их трое, – с темной, как у мамы, кожей и светлыми, как у папы, глазами.

Отхлебнув виски, Патрик огляделся вокруг и увидел маму. Не подошел, лишь улыбнулся ей издалека. Она тоже улыбнулась. Он отпил еще глоток, она набрала полную грудь воздуха. Папа молча наблюдал за ними, ничего не упуская.

В глубине дома, в кабинете с открытой дверью, на столе, покрытом скатертью, между двумя букетами белых роз стоял гроб. Я никогда раньше не видела вблизи настоящий гроб, тем более – с покойником внутри.

Никто не запретил мне подойти поближе.

Кабинет напоминал цветочный магазин. Гроб был закрыт, он был маленький и белый, будто для младенца. А внутри лежала Ребека. Взрослая женщина – в такой крошечной коробочке. Одни лишь кости. Косточки рассыпались, так сказала мама. Я представила себе кости – закаленные солнцем и ветрами, переломанные, так что видны их темные зловонные внутренности, лежат горкой, а сверху – пустой череп, выглядит бесславно, как любой другой.

У стены в глубине комнаты стоял стеллаж, а в центре него – большая черно-белая фотография, поясной портрет женщины. Женщина, озорно улыбаясь, смотрела куда-то в сторону. Это несомненно была Ребека О’Брайен. Высокие брови, волосы собраны в низкий пучок, облегающее платье без рукавов. Она больше походила на Мариу, чем на Лилиану. Это была Мариу, только с элегантностью старой дамы, сидевшей в кресле, с глазами ее братьев и ямочками Лилианы.

– Слава богу, что тебя нашли, – сказала я, еле шевеля губами.

В кабинет вошел седой старик, крепкий и сильный. Это был Фернандо Себальос, я его сразу узнала. Он остановился рядом и неодобрительно посмотрел на меня сверху вниз, как бы говоря: а это еще кто такая? Вслед за ним вошли священник с пурпурным поясом, дама с ходунками, Мариу, Лилиана, братья Ребеки, племянники, остальные родственники и гости. Я воспользовалась суетой, чтобы ускользнуть.

Во время обряда говорили священник, Фернандо, Майкл и другие братья. Дама с ходунками плакала, Мариу и Лилиана тоже не сдержали слез. Тогда Патрик пошутил, и все рассмеялись. Я не помню речей, только пару фраз Мариу.

– Спасибо, что вернулась, мама. – Потом она посмотрела на мою маму. – И спасибо тебе, Клаудия, что вернула нам ее.

Девочки пошли в сад, я отправилась следом. Я кружила вокруг них и других детей, которых было больше дюжины, разглядывала их издалека, пока они спорили о правилах какой-то игры.

– Будешь с нами?

– Во что?

– В прятки.

– Давайте.

– Как тебя зовут?

– Клаудия. А тебя?

– Ребека.

Это была старшая дочка Мариу, с косичками-колосками и в сахарном платье. На бровях и пониже висков у нее был золотистый пушок, как будто, как только она родилась, ее окутал свет.

– Ее зовут Клаудия, – сказала она остальным, – она будет играть с нами, и я уже сказала, что на верхнем этаже не прячемся. Кто водит?

– Новенькая, – сказал тощий долговязый мальчик.

– Глупости говоришь – тебе и водить, – вступилась за меня Ребека. – Она же тут никогда не была и не знает дома.

Мальчик запротестовал. У него были оливковые глаза и, как у братьев, смуглая кожа и кудрявые волосы. Ну конечно, старший сын Патрика. Очень красивый, жаль только, что глупый. Никто его не поддержал, и он направился к стене – водить.

Я спряталась в большой гостиной за креслом. Оттуда мне было видно маму, она стояла посреди соседней комнаты и беседовала с парой женщин. У них в руках были кофейные чашки, у мамы – бокал виски.

Сын Патрика на цыпочках приближался ко мне. Холодно, теплее, еще теплее, горячо – и он нашел меня! Я бросилась бежать, но у него были правда очень длинные ноги.

– Туки-туки за Клаудию, – постучал он по стене.

Мне не пришлось быть вóдой, потому что последний из ребят, большой мальчик, «спас родину», а это значило, что водить опять Патрику. Я придумала спрятаться в саду, за большим кустом красных цветов, но там уже спряталась Ребека, а места было мало. Я хотела уже уйти, но она поманила меня рукой и подвинулась, чтобы я тоже влезла.

– Классные брюки, – прошептала она.

– Спасибо, – прошептала я.

Сын Патрика закончил считать и пошел искать.

– А мне не разрешают.

– Носить брюки?

– Только дома и на финке.

– А платья тебе не нравятся?

– Не очень.

– Мне тоже. Хотя твое очень красивое.

– Спасибо.

– И косички тоже.

– Спасибо.

– У тебя голова от них не болит?

– Еще как. Мама очень туго заплетает. У меня иногда слезы текут.

Я посмотрела на нее с жалостью.

– А тебя не причесывают? – спросила она.

– Нет. Мама разве что говорит мне сделать пучок, – сказала я, повернув голову. – Но сегодня я сама решила его сделать, потому что хотела быть элегантной. Я никогда раньше не была на поминках.

– Я тоже.

– Хотя у меня куча народу умерла.

– Правда?

– Две бабушки, два дедушки и папина тетя, еще до моего рождения. А еще недавно покончила с собой мамина кузина, она ей была как сестра.

– И ты не была на поминках?

– Мама с папой меня не взяли.

Мы стояли совсем рядом, лицом к лицу, ее голубые глаза были совсем близко.

– У тебя очень красивые зубы, – сказала она.

У нас обеих уже выросли коренные, но мои были ровные, а у нее – крупные и кривые, острые клыки налезали друг на друга.

– Спасибо.

– Когда я вырасту, мне поставят скобки.

– Понятно.

– Говорят, это жутко больно, даже больней косичек.

– Я иногда делаю себе игрушечные, из фольги.

– Я тоже.

Она рассказала мне, что на ирландских поминках не спят, что вечером она попробует остаться со взрослыми, что на следующий день ее бабушку повезут на кладбище и положат кости в шкафчик для костей.

– Ты когда-нибудь такой видела?

– Нет.

– Я тоже.

– Я никогда не была на кладбище.

– Жуть какая.

– Да, жуть какая.

– Меня зовут как мою умершую бабушку.

– А меня как мою маму, но она не умерла.

– Слава богу.

Мы так увлеклись разговором, что даже не заметили, как подкрался сын Патрика.

– За Ребеку и за Клаудию!

– Блин блинский, – сказала она, и мы захохотали.

Мы с Ребекой шли по саду, когда откуда ни возьмись выскочил папа и схватил меня за локоть:

– Мы уходим.

Еще не стемнело.

– Но мы только разыгрались.

– Ну пожалуйста, еще чуть-чуть, – поддержала меня Ребека.

– Ну пожалуйста.

– Нам пора, Клаудия.

– Мама так сказала?

В нашей семье эти решения принимала она.

Я помчалась на поиски. Искала на улице и в доме, на диванах и у столов, в гостиных и в столовых. Старуха с ходунками сидела на прежнем месте. Фернандо Себальос, стоя в дверях кухни, говорил что-то Мариу. Жена Патрика ходила за малышом, тот шагал неуверенно, будто пьяный. Лилиана беседовала с какой-то парой в гостиной с плетеной мебелью. Рядом, в столовой, группка молодых людей играла в карты.

Я вернулась к папе. Он смотрел на высокое окно, поднимавшееся до самого потолка. И тут я ее увидела. Она стояла в сторонке от всех вместе с Патриком, оба держали в руках по бокалу виски.

– Мне надо идти, – сказала я Ребеке.

– Потрясающий дом, правда? – спросила мама уже в машине.

Папа ничего не ответил.

– Еще какой, – сказала я.

– Раньше в саду не было ни этих огромных кустов, ни бассейна.

Папа молчал.

– А дом как будто бы уменьшился. Конечно, он огромный. Но в детстве он казался мне размером с какой-нибудь монастырь.

И тут папа заговорил:

– До такой степени ты тогда была оболванена.

– Что?

Я тоже была ошарашена, как и мама.

– Только на него и смотрела небось, ничего вокруг не видела.

– О чем ты, Хорхе?

Он сидел, натянутый как рогатка. Зло покосился на маму.

– Я никогда не бывала там с ним, – оправдывалась мама. – Я вообще там была всего однажды, в детстве, на дне рождения Мариу.

Он молча перевел взгляд на дорогу, чудище внутри него проснулось.

– Он живет в Пуэрто-Рико. Послезавтра уже улетает. Он счастливо женат. У него трое детей. Жена и дети сегодня были, вы с Клаудией тоже…

Но папа молчал. В его взволнованном дыхании чувствовалось шевеление чудища.

В ту ночь сон не обрушился на меня изо всех сил, не погрузил меня в свои мягкие глубины, в которых внешний мир забывается; вместо этого он оставил меня в лимбе, и я будто спала наяву, застряв в крохотном пространстве между глазами и прикрытыми веками.

Я видела, как маленькая Ребека борется со сном на бдении у тела бабушки. Как вируньяс, горбатый и скользкий, пробирается между гостями, шагая неуверенно, как мое отражение в зеркале на финке. Ребека клевала носом, а он подкрадывался к ней, но никто его не видел, потому что он находился по ту сторону дома. У него были огромная голова, нос-инжирина и рахитичное тело, похожее на мое отражение в елочном шаре в «Зас». Ребека закрыла глаза и уже не сумела открыть, и тут я поняла, что вируньяс – это не я, а чудище, которое живет у папы внутри. Он принялся заплетать Ребеке косички, и та расплакалась. Глаза у нее по-прежнему были закрыты, но не потому, что она спала, а потому, что умерла, и это была уже не маленькая Ребека. На ее месте возникла взрослая, старая, пропавшая Ребека, погребенная под джунглями первого этажа, среди палой листвы, среди моих мертвых, и была она такая маленькая, что помещалась в младенческий гробик. Папино чудище доплело косички, а потом резко схлопнулось и пролезло в щель между ее кривыми зубами, и вот это уже была не пропавшая Ребека, а папина девочка-мама, и она радовалась, что папа опять внутри, у нее в животе.

Внезапно я очутилась на финке. Была ночь. Я стояла в коридоре перед зеркалом, маленькая и смуглая, в белой ночной рубашке, держа в руках Паулину. У нас обеих были косички-колоски и болела голова. Потом на нас наплыл сгусток тумана, а когда туман рассеялся, мы с Паулиной очутились у края пропасти, и бездна звала и тянула нас к себе. Чтобы умилостивить бездну, я отдала ей Паулину, и бездна сожрала ее, но этого было недостаточно, и теперь бездна хотела заполучить меня. «Клаудия», – звала она. «Клаудия-я-я-я», – завывала она, будто ветер в трубах. Я сопротивлялась изо всех сил, пытаясь разорвать нить, которая с самого низа, с земли, усыпанной сухими листьями, моими мертвыми, тянула меня в бездну.

И тогда бездна, которой никак не удавалось ни пожрать меня, ни заставить броситься вниз, проникла внутрь меня, залезла ко мне в глаза, сладостная и жуткая, прыгучим мячиком в животе и отвратительной зловонной тошнотой, залезла внутрь и крепко-накрепко там окопалась.

И вдруг – солнечный свет. Я открыла глаза. Было светло, и, как и в тот раз на финке, казалось, не прошло ни секунды с того момента, как я закрыла глаза.

Был мой день рождения, День независимости. Лусила не пришла, мама сама приготовила завтрак, и мы сели за стол. Папа не смотрел на нее.

– Вкусная яичница?

– Ага.

– Передать тебе соль?

– Нет.

– Я думала съездить в клуб.

– Как мы туда попадем? – спросил он безо всякого выражения.

– Попросим мужа Глории Инес, чтобы сделал нам приглашения. Там пообедаем, а днем – бассейн. Можем и Амелию позвать.

– Да! – радостно воскликнула я. – Давайте позовем тетю!

– Она не захочет.

– Ну тогда втроем.

В клубе мама еще некоторое время пыталась задобрить папу, но он не реагировал, и тогда она бросила эти попытки и стала вести себя так же, как он. Не смотрела на него, не говорила ему ни слова и ходила, как будто у нее парализовало шею и она не может повернуть голову.

Вечером, за ужином, он посмотрел на нее, а она – молчок, сидит с парализованной шеей.

На следующее утро, за завтраком, он сказал ей:

– Передашь сахар?

Она, не глядя на него, пододвинула ему сахарницу.

– Спасибо, – с улыбкой сказал он.

Мама некоторое время упорствовала, но чудище уже присмирело, так что к концу завтрака они с папой снова разговаривали друг с другом и все снова стало как всегда.

На день рождения тетя Амелия подарила мне джинсы и футболку, мама с папой – другую одежду. Когда на следующее утро папа уехал в супермаркет, мы с мамой пошли ко мне в комнату примерить обновки.

– Ты разволновалась, когда увидела Патрика?

Мы с мамой еще не умывались, она сидела у меня на кровати непричесанная и в пижаме.

– Да.

– Он красивый.

– Правда же?

– И сын его тоже, только очень глупый.

– Почему это он глупый?

Я не знала, что сказать.

– А может, он тебе понравился?

– Не-е-ет, – возмутилась я.

Она рассмеялась.

– А тебе по-прежнему нравится Патрик?

Теперь уже она не знала, что сказать.

– Не стоило мне пить, – сказала она, а потом: – Давай-ка примерь эти брюки.

Видимо, она наступила на что-то, что торчало из-под кровати, наклонилась посмотреть и вытащила свой портрет – тот, что я нарисовала на занятиях. Сюрприз, который я хотела подарить ей на день рождения, а у нее был ринит и она на него даже не посмотрела. Теперь она с изумлением рассматривала портрет.

– Потрясающе!

Портрет был квадратный, ее профиль на горчичном фоне, цвета нашей машины, потому что этот цвет ей идет и так она попросила. На фотографии, с которой я срисовывала, она была в синей блузке, но на рисунке я изобразила бордовую, в тон помады. Прямой треугольный нос, распущенные волосы. Я очень старалась, чтобы они были как настоящие, не просто коричневое пятно, а отдельные волоски шоколадного цвета.

– Как же так вышло, что мы его не повесили?

Я пожала плечами.

– Ох, Клаудия, прости меня.

Она встала, прикинула портрет на стену, но я сказала, что лучше повесить его в кабинете, со всеми семейными фотографиями.

– Да, пожалуй.

Мы пошли за молотком и гвоздями, примерили картину туда и сюда и в конце концов решили повесить рядом с фотографией дня, когда я родилась. Мамин портрет маслом, в моей детской манере, без рамы.

Оставалось всего несколько дней до начала учебного года. Мы с мамой пошли покупать мне форму. Магазин был узкий, с металлическими полками, ломившимися от одежды, мы еле-еле протискивались между ними. Вслед за нами туда пришли Мария дель Кармен с мамой.

Пока наши мамы беседовали, мы с Марией дель Кармен улизнули в палисадник. Нос у нее облезал. Она рассказала, как съездила на Сан-Андрес, а я – про финку, хозяйка которой пропала. Она выпучила глаза. Я рассказала, что потом ее нашли на дне пропасти и про кости, про поминки и маленький белый гробик. Она выпучила глаза еще сильнее. И тут мы поняли, что оградка палисадника будто бы граничит с жуткой пропастью, и стали ходить по ней, стараясь удержать равновесие и не свалиться.

– Я хотела бы выйти на работу, – сказала мама вечером. Мы ели эмпанадас.

Мы с папой удивленно на нее посмотрели.

– Мама Марии дель Кармен рассказала, что в «Пинакотеке» нужны люди.

– Что это такое? – спросила я.

– Мебельный магазин.

– И что ты будешь делать? – спросил папа.

– Пойду продавщицей. Им опыт не нужен, домохозяйки подходят. Мама Марии дель Кармен там работала на каникулах, пока Мария дель Кармен ходила на художественную гимнастику.

Она могла перекувырнуться назад три раза подряд.

– Я тоже хочу на гимнастику.

– Я бы взяла по будням утренние смены, пока Клаудия в школе. А по субботам ты брал бы ее в супермаркет.

– А может, запишете меня на гимнастику?

– Это ни к чему.

– Но я хочу!

– Это обсудим в другой раз, Клаудия. Сейчас мы говорим о моей работе.

Мы посмотрели на папу.

– Не понимаю, зачем тебе работать.

Папа не понимал, но и возражать не стал. Каникулы закончились, и я вышла в школу, а мама – на работу.

Она рано вставала, завтракала с нами в пижаме, а потом уходила к себе и выбирала, что надеть. Я, уже причесанная и в форме, ей помогала. Мы выкладывали одежду на кровать, рядом на пол ставили туфли на каблуках и вытаскивали из шкатулки украшения.

– Надень лучше лазуритовые бусы, – говорила я.

Или:

– Эти туфли совсем сюда не подходят.

Лусила кричала снизу, что я опоздаю в школу, и тогда я целовала маму на прощание и бегом спускалась.

«Пинакотека» располагалась на Восьмой улице: двухэтажный особнячок с окнами, переделанными в витрины, в которых красовалась дорогая плетеная мебель. Я ее видела только снаружи, мельком, из окна машины, но прекрасно представляла себе, как мама, ужасно красивая, в нарядах, которые мы с ней выбрали, разговаривает с клиентами, а те теряют голову и смотрят только на нее, а не на мебель, которую она пытается им продать.

Мама всегда возвращалась раньше меня. Встречала меня довольная, с идеальным макияжем и горами историй. Не умолкая ни на секунду, рассказывала мне о клиентах, некоторые из которых были иностранцами и не говорили по-испански, о своих промахах в английском и в подсчетах скидок (у нее было не очень хорошо с процентами и с калькулятором), о том, чтó ей удалось продать и какие безумные цены в этом магазине.

Вечером, за ужином, она повторяла свои истории для папы, и мы снова смеялись над ними.

Однажды в пятницу я пришла из школы; мамы не было дома. Я обежала всю квартиру сверху донизу, ее спальню, мою, кабинет, ванную…

– Лусила, где мама? – прокричала я из коридора.

Лусила вышла из кухни:

– Она звонила, сказала, что сегодня немного задержится.

В руках у Лусилы была тарелка с моим обедом.

– Кушайте, пожалуйста.

Она отнесла тарелку в столовую, а сама ушла на кухню. Я села за стол. Квартира, хоть и была полна растений, казалась пустой и огромной. Джунгли уже ожили, листья зеленели, как будто мама только-только протерла их тряпкой. И тут снаружи звякнули мамины ключи, дверь открылась, по коридору зацокали ее каблуки.

– Привет, мам.

– Смотри. – Она достала кошелек.

– Какая куча денег!

– Ну не такая уж и куча, – рассмеялась она, – но это моя первая зарплата.

Вечером она повела меня в «Сирс». Вначале мы пошли в отдел игрушек, и мне понравилась кукла, похожая на Паулину. Потом – в отдел одежды, и там мне понравился джинсовый комбинезон с красной футболкой. Выбрать я не смогла, и мама купила мне все.

Потом мы пошли в «Дари». Заплатили и сели за столик, я держала свое мороженое. У куклы были каштановые волосы с рыжиной, не такие густые, как у Паулины, и голубые глаза, но дешевые, веки не закрывались, а ресницы были нарисованные.

– Они мертвые, – сказала я.

– Кто?

– Глаза. Ты сама посмотри.

Мама смотрела на «Зас». С этого расстояния, сквозь огни и сумерки, нам не было видно, что происходит внутри. У магазина стояли две машины, а между ними – дерево, листья его дрожали на ветру. Открылась дверь, и вышел мужчина. У него не было пакета с покупками, он не стал отходить далеко, просто вышел подышать воздухом. Это был продавец. Одет он был как Гонсало: светлая рубашка и облегающие черные брюки.

– Мам, спасибо за подарки.

Она медленно повернулась ко мне. Я улыбнулась:

– Они мне очень нравятся.

Прошло немного времени, и мама снова вернулась домой позже обычного, нарядная, накрашенная, с идеальной прической и украшениями, но без энтузиазма.

– Как же я устала.

Я сидела за столом и обедала.

– Тяжелый был день?

Она упала на стул:

– Ты посмотри, сколько времени. Я еле-еле сбежала. У меня ноги болят все время стоять.

Она скинула туфли.

– Бедная.

– Заявились три японца, я ни слова не разбирала. Показала им все товары, мы три раза обошли весь магазин – от одной стены до другой, первый и второй этаж. И что, как ты думаешь, они купили?

– Что?

– Самую дешевую фоторамку. Хозяйка меня же еще и обругала. Ты представляешь?

Я возвращалась из школы, мама сидела, опустив ступни в тазик с теплой водой.

– Старуха эта просто невыносимая.

– Какая?

– Да хозяйка.

Туфли валялись на полу, мама чертыхалась.

– Сегодня тоже был плохой день?

– Чудовищный!

Теперь она вечно была в плохом настроении, и лучше всего было оставить ее в покое и не задавать вопросов.

Я обедала – она переодевалась. Я делала уроки – она мылась. Я смотрела «Улицу Сезам» – она спускалась с грязной одеждой и отдавала ее Лусиле, чтобы та постирала.

– Руками, Лусила, вы меня поняли? Не хватало только, чтобы эта блузка села, она очень тонкая.

По вечерам, за ужином, она жаловалась на хозяйку, клиентов, которые ничего не покупали, на безумные цены и низкую зарплату.

Когда мама уволилась, мы все были рады.

– А эта старая фурия…

– А что она?

– Начала за что-то выговаривать – тут я ей все и выложила все, что накопилось.

– А ты что ей сказала?

– Чего я ей только не сказала.

Теперь, возвращаясь из школы, я заставала маму в постели с журналом. Я обедала, а она листала журнал. Я делала уроки – она листала журнал. Я смотрела «Улицу Сезам» – она листала журнал.

– Мам, – начала я как-то в понедельник, – мне нужна твоя помощь, нам по обществознанию задали. Тебе надо скопировать карту Колумбии и вклеить мне в тетрадь.

– А сама ты не можешь?

– Могу, но учительница сказала, чтобы мы попросили мам нам помочь.

Она отвела взгляд от журнала и посмотрела на меня, чтобы убедиться, что это правда.

– Клянусь тебе! Она сто раз повторила.

– Что домашнее задание должны делать мамы?

– Да. Скопировать карту из атласа и вклеить в тетрадь, очень аккуратно, ровненько, вертикально на одну страницу, а не горизонтально на две. И мы с ней будем работать целую неделю.

– Не понимаю.

– Пойдем в кабинет, я тебе покажу.

Там я уже все для нее подготовила и выложила на стол: кальку, карандаш, атлас, открытый на нужной странице, тетрадь и клей.

– Вот, тебе нужно скопировать карту и приклеить сюда, вот так. – Я показала на правую страницу разворота, провела по ней сверху вниз. – Не так. – Я провела по двум страницам разворота, горизонтально, слева направо. – Очень важно, чтобы карта была на одной странице.

Я снова показала, как правильно.

– Окей.

– Ты поняла?

– Ну конечно, Клаудия.

Она стала переводить, а я за ней наблюдала. Потом мне стало скучно, и я включила телевизор. Показывали «Улицу Сезам», которая как раз начала казаться мне глупой передачей. «Сверху, снизу и насквозь. Сверху, снизу, и насквозь. Кругом, кругом… Сверху, снизу и насквозь…» Господи боже мой, это же для детей из садика. Но потом появились Бето и Энрике в пижаме – один храпел, а другой смотрел на него. Я была заворожена.

– Готово, – сказала мама.

Я с трудом оторвалась от экрана и посмотрела на нее:

– Спасибо.

И тут же повернулась обратно к телевизору.

– Убрать тетрадь тебе в портфель?

– Ага.

Я по-прежнему больше всех любила Графа фон Знака и его замок с летучими мышами. «Вот я играю восемь нот, но только задом наперед, восемь клавиш под рукой, хочешь – слушай, хочешь – пой, но и задом наперед ноты очень любят счет. Но и задом наперед ноты очень любят счет».

Тетрадь я раскрыла только на следующий день, на уроке обществознания, когда скомандовала учительница. Я глазам своим не поверила. Карта была отлично скопирована, но приклеена горизонтально на две страницы. Не так, как я просила, а точно наоборот. Точно так, как учительница сказала не делать.

Пожилая, худая, в юбке до колен, с ровным пробором и волосами, спадающими по бокам, будто две шторы, она стала вызывать нас по одной, в алфавитном порядке, и проверять задание. Девочки подходили к ее столу, и каждой она ставила галочку, мне было видно.

Наступила моя очередь. Я встала, подошла к ней и положила тетрадь на стол. Закрыла глаза и вдохнула поглубже. Когда я открыла глаза, учительница держала мою тетрадь в руке и показывала всему классу.

– Ровно наоборот, – сказала она, мощный голос ее будто бы доносился из проигрывателя. – Ровно так, как я вам сказала не делать.

Она опустила тетрадь и посмотрела на меня:

– Чем вы это объясните?

Я промолчала.

– Вы не последовали моим указаниям. Как же можно было так приклеить карту? Посмотрите, что за кошмар. – Она с презрением захлопнула тетрадь. – Вы не попросили маму помочь.

Я удивленно посмотрела на нее.

– Так ведь? Не попросили?

У нее были очень темные карие глаза с желтоватыми белками. Я оглядела класс. Мои одноклассницы ждали ответа.

– Нет, – сказала я. Лучше уж пусть все думают, что это я сотворила такой кошмар.

Учительница покачала головой и вернула мне тетрадь:

– Ставлю вам ноль.

Я посмотрела, как она ставит мне ноль красной ручкой, и вернулась на свое место.

На перемене мы с Марией дель Кармен, достав еду, уселись друг напротив друга.

– Как ты теперь будешь исправлять этот ноль?

Школьный двор был сплошной цемент, ни травы, ни цветов. Только множество девочек, все одинаковые, в форме: синяя юбка, белая блузка, гольфы, черные туфли. Кое-кто сидел, как мы, другие стояли, все играли, болтали, бегали.

– Не знаю.

– Но почему ты не попросила маму помочь?

Я чуть не рассказала ей правду. Что я попросила и все подробно объяснила, а она не поняла, потому что не захотела понять, потому что моей маме на все наплевать, кроме ее журналов, – и на меня, и на мои уроки, и что она днями напролет только валяется в постели и ничего не делает. Я чуть не разрыдалась. Слезу уже подступили к горлу и защекотали, будто комок перьев. Но на самом деле это был не вопрос, а упрек. Мария дель Кармен продолжала:

– Моя мама говорит, что твоя мама самая красивая и элегантная у нас в классе.

Комок перьев, сухой и плотный, застрял на полпути, и мне пришлось его проглотить.

– Серьезно?

– Что она идеальная женщина.

Я хотела было улыбнуться, но вышла лишь гримаса сироты, как у папы. Не знаю как, но Мария дель Кармен как будто не заметила вымученности и улыбнулась мне в ответ по-настоящему.

Лусила взяла мой ланч-бокс.

– Добрый день, сеньорита Клаудия.

Мы зашагали прочь.

– Я ненавижу маму.

– Не говорите так.

– Она неправильно сделала мне задание. Учительница показала мою тетрадь всему классу и поставила мне ноль.

Лусила ничего не ответила.

– Я отрежу ей волосы ножницами.

– Кому?

– Маме.

– Не говорите так.

– Столкну ее с лестницы.

– Даже думать так грешно.

– Ну тогда я скажу ей правду – что она худшая мама в мире.

– Бедняжка, она ведь так слаба в последнее время.

– Мама?

– Сегодня мне пришлось поливать растения…

Я посмотрела на Лусилу. Она по-прежнему глядела перед собой. Ни одна из нас не сказала больше ни слова.

Лусила открыла дверь в квартиру. Мне показалось, что внутри спокойнее, чем когда-либо: растения замерли, в воздухе висит тишина. Она пошла на кухню, а я, с портфелем за плечами, не ожидая ничего хорошего, особенно после того, что сказала Лусиле, направилась вверх по лестнице.

В родительской спальне стоял полумрак. Я заглянула внутрь. Там было как в пещере. Мама лежала в постели, под одеялом, несмотря на жару, и дышала очень медленно. Она была совсем маленькая, как древняя старуха, как будто, пока я была в школе, она высохла и жизнь покинула ее, оставив лишь это вымученное дыхание.

С поминок Ребеки она больше не пила виски. Таблеток тоже не пила. Ни красного носа, ни хриплого голоса, ни бумажных платков. Я обернулась и посмотрела через окно на гуаяканы. Цветов на них не было, но и голой коры тоже. Они снова зазеленели, на каждой ветке пробивались новые ростки.

Обнаженная лестница у меня под ногами, ступеньки и трубки из черной стали, вдруг показалась мне страшнее, чем пропасть на финке, еще круче и жутче. А внизу виднелись джунгли, густая здоровая зелень. Вечерний ветер влетел в окно, пробудив джунгли, нарушив покой, и в квартире, несмотря на мамину болезнь и слабость, начался праздник.

Content

Пилар Кинтана
Бездны

Часть первая

Часть вторая

Часть третья