Кортни Коллинз

Птаха

Посвящается Джуди

После множества жизней, пожалуй,

переменится что-то.

Полагаю, увидишь итогом,

что хотел увидеть, —

Умирать и опять возвращаться

не придется боле.

Луиза Глюк, «Дрозд», Аверно

© Courtney Collins, 2024

© Шукшина Е., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2025

Издательство АЗБУКА®

Пролог

Десять тысяч косичек хлопот.

Отец смеялся, говоря это своим друзьям. Он имел в виду твои волосы. А еще твою жизнь, да и все жизни, которые тебе только предстоит прожить. И по предположению отца, счастья в них не будет, поскольку родилась ты девочкой. Тебе как раз исполнилось четырнадцать. Сестра Мида заплетала тебе косы. Ты тогда почти ничего не понимала ни про себя, ни про то, чего тебе хочется. Но уже с подозрением относилась к родителям и всем их словам.

В ту первую жизнь ты родилась в деревне, расположенной в излучине широкой реки, за которой вдали виднелись горы. В твоем представлении горы обещали целый мир, но тебя отделяла от него река.

Отец и мать рассказывали про реку, про помолвленных деревенских девушек, пытавшихся бежать, но река утопила их, потому что, говорили они, ей не нравится, когда девочки не слушаются. А разгневавшись, река закипает телами девушек и девочек, и их поедают рыбы. Потому что они не слушались. Недоеденное рыбами, по версии родителей, выносит на берег, будто жемчужинами усеянный зубами девочек. Они не разрешали тебе туда ходить.

В двенадцать ты наконец самостоятельно дошла до реки и все там исследовала. Тогда родители как раз готовились к свадьбе Миды с соседом Чоу. Вся деревня знала: Чоу жадный и жестокий. Однажды, пробегая мимо его хозяйства, ты видела, как он пнул свою собаку, только потому что та стояла у него на пути. И всякий раз, заслышав скулеж бедного пса, разносящийся по долине, ты знала: все дело в ботинке Чоу. Твои родители тоже это понимали. А потому ты не могла взять в толк, зачем он приходил посидеть у вас за столом и обсудить приданое Миды, а та, наливая ему чай, мило улыбалась.

Ты и секунды не смогла выдержать в обществе Чоу, который плотоядным взглядом осматривал дом, и побежала через поле к дороге, мимо земли Чоу, мимо соседских угодий, прямо к реке; так далеко ты никогда не заходила. Обшарив берег реки, ты не нашла никаких девичьих останков. Выгребала тину руками, гадая, что там может быть спрятано. Но под пальцами шуршал только гравий – ни косточки, ни осколка косточки. Ты бродила по берегу, заходила в воду, и ничего страшного с тобой не случилось. Потом ты сидела на гладких камнях, опустив ноги в прохладную реку, и смотрела на плывущих уток. Река не накажет, если ты не будешь слушаться родителей или еще кого, поняла ты. Ей все равно. И ты поклялась себе в один прекрасный день перебраться на тот берег.

Сейчас тебя нет там, где ты начинала, – в деревне, расположенной в излучине реки, за которой виднелись горы. Тебя унесло дальше – в другую жизнь, в другое время.

Ты на больничной койке, очень далеко. Но именно здесь ты чувствуешь, как в тебе поднимается река. Как она обрушивается на берега, сносит глиняные стены, которые ты понастроила за свои жизни, и все хитрости, с помощью которых ты научилась забывать.

И именно здесь, косичка за косичкой, ты начинаешь вспоминать…

I

1

Гималаи, год неизвестен

Теплый погожий день. Ты стоишь лицом к полю. Время жатвы. Тяжелые колосья ячменя клонятся к земле.

Мать на кухне, и ее взгляд опаляет тебе спину. Ты поворачиваешься. Мать вымешивает тесто и будто бы не видит тебя. Она готовит сладкие клецки к свадьбе, которой ты вовсе не хочешь, горы клецок, которых ты вовсе не просила.

Что ты смотришь на меня? Смотри на него! – кричишь ты, указывая на отца. Он тоже избегает тебя. Сидит на пне за свинарником и лакает домашнее пиво. Он пьет его каждый день, с тех пор как объявил о твоей свадьбе на праздник жатвы. У него не хватило духу поговорить с тобой, и ты узнала, что твоя собственная свадьба состоится в следующее полнолуние, вместе с остальными сельчанами.

По пути домой, сидя на непроданных мешках ячменя, ты возроптала: Жениха-то нет! За кого же мне выходить замуж?

Отец сосредоточенно правил телегой, мать устремила взгляд куда-то далеко, и никакого ответа ты не получила.

В деревне, когда дочь достигала совершеннолетия, отец на рынке или на празднике обычно объявлял о намерении подыскать ей жениха. Через много месяцев, а может, и раньше, когда подходящий жених изъявлял желание взять дочь в жены, проходили переговоры и отец объявлял о свадьбе. Так было с Мидой. С того же помоста отец расхвалил ее красоту и добродетели и заявил, что ищет ей хорошего мужа. Довольно скоро появилось немало претендентов. Оттого ты и не поняла, почему лучшим сочли предложение Чоу и почему Мида решила его принять. Но она все-таки приняла, а вот ты не принимала ничего.

Перед последним поворотом ты спрыгнула и побежала к Миде. После свадьбы она с Чоу и его родителями жила в соседнем доме.

Мида на кухне готовила чай для Чоу, который уезжал по делам, и объяснила: После того как мы поженились, Чоу выплачивал долги нашего отца. Но дальше платить не собирается. В общем, то, что родители называют свадьбой, на самом деле – аукцион, и продавать будут тебя. Кредиторы угрожают отцу, времени терять нельзя. В ночь полнолуния тебя продадут за самую высокую предложенную цену.

Пора жатвы. Солнце заливает поле, а оно сияет в ответ. Обычно любимое твое время: колосья выше головы, можно ходить сколько угодно, и никто тебя не заметит. От вашей семейной фермы осталась лишь тонкая полоска ячменя. Сейчас отец, спотыкаясь, выйдет из-за свинарника и зарежет поросенка, но денег за него не увидит, так как всю выручку просадил за последней игрой в чаупар.

Ты предпочитала думать, что все твои беды из-за него; не могли же оба, отец и мать, так ужасно с тобой поступить. Но утром, когда Мида пришла помочь матери готовиться к свадьбе, ты услышала их разговор во дворе.

Захочет ли кто-нибудь взять ее в жены? – спросила мать. Они развешивали фонарики и таскали стулья.

Мама, прости мне мои слова, ответила Мида, но, пожалуй, это не лучшая ваша идея.

Ты прилагала максимум усилий, чтобы как можно хуже выполнять все, чему учила тебя мать – готовить, убирать, носить еду, складывать белье. Она и не скрывала, как хотела мальчика, и иногда тебе тоже этого хотелось – тогда ты была бы свободна. Поскольку, помимо утомительной работы по дому, она старалась научить тебя тому, что идеальная дочь должна мириться со своей участью и не задавать вопросов.

Ты не хочешь повторять жизнь матери. Как ей объяснить? Ты хочешь такой жизни, какую пока не видишь. Какую тебе словно нашептывают поле, горы, дорога; а дорога еще говорит, что ты можешь улизнуть из деревни и умчаться прочь.

Так нет же, ты должна мечтать о жизни, как у матери, и принять все, что она тебе ни скажет. И наваливается такая тяжесть, которую можно сбросить только бéгом. Всякий раз, чувствуя ее, ты выбегала на дорогу. С самого детства. Но недавно стали жаловаться соседи, в том числе Чоу. Ты, дескать, привлекаешь к себе внимание.

Говорят так: Бегают животные. А девочки – нет.

Ты стоишь на краю поля, взгляд матери направлен на тебя. Ты берешь с земли камень и оборачиваешься. Мать качает головой. Ей не нужно произносить никаких слов, ты и так понимаешь, о чем она думает…

Ну вот опять…

Когда ты целишься камнем в окно.

Я не хочу замуж! – кричишь ты. Мать успевает закрыть ставни, и камень попадает в них. Ты кричишь громко, чтобы слышала вся деревня, потом умолкаешь. Кругом тишина.

Ты раскидываешь руки и начинаешь вертеться. Поднимаешь голову к небу. Крутишься, крутишься, пока мир, состоящий из дома, свинарника, матери, сестры, отца, полей, не сливается в унылую пустоту.

И тут ты опять слышишь голос матери.

Захочет ли кто-нибудь взять ее в жены?

Ты садишься на корточки и рвешь руками траву. Предательство болью отдается в груди. Ты встаешь, поворачиваешься лицом к полю, у тебя кружится голова. Побежав, ты спотыкаешься. Но все равно бежишь. Ты бежишь к дороге, и плевать, кто тебя видит.

2

Дарвин, наши дни

Ты просыпаешься одна в белой комнате. Все тело налито свинцом. Ты даже пошевелиться не можешь – тебя привязали к кровати. Ногами натягиваешь веревки, но они нисколько не ослабляются.

Солнечный свет пробивается по периметру занавесок, и ты понимаешь: сейчас день. Одна рука лежит поверх одеяла, вторая в петле. По плечу как будто били дубиной, спутанные волосы при дыхании поднимаются и опускаются, словно на груди улегся полудохлый зверь.

Ты догадываешься, что находишься в больнице. В палате стул, высокая тумба с железными ящиками, стол на колесиках и аппарат с мигающими огоньками – красными и зелеными. К свободной руке прикреплена канюля.

Ногти твои выкрашены в зеленый металлик, а на внутренней стороне запястья той руки, что в петле, татуировка – маленькая т. Вряд ли это религиозное, думаешь ты. Ты ведь неверующая. Ты подтягиваешь запястье поближе к глазам, но, судя по тому, как съехал хвостик буквы, татуировку делал любитель (или ты сама?); ты ничего не помнишь.

Ты вообще мало помнишь. В голове туман, и хочется спросить кого-нибудь, как ты здесь очутилась.

Во рту мучной привкус, как будто клей. Ты осматриваешься в поисках воды.

В дверях женщина.

Доброе утро, Птаха, говорит она. Ты не слышала, как открылась дверь, поэтому непонятно, сколько времени она уже здесь стоит.

Вы кто? – спрашиваешь ты.

Твоя медсестра, Марджи. Зашла тебя проверить.

Почему меня привязали к кровати?

Тебя ввели в общий наркоз, а дети, выходя из него, иногда кричат и сучат ногами. Это называется синдром разгневанного ребенка.

Я ребенок?

Тебе четырнадцать лет и девять месяцев. Врач беспокоился, как ты выйдешь из наркоза, поскольку в организме уже были наркотические вещества. Ты знаешь, что принимала?

Она говорит громко и медленно, будто иначе ты не поймешь.

Ты качаешь головой. Нет, не помню.

Она идет к тебе с градусником. Можно я подсуну его тебе под язык?

Какой сегодня день?

Утро вторника.

А когда я сюда попала?

В понедельник после обеда. Откроешь рот?

С гадким привкусом во рту тебе не хочется его открывать.

Вы не могли бы дать мне воды?

Она наливает в пластиковый стаканчик воду. Ты медленно ее пьешь.

Вы знаете, как я здесь очутилась?

Прости, отвечает она, и лицо ее напрягается. Мне нельзя говорить.

Тебя обливает волной покалывающего жара.

Ладно, а кому можно?

Медсестра отходит к железной спинке кровати в изножье и постукивает ручкой по планшету с информацией о пациенте.

Вы вообще ничего не можете мне сказать?

Она оборачивается на дверь, потом опять к тебе.

Ты с водяным пистолетом пыталась ограбить заправку. Подоспели двое полицейских, и один выстрелил тебе в плечо.

Почему вы говорите шепотом?

За дверью охранник. А мне нельзя ничего тебе рассказывать.

Охранник?

Решили, что ты склонна к побегу.

Очень смешно.

Ты дашь мне измерить температуру?

Ты открываешь рот. Язык до сих пор синий, удивляется медсестра и пристально на тебя смотрит.

Почему у тебя синий язык? Ты хочешь, чтобы она отвернулась, и закрываешь глаза. Наконец пищит градусник.

Как ты себя чувствуешь? – спрашивает сестра, вынимая его.

Непонятно. Кажется, я не очень много помню.

Натерпелась, наверно?

Если честно, я знаю только то, что вы мне сказали.

Похоже, тебе захотелось голубого слаша[1].

Слаша?

Поэтому язык синий. И ты выпила его, до того как заплатить. Или вообще не заплатила. Я могу что-то сделать для тебя, прежде чем уйду?

Да. Снимите, пожалуйста, эти веревки. Я не могу пошевелить ногами.

Медсестра Марджи вглядывается тебе в лицо, смотрит в глаза. Вроде ты без осложнений вышла из наркоза.

Ну, если не считать того, что я ничего не помню.

Воспоминания вернутся. Просто отдыхай и жди.

Она отстегивает ремни под кроватью, а затем наклоняется над тобой и снимает их. Но, наверно, у Марджи подкосились ноги, поскольку она теряет равновесие и падает на тебя.

А-а! – кричишь ты.

Прости, пожалуйста. Медсестра поспешно поднимается. Лицо ее вдруг становится серым.

Вы собираетесь упасть в обморок? – спрашиваешь ты.

Меня вообще не должно здесь быть. Смена закончилась несколько часов назад.

Почему вы тогда здесь? – спрашиваешь ты, но Марджи уже вышла из палаты.

Поскольку ремни развязаны, ты пытаешься сесть. Все тело болит. Ты размышляешь о том, что сказала медсестра. Бессмыслица. Зачем тебе грабить заправку? Пожалуй, не стоит ей верить, но рана-то вот она, и судя по боли, вполне возможно, от пули. Хотя откуда тебе знать?

Ты вынимаешь руку из петли. Плечо покрыто прозрачной клейкой лентой, а под ней перевязано бинтом. Ты ощупываешь ленту, но не можешь найти ни начала, ни конца. И засыпаешь.

3

Гималаи, год неизвестен

Ты бежишь к кладбищу. У раскрашенных камней на входе налетает порыв ветра, и над головой бьются разодранные молитвенные флаги. Сюда родители тоже запрещали тебе ходить.

Ты медленно идешь по дорожке, прислушиваясь к звукам, издаваемым обезьянами и козами.

Монахи избивают пришельцев палками, говорил тебе твой друг Теши, единственный твой друг. Еще ты знаешь, что козы, испугавшись, бросаются на всех подряд. Несмотря на опасность, ты продвигаешься дальше, ведь тебе нужно найти Теши. И как можно скорее.

Вы познакомились в раннем детстве. Ты устроила себе на поле гнездышко, а он пришел. Прежде чем ты спросила, как его зовут, он вывернул карманы и показал тебе монеты и амулеты, каких ты никогда не видела. Сказал, что отец у него – рагьяп[2] и его работа – заботиться о мертвых. Такую работу никто не хочет, но его отец для нее родился, и сам Теши тоже. Помогая отцу, он вслед за стервятниками сдирал с мертвецов все, что оставалось. Он неприкасаемый, сказал также Теши. Но тогда для тебя это было всего лишь слово.

Теши часто приходил, когда ты возилась в поле, и ваши совместные игры становились все интереснее. Но однажды твой отец заметил, как вы бежите по дороге, погнался следом и потребовал, чтобы Теши назвал свое имя. Он прямо навис над ним, но тот не растерялся.

И кто твои родители? – прогремел отец.

Теши испугался, но сказал правду о своих неприкасаемых родителях, а дальше говорить было нечего. Отец поднял палку и погнал Теши по дороге как дикую собаку.

Правда, отец никогда не уделял тебе особенного внимания, и ваша с Теши дружба продолжилась. Вы встречались в высокой траве на соседских полях или в лесу, куда другие жители деревни ходить боялись.

Как-то раз, выйдя из леса, вы с Теши повстречали двух мальчиков-монахов чуть старше вас с кружкой для милостыни. Теши дал им амулет из кармана и поинтересовался, куда они направляются.

К Тропе пилигримов, ответили они.

А куда она ведет? – спросила ты.

На Священную гору.

Ты слышала, как взрослые, в том числе твоя мать, рассказывали о Священной горе, но лишь шепотом, не предназначенным для твоих ушей. По твоим предположениям, туда родители тебя тоже не пустили бы.

А что там, на Священной горе? – спросила ты у мальчиков.

Некоторое время они смотрели друг на друга, будто раздумывая, как ответить, а потом просияли, кивнули друг другу, и один сказал: Священная гора очистит твое сердце и покажет тебе, кто ты на самом деле.

Услышав их слова, убежденность, ты почувствовала, как приоткрывается твой маленький мир. И как сама ты становишься больше.

А неприкасаемым? – спросил Теши.

И неприкасаемым.

А девочкам? – спросила ты.

И девочкам.

Тогда вы с Теши услышали – и с тех пор напоминали друг другу каждый день, – что даже если сердце ваше нечисто, его можно очистить, что, несмотря на земные границы (Теши – неприкасаемый, ты – девочка), у Священной горы когда-нибудь можно будет узнать правду о том, кто вы на самом деле.

Ветер треплет можжевельник по обе стороны дорожки, приминая его к самой земле. Если появится монах или коза, эти оббитые кусты тебя не спрячут, поэтому ты пробираешься между валунами и сползаешь вниз.

Предвечерние тени быстро движутся и сбивают с толку. Куда поставить ногу? Холодный воздух щиплет лицо и пальцы. А правда в том, что, даже если ты найдешь Теши, он может тебя и не пустить.

После объявления отца на празднике ты попросила Теши об одолжении: одеться в костюм какого-нибудь мертвеца и прийти к твоим родителям в качестве жениха. Тебе хотелось убедить родителей, что ты все-таки чего-то стоишь и не надо продавать тебя чужому человеку. Но если бы ты думала не только о себе, то поняла бы: унижение Теши неизбежно.

Когда он подошел к дому, ты впервые увидела в нем не только своего друга, но и просто человека. Такого, каким должны были увидеть его твои родители: красивого юношу в элегантной одежде и с букетиком полевых цветов для матери. Ты пригласила его войти, он переступил порог, и вы очутились в нереальном мире, где каждый разыгрывал свою роль. Поверив, что Теши – состоятельный коммивояжер, родители тоже приветствовали его. Отец предложил пива, мать – еды. Его манеры, костюм произвели на них впечатление, и отец не узнал в нем мальчишку, которого много лет назад гнал палкой по дороге.

С вопросами вылез Чоу.

Вы торговец, сказал он Теши. И чем торгуете?

Одеждой. Иногда ювелирными украшениями, соврал Теши.

И по какой дороге ходите?

По северо-восточной.

Северо-восточной? Разве разбойники не перекрыли там перевал?

Перекрыли, кивнул Теши. Я их встретил. Но в итоге они меня не тронули.

Как же вам это удалось? – поинтересовался отец.

Я назвался рагьяпом. Неприкасаемым. Может, разбойники увидели во мне своего, а может, испугались.

Чоу ударил рукой по столу: Я так и знал.

Отец встал и распрямился во весь свой рост. Кто ваши родители? Как вас зовут? И время свернулось.

Теши опять сказал правду, как в детстве. Но на сей раз отец не погнал его по дороге.

Благодарю вас за гостеприимство. Теши взял плащ и направился к выходу. Ты пошла за ним, а Чоу закричал вслед: Мясник! Я так и знал.

Теши большими шагами шел к дороге. Ты догнала его и, желая извиниться, вдруг спросила: Ты все еще хочешь бежать со мной?

Не лучшее время, Птаха. Теши ускорил шаг. По наклону его тела ты поняла, что больше всего он хочет от тебя уйти.

А как же Тропа пилигримов? Наш план?

Он остановился и повернулся к тебе. Птаха, не проси меня больше стать кем-то другим. И он двинулся к дороге, а ты, пока он не исчез из виду, смотрела, как расстояние между вами растет.

Ты не замечаешь на кладбище признаков его присутствия. На земле никаких следов, а хижина прибрана и пуста.

Можно, конечно, подождать в хижине, но придет твой отец. Или сначала тебя найдет злой монах. И разве накануне того дня, когда тебя продали, как мешок ячменя, ты не ждала Теши достаточно долго? Может, он не простил тебя, а может, и никогда не простит.

Ты идешь обратно по крутой дорожке, на ходу отломив ветку можжевельника и сказав себе, что, если увидишь монаха, то ударишь первой, и даже козы тебя испугаются.

4

Дарвин, наши дни

Когда ты просыпаешься, на тумбе у кровати стоит тарелка с едой. Кусок чего-то серо-оранжевого в подливе. Ты не можешь заставить себя это съесть.

Возле бедра обнаруживаешь пульт управления, изменяющий угол наклона кровати, и жмешь на него до тех пор, пока не усаживаешься прямо. К здоровой руке еще присоединена канюля, через которую поступает обезболивающее. Другая по-прежнему в петле. Ты опять разглядываешь смазанные чернила буквы т и думаешь, делала ли ты татуировку сама, и если да, то тогда ты левша.

Ты долго смотришь на т, как будто хочешь взломать память.

И она взламывается, но только когда ты опять закрываешь глаза.

Появляется рука. Она держит твое запястье, а в другой руке швейная игла. Твой друг, Т. Он макает иглу в чернила, а потом вонзает ее тебе в запястье, выводя первую букву своего имени.

Руки у Т теплые. Ты сидишь у него в фургоне. Он выводит татуировку, но ты спокойна. Никакой музыки. Только звук его голоса. Ты большой художник, говорит он тебе. Вокруг множество твоих рисунков. Они покрывают все стены. Пока Т работает, ты не отрываешь взгляда от его лица и решаешь, что тебе нравится в нем все. Правда, Т перебарщивает с дезодорантом. Вспомнив это, ты чихаешь.

Тут Т перебарщивает с чернилами, и идеальный хвостик т раздваивается. Он пытается убрать ненужное детскими салфетками. Но чернила уже попали под кожу. Т недоволен собой.

Брось, успокаиваешь его ты. Здорово. Отличная буква.

Что бы ни случилось, вздыхает Т, даже когда мы по-настоящему состаримся, ты будешь помнить, как я ее делал.

Ты открываешь глаза и опять видишь вчерашнюю медсестру, она стоит слишком близко к кровати, прижимая к груди зеленую хозяйственную сумку.

Проснулась, говорит она, поворачивая к тебе столик. Открывает три контейнера и сдирает с них пленку.

Вы купили мне еды? – смущенно спрашиваешь ты.

Нет, отвечает она. Приготовила нечто настоящее. Ты ведь не ешь. Это не упрек. Здешняя еда тебя убьет.

Ожидая ответа, она нервничает. Ты пытаешься вспомнить, как ее зовут.

Марджи, да?

Верно. Она широко улыбается. Не такая уж плохая память после всего, что случилось.

Медсестра сделала роллы в рисовой бумаге. Сквозь нее просвечивают листики базилика. В другом контейнере на подушке красного риса, сваренного в кокосовом молоке, веером, как расцветший цветок, уложены ломтики жаренного на гриле банана. И еще маленький контейнер с соусом.

Сладкий чили и лайм, говорит она. Но не очень остро.

Это все мне?

Да. Ешь. Пока у меня не начались неприятности.

Ты смотришь, как Марджи идет к выходу. Слово формируется у тебя во рту, но слишком поздно, она не услышит.

Спасибо, говоришь ты.

Ролл прохладный, недавно из холодильника, прилипает к пальцам. Кто эта женщина, медсестра Марджи? Она чего-то от тебя хочет? В животе у тебя странные ощущения, но ты понимаешь, что обязана есть, хотя бы ради того, чем она рисковала.

Ролл лопается и скрипит во рту. Мягкий, упругий. Ты чувствуешь вкус базилика и манго. Сочетание сладкого и пряного прочищает рот. Во время еды приходит аппетит. Ты пробуешь жареный банан. Маслянистый, теплый. Ты кладешь в рот сваренный на кокосовом молоке рис и хочешь, чтобы тебя навсегда оставили сомнения в человеческой доброте.

Скоро Марджи возвращается. Ты всматриваешься в бейджик, приколотый к карману. Медсестра Марджи Шапиро.

Марджи Шапиро, говоришь ты, было правда вкусно.

Она со счастливым видом укладывает контейнеры в зеленую сумку.

Наверно, проголодалась. Все съела.

Теперь, подкрепившись едой и воспоминаниями о Т, ты совсем проснулась.

Вы могли бы открыть ресторан, размышляешь ты.

Тогда мне пришлось бы общаться с посетителями. А я не умею.

Сегодня Марджи выглядит лучше. К ней, как сказала бы твоя бабушка, вернулся цвет лица. Ты на секунду вспоминаешь бабушку и ради нее надеешься, что ограбление заправки – неправда.

Как вы думаете, я могла бы принять ванну?

Сколько ты готова заплатить? – строго спрашивает Марджи, и ты догадываешься о том, что это шутка, только когда она подмигивает. Ванна у меня в списке. Давай-ка поскорее, пока меня не припахали.

Марджи отсоединяет канюлю, и ты спускаешь ноги с кровати. Пытаешься встать, но тебя шатает. Марджи предлагает тебе руку. Ты хочешь сама. Она опять пытается тебя поддержать.

Я справлюсь, огрызаешься ты и видишь ее обиженное лицо. Лучше бы не видела.

Ты медленно идешь к двери и вдруг чувствуешь на себе памперсы.

Неудобно. Ты пытаешься поправить халат. Задница торчит?

Все нормально, смеется Марджи. Я прикрыла.

Прямо за дверью охранник, откинувшись на спинку стула и вытянув ноги, говорит по телефону. Марджи сердито смотрит на него, и он убирает ноги, чтобы вы прошли.

Я ее помою, объясняет ему Марджи. Можете с нами спуститься, но, разумеется, в ванную я вас не пущу.

Охранник кивает, с кряхтеньем поднимаясь со стула.

По-моему, его выудили с пенсии, шепчет Марджи.

Ты смеешься, но это причиняет боль. Идти трудно, ты шаркаешь, плечо пульсирует – ходьба требует полной сосредоточенности. Прямо за тобой скрипят ботинки охранника. Ты прижимаешь руку к ребрам, так меньше болит. Слева замечаешь кухонный уголок. Дальше четыре палаты, потом лифт, несколько закрытых дверей и выход. В коридоре пахнет какой-то подливой.

Тебя поместили в геронтологическое крыло, сообщает Марджи.

Ну спасибо.

Отсюда лучший вид во всей больнице.

В ванной два унитаза, две душевые кабинки и одна с ванной. Боль раздирает живот, но в туалете ничего не происходит. Ты бросаешь памперс в большое ведро, постаравшись в него не заглянуть.

Все обезболивающие вызывают запор. Марджи будто предугадала твой вопрос. Она в кабинке, наливает воду в ванну. Я потом дам тебе слабительное.

Пока Марджи наполняет ванну, ты чистишь зубы. Выплевываешь синюю пену в раковину и смываешь ее. Смотришь на себя в зеркало. Интересно, кто-нибудь в четырнадцать лет и девять месяцев чувствовал себя таким старым?

Марджи выходит из кабинки розовая от пара.

Вы верите в реинкарнацию? – спрашиваешь ты.

О, да ты у нас по большим вопросам, причем с ходу. Если честно, я никогда толком об этом не думала.

А как вы считаете, если бы вы перевоплощались, лицо оставалось бы тем же самым?

Господи, надеюсь, что нет. Теперь Марджи смотрит на себя в зеркало и обеими руками приподнимает подбородок. Стало быть, ты веришь?

Точно не знаю.

А можно знать точно?

Ты пожимаешь плечами.

Если ты возвращаешься собакой или тараканом, разве это не связано с тем, каким ты был в последней жизни, с твоей кармой? Марджи проверяет воду.

Сколько, вы сказали, я уже здесь?

Тебя привезли в понедельник, сегодня среда.

Ты ничего не помнишь про вторник, кроме короткого разговора с Марджи.

Вы говорили, меня ввели в общий наркоз. А назначали еще что-нибудь? Чтобы я забыла?

Когда ты поступила, я дежурила. Тебе дали общий наркоз, чтобы обследовать рану. Скорее всего, легкая амнезия, обычная история. Не исключено, провал в памяти возник вследствие шока.

Так бывает?

Так может быть, для защиты от воспоминаний, с которыми не справляешься.

Марджи освобождает твою руку, потом помогает снять больничный халат и покрывает повязку на плече пищевой пленкой.

Скоро все вернется, я уверена. Но не все сразу.

А если я не хочу вспоминать?

Иногда, наверно, лучше забыть. Марджи толчком открывает дверь в кабинку. Полагаю, моя помощь тебе здесь не понадобится?

Не-а.

Ладно. Не плескайся. Плечо мочить нельзя.

Да, сестра Марджи. И ты закрываешь за собой дверь.

Пока тебя окутывает пар, ты крепко держишься за поручни. От тебя воняет. Бедной Марджи Шапиро пришлось стоять рядом. Ты заходишь в воду и расслабляешься. Закрыв глаза, прилаживаешься спиной к изгибу ванны.

Солнце скатывается с неба.

Чувство страха.

5

Гималаи, год неизвестен

Утром Мида вытаскивает тебя из кровати. Нетерпение на ее лице напоминает тебе, какой сегодня день. Потому что во сне ты пыталась забыть.

Она тянет одеяло.

Не трогай меня! – кричишь ты, прижавшись спиной к стенке и зажав одеяло коленями. Если я не встану на пол, день не сможет начаться.

Не будь ребенком. Мида хватает тебя за щиколотки и тащит с кровати. Ты пытаешься ударить ее. Прямо смешно. Она идет к двери и вталкивает тяжелое корыто.

Что ты там делаешь?

Собираюсь тебя помыть. Перед свадьбой надо сделать из тебя приличную девочку.

Я не ребенок.

А мне кажется, все-таки ребенок. Мида встает над тобой, уперев руки в боки.

Ты срываешь с себя ночную рубашку и бросаешь ее в угол.

Что с тобой? – спрашивает Мида.

А ты как думаешь?

Это должно было случиться, Птаха. Скоро явятся гости, я не могу вывести тебя голой.

Ты залезаешь в корыто, прикрывая грудь руками. Стараясь в нем поместиться, прижимаешь колени к груди.

Может, я приму обет, говоришь ты. Стану монахиней. И не надо будет выходить замуж.

Зачерпывая воду и поливая тебе голову, Мида фыркает. Да монахини дохнут там от голода.

Неправда.

Птаха, всем известно, монахи кормят только тех, с кем хотят спать.

Ты пытаешься не слушать Миду. Она якобы знает о мире все. Но, согласившись выйти за Чоу, она вряд ли видела хоть что-то за пределами его участка.

Поле в окне теперь, после того как отец спьяну собирал урожай, похоже на беспорядочное лоскутное одеяло.

Мне совсем не хочется.

Понимаю, смягчается Мида. Все не так страшно, как кажется.

Откуда ты знаешь?

Я уже замужем за самым ужасным из них.

Мида обходит тебя, ее волосы стекают блестящей волной. Ресницы такие длинные, что можно ловить насекомых. Все в деревне считают ее красивой. Но разве ей это помогло?

Когда ты мылась последний раз? – спрашивает Мида, зачерпывая воду, принявшую цвет чая.

Не помню.

Как же противно. Она выливает тебе на голову еще воды и запускает в волосы гребень.

А-а! – кричишь ты. Ты можешь хоть сегодня быть со мной поласковее?

Мида наливает в ладонь жасминовое масло и втирает тебе в волосы. Накручивая пряди на пальцы и массируя голову, что-то мурлычет. От ее рук, голоса ураган в тебе на мгновение стихает. Она собирает волосы на затылке, скручивает, тянет их, и у тебя начинает покалывать в голове. Затем Мида начинает расчесывать волосы, приминая их к спине.

Вставай, говорит она, отступив, чтобы посмотреть. Знаешь, а ты можешь быть хорошенькой, если постараешься.

Но я не собираюсь быть хорошенькой.

Мида смеется. Небольшой совет, сестричка. Когда выйдешь замуж, придется потрудиться быть хорошенькой. И научиться время от времени проливать слезы. Но не слишком часто, если хочешь, чтобы муж тебя жалел.

Я не хочу, чтобы кто-нибудь меня жалел, тем более муж.

Захочешь, гарантирую.

Ты слышишь голоса прибывающих родственников и медленно одеваешься. Мида поторапливает. Когда ты готова, она дарит тебе свой свадебный кафтан. Конечно, полагается изъявить благодарность, но тебе не нужны никакие кафтаны.

Мида берет тебя за руку и ведет во двор, будто ты опять маленькая. И, усевшись на высокий стул, который мать поставила так, чтобы все родственницы, поедая пирог, могли на тебя пялиться, ты действительно чувствуешь себя маленькой. Мать подает чай, а Мида заплетает тебе косы, добавляя в них подаренные ленты и амулеты.

Идя по двору, отец и его друзья останавливаются поглазеть на тебя, так как теперь уже можно.

Тут он и говорит: Десять тысяч косичек хлопот, а мужчины смеются и, подначивая друг друга, уходят.

В углу двора отец выкладывает на стол кожаную подстилку и ракушки для очередной игры в чоупар. А ты-то думала, все кончилось, так и так играть больше не на что. Мужчины рассаживаются, женщины несут клецки и пиво, но принять участие в игре им никто не предлагает. Ты уже в детстве стояла у стола, смотрела, как отец поднимает над головой стаканчик с фишками, и всякий раз молилась, чтобы он выиграл.

Но он почти всегда проигрывал.

Солнце скатывается с неба, и гости подходят ближе. Отец и дядья поют песню о твоих волосах, начинаются речи. Тетя, которую ты в жизни не видела, преподносит тебе брикет чая, и мать нашептывает ответ: Я очень рада вашему подарку. Ты повторяешь ее слова и добавляешь: Хотя лучше бы вы подарили мне пиво. Гости смеются, полагая, что ты шутишь.

Ты терпеливо пережидаешь кривлянья других пьяных родственников. Они громко поют. Когда ты закрываешь уши руками, они решают, что ты все шутишь, и снова смеются. Глядя, как они обжираются, тебе хочется закрыть и глаза.

Улыбайся, говорит мать. По крайней мере притворись, будто тебе все нравится.

Во дворе горят факелы, на вертеле медленно ворочается коза. Лица гостей от ячменного вина раскраснелись, в углу слышны крики. Там собралась целая толпа. Ты не видишь отца, зато слышишь его голос, в отчаянии перекрикивающий остальные.

Мать ведет тебя к низкому мягкому сиденью и бьет в гонг. Все деревенские парни и холостяки тут же выстраиваются в ряд; каждый желающий получить тебя в жены делает предложение. Но все это пшик, ты ведь не имеешь права голоса. Некоторые их родители уже предлагают что-то твоей матери.

Юноши и вдовцы по очереди кладут тебе на колени подарки. Когда подходит парень с цыпленком, Мида дает ему подзатыльник.

Ты правда считаешь, мою сестру можно завоевать цыпленком?

Парень уходит, а ты всматриваешься в длинную нестройную вереницу людей. Теши нет, ни в собственном обличии, ни в каком другом.

Предложения очень плохие, сестра, говорит Мида. Мне надо выпить.

Мне тоже захвати! – кричишь ты ей вслед.

Когда Мида уходит, ты, не обращая внимания на молодых людей, опять ищешь Теши. Ты позволяешь себе представить, что он тебя простил, пробрался на праздник, в подходящий момент хлопнет по плечу и вы убежите, как и собирались.

Ты принимаешь подарки и кладешь их на столик позади себя. Некоторые обернуты и обвязаны веревкой, но ты и не думаешь их распаковывать.

Мида наконец возвращается – с пустыми руками и пепельно-серым лицом.

Где пиво? – спрашиваешь ты.

Она в каком-то оцепенении.

Что с тобой? – спрашиваешь ты. Это ведь меня продают.

Отец тебя проиграл.

Проиграл? Как он может меня проиграть?

Вон там, за столом. Но все еще хуже.

А что может быть хуже?

Он проиграл тебя Чоу.

Твоему Чоу?

Мида кивает. Все проиграл. Дом, тебя.

Что бы сейчас ни случилось, ты понимаешь: жизнь больше не будет прежней. Твое тело все решило за тебя. Оно уже сползает с сиденья.

Идем со мной, говоришь ты Миде.

Не выйдет, отвечает она. Я беременна. Но я прикрою тебя, как смогу.

Пробираясь сквозь толпу людей с покрасневшими лицами, изо всех сил стараясь не привлечь внимание матери или отца, а также не вернуться, чтобы спасти Миду, ты едва дышишь.

Выбравшись на дорогу, бежишь. Только теперь нет поля, которое могло бы дать защиту. Одна длинная серая дорога, освещенная полной луной.

6

Дарвин, наши дни

Ты слишком быстро садишься, и вода выплескивается за борт ванны.

Ты там в порядке? – кричит Марджи.

Нормально. Просто экзистенциальный кризис.

Это может оказаться заразным. У меня тоже был.

Ты давишь рукой на грудь, пытаясь успокоиться.

Позови, когда я тебе понадоблюсь, говорит Марджи.

Ага.

Ты разрываешь зубами маленький квадратик мыла в мятом целлофане, заворачиваешь его в мочалку и трешь бедра, ноги. Вода сразу затуманивается как чай, куда налили молоко. Когда ты мылась последний раз? Голос у тебя в голове.

А если все-таки поверить, что ты уже жила в другой жизни, или других жизнях, и, складывая эту по кусочкам, вспоминаешь те?

Ты прижимаешься головой к стене. За ней гудят трубы. Ты водишь коленями из стороны в сторону. Тонкие волоски на ногах собирают крошечные пузырьки.

Ты делаешь три глубоких вдоха, потом еще три, но успокоиться не можешь. А если выяснится, что жизнь, которой ты живешь сейчас, все время повторяется?

Ты выходишь из ванны и заворачиваешься в полотенце. За дверью ждет Марджи. Она предлагает тебе помыть голову над раковиной. В зеркале ты видишь на волосах запекшуюся кровь и соглашаешься.

Потом кончиком полотенца протираешь запотевшее зеркало. Взгляд стал яснее. Марджи осторожно тянет спутанные волосы щеткой.

Этой краской я выбелила из них всю жизнь, правда? – говоришь ты.

Но ведь так модно?

В твоей памяти всплывает лицо Мии. Даже с обесцвеченными волосами ты совсем на нее не похожа.

Мне никто не звонил? Не приходил? – спрашиваешь ты.

Нет. Мы пытались связаться с твоей матерью, но она не подходит к телефону.

Ты вспоминаешь записку Мии на кухонном столе.

Она поехала на ретрит. Йога.

Правда? Куда именно?

Она не сказала.

А отец? У тебя есть его телефон?

Я не видела его ни разу в жизни.

Марджи какое-то время молчит, а потом спрашивает: Ты похожа на маму?

Нет. Она блондинка. Натуральная. Англосаксонский типаж. Бледная. Она утверждает, что у меня отцовская кожа.

Тебе известно его происхождение?

Если верить маме, он типа индиец. Из Индии.

Типа индиец?

Ну, Мия – так зовут мою маму, хотя я никогда не называю ее мамой, – рассказывала, это была мимолетная интрижка. Может, индиец, с которым она познакомилась в Пуне, а может, южноамериканец, с которым она познакомилась в Непале. Она много путешествовала в свое время.

Ты можешь сделать тест ДНК и послать одному из этих ребят. Если, конечно, не против, чтобы фирма имела твои персональные данные. Поэтому, если намерена и дальше вести преступный образ жизни, не стоит.

Я не собираюсь вести преступный образ жизни.

Рада слышать.

А ты бы сделала?

Тест? Уже сделала. Плюнула в трубочку и отправила. Через пару недель выяснила, что моя ДНК собрана со всех континентов, кроме Антарктиды. Марджи смеется, и из-под глаз исчезают тени.

Глядя на ее лицо в зеркале, ты представляешь, как нарисовала бы его. Высокий лоб, скулы, широкая улыбка.

Потом переводишь взгляд на свое отражение.

Как ты считаешь, я симпатичная? Вопрос буквально срывается у тебя с языка, и ты тут же жалеешь об этом. Прости. Не отвечай, пожалуйста.

Марджи кладет руку на твое здоровое плечо и смотрит на тебя в зеркало.

Я считаю, что ты девочка, которой следовало бы побольше заботиться о себе.

Ты опять смотришь на отражение Марджи, вспоминаешь ее вчерашнюю и говоришь:

Нам обеим, Марджи Шапиро.

Марджи молча ведет тебя обратно в палату, а охранник в скрипучих ботинках плетется сзади.

Потом она помогает тебе улечься на кровать и идет к занавескам.

Раздернуть или оставить?

Раздернуть.

Солнечный свет заполняет комнату. Ты потягиваешься с ощущением чистоты, а Марджи укрывает твои ноги простыней.

Вы можете принести мне часы? – просишь ты. – Хотелось бы понимать, который час.

Марджи внимательно смотрит на стены. Вообще-то, здесь должны быть часы. До конца смены разберусь.

Марджи идет к двери, но не выходит, а берет оставленную зеленую сумку и возвращается к кровати.

Еще еда? – спрашиваешь ты.

Из-под пустых контейнеров она достает что-то завернутое в целлофановый пакет.

Я нашла его в твоем рюкзаке. Думала, он поможет тебе вспомнить.

Марджи вынимает из пакета и вручает тебе альбом. Твой альбом. Ты узнаешь его.

Ты сгибаешь колени и, приладив альбом к бедрам, начинаешь листать. Везде рисунки пятерых девочек, карандашом и чернилами. Как правило, они стоят плечом к плечу в свете полной луны.

Я и правда умею рисовать, говоришь ты.

Да, умеешь. Я полистала, надеюсь, ты не против. Марджи наклоняется. Судя по всему, тебе нравится рисовать этих девочек. Хотя мне попался и один рисунок мальчика.

Марджи находит рисунок.

О, мой друг Т.

Вы вместе учитесь?

Нет, в школы ходим разные.

Ты переворачиваешь страницу и видишь очередной рисунок пятерых девочек.

Они тоже твои друзья? – спрашивает Марджи.

Ты смотришь в альбом. Что-то они должны для тебя значить, если ты столько раз их рисовала. Но голову заволок туман.

Я не знаю, кто это, говоришь ты и, захлопнув альбом, откидываешься на подушки. Простите, Марджи, кажется, мне нужно поспать.

Не буду мешать.

Оставшись одна, ты закрываешь глаза и ждешь, пока девочки наполнятся жизнью, выйдут из тумана или из той бесконечной дали, где живут воспоминания, и откроют тебе, кто они и откуда. Но перед глазами твои рисунки, просто рисунки. Карандаш и чернила на бумаге. Беззвучные, безмолвные.

Ты вспоминаешь слова Марджи. Просто отдыхай и жди.

Страх, охвативший тебя в ванной, прошел.

Ты мысленно сосредотачиваешься на одном рисунке. Серебристый и синий. Пять девочек стоят плечом к плечу в свете полной луны. Ты видишь, как они медленно поворачивают головы.

Поговорите со мной, просишь ты.

Но они молчат.

Пока молчат.

II

7

Дарвин, наши дни, минувшая пятница

Миссис Уайтхед, учительница по рисованию, толкает твой альбом по столу. Птаха, я прошу тебя, постарайся выйти за пределы известного тебе и продвинься чуть дальше, в неизвестное.

Она говорит это не в первый раз. Однако ты до сих пор точно не понимаешь, что она имеет в виду.

Миссис Уайтхед не только учительница по рисованию, а еще и школьный психолог. Ты предполагаешь, она вызвала тебя, поскольку вследствие побегов по ночам из дома и рисования на стенах домов ты опять заснула на уроке. Но она об этом и не заикнулась.

Рисунки замечательные, признает миссис Уайтхед. Но я давала другое задание. Во время контрольной надо было нарисовать или написать несколько автопортретов.

Ты никогда себя не рисовала. Пока не встретила Т, ты всегда рисовала только девочек.

Ты бы с удовольствием выдала миссис Уайтхед что-нибудь умное. Поспорила с ней о сути автопортрета. Ты помнишь, как ходила с бабушкой в Художественную галерею Сиднея? Вы обе замерли перед полотном художницы Дель Катрин Бартон. Она написала автопортрет с сыном и дочерью, как бы обняв их ногами, чтобы все были вместе. Бабушка объяснила: Ребенок полностью меняет представление женщины о себе.

Но сейчас пятница, и тебе не терпится выйти из маленького, мрачного кабинета миссис Уайтхед. Она, похоже, выбилась с тобой из сил, водит рукой по волосам, массирует загорелый лоб.

Птаха, ты ничего не хочешь мне сказать?

Ты качаешь головой, и миссис Уайтхед вздыхает:

Я бы предпочла, чтобы ты играла по правилам.

По правилам?

Мы ведь говорили об этом в прошлый раз.

Ты не помнишь, о чем вы говорили в прошлый раз. Обычно во время таких визитов миссис Уайтхед приводит вдохновляющие цитаты, а ты пытаешься избавиться от ощущения обреченности.

Ты год в нашей школе. Уже давно не новенькая. Мне кажется, пора наладить отношения с одноклассниками.

При упоминании одноклассников ты закатываешь глаза.

По-моему, продолжает миссис Уайтхед, ты рисуешь этих девочек, так как у тебя нет настоящих друзей.

Вызывая тебя, миссис Уайтхед будто соблюдает условия сделки, согласно которым на переменах и в обеденный перерыв допускает тебя в класс рисования. Такой вызов не всегда означает неприятности. Иногда она пытается учить тебя быть внимательной или мягко расспрашивает о жизни с Мией. Похоже, ты для нее «особый случай». Обычно, услышав: Ладно, Птаха, не всегда удается перескочить пропасть в один прыжок, ты понимаешь, что сеанс окончен.

Вот бы она сказала так сейчас.

Но вместо этого ты слышишь: Если я увижу твои старания, обсудим твое возвращение сюда через пару недель.

У тебя покалывает руки. Голову и шею щиплет от жары. Кабинет рисования с его светлыми скамейками, высокими окнами и бесконечными запасами красок для тебя – святилище. Ты всегда тщательно убираешь за собой. Почему миссис Уайтхед решила забрать то, что давала так легко?

Ведь вы говорили, искусство может рассказать нам о нас самих.

Да, уверена, так и есть. И еще уверена, что тебе надо найти настоящих друзей. Об этом свидетельствуют твои работы.

* * *

Ты всегда рисовала девочек. Первое воспоминание: ты с воплями бежишь за машиной Мии, а потом бабушка берет тебя на руки и сажает за кухонный стол. Наливает сладкий, разбавленный водой апельсиновый сок, дает цветные карандаши, большой чистый альбом и просит: Нарисуй мне красивую картину, солнышко. И ты рисуешь девочек, стоящих плечом к плечу, а бабушка сидит рядом и кормит тебя бисквитами. Когда рисунок готов, она просит назвать каждую по имени.

Это Клео, Дев, Кей, Рея и Бемби. Бемби нравится мне больше всех, откровенничаешь ты.

Впоследствии, рисуя каждый день, ты узнаешь, что искусство способно заполнить пустоту. Но оно также не может помешать пустоте открыться. В прошлом году, когда умерла бабушка и тебя перевезли в Дарвин к Мие, ты ощутила пустоту огромной, как никогда в жизни. Очутившись в неприятном, заброшенном месте, ты поняла: между тем, какой бы ты хотела видеть свою жизнь, и тем, какова она в реальности, разверзлась пропасть.

Незадолго до твоего приезда Мия рассталась со своим очередным. Наследство от бабушки позволило ей купить бунгало с двумя спальнями, чему ты очень обрадовалась. Домик недавно выкрасили в белый и черный, к нему прилегал тропический сад, привлекавший множество птиц. Светлая кухня напомнила тебе бабушкину, она отлично годилась для рисования. Месяца полтора вы обустраивались в новом гнезде, и, хотя тебе не хватало бабушки, ты ощущала ее присутствие в том, что дом вообще мог появиться. Мия вроде бы радовалась вашему совместному проживанию и уделяла тебе много внимания – скорее как старшая сестра, чем как мать.

Перед смертью, понимая, что ты поедешь к Мие, бабушка записала тебя в частную школу Дарвина, поскольку там имелся новый кабинет для рисования, а сама школа пользовалась хорошей репутацией. Она основала трастовый фонд, напрямую оплачивающий школу, а твоей матери выделяющий пособие. Скоро Мия предложила тебе прогуливать уроки и целый день ходить с ней по магазинам. Она решила обставить бунгало в стиле «богемный шик». Такое решение означало бесконечные походы по дорогим магазинам в поисках всего плетеного, белого и серебряного. Потом Мия вела тебя на маникюр. Но ты не собиралась так проводить свои дни. С большим удовольствием ты сидела бы в кабинете для рисования.

А когда Мия познакомилась с Джеромом, дом наполнился странным, мрачным присутствием чужого человека. Ты превратилась в соседку по квартире, на которую стараются не обращать внимания. Правда, настоящая соседка наверняка стучала бы в стену и жаловалась. Потому что Мия и Джером почти все время посвящали шумным секс-марафонам и бесконечной готовке, никогда за собой не убирая.

Ты начала сбегать по ночам через окно. Бродила по улицам в поисках пустынных мест и рисовала девочек – крупнее, чем раньше. Тебе нужны были чистые стены и безопасность, по крайней мере возможность удрать, если кто-то пристанет. Сначала ты делала набросок в альбоме, а затем при помощи купленных в канцелярском магазине баллончиков с краской переносила его на стены. Баллончики можно было носить с собой, что позволяло писать крупнее и быстрее.

В первый раз изобразив девочек на стене дома в промышленном районе, ты почувствовала, что они стали сильнее. Клео, Дев, Кей, Рея и Бемби оберегали тебя от любой опасности.

* * *

Миссис Уайтхед заканчивает сеанс не как обычно. Поразмысли о моих словах и зайди в понедельник.

Ты выскальзываешь за дверь, прежде чем она успевает стиснуть тебе руку или снисходительно хлопнуть по плечу. Миссис Уайтхед думает, будто в курсе истории девочки по имени Птаха, в этом твоя проблема. Истории, где тебе предназначена роль жертвы – бабушкиной смерти и непутевой матери.

Но ты хочешь историю намного больше.

Из школы ты возвращаешься новой дорогой. Из-за духоты нечем дышать. Местные называют такую пору «сауной» – над городом собираются облака, но дождей нет. Ты три раза звонишь Мие. Она не берет трубку. Посылаешь СМС. Она не отвечает. Тебе надо знать, будут ли они сегодня дома с Джеромом, потому что мысль о нем невыносима. Ты бродишь, пока не находишь автомобильный мост, который вроде годится для граффити, потом голод берет верх, и ты идешь домой.

Перед домом машина Мии, а на кухне свет. Джером работает охранником, и ты надеешься, отсутствие его машины означает, что он дежурит в выходные. Тогда вы с Мией сможете заказать еду, потом она сядет смотреть какую-нибудь мыльную оперу, а ты будешь свободно передвигаться по дому, не уворачиваясь от Джерома.

Как-то раз, когда ты выходила из душа, он открыл дверь в ванную. Стоял и улыбался, а ты кричала. И каждый раз в отсутствие Мии он не отрывал взгляд от твоей груди. Ты начала носить свитера и толстовки, пока из-за «сауны» это прикрытие не стало нестерпимым.

В прошлые выходные ты развешивала белье и опять поймала его взгляд. Он жарил барбекю на задней веранде и, переворачивая сосиски, нагло таращился на твою грудь.

Перестань! – завопила ты.

Тут вышла Мия с пивом для Джерома. В чем дело?

Он опять пялится на мою грудь!

Мия рассмеялась. Грудь? Пташечка, там не на что пялиться.

Поселившись с Мией, ты часто думала об автопортрете из Художественной галереи. Ты ясно помнишь, что тогда сказала бабушка, но также то, о чем она умолчала: ребенок может изменить женщину, однако Мию он не изменил.

Ты нашариваешь в сумке ключи и входишь в дом. Тихо. На кухне бардак. Ты окликаешь Мию. Ответа нет. Стучишь в дверь ее спальни. Опять стучишь, так как меньше всего хочешь застать их в постели. Чуть приоткрываешь дверь. Кровать не убрана, одежда разбросана по полу. Учуяв запах Джерома, ты закрываешь рот и зажимаешь нос.

На кухне собираешь грязные тарелки и кастрюли. Они наготовили как на банкет и исчезли. Поскольку дом куплен на деньги бабушки, ты считаешь, что он и принадлежит ей, а не Мие, поэтому тебя оскорбляет, какой та устроила в нем бедлам. Протирая кухонный стол, ты видишь на вазе для фруктов записку Мии. Нацарапанные детским почерком поперек конвертов записки она всегда прикрепляет к этой вазе.

Пташечка! Мы с Джеромом поехали в кемпинг. Вернемся в воскресенье. Вот немного денег на еду. Хорошего тебе времени с Т. Чмоки.

Оставлено триста долларов.

Ты не понимаешь, почему она не могла сказать раньше. Или позвонить, или написать СМС, как любая другая мать.

Ты моешь тарелки, жирные кастрюли и убираешь со стойки непокрытую еду. Затем включаешь плиту, вынимаешь из морозилки две рыбные палочки и кладешь их на поднос. Чистишь картошку и, порезав на маленькие кусочки, отвариваешь. Так, заметив, что ты не в духе, готовила для тебя бабушка. Потом «летающая», как она ее называла, рыба приправлялась лимоном, солью и петрушкой – петрушкой, поскольку бабушка велела тебе непременно добавлять к еде какую-нибудь зелень.

Ты разминаешь картошку с маслом и выкладываешь ее на тарелку облаком, из которого торчат рыбные палочки. Приправляешь лимоном и солью. Петрушку найти не можешь, поэтому режешь огурец из холодильника и сервируешь, как понравилось бы бабушке. Ты садишься за стол, и тебе так хочется, чтобы она была рядом и ты могла прильнуть к ее мягкому телу, рассказать, как прошел день.

Ты набираешь картошку на вилку. Подносишь ее ко рту, и нижняя губа начинает дрожать. Но слез нет. Их у тебя вообще не бывает. Даже когда ты их чувствуешь, они быстро леденеют, соскальзывают обратно в горло и, оттаивая, причиняют боль.

Ты держишься за горло и ешь, сколько можешь. Потом красной ручкой рисуешь на записке Мии свой кулак с выставленным средним пальцем.

С наступлением темноты берешь рюкзак, баллончик с краской и идешь обратно в школу. Перед тем как пересечь улицу и зайти на школьный двор, натягиваешь капюшон и надеваешь медицинскую маску. У класса рисования достаешь из рюкзака баллон с черной краской и воспроизводишь то, что нарисовала на конверте, только крупнее. Черный рисунок на красной двери. Ты выставила палец Мие, миссис Уайтхед – всем, кто поступил с тобой плохо, чего делать не следовало.

* * *

Пятница, ночь. Ты бредешь по улице. Воздух скользкий как жир. Ты звонишь Т. Он говорит, что тусит с парнями у пешеходного моста возле устья. Ты готова прийти туда.

На мосту ты слышишь грохот музыки из переносного магнитофона, а потом видишь освещенных огнем подростков. Они поливают тряпки керосином, поджигают их и бросают на середину реки.

Ты медленно идешь по мокрому песку. Ты хочешь к Т, а не к его тусовке. Он тебя уже заметил и двинулся в твою сторону. Шатается. Обнимает. Ты прижимаешься к нему. Его тело ощущается как вода – обычное дело, когда он под кайфом.

Т берет тебя за руку и ведет к небольшому костру, который ребята разожгли из нанесенных рекой веток не ради тепла, а отгоняя комаров и москитов. Т подкладывает в огонь листья эвкалипта, и тебя укутывает дым. Теперь все парни сидят вокруг костра. Тупо тебе ухмыляются. Ты вытягиваешь ноги на прохладном песке, Т тоже. Шутки следуют одна за другой, и ты хохочешь, не потому что смешно, а от облегчения, что можно посмеяться вместе. Один парень дает тебе косяк, ты куришь.

Двое ребят встают, стаскивают футболки, поливают их керосином, поджигают и бросают в воду. Ты смотришь, как по реке плывет огонь. После этого все кроме тебя встают, снимают футболки и поджигают их. Кто-то сделал музыку погромче, и ребята начинают танцевать и обниматься. Развлекая друг друга, бьют себя по голой груди, борются на песке. Они собрались на берегу реки, чтобы защитить друг друга от одиночества и подготовить к предстоящим битвам.

Интересно, а у тебя когда-нибудь будут такие друзья?

В парке на той стороне моста раздается полицейская сирена. Кто-то из парней засыпает огонь песком, и компания рассыпается, прежде чем ее разгонят. Ты уходишь с Т. Он обнимает тебя за пояс, ты его за плечи.

Я могу у тебя сегодня переночевать? – спрашиваешь ты.

Я надеялся, сможешь, отвечает он.

Вы целуетесь, и, рассказывая по пути к его дому, как прошел день, ты понимаешь: он единственный в твоей жизни слушает тебя и, выслушав, всегда говорит то, что тебе необходимо слышать.

8

Дарвин, минувшая суббота

Рано утром ты просыпаешься от громкого стука матери Т в стену фургона.

Лин не знает, что сегодня суббота? – стонешь ты.

Но Т уже спрыгнул с кровати и открыл дверь.

Она здесь? – слышишь ты вопрос Лин, и от слова «она» в животе у тебя сжимается.

Мама, семь часов. Т выходит из фургона и закрывает за собой дверь. Но ты все равно слышишь их голоса.

Я тебе уже говорила, не надо с ней спать. Ей всего четырнадцать. Она…

Четырнадцать и девять месяцев, перебивает Т.

Ты отключаешься от разговора, быстро одеваешься и набрасываешь на плечо рюкзак. Ботинки твои на улице под ступеньками. Ты не собираешься униженно ползать под ногами Лин, поэтому выскакиваешь с радостным «Доброе утро!» и босая идешь по траве и бамбуковому саду.

Тебе не хочется домой, торчать там в одиночестве. И ты садишься на автобус и едешь до торгового центра. Находишь открытое кафе и, пока готовится рулет с ветчиной и яйцом, болтаешь с официантом.

Бродишь по торговому центру в поисках скамейки, куда можно сесть. Где бы никто больше не сидел. Чтобы не видно было ни жвачки, ни странных пятен, ни товаров для дома в стиле богемного шика. Находишь такую скамейку, садишься и завтракаешь, наблюдая, как открываются магазины. В поле твоего зрения студия маникюра, куда тебя иногда водит Мия в «день девочек», как она это называет. В студии три женщины. Но табличка за стеклянной дверью еще повернута стороной «Закрыто». Женщины раскатывают небольшие маты, зажигают благовония и склоняются перед статуей Будды, усевшегося в углу между двумя орхидеями.

Потом одна из них, называющая себя Черри, переворачивает табличку. Ты доедаешь рулет и толкаешь дверь. Раздается звон колокольчиков.

Первый клиент на удачу, улыбается Черри. Садись.

Ты влезаешь на высокий кожаный стул.

Массаж? – спрашивает Черри.

Да, пожалуйста.

Черри раскладывает массажный стул и наливает воду в раковину для ног.

Шеллак или обычный?

Обычный, говоришь ты, раскачиваясь на стуле.

Шеллак лучше. Более стойкий.

Ладно.

Черри дает тебе палитру цветов и начинает скрести ступни. Она не комментирует, какие они грязные, как и то, что ты пришла к ней босая.

Ты выбираешь зеленый металлик.

Не слишком горячо? – спрашивает она, поливая тебе ноги водой.

Замечательно.

Черри смотрит на тебя поверх очков.

Ты Птаха?

Да.

Я тебя помню. И твою маму. Мама очень хорошенькая. Прямо модель. А где она?

Уехала на выходные с бойфрендом.

А-а, кивает Черри. А у тебя есть бойфренд?

Что-то вроде. Я не нравлюсь его матери.

Ха! Наверно, ты для него слишком хорошая.

Нет. Она считает, я недостаточно хорошая.

Забудь о ней, говорит Черри, массируя тебе ступни. Матери сумасшедшие, когда дело касается их сыновей.

Оказывается, в студии еще больше статуэток Будды, все они пузатые, с бусами на шее; перед ними лежат свежие цветы.

Ты буддистка? – спрашиваешь ты.

Умненькая девочка, язвительно отвечает Черри.

Веришь в реинкарнацию?

Да.

А кем ты, по-твоему, была в прошлой жизни?

Кошкой. Черри подрезает тебе ногти. Очень привередливой. Не особенно любила людей. Она смеется.

А можно рождаться тем же человеком или существом опять и опять, чтобы все время одно и то же, повторялось снова и снова?

Нет. Черри полирует тебе ногти. Ты же не камень. Скорее река. Подвижная. Течешь, течешь.

Она оборачивается к другим работницам и говорит по-вьетнамски. Те отвечают, и Черри вроде соглашается.

В моей деревне жил мальчик, говорит тебе потом Черри. Он все время приходил в один дом, чужой, но все там знал. Старуха-хозяйка не сомневалась, что это ее сын, умерший шестьдесят лет назад. Таких историй множество. А некоторые просто знают. Как я – что была кошкой.

Закончив красить ногти, Черри дает тебе вьетнамки и чай со льдом. Ты платишь наличными, надеваешь шлепанцы и какое-то время чувствуешь себя лучше, потому что за тобой поухаживали.

Но когда ты опять идешь по продуваемому кондиционерами торговому центру, заполнившемуся компаниями подростков, и видишь на баннерах сияющих девушек с замороженными улыбками, снова наваливается недовольство жизнью, ты ничего не можешь поделать.

Тебе хочется отвлечься, и, наткнувшись на магазин косметики, ты заходишь и смотришь, как невесте делают макияж. Она втянула щеки, а визажистка, кисточкой обведя ее скулы, покрывает их ярко-розовыми румянами.

У тебя остались еще почти все деньги Мии, и ты решаешь тоже раскрасить себе лицо. Ищешь палетку теней для глаз, подходящих к ногтям. Пробуешь несколько цветов, накладывая их на внутреннюю сторону запястья, наконец находишь нужный блестящий оттенок зеленого. Покупаешь тени, ярко-розовые румяна и медленно плетешься домой, поскольку на горячем цементе тоненькие вьетнамки Черри плавятся.

В доме пахнет рыбными палочками, так как вчера, уходя из дома, ты не помыла ни сковородку, ни тарелку. Чтобы не чувствовать себя совсем одной, ты включаешь радио, раздвигаешь все занавески и открываешь все окна, представляя себя девушкой с баннера, девушкой, которой нравится ее жизнь. Снимаешь футболку и бросаешь ее на пол. Мии нет. И, что еще лучше, Джерома тоже.

Ты принимаешь душ и шаришь в ящике Мии с косметикой. Наносишь на лоб тональный крем, но он для тебя слишком светлый. Умываешься, мажешься увлажняющим кремом и втягиваешь щеки. Находишь круглую кисточку, похожую на ту, что использовала визажистка, и кладешь на скулы новые ярко-розовые румяна. Красишь веки блестящим зеленым, в честь Черри пустив из уголков глаз небольшие «кошачьи» стрелки. Ты не очень знаешь, как пользоваться Мииными щипчиками для завивки ресниц, поэтому просто мажешь ресницы тушью, пока они в конце концов не слипаются. Наклоняешься к зеркалу.

Ты могла бы быть хорошенькой, если бы постаралась.

Ты берешь из ванной круглое зеркало Мии для выщипывания бровей, оно закреплено на подставке и вращается. Ставишь его на кухонный стол. Кучей отодвигаешь рисовальные принадлежности на другой конец и опять изучаешь свое лицо в зеркале. Открываешь альбом и впервые в жизни начинаешь рисовать себя.

Глаза, ресницы, щеки, губы, нос. Может, так тебе удастся изменить свою жизнь – глядя на себя и воображая, что ты достойна автопортрета.

* * *

Ты рисуешь целый день, добавляя в работу чернил, акварели, прерываясь только перекусить. Когда становится темно, запираешь все двери и окна, кроме как в своей комнате, поскольку при закрытом окне не можешь спать. Звонишь Т, но он не отвечает, и ты ложишься в постель.

Из глубокого сна тебя выводит громкий стук во входную дверь. Ты прислушиваешься. Шаги вдоль дома, по саду, мнут папоротник. Ты пытаешься найти в комнате, чем можно обороняться. Ножницы. Тяжелый художественный альбом. Хватаешь из-под кровати баллон с краской – он под рукой – и встаешь у окна. Краску можно распылить нежеланным гостям в лицо, а если попытаются проникнуть в дом, то и ударить. Адреналин бежит по телу, ты уже прицеливаешься, как вдруг слышишь:

Пташечка! Пташечка! Голос Мии. Она хихикает. Я забыла ключи.

Ты открываешь входную дверь и впускаешь Мию. Она с Джеромом. Ты не говоришь ни слова и сразу уходишь к себе, хлопнув дверью. Стараешься опять уснуть, но скоро до тебя доносятся громкие звуки очередной оргии. Может, им как раз хочется, чтобы было слышно? – думаешь ты. Ты вся на нервах. Два часа ночи. Спать невозможно. Ты надеваешь черные леггинсы, черный свитер, берешь рюкзак, кладешь туда баллоны с краской и, вылезая в окно, понимаешь, что с таким же успехом могла выйти через дверь. Мия все равно не услышит, и ей плевать.

Ты идешь к вчерашнему мосту. Тяжелый рюкзак с красками впивается в плечо, и ты перевешиваешь его на спину. Оказывается, лампы под мостом разбиты. Но стену более-менее освещает полная луна.

Ты не взяла с собой альбом. Он остался на кухонном столе. Но твой автопортрет ясно стоит перед глазами, и ты с легкостью воспроизводишь его, все линии, формы, которые обнаружила на своем лице.

Рисуешь до рассвета, потом отходишь оценить работу.

Ты нарисовала себя розовым, зеленым и голубым. Глаза закрыты. Ты обхватываешь себя руками.

Плывешь или падаешь? Непонятно.

В любом случае работа, похоже, еще не окончена.

9

Дарвин, наши дни, минувшая суббота

Домой ты заходишь через дверь. На обратном пути из выставленных на улицу вещей ты взяла маленькую лампу для своей коллекции. Одно из твоих открытий, сделанных во время прогулок в любое время дня и ночи, состоит в том, что люди выставляют ненужные предметы интерьера перед домом. Ты точно не знаешь, вышли ли такие лампы из моды или их трудно транспортировать, когда переезжаешь в другой штат. Но у тебя на столе выстроилось уже шесть.

Ты снимаешь свитер и леггинсы. Они влажные от пота и пахнут краской. Еще очень рано. Джером и Мия будут спать долго. Ты берешь с кухни альбом, ручки, краски. Надеешься, твой автопортрет никто не видел. Хоть и нарисовав копию на стене моста и выставив, таким образом, на обозрение всем прохожим, ты не хочешь думать, что на тебя будут смотреть глаза Мии и Джерома.

В ванной ты баррикадируешь дверь корзиной для белья и принимаешь душ. Оттираешь с рук пятна краски, моешь голову и закутываешься в полотенце. На кухне смешиваешь в миске мюсли с бананом и удаляешься в свою комнату.

Обводишь взглядом книжные полки. Переехав из Сиднея в Дарвин, ты привезла с собой одежду, все для рисования и небольшую, подаренную бабушкой библиотеку. В основном это книги о художницах и их работах. Ты вынимаешь книгу об итальянке Аличе Пасквини.

Сидишь на кровати и рассматриваешь муралы, которые Аличе рисовала на улицах всего мира. Портреты, в основном девушек, такие огромные, для всех, но приоткрывающие что-то интимное, настоящее. У Пасквини нет сияющих девушек и замороженных улыбок. Все задумчивые. Все в собственном мире.

Ты выдираешь свой автопортрет и кладешь его рядом с одной из работ Аличе Пасквини. Почему у нее намного лучше, чем у тебя?

Ты листаешь страницы альбома и жадно рассматриваешь ее работы до тех пор, пока не понимаешь разницу. Каждая девушка рассказывает личную историю. Как же ты можешь закончить автопортрет, когда так мало знаешь свою?

* * *

Мия будит тебя стуком в дверь. Принесла горячий сэндвич с сыром. Сидит на краю кровати и смотрит, как ты ешь.

Ты в порядке, моя маленькая Пташка? – спрашивает она.

Ну да.

Спасибо, что прибралась.

Все нормально. Как кемпинг?

Джером возил меня к водопаду. Потрясающе. Но там столько комаров! Мы уехали раньше.

Он еще здесь?

Готовит нам обед.

Тебе стоило предупредить меня о вашем отъезде.

О, Пташка. Все вышло абсолютно спонтанно. Но ведь я оставила записку.

Могла бы сообщить накануне или позвонить.

Хорошо провела без меня время?

Ходила в торговый центр, видела Черри. Сделала себе маникюр. Ты растопыриваешь перед Мией пальцы.

Круто.

Черри сказала, ты похожа на модель.

Было бы неплохо. Мия чешется. Ты голову готова дать на отсечение, она размечталась о том, как была бы моделью.

О чем задумалась? – спрашиваешь ты.

Пора брить ноги, говорит она и уходит.

Ты опять звонишь Т, но он не отвечает. Отправляешь СМС: Ты норм? Затем вылезаешь из постели и открываешь ставни. На подоконнике мертвая стрекоза. Ты надеешься, это не ты убила ее, когда готовилась встретить взломщиков.

Ты кладешь стрекозу на ладонь, поглаживаешь черно-оранжевое брюшко, считаешь ноги. Одной не хватает. Может, она от этого и умерла. Нарушился баланс. Ты рисуешь стрекозу со всеми ногами, а потом в полете. Заходишь в интернет и читаешь, как стрекоза превращается из яйца в личинку, потом во взрослую особь, как «противостоит всем непогодам». По-простому она зовется бродяжкой рыжей и способна перелететь через огромный океан.

Ты спишь, рисуешь, опять спишь.

Мия стучит в дверь:

Обед готов. Джером пожарил стейк.

Ты берешь телефон. Почти шесть часов. СМС от Т: Ма уехала с но4евкой. Метнешься?

В гостиной Мия дает тебе поднос с прикрепленной снизу небольшой подушкой. Она купила такие подносы, потому что Джером любит обедать перед телевизором. Бабушка никогда бы не позволила тебе есть перед телевизором. Но по крайней мере это избавляет от мучений сидеть с Джеромом за одним столом.

Джером хочет посмотреть шестичасовые новости. Они с Мией садятся на диван, а ты подальше от них в кресло. Стейк пережарен, и ты устраиваешь театральное представление: мучительно режешь мясо, скребешь ножом по тарелке, но никто не обращает на тебя внимания. Оба пялятся в экран, сметая еду не жуя.

Сделай погромче, говорит Джером, и тебе становится неловко от того, как легко Мия подчиняется его приказам, как шарит по подушкам в поисках пульта.

Местные новости начинаются с репортажа о тюрьме для несовершеннолетних. Девичий бунт, зачитывает ведущий. Вчера вечером заключенные открыли в камерах краны и затопили верхний этаж тюрьмы, вызвав короткое замыкание, что привело к пожару…

Показывают девочек, бегущих охранников, разматывающих рукава пожарных. А затем камера задерживается на пяти девочках, стоящих плечом к плечу, их силуэты вырисовываются на фоне огня и полной луны.

Ты ставишь поднос на пол.

Диктор сообщает, что на время уборки девочек переведут в соседний корпус для мальчиков. Репортаж заканчивается кадрами, на которых из красного огнетушителя в руках пожарного вырываются облака пены, скрывая девочек.

Диктор переходит к следующим новостям, но ты не слушаешь. У тебя кружится голова. Ты откидываешься на спинку кресла и хватаешься за подлокотники.

Когда головокружение проходит, встаешь.

Я к Т, говоришь ты.

Не доешь? – удивляется Джером.

Не могу. Пережарено.

Ты идешь к Т. Он в фургоне, сочиняет музыку на компьютере, пьет пиво.

Хочешь? – спрашивает он.

Нет, спасибо. Бросила. Смотрел новости?

Какие новости?

Про тюрьму. Там бунт.

И что в этом нового? Он поглощен чем-то в компьютере.

Я видела девочек.

Каких девочек?

Которых все время рисую. Всех пятерых. Я видела их в новостях.

Что?

Ты ищешь в телефоне новости – показать Т. Подсовываешь экран ему под нос. Вот они. Мои девочки. Клео, Дев, Кей, Рея, Бемби.

Т смотрит репортаж, но вяло, без интереса.

Посмотри еще раз.

Он неохотно смотрит еще раз.

Кажется, немного похожи, пожимает он плечами.

Что значит «похожи»? Это они и есть.

Да ради бога.

Т сегодня какой-то не такой. Прохладный. Может, Лин все-таки его достала и положила начало концу, потому он и позвал тебя?

Пойду прогуляюсь, говоришь ты. Ты со мной?

Я собирался повозиться здесь, слепить пару треков.

Тогда зачем звал?

Не знаю.

Ты чувствуешь, ваши отношения дают трещину, чувствуешь его равнодушие, отстраненность и приходишь в ярость.

Ты перебарщиваешь с дезодорантом, морщишься ты.

Что?

Но тебе больше не хочется ничего говорить.

Ты идешь к стене с девочками, законченными всего неделю назад. Тогда Т стоял на страже в конце дорожки за центральным супермаркетом, а ты, шатаясь на ведре, рисовала. Повернув головы, девочки встали плечом к плечу.

Теперь на шухере стоять некому. Ты сидишь, прижавшись к стене, и в очередной раз смотришь в телефоне новости. Ставишь на паузу, когда появляются девочки. Поднимаешь телефон и сравниваешь с рисунком на стене. Это они, ты знаешь. Не просто похожие, а именно они.

У тебя столько вопросов о своей жизни. Вопросов, на которые, похоже, могут ответить только они. Как они могли прийти к тебе в детстве точно такими, включая даже дикие повадки? Какие тайны твоей жизни они хранят? И как тебе найти их, чтобы они все рассказали?

10

Дарвин, наши дни, минувший понедельник

Ты просыпаешься с твердым намерением не идти в школу. Открываешь ноутбук и ищешь сайт тюрьмы для несовершеннолетних, а на нем – часы и правила посещения. Читаешь: «Дети до 18 лет допускаются только в сопровождении взрослых». Когда Мия встанет, ты попросишь ее съездить туда с тобой. Она в принципе не против твоих прогулов и, наверно, будет рада, если у тебя появятся новые друзья, хоть они сейчас и за решеткой.

Ты надеваешь шорты и футболку. Хочешь приготовить Мие завтрак: нарезать фрукты, накрыть стол, заварить чашку чая. Ставишь чайник. Берешь из вазы с фруктами банан и замечаешь еще одну записку, написанную, как всегда, на обороте конверта.

Пташка,

Я уехала на ретрит, йога. Вернусь в следующую среду.

Вот тебе немного денег перекантоваться.

Джером за тобой присмотрит.

М. Чмоки.

Ты вынимаешь деньги из конверта и засовываешь их в карман, даже не удосужившись пересчитать.

Почему Мия никогда не предупреждает о своих отъездах? Могла бы хоть намекнуть, когда вчера сидела на твоей кровати и чесалась. Или перед обедом за телевизором. А может, она считает, что ты с воплями побежишь за ее машиной, как в детстве, когда она тебя бросила?

Оказывается, Мия помыла пол на кухне. Ты приносишь из кладовки воздушный рис, высыпаешь его в миску. Открываешь дверцу холодильника, отчего все вокруг трясется. Холодильник забит. Она вообще не собирается возвращаться? Ты наливаешь в миску молока. Немного проливается на пол, но ты и не думаешь вытирать.

Ты ешь рис и представляешь, что живешь совсем другой жизнью. Где мать не уезжает без предупреждения, а тот, кому она тебя доверила, не пытается подсматривать за тобой в душе и не пялится на твою грудь.

Открывается дверь спальни, и ты быстро встаешь из-за стола. Ты не хочешь встречаться с Джеромом. Ты споласкиваешь миску и, ставя ее на сушилку, чувствуешь, как он наклонился над тобой, потянувшись к полке над головой за кофейной чашкой.

Доброе утро, Пташка-Чик-Чирик.

Почему нельзя взять чашку со стойки?

Потому что мне нравится эта.

В чашке, которую он держит в руках, нет ничего особенного. От одного вида Джерома у тебя тут же начинает болеть живот. Он в винтажном шелковом халате, найденном тобой в секонд-хенде и подаренном Мие на прошлое Рождество. Халат почти не закрывает его фасад, и ты понимаешь, он надел его специально с целью тебя позлить. Да его кожа навсегда погубит шелк, так же как он губит Мию и твою жизнь.

Когда она уехала?

В половине шестого. Джером ставит на плиту кофеварку.

Почему опять не сказала, что уезжает?

Знает, как ты распереживаешься.

Вообще-то, тебе совершенно не обязательно здесь торчать. Если честно, лучше бы ты ушел.

А я рад. Рад, что сложилось, как сложилось.

И он водит по тебе взглядом, а ты чувствуешь себя птахой, залетевшей в окно на потеху этому ужасному человеку. Сердце в груди становится слишком большим. Ты думаешь, как убежать.

Почему ты не в форме? – спрашивает он.

Сегодня день без формы.

В понедельник?

Почему нет?

Ты берешь рюкзак и идешь к двери. Он тоже выходит на улицу и, пока ты надеваешь кеды, стоит сзади. Шнурки ты не завязываешь.

Увидимся после школы, говорит он.

Ты сегодня не работаешь?

Взял отгулы, побуду дома.

Здесь?

Почему нет?

Чертовски удобно, фыркаешь ты.

Ты понятия не имеешь, куда идти, какую дорогу выбрать, и едва переставляешь ноги. Где-то за глазами собираются слезы. Хорошо бы поплакать. Однажды ты позаимствовала у Мии глазные капли и капала до тех пор, пока по лицу не покатились крупные капли – просто чтобы испытать ощущение.

Ты достаешь засунутые в карман деньги и насчитываешь триста семьдесят долларов. Прикидываешь, сколько ночей сможешь оплатить в Дарвине. Даже если молодежный хостел не забронирован туристами и ты возьмешь двухместный номер, продержишься до конца недели. А чем питаться?

Как бы тебе хотелось позвонить бабушке и вернуться к ней. Чтобы она была жива. Чтобы у тебя был отец, который знал бы о твоем существовании и мог бы позаботиться о тебе сейчас из Индии, Южной Америки или откуда он там.

Ты звонишь Т.

Он отвечает. Идет в школу. Предлагает встретиться на автобусной остановке. Хотя отношения у вас напряженные, тебе все-таки придется попросить его об этом одолжении.

На автобусной остановке он один.

Опоздал на автобус? – спрашиваешь ты.

Ну да.

А другого нет?

Не прямо до школы.

Ты подсаживаешься к нему.

Мия опять слиняла.

Куда на сей раз?

Ретрит.

Денег оставила?

Кое-что. Немного. Могу я пару дней пожить у тебя?

Ты чувствуешь, как Т напрягается, слышишь, как его ботинок елозит по асфальту, и продолжаешь:

Джером у нас поселился, я не могу остаться с ним одна.

Т тяжко вздыхает, трет лицо, ерошит волосы.

Что?

Когда ты вчера ушла, я заснул, а потом пришла Лин и обнаружила все пивные бутылки.

Наверно, ей не понравилось.

Я сказал, что это твои.

Ого, спасибо.

Прости, Птаха. Я просто не вынесу, если опять вляпаюсь в то же самое дерьмо.

Тогда, может, не стоит пить на заднем дворе у матери?

Солнце бьет по крыше остановки, а автобусов так и нет. Ты чувствуешь, как разверзается пустота, где все тихо и разрозненно; ты слишком многого не понимаешь о себе и своей жизни. Люди, растения, животные, дома вертятся внутри. Где же твоя настоящая жизнь? Жизнь, какой ты намерена жить?

Т почти на пределе, догадываешься ты, как, похоже, все, прежде чем бросить тебя, доходят до предела. Как Мия, которая бросила тебя в детстве. Как бабушка, которая взяла и умерла. Даже у миссис Уайтхед есть предел. Что же в тебе такого? Почему все с ходу тебя бросают?

Ты опускаешь голову на колени и обхватываешь их руками. Пусть из тебя, из головы выйдет пустота.

Ты поднимаешь палочку и начинаешь рисовать на бетоне линии и странные формы. И тут тебе приходит в голову.

Это не голос – видение; ты смотришь на него сверху, целая мозаика: что было раньше и что должно произойти сейчас, если ты хочешь все изменить.

Но тебе придется просить Т еще об одном одолжении, в это все упирается.

Ты встаешь и подходишь к расписанию автобусов.

У тебя осталось поддельное удостоверение?

Да, в сумке.

Можешь съездить со мной в тюрьму?

Зачем?

Девочки там. Я понятия не имею, откуда я их знаю, но знаю. И, по-моему, они могут рассказать мне кое-что о моей жизни и как ее изменить.

Т качает головой.

Ты мой должник, не забыл?

Т вздыхает. Ладно, что надо делать?

Вы садитесь на первый же автобус до тюрьмы. В конце салона Т замечает знакомого и подсаживается к нему. Ты смотришь в окно и думаешь о девочках. Отрывистый смех Клео. Дев, такая высокая, некрепко стоит на ногах. Нервная, робкая Кей. Рея, вечно трогает лицо.

Но самая живая – Бемби. Она наклоняется, ее длинные волосы падают тебе на лицо, она берет твою руку погадать. Проводит пальцем по линиям ладони. Смеется тому, что увидела. Но что она там увидела?

Вы едете на автобусе целый час. Водитель высаживает вас в конце длинной дорожки, и вы идете к тюремным воротам мимо парковки.

Перед стеклянной будкой очередь. Вы становитесь в конец. Посетители получают пропуска, потом идут к воротам и предъявляют их охране.

Когда подходит ваша очередь, ты встаешь на цыпочки и обращаешься к человеку в будке:

Я пришла к подруге.

Кто твоя подруга?

Ее зовут Бемби. Б-Е-М-Б-И.

Ты должна быть в сопровождении взрослого.

Вот он. Ты пихаешь Т к окошку. Ему восемнадцать. Тут ты понимаешь, что Т в школьной форме. Будочник тоже это понимает. Он в двенадцатом классе, уточняешь ты.

Документ.

Т прижимает к стеклу удостоверение.

Просунь сюда, в щель.

Человек в будке смотрит удостоверение на свет и возвращает Т.

Хорошая попытка. Приходи со взрослым. Запись на посещение онлайн. Просто так прийти нельзя. Следующий.

Вы отходите от будки.

Прости, говорит Т.

Ты не виноват.

Ты идешь по парковке, Т тащится сзади. Приходи со взрослым. Но нет такого взрослого, кого можно было бы попросить.

Т догоняет тебя:

Ты сказала, что Мия оставила какие-то деньги?

Ну да.

И нужно больше?

Ну да.

Можно купить пару колес у Гарри, которого я встретил в автобусе. Мы могли бы их продать, и тогда тебе хватило бы денег на какую-нибудь комнату, пока Мия в отъезде.

Можно, говоришь ты.

Ты достаешь из кармана деньги и даешь их Т, а он бежит обратно на парковку, где слоняется Гарри.

По расписанию ближайший автобус через два часа. И ты идешь пешком. Т опять догоняет тебя.

Хочешь попробовать?

Полагаю, не повредит, если мы собираемся их продавать.

Т протягивает тебе таблетку. Ты глотаешь, не спрашивая, что это.

Вы идете молча, мимо с грохотом проезжают машины и фуры. Перед вами миражом возникает минимаркет, и, зайдя в него, вы бродите между рядами полок, просто поближе к кондиционерам. Ты покупаешь два брикета льда и уцененный до пяти долларов водяной пистолет.

Зачем? – спрашивает Т.

Разбрызгиватель. Перед магазином ты наливаешь в пистолет воды из-под крана и брызгаешь на него.

Ой! Горячо!

Тут все горячо.

Жалко, у нас нет машины, говоришь ты.

Сидя на корточках под навесом магазина и обсасывая лед, ты вспоминаешь видео из ютуба, которое вы смотрели однажды на выходных. Там рассказывалось, как завести машину без ключа. Т, похоже, приходит та же мысль.

Можно попробовать тот трюк, без ключа, пожимает он плечами.

Это единственное, о чем ты мечтаешь сегодня и что, наверное, осуществимо. Вы идете от магазина к перекрестку окраинных улиц. Наконец замечаете под деревом старенькую «Хонду».

Не заперта, удивляется Т. А в багажнике инструмент.

Значит, наша. Эти слова произносишь именно ты.

У Т есть ученическое водительское удостоверение, но он уже чувствует действие таблетки. Ты – нет и поэтому садишься за руль. У тебя, пожалуй, даже больше опыта, ведь когда Мия под кайфом, а Джером на работе, она часто просит тебя повозить ее по магазинам. И уверяет, что ты отлично водишь.

Кондиционер в машине не работает. Из него дует горячий пыльный воздух. Перед лобовым стеклом болтается ароматизатор в виде дерева, но все равно воняет плесенью. Т открывает все окна и включает радио. Ты несколько раз проезжаешь по улице, и, когда сворачиваешь на шоссе, в голове у тебя только одно – уехать так далеко, как только может увезти эта машина. Но вскоре вы начинаете умирать от жажды и плавиться от жары. Жалко, не купили воду. Впереди на заправке знак с большим голубым стаканом, и вы решаете остановиться и купить по слашу. Т напоминает, что машина угнанная и заезжать на заправку не стоит. Там везде будут камеры, говорит он.

Ты паркуешься на ближайшей площадке и идешь по бетону. Все вокруг дрожит – то ли от жары, то ли от таблетки. Стеклянные двери магазина на заправке открываются, и прохладный воздух обхватывает голову. Ты подходишь к автомату и, наполняя два высоких стакана синим льдом, воображаешь, что это все те слезы, которые никогда не текли по твоим щекам. Ты пьешь. Пьешь, пьешь, и все внутри начинает трястись.

Подходишь к продавцу и ставишь стаканы на прилавок. Улыбаешься, он улыбается в ответ.

Что-нибудь еще? – спрашивает он.

Это все. Ты лезешь в карман и вспоминаешь: все деньги у Т.

Простите, говоришь ты, поскольку, запуская руку в сумку, уже знаешь, что сейчас сделаешь.

Он такой легкий, почти вылетает из руки. Ты смеешься, держа его перед собой. Но продавец не смеется. Его руки уже подняты над головой.

Ты сжимаешь пистолет обеими руками, как в кино.

За ограбление заправки тебя наверняка посадят в тюрьму, где ты встретишься с девочками.

Ты держишь пистолет и вертишь головой, чтобы камеры запечатлели тебя во всех ракурсах.

Сейчас ты выйдешь с заправки с двумя синими слашами и отвезешь Т домой. Потом сядешь на улице и, если полиция тебя не найдет, сдашься сама.

Но ты не учла в своем плане двух полицейских, которые едут по шоссе и, заметив знак с большим синим стаканом, решают, что им тоже хочется пить.

Ты слышишь, как за спиной открывается стеклянная дверь, видишь, как продавец медленно опускает руки. Оборачиваешься. Двое полицейских держат пистолеты, похожие на твой, только настоящие.

Пуля летит к тебе вовсе не как в замедленной съемке. Вспоминать нечего, ты уже вне тела, паришь где-то сверху.

Вот ты лежишь лицом вниз на желтом кафельном полу, из плеча вытекает кровь, и ты думаешь, что опять умираешь.

Когда поворачиваешь голову, чтобы полюбоваться перевернутой каруселью, солнечные очки выстраиваются в радугу. Ты чувствуешь запах бензина и сладостей.

К тебе приближаются две пары ног в синих брюках и черных ботинках. Одна из них отпихивает водяной пистолет. Он с грохотом ударяется о стену. Ты пытаешься встать, но боль в плече прижимает к полу. Во рту появляется едкий привкус.

Ты смотришь, как твоя кровь течет по стыкам между плитками; хочется протянуть руку и собрать ее обратно – как будто это может что-то изменить или повернуть время вспять.

Но у тебя все равно нет сил.

Полицейские уже нависли над тобой, поднимают. У тебя на лице их прерывистое дыхание и капельки слюны, ты видишь мелькающие губы.

Один обхватывает тебя за пояс, другой поднимает за ноги, и ты оказываешься в воздухе. Пытаешься кусаться, но тебе натягивают на голову капюшон. Плотная ткань пахнет по́том.

Вокруг голоса. Открываются двери машины. Тебя кладут на твердый холодный пол. Двери захлопываются.

Ты знаешь, что уже была здесь.

Прислушиваешься, не закричат ли девочки. Ничего.

Ты вопишь: Бемби! Клео! Рея! Кей! Дев! Никто не отвечает. Только шум мотора. И тогда ты кричишь одна: ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ!

Где твои девочки? Они бросили тебя?

Но потом вспоминаешь. Это случилось в другой жизни. И бросила их ты.

11

Дарвин, наши дни

Хорошие новости! Марджи быстро заходит в палату с белыми пластиковыми часами в руках.

Ты садишься и пытаешься приладиться к нынешней реальности. К Марджи. К палате. Как будто тебя слишком долго держали под водой, а сейчас ты вынырнула и захватываешь ртом воздух.

Я думала, увижу вас только после обеда, говоришь ты.

Подменяю коллегу, отвечает Марджи.

Так какие хорошие новости?

Тебя выпустят под залог.

Что это значит?

Завтра в три придут полицейские и все тебе объяснят. То есть поставят условия, например, каждый день ходить в школу, делать тесты на наркотики, может быть, назначат тебе комендантский час. И тогда в субботу утром ты сразу отправишься домой с опекуном.

С каким еще опекуном?

Социальные службы связались с твоей мамой. Она еще в отъезде, но дала разрешение своему другу забрать тебя и отвезти домой. Он за тобой присмотрит.

А если я не согласна? Если я против?

Но почему? – спрашивает Марджи, вешая часы на стену.

Ты не отрываешь от них взгляда.

Глянешь одежду, которую я для тебя выбрала? Ты не поверишь, что тут оставляют.

Потом. А как мое плечо?

Процесс выздоровления протекает совсем неплохо. Врач выпишет тебе обезболивающее и антибиотики. И больше никакой больничной еды.

Это точное время?

Марджи сверяется со своими часами. Да. Десять минут десятого. Она подходит к кровати и накрывает твою руку своей. Все будет хорошо, Птаха.

Ну конечно, она ведь ничего не знает.

У меня в десять перерыв, говорит она. Что, если я возьму разрешение сводить тебя в кафе и куплю кусок торта, отпраздновать? Хотя, может, нам придется прихватить и старого хрыча.

Здорово. Тебе не терпится уйти из палаты.

Оставшись одна, ты смотришь на часы и следишь за звуками вокруг. Минутная стрелка буквально дрожит под тяжестью твоего взгляда. Что бы там ни было, ты не можешь вернуться домой к Джерому.

Марджи, как и обещала, приходит в десять и приносит тебе халат с кнопкой на плече, который не расходится сзади.

Можешь сама регулировать высоту, говорит она.

Охранник идет с вами, но как только вы заходите в кафе, садится за другой столик, и ты скоро о нем забываешь.

Шоколадный с глазурью вполне съедобный, показывает Марджи. Берем?

Конечно. Спасибо, Марджи.

Тебе можно кофе в твои четырнадцать?

Ты смеешься. Мне можно все, что я захочу. Я бы выпила капучино с горой шоколада.

Что ж, по-моему, сейчас я не могу сказать «нет».

В кафе стоит умеренный гул, ты всматриваешься в людей. Медсестры, врачи, больные с навестившими их родными. Ты ловишь на себе пристальный взгляд пожилой женщины. Твоя история, наверно, уже попала в новости, догадываешься ты. Интересно, видел ли Т или Мия. Ты пытаешься понять, стало ли тебе хуже, когда Мия не ответила на твои звонки, а узнав, что ты в больнице, не вернулась. Хотелось бы разорвать этот круг разочарований, связанный с Мией.

Марджи кладет на бумажные тарелки по куску шоколадного торта и протягивает тебе салфетку и деревянную вилку. Ты пробуешь и бормочешь с набитым ртом:

Ого. Правда вкусно.

Готов ваш кофе. Марджи делает глоток и кривится.

Мы не в Мельбурне.

Никогда не была в Мельбурне, говоришь ты.

Климат там отстой. Но кофе – лучший в мире.

Вы оттуда?

Нет. Но прожила почти двадцать лет. До прошлого года, когда пришлось бежать.

Бежать?

Я рассталась с женой.

Почему?

Твой вопрос, похоже, озадачил Марджи.

Просто перестала ей нравиться.

Но вы классная.

Ты не очень хорошо меня знаешь.

Мне сразу показалось, что вы немного странная.

Марджи смеется.

А что вы обо мне подумали, когда увидели?

У меня был твой альбом, и я решила, ты по-настоящему талантливая художница, говорит Марджи и, похоже, хочет сказать что-то еще, но молчит.

На лице у нее выступают пятна.

Аллергия?

Марджи прижимает к щекам ладони. Бывает, когда много сахара. Она смотрит на часы. У меня перерыв закончился.

После кофе и торта ты чувствуешь прилив энергии. Вернувшись в койку, сбрасываешь простыни и, глядя на часы, начинаешь возить ногами взад-вперед.

12:30. Раздается сигнал телефона, и ты слышишь, как охранник достает из-под стула маленький портативный холодильник. Скрипя ботинками, идет по коридору к кухоньке. Гудит и через две с половиной минуты звякает микроволновка. Ты считаешь, сколько секунд ему потребуется, чтобы вернуться.

Ходишь по палате.

12:51. Тележка с едой грохоча подъезжает к твоей палате. Ты запрыгиваешь в кровать, натягиваешь простыни до подбородка и притворяешься, будто спишь. Кто-то ставит на тумбу обед. Люди каждый день разные.

Ты ешь овощи, заглатываешь миску печеных яблок. Идешь к окну. Ты на седьмом этаже. Тебе видно все до конца многоярусного паркинга, за которым начинаются мангровые заросли. В паркинг заходят и выходят люди. Когда они открывают двери, серебристые вспышки бликов слепят глаза.

Ты составляешь план. Сегодня после ванны ты попросишь Марджи постричь тебе волосы. Типа хочешь завтра произвести хорошее впечатление на полицейских. Соберешь волосы и пройдешь мимо охранника с полотенцем на голове.

Завтра в 12:28 выложишь волосы на подушку. Ниже поместишь вторую подушку и прикроешь ее одеялом.

Все будут думать, ты спишь. Ты наденешь то, что оставила тебе Марджи, и…

…побежишь.

III

12

Гималаи, год неизвестен

Ты бежишь, в ногах высвобожденная сила. Ритмичный топот заглушает все голоса в голове – матери, отца, Миды, Теши.

Сегодня ты не свернешь с дороги на кладбище. Ты пробежишь мимо. Волосы, заплетенные в косы и тяжелые от амулетов и лент, бьются о кафтан. Мешает многослойный свадебный наряд. Но сейчас тебя ничто не остановит – ты ждала слишком долго.

Ты держишь курс на реку. Ты переправишься через нее и найдешь дорогу к Тропе пилигримов и Священной горе. А там затеряешься в толпе. Ты оглядываешься убедиться, что за тобой никто не гонится, и изо всех сил мчишься по соседскому полю.

Грязь прилипает к ботинкам, собираясь на пятках кирпичами. Ноги становятся не туда. Тебя будто пытаются сбить с курса, развернуть назад.

И поэтому ты бежишь еще быстрее.

Думаешь о Теши. Как часто ты воображала ваш побег. Это он проложил маршрут. Он рассказал про переправу через реку и про Тропу пилигримов. Но его нет, и ты решительно настроена на то, что больше не будет.

На краю поля, где начинается подлесок, ты падаешь на землю. Ползешь по густым зарослям кустов, пока голова резко не откидывается назад – косы зацепились за ветку. Ты останавливаешься выпутать их, и наконец, извиваясь, продираясь через густые ветви и шипы, добираешься до реки.

Река блестит. Ты никогда не видела, как она движется в темноте, под звездами. Тебе давно пора было уходить. В тот самый день, когда вы спрятали сверток, который ты сейчас ищешь. Но Теши настаивал: надо подождать.

Ты находишь сверток в разветвлении ствола, точно как вы оставили. Хорошо, что его не потрепало и он не заинтересовал зверей. Ты вытряхиваешь содержимое. Вязаная шапка и монашеская кашая, украденные для тебя Теши. Они будут маскировать тебя на Тропе пилигримов.

Ты снимаешь свадебные одежды и складываешь у ног. Наматываешь на себя кашаю, но она слишком длинная, и в том месте, где она волочится по земле, ты завязываешь узел. Надо уметь носить кашаю, и будь здесь Теши, он бы показал.

Ты топчешь, топчешь свадебные одежды, наконец они все в грязи. Ты поднимаешь их и бросаешь в реку. Они с плеском бьются о поверхность воды. Ничто за последние недели не доставило тебе большего удовольствия.

Ты с трудом идешь по илистому берегу в поисках брода, стараясь не думать о просватанных невестах и их зубах, усеявших берег жемчужинами. Это просто сказка, говоришь ты себе. Должна быть и хорошая сказка – о девушке, которая смогла убежать.

Ты ищешь крепкую палку, с ее помощью легче будет удержаться. У брода пробуешь воду руками. Холодная, щиплется. Ты встаешь на камень, одна нога соскальзывает в мох. Полагая, что босиком идти проще, ты снимаешь ботинки. Нельзя рисковать и свалиться в воду, сменной одежды у тебя нет. Камень за камнем – чем глубже, тем медленнее ты переставляешь ноги. Скоро перестаешь их чувствовать. Чтобы сохранить равновесие, опираешься на палку.

Достигнув другого берега, останавливаешься и вытираешь ноги подолом кашаи. Хоть ты уже вышла из воды, холод еще пускает стрелы. Но жаловаться некому. И винить больше некого. Ты сделала выбор и приходится мириться с его последствиями. Потому что теперь твоя жизнь при-надлежит только тебе.

Надев ботинки, ты продолжаешь путь, держа в голове карту Теши. В миле от реки пастушья тропа. Она приведет к Тропе пилигримов. А потом, через много месяцев пути, ты дойдешь до Священной горы.

Трава по обе стороны дороги высокая, но вдалеке виднеется горная гряда, где, по твоим предположениям, должна начинаться пастушья тропа. Помогая себе палкой, ты продираешься через траву. Теши предупреждал: чтобы дойти до лесного укрытия к рассвету, идти надо без остановок.

Ты не проходишь и мили, как слышишь за собой шелест. Становится холодно. Дикая собака? Коза? Рысь?

Опять шелест.

Птаха!

Ты ложишься, уткнувшись лицом в землю. Если это Чоу, лучше пусть тебя затопчет его лошадь, чем он заберет тебя в жены.

Птаха! Это я.

Голос Теши. Ты встаешь. Ты очень зла на него и что было сил бежишь прочь. Трава бьет по лицу.

Подожди! Он пытается тебя догнать.

Ты останавливаешься и резко оборачиваешься к нему. Подожди?! Ты бросаешь в него палку. Уворачиваясь, он отпрыгивает с тропы.

Да что с тобой?

Я ждала. Ждала, пока меня чуть не продали!

Птаха, я хотел быть там. Пытался к тебе пробиться. Но мне не удалось пройти мимо твоих дядьев, охранявших вход.

Как мне было догадаться?

Я знал, что ты убежишь. И пойдешь именно той дорогой, которую мы наметили.

Ах вот как! Он знал!

Теши подходит к тебе. На нем тоже кашая, только сидит она отлично. И еще он взял две походных кровати – сшил козьи шкуры.

Хватит. Нужно идти, пока за тобой не пустились в погоню, говорит он.

Ты берешь палку и опять прокладываешь проход в траве. Шкуры, думаешь ты, в дороге не помешают.

* * *

Вы идете. Осенняя луна отбрасывает четкие тени. Ты нервничаешь. Ночка не очень-то для бегства. Зато для поимки сбежавших невест в самый раз.

Когда Теши предложил свой план, тебе казалось, на тропе будет множество паломников и в монашеском облачении вы легко между ними затеряетесь. Но сейчас кроме тебя и Теши никого нет. По обе стороны пустые сжатые поля. Ты не в состоянии отогнать мысль о том, как сзади подъезжает Чоу и мешком перекидывает тебя через седло. И это лишь начало твоей кошмарной жизни.

После свадьбы Миды ты видела, как Чоу срывал на ней поганое настроение и, чуть что не по нему, закатывал истерики. Насколько же хуже будет тебе, ведь в отличие от Миды ты ни одной клеточкой не хочешь ему нравиться.

Вы идете. Вдруг тебя пугает странная тень на дороге. Твоя собственная. Голова из-за кос огромная. Если появится Чоу или еще кто-нибудь, шапка волос наверняка выдаст, что ты не монах, а беглая девчонка.

Давай остановимся, просишь ты Теши. Мне надо срезать волосы.

Он идет дальше.

Нельзя сейчас останавливаться. Глупо. Если не ускорим шаг, то не успеем к рассвету добраться до леса.

Вы идете. Ты винишь Теши за полную луну, пустую дорогу, плохую маскировку. Есть и другие, более безопасные дороги, чем выбранная им. Ты злишься на него за то, что он знает дорогу, как и все пути, ведущие из деревни, за то, что это знание было скрыто от тебя, девочки.

Вы идете молча. Кроме хруста ботинок на камнях, ничего не слышно. Ни деревьев, ни птиц, ни жужжания насекомых. В полях нет жизни. Но в тишине ты по крайней мере услышишь Чоу, утешаешь ты себя. И тогда сделаешь то же, что и всегда.

Побежишь.

13

Дарвин, наши дни

Марджи не вполне понимает, что в тебе такого, почему из всех пациентов, за которыми она ухаживала, именно ты не выходишь у нее из головы.

Ей попадались девочки-подростки в куда худшем состоянии – беременные, наркоманки, тощие как щепки. У всех у них кто-то был, хоть тюфяк на кровати – обдолбанный бойфренд.

Когда тебя привезли в понедельник вечером, Марджи дежурила. Но из-за нехватки персонала ее перевели в реанимационное отделение. Поэтому после операции именно она раздевала тебя, мыла и перевязывала.

В тот день тебе повезло, решила Марджи. Пули не всегда летят по прямой, но твоя проложила себе прямую дорогу. Когда полицейский выстрелил, ты стояла к нему лицом, и пуля вошла в правое плечо спереди и вышла сзади, не раздробив кости.

А еще тебе повезло, поскольку ты попала к ней. Собирая твои вещи для полиции, Марджи нашла в рюкзаке альбом. Она знала, если он попадет в полицию, ты его больше не увидишь, и, желая сохранить, сунула к себе в спортивную сумку.

В первую ночь под конец смены она сидела у кровати и гладила тебе руку.

Повезло тебе, девочка, говорила она. Что бы ни было в твоей жизни, отныне, я уверена, будет лучше.

Но проходили дни, никто не звонил, никто не приходил, и Марджи подумалось, а не кончилась ли твоя полоса везения и бывали ли девочки, кому удавалось самостоятельно сделать свою жизнь лучше.

Марджи сворачивает на свою улицу в надежде, что соседи не поливают в палисаднике цветы. Ей совершенно не хочется в очередной раз выслушивать про ее пальмы, сбрасывающие листья на их участок.

Вот уже соседский доберман несется по дорожке с намерением облаять ее машину. Он лает и воет днями напролет, не давая Марджи поспать после ночных смен. Иногда она мечтает его убить.

Свою собаку, Элси, она вытащила из пруда на следующий день после приезда в Дарвин. Переезд на север, покупка дома, собака – все это должно было спасти Марджи.

Она заезжает к себе на дорожку и выключает любимый оранжевый «Датсун» 280Z. Элси уже скребется в ворота. Выйдя из машины, Марджи похлопывает ее по спине и старается изобразить строгую хозяйку. Сидеть, Элси, говорит она, сидеть. Но Элси не собирается сидеть. Место, повышает голос Марджи. Место. Элси пытается забраться на забор.

Чтобы скрыть вечно расцарапанные по итогам таких встреч руки, Марджи приходится ходить с длинными рукавами. Вскоре после появления Элси она отвезла собаку к ветеринару узнать, можно ли ее как-то успокоить. Врач констатировала прекрасное состояние здоровья Элси и рекомендовала несколько педагогических приемов. Один из них – команда «Место!» И поэтому, когда бы Марджи ни приезжала домой, она, прежде чем открыть ворота, должна была дать Элси эту команду, предоставляя собаке возможность успокоиться.

Потому что, открывая ворота, сказала ветеринар, вы впускаете хаос. И прописала успокоительное.

Для меня или для собаки? – рассмеялась Марджи. Врачу было не до смеха.

Марджи не хотела подсаживать свою собаку на таблетки и, выходя из клиники, решила: любовь и ежедневные прогулки непременно подействуют. Но, глядя на Элси сейчас, почти год спустя, она подумала, что лекарства, возможно, гуманнее.

Сидеть, пожалуйста, просит Марджи, приоткрывая ворота на дюйм. Элси доделывает остальное и запрыгивает в ее объятия. Марджи опускает собаку на землю, пусть успокоится. Она гладит ей живот, а когда Элси немного утихомиривается, разрешает забраться на сиденье рядом с водителем, и паркуются они вместе.

Марджи вешает на плечо сумку и, опираясь на перила, тяжело поднимается на веранду второго этажа. Подменяя всех подряд, она выбилась из сил. Но она теперь одна, надо выплачивать ипотеку, а еще, чтобы удержать Элси на участке, пришлось поставить стоивший всех ее сбережений забор в шесть футов высотой. К тому же она до сих пор не расплатилась с автомехаником Леном за машину.

Элси скачет по лестнице рядом с Марджи и, запрыгнув на кушетку, растягивается. Марджи включает вентилятор, сбрасывает туфли и падает рядом с ней.

Закрывает глаза. У нее появилась привычка стараться уснуть при первой возможности. После переезда из Мельбурна в ее теле как будто поселилось другое, протягивающее к ней свои щупальца. И стоит Марджи расслабиться, она в испуге просыпается; ей кажется, то другое тело пытается с ней расправиться.

Женщине нужно спать, твердит она себе.

Элси поворачивает голову к Марджи и лижет ей лицо. У нее шершавый язык, а морда пахнет сардинами.

Хватит! Марджи пытается зажать Элси пасть, но челюсти у собаки сильные, и сквозь пальцы она дотягивается до лица.

Отстань, Элси! Марджи спихивает собаку на пол и тут же чувствует себя виноватой. Идет в дом, включает кондиционер и садится на табурет у стойки, откуда можно дотянуться до холодильника. Ей нужно немного времени отдышаться, времени для себя.

Марджи достает из холодильника пиво и говорит себе, что витамин В – важный питательный элемент в любое время дня, да и потом уже пять. Открывает пакет чипсов и банку гуакамоле. Хрустит, пьет, пытается вспомнить, чем сегодня питалась. Вареное яйцо. Кусок шоколадного торта с Птахой. Кофе – сплошное молоко. Марджи забрасывает в рот еще чипсов и пытается не обращать внимания на соседскую собаку, которая опять принялась лаять.

Марджи хрустит чипсами до тех пор, пока острые кончики не начинают царапать щеки. Она защипывает пакет зажимом и представляет, что бы сейчас съела, если бы была правильнее.

Элси уныло примостилась за стеклянной дверью, положив голову на лапы. Оказывается, собака может служить зеркалом настроений хозяина.

Прости. Марджи впускает Элси в комнату, достает из холодильника фарш и дает ей большую порцию. Какое-то время смотрит, как та ест.

Допивает пиво и решает сегодня не надираться, а сразу идти спать. Ложится на диван и ищет музыку на телефоне.

Вся ее музыка – привет из прошлого. Надо бы ее удалить, думает Марджи. Но она не в силах подойти к ящику с пластинками, который так тщательно упаковала перед отъездом. Ей хотелось бы выбросить их в космос и никогда больше не слышать. Она ищет новую музыку, но понятия не имеет, что выбрать. Привычка тянет назад, когда ее настроению, как правило, соответствовало печальное кантри.

* * *

Марджи просыпается в четверть девятого вечера. Она проспала почти три часа. Элси стоит у дивана с поводком в зубах и тычется носом в ногу Марджи.

Да, говорит Марджи. Пошли гулять.

За воротами Элси изо всех сил натягивает поводок. Проходя мимо домов с высокими заборами и лающими собаками, Марджи прижимает ее к себе. Покупая дом, она была твердо намерена не возводить такую крепость. Но, как выяснилось, собака не желала расставаться с хозяйкой. Наверно, она с примесью динго, способна перепрыгнуть через любой забор обычной высоты.

Марджи напрягает руку, удерживая Элси. Нужно сосредоточиться на том, что уже удалось, думает она. Марджи научила Элси сидеть, та приходит на зов, но команду «Рядом!» предпочитает не понимать. Для профессиональной дрессировки она слишком взрослая, да к тому же где найти деньги и время? В перерыве надо еще поискать в интернете ролики кинологов, решает Марджи.

При входе в парк она отпускает Элси с поводка. Та носится по высокой траве от одного дерева к другому. Играет в погоню за пустотой. Марджи поднимает палочку, бросает ее Элси и опять вспоминает твои рисунки.

В понедельник вечером она принесла твой альбом домой и, усевшись на диване, принялась изучать его, а Элси обнюхивала страницы. В тот день Марджи работала с семи утра до семи вечера, двенадцать часов, из них половину в реанимации. Но, рассматривая твои рисунки, она забыла о смертельной усталости. Девочки перенесли ее в другое место, в другое время, где горы покрыты снегом, а люди носят плащи с капюшонами, любуются луной и танцуют в садах. Марджи догадалась: это созданный тобой мир. И у тебя имелась веская причина бежать из собственного.

Правда, Марджи показалось, один рисунок – мальчика – из настоящего. В ее представлении большие глаза и сильный подбородок пришлись бы звезде подросткового сериала. Хотя в среду, когда она возвращала тебе альбом, ты сказала, что это твой друг, Т.

Марджи идет за Элси к речке и пытается вспомнить себя в четырнадцать лет. Примерно тогда она стала женщиной. С одноклассником во время школьной экскурсии. На уроке биологии дети составляли карту эвкалиптовых лесов на Средне-Северном побережье Нового Южного Уэльса. Учитель разбил их на пары и дал час на то, чтобы определить все виды деревьев на определенном участке. Когда они остались одни, Марджи предложила партнеру провести другой биологический эксперимент. Если не считать коловших кожу банксий, боли вроде не чувствовалось. Лишь годы спустя, лет в двадцать пять, эксперимент перестал казаться таковым. Только признавшись семье и друзьям и ощутив, что секс помогает наиболее полно выразить себя, Марджи испытала настоящую боль.

А сейчас ей тридцать девять. Прошел почти год с последнего расставания, более важного, чем все остальные. На сей раз у нее был брак, беременность, квартира. И она потеряла все.

Марджи бросает Элси еще одну палочку. Она предпочла бы остаться в четырнадцатилетнем возрасте, а не дорастать до тридцати девяти. Тогда она, наверно, была лучше. Более смелой, открытой. В то время картина, фильм, песня могли проникнуть в нее и полностью преобразить.

Из травы исходит гнилостный душок. Элси, учуяв его раньше хозяйки, бросается на запах и исчезает. Она, конечно, вся вываляется, дрянь налипнет на шерсть как смола, и Марджи придется ее мыть. Она зовет Элси, та подбегает.

Хорошая девочка, хорошая… Хозяйка снова сажает собаку на поводок и ведет к дорожке.

Впереди с пешеходного моста сходят мальчишки. Марджи считает – шестеро – и пытается удержать уже рвущуюся к ним Элси. У нее дурная привычка запрыгивать на прохожих и пытаться их лизнуть.

Добрый вечер, мисс, приблизившись, здоровается один мальчик, а остальные угорают от этой вежливости.

Она добрая, говорит Марджи, когда Элси натягивает поводок, рвется к мальчишкам и – Марджи не успевает ее оттащить – прыгает на одного мальчика.

О, простите. Сидеть. Элси, сидеть.

Ребята громко хохочут.

Элси сидит и счастливо пыхтит, а мальчишки по очереди гладят ее.

Я пытаюсь ее дрессировать, извиняется Марджи. Не знаю, выйдет ли.

Все нормально, отмахивается мальчик, на которого запрыгнула Элси. Она правда добрая.

Добрая, повторяет Марджи, глядя на детей, улыбающихся ее собаке. Хорошая девочка. Ну пойдем. И она тянет поводок.

Счастливо, кивает один мальчик, и они идут дальше.

Какое-то время Марджи смотрит на них, они движутся словно в воде, кружат друг вокруг друга, как в хорошо поставленном танце.

Элси тычется Марджи в ногу, и та отстегивает поводок. В свете парковых фонарей собака семенит впереди, шерсть переливается, полосы на спине напоминают тигриные.

Красота еще есть, думает Марджи. И она к ней еще причастна.

14

Дарвин, наши дни

Пятница, половина первого. Через стеклянную дверь палаты ты краем глаза наблюдаешь, как охранник, шаркая, идет к кухоньке. Медленно опускаешь ручку и открываешь дверь. Тихо. Тебя это устраивает. Очень хочется бежать, но ты идешь. Нельзя привлекать внимание. Плечо пульсирует болью. Ты проходишь кухню, четыре палаты. Когда слышишь скрип лифтовых шестеренок и гудение тросов, тебя вдруг охватывает паника, до тошноты. В любой момент из лифта может выйти врач или медсестра и спросить, куда ты собралась. Ты нацелена на дверь, выходящую на лестницу. Идешь ровным шагом, наконец здоровой рукой толкаешь дверь. Оборачиваешься. Тебя никто не видел. Ты поправляешь повязку и мчишься с седьмого этажа вниз.

Солнце бешеное. Асфальт обжигает ноги. Ты бежишь мимо машин к мангровым зарослям. На эстакаде, сворачивающей обратно в город, слышишь колеса велосипеда. Переходишь на шаг. Велосипедист обгоняет тебя, и ты вдруг осознаешь, как смешно выглядишь. На футболке выдувающий носом блестки единорог, на шортах пальмы. О чем думала Марджи?

Не дожидаясь очередного велосипедиста, ты пролезаешь через проволочное ограждение и, спустившись, попадаешь в месиво из жестких ходульных корней. Сейчас отлив, и они почти везде выступают из песка. Идти так медленнее, зато сложнее тебя найти. Никак нельзя допустить, чтобы тебя нашли этой ночью, поскольку до тюрьмы надо еще кое-что успеть.

Ты бредешь по мелким ручейкам, вода ласкает ступни. Крошечные рыбки мечутся вокруг лодыжек. С приливом уровень воды поднимется, и идти вброд будет опасно. Ты стараешься двигаться как можно быстрее.

Дойдя до Водных садов и спрятавшись в пальмовых зарослях, ждешь наступления темноты. С заходом солнца по Рэпид-Крик-роуд направляешься к Т. Тебя задевает локтем женщина на роликовых коньках, потом объезжают два велосипедиста, звякнув колокольчиками и оставив за собой шлейф табака и перегара.

Какое-то время ты стоишь перед участком Т, пытаясь понять, дома ли Лин. Света нет, и, пройдя по бамбуковому саду, ты огибаешь дом. До вашего знакомства с Т Лин переделала его комнату в передней части дома в красивую гостиную, а ему купила подержанный пепельно-голубой фургон, который он отремонтировал и поставил на бетонные блоки за домом. Несмотря на то, что Лин тебя не любит – ты сразу ей не понравилась, – в фургоне Т ты всегда чувствовала себя в безопасности. Там, между банановыми деревьями и забором, расположилась отдельная от Лин вселенная.

Ты с облегчением видишь в фургоне свет. Стучишь в дверь. Т, наверно, в наушниках. Ты прикладываешь руки к окну.

Он открывает дверь. На нем трусы-боксеры.

Скучал? – спрашиваешь ты.

Господи, что ты на себя напялила? – смеется он. – Как будто прямиком с христианско-лесбийского ритуала.

Ты собираешься меня впустить?

Он дает тебе пачку детских салфеток. Только если протрешь ноги.

Чертов чистюля, говоришь ты, но садишься на ступеньку и протираешь ноги. Этого запаха детского талька тебе будет не хватать. Им пахнет весь фургон.

Оказывается, Т снял твои рисунки и повесил электрическую гирлянду.

Устроил весеннюю уборку?

Мама купила мне гирлянду поднять настроение, объясняет он, садясь на край кровати.

Подняло?

Не очень.

Что ж, я отлично провела время в больнице.

Прости, не навестил.

Я и не думала, что ты придешь. У меня под дверью все равно бдил охранник.

Это был не самый лучший наш день, Птаха. Мы угнали машину. Ты ограбила заправку.

Ты подсаживаешься к нему.

Знаю.

Я не хочу садиться за решетку, Птаха.

Ты и не сядешь.

Т сплетает ваши пальцы и целует кончики твоих. Понятно, это попытка поставить точку.

Мы можем минутку просто полежать? – спрашиваешь ты.

Ты ложишься на его кровать и рассматриваешь голые стены. Он как будто уже стер тебя. Однако не время для соплей.

Ты садишься и шаришь под кроватью.

Твоя одежда в сумке на шкафу. Он показывает рукой. Куда пойдешь?

К девочкам.

В тюрьму?

Ну да. По-моему, они могут рассказать мне кое-что о моей жизни, может, и прошлой. Ты стаскиваешь сумку со шкафа и вытряхиваешь идеально сложенные вещи. Иначе одной рукой не получается. Ищешь черную футболку и черные джинсы.

Т обхватывает голову руками. Птаха, говорит он. Больше ничего. Он на пределе, думаешь ты.

Ты переодеваешься в свою одежду. Лин в курсе, что случилось?

Да. Я ей рассказал.

Все?

Все. Она смыла таблетки в унитаз.

А машина?

Она о ней позаботилась.

Каким образом?

По-моему, загнала в заросли и подожгла.

Браво, Лин! – смеешься ты. Твоя мать – удивительная женщина.

Я больше не смогу с тобой видеться, Птаха.

Знаю.

Глядя, как Т сидит на кровати, ты понимаешь, почему Лин оберегает его и сделает ради него все. Ради его света, доброты. Ради сегодняшнего милого мальчика и будущего примерного мужчины.

Я ведь на той неделе оставила здесь ботинки, вспоминаешь ты.

Мама их выбросила, но я купил тебе новые. Посмотри под столом.

Откуда ты знал, что я приду?

Ты всегда приходишь.

Ты открываешь коробку и разворачиваешь ярко-оранжевую оберточную бумагу. Пара кед. Т носит такие же, натирая их своими детскими салфетками дочиста.

Там и носки, говорит он.

Ты достаешь носки и кеды.

Мне еще надо забрать краски.

Т вытаскивает из-под кровати рюкзак. Слышен перестук баллончиков. Т помогает тебе приладить лямку на здоровое плечо.

Ты наклоняешься к нему. Ваши лбы соприкасаются. Ты закрываешь глаза и видишь момент вашего знакомства, словно выхваченный вспышкой. Вы тогда столкнулись на пешеходной дорожке напротив парка.

Надеюсь, ты ее найдешь, улыбается Т.

Кого?

Жизнь, которую по-настоящему хочешь.

И ты тоже. Ты целуешь т у себя на запястье, а потом п на его запястье. Выходишь из фургона и закрываешь дверь. Идешь в новых кедах по газону. Они такие белые, что на фоне травы светятся.

Когда ты доходишь до торцовой стены дома, включается свет. Лин стоит у окна гостиной. Ты останавливаешься и поднимаешь руку – в знак то ли приветствия, то ли капитуляции. В любом случае Лин должна понять: сюда ты больше не придешь.

15

Дарвин, ранее в тот же день

Пятница, 12:45. За пятнадцать минут до начала смены Марджи сворачивает на больничную стоянку и выключает мотор. Подставляет лицо под кондиционер и косится на спортивную сумку. Она опять не пошла на фитнес. Утром Марджи проснулась с похмельем и со страшным чувством вины, что не отдала тебе альбом в первый же день, как только ты проснулась; нельзя было брать его домой. И все же за полтора дня, что альбом оставался у Марджи, он, похоже, привнес в ее жизнь то, чего ей очень не хватало, то, о чем она и не догадывалась.

Все машины будто плавятся, начиная с колес. Больничная парковка всегда напоминает Марджи апокалипсис, и иногда, приезжая на работу, она хочет, чтобы он поскорее наступил. Тогда все мировые системы, пьющие нашу кровь, схлопнутся и останется только обмениваться домашней едой и человеческой добротой. Но потом Марджи вспоминает Элси, как та любит холодный фарш. И как ей будет не хватать поездок на «Датсуне» 280Z.

Утром Марджи с похмелья приготовила баклажаны с карри, полагая, это последняя возможность что-нибудь для тебя сделать. Она берет контейнер с заднего сиденья и бежит по парковке, решив не дожидаться апокалипсиса как стимула стать лучше.

В лифте смотрится в зеркало. Через восемь минут ей надо расписаться в графике смен. Марджи выходит на восьмом этаже, стараясь незаметно пронести контейнер.

Охранник на посту. Макает бисквит в кофе.

Проверю пациентку, говорит Марджи.

Охранник целиком засовывает в рот бисквит и кивает.

Марджи думает, ты спишь, и тихонько ставит контейнер на тумбу. Но потом замечает, как странно твои волосы рассыпаны по подушке – те, что она вчера тебе состригла. Она приподнимает одеяло.

Тебя нет.

Марджи пытается собраться с мыслями. Ходит взад-вперед по палате. Открывает дверь в туалет. Заглядывает под кровать. Раздергивает занавески, как будто ты, решив над ней подшутить, могла там спрятаться. Потом опускает взгляд на парковку и ловит себя на пугающей мысли: а вдруг ты спрыгнула. Пытается поднять окно и с облегчением убеждается: это невозможно.

Садится на кровать. Берет пук волос. Она видела, как ты их собрала и скрепила резинкой. Марджи гладит острые кончики, скатывает пряди и кладет в карман. Проверяет ящики.

В одном твой альбом.

Еще раз осмотрев палату, Марджи замечает на полу больничный халат и пустую сумку с одеждой, которую принесла тебе вчера.

Вспоминает твое лицо, страх в глазах, когда она сообщила, что завтра тебя отпустят с Джеромом. Но почему? – спросила она. В общем это был не вопрос, но все равно его не стоило задавать, теперь понятно.

Марджи прячет альбом под рубашку, берет контейнер и открывает дверь. Быстро, молча проходит мимо охранника. Спускается на лифте к старшей медсестре и, идя по коридору, продумывает, что сказать.

Привет, Джей, говорит она, заходя в кабинет.

Привет, Марджи. Отметиться?

Вообще-то, мне ужасно. Лучше бы не приходила.

Что такое?

Марджи прикладывает руку ко лбу. Температура.

У всех у нас температура, Марджи. Называется «сауна».

Да нет, мне кажется, я заболеваю.

Джей вздыхает и поворачивается к компьютеру посмотреть расписание.

Знаю, Марджи, у тебя были переработки. Но мне не хватает людей.

Я на этой неделе работала в две смены.

Да, конечно. И ты мне нужна на ногах. Возьми выходные. Но, пожалуйста, поправляйся к понедельнику. Я тебя поставлю на двенадцатичасовую ночную смену.

Спасибо, Джей. Вот тебе на обед баклажаны с карри. Марджи ставит контейнер на стол старшей медсестры.

Ну, от такой взятки не откажусь, говорит Джей. Иди домой и отлежись.

Марджи домой не идет и отлеживаться не собирается. Она наматывает круги, пытаясь найти тебя. Очутившись подальше от больницы, решается поехать на твой домашний адрес, который запомнила, прочтя в карте.

Она нарушила уже столько правил. Почему бы не еще одно?

Марджи забивает адрес в телефон. Она боится думать, что ее ждет. Какая-нибудь мрачная, обшарпанная, покрытая плесенью хибара, кричащая о заброшенности и упадке. Но остановившись напротив твоего дома, она с удивлением осматривает свежеокрашенное черно-белое бунгало с роскошным садом – папоротники, пальмы. Под окном симпатичные розовые геликонии. Под навесом полноприводная машина.

Марджи остается в машине, размышляя, не постучаться ли. Тут на дорожку выходит Джером, садится в свою машину, и та ревет, как приличные машины не ревут, – на всю улицу.

Через некоторое время Марджи стучится в дверь. Громко зовет тебя. Обходит дом и видит под окном табуретку. Встает на нее и залезает в твою комнату.

Коллекция настольных ламп, книжные полки, аккуратно разложенные на столе рисовальные принадлежности, твой автопортрет, пришпиленный к стене. Но тебя опять нет.

Марджи вылезает из окна и хватается за сердце. Нечем дышать. Она не понимает, почему после визита в твою комнату ей стало так горько.

16

Гималаи, год неизвестен

Ночь переходит в день. Несмотря на накатывающую волнами усталость, вы с Теши держите темп. Сворачиваете с Тропы пилигримов в лес. Над деревьями бледнеет луна. Ты никогда не считала луну своей союзницей. Она тебе не сестра, что бы там ни говорили. Теперь ясно, почему духовные учителя назначают свадьбы на время жатвы, – невесту хорошо видно и, если она решит бежать, легко догнать.

Быстро поднимающееся за тобой солнце высвечивает горы на севере и востоке, там, где, по твоим прикидкам, ничего не было. Когда вы доходите до лесного укрытия, солнце уже высоко. Ты смотришь на Теши. Глаза у него ввалились, щеки тоже. С того дня, как ты открыла дверь своему якобы жениху, он будто постарел на годы. Ты вспоминаешь его красивое, полное тепла лицо и не понимаешь, что произошло. Тебе хочется спросить, но вдруг в лесу раздаются голоса и чувствуется какое-то движение.

Теши как лунатик продолжает идти вперед. Ты хватаешь его за руку, подносишь палец к губам и тянешь вниз, в укрытие за толстым стволом. Из леса на тропу выходят паломники, они поют.

Когда голоса стихают, вы идете дальше в лес и находите их стоянку. Костер еще дымится. Вы раздуваете его подолами кашай, наконец загорается огонь.

Теши раскатывает козью шкуру и ложится. Руки на груди, изможденное лицо напоминают покойника. Ты тычешь ему в ребра.

Эй, мясник, можешь отрезать мне волосы?

Не называй меня так, ты знаешь, я не люблю. Теши переворачивается и шарит в мешке. Я помогаю отцу убирать тела. Я их не рублю. Он дает тебе перевязанный тряпкой кожаный сверток. Тут точило и лезвие. Сама отрежь.

А ты не можешь мне помочь?

Птаха, говорит он, я не спал несколько дней.

Теперь, когда взошло солнце и вы уже в лесу, ты невероятно бодра. Первая ночь после побега позади.

Теши закрывает глаза и принимает прежнюю позу, а ты садишься рядом и, прислонившись к дереву, начинаешь одну за одной отрезать косы.

Осторожнее. Вроде голос Теши, но, когда ты бросаешь в него косу и та падает ему на грудь, он даже не вздрагивает.

Наконец голова освобождается от кос, утяжеленных лентами и амулетами, и ты облегченно вздыхаешь. Отбрасываешь их и явственно слышишь голос отца: Десять тысяч косичек хлопот.

Сколько же времени и пространства потребуется, чтобы нежеланные голоса умолкли?

Ты отрезаешь последнюю косу и проводишь рукой по голове. Кончики волос мягкие, пушистые. Ты чувствуешь себя обновленной.

Сквозь листву пробивается солнечный свет. Трава сияет золотом и зеленью. Вокруг камней растут белые лилии, повсюду мох. Ты запрыгиваешь в него босыми ногами. Выбираешь место, где бы тебя согревало солнце. И, заслышав какой-нибудь голос, отвечаешь: Отстань. Ты повторяешь это до тех пор, пока не остается только твой голос, а все остальные исчезают.

Вы с Теши спите под солнцем на разных шкурах, как дети: животы поднимаются и опускаются, рты широко открыты. Коса, которую ты бросила ему на грудь, свернулась, и, проснувшись, он испуганно вскакивает.

Птаха! – кричит он. Птаха!

Он не видит тебя, ты за камнем. Теши пытается определить твой след по косам, но ты разбросала их во все стороны.

Птаха! – кричит он опять.

Ты садишься.

Что? Что случилось?

Он поднимает одну косу и встает над тобой. Нельзя разбрасывать волосы.

Ты о чем?

В твоих волосах сила. И ее можно использовать против тебя.

А кто будет использовать?

Голодные духи.

Ты смеешься. Ты разбудил меня рассказать о голодных духах? Ты опять ложишься за камень. Ты суеверен как древний старик, Теши.

Он на четвереньках ползает по траве, собирая косы.

Разве тебя не учила мать? Она хоть чему-нибудь тебя учила?

Наверно, я ее просто не слушала.

Птаха, говорит он тоном, приводящим тебя в бешенство, когда же ты повзрослеешь?

Ты встаешь. Ты не хочешь, чтобы Теши собирал твои волосы. Не хочешь, чтобы он до них дотрагивался. Ты соберешь сама, и это вовсе не помощь; просто в косы, которые он бросил тебе под ноги, вплетены серебряные амулеты, а их можно продать.

Ты берешь прядь волос и трясешь у него под носом.

Ну смотри у меня! А то прокляну!

Не шути так, Птаха.

Собрав волосы, ты садишься по-турецки и пытаешься вспомнить, когда же Теши потерял чувство юмора. Ты решила бежать одна, но вот он рядом, и его плохое настроение давит на твою свободу.

Пойду поищу что-нибудь поесть. И он обувается.

Можешь не торопиться, ворчишь ты.

Лес заглатывает Теши, и ты радуешься освободившемуся пространству. Возможно, после унизительного для него вечера у твоих родителей между вами произошло нечто непоправимое. Теперь, когда ты сбежала из деревни, не надо напоминать тебе о пределах твоих возможностей, об ошибках, о том, какой ты должна быть и что надо делать. Отрезав косы и таким образом получше замаскировавшись, ты хочешь понять, кем можешь стать вдали от родителей и родной деревни.

Ты срываешь лилию и пробуешь стебель. Из него сочится сладкая жидкость, напоминающая мед. Рот наполняется слюной. Ты намного голоднее, чем тебе казалось, и съедаешь весь стебель. А потом и цветок.

Когда Теши возвращается с пучком дикого шпината и несколькими грибами, ты все сидишь по-турецки и смотришь на свет, играющий в деревьях.

Ты что, даже не пошевелилась, с тех пор как я ушел? – спрашивает он. Я облазил весь лес.

Я медитировала, ведь я монах, отвечаешь ты.

Теши смеется. И правда, Птаха, вид у тебя как у ненормальной.

Ты бросаешь в него лилией и засовываешь в рот еще один стебель.

Это нельзя есть, говорит он.

Почему? Очень вкусно.

У тебя будут галлюцинации.

Еще одно твое суеверие?

Вовсе не суеверие. Это факт.

Я съела уже четыре.

Теши широко раскрывает глаза. Тогда тебе будет очень интересно, Птаха.

Ты опять проводишь руками по голове. Почему-то надо все время ее трогать. Но теперь ты ощущаешь неровности, какую-то странность. Подкладывая в костер хворост, Теши не сводит с тебя глаз, и тебе вдруг становится неловко, чего ты совсем не хочешь.

Когда поедим, побреешь меня?

Только если ты пообещаешь никогда не называть меня мясником.

Теши варит в маленьком горшочке шпинат и грибы. Делится с тобой и после еды точит лезвие.

Ты сводишь ладони и кланяешься ему.

Почему ты все время надо мной смеешься?

Я не смеюсь. Я благодарю.

Опусти голову. Он кладет руку пониже затылка и соскребает, что осталось от твоих волос.

Почему ты ушел, Теши? Просто исчез.

Прости.

И ты прости. Мне не надо было просить тебя делать это.

Я не поэтому исчез, Птаха. Я бы рассказал тебе, но обещал не рассказывать.

Кому?

Матери.

Что обещал?

Не говорить тебе, вообще никому, что она умирает.

Что?!

Думаю, теперь я могу сказать, поскольку она умерла.

Теши. Ты обнимаешь его за пояс и тянешь к себе вниз. Все перед тобой начинает плясать: огонь, камни, деревья. Все в движении.

Почему она не хотела, чтобы кто-нибудь знал? – спрашиваешь ты.

Чтобы не проведала твоя мать. Моя мать не хотела, чтобы к ней пришла твоя.

А зачем моей матери идти к твоей?

А ты не знаешь?

Чего?

Они раньше были лучшими подругами. В детстве. Пема никогда тебе не рассказывала?

Нет, говоришь ты. Мне никто никогда ничего не рассказывает.

Вам приходится ждать наступления ночи. Ты лежишь рядом с Теши, глаза у него закрыты, однако ты не уверена, что он спит. Ты дотрагиваешься до его руки, но она безжизненно лежит вдоль тела. Скорее всего, он не спит, только притворяется, чтобы не отвечать на твои вопросы.

Ты следишь взглядом за меняющимся узором деревьев и вспоминаешь Лхаки, мать Теши, и Пему, твою собственную. Они были лучшими подругами, а ты и не знала. Почему Пема тебе не рассказала?

Ты видела его мать всего раз, на рынке, когда одна отправилась за покупками. Ее красивое лицо ясно стоит у тебя перед глазами. Ты помнишь, как она тебя узнала. Как долго, молча на тебя смотрела.

Ты похожа на мать, наконец проговорила она и, взяв Теши за руку, увела его.

Ты рассказала об этом своей матери, думая, она обрадуется.

И что ты ответила? – спросила мать.

Сказала «спасибо» и поклонилась.

Шея и лицо у матери раскраснелись, как всегда, когда она сердилась или волновалась.

Никогда больше ей не кланяйся. Она ниже тебя.

Поднимается ветер, и лес погружается во тьму. Пора идти. Ты трясешь Теши за плечо. Видимо, он все-таки уснул, так как добудиться его непросто. Наконец он садится, трет лицо и таращится в темноту.

Ты встаешь и скатываешь шкуру.

Спасибо, говорит Теши.

За что?

За то, что попросила меня пойти с тобой.

Ты бы без меня скучал.

Наверно.

Вы собираете вещи и идете по направлению к тропе, где скоро никого не будет.

А если с нами кто-нибудь заговорит? – спрашиваешь ты.

Просто прикрой рот правой рукой. Якобы мы дали обет молчания.

Ветер свистит у тебя в ушах. Когда он стихает, ты слышишь ритм ваших шагов, а потом как будто кому-то трудно дышать. Через некоторое время понимаешь: Теши пытается сдержать рыдания.

17

Гималаи, год неизвестен

Пема забилась в угол дома – уже не принадлежащего ей, – где ее не найдут. За бутылками и полками она ночью спряталась от гостей, так как была уверена, что развалится.

В одну ночь твой побег и смерть единственного в жизни друга.

Пема сжимает кулаки и давит на глаза. Ей больно, перед глазами пляшут звезды. Она хочет думать, в ней еще остался свет. Иначе как жить дальше?

Всю ночь Пема ждет ухода гостей, потом выходит из укрытия. Некоторые так и не разошлись. Одни валяются в беспамятстве под столами, другие обмякли на стульях. На стенах разодранные бумажные фонарики, полчища муравьев поедают остатки еды. Пема смеется. Ей так хотелось украсить дом к празднику, чтобы соседи не злорадствовали над ее невзгодами. Зачем она вообще об этом беспокоилась?

Ты сбежала, а Лхаки умерла.

Ночью она слышала, как соседи шепчутся о смерти ее старой подруги. Они говорили так холодно, что Пема чуть не набросилась на них с кулаками. Как вы вообще осмеливаетесь произносить ее имя? При жизни Лхаки они ни разу не проявили к ней доброту. Но с бо́льшим удовольствием Пема ударила бы себя.

Ее дружба с Лхаки никого не волновала, пока им не исполнилось четырнадцать. А потом мать Пемы сказала, Лхаки неприкасаемая, и запретила с ней видеться.

Она погубит твою репутацию, сказала тогда мать.

Значит, у нее есть репутация. До тех пор Пема понятия не имела, что это вообще такое и что репутацию можно погубить. Позже она рассказала Лхаки о запрете матери. Я не переживу, сказала Пема. Лхаки опустила взгляд в землю и очень долго молчала. От ее молчания Пеме стало неловко.

Наконец Лхаки ответила: Странно, твоя мать так долго молчала. Все правда.

Но я что угодно за тебя отдам! – воскликнула Пема.

Лхаки только рассмеялась – саркастическим смехом, которого Пема у нее раньше не слышала: Послушай, Пема, потеряв статус, ты будешь страдать больше, чем потеряв меня.

Эти слова, коль уж были сказаны, положили конец их дружбе. Пему в самом деле начало беспокоить, что о ней думают другие, и она нашла оправдания разрыву с подругой. Согласилась вести жизнь, как у матери, жизнь, какой от нее ждали, – удачно выйти замуж, растить детей, работать в поле и накопить достаточно для прокорма стареющих родителей.

Но первой замуж вышла Лхаки, запечатав свою судьбу, поскольку связала ее с другим неприкасаемым, рагьяпом.

Хоть Лхаки и Пема жили в одной небольшой деревне, они не встречались много лет, но в один прекрасный день Пема выехала на дорогу и увидела, как ей навстречу едет Лхаки. Пема остановилась. Ей так не хватало подруги, и стало ясно: никто и ничто ее не заменит. Она хотела поговорить, попросить прощения. Лхаки тоже остановилась, однако на расстоянии. И все же Пема рассмотрела привязанного к ней ребенка – Теши, его имя она узнала позже.

Женщины сидели каждая в своей повозке на пустой дороге. Лхаки совсем не изменилась. Пема, демонстрируя очередную беременность, провела рукой по животу, а Лхаки с гордостью похлопала сына. Потом Пема встала. Она уже собралась сойти с повозки, подойти к подруге и обнять ее. Но Лхаки подняла поводья и быстро уехала.

Пема раздумала ехать, куда собиралась. Она звала Лхаки, но та не обернулась.

Годы спустя Пема не поверила, что Теши просто так шел по полю и случайно наткнулся на тебя. И стало так горько, будто в ней разверзлась глубокая яма. Она не сомневалась, Лхаки подослала сына в отместку. Но потом догадалась: Теши твой единственный верный друг и сделает для тебя все. Она сознавала: никакая мать не в силах дирижировать такой любовью, такой верностью.

За день до твоей продажи, до криков и камня в ставни ты, склонившись за завтраком над миской, решила съесть ее по-свински. Потом, оставив миску на столе, не посмотрев на Пему, не поблагодарив ее, ушла. Ты частенько такое проделывала. Пема чувствовала себя тогда нелюбимой прислугой. И когда пришла Мида, Пема спросила у нее: Захочет ли кто-нибудь взять ее в жены? А ты слышала.

Пема потратила огромную часть своей жизни, пытаясь понять тебя. Ты в ее представлении была странным, одиноко расцветшим в темноте цветком. И забившись в угол дома, стиснув кулаки, она спрашивала себя, когда совершила первую ошибку.

Ведь в младенчестве, очень недолго, ты вроде бы не проявляла никакого недовольства жизнью. Почему же все так резко изменилось?

Пема помнит, как однажды ты ползала, а она наблюдала за тобой. Твоя рука нашарила дверную ручку, и, подтянувшись, ты шатнулась, но развернулась не к матери, а к крутой ступеньке. Пема представила, как ты падаешь головой вперед, закричала: «Стой!» и вскочила, чтобы удержать тебя за руку.

Ты уже падала. Но она вовремя подхватила тебя. Ты кричала. Пема гладила тебя. А ты все кричала. Она вертела тебя, рассматривала. Ни укусов, ни шишек, ни синяков она не увидела. Но ты никак не могла успокоиться. Она покормила тебя грудью, подогрела воды, искупала. Наготовила разных чаев и микстур. Однако ничто не могло тебя утешить.

Через три дня, в отчаянии, Пема позвала монахов. Они осмотрели тебя и, уверившись, что тобой завладел злой дух, принялись его изгонять.

Они пели, выполняли ритуальные действия, а ты все плакала. Разве не доказательство?

С тех пор Пема часто думала, а не забрали ли у тебя монахи что-нибудь еще? Ведь потом ты никогда больше не плакала.

Пема выходит из дома, который уже не ее дом, и идет во двор, который уже не ее двор. Берет молот и изо всех сил бьет в гонг. Звук резкий. Он звенит у нее в голове. Это сигнал: все, что бы ни происходило, сейчас кончится.

Она смотрит, как последний беспамятный, придя в себя, выползает на солнце и возвращается в дом забрать добро, какое сможет унести.

Пема понимает, в чем ее первая ошибка: она передоверила своего ребенка монахам, да неважно кому. И теперь, когда ты сбежала, она даже не сможет объяснить, что хотела лишь уберечь тебя.

Пема укладывает амулеты, гребни, шелковый кафтан – драгоценные мелочи, поместившиеся в мешок, который, уходя, она возьмет с собой.

Но прежде, в последний раз преклонив колени перед своим алтарем, она зажигает свечу и клянется: она выучит уроки нынешней жизни, ей не придется бесконечно их повторять.

18

Дарвин, наши дни

Поставив машину на подъездную дорожку, Марджи остается сидеть, пока даже с опущенными стеклами не становится слишком жарко. Элси в воротах запрыгнула на хозяйку, а потом вскарабкалась на пассажирское сиденье. Теперь она вылезает обратно.

Наверху Марджи наливает Элси в миску воды, а себе воды со льдом. Откидывается на кушетке и прикладывает стакан ко лбу, чтобы остыть. Элси шумно лакает воду, а потом тяжело ложится на другой стороне веранды задом к Марджи. Может, собака в самом деле инстинктивно отстраняется, воспринимая мое уныние как какой-то истекающий из меня яд, думает Марджи.

Улегшись, она смотрит на мадагаскарскую равеналу. Со второго этажа прекрасно виден веер ветвей. Некоторые листья уже коричневые. Надо бы подрезать. Но у нее нет садовых инструментов для работы на такой высоте, и она не представляет, у кого бы можно их одолжить. Вообще одолжить хоть что-нибудь.

Марджи надеялась, переезд туда, где она никогда не была и никого не знала, может стать шансом обрести себя, что бы это ни значило. Но нашла лишь собственное одиночество. Она может уехать отсюда, и никто ее не хватится, даже Джей. Скоро появится замена, другая Марджи, которая тоже бежала, все равно от чего.

Из последних дней в Мельбурне Марджи помнит только, как таскала вещи в машину. Она представления не имела, где находится, пока не доехала до Порт Пири и ей не пришлось искать дешевую гостиницу. На тот момент она провела за рулем одиннадцать часов, и все это время вспоминала свою жизнь, недоумевая, как же докатилась до такого.

Перед разрывом Марджи по просьбе жены два месяца спала на диване в кабинете. После выкидыша та заявила, ей, дескать, нужно личное пространство. Пространство и покой. Марджи ничего не требовала, предполагая, как та страдает. А оказалось, вовсе нет.

Ребенок не был выбором Марджи, она тут ничего не решала, поэтому, когда все случилось, а потом не случилось, восприняла это скорее неудачей, чем страшной потерей. Ни беременность, ни выкидыш она даже не ощущала реальностью. Два месяца, ночуя в кабинете и тихонько передвигаясь по квартире, чтобы лишний раз не травмировать жену, Марджи утешала себя представлениями, как они вместе будут стареть. Проматывала вперед тридцать лет и видела обеих возле сельского домика в Каслмейне, или как они трудятся в заросшем саду, споря, вечно споря, какую поставить музыку.

Как-то Марджи встречалась с приятелем, и тот спросил, как у нее дела. Могу себе представить, к своему удивлению ответила Марджи, что через тридцать лет опять буду счастлива.

До того можно еще немало прожить и немало сделать, тебе не кажется? – спросил он.

От вопроса Марджи заколотило. Она потягивала кофе, но не удержала чашку и пролила кофе.

Как все печально, ударило ее. Утрата. И она расплакалась.

С ребенком важнейшие жизненные вопросы Марджи – чему посвящать время, кого любить – получили неожиданный ответ. Она будет беречь его, даст ему дом, любовь. А когда он научится ходить и говорить, будут футбол, кемпинг, праздники, игра на пианино. С какой легкостью она отдавала тридцать лет тому, кто еще даже не родился. А теперь, когда ребенка, способного заполнить годы, не стало, что же было делать?

В номере дешевой гостиницы Порт Пири Марджи в изнеможении упала на кровать.

Ты мне теперь даже не нравишься, сказала жена. Ее прямота очень привлекала Марджи, когда они только познакомились. Это-то и привело их в постель. Но при расставании она оказалась жестокой.

Измученная, Марджи спала неглубоко и, в половине пятого утра выехав с гостиничной парковки, опять двинулась на север по шоссе Принсес. Когда взошло солнце, дорога стала красной. Много часов Марджи не видела ни одной машины.

Она вспоминала день свадьбы. Десятого декабря 2017 года, на следующий день, после того как в Австралии узаконили однополые браки. Раньше Марджи считала, свадьбы совершенно бесполезны, и они решились на свою только ради вечеринки, так как теперь можно. Она и не предполагала, какое впечатление произведет на нее ритуал. Но когда в присутствии близких родственников они надели друг другу кольца, она почувствовала себя в центре круга, и круг этот был любовью.

Где-то за озером Харт Марджи опустила стекло – вдохнуть воздух пустыни. Она даже не понимала, что плачет. Ветер выдувал слезы. Но потом перед глазами все расплылось и пришлось свернуть на обочину, стереть с солнечных очков соленые пятнышки.

Марджи ехала большими прямыми перегонами: Мельбурн – Порт Пири, Порт Пири – Алис-Спрингс. Однако после Алис-Спрингса просидела за рулем всего полтора часа, до Теннант-Крика. Как будто в результате смены часовых поясов мужество осталось позади, а вернуться за ним возможности не было.

В гостинице Теннанта Марджи упала на другую кровать. Когда проснулась, в животе бурлило. Она не могла вспомнить, когда ела в последний раз. Купленный на заправке сэндвич с яйцом оказался просрочен на сутки, но холодильник больше ничего не предлагал.

Сначала от слов «Ты мне теперь даже не нравишься» Марджи впала в шоковое состояние. Сбоку что-то заболело, потом онемело, и она пришла к выводу, что у нее сердечный приступ. Ушла в кабинет и села на край дивана, зажав голову коленями. Жена колотила в дверь. Не реагируя, Марджи просидела так целый час, наблюдая за сохраняющимися в ней признаками жизни. Единственное, ей не захотелось пользоваться пустой кофейной чашкой, и она вышла в туалет. Жена поджидала на выходе.

Прости, выдавила она. Ты просто перекрыла мне воздух.

Но она уже все сказала. Ты мне теперь даже не нравишься. И такое извинение вообще не считалось.

Вечером жена вышла поужинать. Марджи упаковала вещи в среднего размера чемодан, толком не зная, куда поедет. Однако точно знала, что поедет. Она решила выпить снотворное, тронуться в путь рано утром и проехать, сколько сможет. Лежа на диване в ожидании, пока подействует таблетка, Марджи вспомнила один разговор с врачом. По его словам, в Дарвине не хватало медсестер.

Перед рассветом Марджи уложила вещи в машину. Она любила свой «Датсун». Такого верного друга у нее никогда не было. Она взяла с собой чемодан, пластинки, несколько картин, немного книг, оставив целую коллекцию кожаных курток и зимних ботинок. О Дарвине она слышала только одно: жара там круглый год.

Заправляясь в Матаранке, в четырехстах двадцати километрах к юго-востоку от Дарвина, Марджи увидела указательный знак Национального парка Элси и Биттер Спрингс. И не могла устоять перед Биттер Спрингс[3], просто из-за названия. Представляла себе мутную древнюю воду, где можно погрузиться в воспоминания об утраченном. В этот жаркий день она будет оплакивать свой средний возраст, и на ней заскорузнет грязь.

Оказалось, Биттер Спрингс – ряд соединенных между собой ярко-голубых озер, между которыми вилась окаймленная панданами тропинка. Отдыхающие на разноцветных аквапалках переплывали из одного озера в другое.

Вода была теплой, мягкой. Стрекотали синие и красные стрекозы. Марджи лежала на спине, ее несло течением, и внутри что-то размягчилось.

На дальнем озере между прибрежными панданами плела паутину круглая паучиха с раздутым от не отложенных яиц брюшком. Марджи брела по воде, глядя, как паучиха отважно преодолевает огромное расстояние, как из нее вытягивается золотистая нить, создающая сложную, прочную паутину. От такой смелости у Марджи перехватило дыхание.

Марджи резко садится. Элси рядом, свернулась калачиком. Марджи, наверно, задремала. Она делает глоток теплой воды.

Смелости той паучихи, вот чего мне не хватает, думает она. Смелости и решимости создать новую жизнь, использовав то, что у меня есть.

Да, моя девочка, говорит она, обхватив морду Элси. Давай искать.

19

Дарвин, наши дни

Уйдя от Т, ты гуляешь по пляжу в Найтклифе, останавливаешься попить из фонтанчика с питьевой водой. На банановых деревьях цветные фонарики; парк полон хорошо одетых людей. Разместившись на складных стульях и подстилках, они пьют вино и едят фиш-энд-чипс.

По пути ко вьющейся в высокой траве дорожке, которая доведет тебя до моста, ты огибаешь отдыхающих. Скоро становится совсем темно. Дойдя до цели, ты понимаешь, что оказалась не на той стороне.

Рюкзак Т давит на плечо. Придерживая его, ты перегибаешься через перила и прислушиваешься к звукам машин. Здесь слепая зона, ты не можешь видеть ни одной машины, пока она не окажется прямо перед тобой. Прежде чем мимо с визгом проедет очередная, ты выскакиваешь и бежишь на ту сторону.

Под мостом успели заменить разбитые лампы.

Ты расставляешь вдоль стены баллончики с красками, смотришь на свой портрет – сейчас ты ощущаешь себя совсем иначе.

Берешь один баллончик и, встряхивая его, думаешь о дарах в твоей короткой жизни. Любовь бабушки. Встреча с Т.

Теперь Марджи.

Тебе приятно ее вспоминать, и вот она уже здесь – как всегда, стоит слишком близко к кровати или мнется у двери, желая сказать что-то еще, сказать больше.

Ты встаешь на нужном расстоянии от стены. Здоровая рука взмывает вверх, ты тянешься, тянешься, намереваясь нарисовать волоски, много волосков, растущих на твоей коже и исчезающих в синеве – или где там живут воспоминания, которые потом возвращаются.

И почему-то именно когда ты вытягиваешь руку, до тебя вдруг доходит: ты не голое одиночество, плывущее в эфире. Ты связана с людьми. И все эти связи кажутся тебе необъяснимыми и истинными.

Ты идешь обратно в парк. Непонятно, который час и как долго ты рисовала. Но, наверно, полиция уже должна быть там – разгонять всех после половины десятого, когда вступает в силу запрет на распитие спиртных напитков в общественных местах.

Фонарики погасли, хорошо одетые люди ушли. Осталось только несколько странных мужчин, слоняющихся без дела.

Полиции нет. Как всегда, думаешь ты. Когда она нужна, ее никогда нет.

На скамейке ты замечаешь два картонных контейнера с едой и почти нетронутую порцию фиш-энд-чипс. Садишься, ешь и смотришь на чернильно-черный океан.

Ты повидалась с Т, закончила автопортрет, попыталась сесть за решетку. Ты не знаешь, что еще сделать. Интересно, кто-нибудь уже сообщил о разрисованной стене под мостом?

Когда к тебе подходит один из оставшихся на пляже мужчин, ты бежишь в сторону домов. Ты будешь бродить по хорошо освещенным улицам, и тогда, может, полиция тебя найдет.

Как душно. Высокие дома на берегу запирают ветер. Ты сворачиваешь за угол в поисках прохладного уголка и решаешь, что, увидев темный, пустой дом, заберешься в него полежать под кондиционером, выпить холодной воды и немножко отдохнуть.

Но люди, похоже, везде. Подъездные дорожки забиты машинами. На балконах и верандах курят, мигает свет от экранов телевизоров. Прохладного места не найти.

Ты возвращаешься в парк. Длинные дуги воды из разбрызгивателей попадают на тех странных мужчин. Ты сквозь брызги бежишь до конца парка, где начинается трава и заросли солончака.

После жаркого дня песок еще теплый и сухой. Ты разравниваешь его рукой и натыкаешься на большой кусок картона. Надеешься, что, кто бы его ни оставил, он не вернется за ним ночью. А на случай, если все-таки вернется, ты снимаешь кеды и привязываешь их шнурками к запястью. Не дай бог тебя потревожит кто-нибудь кроме полиции, врежешь кедами.

Ты натягиваешь картон на ноги, чтобы не кусали комары и москиты. А потом позволяешь себе отдохнуть. У тебя все болит, ты так устала. Но скоро придет полиция. Если предложат отпустить под залог, ты откажешься. Ты не можешь вернуться к Джерому. И не можешь ждать больше ни дня, тебе необходимо увидеть девочек.

IV

20

Гималаи, год неизвестен

Что с тобой? – спрашивает Теши.

Он по-прежнему идет быстро, а ты, очарованная открывшимся перед тобой, отстаешь.

Птаха! – зовет он. Птаха!

Хотя ты понимаешь, что Теши рядом, голос кажется очень далеким. Почему он не видит девочек? Вот же они, сходят с дороги и широкими шагами приближаются к вам.

Ты протягиваешь к ним руку. Но они проходят мимо и исчезают.

Ты ждешь. Появляется еще одна девочка. Бемби? Ты бежишь к ней, обхватываешь руками… Она из воздуха.

Со стороны дороги слышно бормотание, ты идешь на него. Прислушиваешься, опускаешься на колени. Кто-то обращается к тебе на непонятном языке. Ты прижимаешься ухом к земле и смотришь, как вокруг распускаются белые лилии. Они разговаривают с тобой. Тебе известно, у них есть секреты, и ты бы их узнала, если бы понимала язык.

Ты чувствуешь на плече руку Теши. Он пытается оттащить тебя от лилий, вернуть на тропу.

Птаха, нужно идти. Чоу может догнать нас в любую минуту.

Тс-с, лилии разговаривают.

Тут до него доходит.

Да у тебя галлюцинации. От тех лилий. Этого нет.

Теши ошибается, хочешь доказать ты и срываешь цветок, но тот исчезает у тебя в руке.

Все только в твоем воображении, говорит Теши.

Его слова разрушают чары. И ты видишь себя настоящую – стоишь на четвереньках и рвешь траву.

Теши протягивает руку и помогает тебе встать.

Попей. Он дает бутыль. Это пройдет. Но сейчас надо идти. Если Чоу нас найдет, то привяжет к лошади и будет тащить до самой деревни.

Ты берешь Теши за руку, и он волочит тебя, пока ты не приноравливаешься к его шагу.

Ты знаешь, девочки были – реальные или нет.

21

Дарвин, наши дни

Ноги торчат из солончака, ногти в лучах утреннего солнца сверкают зеленым – так тебя и находят полицейские. Они не надевают наручники, поскольку кеды, подаренные Т, еще привязаны к запястьям. Но говорят, ты арестована. Ты сидишь на заднем сиденье полицейской машины и молчишь. Вы выходите у участка, и кто-то ведет тебя в маленький кабинет, где ты, оставшись одна, пьешь чай и грызешь печенье. Входит сотрудница полиции, известив тебя, что, сбежав из больницы, ты сделала только хуже.

Знаю, отвечаешь ты.

Входит еще одна женщина, представившаяся сотрудником службы опеки: Я пришла проверить, обращаются ли с тобой в соответствии с нормами.

Первая говорит: Мы связались с твоей матерью и сообщили о твоем аресте за ограбление автозаправочной станции. У нас есть доказательства: записи с камер видеонаблюдения и оружие. Тебя собирались отпустить под залог, но ты сбежала и, не имея на то разрешения, нарисовала граффити в общественном месте, совершив таким образом еще одно преступление. На основании этого тебя заключат под стражу.

Ты осознаешь, что это значит? – перебивает опека. Тебя отправят в тюрьму для несовершеннолетних, где ты останешься до суда.

Ты киваешь.

Первая продолжает: Хотя пистолет, изъятый в качестве вещественного доказательства, пластиковый и стреляет водой, ты использовала его, как если бы он был настоящий. Ты понимаешь, почему тебе предъявили обвинение?

Понимаю.

Хочешь кому-нибудь позвонить?

Хочешь пообщаться с матерью? – спрашивает опека. Она сказала, что с удовольствием приехала бы, но не может. У меня есть номер ее мобильного.

Ты качаешь головой. Тебе не о чем говорить с Мией.

Первая вытаскивает шнурки из твоих кед и проверяет карманы. Потом отводит тебя в изолятор временного содержания, где стоит бутылка воды и лежит тонкий, покрытый полиэтиленом матрас.

Пять звезд, улыбаешься ты.

Снаружи тихие голоса. Окна на улицу нет, и ты не можешь определить, который час. Прислоняешься головой к стене и сидишь так, наверно, несколько часов, поскольку, когда тебя снова выводят, похоже, уже перевалило за полдень.

Двое полицейских отвозят тебя в тюрьму для несовершеннолетних. Вы проезжаете мимо одного твоего рисунка с девочками.

Я еду, шепчешь ты, воображая, что они тебя слышат.

В тюрьме ждут два охранника. Они ведут тебя по бетонной дорожке до здания, похожего на космический корабль, и там по коридорам в комнату ожидания.

Она совсем небольшая. Кондиционер занимает половину стены. Один охранник только велит тебе сесть, больше ничего. Сам он, как и его напарник, садится на стул напротив, показывает второму что-то в телефоне, тот смеется. Над ними висит фотография в рамке – набегающая волна, и ты сосредотачиваешься на ней. Под волной фраза в духе миссис Уайтхед: «Ты не капля в океане, ты целый океан в одной капле. Руми». Интересно, почему же ты никогда не понимала духоподъемных высказываний?

Голос за стеной. Давайте ее сюда. Ты идешь за охранниками в помещение, похожее на раздевалку, где две женщины в защитных костюмах просят тебя полностью раздеться. Одна снимает с плеча повязку и осматривает рану. Потом ты поднимаешь здоровую руку, трясешь волосами и наклоняешься.

Тебе дают шампунь от вшей и мазь от чесотки, велят принять душ и натереться мазью.

Но у меня нет ни вшей, ни чесотки, отбиваешься ты.

Пусть и дальше не будет.

После душа ты получаешь синие шорты, синюю майку, трусы и бюстгальтер. Одеваешься и спрашиваешь, можно ли забрать кеды, но охранница швыряет тебе толстые вьетнамки. Ты просовываешь в них ноги. Резина твердая, негибкая. Сразу ясно, скоро натрут кожу между пальцами и будут волдыри.

Потом ты оказываешься в медпункте, где медсестра заливает рану антисептиком и перевязывает плечо. Мерит температуру, берет кровь и два мазка – изо рта и из носа.

Обычно, когда я это делаю, все плачут, говорит она.

Только не я, мотаешь ты головой.

Затем охранники молча ведут тебя в камеру. Вы идете мимо других камер. Все они открыты и пусты. Ты вообще не слышишь никаких человеческих звуков.

Где же остальные? – спрашиваешь ты.

Ответа не получаешь. Тебе дают баллон с водой, жестяную кружку и запирают дверь.

В камере кровать, стол, высокое зарешеченное окно, в углу унитаз. Раковины нет, только рваное пятно на стене, где она была, но, вероятно, ее сняли после потопа и пожара.

Ты проверяешь унитаз. Работает.

Ты ложишься на кровать, проводишь рукой по стене. Все горячее.

Кто-то пропихивает в кормушку еду. Ты видишь только руку, больше ничего.

Ножи в камере запрещены, говорит голос. Придется есть руками.

Ты не можешь понять, что за еда на подносе.

Тебя правда зовут Птаха? – спрашивает голос.

Да.

Вот ведь дурацкое имя.

Шаги удаляются, дверь открывается, дверь закрывается.

22

Гималаи, год неизвестен

Когда ты появилась на свет, монах, предсказывавший мальчика, пришел к вам со стрелами, хотя полагалось с веретеном. Увидев девочку, он разозлился на Пему, как будто та специально хотела его изобличить. В стремлении вернуть расположение монаха она приготовила такую густую часуйму, что лица у всех залоснились. Пема выгребла блестящий жир и подала гостю. Тому понравилось. Потом она поставила перед ним поднос с печеньем, и он ел, ел, одно за другим, а потом сказал: Принеси ее.

Пема вынула тебя из корзинки, распеленала и положила перед ним на коврик. Ты мирно спала. Рассчитывая на подношение и будучи не самым глупым, после каких-то бессвязных звуков монах заявил: Этот ребенок принесет вам большую удачу.

Мать с отцом испытали огромное облегчение, особенно отец.

А как зовут мое дитя, приносящее удачу? – спросил он, уже думая, как бы ему воспользоваться твоей удачливостью, поскольку сам, похоже, родился без оной.

Монах долго рассматривал твое лицо. Трогал нос, щеки, лоб, голову, переворачивал, искал прыщики, родимые пятна. Ты с громким криком проснулась, широко раскрыла глаза и вытянула губы. Монах наклонился над тобой.

Слышу, торжественно сказал он. Ее зовут Птаха.

Птаха? – переспросила мать.

Да, Птаха, повторил монах. Из-за длинных тонких ног и забавного востренького личика.

Твои родители никогда такого не слышали, но право дать тебе имя принадлежало монаху, и они его оставили. Монах доел печенье и уехал.

Когда тебе исполнилось полгода, отец решил, что пора проверить, какую ты там приносишь удачу. Мать с Мидой отправились на рынок, а ему пришла в голову отличная мысль. Он приладил корзинку с тобой на шею лошади и поехал в деревенский притон. Заходить в маленькую, крытую соломой хижину и играть в чоупар позволялось только мужчинам. Однако для тебя – все-таки ребенок – сделали исключение.

И скоро пожалели.

Твое присутствие, якобы сопутствующая тебе удача придали отцу уверенности, какой у него никогда не было, и он выиграл. Когда он вернулся домой с полными карманами, мать разрешила ему и дальше брать тебя на игру, но только если выигрыш он будет использовать для оплаты своих растущих долгов. Отец принял условие и почти месяц два раза в неделю ездил в притон, вешая твою корзинку на шею лошади. Там он ставил ее под стол и утихомиривал тебя пивом, а на закате собирал у соседей деньги.

Однако под конец месяца игрокам из другой деревни везение отца показалось подозрительным. Их одолели сомнения в том, что девочка может приносить такую удачу.

Как только отец нагнулся под стол, они велели самому сильному товарищу прижать его к полу и вывернуть карманы. Однако ничего не нашли.

В корзине! – крикнул один, подняв тебя и перевернув корзинку.

На ребенке! – прокричал другой.

Вы ничего там не найдете, прохрипел прижатый к полу отец.

Тогда первый взял тебя за ноги, перевернул вниз головой и тряс до тех пор, пока из кармашка курточки не посыпались раскрашенные кости.

Когда вы вернулись домой, мать уже знала о случившемся. Встав на каменных ступеньках и скрестив руки, она преградила отцу дорогу.

Ты поставил в ужасное положение всех нас, сказала она.

Прочь с дороги, женщина. И отец прохромал в дом.

Мать схватила корзинку. Ты рисковал нашим ребенком.

Когда я приносил деньги, ты так не беспокоилась, рявкнул отец.

После этого они не разговаривали друг с другом несколько месяцев.

А к вам когда-нибудь приходила удача, чтобы опять уйти?

23

Гималаи, год неизвестен

В голове у тебя проясняется. На Тропу пилигримов выходят другие дороги, паломников становится больше. Эти уже настоящие, тут ты соглашаешься с Теши. Монахи, монахини, обычные люди. Ты убеждаешь себя, что теперь, когда вы затерялись среди людей, опасность отступила и с каждым шагом вы все дальше от Чоу.

Вы несете только козьи шкуры, узел Теши и его горшочек. Амулеты во внутреннем кармане твоей кашаи. Ты по-прежнему убеждена, что уходить надо было раньше, но амулеты будут кормить вас до самой Священной горы.

Вдоль тропы лотки с фруктами, овощами, лепешками и чаем. На паломниках можно делать деньги; те, кто побогаче, нанимают местных нести их пожитки. Повсюду причитания, что носильщики уже удрали со всей поклажей. Ты рада вашему «обету молчания». Очень просто поднести палец ко рту и не ввязываться в чужие склоки.

Вы идете. Паломники поют. Повозки грохочут. Лошади и мулы.

Вдруг чей-то крик. Паломники умолкают.

Ты слышал? – спрашиваешь ты у Теши.

Он кивает.

Еще один крик, потом грохот перевернувшейся телеги.

Теши оборачивается.

Не открывай лицо, яростно шепчешь ты. А вдруг это Чоу. Вдруг он все-таки догнал нас.

По крикам и гиканью всадников ты догадываешься, что на тропу напали разбойники. Тебе хочется бежать, но так ты только привлечешь внимание, а кроме того, хоть ты и крепко стоишь на ногах, лошадь тебе не обогнать. Надо сделать как все: прикрыв голову, мышью отползти с тропы.

Вы с Теши, закрыв лица рукавами, притаились с другими паломниками в ожидании, пока проедут разбойники. Ты вглядываешься в них, пытаясь кого-нибудь узнать. Но из-за пыли за первыми всадниками уже не различить лиц.

Тебе не надо видеть девушку, и так понятно, что ее увозят насильно. Ты слышишь пронзительные крики.

Когда разбойники отъезжают достаточно далеко, паломники отряхиваются и возвращаются на тропу, будто переждали неминуемый природный ураган.

По людской веренице проносится шепот: Просватанная.

Мы должны были ей помочь, говоришь ты.

А что мы могли?

Что-нибудь. Кидаться камнями. Паломников больше, чем разбойников, но мы не сделали ничего.

Ты идешь, стараясь не отставать от Теши. В голове у тебя крик девушки. Звук как будто впитывает пыль и все прочее, что оседает в тебе. Боль опоясывает бедра. Ты идешь дальше, считая себя обязанной ее перетерпеть. Но скоро, переставляя ноги, только шаркаешь.

Ты не понимаешь, что происходит. Наконец чувствуешь, как между ногами течет. Вспоминаешь Миду. Месячные, так она это называла.

Ты хватаешь Теши за руку: Надо остановиться.

Ты помнишь, как Мида опускала в таз окровавленные тряпки и вода ярко окрашивалась. Ты боишься, что кровь оставит след, разоблачит тебя, а тогда станет опаснее.

Что такое? – спрашивает Теши.

Надо сойти с тропы.

Ты сворачиваешь на поле и отходишь настолько, чтобы другие паломники тебя не услышали.

У меня кровь, Теши.

У того смущенный вид. Он обводит тебя взглядом, отыскивая рану. Ты широко раскрываешь глаза и опускаешь их вниз.

Луна пришла, говоришь ты. И до него доходит.

Ты идешь к роще и сворачиваешься клубочком в траве, пока Теши собирает хворост и разжигает огонь. Тогда ты садишься спиной к огню, и тепло успокаивает тебя. Сменной одежды нет. Но Теши пришло в голову оторвать края кашаи и сделать тряпки. Ты обвязываешь ими ноги, бедра, правда, скоро кровь все равно просачивается.

Останемся здесь, пока не кончится, предлагает Теши. Ты отдохнешь, а я добуду еды.

Кровь у тебя в первый раз, а ты не спросила Миду, надолго ли это. Неведомо сколько торчать там, где снуют разбойники, все равно что ждать, когда опасность сама тебя найдет.

Можно подождать до конца дня, говоришь ты. А ночью пойдем. Кровь никто не заметит. В темноте не видно.

Но еще до захода солнца вас облепляют комары и хиромониды. Их такое количество, что не отогнать.

Вы собираете вещи и возвращаетесь на тропу. Идти неудобно. Обматывающие тебя тряпки и боль замедляют шаг. Теши терпеливо шагает рядом, и ты невольно завидуешь его гибкому телу, которое, кажется, никогда не кровит, не болит и ничего с ним не делается.

Вы идете в ночь, наконец уже невозможно отличить небо от земли, и ходьба воспринимается покачиванием на огромных волнах черного моря.

24

Дарвин, наши дни

Ты просыпаешься от сирены, раздающейся по всей тюрьме. Уши и грудь покрыты укусами. Вокруг кровати вьются комары и хиромониды. Все так чешется, что, если поддаться, уже не остановишься. Наверно, тюрьма стоит на болоте.

В поисках облегчения от зуда и ощущения, будто во всем теле кипит кровь, ты скатываешься с кровати на бетонной пол.

Тут прохладнее, чем на кровати. Ты лежишь, раскинув руки и ноги. Где же сейчас девочки, думаешь ты. Они узнают тебя, когда увидят? Что они могут рассказать тебе о твоей жизни?

Дверь камеры распахивается, и не успеваешь ты подняться, как над тобой стоит охранник.

Что ты там делаешь? Ты вспоминаешь голос. Это человек, который просовывал еду в кормушку.

Пытаюсь остыть, говоришь ты.

А ты ожидала найти здесь кондиционер, доро-гуша?

Ты встаешь, и искры сыплются у тебя из глаз. Ты непроизвольно садишься на кровать и ставишь руки на колени, пытаясь избавиться от чувства, будто сейчас упадешь в обморок.

Что ты там делаешь? Вставай. Надевай шорты и за мной. Кормежка.

Охранник ведет тебя по коридору вдоль пустых камер. Ты представления не имеешь, что означает «кормежка» – завтрак, обед или ужин. И сколько ты спала. Теперь ты слышишь других девочек, но звуки очень далеко. Охранник открывает тяжелую железную дверь, и ты идешь по другому коридору, мимо других дверей. Когда охранник проводит по электронному замку картой, висящей у него на шее, раздается тонкий «пи-ип», потом он толкает дверь спиной, и ты оказываешься в помещении, где уже много девочек.

Огромные, как у вертолета, лопасти потолочного вентилятора нарезают воздух.

Ты осматриваешься и всего через несколько секунд видишь их.

Твоих девочек.

Все пятеро стоят в очереди за едой. Обмахивают друг друга подносами. Одеты так же, как ты: синие шорты, синяя майка, черно-белые вьетнамки.

Твое тело узнает их. Ты улыбаешься, машешь, полагая, что они тоже узнали тебя. Но девочки в недоумении и начинают смеяться. Над тобой.

Неважно, успокаиваешь ты себя. Им может потребоваться некоторое время, чтобы понять, кто ты. Когда ты подходишь к ним, смех резко обрывается. Девочки смотрят на тебя, а ты не представляешь, как начать. И продолжаешь улыбаться в ожидании, когда же они наконец тебя узнают.

Ты чего лезешь без очереди? – спрашивает Дев, возвышающаяся над остальными.

Вставай в конец, добавляет Клео.

Ты ловишь на себе подозрительный взгляд Бемби. Тебе хочется обнять ее и спросить: Помнишь? Помнишь?

Но что именно она должна помнить? Что ты можешь сказать? Что в прошлой жизни они якобы предстали тебе миражом на дороге, а потом испарились? Или явились тебе, четырехлетней, в нынешней жизни, и ты с тех пор все время их рисуешь?

Кто тут разберется?

Я не сумасшедшая, думаешь ты, а еще, к сожалению, говоришь вслух. Все девочки одновременно прищуриваются и отворачиваются. Тебя обдает волной холода.

Похоже, у нее чесотка, слышишь ты голос Клео и, прижав к груди поднос, идешь в конец.

Очередь медленно движется, крутится вентилятор. Все в столовой смотрят на тебя и, прикрыв рот, перешептываются. У тебя тянет в животе, боль опоясывает ребра, льется кровь.

Подходит твоя очередь, но тебе не до еды. Нужны салфетки, много, чтобы они перекрыли поток, прежде чем по ногам потечет на пол.

Ты садишься одна, как можно дальше от девочек, и, повернувшись ко всем спиной, запихиваешь салфетки в надежде, что они не вывалятся, когда ты встанешь. Ешь с тарелки странную желтую еду и прикидываешь, сколько же унижений тебя ждет, сколько неудачных попыток, прежде чем ты познакомишься с девочками или они тебя узнают.

А потом гадаешь, сколько же жизней ты уже прожила, предпринимая эти попытки.

25

Дарвин, наши дни

Суббота, вечер. В надежде найти тебя Марджи ходит по торговому центру с альбомом под мышкой. Утром она опять рассматривала рисунки и решила искать тебя через Т. А девочки, пришла она к выводу, лишь плод твоего воображения.

Марджи приближается к подросткам, высматривая лицо с твоего рисунка, и едет за ними вниз по эскалатору к ресторанному дворику. Т среди них нет, и она подходит к киоску, где продают соки. Две девочки у стойки размышляют, что купить – «Тропикану» или «Жемчужный чай».

Привет, вторгается Марджи. Вы мне не поможете?

Девочки оборачиваются. У них похожие стрижки и подведенные глаза.

Ну да, говорит одна.

Я нашла альбом и очень хочу вернуть его владельцу. Мне кажется, он вашего возраста.

Правда?

Вы знаете девочку по имени Птаха?

Они синхронно мотают головами.

А этого мальчика? Она открывает альбом на портрете Т.

Хотела бы знать, отвечает одна.

Думаете, это кто-то известный?

Вряд ли. Тогда мы бы его узнали.

Подходит их очередь.

Простите, что не смогли помочь, говорят они.

В любом случае спасибо.

Марджи становится в очередь. Сока ей не хочется, просто она не представляет, что делать дальше. Но поскольку она уже здесь, почему бы не повысить суточную норму фруктов и овощей.

Она покупает пенящийся напиток под названием «Зеленая богиня», находит пустое место на скамейке и смотрит, как подростки собираются в ресторанном дворике. Рядом с ней двое мальчиков поедают роллы с фалафелем.

Привет. Марджи потягивает сок и, хотя чувствует себя иначе, старается говорить непринужденно.

Привет, отвечают они с набитым ртом.

Вы мне не поможете?

Марджи толкает по скамейке альбом в их сторону.

Я хотела бы вернуть это владельцу. Скорее всего, он оставил его здесь. Она опять листает страницы в поисках портрета Т. Вы такого знаете? По-моему, его зовут Т.

Ну да. Он учится в нашей школе.

Мальчик откусывает фалафель. Марджи сдерживает себя, чтобы не обнять его и не выдавить из него всю известную ему информацию.

И в какой школе? – спрашивает она, изо всех сил пытаясь держаться уверенно.

Гимназия Дарвина. Но он в десятом классе.

На два года старше нас, добавляет другой.

У Марджи пересыхает во рту, и она отпивает большой глоток сока.

Вы можете отнести его в школу и отдать дежурному, говорит первый, кивая на альбом.

До понедельника не смогу. А кто бы ни был владельцем, он, наверно, волнуется. Вы не знаете, где живет Т? У вас нет его адреса? Я бы отнесла прямо сейчас.

Марджи слышит в своем голосе отчаяние. Мальчики тоже. Они встают и обмениваются взглядами.

Нам пора, говорит один, и они быстро уходят.

Я просто хочу помочь, кричит Марджи вслед.

Она захлопывает альбом. Можно ли ее арестовать за попытку вызнать у детей адрес другого мальчика, думает она. Положив альбом в сумку, Марджи идет обратно к машине. После обдувающей прохлады торгового центра ударившись о стену жара, она теряется и не может вспомнить, где оставила свой «Датсун».

Она клянет себя. Почему нельзя было просто устроить выходной и под пару бутылок пива посмотреть ролики о дрессировке собак? Что ей дадут эти поиски?

Марджи вспоминает: машина стоит на крытой парковке, не на улице. Она находит ее и какое-то время просто сидит. Проблема в том, что у нее нет жизни. И она жадно ищет ее.

Марджи едет в центр. Паркует машину. Шарит в бардачке в поисках блеска для губ, находит. Тот расплавлен. Она мажет губы и берет немного на кончики пальцев, чтобы пригладить волосы.

Марджи остановилась в квартале от единственного известного ей гей-бара. Вывеска над дверью представляет собой флажок с блестящий радугой. Ей знаком этот район, но сюда она никогда не заходила. После переезда она вообще нигде не бывала. А в Мельбурне бары и рестораны составляли ее жизнь.

Внутри сплошь гетеросексуалы. Но в помещении довольно темно, их можно не замечать, а коли уж она зашла, почему бы не выпить. Марджи садится за стойку и пытается воскресить в себе что-нибудь из прошлой жизни. Ведь Марджи Шапиро зажигала. В некоторых кругах ее даже считали оторвой. Она ставит локти на стойку, машет официантке и старается принять такой вид, будто ей нравится сидеть тут одной и никого не ждать.

Она выпивает два пива, ест арахис и борется с желанием достать из кармана телефон. Все равно ей никто не звонил. Не бывает у нее и спорадических обменов СМС. В Мельбурне остались и мебель, и друзья; бывшая подала все так, что Марджи ее бросила и она горюет.

Марджи сидит и пытается вспомнить, когда последний раз ходила в бар. Да, «Фицрой», Мельбурн, с друзьями после работы. Нынешняя жизнь совсем другая.

Занято?

Марджи изучает женщину. Темные глаза, красивая. Жду друга, врет она.

Надеюсь, он не появится. У женщины акцент, который Марджи не может определить. Повернувшись лицом к стойке, она садится и спрашивает: Что пьешь?

Марджи приподнимает почти пустой стакан с пивом.

Неплохое пиво, говорит женщина.

Я тоже ничего. Марджи раздумывает, помнит ли в ней хоть что-то про флирт.

Ну, это я заметила еще с того конца зала.

И начинается.

Они крутятся на стульях, смотрят друг на друга, опять отворачиваются, по очереди покупают выпивку, говорят, молчат, опять говорят. Женщину зовут Иззи, она член бразильской сборной по женскому футболу. Марджи старается держаться спокойно. Если бы можно было послать кому-нибудь СМС. Им машет женская сборная Бразилии по футболу. Соскользнув со стула и пройдя по залу, Марджи понимает, что уже пьяна. Кто-то покупает пиво на всех, потом Марджи в честь приезда в Австралию заказывает команде по коктейлю. И еще.

Иззи наклоняется к Марджи. Друг так и не пришел? В баре прибавляется людей и становится шумно. Иззи и Марджи переплетают под столом ноги, и Марджи шепчет Иззи в ухо:

Я соврала. У меня нет друзей. Вообще нет. Кроме собаки. Элси.

Не верю. Иззи тянет Марджи танцевать.

Иззи кружит Марджи, потом прижимает к себе. Марджи чувствует себя свободной, распущенные волосы падают на лицо. Она кружится, кружится. Но и после танца кружение не прекращается.

По-моему, мне нужно сесть. И Марджи пытается найти свободное место подальше от команды и толкотни у стойки.

Я принесу тебе воды, говорит Иззи, и, едва она отворачивается, Марджи выходит из бара и мчится по улице, так, словно за ней гонится вся футбольная команда.

Добежав до машины, Марджи падает на сиденье. Смотрит во все зеркала. Ее никто не догонял. Она сжимает руль и уверяет себя: я не слишком пьяна, ехать можно. Надо домой, покормить Элси, погулять с ней.

Она долго ждет, прежде чем появляется возможность выехать на проезжую часть. Ей мигает какая-то машина. Она забыла включить фары.

Марджи стиснула руль так, что побелели костяшки пальцев; едет то слишком медленно, то слишком быстро; останавливается у светофора на зеленый свет, поскольку предельно осторожна; и в то же время ей море по колено.

Каким-то образом Марджи удается доехать до дома. Ее не остановила полиция, она ни в кого не врезалась. Марджи тормозит в нескольких метрах от подъездной дорожки перед соседним участком, едва успевает выскочить из машины, и ее как из трубы рвет прямо на соседский газон.

Она стоит на четвереньках и, вдруг протрезвев – ну, может, не до конца, – благодарит Бога, что соседский пес спит, а не бегает вдоль забора, облаивая ее. Марджи вытирает рот футболкой и, шатаясь, идет к своим воротам. В кои-то веки ей не хочется будить соседей и мстить за все случаи, когда ей не давала уснуть их собака. Она медленно заезжает и, прежде чем запереть ворота, оборачивается на свою поблескивающую в свете уличного фонаря блевотину. Пытаться смыть ее шлангом слишком рискованно. Остается только надеяться, к утру все уйдет в землю. Или испарится. Скорее всего, соседи подумают на какого-нибудь пьяного подростка.

На полпути вверх по лестнице до Марджи доходит: Элси не выбежала с ней поздороваться. Вероятно, спит. Поздно уже. Наверняка свернулась калачиком на кушетке. Марджи почешет ей живот, ляжет рядом и будет спать, спать.

Но кушетка пуста. Она проводит руками по покрывалу и поправляет подушки – попытка навести порядок и взять себя в руки.

Элси, говорит она, словно собака где-то рядом, словно она зовет ее ужинать.

Элси, девочка.

Марджи прислушивается – вдруг собачьи лапы топочут по ступенькам? Ничего. Кажется, ее опять сейчас стошнит. Она обходит дом, заглядывает в ванную, где Элси любит спать на холодном кафеле, под кровать, за кучи одежды. Открывает все шкафы, все ящики, даже те, куда Элси вряд ли поместилась бы. Берет с холодильника собачий корм и шуршит пакетом. Элси всегда прибегает на этот звук. Но не сегодня.

Марджи садится на верхнюю ступеньку лестницы и обхватывает голову.

23:35. На улице тихо. Она опять прислушивается, не позвякивает ли бирка на ошейнике Элси, не скребется ли кто во дворе. Ничего.

Марджи бежит вниз по лестнице и ищет в бардачке фонарь. Находит под сиденьем. Прилаживает его на голове и идет вдоль забора, выискивая дыру, яму, куда могла бы пролезть Элси. Отходит и поднимает взгляд на высоченные ворота. Это кажется невозможным, но в интернете Марджи видела, как динго перепрыгивают шестифутовые заборы. Все возможно.

Она выходит за ворота. Луч фонарика мечется по улице в поисках Элси, и Марджи, выдыхая несвежий горячий воздух, шепчет: Даже не думай умереть.

Марджи идет по высокой траве и зовет Элси. Дойдя до устья, опускается на песок и ищет следы собачьих лап. Песок такой мягкий. Как пыль.

Она ползает, выискивая невозможные здесь следы дерна, вдруг волосы у нее на затылке встают дыбом. Марджи чувствует внезапную опасность. Оглядывается. Людей нет, но на нее точно кто-то смотрит. Она направляет фонарь на воду.

Яростные красные глаза.

Крокодил, в нескольких метрах от берега.

Марджи оступается, а потом мчится по высокой траве к улице. Очутившись в безопасности под уличными фонарями, она тщетно пытается отогнать назойливое видение, как Элси стоит у кромки воды, а к ней подплывает крокодил с доисторическими челюстями.

Вернувшись домой, Марджи не закрывает калитку. Приносит из подвала раскладной стул. Он весь в паутине, но ей все равно. Она вытаскивает из-под лестницы подстилку Элси и кладет ее перед стулом на дорожку.

Сердце пылает. Она вспоминает, что у нее есть упаковка пива, идет к холодильнику и возвращается, прижимая пиво к груди. Открывает бутылку. Первый глоток приятнее, чем вдох. Луч фонарика – тот по-прежнему у нее на лбу – добивает до ворот. Она пьет, и в памяти всплывают слова ветеринара: Открывая ворота, вы впускаете хаос.

Он ведь так сказал? Марджи раздумывает. Странная фраза.

Она стремительно выпивает шесть бутылок, луч фонарика слабеет. В подвале должны быть еще батарейки. Но Марджи кажется, что если она встанет со стула, то мир рухнет и Элси никогда не вернется. А если сидеть, ждать, не двигаться, даже по нужде, то можно заключить более выгодную сделку со Вселенной и собака в конце концов прибежит обратно. Элси, ее единственный настоящий друг, будет ей верна, и Марджи никогда больше не разозлится на нее.

Но тут Марджи неудержимо клонит вперед. Стул подламывается, и она падает на подстилку Элси. Зарывается лицом в собачье одеяльце и рыдает, уверенная лишь в том, что любовь всегда приводит ее к хаосу, а хаос – к утратам.

26

Дарвин, наши дни

Ты сидишь в камере и смотришь на стену, туда, где когда-то была раковина. Представляешь, как девочки, которым так же одиноко и скучно, открывают кран и пускают воду, просто чтобы получить удовольствие от того, как вода льется на пол, просачивается под дверь, соединяя их камеру с другими.

Вчера после ужина тебе удалось вернуться к себе, не растеряв по дороге салфетки и не вступив ни в какие разговоры. Утром опять раздается сирена, но ты не знаешь, что надо делать, и просто ждешь охранника или еще кого-нибудь, кто бы пришел и сказал тебе. Кажется, придут скоро, так как слышно хлопанье дверей, приближающиеся шаги, крик охранницы: Стройся!

Дверь камеры открывается.

Встань, велит охранница. Вытяни руки. Тебе никто не объяснил?

Ты встаешь, вытягиваешь руки.

Мне никто ничего не объяснял.

К моему приходу ты должна проснуться, одеться и застелить постель. На каждое слово она тычет пальцем в воздух. Ты ведь слышала сигнал?

Слышала.

Руки вперед. Принюхиваясь, охранница обходит тебя. Я тебе кое-что скажу. От тебя воняет.

Ты чувствуешь, как смущенно краснеешь.

У меня месячные.

Охранница молча откидывает одеяло, накинутое на пятно крови. Спустив воду в туалете, хмурится. Тут нет тампонов.

У меня нет тампонов. Не могли бы вы мне их дать?

Это не моя забота. На выход.

Выстроившиеся в коридоре девочки смотрят на тебя сердито, ведь ты крадешь у них слишком много времени. Ты проходишь в конец строя, надеясь, что кровь не выступила на шортах.

Пошли, говорит охранница.

Все идут медленно, и ты пытаешься подстроиться к шагу девочки впереди. Но она внезапно останавливается, и ты невольно наступаешь ей на вьетнамку. Она спотыкается, валится на переднюю, потом на пол, тычет в тебя и кричит:

Она, сука, толкнула меня!

Я не толкала. Отойдя в сторону, ты прижимаешься спиной к стене. Это вышло случайно. Но никто не слушает.

Две охранницы ставят девочку на ноги и тащат ее вперед. Ты опять становишься в конец, и одна охранница шепчет тебе в ухо.

Осторожнее.

В душевом блоке вас ждет охранник. На руку он, как в магазине, перекинул пластиковые пакеты. Он огромен, скорее всего, сидит на стероидах. Уколоть булавкой – тут же лопнет.

Охранник вручает всем по пакету. Ты последняя. Твое имя написано на целлофане толстым черным маркером, а внутри смена одежды, полотенце и туалетные принадлежности.

В душевой осталась свободна всего одна кабинка. Кабинки разделены шаткими перегородками, дверей нет, только целлофан с засохшими пятнами. Задернув занавеску, ты понимаешь, почему эту кабинку никто не занял: она смотрит прямо на открытую дверь, где торчит огромный охранник.

Ты раздеваешься, повернувшись спиной, помня наставления Марджи о том, что плечо мочить нельзя. Вытряхиваешь из пакета содержимое и здоровой рукой и зубами умудряешься закрепить его на плече.

Становишься под душ, но кранов тут нет. Затем ты слышишь шипение труб, и вода колет тебя в грудь как гвозди.

Натираешься мылом. Помыть голову одной рукой, да еще не намочив плечо, слишком сложно, поэтому ты просто запрокидываешь ее и подставляешь под струю воды. Чувствуешь песок, оставшийся после ночи на пляже. Пытаешься вымыть, но тут вода заканчивается. Девочки по обе стороны кричат:

Э-э, это не две минуты!

Время вышло! – кричит в ответ охранник.

Ты туго заворачиваешься в полотенце. Оно царапается. Ты осматриваешь шорты, и в этот момент охранница отдергивает занавеску и обрызгивает тебе ноги дезинфицирующим средством. С паром химикат забивается прямо в ноздри.

Ты быстро одеваешься. Нужно что-то впитывающее кровь, и, закрывшись в туалете, ты наматываешь туалетную бумагу на руку и засовываешь ее в трусы.

У раковины перед зеркалом проводишь маленькой расческой по мокрым волосам. Рядом становится вышедшая из кабинки Бемби. Ты пытаешься ей улыбнуться. У нее такая же пластмассовая расческа, и она дерет толстый пучок на затылке. Ты хочешь предложить помощь, но тут она спрашивает:

Что с тобой?

Ты смотришь на себя в зеркало. Оно расширяется, и ты видишь не одно отражение, а бесконечное их множество. Чем бы ни была эта жизнь, ты не можешь ее понять – ни правды о себе, ни почему ты вообще здесь.

Ты хватаешься за раковину. Бемби с другими девочками уже в коридоре. Ты слышишь крик охранниц:

Птаха, быстро сюда!

Тебе не под силу справиться с ощущением дурноты, которое ты отгоняла с тех пор, как попала сюда, со страхом, что, сев за решетку и пытаясь найти девочек, ты совершила ужасную ошибку.

И ты падаешь как подкошенная.

27

Гималаи, год неизвестен

Вы идете несколько месяцев, наконец вдалеке видите Священную гору. Вершина цепляется за солнце как за нимб, но тот скоро расплывается, окрашивая небо в красный.

Теши идет рядом и смотрит куда угодно, только не на гору. Похоже, чем ближе вы к ней подходите, тем больше усиливаются его опасения. Он опять поминает голодных духов:

Они повсюду. Ты разве не чувствуешь?

Ты не чувствуешь никаких голодных духов.

А как понять, что это они?

У них тонкие губы, впалые щеки и огромный надутый живот.

Такое описание подходит ко многим на тропе, думаешь ты.

Опасного перевала ты боишься больше, чем голодных духов. Ветер дует с силой, способной смести всех. Ты опускаешься на четвереньки и советуешь Теши сделать то же самое.

Вскоре ветер стихает, и на тропе опять спокойно. По обе стороны расстилаются поля с цветами и травами. Вы проходите мимо кочевников, разбивших лагерь на склоне невысокой горы; их пухлые дети пьют молоко прямо из вымен буйволиц. В обмен на молоко и сыр ты предлагаешь им амулет. Неподалеку протекает ручей, возле которого вы лакомитесь сыром, обернутым в дикие травы.

Над вами кружат хищные птицы. Ты вдыхаешь сладкий, землистый запах тимьяна.

Ну что, твои голодные духи все еще здесь? – спрашиваешь ты у Теши.

Он мотает головой.

Думаешь, ветер сдул их на перевале?

Так это не работает, Птаха.

А если все-таки работает?

Вы укладываете вещи и возвращаетесь на тропу. Прямо у Священной горы она разветвляется – паломники проложили по хребту наименее опасные пути. Кто-то натянул между деревьями веревочный мост. Он качается под вами, скрипит, но держится.

За мостом на камне, подвернув под себя ноги, сидит женщина. Она поет и жестами просит дать ей поесть. Ты кладешь ей в миску немного сыра и трав, но вместо благодарности она обрывает пение, наклоняется и говорит тебе:

Осторожнее.

Вы идете дальше. Опускается синий туман, тропа исчезает. Ты удивляешься, почему Теши не остановился, не дал женщине еды, и спрашиваешь у него, заметил ли он ее. Заметил, отвечает Теши. Ты оборачиваешься, но позади все заволокло туманом.

Тропа вьется вверх, воздух сгущает запах марихуаны. Дни словно исчезают, а потом опять ночь, и вы сидите у очередного костра, глядя, как хворост занимается огнем.

Одни паломники в пути поют во весь голос, другие еле дышат. Люди устали, они с трудом удерживают равновесие на шатких камнях и часто подворачивают ноги. Многие накладывают на поврежденные конечности палки и обматывают их тряпками, таких становится все больше. Ты видишь, как супружеская пара толкает тележку прямо с обрыва, так как в тумане его не заметила.

Марихуана сменяется сиренью и жасмином. Из расположенных на высоких уступах монастырей ветер доносит песнопения. К вечеру вы добираетесь до маленькой деревушки, где всего несколько хижин. На подходе к ней женщины поставили лоток и продают лепешки и чай с молоком. Вы хотите заплатить, но женщина говорит, что можно взять даром, если вы передадите ее молитвы на Священную гору.

Утром вы идете дальше, тропа выходит на плато. Появляются мулы, украшенные колокольчиками и кисточками. С их помощью погонщики за плату доставляют слишком уставших или израненных паломников до цели. На плато резкий ветер, песок и пыль колют глаза.

Вы идете целый день. Ветер не стихает даже к вечеру, и вы с Теши вместе с другими паломниками укрываетесь в заброшенной хижине. Делите с ними еду, но не разговариваете, сидите отдельно от остальных. Когда к вам приближаются, вы подносите палец к губам, и все отходят.

Спать в хижине – новшество. Теши похрапывает рядом, но из-за ветра, срывающего с крыши пуки соломы, ты спать не можешь. Однако через некоторое время ты даже рада, что ветер не дал уснуть, так как в твою постель пытается залезть голый паломник. Ты заметила его в темноте и приготовилась. Когда тебя касается рука, отшвыриваешь нахала к стене. От шума просыпается Теши, вы оставляете скорчившегося мужчину на полу и, скатав шкуры, под недоумевающими взглядами остальных паломников опять выходите в ночь.

Сейчас, думаешь ты, безопаснее идти, даже несмотря на сильный ветер и крутые обрывы.

Ты вспоминаешь, как переходила реку, убегая из деревни. Как ждала за ней новой жизни, нового мира. Но теперь более вероятным тебе кажется другое: твоя жизнь продолжается, а люди в деревне, как и мир, остались прежними.

Теши, идущий впереди, пошатывается – опять заснул на ходу. Ты берешь его за руку, ведешь на поляну и, раскатав шкуру, укладываешь. Скоро Теши глубоко спит, его рука в твоей, и ты уверена, что во сне он не сорвется с обрыва.

Небо меняет окраску. Ты ищешь тающие звезды, но в бледном утреннем свете они быстро гаснут. Когда встает солнце, ты садишься, осматриваешь плато, пытаясь понять, сколько вам еще идти, и спрашиваешь себя, почему так важно было уйти из деревни и открыть для себя мир.

Ты так и не смогла смириться и стать чьей-то женой, вечно служить. Что же в тебе такого особенного?

Разве не так живет большинство деревенских девушек?

28

Дарвин, наши дни

Кто-то рядом говорит тебе в ухо. На лбу влажная тряпка, а нижнюю губу, разбитую во время падения, натирают кусочком льда. Лед тает, и вода, смешанная с кровью, просачивается в горло, словно втекая в тебя холодной рекой.

Кожу опаляет жаркий воздух. Внутри трясется, но ты не можешь определить, что именно. Чувствуешь только, как отдается в зубах.

Пахнет антисептиком. Ты догадываешься: у тебя жар. Но не знаешь, вернули тебя в больницу или ты по-прежнему в тюрьме.

Рядом двое говорят об антибиотиках. У тебя воспалилась рана, и они думают, не переправить ли тебя из тюремного лазарета обратно в больницу.

Посмотрим, как пойдет, произносит один голос.

Ты лежишь на кровати, а кто-то протирает тебе лицо. Ты совершенно беспомощна, ничего не можешь.

Тебе хочется, чтобы с тобой сидела медсестра Марджи. Чтобы она гладила тебе руку. Хочется услышать ее слова: Повезло тебе, девочка. Что бы ни было в твоей жизни, отныне, я уверена, будет лучше.

Скоро человек уходит, и ты, мокрая от пота, остаешься одна в темноте. В тебе волнами переливается жар. Ты не можешь сейчас бежать. Ты даже сесть не можешь.

Включается яркий свет. Человек вернулся. Тебе поднимают голову, засовывают в рот таблетку и наливают в горло воды.

Ты засыпаешь и опять просыпаешься в крохотной комнатке, где пахнет антисептиком. Тем же, каким брызгали ноги в душе. Проснувшись и пытаясь понять, на что ты еще способна, ты поднимаешь над головой руки, шевелишь ногами.

Ты не знаешь, сколько прошло времени. И как отсюда выбраться.

Ты машешь в темноте руками и представляешь линию, трепетную нить, соединяющую твое прошлое с настоящим и будущим.

Интересно, если за нее потянуть, можно притянуть к себе другое будущее?

29

Священная гора, год неизвестен

Вы идете целый день. Священная гора перед вами. Одни паломники словно проплывают мимо, у других как будто кирпичи на ногах. Вы обгоняете человека, который, похоже, весь путь полз на животе. На лбу зияют раны, он движется со скоростью улитки, каждое движение, видимо, причиняет ему боль. Тебе кажется странным, что кому-то понадобилось усложнять и без того трудный путь.

Ты устала и проголодалась. До горы есть будет нечего. Все съедобное, даже сорняки, обглодано до корней.

В конце дня вы с Теши на твердой плоской равнине расстилаете козьи шкуры, чтобы отдохнуть и набраться сил на остаток пути.

Я очень хочу есть, говоришь ты Теши. Кажется, в обморок сейчас упаду.

Теши молча достает припасенную полоску сушеного мяса и делится с тобой. Ты быстро съедаешь свою часть и смотришь, как Теши мусолит свою, громко и сосредоточенно прожевывая каждый кусочек.

Месяцы, что вы шли рядом, не сблизили вас. И теперь, когда в окружении толп паломников вы можете спокойно разговаривать, вам нечего сказать друг другу. Ты чувствуешь, как Теши, дав притворный обет молчания, замкнулся. Кажется, он вовсе не намерен расставаться со своим горем. Ты пытаешься представить, как это – пройти оставшийся путь без него.

Ты засыпаешь, но скоро Теши тебя будит. Если двинемся сейчас, к утру дойдем до горы.

Ты не выпускаешь из виду гору, освещенную почти полной луной. Идешь и воображаешь тот мир, какой она может тебе дать. Поскольку ты выросла в деревне, мир в твоем представлении был всем, что не имело отношения к жизни матери и сестры, жизни, которая, судя по всему, никогда им не благоволила. Они искали утешения в молитвах, в укромных уголках дома, за работой в поле. Кажется, ты вышла уже далеко за пределы их мира.

Всходит солнце, и последние мили тебе хочется пробежать. Ты накрываешь руку Теши своей и спрашиваешь, побежит ли он с тобой, но он отшатывается:

Последнее я собираюсь проползти.

Его нежелание освободиться от страданий тебе неприятно. Зачем идти рядом с человеком, постоянно приумножающим свою боль?

Встретимся на месте ночлега, говоришь ты.

Теши уже опустился на колени и раскинул руки, вынуждая остальных обходить его.

На тропе слишком много людей, бежать невозможно, и ты, неотрывно глядя на гору, присоединяешься к потоку быстро идущих паломников. Отдаляясь от Теши, с каждым шагом все острее чувствуешь легкость и, оставшись одна, ничем не ограничивая фантазию, мечтаешь, какой можешь стать.

Теперь от расширяющейся тропы отходят дорожки, похожие на недавно выросшие конечности. Увидев указатель «Птичий источник», ты воспринимаешь его как личное приглашение. Тропа крутая. По обе стороны куры клюют скудную траву. Ты доходишь до деревянных ворот, где сидит старик, взимающий плату за вход. Позади него дети продают свежие яйца. Дальше кипящий источник, где паломники варят эти яйца, опустив их в сетки. Купив две штуки у маленького мальчика и дав ему больше, чтобы он их сварил, ты ищешь место для купания.

В небольшом источнике никого нет. Ты кладешь на землю скудный скарб, приподнимаешь кашаю и ногами пробуешь воду. Не в силах устоять перед ее успокоительным теплом, заходишь по пояс, затем по шею. Идешь в воде и, когда кашая раздувается, смеешься. Обматываешь ее вокруг себя и, погрузившись в воду, садишься на дно, держась за камни, чтобы не всплыть. Слышишь, как вокруг оседает песок. Здесь можно обрести покой. Ты его заслужила, говоришь ты себе.

Что-то опускается на тебя. К голове приближается палка. Ты отпрыгиваешь, но она тычет в спину. Тогда ты берешься за конец, и тебя вытаскивают на поверхность.

Это старик, которому ты платила за вход. По его мнению, он спас тебя и теперь ждет денег. Ты даешь амулет, чтобы он отстал.

Растянувшись на теплых камнях, ты напитываешься солнцем. Мальчик приносит сваренные яйца. Ты их чистишь, ешь и смотришь на неиссякаемый поток паломников внизу. Сколько уже прополз Теши?

Когда одежда подсыхает, ты возвращаешься на тропу, петляя между кибиток с запряженными в них лошадьми, мулами, козами. Сколько людей, отовсюду. Нужен ли вообще твой маскарад в безопасной близости к Священной горе?

От радости, что достигли горы, паломники кричат, и ты вместе с ними. Но, пройдя под молитвенными флажками, все рассыпаются в разные стороны. Тебе совершенно непонятно, куда идти.

После двух яиц все равно хочется есть, и ты идешь на запахи. Первый лоток представляет собой просто-напросто телегу, доверху нагруженную фруктами, которых ты в жизни не видела, – коричневые, чешуйчатые, по форме напоминают яблоко.

Салак. Торговка сидит на стуле возле телеги. Вот. Она протягивает тебе кусочек.

Сладкий?

Попробуй.

Ты чуть-чуть откусываешь и морщишься. Женщина усмехается.

Только что с тропы? – спрашивает она.

Да. А еще что-нибудь есть?

Она поднимает крышки с корзин. Высушенный навоз, благовония, чай, травы, но ничего съедобного.

Торговка ковыряет в зубах лезвием ножа, затем указывает острием на растущую толпу.

Тебе придется через это пробиваться.

Такого людского множества ты никогда не видела.

Палатка есть? – спрашивает женщина.

Козья шкура.

Она качает головой. Девочке не стоит ночевать без палатки.

Откуда вы знаете, что я девочка?

Женщина смеется.

Деньги есть?

Амулеты.

Бери, говорит женщина, протягивая тебе из-под телеги скатанный холст, откуда торчат палки.

А двое поместятся? – спрашиваешь ты.

Поместятся, если не прочь прижаться друг к другу.

Палатка тяжелая, но ты несешь ее через весь лагерь, зажав подбородком козью шкуру и кулек с салаком. Замечаешь на палатках буквы и иероглифы, нарисованные другими паломниками, и думаешь, что тебе тоже стоит крупно написать на холсте свое имя, так Теши быстрее тебя найдет.

С другими паломниками ты подходишь к последнему ряду палаток, развернутых к озеру, и ставишь свою подальше от остальных. Берешь из какого-то кострища кусок угля и с обеих сторон пишешь свое имя. Водишь углем, пока буквы не становятся толстыми, темными, хорошо видными издали. Потом садишься перед палаткой, ешь салак и ждешь Теши.

Наступает ночь, и тебе приходит в голову: может, он тоже решил от тебя сбежать? Ты уже скучаешь по нему. Но утром искать будет легче. Ты заползаешь в палатку. Здесь прохладно, однако вскоре палатка прогревается от твоего дыхания, и ты засыпаешь.

Утром ты выглядываешь на улицу. Тебя заставили со всех сторон. Юные монахини и монахи, совсем дети, разносят чай старшим. Прежде чем массы паломников выстроятся у лотков в длинные очереди, ты решаешь поискать еды, которой действительно насытишься.

Розовый утренний свет пахнет дымом. От запаха горящих волос и навоза трудно дышать. Перед палатками, скрестив ноги, сидит множество стариков-монахов. Они вполне упитанны, зато почти все старые монахини напоминают скелеты.

У большой палатки молодой монах предлагает тебе чай и ящик, куда можно сесть. Двое пожилых рассказывают о Вселенной. В твоей короткой жизни ты часто гадала, каким может быть мир, но никогда не пыталась представить Вселенную. Монах описывает ее как скопление пыли и вихрь материи – прекрасный образ того, что творится у тебя внутри.

Ты медленно пьешь чай. Наверху кружат хищные птицы. Три из них парят, высматривая добычу. Они читают землю, думаешь ты, читают воздух, выбирая момент для удара. Птицы окружают старую полуживую монахиню. Та сосредоточенно кланяется Священной горе и не замечает их. Она такая маленькая, что птицы вполне могут вонзить в нее когти и унести прочь.

Ты отходишь от монахов и их разговоров о Вселенной и идешь к лотку, где торгуют лепешками, намазанными чем-то пряным, маслянистым. Стоишь у лотка и ешь лепешку, глядя, как все больше паломников наплывает с тропы. Сейчас трудно сказать, где начинается или заканчивается лагерь. Как же тебе найти Теши в этом море бритых голов и кашай?

Теши, думаешь ты, скорее увидит не тебя, а твое имя на холсте, и возвращаешься к палатке. Вытряхиваешь кошель, чтобы пересчитать оставшиеся амулеты, и на дне замечаешь кусочек гашиша. Глядя на Священную гору и ее отражение в озере, куришь. Мимо тебя с поклажей на спине, позвякивая прикрепленными к поясу горшочками и сковородками, медленно проходят паломники. Они выстраиваются вдоль берега и выкрикивают свои имена воде. Затем машут отражению Священной горы, будто провожая старого друга.

Ты вспоминаешь старуху, угостившую тебя лепешкой с чаем. Устремив взгляд на гору, повторяешь ее простую молитву.

Паломники все машут и кричат воде. Ты сидишь и смотришь на Священную гору. Наверное, молчание лучше любой молитвы. А как звучала бы твоя, если бы она у тебя была?

Ты ждешь Теши целый день. Ближе к вечеру опять идешь туда, где купила палатку и салак, и спрашиваешь у торговки, есть ли у нее крючок и удочка. Наловив рыбы, можно будет как следует накормить себя и Теши. А еще не тратить амулеты и не давиться в толпе.

Женщина роется в коробке и вынимает пригоршню всякой мелочи.

Там много рыбы, говорит она. Почти все слишком суеверны и не рыбачат.

Я не суеверна.

Тогда удачи. Торговка протягивает тебе крючок и веревку. Если ты в нее веришь.

Ты не отвечаешь.

У другого торговца ты покупаешь кусочек вяленого мяса и продираешься обратно к озеру. Идешь вдоль берега, пока не затихает гомон паломников. Шум толпы начинает казаться пчелиным роем в голове.

Ты снимаешь ботинки, мелкие волны плещутся у ног. Нанизав на крючок мясо, ты как можно дальше забрасываешь его в озеро. По поверхности расходятся круги, они расширяются, наконец доходят до твоих ног. Ты зажимаешь веревку большим и указательным пальцами и чувствуешь подводные потоки. Садишься на корточки и ждешь, когда рыба заглотит наживку.

Вот уже что-то на крючке. Ты пропускаешь веревку сквозь пальцы, прикидывая вес рыбы, которая пытается освободиться. Тянешь на себя и понимаешь, что сопротивляющееся тебе существо весит немало. Продолжаешь тянуть, но веревка слишком быстро скользит между пальцев, может даже порезать кожу. Тут добыча срывается с крючка, и веревка просто провисает.

Такая рыба, думаешь ты, могла бы кормить вас несколько дней.

Чтобы веревка не спуталась, ты наматываешь ее на плоский кусок дерева. Над головой пролетает стая черношейных журавлей, их крики пугают. Чуть подальше журавли опускаются на берег и тоже принимаются ловить рыбу. Ты опять забрасываешь веревку, но крючок цепляется за что-то под водой.

Ты подвязываешь кашаю выше колен и заходишь в воду. Вода прозрачная, однако ногами ты поднимаешь ил, и дна уже не видно. Приближаясь к месту, где зацепилась веревка, ты осторожно наматываешь ее, и она постепенно натягивается.

Вдруг становится глубоко. Дно исчезает. Ты изо всех сил тянешь веревку, ты не хочешь ее потерять. Ты тянешь, тянешь, и тут снизу всплывает яркое облачко, а на поверхности лопаются пузырьки воздуха. Ты протягиваешь руку к облаку и, подтащив его к себе, бредешь к берегу. Оно большое, но по воде волочь совсем не трудно.

Ты вытаскиваешь его на песок.

Тело девушки в свадебном кафтане, с такими же косичками, как были у тебя.

Сжимая в руках веревку с крючком, ты бежишь от тела, от озера. Заползаешь в палатку, с кашаи капает вода. Ты обхватываешь колени руками и раскачиваешься взад-вперед, как будто так можно стереть увиденное. Зубы стучат, но не потому, что холодно, а потому, что страшно. Ты раздеваешься и, завернувшись в шкуру, раскладываешь кашаю на палатку сушиться. Снова забравшись в палатку, успокаиваешься пением и молитвами паломников.

Только после захода солнца ты уговариваешь себя высунуться на улицу. Снимаешь высохшую кашаю и обматываешься ей. За день добавилось еще палаток. Если пойдешь искать Теши, то можешь и не найти дорогу обратно. Все так быстро меняется.

Ты смотришь на гору и пытаешься сосредоточить взбаламученные мысли на ее вершине. Вспоминаешь мальчиков-монахов, которых вы с Теши встретили много лет назад на выходе из леса. Какой радостью сияли их лица, когда они рассказывали об искупительной силе Священной Горы. Священная гора очистит твое сердце, сказали они, и покажет, кто ты на самом деле.

Но гора – вот она, а ты бросаешь страдающего друга, своего единственного друга, и оставляешь гнить на берегу тело утонувшей девушки.

Ты боишься, такое сердце уже не изменить.

Темнеет. Ты понимаешь, что ботинки остались у озера. Ты решаешь поискать их утром. Ты устала, переела салака, перекурила гашиша. А может, тебя посетили галлюцинации – как тогда. Опять успокаивают неумолчный гомон торговцев и отдаленное пение монахов; они, кажется, вообще не спят. Ты говоришь себе, что здесь, где кругом молитвы, шум, люди, бояться нечего.

Наконец ты засыпаешь. Тебе снится, как ты возвращаешься к озеру. Ботинки там, где ты их оставила. В озере мерцают звезды. Поверхность воды абсолютно гладкая, пока ты не бросаешь в нее пригоршню камней. Они создают беспорядочную рябь, потом эта рябь становится волнами.

Ты просыпаешься. Ветром сорвало с палки веревку, и она бьется по холсту. Ты выползаешь привязать ее. Холодный ветер дует в спину. Тебе вдруг хочется по нужде, и ты ищешь камень, за которым можно присесть. Оглядываешься убедиться, что за тобой никто не наблюдает.

Ты не замечаешь двух связанных лошадей. Они запряжены в широкую деревянную телегу, груженную корзинами, между которыми спят двое возниц. Около намеченных тобой камней два сторожа. Они знают: скоро из глубины на поверхность, как рыбы к полной луне, всплывут люди.

И ты всплываешь.

Они видели, как ты выползла из палатки и пробиралась к камням. А теперь смотрят, как ты задираешь кашаю, подтверждая то, на что они надеялись.

Что ты девочка.

Они подходят, и толстые руки обхватывают тебя за пояс. Рука в перчатке заталкивает в рот тряпку. Тебя запихивают в мешок, и ты цепенеешь.

Тебя куда-то несут. Существо твое сопротивляется, но тело не слушается. Ты пытаешься разглядеть что-нибудь сквозь мешковину и, когда мимо проходят паломники с фонарями, различаешь размазанный свет.

Почему паломники не спрашивают сторожей, что у них в мешке?

Почему ты не можешь кричать?

У телеги ждут возницы. Один вытаскивает тебя из мешка и, подогнув ноги, усаживает в корзину. Потом обхватывает и связывает руки. Ты не можешь пошевелиться, но, оказывается, можешь издавать приглушенные горловые звуки и принимаешься мычать.

Заткнись, говорит возница, зажимая тебе рот рукой. Или я привяжу твой язык к горлу.

Ты умолкаешь.

Сквозь щели корзины видишь, как сторожа волокут еще пять девочек. Возницы так же их пакуют и закрепляют крышки корзин кожаными ремнями.

Возницы прищелкивают языками, и тележка кренится вперед. Ты представляешь, как они выводят лошадей из лагеря, а на телеге покачиваются корзины. Обычные торговцы, а в корзинах – обычный товар.

Ты столько лун шла до Священной горы. По дорогам и тропам, переходя вброд реки, ради ее искупительной силы, ради обещанного ею мира. И теперь в голове звучит холодный голос: Не надо было тебе искать.

Вдалеке от лагеря и Священной горы ты обнаруживаешь, что снова можешь шевелить губами, языком, и выплевываешь тряпку изо рта. Слышишь крик: ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ! Потом еще один. Ты подключаешься. Не просто кричишь, а воешь как раненая собака. Ваши голоса взмывают над телегой – торжественные, устрашающие. Они пугают возниц, и те останавливаются.

Если обещаете сидеть тихо, мы вас вынем.

В ответ все молчат. Погонщики воспринимают это как знак согласия, развязывают ремни и по очереди достают вас из корзин. Рассаживают по трое с каждой стороны, привязав руки к бортам телеги.

Очередное полнолуние. Ты смотришь на сидящих в ряд девочек и видишь повторяющиеся силуэты. Губы мрачно стиснуты. Глаза сверкают.

Телега едет дальше – вместе с вами. Скоро поднимется солнце, а с ним и чудовищное понимание: ваши шесть жизней связаны навеки.

V

30

Дарвин, наши дни

Марджи слышит звонок телефона, лежащего в заднем кармане. Она уснула на дорожке, свернувшись на собачьей подстилке.

Она достает телефон, хрипит: Марджи Шапиро, и пытается сесть.

Простите, что так рано, но… Это вы потеряли собаку? Мальчишеский голос.

Да! – восклицает Марджи, пытаясь подняться с подстилки. Моя Элси.

Вижу ее имя на ошейнике. Так же я узнал и ваш телефон.

Она в порядке?

Вот, рядом. Марджи слышит в телефоне знакомое пыхтенье.

Спасибо! Спасибо. Где ты ее нашел?

Утром поскреблась ко мне в дверь. Я дал ей остатки еды. Она очень довольна.

Она раньше никогда не убегала.

У нас низкий забор, поэтому я посадил ее на веревку в тени. Заберете?

Сейчас приеду. Какой адрес?

Я отправлю вам СМС.

Хорошо. Спасибо, говорит Марджи. Это собака для меня целый мир.

Мальчик вешает трубку. И когда пищит СМС с адресом, Марджи целует телефон.

Через пять минут она останавливается у нужного дома. Толкает увитую жасмином калитку и идет по выстланной камнем тропинке между стеблями бамбука. На веранде пышные растения в кадках, два плетеных кресла и маленький столик, на котором стоит невысокий горшок с плюмерией. Между растениями висит колокольчик в форме сердечка. Марджи будто не зашла на чью-то веранду, а попала на курорт.

Она стучится в дверь и вспоминает, что даже не умылась. Макает руку в горшок с плюмерией и кое-как приглаживает брови и волосы. Думает, надо было захватить деньги, вознаграждение для мальчика. Но, выехав в спешке, она забыла кошелек. Конечно, деньги можно перевести. Хотя с учетом вчерашней попойки в баре она не знает, сколько у нее осталось. От этой мысли усиливается похмелье. Марджи сжимает голову руками и делает глубокий вдох. Остается надеяться, что вид у нее не столь ужасный, как самочувствие.

В ожидании, пока ей откроют, она срывает несколько цветков обвивающего перила жасмина, растирает их в ладонях и обхлопывает себя в попытке забить перегар.

Опять стучит в дверь, прикидывая, что лучше: написать мальчику или позвонить. Он ведь сказал, его можно найти за домом? А если просто обойти?

Дверь открывается.

Невысокая крепкая женщина с кухонным полотенцем на плече вопросительно улыбается Марджи.

Привет, я Марджи. У вас моя собака?

Да! Заходите.

Марджи идет за хозяйкой по прохладному коридору.

Я пеку блинчики. Она ведет Марджи в залитую солнцем комнату, где пахнет маслом и корицей. На ней комбинезон с открытой спиной, движения изящны и точны, как у танцовщицы. Наш воскресный ритуал.

Я говорила по телефону с вашим сыном?

Да, он за домом с Элси. Она только утром высунула голову из-под его фургона.

Какое облегчение, вздыхает Марджи.

Могу себе представить. У хозяйки такое приветливое и простое лицо, что Марджи чуть не плачет. Проходите дальше и через задний выход.

Марджи открывает затянутую сеткой дверь, и Элси, натянув веревку, рвется к ней.

Привет, девочка! Элси запрыгивает ей на колени, Марджи обнимает ее. О, моя девочка. Элси лижет Марджи лицо, та смеется, но потом смех переходит в рыдания.

Мальчик выходит из фургона. Повезло собаке.

Марджи встает и, отирая с лица собачьи слюни, пытается взять себя в руки.

Спасибо, говорит она. Что нашел ее. Что позвонил. Она в первый раз убежала.

Наверно, ужасное чувство. Мальчик снимает веревку с шеи Элси.

Не хотите позавтракать с нами? – спрашивает женщина из дверей. Я наделала целую гору блинчиков. Для нас же лучше с вами поделиться.

С удовольствием. Марджи гладит Элси.

Можете взять ее в дом, разрешает хозяйка.

Марджи пытается устоять под потоком нахлынувших эмоций. С тех пор как она уехала из Мельбурна, ее впервые пригласили за стол.

В солнечной комнате Марджи садится на стул, а Элси устраивается внизу.

Простите, я могу чем-то помочь? – спрашивает она у хозяйки, которая уверенно перемещается по кухне.

Нет, все готово, отвечает та. Вы как раз вовремя.

Марджи восхищена картинами на стенах, буйными растениями, элегантностью и порядком в доме. Она хочет попросить хозяйку рассказать о себе, но испытывает робость, похмелье, опасается за свое косноязычие.

У вас очень красивый дом, выдавливает она.

Спасибо. Мое святилище. Сыну здесь все слишком большое, и я купила ему фургон. Теперь у него тоже есть святилище.

Хозяйка садится за стол, вскоре заходит мальчик. На столе разложены салфетки, в стеклянной миске манго и черника.

У вас праздник? – спрашивает Марджи и вдруг смущается, представив, как выглядит после ночи, проведенной на собачьей подстилке. Опускает взгляд на брюки. Все в собачьих волосах.

Просто воскресный ритуал, отвечает хозяйка. Мне кажется, в наше время ритуалы важны.

В минувшем году Марджи так часто ела одна, что не уверена в своей сноровке справиться со столовыми приборами и не уронить еду.

Кофе?

О, да, пожалуйста. И когда хозяйка наклоняется над ней, Марджи старается не дышать.

Она жадно пьет кофе. Простите. Я не разобрала ваше имя.

Я Лин, а это мой сын Т.

Марджи смотрит на Лин и ее сына. Они очень похожи. Большие темные глаза, крепкие подбородки. Лин с сыном накладывают себе блины, фрукты, йогурт, а уставшие похмельные мозги Марджи требуют некоторого времени, чтобы сообразить…

Мама сказала, тебя зовут Т?

Ну да, отвечает мальчик, разрезая блины.

Правда? Марджи не хотела, но прозвучало как обвинение.

Правда.

Сокращение от Теши, добавляет Лин. Но молодому человеку не нравится имя, данное ему матерью, и все зовут его Т.

Т… повторяет Марджи и замечает странный взгляд хозяев.

Просто… Мне кажется, я знаю, кто ты, говорит Марджи. Мать и сын напрягаются, словно готовясь к защите. Марджи продолжает: Это может показаться странным, но… Тебе знакома девочка по имени Птаха?

Наступает долгое молчание. Лин бросает взгляд на Т, однако тот смотрит в тарелку. Тогда Лин, отложив нож и вилку, доливает себе кофе.

Знакома, говорит наконец Т, вытерев рот. Одно время мы дружили, но теперь нет. Вы ее знаете?

И да, и нет, отвечает Марджи. Я работаю медсестрой в больнице, и недавно она стала моей пациенткой. Ты слышал, что в нее стрелял полицейский?

Да.

Она пробыла в больнице пять дней, и к ней никто не пришел. Даже мать.

Т кивает.

Она оставила в больнице свой альбом.

А где она сейчас? – спрашивает Лин.

Сбежала.

Ну разумеется. Словом, Т прав, они раньше встречались, но теперь нет.

Лин опять берет нож с вилкой, и Марджи, сочтя ее жест сигналом окончания разговора, режет блинчики.

Однако Лин без понуждения продолжает:

Не то что мне Птаха не нравится. Она очень талантлива. Но у нее с душой непорядок.

Мам, мы можем об этом не говорить?

В последнее время она редко бывала дома. У нее умерла бабушка, и ее прислали сюда к матери, которая еще довольно молода и у нее ужасный вкус в отношении мужчин. Т хотел, чтобы Птаха переехала к нам, но я сказала «нет».

Ты сказала: «Только через мой чертов труп».

Да, именно так. Поскольку желаю сыну кое-чего получше, чем девушку с суицидальными наклонностями.

Нет у нее никаких наклонностей, ворчит Т. Она просто не может остаться одна с Джеромом.

Тогда, возможно…

Т перебивает Лин: Можно я пойду?

Еще один блинчик. Лин пододвигает сыну блюдо.

А чем вы занимаетесь, Лин? – спрашивает Марджи, неловко пытаясь спасти Т. Кроме того, что печете вкусные блинчики.

Я косметолог. Моя специализация – антивозрастной массаж лица. Клиника рядом с верандой, через которую вы прошли.

Ни разу в жизни не была у косметолога.

Лин наклоняется к Марджи и пристально рассматривает ее лицо. У вас хорошая кожа.

Спасибо. И Марджи немедленно смущается, для дальнейшего осмотра чувствуя себя слишком гадко.

Опять воцаряется молчание.

Марджи быстро доедает оставшееся на тарелке и допивает кофе. Нам пора. Вы очень великодушны. Спасибо за завтрак. Т, спасибо, что нашел Элси.

Правда отличная собака, улыбается тот.

Не спорю, улыбается Марджи в ответ. Знаешь, я собиралась назначить вознаграждение, и мне хотелось бы отблагодарить тебя за то, что ты ее нашел.

Не обязательно.

Но мне правда хотелось бы.

Честно. Это не я нашел Элси, это она меня нашла.

Лин провожает Марджи до калитки и машет ей. Элси сразу запрыгивает на переднее сиденье.

Похоже, вы друзья не разлей вода, говорит Лин.

Марджи смеется и машет до тех пор, пока Лин не уходит. Затем поворачивается к Элси. Та тоже как будто улыбается. Марджи обхватывает ее морду и целует в нос.

Умная, умная собака. Она опускает стекло, чтобы Элси свободно нюхала ветер.

Марджи выезжает на улицу. Она поверить не может в то, что сделала Элси. Как ей удалось найти Т?

Марджи едет по прибрежному шоссе, опустив стекла, вдыхает соленый воздух и чувствует, как расправляются легкие. По радио звучит песня, которую она никогда не слышала, но ей нравится. Она увеличивает громкость, смотрит на изумрудную воду, пальмы, красивый профиль своей собаки. Думает о Лин и Т.

За ней мчатся велосипедисты, и Марджи вспоминает, что приехала сюда ровно год назад. В те выходные тоже были велосипедные гонки. Целых двенадцать месяцев Марджи зализывает раны. А последний день? Она танцевала с красивой незнакомкой, потеряла и опять нашла собаку, познакомилась с Лин и Т.

Дома Марджи протирает все, что можно протереть, а Элси ходит за ней из комнаты в комнату. В подвале неразобранная гора белья, Марджи игнорировала ее целую неделю. Она обшаривает карманы, так как вечно оставляет в них бумажные платочки. В рабочих брюках находит пряди твоих волос, скрученные, придавленные, схваченные резинкой. Какое-то время стоит и держит их в руках. Решает сделать наверху маленький алтарь. Место, где можно зажечь свечу и пожелать тебе добра.

Закончив с уборкой и развесив белье, Марджи кормит Элси костями кенгуру и заказывает себе еду.

Потом сидит на кушетке и ест сосиски с карри. Элси устроилась на полу. Марджи заказала дополнительную порцию чили и сильно потеет. Она рада, что навела порядок, похмелье наконец уходит. Выпивает два литра воды и ложится на кушетку. Элси рядом.

Всю ночь Марджи бегает в уборную, но ей нравится ощущение, будто ее вымывает, прочищает. Всякий раз, просыпаясь и вытаскивая себя из кровати, она чувствует, словно поднимается с какого-то глубоко залегающего пласта, где находится ее забытое «я». И все это время ее поддерживало именно оно.

31

Гималаи, год неизвестен

Уходя – уничтожь.

Наверное, очередной жизненный урок, думает Пема, вырывая, выдирая растения, круша грядки, теперь принадлежащие Чоу.

Ты ушла, отца и Миды тоже не видно. Пема недоумевает, почему ей раньше не пришло в голову бежать.

Она крушит все подряд, назло Чоу. С одной стороны, ей даже хочется остаться – понаблюдать за реакцией зятя на раздор. Но руки уже в волдырях, живот болит, а в конюшне пока стоит лошадь, которую можно взять. Пема удивляется, почему Чоу или какой-нибудь предприимчивый сосед еще не забрали ее.

Она берет узел, потник, седлает в конюшне лошадь и садится на нее. Выезжает. Едет мимо дома, мимо лоскутного одеяла полей, не испытывая никакой сентиментальной привязанности к тому, что остается позади.

Пема едет к дому Лхаки.

Теперь прочь сомнения. Хоть и слишком поздно, она должна найти способ попрощаться с той, кого любила.

Миновав хозяйство Чоу, недавно убранные поля, кладбище, Пема останавливается у подъема, ведущего к дому Лхаки. Она помнит, как маленькими девочками они забирались на каменистый уступ, садились на самый край обрыва и мечтали о том, какой прекрасной была бы их жизнь, если бы они могли все дни проводить вместе.

Пема спешивается и привязывает лошадь к дереву. В доме никого. Она стучится в дверь, думая, правду ли говорят, что муж Лхаки действительно бросил ее умирать. Теши, конечно, мог сбежать с тобой, но Пема не может себе представить, чтобы он оставил мать одну.

Просить разрешения не у кого, поэтому Пема забирается на уступ за домом. Вспоминает: вот тут они с Лхаки сидели в последний раз. Они не говорили о своей неразрывной связи. Пема просто повторила Лхаки слова матери: они больше не увидятся, так как Лхаки неприкасаемая. Пема надеялась, это объединит их против всего мира, сблизит. Но они расстались.

Сейчас Пема испытывает те же чувства. Сердце в груди сжимается, ей горько от неправильных и не вовремя сказанных слов, их большая непрожитая жизнь исчезает вдали.

Пема стоит и любуется горным хребтом. Насколько все казалось больше, когда они были маленькими. На полях цвели цветы самых разнообразных видов и цветов радуги. Сейчас все ободрано ветром.

Пема не может поверить, что возможность быть с Лхаки утрачена навсегда. Ведь она только о том и молилась перед своим алтарем. Она не может поверить, что будущей жизни, казавшейся такой богатой, настоящей, внезапно не стало.

Куда же она делась?

32

Дарвин, наши дни

Когда Марджи просыпается, Элси посапывает рядом на полу. Марджи слезает с кровати и тихонько идет к двери. Элси поднимает голову, но, когда хозяйка прикладывает палец к губам, вздыхает и снова закрывает глаза.

По мнению Марджи, бассейн в Найтклифе – единственное место в округе, где можно спокойно поплавать. Ее окружает бирюзовый океан, но она только раз макнула туда пальцы, не понимая, как здравомыслящий человек может зайти в открытую воду, зная, что там крокодилы и бородавчатые вампиры, – ведь они могут убить.

Марджи оплачивает вход и, проигнорировав табличку «ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕД ПЛАВАНИЕМ ПРИМИТЕ ДУШ», предвкушает, как погрузится в воду и сразу станет прохладно. Надев очки, Марджи заныривает и плывет по «медленной» дорожке. На середине третьего круга ее кто-то обгоняет, суча ногами слишком близко к голове. Марджи приподнимает канат и перебирается в открытый бассейн.

Женщина на сносях барахтается по кругу, держась за две пенопластовые аквапалки, называемые, как Марджи слышала у входа, где их продают, макаронами. Ее дети разбегаются на бетонном полу и кидаются в воду. С надувными нарукавниками и плавательными кругами на поясе вид у них непотопляемый. Мать, играя, уплывает от них. Они с визгом догоняют.

Марджи пытается их обогнуть, но, когда один ребенок в очередной раз запрыгивает в воду прямо ей на ноги, понимает, что медленно, ритмично поплавать не удастся.

Она вылезает из бассейна и расстилает в тени полотенце. Надев солнечные очки и подперев голову рукой, наблюдает за семейством. Вскоре матери надоедает игра и она бредет к бортику бассейна. Выходя из воды, держится за перила, с живота и бедер стекают потоки воды.

Марджи вспоминает огромную золотистую паучиху из Биттер-Спрингса. Паучата вылупились и плетутся за ней. Она покупает им острые чипсы.

Марджи кладет голову на полотенце и закрывает ее рубашкой.

Она никогда не хотела стать матерью. А вот жена – больше всего на свете. И они нашли донора – приятеля-соседа, работавшего из дома. В одночасье их общий календарь, прежде заполненный музыкальными фестивалями, днями рождения друзей и дальними поездками, оказался зачиркан красными и зелеными полосками, обозначающими благоприятные и неблагоприятные для зачатия дни.

Жена начала мочиться в чашки, с помощью маленьких бумажек определяя время овуляции. Марджи стала мыть чашки, из которых пила, дважды. Когда на бумажке появлялась яркая полоса, кто-нибудь из них звонил соседу, и тот в течение часа приходил со спринцовкой, завернутой в наволочку или кухонное полотенце.

Марджи предпочла бы никогда не разворачивать полотенце, не прикасаться к спринцовке, пока она теплая. Но если бы жена попросила, то сделала бы.

Множество попыток забеременеть оказались неудачными, но Марджи не горевала, что у них не будет детей, что жизнь вернется в нормальное русло. Она начала планировать трехнедельную поездку в Португалию. Даже заказала билеты, чем удивила жену. В тот же день та пописала на очередную бумажку и обнаружила, что беременна.

Марджи почувствовала себя виноватой. Значит, в Португалию ей хотелось больше, чем ребенка? Она никому не сказала об этом, тем более жене. Держала при себе, скрывала от всех, но не могла избавиться от мысли, что каким-то образом передаст это чувство неродившемуся ребенку.

Анализ крови и УЗИ подтвердили беременность, они прикрепили изображение УЗИ к холодильнику, и жена выпила последний бокал шампанского.

Каждый день перед работой, за утренним кофе, Марджи рассматривала изображение. Искала способ, как установить с ребенком связь, отношения. Но чем больше она смотрела на него, тем больше он напоминал ей не форму человеческой жизни, а какую-то затерянную планету.

Тогда Марджи работала в реанимации. Она страдала от хронической усталости и собиралась взять небольшой отпуск. Однако теперь ей предстояло стать кормильцем. Хотя бы на год. Она начала брать дополнительные смены, а жена уговорила ее отказаться от поездки и сэкономленные таким образом деньги потратить на необходимые переделки в квартире и новую органическую диету, которая уже обошлась им в целое состояние.

На четырнадцатой неделе плановое УЗИ не выявило сердцебиения. Жена не хотела верить. Марджи не стала рассказывать, как накануне ей приснилась яркая полная луна, потом исчезнувшая, и она поняла, что жизнь из ребенка ушла.

Несколько недель после чистки Марджи заботилась о подруге, как только могла. Варила костные бульоны, следила, чтобы в вазах всегда стояли свежие цветы, покупала любимые женой дорогие свечи с ароматом лимона и мирта и готовила ей горячие ванны с магниевой солью. Дарила всевозможные подарки. И время. И пространство.

Но этого оказалось мало.

Марджи садится, достает из сумки телефон, ищет «Лин, антивозрастной массаж лица, Дарвин» и нажимает «позвонить».

Алло, говорит Лин.

Марджи неожиданно разволновалась. Собираясь оставить Лин сообщение, она не ждала, что та сразу снимет трубку.

Лин, привет! Я хотела наговорить вам на автоответчик. Марджи чувствует прилив адреналина. Это Марджи. Вчерашняя.

О, Марджи, привет. Как Элси? В порядке?

Да. Все отлично. Она дома, спит под кондиционером. Мне на работу только к половине десятого вечера, и я подумываю, не сделать ли массаж.

Вам повезло. На ближайшие три недели у меня полная запись, но сегодня утром одна клиентка отменилась.

Правда?

Можете подъехать к трем?

Даже быстрее.

Марджи бросает все в сумку, садится в машину, ровно через шесть минут проходит в увитую жасмином калитку и снова стоит у двери Лин.

Господи, да вы вся из узлов, говорит Лин.

Марджи лежит лицом вниз на массажном столе. Стоило ей зайти в кабинет с атмосферной музыкой и соляными лампами, как напряглись все мышцы. Лин направила на нее яркий свет, осмотрела лицо и заявила о необходимости массажа всего тела. Начала рассказывать что-то о лимфатической системе, но Марджи не слушала. Теперь она, опустив голову в дыру, изучает одиноко плавающую в миске плюмерию и недоумевает, как же решилась на такое.

Сколько времени занимает массаж?

У нас час.

Окей.

Марджи пытается успокоиться. Наверно, кому-то это нравится.

Она вздрагивает, когда Лин отирает стопы горячим влажным полотенцем.

Значит, у вас полная запись на три недели вперед? – спрашивает Марджи, пытаясь отвлечься.

Да. Сделайте три глубоких вздоха.

Марджи дышит неглубоко.

Еще. Лин протирает Марджи кожу.

Мне надо вам кое в чем признаться, говорит Марджи. Это мой первый массаж. Вообще, понимаете, в жизни.

Лин смеется. Не волнуйтесь, я хорошая массажистка. Лин прижимает теплые руки к лопаткам Марджи.

Не сомневаюсь, но вы когда-нибудь пробовали массировать бревно?

Не считая пьяных танцев с Иззи из бразильской сборной, Марджи уже больше года никто не касался. Она вообще не может вспомнить, чтобы кто-нибудь гладил ее с такой нежностью, как Лин. А если массаж дойдет до той части тела, где заперты чувства? А если Марджи прямо тут распадется на куски?

Они познакомились только вчера.

Не молчи, думает Марджи. Просто заполни все разговором.

Вы знакомы с матерью Птахи? – спрашивает Марджи, когда Лин массирует позвоночник.

С Мией? От матери в ней не очень много. Судя по рассказам Т, скорее безответственная старшая сестра. Я пыталась с ней поговорить. Т не сказал, где она живет, так как понимал, что я влезу. И как-то вечером я пошла за ним. Птаха живет совсем недалеко. Было уже поздно, Птаха ждала у дома, и они отправились дальше, а я следом.

Как сталкер.

Да, правда, почти как сталкер. Птаха везде рисует граффити, вы знали? Жить без этого не может. Я решила, они идут рисовать, и уже приготовилась к гражданскому аресту. Но они шли и шли. А я за ними, в какие-то кусты. Наконец у воды они разделись и искупались. Я полагала, сейчас стану свидетельницей интима, но они просто оделись, и Т проводил Птаху до дома.

Эдакая антикульминация, говорит Марджи.

Лин смеется.

На следующий день я поехала побеседовать с Мией о тайных уходах Птахи из дома. Т упоминал, она занимается йогой и, кажется, продает в интернете украшения, что-то такое. Я постучалась, мне открыл ее неприятный дружок. Похож на сутенера. Я спросила, где мать Птахи, а он говорит: «Кто спрашивает?» Я говорю: «Птаха – подруга моего сына». А он сказал: «Мии нет». И захлопнул дверь.

Что-то тут нечисто.

В общем, я бы не хотела иметь такого в доме, где дочь-подросток. И тут меня осенило. Может, Птаха сбегает в попытке избавиться от этого подонка и того, что происходит между ним и ее матерью.

Но вы были против, чтобы она жила у вас?

Лин надавливает Марджи на поясницу. Еще один вдох. Не сломаетесь.

Марджи вдыхает.

Да, против. Птаха не бездомная. Живет в красивом доме, ходит в частную школу, у нее всегда есть, чем рисовать. В каком-то смысле она устроена лучше, чем Т.

Вы с Т тоже живете в красивом доме, Лин.

Я для этого очень много работаю, Марджи.

Вы не думали заявить в полицию о том мужике?

Я спрашивала Т, прикасался ли когда-нибудь Джером к Птахе, он сказал «нет». Но еще, что Джером извращенец. И как, по-вашему, сообщить полиции, такой-то, мол, извращенец? Знаю, звучит жестко, но мне хочется, чтобы у моего сына была хорошая жизнь. А у девочки, сдается мне, сплошные проблемы. И Т никогда не сможет ей отказать.

Почему? – спрашивает Марджи.

Он считает, что должен защищать ее. И если с ней что случится, вряд ли простит себе.

Лин приподнимает клиентке плечи и заводит руки за спину. Грудная клетка у Марджи расширяется, она сосредоточенно пытается дышать глубже. Лин растягивает ее, Марджи дышит, и вдруг у нее возникает такое чувство, будто внутри сейчас что-то треснет.

Пожалуй, хватит.

Но мы и до середины не добрались.

Больше не могу. Марджи слезает со стола.

Вы невероятно напряжены. Массаж действительно пойдет на пользу.

Марджи заворачивается в полотенце. Вы не первая мне это говорите.

Вы держались молодцом, Марджи. Для первого раза. Не торопитесь одеваться. Следующий клиент через час. Выпьем чая, и вы мне расскажете, откуда у вас узлы.

Лин закрывает за собой дверь. Марджи садится на массажный стол и смотрит в окно, выходящее в сад. Все ухожено, все на своих местах. Марджи медленно одевается. Ее первый массаж. Или полмассажа. Она выдержала. Лин касалась Марджи, и Марджи не развалилась.

* * *

Но потом она разваливается.

По пути домой забывает, куда едет. Лишь после нескольких неправильных машинальных поворотов и, соответственно, разворотов наконец добирается до дома. Открывает ворота, но они кажутся странными, будто она вторглась в чужие владения. Марджи медленно поднимается по лестнице, все еще сомневаясь в себе, в том, что происходит. Раздвигает стеклянную дверь и видит Элси, знакомое любящее создание.

Она ложится на кушетку, обнимает, гладит собаку по шее. А когда наконец закрывает глаза, ее затопляют воспоминания о совершенно другой жизни.

33

Гималаи, год неизвестен

Пема отъезжает от дома Лхаки с тяжестью в груди, которую испытывала почти всю жизнь, от которой трудно дышать.

Она едет на восток, мимо сельских угодий, болот и скоро чувствует за спиной тепло Лхаки, подбородок подруги лежит у нее на плече. Она вспоминает…

Пема знала, что в первый теплый день весны Лхаки будет собирать кедровые орехи. В детстве они делали это вместе. Тоска Пемы стала нестерпимой, и в тот день она отправилась в лес и стала ждать Лхаки. Лхаки, конечно, пришла, но, когда Пема приблизилась к ней, застыла, будто увидев опасного зверя.

Пема отошла и начала искать маленькие зернышки. В тот день они не говорили. Но на следующий день, когда Пема опять приехала в лес, Лхаки тоже пришла. На третий день они собирали орешки бок о бок, а на четвертый поклялись встречаться в лесу каждую весну.

Потом наступили холода, и возможность проводить время вместе исчезла. Пема научилась ощущать Лхаки рядом и всю зиму ходила будто в теплой одежде; так жизнь казалась намного лучше, чем была на самом деле.

Она жила их клятвой встретиться будущей весной.

С вернувшимся теплом Пема поехала в лес. Но Лхаки не пришла. Пема приезжала каждый день, собирая кедровые орешки, как в прошлом году, как они задумали.

Но Лхаки так и не появилась.

Пема едет по дороге, глядя на птиц, взлетающих из высокой травы. Она говорит вслух, будто Лхаки действительно рядом. Рассказывает ей все, что хотела и должна была рассказать раньше.

День клонится к вечеру. Пема останавливает лошадь у озера. Ложится. Видит рядом Лхаки и тянется за цветком, чтобы подарить ей.

Так она прощается.

Когда Пема просыпается, дышать уже не больно. Она садится на лошадь и продолжает путь на восток, но затем понимает, к чему приведет эта дорога – к вечным скитаниям. Пема просит дать ей знак, она верит в знаки. Чувствует, как лошадь замедляет ход, и слышит голос Лхаки:

Возвращайся домой. Возвращайся домой.

Дом, представший внутреннему взору Пемы, не тот, что она крушила. Тот уже забрал Чоу. Пема по широкой дуге медленно разворачивает лошадь к месту, о котором мечтала с детства.

К дому Лхаки.

34

Дарвин, наши дни

Понедельник, вечер, 9:25. Марджи заходит в кабинет Джей отметиться.

О, Марджи, говорит та. Да ты просто преобразилась.

Правда?

Поразительно, на что способна пара свободных дней.

Да, было нужно.

Отлично, теперь по порядку. Внизу тебя ждут две полицейских. Они уже звонили. Хотят забрать вещи Птахи как вещественные доказательства. И задать тебе пару вопросов. Ты ведь в ту ночь работала в реанимации?

Да, как раз с Птахой. До и после операции.

Отлично. Надеюсь, ты знаешь, где ее вещи?

Знаю.

Я их искала, но тщетно. Сделаешь?

Конечно. А они ее нашли?

Да, на пляже, в субботу утром.

Марджи сама удивлена, как сильно беспокоится о тебе. Спускаясь по лестнице, прежде чем полицейские начнут задавать вопросы, она пытается взять себя в руки. Те ждут у стойки администратора.

Марджи Шапиро?

Да.

У нас к вам несколько вопросов по поводу исчезновения Птахи, говорит одна.

Конечно, спрашивайте.

Как показал охранник, вы последняя, кто ее видел.

Не знаю.

В которому часу это было?

Незадолго до начала моей смены, в час.

Птаха была в постели?

Да.

Вы проверяли ее состояние? Или пытались разбудить?

Нет, она спала, и я ушла.

Вы всегда проверяете пациентов до начала смены?

Нет. Но я переживала за нее. К ней никто не приходил. У нее, похоже, вообще никого нет.

Понимаю. Нам надо забрать ее вещи. Они теперь вещественные доказательства.

Доказательства того, что в нее стреляли? – спрашивает Марджи.

Вещественные доказательства, повторяет женщина-полицейский.

Значит, она сейчас в тюрьме для несовершеннолетних?

Да. В камере предварительного заключения.

Ее не отпустили под залог?

Ей не предлагали.

Вы можете передать медсестрам в тюрьме? Девочке срочно нужны антибиотики. И, возможно, обезболивающие. Передадите?

Полицейская кивает и записывает просьбу в телефон. Марджи наклоняется, пытаясь прочесть, что та пишет.

Вы можете принести нам вещественные доказательства?

Дайте мне пару минут.

В камере хранения Марджи залезает на стремянку, чтобы достать пакет, на котором написано твое имя и дата поступления. Она засунула вещи на верхнюю полку, где никто кроме нее не смог бы их найти. Откуда у нее инстинктивное желание защитить тебя, даже твою одежду?

Вернувшись к полицейским и передавая пакет, Марджи напускает на себя вид хладнокровной деловитости. Одна из полицейских заглядывает внутрь.

Все? Арестовавший ее полицейский упоминал ремень от сумки на плече.

Мешок для одежды, кивает Марджи. Он там же, свернут вместе с окровавленными вещами.

В нем что-нибудь было?

Школьная карта, кошелек, сложенная футболка, ручки – то, что я помню.

И все это здесь?

Да, офицер.

Вы смотрели в карманах?

Они были пусты.

А телефон?

А-а, телефон. Марджи пугается при мысли, что ты хранишь там опасную для себя информацию. Да, он тоже в пакете.

Спасибо, сестра, говорит полицейский. Мы запишем ваш номер. Вас могут вызвать для дачи письменных показаний.

Марджи диктует номер, следит взглядом за уходящими полицейскими и клянет себя, что не подумала вытащить заодно и твой телефон. Выбросила бы в реку, и никто бы никогда не узнал.

Через двенадцать часов смена Марджи заканчивается. Она едет домой и зажигает свечу на алтаре с твоим альбомом и прядями волос. Ложится в постель с мыслью, что в полиции не смогут войти в твой телефон без пароля, а если пристанут к тебе, ты соврешь, что забыла его. От этого становится легче. Элси запрыгивает на кровать, и обе засыпают глубоким, приносящим отдохновение сном. Их не может разбудить даже соседская собака.

Марджи просыпается в четыре часа и видит один пропущенный звонок. Тот же номер, с которого ей звонили в воскресенье утром, – Т.

Спасибо, что перезвонили, говорит он.

Разумеется. Что-нибудь случилось?

Вы действительно хотите знать про Птаху?

Да. То есть, кажется, да.

Я хочу вам кое о чем рассказать. По-моему, именно вы можете ей помочь.

Марджи молчит. Слишком много противоречивых чувств, которые она не может объяснить.

У Птахи больше никого нет, Марджи.

Ты где?

Еще в школе. Вы меня не заберете? Я кое-что покажу.

Хорошо. У меня ярко-оранжевая машина. Ты ее точно заметишь. Выезжаю.

Т ждет перед школой и, когда Марджи сворачивает к парковке, машет рукой.

Крутая машина, говорит он, усаживаясь. Элси с заднего сиденья лижет Т лицо, и он смеется.

Я люблю мою прекрасную леди.

Что мы слушаем? – спрашивает Т с таким видом, будто музыка причиняет ему физическую боль.

Радио. Я даже не представляю, какая волна.

Вы не против, если я подключу свой телефон и поставлю что-нибудь другое?

Буду даже рада.

Что вы обычно слушаете?

Если честно, мне бы не хотелось отвечать. Я пытаюсь переучиться.

Вы же из Мельбурна?

Откуда ты знаешь?

Мама сказала.

Правда? Марджи чувствует, как краснеет.

Т ищет на телефоне музыку. Вот. Я поставлю вам группу из Мельбурна, она называется «Time for Dreams». По-моему, в вашем вкусе. В ней есть что-то притягательное, одиночество и надежда одновременно.

Марджи думает, действительно ли такое в ее вкусе. Из динамиков плывут необычные знойные звуки. Пожалуй, да.

Мне нравится, говорит она. Так куда же мы едем?

В центр. Попробуем встать у торгового квартала.

А что там?

Один мурал Птахи. Он поможет мне объяснить.

Какое-то время Марджи и Т едут молча, песня несет их. Марджи ощущает себя совершенно иначе, чем всего пару дней назад, когда она отчаянно искала тебя и Т. Теперь он сидит в ее машине и указывает путь к тебе или к чему-то с тобой связанному.

Как вы познакомились с Птахой? – спрашивает Марджи.

Столкнулись – буквально. Т смеется. Она шла по дорожке, может, задумалась о том, что будет рисовать. Шагнула в сторону, и я туда же – бац! Столкновение в пространстве.

Такое трудно забыть.

Да. Ее трудно забыть. Она шла с валиком и краской. Я спросил, что она собирается делать, и Птаха ответила: «Кое-что противозаконное». Я спросил: «Можно мне с тобой?» И она ответила: «Ну да». Мы пошли к старой фабрике, и я помог ей загрунтовать стену. Она сказала, на грунтовке краска лучше держится. А потом мы не расставались месяцев девять. Я понимаю, для вас это, наверно, не так уж много. Но мне показалось долго.

А какого ты мнения о ее матери, Мие?

Странная. Не очень-то похожа на мать. Птаху воспитывала бабушка. А когда та умерла, Птахе пришлось переехать сюда и жить с Мией, больше никого не было.

А Миин бойфренд?

Опасный тип. Птаха терпеть его не может, я тоже. Мия унаследовала от бабушки Птахи какие-то деньги, и мне сдается, он хочет их оседлать. Т указывает на бесплатную парковку: Лучше встать туда.

Марджи паркуется, берет Элси на поводок, и Т ведет их по улице. Они проходят мимо кафе, под большими зонтами полно людей. Интересно, думает Марджи, а может кто-нибудь решить, что она идет с сыном?

Т сворачивает за супермаркет. Они проходят мимо ряда складских ворот и огромных контейнеров, и Т говорит: Вот они. Девочки.

Марджи сразу же узнает рисунок из твоего альбома. В таком масштабе девочки – взявшись за руки, повернув головы, – пугают. Кажется, будто они смотрят прямо на Марджи.

Т указывает в конец дорожки. Пока Птаха рисовала, я просидел там пять ночей, чтобы никто к ней не пристал и нас не арестовали.

А как она рисовала на такой высоте?

Мы перевернули вон то мусорное ведро, она стояла на нем. А когда не хватало, ставила сверху ящики.

Интересно, почему она всегда рисует этих девочек?

Она рассказывала, что рисует их с детства. Убедила себя, что они, дескать, реальные. Считает, видела их в вечерних новостях. Помните, девичий бунт в тюрьме? Поэтому она и там. Она правда верит, будто девочки могут объяснить какую-то тайну ее жизни…

Пока Т рассказывает, Марджи кажется, у нее сейчас подкосятся ноги. Она прислоняется к стене. Спине нужно что-то твердое. Элси тянет за поводок, но у Марджи нет сил удержать ее.

Хотите, я с ней пройдусь? – спрашивает Т.

О, она будет рада.

Просто вокруг дома.

Хорошо. До скорого.

Марджи садится на корточки и смотрит, как Т и Элси сворачивают на улицу и исчезают из виду. Потом на девочек, каждой в глаза. И в разверзнувшейся пропасти обнажаются тайны ее собственной жизни. Ей это знакомо. То, что обычно именуют пустотой, Марджи называет бездной, где слишком много чувств, которые невозможно ни понять, ни выразить. Взгляды девочек требуют ответа на вопрос, которого она до сих пор избегала: кто такая Марджи Шапиро на самом деле?

Прошла секунда или целая жизнь, Марджи не знает, но, сидя на дорожке и глядя на твой мурал, она делает глубокий вдох и наконец понимает себя. Она поставила на паузу, как говорила бывшая. И себя, и всех остальных. Потому что Марджи Шапиро очень боится жизни, а еще больше – любви. И всегда боялась.

35

Гималаи, год неизвестен

Ты слышишь скрип, и после бесконечной езды телега резко останавливается. Кто-то из девочек стонет от неудобства, но голос заглушают тряпки во рту. Пока возницы слезают с телеги и проклинают сломавшееся колесо, ты сидишь спокойно. Они идут вдоль телеги, грубо отвязывая вам руки.

Берут одну девочку. Ты пока не знаешь, как ее зовут. Ты не знаешь ничьих имен, никто не говорил. Один возница хватает ее под мышки, другой под колени. Тебя трясет. Именно так вас запихивали в мешки.

Возницы кладут девочку на землю и идут к следующей, наконец вы все лежите рядком.

Возницы принимаются за сломанное колесо. Ты пытаешься встать, но ноги подламываются как речной камыш. Наблюдавшая за тобой девочка тоже делает попытку подняться и тоже терпит неудачу. Другой удается встать, но она сразу опускается на колени.

Солнце садится. Девочка рядом с тобой заслоняется от света, но ее руку сводит судорога. Она смотрит на нее так, будто к телу прижата чужая конечность.

У тебя колет в ногах. Ты закрываешь глаза и изо всех сил стараешься дышать медленно и глубоко.

Ты не хочешь быть одной из этих девочек. Не хочешь думать, что связана с теми, кто хнычет и извивается на солнце. Куда бы вас ни везли, какие бы еще жестокости ни ждали впереди, ты не можешь смириться с такой судьбой, хотя знаешь: спасать вас некому. Никому не известно, где вы.

Возницы чинят колесо и разводят небольшой костер, чтобы сварить кашу, которой потом кормят вас с ложки. Каша хрустит на зубах, но ты ешь с жадностью. Возница проливает ее тебе на подбородок и с отвращением морщится. Солнце высушивает размазню, превратив ее в толстую твердую корку. Несмотря на скудость, каша – пища, и она дает тебе силы одним движением вытереть подбородок о плечо; правда, стряхнуть эту гадость уже не получается.

Мы хотим пить, говоришь ты и удивляешься, услышав свой голос – он звучит сильно и чисто.

Так надо было попросить, ухмыляется возница и наклоняется за бурдюком с водой. Поместив его на плече, он обходит неровный ряд пленниц, вливая воду в открытые рты. Когда подходит к тебе, бурдюк почти пустой. Но тебе удается промочить горло.

Куда вы нас везете? – спрашивает одна девочка. Однако ее вопрос приводит лишь к тому, что возницы опять завязывают вам рты и грузят на телегу.

Скрипнув колесами, телега дергается и катится вперед. Вы раскачиваетесь из стороны в сторону. Девочки почти не моргают широко раскрытыми глазами. Они напуганы. Слишком тугая повязка врезается тебе в уголки губ.

Интересно, у остальных такие же мысли? Что вам так и не удалось убежать от рабской жизни и скоро вас кому-нибудь продадут.

Ты закрываешь глаза и возвращаешься на Тропу пилигримов. Всего несколько дней назад вы с Теши, взявшись за руки, любовались пылью. Поднимаясь из-под ног паломников и блестя на солнце, она уплывала за деревья.

Затем ты вытащила из озера тело девушки. Став на колени, рассматривала ее кафтан. Потянув за красную нитку на рукаве, пыталась понять…

Ты проделала такой долгий путь, чтобы узнать свое будущее. Неужели, узнав, ты теперь не хочешь его видеть?

36

Дарвин, наши дни

Через три дня после обморока в душевой тебя выписывают из лазарета. И все-таки никто с тобой не разговаривает, только охранники время от времени отдают приказы. Довольно быстро сообразив, что здесь для всего нужно становиться в очередь, ты стараешься больше не встревать, не создавать дополнительных проблем. И каждый раз исходишь из того, что будешь последняя.

По мнению медсестры в лазарете, антибиотики подействовали. Плечо заживает, ты вполне работоспособна. И тебя назначают на так называемую «легкую» работу – вместе с другими девочками (те тоже с тобой не разговаривают) заворачивать рулоны туалетной бумаги в красивую оберточную бумагу.

На завтрак, обед и ужин вас водят в столовую, где ты садишься в сторонке. Сколько можно выдержать этот бесконечный круговорот? А кто-нибудь на воле думает о тебе, скучает? Насколько тебе известно, никто не писал и не звонил.

Марджи говорила в больнице: люди не помнят случившегося, защищаясь таким образом от непереносимых воспоминаний; иногда лучше забыть.

Пустые взгляды пяти девочек свидетельствуют: они тебя не знают. Не узнаю́т.

Не всем хотелось бы помнить или выслушивать напоминания о том, что помнишь ты: как вас похитили на Священной горе. А что бы ты им сказала? По ходу, ваша нынешняя жизнь – отстой?..

Причина твоего появления здесь, подсознательная уверенность в том, что девочки могут поведать тебе о твоей жизни, восполнить недостающий фрагмент, теперь кажутся шагом отчаяния, ты чувствуешь себя обманутой. Почему так важно разгадать собственную тайну, тайну внутренней пустоты, когда каждое воспоминание причиняет боль?

Стремясь разгадать ее, ты плюнула на оплаченную бабушкой школу, на великодушие миссис Уайтхед, не воспользовалась шансом построить отношения с Т.

Неужели это все, что можно было найти? Значит, ты такая же, как Мия, – всегда все портишь.

Очередной тюремный обед, и ты становишься невидимой. Опять садишься одна, подальше от всех, и понимаешь: ты забыла ложку. Пустяковое дело – сходить за ложкой, – оказывается, требует напряжения всех сил, недостающего мужества пройти по помещению, где сидят девочки, которые знать тебя не желают и якобы не видят.

Кроме себя у тебя никого больше нет, думаешь ты, надо жить тем, что перед тобой, что реально. И ты ешь руками, сосредоточившись на теплоте пищи, на ощущении кашицы во рту. А поскольку еда постепенно убывает, получаешь некое доказательство своего существования.

Ты отламываешь кусочки белого хлеба и отправляешь их в рот. Жуешь громко, как корова. А почему нет? Тебя все равно никто не слышит.

Снимаешь припаянную фольгу с пластикового стаканчика и ищешь дату. Какой сегодня день, тебе неизвестно, но точно не 2023 год. Хоть апельсиновый сок и просрочен, ты выпиваешь его залпом. Наверно, у тебя сейчас вывернутся все внутренности. Стошнит. Но разве это не будет еще одним доказательством, что ты существуешь?

Поднос вдруг пустеет. Ты слишком быстро все съела. Тебе хочется обратно в камеру, но без разрешения охранников ходить вообще никуда нельзя. Ты стучишь коленями по столешнице снизу, хрустишь пальцами и стараешься не обращать внимания на девочек.

Однако совершенно не желая того, вдруг обводишь взглядом столовую. Твоя пятерка сидит за одним столом. Ты отворачиваешься. Может, играешь в их же игру, притворяясь, будто нет никаких девочек.

Но затем краем глаза замечаешь, что Бемби встает. Идет к тебе, и охранники ее не останавливают. У тебя внутри все переворачивается. Ты смотришь на ее руки, нет ли заточки. Бемби встает по ту сторону стола.

Птаха? – спрашивает она.

Да.

Ты болела?

Воспалилось плечо.

В тебя стреляли?

Да.

И где твоя кодла?

У меня нет никакой кодлы.

А где твоя страна?

У меня нет страны.

Ладно, но ты откуда?

Выросла в Сиднее, примерно год назад переехала в Дарвин.

Так ты коори?

Нет. Мать белая, а отец, скорее всего, индиец.

Индиец? То есть из Индии?

Ну да.

Птаха – твое настоящее имя?

Да.

А ты не хочешь спросить, как мое имя?

Оно мне известно. Бемби.

Откуда ты знаешь?

Просто знаю.

В общем, мы тут поспрашивали, тебя никто не знает. Никто даже не слышал.

Я первый раз в тюрьме.

Дарвин – город маленький.

Я здесь всего год.

Бемби смотрит на твой пустой поднос.

Не надо было есть пюре.

Почему?

Они нас так глушат. Иногда подмешивают это дерьмо прямо в картошку.

Спасибо, что предупредила. Постараюсь прочистить мозги.

Бемби садится напротив и кладет руки по обе стороны твоего подноса. Наклоняется, рассматривая твое лицо.

Птаха?

Сердце у тебя стучит сильнее. Может, она узнала тебя.

Это прозвище?

Так меня назвала мать. Она вроде…

Хиппи?

Ну да. А откуда ты взяла имя Бемби?

Бабушка прозвала, из-за больших карих глаз. «Как косуля в луче фонарика», так она сказала. И прилипло.

Бемби собирает длинные черные волосы и завязывает их в узел на затылке.

Можно посмотреть рану? – спрашивает она.

Ты оттягиваешь футболку, обнажив наложенный медсестрой непромокаемый пластырь.

А там что?

Ты отклеиваешь края пластыря. Розовая, местами бордовая кожа сморщилась вокруг раны.

Я знаю только одного человека, в которого стреляла полиция. Мой двоюродный брат. И его больше нет.

Мне жаль, говоришь ты. А потом вы сидите и молча смотрите друг на друга, пока охранник не кричит, что пора возвращаться на работу.

Подходи к нам вечером, посидим, предлагает Бемби. Познакомишься с остальными.

С удовольствием, отвечаешь ты.

Кормят каждый день в одно и то же время, но кроме этого ты понятия не имеешь, чем будешь заниматься через час. Никакого расписания, доски объявлений, вообще никакой информации. Тебе нужно помнить только распорядок дня, понимая при этом, что в любой момент все может измениться.

После обеда тебя переводят с туалетной бумаги на прачечную. Сначала кажется, ничего не может быть страшнее, чем перебирать чужую грязную одежду, иногда с пятнами крови и испражнений – с кем не бывает.

Но потом ты достаешь белье из огромных сушильных машин, выпутываешь майки из бюстгальтеров, стряхиваешь статические заряды, вдыхаешь запах стирального порошка, раскладываешь вещи по стопкам, и возникает мимолетное ощущение: своими усилиями, своими руками ты можешь сделать что-то лучше, чем было до тебя.

Не потому ли женщины вечно стирают, думаешь ты. Так рождается ощущение, будто можно что-то улучшить, пускай даже в руках у тебя всего-навсего ерундовые тряпки.

За ужином ты сидишь с пятью девочками. Ты снова так близко к ним, узнаешь их, а сама совсем им незнакома. От этого кружится голова. За всеми разговорами, смехом тебе хочется спросить: Вы не помните? Почему вы ничего не помните?

Но потом ты осознаешь, какова цена памяти: разочарование на клеточном уровне оттого, что в мире ничего никогда не меняется. Жизнь просто все время повторяется.

И ты молчишь. Ешь и всеми силами стараешься отделить одну жизнь от другой. Смотреть на их улыбки, слушать болтовню, жалобы на питание. Кроме нынешней реальности у вас нет ничего общего. И ты говоришь себе: ее должно хватить.

VI

37

Гималаи, год неизвестен

В телеге движение времени можно отслеживать только по чередованию сухой дневной жары и ночного холода, а еще по окаменению мышц.

Возницы спят по очереди. Останавливаются, только когда хотят подкрепиться или справить нужду, лишь тогда вам тоже это позволяется. Возницы вытаскивают вас из телеги, и вы неуклюже приседаете, пытаясь удержать равновесие, поскольку чувствительность к ногам возвращается медленно. Возницы отворачиваются, но вам все равно унизительно видеть друг друга, как вы кряхтите, раскачиваетесь, а затем дышать этими запахами.

Возница в очередной раз тормозит, и вы ждете, что вас сейчас опять вытащат и положат рядком. Но вам снимают повязки со рта и надевают их на глаза. Наверное, чтобы вы не поняли, куда идете и куда бежать.

Мне так холодно, говорит одна девочка.

Вы слышите, как возницы переступают через вас, а потом бросают на ноги тяжелое одеяло. Оно пахнет как мокрый зверь.

Под тугой повязкой глаза превращаются в раскаленные шары. Колеса скрипят по дороге, и девочку рядом с тобой начинает трясти от рыданий. Может, нас возят кругами, думаешь ты.

Когда ты просыпаешься, колеса стучат по булыжникам и пахнет чем-то сладким. Вы слышите женские голоса.

Телега, дернувшись, останавливается. Твоего лица касаются мягкие руки. Кто-то водит по шее, ушам, рукам. Ты пытаешься вывернуться, но зажата между корзиной и другой девочкой, да и бежать все равно некуда.

Кто-то снимает с твоих глаз повязку и говорит: Шесть.

Потом к тебе наклоняется женщина со словами: Все здоровы.

Еще женские лица; выхваченные из темноты светом фонарей, они приближаются к телеге. От их внезапного появления, близости становится стыдно – стыдно быть одной из шести девочек, напиханных в телегу как грязные вонючие животные.

Но все держат над головами фонари и улыбаются. Ты видишь длинные плотные накидки. Наверно, монастырь, думаешь ты. Правда, у женщин длинные волосы, и они более упитанны, чем монахини, которых ты встречала в жизни.

Две женщины помогают спуститься девочке с бритой головой, которая сидит спереди. Оказавшись в нежных объятиях, она рыдает.

Все хорошо, уверяют ее женщины. Мы будем заботиться о тебе. Они закутывают ее в накидку и уводят.

Остальные по двое выходят вперед, помогают очередной девочке сойти с телеги и ведут по дороге – все похоже на продуманную, отрепетированную церемонию.

Ты спускаешься последней. Но помощи не хочешь. Не нужна тебе никакая помощь.

Женщины протягивают руки, ты уворачиваешься.

Мы просто помочь, говорит одна.

Я сама, отвечаешь ты и подвигаешься к краю. Ноги не слушаются. Ты перебрасываешь их через борт и крутишь ступнями до тех пор, пока не начинает покалывать. Когда к ногам возвращается чувствительность, ты становишься на мощеную дорожку и делаешь первый шаг.

Мы очень рады твоему приезду, говорит другая женщина.

Это был не мой выбор, отвечаешь ты. Босым ногам холодно на камнях, ты сосредоточенно их переставляешь.

В дороге вы столкнулись с неудобствами, мне жаль, говорит первая.

Ты останавливаешься и смотришь на них. Обе держат сбоку фонари. Из-за длинных волос и накидок они почти неразличимы.

Вам вообще известно, что нас похитили? – спрашиваешь ты.

Конечно, отвечает одна. Но ты скоро поймешь, как тебе повезло.

Ты плетешься по неровной дорожке, а женщины идут сзади. Справа проступает монастырь, женский, по твоим предположениям, а слева – сад с террасами. Ты видишь освещенные высокими фонарями розовые кусты. Наверное, именно их запах ты почувствовала у ворот.

Сначала мыться. Женщина указывает на небольшой деревянный домик сбоку от главного здания. Из открытых окон валит пар. Мысль о том, как ты смоешь с себя всю грязь, зловоние и станешь чистой, гонит тебя вперед, заставляя забыть о боли в окоченевших ногах.

В купальне глубокие медные ванны, наполненные горячей водой. Женщины посыпают сверху розовые лепестки. Отмокните хорошенько после дороги.

Ты раздеваешься, заходишь в ванну, и пар окутывает тебя, спрятав от остальных. Тебе хочется думать, что твое тело, жизнь будут отличаться от жизни других девочек, судьбы которых сплелись с твоей по ошибке, которые, когда им помогли сойти с телеги и повели по тропинке, были такими послушными.

Ты погружаешься в воду и вспоминаешь Птичий источник. Кратковременный покой, когда разум и тело соединились. Шуршание песка. Удары сердца под водой. Какой отдохнувшей ты чувствовала себя тогда. Насколько другим кажется мир и все в нем сейчас.

Ты уходишь под воду, воображая, как смывается вся пыль, все пережитые страхи. Задерживаешь дыхание. Что бы ни произошло потом, тебе хочется это оттянуть.

Ты лежишь, пока вся кожа не сморщивается. Женщина протягивает полотенце:

Ты, наверно, голодная.

Еще бы. Ты осматриваешь купальню. Остальные девочки ушли.

Одевайся и иди за мной. Она ведет тебя в монастырскую трапезную.

Во главе стола стоит пожилая женщина с длинными седыми волосами. Когда ты заходишь, она широко раскидывает руки со словами: Милости просим, милости просим, и приглашает тебя сесть.

Ты выдвигаешь стул, и в трапезной становится совсем тихо. Женщина с седыми волосами кивает тебе и улыбается как знакомой, но ты точно никогда ее не видела.

Дорогие мои! Она сводит руки. Вы, наверное, не догадываетесь, где находитесь.

Ты по очереди смотришь на девочек, сидящих за столом, – на ту, что с бритой головой, с длинными черными волосами, на курчавую, маленькую, высокую, – но ни одна из них не смотрит на тебя в ответ. Их распахнутые глаза прикованы к женщине с седыми волосами.

В ближайшие дни и недели вы узнаете гораздо больше, продолжает она. Пока же скажу вам: вы в безопасности. Мы, ваши сестры, спасли вас от ужасной участи. Ваши похитители торгуют девочками. И не прекратят ни из-за наших просьб, ни из-за чего-либо еще. Это очень выгодно. Мы потратили все наши средства на выкуп вас, всех шестерых, и переправку сюда к нам, чтобы не случилось беды.

После паузы она продолжает: Иначе вас продали бы в рабство.

Ты слушаешь ее слова, произносимые с холодной уверенностью в собственной власти. Ты никогда не слышала, чтобы так говорила женщина. Она будто приказывает, даже тишине в трапезной.

Вы наши младшие сестры, а мы ваши старшие сестры, и мы обещаем заботиться о вас, помогать вам раскрывать ваши таланты… Но вы, конечно, уже устали слушать. Не пора ли приступить к трапезе?

Она кивает, и из кухни друг за другом выходят женщины с серебряными подносами. Столько еды ты не видела никогда.

Ты киваешь на все, что предлагают, пока еда не сваливается с тарелки. Блюда еще разносят, а у тебя уже полон рот. И только съев все, ты поднимаешь взгляд на девочек. Они сидят, опустив головы. Может, боятся, посмотрев на тебя или друг на друга, разрушить чары изобилия.

Женщины встают из-за стола, одни убирают тарелки, другие по очереди выводят вас из трапезной.

Куда мы идем? – спрашиваешь ты у женщины, которая ведет тебя по широкому коридору, держа под руку.

В твою комнату, младшая сестра.

В конце коридора узкая лестница.

Это женский монастырь? – спрашиваешь ты.

Женщина смеется.

Изначально здесь был монастырь, но все монахи умерли или ушли. Мы, в общем-то, не монахини, но дали обет.

Какой?

Нашему искусству.

Искусству?

Мы художницы. Расписываем стены, увидишь.

Ты слишком устала и больше не задаешь вопросов; вы молча доходите до конца коридора. Провожатая открывает дверь и с гордостью говорит:

Вот твоя комната. Я сама ее приготовила.

На столе горит фонарь, его хватает, чтобы осветить маленькую комнатку – стул, закрытое окно, узкую кровать у стены. На столе роза. Ее запах наполняет комнату.

Я буду одна?

Да. Комнат хватает на всех.

Ты садишься на кровать и перебираешь руками мягкое одеяло. Таких удобств у тебя не было никогда.

Сладких снов, младшая сестра, улыбается женщина. Завтра утром я тебя разбужу.

Она закрывает дверь, и ты забираешься под одеяло. Смотришь на трепещущий на потолке свет фонаря и думаешь, какую оплату, какие жертвы от тебя потребуют за спасение от рабства, а потребуют наверняка.

38

Дарвин, наши дни

Четыре раза в неделю вам полагаются занятия спортом или физическая активность, из них один раз гимнастика. Ты попадаешь в группу, где твоих девочек нет, но узнаешь Джеки, которой в первый день случайно наступила на вьетнамку. Она лупит медицинским мячом по внешней стене столовой. Ты становишься подальше и стараешься спрятаться за велосипедным тренажером. Ты не хочешь оказаться в ее поле зрения. Но по стуку понимаешь, где она и ее кулаки.

Тюремная медсестра дала тебе распечатку с упражнениями йоги, чтобы побыстрее восстановить плечо. Ты расстилаешь коврик и медленно меняешь позы – «кошка», «корова», а потом растягиваешься «ребенком». Антибиотики помогли, ты в состоянии нормально двигать плечом и занимаешься, стараясь не касаться лицом коврика, потому что от него воняет чьими-то ногами.

Тебе надо восстановить силы на случай, если Джеки или еще кто-нибудь до тебя доберется, и после растяжки ты начинаешь собственную тренировку: качаешь пресс, а потом, проверяя плечо, отжимаешься. Доходишь до двадцати отжиманий.

Ты смотришь в землю, поэтому непонятно, как долго Джеки уже стоит над тобой. Ты не заметила, как стук прекратился.

Ты переворачиваешься, стараясь держаться непринужденно, и вытягиваешь ноги. Она как дикая собака, думаешь ты, стараясь, чтобы она не учуяла твой страх.

Чего тебе, Джеки?

Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Слышала, охранник называл.

И кто тебе разрешил его произносить?

Никто.

Тогда и не произноси.

А как мне тебя называть?

Никак.

Ладно. Никак.

Не говоря больше ни слова, Джеки сильно бьет тебя в ребра и уходит.

Ты стонешь, держась за бок. И когда проходит охранник, Джеки уже опять стучит мячом.

Тут все в порядке? – спрашивает охранник.

Да, отвечаешь ты. Все отлично.

После гимнастики ты узнаешь, что вернули день фастфуда. Он проходит впервые после потопа и пожара, или, как говорят охранники, «бунта», поскольку считается поблажкой.

Вы столпились у торгового автомата. Девочки перед тобой приближаются к нему и замирают, пока лазерный луч пробегает по глазам и идентифицирует их. Когда подходит твоя очередь, ты делаешь то же самое. Монитор сообщает, что ты провела в тюрьме три недели и заработала девять долларов. В верхнем ряду пакетик с соленым черносливом, тебе хватит на него денег.

Ты вводишь позицию, А7, смотришь, как раскручивается механическая рука, как металлическое запястье захватывает пакетик и опускает его в пластиковый приемник. Наклоняешься взять. У тебя уже слюнки текут. Ты так долго не ела соленый чернослив. Но, взяв пакетик, чувствуешь, как что-то давит на спину. Джеки прижала тебя к полу коленом.

Отдай, говорит она. Ее лицо у твоего уха, мочку она зажала зубами.

Ты пытаешься вывернуться. Другие девочки закрыли вас ногами, чтобы не видела охрана.

Ты засовываешь пакетик с черносливом в шорты, но Джеки рывком поднимает тебя, и он вываливается.

Вы обе хватаете его, и начинается ожесточенная борьба – молчаливая, поскольку, если охрана вас засечет, фастфуда лишат обеих. Когда пакетик рвется и чернослив рассыпается по полу, охрана якобы ничего не замечает.

К твоим ногам подкатывается один чернослив. Ты подбираешь его, трешь о майку и кладешь в рот. Не жуешь. Хочешь насладиться вкусом. Отходишь от Джеки, которая подбирает остальное, запихивая в рот и в карманы. Какова же была ее цель и действительно ли все дело только в том, что ты случайно наступила ей на вьетнамку?

Во дворе ты ищешь Бемби.

Они с Дев сидят на столе и едят сырные колечки.

Что купила? – спрашивает Бемби.

Ты открываешь рот и показываешь ей.

Меняю. Она раскачивает на пальце сырное колечко. Три моих на один твой.

Ты подсаживаешься к ней. Прости, остальное подрезала Джеки.

Мне кажется, она точит на тебя зуб.

Я заметила.

Все равно бери. Но ты смотришь не на предложенный пакетик с колечками, а на Джеки, которая, навалившись на забор, не сводит с тебя глаз. Из уголка рта у нее вытекает рыжая слюна.

Просто зверь.

Ты полегче с ней.

Почему? Она только что украла мой чернослив, а утром пнула в ребра.

Дев и Бемби переглядываются.

Что? – спрашиваешь ты.

Она беременна, говорит Бемби.

От одного охранника, добавляет Дев.

Какого?

Херома. Она считает, он ее любит, и не поверит, если ей сказать, что он подбивал колья ко всем.

Поэтому мы и устроили потоп, машет кулаком Дев. Бунт!

Надеюсь, до него дошло, мрачнеет Бемби.

Дев пожимает плечами.

И после этого он не приходил?

Охранница дает первый свисток, означающий, что через две минуты нужно построиться.

Вы с Бемби смотрите, как Дев неторопливо подходит к мусорному ведру и длинными руками разгоняет собравшихся вокруг него ворон.

Если бы ты действительно была птицей, то какой? – спрашивает Бемби.

Не знаю. Какой-нибудь мелочью с сердитыми глазками?

Бэмби смеется. Вроде красно-черной овсянки. Да, представляю.

А ты?

Роскошным коршуном. Летала бы тут и бросала горящие палки во все углы этого клятого места, где нас держат взаперти.

Так вот о чем ты думаешь.

Все время.

Раздается второй свисток, и все начинают рвать пакетики, чтобы перед построением последний раз лизнуть сахара и соли. Ты встаешь за Бемби, и охрана вас пересчитывает. Когда проходят мимо тебя, ты прижимаешься к Бемби, уткнувшись головой ей в спину.

Птаха! – кричит охранница со свистком, которую все называют Коровой. Встань как следует, или я тебе встану как следует.

Девочки смеются, поскольку все замечания Коровы бессмысленны. Она раскраснелась от жары и ходит вдоль строя, постукивая дубинкой по руке. Потом кто-то мычит, и все опять смеются. Корова бросается в конец строя и бьет несчастную дубинкой по голым ногам. Ты не решаешься повернуть голову и посмотреть кого. Но надеешься, что не Джеки.

39

Гималаи, год неизвестен

Ты спишь сном измученного человека, без сновидений, а когда открываешь глаза, то не понимаешь, где находишься. На тебе множество мягких одеял и, только выбравшись из-под них, ты вспоминаешь вчерашний вечер: телегу, запах роз, женские лица в темноте.

Встав с кровати, ты откидываешь крючок на ставнях и давишь на них ладонями. Они открываются с трудом, и ты толкаешь их плечом, слыша, как рвутся ветки вьюна, а в лицо тебе бьет холодный воздух. Высунувшись из окна, за розовыми и красными бугенвиллеями ты видишь ворота, высохшее соленое озеро, горы.

Кто-то стучится в дверь. Ты закрываешь ставни и быстро расправляешь одеяла на кровати.

Войдите.

Та же улыбающаяся женщина, которая вчера привела тебя сюда и сообщила, что сама приготовила комнату. У нее в руках ботинки и накидка.

Выспалась, младшая сестра?

Да. Так хорошо ты спала впервые за долгое-долгое время.

Я очень рада. Старшая сестра протягивает тебе одежду и обувь. Бери. Думаю, мои ботинки подойдут. Но скоро мы смастерим тебе новые.

Ты примериваешь ботинки, они более-менее по ноге. Теплые, оторочены каким-то мехом.

Одевайся, я подожду в коридоре, говорит сестра.

А потом? – спрашиваешь ты.

У нее загораются глаза, широкая улыбка становится еще шире. Сегодня особый для всех нас день. Праздник Святого человека.

А кто это?

Он подарил нам бывший монастырь и все, что в нем было. Мы приносим ему жертвы.

Но я бы хотела пройтись по саду.

Все уже решено, младшая сестра. Мы пойдем к нему все вместе.

Ты сидишь на кровати в ботинках странной женщины. От ее присутствия у тебя начинается клаустрофобия.

Сестра?

Вы можете называть меня Птахой.

Я могу попросить тебя об одолжении?

Смотря каком.

Будь как роза. Раскройся, и все станет лучше.

Она выходит, закрыв за собой дверь. Ты ждала, когда она уйдет, но теперь не знаешь, что делать.

Набрасываешь накидку. Раскройся, и все станет лучше. Ты надеваешь капюшон, засовываешь руки в карманы и осматриваешь комнату. Стоит ли доверять этим женщинам только потому, что они вас накормили и уложили спать? Ты раздумываешь, пока старшая сестра опять не стучится в дверь.

Когда ты открываешь, она в умилении складывает руки: Теперь ты в самом деле одна из нас. Вы идете по коридору и, когда она пытается взять тебя под руку, прижимаешь ее к ребрам.

Женщина ведет тебя обратно в трапезную с длинным столом и велит сесть. Плавной походкой заходит женщина с седыми волосами. Голова ее будто плывет над телом, она кажется тебе лебедем. Женщина убирает руки в широкие рукава и осматривает вас.

Младшие сестры, начинает она, надеюсь, вы хорошо отдохнули. Ее голос источает мед. Сегодня важный для всех нас день. Мы чествуем Святого человека, открывшего нам свои врата, когда многие из нас были не старше вас теперешних. Он назвал нас старшими сестрами. А сейчас вы наши младшие сестры, и, как я говорила вчера, мы обещаем о вас заботиться. Принимая эту пищу, мы и сами выросли.

На столе выстроились крышки в форме куполов. Сестры одновременно снимают их, являя взорам блюда со столь искусно уложенными фруктами, что ты сомневаешься, можно ли их есть.

Сидящая рядом с тобой старшая сестра пододвигает тебе одно блюдо. На нем фрукт, название которого тебе известно. Знакомая чешуйчатая кожура. Салак. Ты берешь один и переворачиваешь.

А что будет, если съесть их слишком много? – спрашиваешь ты у старшей сестры.

Наверно, заболит живот, отвечает она.

А он может показывать разные вещи? Вызывать галлюцинации?

Заполняя твою тарелку, старшая сестра размышляет. Некоторые плоды точно могут. Как и грибы, травы. Но я в свое время часто ела салак и никогда ничего не видела. Попробуй по одному от всего, и у тебя больше не возникнет таких вопросов».

Ты счищаешь кожуру, а старшая сестра все подкладывает фрукты. Дикий абрикос, говорит она, а вот барбарис, малина, харитаки, фиги. Ешь сколько хочешь, но оставь для подношения Святому человеку.

Ты кривишься.

Что-то не так, младшая сестра?

Моя мать и сестра всю жизнь молились у алтарей и слушали святых людей, но ничего хорошего не вышло. По-моему, им это только навредило.

Выбрав себе абрикос, старшая сестра кивает и думает о твоих словах.

Конечно, никогда точно не знаешь, что происходит у человека в сердце или голове, правда?

После завтрака женщина с седыми волосами встает и жестом поднимает вас. За ней в ряд выстраиваются старшие, а следом девочки, недавно названные младшими сестрами. У всех в руках плод для подношения, в том числе у тебя.

Ты неохотно выходишь в коридор, вы поднимаетесь на три этажа по винтовой лестнице и наконец останавливаетесь у небольшого помещения.

У зашедших перед тобой девочек почти перехватывает дыхание, ты слышишь это. Тоже переступив порог, видишь в окно затейливую мерцающую роспись на стенах, выполненную старшими сестрами. На возвышающемся деревянном помосте, скрестив ноги, сидит лысый человек в красной кашае, у его ног рассыпаны розовые лепестки. Судя по всему, это и есть Святой человек.

Старшие сестры встают перед ним на колени, вы следом и начинаете повторять их движения – поднимаете руки над головой, водите ими из стороны в сторону, словно исполняя религиозный танец. Затем старшие сестры кладут руки на колени и начинают петь.

Ты смотришь на Святого человека. Ты уверена, что он улыбается тебе, и улыбаешься в ответ. У него пронзительный взгляд, и ты стараешься не моргать, чтобы поймать момент, когда сморгнет он. Но он не моргает. Судя по всему, даже не дышит. Ты рассматриваешь гладкое лицо, шею, грудь, руки. На коже ни волоска, никакого изъяна. Руки ладонями вверх лежат на коленях. Ты опускаешь взгляд к скрещенным ногам, ступням и замечаешь, что на одной ноге не хватает пальца. Его отгрызли.

До тебя доходит: Святой человек мертв. Святой пустой, думаешь ты и смеешься. Никак не можешь остановиться. Из чего же он сделан? Из бумаги, воска? Ты пытаешься подавить смех, но он взрывной волной вырывается из тебя, и все оборачиваются.

Одна рука ложится тебе на плечо, еще две хватают под мышки. Старшие сестры выводят тебя, вы спускаетесь по лестнице, опять идете по коридору и оказываетесь в саду.

Тебе велят сесть на скамейку.

Почему ты смеялась? – спрашивает старшая сестра.

Потому что святой человек мертв. Сказав это, ты опять смеешься. Святой пустой.

Старшие сестры широко раскрывают глаза, но молчат.

Ты пытаешься взять в себя в руки. У меня неприятности?

Нет, младшая сестра, отвечает одна.

А у меня такое ощущение, что да. Что меня накажут.

Здесь тебя никто никогда не накажет, говорит одна.

Другая смотрит на нее, а потом опять переводит взгляд на тебя. Если только ты не попытаешься сбежать. Но никто и никогда не пытался отсюда бежать. Так зачем же тебе?

Старшие сестры все смотрят на тебя, а ты гоняешь ногами камушки. Подумай. И они оставляют тебя в саду.

О чем думать-то? Кроме той странности, что женщины поклоняются мужчинам – живым или мертвым.

Ты пинаешь камушки к розовым кустам до тех пор, пока не начинают болеть ноги. Да, ты хочешь остаться в саду, но не хочешь все время быть одна, и когда звонит колокол, у тебя появляется предлог присоединиться к остальным.

Старшие сестры собирают вас в большом помещении, выходящем во двор с небольшим отгороженным садиком. На полках, занимающих три стены, стоят стеклянные бутыли, еще больше их в деревянных ящиках, заставивших почти весь пол.

Старшая сестра велит вам сесть на табуреты у высокого стола, затем, взяв с полки одну бутыль, передает ее ближайшей из вас.

Ты можешь прочесть вслух, что там написано?

Нет, отвечает та и передает бутыль девочке с обритой головой, та – девочке с длинными черными волосами, та – девочке на голову выше всех вас. Ясно, никто из вас читать не умеет.

Девичьи слезы, говорит старшая сестра. Как святая вода, только люди готовы платить за нее намного больше.

Да кому же это придет в голову? – спрашиваешь ты.

Всем, кто ищет чуда, отвечает сестра.

Мы продаем их там, где много паломников, добавляет другая. Так мы и узнали о путях, по которым возят девочек. Разговаривали с торговцами. Мы продавали девичьи слезы для покупки красок и кистей. А потом продали бутылки все до последней, чтобы привезти вас сюда и спасти. Теперь нам нужна ваша помощь.

Старшая сестра обходит стол, ставя перед каждой из вас глиняную миску.

И что нужно делать? – спрашивает высокая девочка.

Плакать в миски. Не надо заполнять их полностью. Мы все равно разводим слезы розовой водой. Но когда вы начнете плакать, то, возможно, обнаружите, как трудно остановиться.

Выслушав наставление, ты видишь, как другие девочки покорно наклоняются над мисками. Ладони у тебя становятся липкими, во рту пересыхает. Может, наполнить миску по́том?

Ты наклоняешься над миской. Невозможно сказать старшим сестрам, что ты не умеешь плакать, что не плакала с детства, – ведь тебя привезли сюда именно для этого. Собрать твои слезы.

В помещении тихо. Ты оглядываешь стол. Пока никто не плачет.

Но как же нам заплакать? – спрашивает курчавая девочка.

Старшая сестра улыбается и кладет ей руку на плечо.

Младшая сестра, ты должна вспомнить самое печальное из всего, что с тобой произошло. А если ничего такого не было, то просто вообрази.

Нас всех похитили, говорит девочка с длинными черными волосами.

Да, вспомните.

Но я не хочу.

У тебя ведь есть воображение?

Да. Но что мне надо вообразить?

Как умирает твоя мать. Или отец. Или как твоего любимого ягненка забивают и подают на обед. Представь себе что-нибудь в таком роде. А пока вы будете думать о грустном и страшном, наша старшая сестра будет петь. И поверьте, скоро слезы польются рекой.

Девочки склоняются над мисками, ты тоже. Если бы у тебя еще были косы, да вообще волосы, которые могли бы скрыть лицо завесой. Ты обхватываешь миску руками и закрываешь глаза. Старшая сестра начинает петь. Высокие ноты ее выразительный голос не берет.

Другие девочки сопят и плачут. Ты не поднимаешь головы, но представляешь, как по их лицам одна за другой текут слезы и капают в миску. Ты давишь языком на зубы, потом на небо, наконец во рту появляется влага. И поймав момент, когда на тебя никто не смотрит, плюешь в миску. Еще.

Песня оканчивается. Ты поднимаешь голову и видишь пять раскрасневшихся лиц. Трешь глаза, чтобы они тоже стали красными, а старшие сестры обходят стол и собирают миски. Взяв твою, они тут же идут дальше. Похоже, не заметили.

Вы славно потрудились, улыбается старшая сестра. Продолжим наше благое дело завтра.

А если слезы высохнут? – спрашивает высокая девочка.

Такое случается. Бывало и у нас. По нашему мнению, нарезанный лук с кухни тоже может помочь. Ведь, как мы здесь говорим, слезы есть слезы. Пока они девичьи.

Тебе ясно, старшие сестры не будут кормить и одевать тебя, узнав, что ты не можешь наполнять миску своими слезами, при помощи лука или без него. И после обеда ты обходишь сад. Должна быть возможность бежать. Продираясь через густые заросли папоротника, ты идешь вдоль мощных корней фигового дерева: такие вполне способны выкорчевать забор, пробить любые кирпичи и камни. Но у забора корни уходят под преграду.

Можно выкопать лаз, но чем?

Идя к воротам, сквозь ветви деревьев на нижней террасе ты видишь девочек, слышишь их смех. Они учат друг друга танцам.

Ты вжимаешься лицом в прутья ворот и ищешь взглядом какую-нибудь тропу, дорогу, которая вывела бы тебя отсюда. Но перед тобой только высохшее соленое озеро, белое, совершенно пустое, отражающее солнце так, что приходится щуриться. Ты прикладываешь руку ко лбу, пытаясь разглядеть местность за ним. В свете дневного солнца горы будто движутся.

За воротами спят шесть собак – рыжие, черные, пятнистые. Похожи на охотничьих, но ты заметила, как старшие сестры их кормили, несомненно, чтобы они не ушли. Ты всем весом наваливаешься на ворота. Те скрипят, и собаки принимаются лаять.

Обратно ты идешь на смех девочек. Теперь они сидят вокруг небольшого пруда, опустив ноги в воду.

Иди к нам, говорит та, что с длинными черными волосами. И тебе хочется к ним. Ты устала быть одна.

Ты подсаживаешься к длинноволосой девочке. Ты в первый раз сидишь с ними не в телеге, и когда поблизости нет старших сестер. И все еще не знаешь их имен.

Я Птаха.

А я Бемби.

Другие тоже представляются. Клео, Дев, Кей, Рея. Они смотрят на тебя, улыбаются, в глазах тепло. Ты чувствуешь себя виноватой, так как слишком быстро их осудила, решив, что они домашние, покорные, и захотела быть подальше от них и их судеб.

Опусти ноги, советует Бемби.

Сняв ботинки, ты опускаешь ноги в воду. И тут же понимаешь, почему они смеялись.

В пруду множество карпов, и они покусывают вам ступни. Боясь щекотки, ты извиваешься, от смеха трудно дышать. А потом вы вместе проводите в саду целый день, и ты забываешь о том, что собиралась бежать.

40

Дарвин, наши дни

Спортивные соревнования – еще одна поблажка, которой девочек лишили после потопа и пожара. Но физическая нагрузка положена, таковы тюремные правила, и на футбольном поле зигзагом расставили красные дорожные конусы. Теперь вы должны бегать. Потом надо сделать по десять прыжков «звездой», отжиманий, приседаний, но пытаться превзойти остальных запрещено. Нельзя также записывать результаты или играть по каким-нибудь правилам.

Ты бежишь между конусами вместе с Бемби и сбоку замечаешь Джеки, сидящую между двумя охранниками. Она упорно смотрит вниз, обмахиваясь вьетнамками.

Они знают? – спрашиваешь ты у Бемби.

Думаю, сейчас уже все должны знать. Но Джеки не хочет говорить им, кто отец, вот в чем проблема. А они раскручивают историю про соседа-мальчика.

Разве такое возможно?

Вообще-то, нет. Если только прыткий ухажер не просунет свою игрушку через проволочный забор, как-то так.

А по-моему, вполне возможно. При этой мысли вы обе лопаетесь от смеха.

Поэтому они затянули забор черным полиэтиленом. Огромный такой гондон.

Ты опять переводишь взгляд на Джеки и перестаешь смеяться. Выражение лица у нее такое несчастное, какого ты в жизни не видела.

Что же с ней будет?

Наверно, родит здесь. А потом ребенка заберут, и все повторится.

Вы бежите до конца поля, где охрана занимается с собаками. Охранники свистят, и собаки несутся к двум манекенам в синих шортах и футболках.

Вот почему они заставляют нас здесь бегать, говорит Бемби. Нагоняют страх своими пожирателями девочек.

Охрана работает со щенками, но они уже огромные. Делая по десять скручиваний, вы нет-нет да поглядываете на них.

Собаки мчатся за манекенами, движущимися по механическим рельсам. Вгрызаются в латексные тела, вырывают руки и несут охране, чтобы получить награду.

Как у них получается обучать собак отличать девочек, которые занимаются физкультурой, от тех, которые решили бежать?

Думаю, и не получается, отвечает Бемби.

41

Гималаи, год неизвестен

Ты просовываешь голову небольшого зайца между железными прутьями ворот.

Что ты делаешь, младшая сестра? Ты испуганно оборачиваешься, поскольку не слышала, как две старшие сестры подкрались сзади.

Кормлю собак, отвечаешь ты, как будто это не часть твоего плана, а самая невинная вещь на свете. Утром я нашла в саду мертвого зайца и не хотела, чтобы он пропал.

За твоей спиной, по ту сторону ворот прыгают и клацают зубами собаки. Их возбудили запах зайца и вид его безжизненно свисающего между прутьями тельца. Ты пропихиваешь им тушку, пусть успокоятся. Не успевает та коснуться земли, как огромный пятнистый пес хватает ее и мчится к пересохшему озеру, остальные за ним.

Ты и раньше их кормила?

Нет. Первый раз.

Сестры подходят ближе. Твоя спина уже прижата к воротам. Вывернуться невозможно.

Так ты нашла мертвого зайца в саду? – спрашивает старшая сестра.

Да. И, повторю, не хотела, чтобы он пропал.

Ты, правда, не сказала, что с самого первого дня караулила в засаде хищных птиц, охотящихся на зайцев. Но на этот раз припасла длинную палку и выбила зайца из клюва улетающей птицы. Заяц не очень удивился, он был уже мертв. Ты гладила его по густой мягкой шерсти, по спине, животу надеясь, что так собаки станут тебя узнавать. По запаху. А если ты придумаешь, как кормить их чаще, они тебя полюбят и облегчат побег.

Полагаю, таков жизненный цикл, да? – обращается одна старшая сестра к другой. И все мы играем в нем свою роль.

Я понимаю, собаки должны остаться и защищать нас, говоришь ты.

Старшие сестры улыбаются и кивают. Ты ждешь, когда они уйдут, чтобы допрос закончился. Но, скрестив руки под накидками, они все стоят. Значит, им нужно еще что-то сказать.

Сестра, мы хотели побеседовать с тобой сегодня наедине, без других девочек.

Заведя руки за спину, ты обхватываешь прутья.

Мы всё знаем.

Ты опять изображаешь невинность, хоть это и бесполезно: Я кормила собак.

Младшая сестра, нам все известно, ты плевала в миску.

Сколько бы ты ни выпивала утром воды, слюна у тебя густая. Когда старшие сестры отвлечены, ты пытаешься пальцем вылавливать пузырьки. А что еще делать? Ты не можешь приказать слезам вдруг брызнуть из глаз.

Неизвестно, каким будет наказание, на какую жестокость способны старшие сестры, но ты киваешь. Отрицать бессмысленно.

Ты ведь не такая, как все, говорит старшая сестра. Ты не испытываешь благодарности за то, что тебя спасли, за все, что мы для тебя сделали.

Вы были добры. Вы прекрасно нас кормите и одеваете.

И все-таки ты не дашь нам свои слезы? А ведь это единственное, о чем мы тебя просим.

Ты не видишь иного выхода, чем сказать им правду.

Я не умею плакать. Я не плакала с младенчества.

Сестры смотрят друг на друга. На лицах не гнев, а скорее любопытство.

У тебя нет чувств, младшая сестра?

Есть. Но когда грустно, слезы не наворачиваются на глаза, как у других людей.

Что ж, наверно, ничего не поделаешь. Сестры переглядываются.

Но каждая девочка должна приносить пользу, говорит одна. Мы все должны стараться и быть частью целого.

Я не против быть частью целого.

Пока другие девочки будут собирать слезы, мы придумаем для тебя что-нибудь еще, младшая сестра.

Ты ведь не можешь бродить по саду и убивать зайцев, правда?

Старшие сестры уходят, а ты остаешься, вцепившись в прутья ворот. Сестры идут к главному монастырскому зданию, несомненно, обсуждая тебя. Интересно, поверили ли они.

Ты действительно благодарна сестрам за их доброту, как благодарна за любую доброту. Но чего она стоит, если ворота все время заперты и никто не спрашивает, чего хочется тебе самой?

42

Дарвин, наши дни

Охрана заставляет вас рыть канавы, вы не знаете, для чего. Все грядки перед тюремным корпусом снесли пожарные машины. Тебе нравится думать, что работа имеет какую-то цель. Например, так вода будет поступать к новым посадкам. Но, возможно, копать землю на солнцепеке – самоцель.

Пусть даже и так, зато сегодня вы вшестером, вместе. Тебе милостиво позволили выбрать команду, и ты трудишься вместе с Бемби, Клео, Реей, Кей и Дев. Охрана раздала вам кепки, а сама, стоя в тени, наблюдает.

Короткие волосы колют шею, скоро ты уже обливаешься потом. Земля твердая, утрамбованная, но ты с девочками. С ними ты в безопасности, под защитой. Тебе вспоминается догадка миссис Уайтхед, что ты рисуешь девочек, так как ищешь настоящих друзей. Возможно, это правда. По крайней мере, ее часть.

Ты копаешь. Из-под верхнего слоя показывается ярко-оранжевая охра. Ты долбишь по ней острием лопаты, отскакивает кусочек. Скорее всего, его хватит для рисунка на стене камеры. Еще можно растереть, смешать с каким-нибудь маслом и получится краска. Ты мнешь кусочек грунта ладонями, пока они не принимают цвет охры. Протягиваешь руки и показываешь Бемби.

Она странно смотрит на тебя. Бросает лопату и берет твои руки в свои. Я помню, говорит она.

Что?

Не знаю. Я уже видела такие твои руки.

На лице Бемби тревога, растерянность, и тебе хочется защитить ее от всех воспоминаний: похищение, телега, монастырь, все случившееся. От груза памяти.

Типа дежавю? – спрашиваешь ты. На солнце перегрелась?

Копать, велит охрана. Но Бемби сказала это. Я помню. И проблеск ее воспоминаний дает тебе некоторое облегчение от одиночества.

Ты напоминаешь себе, что, несмотря на все свои хотелки, жажду великих открытий после знакомства с девочками, не собираешься рисковать дружбой с Бемби и наваливать на нее слишком много.

После обеда становится прохладнее. Охрана велит вам в тачках перетаскивать выкопанную землю и ссыпать ее в одну кучу. Пока вы работаете, облака опускаются все ниже, наконец голубое небо исчезает, а серое падает и разверзается. Вы промокаете в одно мгновение. Охрана зовет вас, но вы стоите возле вырытых канав, которые дождь превращает в потоки.

Ливень такой, что вы не видите охранников, а они не видят вас. Вы падаете в грязные лужи и с сумасшедшим визгом ползаете на спинах, на животах – поскольку можете.

Охранники кричат, но кажется, они где-то далеко-далеко. Гораздо важнее измазаться в теплой мокрой земле. Вы с воплями возитесь, пока не приходит холодный воздух и вас не начинает бить градом. Тут вы все бежите в укрытие.

Промокшие, перемазанные, вы шатаетесь от смеха. Ты смотришь на девочек, в их яркие, сверкающие глаза и узнаешь то, что на миг почувствовала в себе, – беспредельность.

Когда вы подходите к охране, та пугается. Вас молча разводят по камерам. Чуть позже тебе бросают полотенце, и ты пытаешься представить, какими будут последствия такой выходки.

Скоро ты понимаешь, что осталась без душа, без ужина, но тебе все равно. В маленьком зарешеченном окне горит небо, гроза то усиливается, то стихает, и прохладный воздух проникает во все щели.

Наконец-то тебя оставляет ощущение, будто ты одна и тонешь в болоте.

43

Гималаи, год неизвестен

Все мы сестры под луной, говорит старшая сестра и мажет вам лоб какой-то мазью с резким запахом.

Опять чертова луна, еле слышно шепчешь ты Бемби, но та, как и остальные девочки, уже поднимает голову к небу и смотрит на луну. Ты не понимаешь, почему девочки, которых тоже, как и тебя, похитили, вырвали из привычной жизни и куда-то привезли, кажутся совершенно спокойными. Может, таков результат плача: в отличие от тебя они не чувствуют себя взаперти и не переживают из-за того, что будет дальше. А может, считают, худшее уже позади и жизнь в монастыре – не самое страшное в жизни.

Старшие сестры полагают, что луна, особенно полная, исцеляет все, и, если постоять под ней, можно ощутить ее благотворную силу. Но ты не веришь в луну. Ты подозреваешь, старшие сестры хотят таким образом синхронизировать ваши месячные, чтобы кипятить тряпки всего неделю в месяц.

Ты не хочешь думать про луну и про месячные. Ты хочешь найти способ бежать, а еще уговорить Бемби сделать это вместе.

Когда старшие сестры узнали, что слез от тебя не дождешься, ты, желая взять на себя какую-то работу, вызвалась кормить собак. Тебе хотелось войти к ним в доверие, чтобы они привыкли, и когда ты окажешься на той стороне ворот, не подняли шум, выдав тебя. Но сестры не позволили, сказав: Они слишком возбудимы.

Тогда ты решила колоть дрова, поскольку это единственная работа, которая, в твоем представлении, могла бы помочь тебе бежать – сделать сильнее. Ведь после высохшего озера и гор для выживания понадобятся все твои силы, и даже больше.

Колоть дрова старшие сестры разрешили. Предстояли холода.

И каждое утро, пока девочки плакали в миски, ты колола дрова и разносила по комнатам корзины с растопкой и поленьями, а заодно рассматривала стенопись в надежде понять, как оказались здесь эти женщины, какими дорогами ходили.

Пока девочки смотрят на луну, ты чувствуешь на себе чей-то взгляд. Поднимаешь голову и видишь в окне женщину с седыми волосами. Вы встречаетесь взглядами, но она свой не отводит. Она хочет, чтобы ты знала: она наблюдает за тобой, всегда.

Раздается собачий лай, и все взгляды устремляются к воротам.

Две старшие сестры быстро выходят из освещенного луной круга и, прихватив фонари, отправляются на разведку.

Эти собаки лают на все, что движется, говорит одна старшая сестра, заверяя вас: беспокоиться не о чем, вы в безопасности.

Лай, однако, нешуточный.

Ты вспоминаешь ваш приезд. Шесть девочек в трясущейся телеге, стук колес по булыжникам, женские голоса.

Почему тогда ты не слышала собак?

44

Дарвин, наши дни

Раннее утро. Уже духота, дышать нечем. В нос бьет застоялая после потопа вонь, ее поднял ливень. Гнилостный запах, который не заглушить никакой хлоркой, никакими дезодорантами, видимо, поднимается из сливного отверстия.

Утренней сирены еще не было. Ты сидишь на краю кровати и думаешь, как девочкам удалось выбраться той ночью из камер? Открывая краны, они знали об угрозе пожара? И все равно устроили потоп? Стало быть, не сомневались, что двери откроют?

Ты до сих пор во вчерашней грязи. Чешешься. Укусы на руках и ногах кровоточат. Пытаясь убить жужжащих у лица комаров, ты всю ночь хлестала себя по щекам, и теперь все щиплет.

Звучит сирена, и ты слышишь, как тюрьма возвращается к жизни, – если это, конечно, жизнь. Звук поднимающихся ворот, крики девочек, топот тяжелых ботинок охраны по цементу.

А с восходом солнца усиливается вонь. Ты снимаешь потную майку и затыкаешь ею сливное отверстие. Заслышав шаги охранника по коридору, прежде чем загремят дверью, натягиваешь чистую футболку.

Проснись и пой, Птаха-распеваха. Голос мужской. Голос, от которого коченеет сердце.

Но разве такое возможно?

Перед тобой в форме цвета хаки стоит Джером. Он сияет от достигнутого успеха и широко улыбается тебе, маленькой птичке, опять залетевшей в открытое окно и угодившей в его клетку.

У тебя начинают трястись руки, и ты сжимаешь их в кулаки. А когда Джером обходит тебя, цокая языком, сжимаешься вся. Покачав головой, он вытаскивает из раковины майку и подносит тебе под нос: Что это, моя маленькая пташка? Сдается мне, ты меня избегаешь.

Что ты здесь делаешь?

Работаю в исправительном учреждении.

И давно?

С тех пор, когда мы с тобой еще не были знакомы.

А Мия знает?

Разумеется.

Она мне не говорила.

Мы решили, тебе не понравится.

Так и есть.

Она не вернулась со своей йоги. Но мне у вас нравится. Возможно, ретрит был лишь предлогом, и Мия, последовав твоему примеру, вылетела из клетки. Яблоко от яблони, как говорится. Джером осматривает камеру.

Охранники уже не раз проверяли у тебя унитаз, ворошили простыни, заглядывали под кровать, но сейчас ты воспринимаешь досмотр как прямое насилие.

Все посмотрел? – спрашиваешь ты.

На сегодня да.

В душевой ты стараешься не оказаться последней в очереди и не попасть в ту злосчастную кабинку. Ты заканчиваешь мыться еще до отключения воды. При построении становишься второй. В любой ситуации тебе необходимо знать, что между тобой и Джеромом кто-то есть.

Джером ведет вас на завтрак. Опустив голову, ты всю дорогу смотришь себе на ноги. Очень хочется поговорить с Бемби.

Она сидит на обычном месте. Другие девочки еще стоят в очереди, у тебя несколько секунд.

Тебе будто привидение явилось, пугается она.

Я бы мечтала, чтобы он оказался приведением. Ты подсаживаешься к ней поближе. Как зовут охранника, с которым спала Джеки?

Мы называем его Хером, на самом деле он Джером. Не волнуйся, он все понял. После потопа не возникал.

Хотя в желудке пусто, тебя начинает сильно тошнить.

В чем дело? – спрашивает Бемби.

Не смотри туда. Но Джером стоит у входа и наблюдает за нами.

Бемби смотрит.

Значит, старый педофил вернулся.

Бемби, он бойфренд моей матери. Практически живет у нас.

Что?!

Я его ненавижу, Бемби. Как же я его ненавижу.

Мы все его ненавидим, Птаха. Кроме Джеки. В этом-то и проблема.

Остальные девочки подсаживаются к вам с Бемби.

Где твой поднос? – спрашивает Кей.

Есть ты не можешь. А теперь, как выясняется, и говорить. У тебя пересохло во рту. Ты трясешь головой и отпиваешь немного воды из стакана Бемби.

Да что с вами? – спрашивает Дев.

Можно я им скажу? – спрашивает Бемби. Ты киваешь. Бемби рассказывает про Джерома и Мию; ты видишь, как девочки широко открывают глаза и рты, и от стыда хочешь залезть под стол.

После завтрака охрана выкрикивает ваши имена и расставляет в два ряда. Оказывается, сегодня день посещений, и тебя ставят вместе с теми, к кому пришли.

Это ошибка, говоришь ты охраннице.

Нет, отвечает она. Ты у меня в списке. К тебе посетитель. Марджи Шапиро.

Какой-то внутренний зажим ослабляется. Марджи может помочь. А ты – ей довериться. Она по-настоящему взрослый человек. Ты расскажешь ей про Джерома. Что он для тебя опасен. Что все девочки рядом с ним в опасности.

Ты смотришь, как Джером вместе с другим охранником ведет во двор тех, к кому никто не пришел, в том числе Джеки. Ты с теми, к кому пришли, идешь по коридору в помещение, где никогда не была и не знала о его существовании. Оно симпатичнее, чем все, до сих пор виденное тобой в тюрьме. Стены выкрашены в серо-розовый цвет, мебель новая, с потолка свисают кашпо с искусственным папоротником. Охранник указывает тебе стол, дает банку с колой и велит ждать.

По очереди заходят посетители. С ними тоже обращаются как с заключенными: выстраивают в ряд, дают указания. Ты вдруг начинаешь нервничать, робеешь, чувствуешь себя грязной в футболке с пятнами от хлорки. Приглаживаешь спутанные волосы. Ты сегодня даже не причесалась. Если бы тебя предупредили, что придет Марджи.

Заходят мать и сестра Бемби. Они обнимаются, рады друг другу, и это наполняет тебя. Охранник подходит к ним напомнить, что физический контакт запрещен, и остается у стола: не дай бог они опять обнимутся. Мать и дочери наклоняются друг к другу как можно ближе.

Есть и другие варианты – родители, бабушки, дедушки, может, тетушки и дядюшки, может, другие родственники. В ожидании Марджи ты рассматриваешь посетителей и пытаешься понять степень их родства с заключенными девочками.

Проходная отделена от зала для посещений перегородкой, не доходящей до пола, и ты видишь ноги последнего посетителя. Женские. Охранники расспрашивают посетительницу. Ты осматриваешься. Еще одна девочка сидит в одиночестве. Ты смотришь на часы. Четверть десятого.

Ты уже готова вскочить и обнять Марджи, хоть и нельзя. Но за перегородкой другая женщина – может, юрист, может, из социальной службы. С папкой в руках она подходит к той девочке.

В зале поднимается гул разговоров. Приди, Марджи Шапиро, думаешь ты. Пожалуйста, не бросай меня.

Ты потягиваешь колу и ждешь.

VII

45

Дарвин, наши дни

Марджи едет по шоссе Стюарт в поисках поворота к тюрьме и не замечает дыма, вырывающегося из выхлопной трубы. Но потом мотор начинает странно себя вести, и она вынуждена съехать на обочину. Ей удается встать в тени. Выйдя из машины, она открывает капот.

Когда Марджи в последний раз видела свой мотор, тот был совсем новый. Не прошло и месяца, как машину смотрел автомеханик – третий раз за то время, что Марджи живет в Дарвине. Проехав четыре тысячи километров по пустыне, она решила подарить мотору немного любви и внимания и нашла механика Лена, любителя ретроавтомобилей с особенной страстью к «Датсун» 280Z.

Но теперь мотор покрыт темной маслянистой массой. Марджи проводит по ней пальцем. Как майонез. Она звонит Лену.

Марджи! Как там моя машинка? – спрашивает он.

Я теперь в списке твоих любимчиков?

Ты же знаешь, я каждый вечер молюсь перед сном, чтобы ты мне ее продала.

Хоть сегодня, Лен. Я на шоссе Стюарт, и она только что сдохла. А мне очень надо кое-куда добраться.

Только не наша прекрасная леди! Мое сердце разбито. Рассказывай, Марджи.

Да весь мотор в жирной гадости.

Эх, не поменяла прокладку головки цилиндра. У нее было масло, вода?

Лен.

Разумеется, ты не курица.

Она просто сдохла.

Ладно. Прицепись к кому-нибудь и дуй в мастерскую. Завтра утром я с нее начну.

Марджи заглядывает под мотор.

О черт.

Прости, Марджи. Раньше не могу.

Нет, это не тебе, Лен. Из нее капает масло.

Плохо, Марджи, плохо. Жди, пока не приедет эвакуатор. Они не заберут ее, если тебя там не будет и ты не покажешь машину.

Спасибо, Лен. Сразу же тебе позвоню.

Марджи закрывает капот, садится в машину, и опускает спинку сиденья до упора. Смотрит на часы. Почему сейчас? – говорит она. Почему сегодня?

Марджи звонит в эвакуационную службу; эвакуатор, уверяет диспетчер, будет через полчаса. Потом она звонит по номеру, указанному на сайте тюрьмы, но там только автоответчик. Марджи оставляет длинное сообщение, стараясь объяснить, что случилось и почему она приедет позже, но обязательно приедет.

Из бардачка Марджи достает документы на машину и обмахивается ими. Сегодня у нее выходной. Она уже погуляла с Элси, приняла душ и, прежде чем отправиться к тебе, еще раз проверила информацию на сайте. Марджи полагала, что приедет раньше. Что ей придется как-то убить время на парковке перед тюрьмой.

Неделю назад она заполнила электронную заявку. Хотела повидать тебя, принести корзинку фруктов или рисовальные принадлежности. Что-нибудь. Но посетителям, как было написано мелким шрифтом, запрещается проносить подарки, их отбирают сотрудники тюрьмы. Тем не менее Марджи, решив сделать вид, будто возвращает какую-то твою вещь, положила в сумку альбом. О том, что возвращать тоже запрещено, написано не было.

Если эвакуатор подъедет в течение двадцати минут, прикидывает Марджи, она попросит водителя подбросить ее до тюрьмы и тогда может успеть пройти со следующей группой в половине десятого.

Марджи оказывается у тюрьмы в 9:35 в надежде, что ее обаяние сработает на охраннике, который сидит у ворот в стеклянной будке.

Она подходит, но охранник не отрывает взгляда от мониторов камер видеонаблюдения. Марджи прислоняется лицом к стеклу.

Привет, здоровается она, улыбнувшись пошире. Меня зовут Марджи Шапиро. Я пришла повидать одну вашу насельницу.

Охранник смотрит на нее. Мы не называем их насельниками, они заключенные.

Хорошо, заключенную, не унывает Марджи, просовывая ему копию паспорта.

Вы опоздали. Двери закрыли.

Но всего на пять минут. Я звонила, оставила сообщение. У меня сломалась машина.

Да, говорит охранник, мы часто такое слышим. Но сейчас девять тридцать семь, и я ничем не могу вам помочь. Придется записаться снова.

Могу я по крайней мере оставить заключенной сообщение?

Я охранник, мисс, а не служба передачи сообщений.

Чертово дерьмо, вот ты кто. И Марджи отходит.

Она пытается спрятаться от солнца, но здесь нет ни навеса, ни деревьев. Марджи садится в канавку около флагштока, который закрывает только пол-лица. Вызывает такси и ждет.

На парковку сворачивает старенький «коммодор». Женщина берет с сиденья ребенка и стучится в будку.

Марджи слышит ее слова: Какая еще электронная заявка? Потом: Да, я умею читать. После чего женщина идет обратно к машине, не обращая внимания на ребенка, колотящего по ней ногами.

Он дерьмо собачье! – в знак солидарности кричит ей Марджи, но женщина смотрит на нее таким пустым взглядом, что становится больно.

Машина отъезжает и крепко ударяется о лежачего полицейского. Железо скребет по бетону. Марджи, зажав голову между коленями, обнимает ее руками. Даже волосы горячие.

Что ты здесь делаешь, Марджи? – спрашивает она себя.

И к своему удивлению, слышит в ответ ясный голос.

Ровно то, чего делать не нужно.

Это Пема.

46

Гималаи, год неизвестен

Осень заканчивается, скоро зима. Пема работает в доме Лхаки, пополняя запасы продуктов, собирая оставшееся в саду. По ночам ездит на окраину деревни и снимает фрукты с соседских деревьев. Тащит дрова отовсюду, где может найти. Она знает, зимой придется привыкать к самостоятельной жизни и полагаться только на себя.

Вступившая в свои права зима тяжело давит на хижину Лхаки. Пема пытается вызвать в себе чувство, что подруга по-прежнему отдает ей тепло, что здесь по-прежнему кто-то есть, но тщетно. Как бы жарко ни пылал очаг, в хибаре лишь пустота и холод. Но где же еще может сохраниться тепло человека, если не у него дома, думает Пема.

Лхаки была травницей, лечила сельчан своей касты. И с приходом привычных зимних болей Пема ищет в шкафчиках какую-нибудь для себя настойку. Находит корзины с сушеными травами, баночки с сильно пахнущими мазями. Пробует все подряд, наблюдая, как снадобья действуют на организм и настроение. По цвету, запаху пытается понять, из чего их готовила Лхаки. Иной раз подруга помогает – на бутылях рисунки растений. И так, в попытках определить, что как действует, наблюдая, при каких симптомах полезна та или иная трава, Пема проводит зиму.

А потом Лхаки начинает приходить во сне.

Часто она грифом сидит на обрыве за домом. Поедает собственное человеческое тело, перед отлетом дробя остатки костей.

Просыпаясь, Пема вспоминает свои страдания, те, в каких виновата сама. Обстоятельства своей жизни. Она смирилась с ними, поскольку ей не хватило смелости на протест. Пема представляет, что женщины после смерти становятся птицами с клювом и перьями, поднимаются ввысь и видят странные узоры, созданные ими в человеческой жизни.

Пема вспоминает и тебя, твои желания, инстинкты, которые она пыталась подавить. Ей казалось, она спасает тебя от беды – от любви к тому, кого любить нельзя, от вечных несбыточных мечтаний о будущей жизни.

Когда снег и ветер стихают, Пема взбирается на откос за домом и садится на том месте, куда во снах к ней приходила Лхаки. Плотное красное солнце опускается за горы. Пема думает о Лхаки, обо всем, чему научилась за зиму. Клянется подруге и себе самой: с весенним теплом она займется садом. Будет, как Лхаки, делать мази; теперь она знает, что́ облегчает боль и сбивает температуру, останавливает или вызывает кровотечение.

Спускаясь по склону, Пема смотрит на некогда красивый сад и оступается. Кожа содрана с бедра, жгучая боль.

А потом она видит нечто иное.

Она видит тебя. Ты лежишь на спине. Но где – неизвестно.

С наступлением весны к порогу Пемы приходят люди. Они ищут исцеления от зимних недугов. Деревня маленькая, все слышали о смерти Лхаки, но надеются, она оставила запасы трав и мазей. Пема выслушивает, как они не могут спать, или наоборот, только и делают, что спят, как не могут есть, или наоборот, только и делают, что едят. Выслушивает про кашель, сыпь, боль, слезы. И когда ей рассказывают о напастях, Пема наконец-то ощущает присутствие Лхаки, ее тепло.

Теши на хромой лошади поднимается по склону и в изнеможении останавливается перед домом Пемы. Она не узнает его. Теши называет себя, и Пема приглашает юношу пройти, напуганная мыслью, а вдруг она в последний раз кипятит чай на плите Лхаки. Куда же ей теперь идти? Но Теши приехал не для того, чтобы вернуть дом матери. Он пьет чай, приготовленный Пемой, и говорит, что не собирается оставаться в деревне. Он пришел только попросить прощения.

В деревне Теши прослышал, что Пема теперь живет в доме его матери и стала новой травницей для низшей касты. Затем без перехода рассказывает, как вы шли много месяцев, а потом он потерял тебя на Тропе пилигримов, недалеко от Священной горы, как искал тебя, нашел ботинки, палатку с твоим именем, написанным толстыми темными буквами…

Теши умолкает и, достав из сумки остатки твоих кос, передает их Пеме. Амулетов нет. Пема, разгладив волосы на колене, заплетает их в одну косу, а Теши продолжает рассказ.

Один раз, когда он переводил лошадь через реку, у него появилось твердое ощущение: ты проехала мимо, – хотя он не может его объяснить. Только надеется, что ошибся. Теши надеялся даже, что Чоу тебя отловил, ведь тогда ты была бы жива и рядом с сестрой. Он заходил к Миде, но та убедила его: Чоу никого не нашел. И Теши поверил ей, когда она сказала, что не видела тебя со дня свадьбы…

Теши говорит и говорит, перекладывая свою вину на Пему.

Пема слушает, расправляет твою косу на сделанном ей маленьком алтаре и зажигает свечу.

Когда Теши заканчивает, Пема уверяет, что он ни в чем не виноват. Что всю жизнь, едва встав на ноги, ты инстинктивно бежала, переходила границы, чего-то искала. И пусть по ее мольбам этот инстинкт приведет тебя в хорошее, надежное место.

Рассказав то, ради чего пришел, Теши собирается в путь, желая выехать из деревни засветло. Пема предлагает вылечить его хромую лошадь и взамен дарит ему свою, здоровую.

Выйдя в зацветающий сад, Пема смотрит, как Теши садится на лошадь и уезжает. Странно, почему она его прежде не любила. Все-таки единственный сын Лхаки. Теши исчезает за склоном, и только тогда Пема слышит то, ради чего он проделал такой долгий путь. Он приезжал сказать: ему кажется, тебя больше нет.

Слова, вынести которые Пема не в состоянии.

Она садится на камень в саду и, взяв ком земли, разламывает его. Вспоминает день накануне свадьбы, как ты кидалась камнями и кружилась возле поля, пока не упала от головокружения. Как ты кричала, драла траву. Песок сыплется у Пемы между пальцами, она осознает ужасную правду. Что она с тобой сделала. Зло. И его уже не исправить.

47

Гималаи, год неизвестен

Должна быть жизнь, говорит женщина с седыми волосами. Должна быть энергия. Поскольку то, с чем ты пытаешься соединиться, есть источник жизни.

Старшие сестры решили, что ты наколола достаточно дров и теперь должна научиться делать краски и помогать им расписывать стену.

И вот ты стоишь перед фреской в зале, рядом с тобой женщина с седыми волосами, а четыре старшие сестры работают над фрагментом дикого сада.

Женщина с седыми волосами ведет тебя к столу, где поставила вазу с двумя розами и разложила художественные принадлежности.

Прежде чем ты начнешь перетирать камни, проведи утро с розами. Перенеси их жизнь на эти листы.

Она выкладывает небольшую стопку листов бумаги и пальмовых листьев, кусочки угля, тонкие кисти, гвоздь.

Установи связь с каждым инструментом, с каждой поверхностью.

Что значит «связь»? – спрашиваешь ты.

Не могу сказать больше, чем уже сказала, отвечает женщина с седыми волосами. Придется экспериментировать.

Тебе хочется признаться ей: ты никогда ничего не рисовала. Только выводила палкой по грязи невразумительные линии. Еще лепила из тины нескладные фигурки, высушивая их на солнце. А когда у них отваливались руки и ноги, Мида смеялась.

Но почему-то разложенные принадлежности влекут тебя и кажутся самим совершенством. Ты берешь в руку каждый предмет по очереди. Нисходит покой. Если старшие сестры выучились здесь рисовать, может, у тебя тоже получится, думаешь ты.

Не бойся, говорит женщина с седыми волосами. У тебя есть все, что нужно. Просто начни.

И она оставляет тебя. Какое-то время ты смотришь на розы. Тебя не очень интересуют их жизнь и энергия, но ты чувствуешь изгибы листьев, бархат лепестков, угадываешь формы и тени внутри цветков.

Гвоздем начинаешь царапать поверхность пальмового листа. И когда женщина с седыми волосами возвращается с чашкой чая, ты уже можешь показать ей нечто определенно похожее на розу.

Хорошо, кивает она. Я вижу в ней жизнь.

Маленькое одобрение наполняет тебя чем-то таким, чего ты никогда не испытывала.

Нарисуй мне еще двадцать, просит женщина.

Позже…

Женщина с седыми волосами возвращается проверить, выполнила ли ты ее задание.

А теперь встань, строго говорит она.

Значит, ты не справилась. Ты чувствовала все бо́льшую уверенность и свободу руки, а розы тем временем, возможно, утрачивали сходство с розами.

Старшая сестра подводит тебя к стене.

Младшая сестра, нарисуй мне здесь одну из твоих роз.

Передвинувшись к правой части фрески, старшие сестры, стоя на стульях, рисуют ветви фигового дерева. Женщина с седыми волосами указывает место внизу стены. Одну розу, вот здесь.

А какое время года? – спрашиваешь ты. Время суток? Тебе надо понять, добавить ли на листья росы или лепестки должны быть чуть привядшими от зноя.

Хорошие вопросы. Правильные. И не сказав больше ни слова, старшая сестра уходит.

Глядя на стену, ты робеешь. Изображения, выходящие из-под кисти старших сестер, кажутся их продолжением. Ты грызешь ногти, ходишь взад-вперед. А если роза испортит фреску? Заметив твою растерянность, одна старшая сестра протягивает тебе палитру и показывает, как ее держать.

Просто помни, это всего лишь стена. Держи в голове то, что хочешь нарисовать, и дыши.

Она уже приготовила тебе краски. На палитре красный, фиолетовый, белый и черный. Ты обмакиваешь тонкую кисточку в красный и прижимаешь ее к стене. Потом отступаешь.

Всего лишь один красный штрих. Но ты не можешь справиться с волнением. Ты дышишь и наносишь еще мазки.

После обеда, нарисовав двадцать роз за столом, одну на стене и измельчив камни в порошок, из которого старшие сестры изготовили краски, усталая, ты идешь в сад, где собрались другие девочки. Они сидят вокруг Бемби, а та в шутку гадает им по руке. Ты ждешь своей очереди и протягиваешь ей руки, гордая пятнами охры и тем, что у тебя получается то, чему ты учишься.

Бемби переворачивает твои руки ладонями вверх и крепко сжимает.

Почему ты нам не сказала? – спрашивает она.

Что не сказала?

Что не можешь плакать и плевала в миску.

Я не знала, каким будет наказание.

Ты считаешь, я не умею хранить секреты?

Ты смотришь в ее карие глаза.

Наверно, это со мной что-то не так.

Бемби сводит брови. В смысле, не можешь верить или не можешь плакать?

За неимением ответа ты меняешь тему. О чем ты плачешь целый день?

Обо всем, что в голову придет. О тех, кого люблю. Кого потеряла. Ты правда никогда не плакала?

Мать говорила, я плакала в младенчестве, как все дети. Но потом один старый монах провел какой-то ритуал, и я высохла. Иногда мне кажется, вот сейчас заплачу, но у самых глаз все перекрывается.

Ты не умеешь плакать, и поэтому тебя учат рисовать, подытоживает Бэмби.

Думаю, ты права.

Тогда, пожалуй, тот монах оказал тебе большую услугу.

Ты берешь Бемби под руку, и вы гуляете по саду. Ты рассказываешь ей о первой попытке нарисовать розы; о чувстве, появившемся, когда ты положила мазок на стену; о камнях, которые толкла для красок; какой тяжелой, яркой синевой лежал лазурит в твоей руке; как старшие сестры поведали тебе, сколько стоит каждый такой камень и нельзя смахивать ни крупинки.

Понятно, почему им нужно, чтобы мы плакали в мисочки, говорит Бемби. А еще? Что еще?

Тебе многое хочется рассказать Бемби. Не только о рисовании, но и обо всех странностях, произошедших с тобой после побега из деревни. О девочках, явившихся тебе на тропе, о том, как ты потеряла Теши, о девушке в озере на Священной горе. Но ты боишься наваливать на новую дружбу столько непонятного.

В общем все. Теперь ты расскажи, как провела день.

Поздно ночью тебя будит скрип ворот, и ты подходишь к окну. Открываешь ставни и видишь старших сестер, с фонарями бегущих к воротам. До того, как подъезжает телега, они сажают собак на цепь и отводят в дровяной сарай. Вот почему в ночь вашего приезда ты не слышала собачьего лая.

Даже по силуэтам видно, что это те самые возницы. Телега проезжает в ворота и трясется по брусчатке. Последние до весны, слышишь ты мужской голос. Старшие сестры разгружают ящики, а возницы, присев на корточки под фонарем, курят и едят. Сестры ставят в телегу ящики, наполненные бутылками со слезами, и ты понимаешь, как убежишь.

Так же, как приехала.

Весной ты спрячешься за розовыми кустами, а когда приедут возницы и старшие сестры поведут собак в сарай, залезешь в телегу, до того как она выедет из монастыря.

На следующий день, когда девочки наплакались, а ты подготовила старшим сестрам фрагмент стены для работы, вы с Бемби снова гуляете в саду. Ты берешь ее за руку:

Бежим вместе.

Куда? Бемби следит взглядом за Клео и Дев. Они на верхней террасе сада топают ботинками по первому снегу, придумывая новый танец.

За ворота. В мир за горами. Звучит как каприз, только что пришедший в голову, а не мысль, с которой ты носилась каждый день, едва научившись ходить.

Бемби сморит на сад, на белеющие вдали вершины гор, затем снова на тебя – как на сумасшедшую. Зачем тебе бежать? – спрашивает она.

Как объяснить желание мира, если ты его видела совсем чуть-чуть? Как объяснить инстинктивное стремление к бегству? Тоску по беспредельному небу, бескрайним полям, бесконечным расстилающимся перед тобой дорогам?

Ты смотришь, как Бемби ловит языком снежинки и повторяет танцевальные движения девочек. Вот бы радоваться снегу больше, чем они, но это представляется другой разновидностью несвободы. Скоро горы станут непроходимыми, а соляное озеро превратится в грязную кашу, где, если ты попытаешься пройти по ней, у тебя заиндевеют ноги. Прежде чем зима отступит, прежде чем у тебя опять появится возможность уйти, надо переждать еще пять лун, а может, и больше.

Наблюдая за танцующими девочками, ты смахиваешь с деревянной скамейки снег и садишься. От девочек исходит ощущение счастья и здоровья, на тебя же давит вялость и переполненный желудок. Исцелит только бег. Можно бегать по саду, но так ты только привлечешь лишнее внимание.

Бемби жестом зовет тебя присоединиться к девочкам. И тебе хочется к ним. Хочется выучить их танец, быть частью целого. Но что-то останавливает. Жизнь в монастыре – не твой выбор. Ее выбрали за тебя.

Ты встаешь, подходишь к девочкам и начинаешь повторять их движения. Какая же ты нескладная. Тебе никак не удается под них подстроиться. Девочки терпеливы. Они начинают с начала.

Я только посмотрю, говоришь ты.

Они танцуют, а ты откидываешься на спинку скамейки.

Ты боишься, что навсегда застрянешь здесь в этом теле. Что падающий снег подобно мазкам краски уничтожит тебя и все, к чему ты стремишься.

Ты закрываешь глаза. Слышишь, как девочки поют и смеются, но будто бы очень далеко. Наверно, так умирают, думаешь ты.

Ты, однако, не собираешься умирать.

Бемби берет твои руки и поднимает их над головой. Ты встаешь, и она, обняв тебя, трясет, вытряхивает тебя из тебя. Ваши руки сплетены, рождающееся в тебе тепло обращается на девочек. На лбу тает снег. Ваши лица соприкасаются, подруги сияют. На миг это сияние становится твоим, и ты чувствуешь себя счастливой.

48

Дарвин, наши дни

9:30. Царапая свое имя ногтем большого пальца на мягкой фанере под столом, ты ждешь Марджи. Охранник хлопает тебя по плечу.

Что? – спрашиваешь ты.

Похоже, никто не пришел. Иди за мной.

Еще пять минут. Может, она ищет парковку.

Там полно мест. Вход закрывают в девять тридцать. Твоей посетительнице придется научиться приезжать вовремя.

Ты скрещиваешь на груди руки и качаешь головой.

Давай обойдемся без сцен, говорит охранник. Пошли.

Ты откидываешься на спинку стула. Ножки скребут по бетонному полу. Ты смотришь на Бемби, на лице у нее сочувствие.

Охранник выводит тебя во двор, где Джером разговаривает с Джеки. Происходящее между ними понятно даже на расстоянии. Он играет с ней. Конечно, пытается уломать, как всегда уламывает Мию. Может, оно и к лучшему, что та уехала.

Но сейчас этот тридцатисемилетний сотрудник исправительного учреждения охотится на четырнадцатилетнюю заключенную, которая уехать не может.

Ты берешь из корзины теннисный мячик и хочешь швырнуть ему в лицо. Раздробить скулы, челюсть, чтобы он стал похож на монстра, каковым и является.

И ты кидаешь мяч в стену, представляя, как бьешь Джерома, еще, еще, до полного его посинения, до тех пор, пока он не взмолится.

Птаха! – кричит тебе Дев.

Они с Кей бросают мяч в баскетбольную корзину и зовут тебя, но ты отмахиваешься. Ты в бешенстве, тебе не до них.

Мечтая оказаться как можно дальше отсюда, ты дубасишь теннисным мячом по кирпичной стене, наконец ловишь ритм – только ты и мяч. Но тут на стене вырастает тень Джеки. Отвали, Джеки, говоришь ты, даже не обернувшись. Поскольку Джером, конечно же, ее уломал. Поскольку она, конечно же, все время играла в его пьесе.

Брось мне, просит она.

Нет.

Ну давай поиграем.

Ты с силой швыряешь ей мяч. Вы перебрасываетесь до тех пор, пока Джеки не делает то, что всегда собиралась, – держит мяч и прикидывается, будто сейчас кинет его тебе в лицо.

Ты вздрагиваешь.

Шучу, улыбается она. Но затем улыбка застывает, и она отбрасывает мяч.

Упс.

Ты смотришь, как она плавной походкой возвращается к Джерому, тот смеется и что-то ей дает. Тебе просто выносит мозг, и ты идешь следом.

Принеси мой мяч, требуешь ты.

Что? – невинно спрашивает Джеки.

Ты взяла мой мяч.

Ты пропустила подачу.

Там много мячей. Джером кивает на корзинку и подмигивает Джеки. Джеки жует фиолетовую жвачку.

Где ты ее взяла? – спрашиваешь ты.

Джеки улыбается Джерому.

Ты не понимаешь, что он с тобой играет? – говоришь ты. – Что он любит играть со всеми?

Джеки замахивается, чтобы тебя ударить. Но ты уклоняешься, обхватываешь ее ноги и валишь на землю. Пытаешься встать, но Джеки цепляет тебя за лодыжки, переворачивает и тоже валит. Она засовывает тебе в рот пальцы, как будто хочет разорвать лицо пополам. Почему никто не спешит на помощь?

Ты держишь ее запястья и впиваешься в них ногтями, пока не чувствуешь, как лопается кожа. Джеки вскрикивает и скатывается с тебя, а потом Джером с еще одним охранником тащат тебя по двору и дальше по коридору. Ты думаешь, что тебя швырнут в камеру, но вы ее минуете.

Куда вы меня ведете? – кричишь ты.

Не получив ответа, начинаешь брыкаться, сопротивляться, но тебя тащат дальше, еще дальше, затем громыхает железная дверь.

Непроглядная тьма.

49

Склеп призраков

Девочки называли его Склепом призраков, но ты никогда не думала, что окажешься здесь сама.

Жарко, темно. Если тут что и есть – матрас, унитаз, – их не видно. Ты ложишься на пол.

Все косички, которые ты пыталась держать в голове по отдельности, перепутались. Одна, ты ясно чувствуешь, сильно натянулась, на конце ее яростно бьется рыба и, уплывая – а плывет она, спасая свою жизнь, – только натягивает косу еще сильнее.

Это то, чего ты никогда не желала, – твоя смерть.

Все начинается, когда ты сидишь одна в своей комнате. Следишь за звуками. Старшие сестры идут по коридору, не в ботинках, а босиком или в тапочках, идут так, будто не хотят, чтобы их услышали, и, как ты определяешь по тихим голосам, собираются в зале.

Тебе хочется спать, но волнение пересиливает. И ты крадешься мимо комнат девочек, остановившись у двери Бемби. Уже поднимаешь руку, чтобы тихонько постучать и разбудить ее, но передумываешь.

А если тебя обнаружат? Зачем Бемби неприятности? Ты ведь до сих пор точно не знаешь, как могут наказать старшие сестры и женщина с седыми волосами.

Хоть они и добры, хоть и научили тебя рисовать, ты им не доверяешь и сомневаешься, что они спасли вас от страшной участи. Теперь, когда ты в курсе, сколько стоит и в каких количествах здесь нужен лазурит, тебе ясно, зачем потребовались плачущие девочки. И как долго вас еще здесь продержат, прежде чем вышвырнут или заменят на других?

Из зала раздаются голоса. Осторожно, только чтобы в щель поместился глаз, ты приоткрываешь дверь. Старшие сестры пишут фреску, изображающую дикий сад. Они полностью поглощены работой. Тебе знакомо это ощущение, удовольствие от рисования, наверняка испытываемое ими. Возможно, они говорят правду и, работая день и ночь, действительно преданы своему искусству.

Кто-то стоит по центру стены, две подальше. Ты подробно рассматриваешь фреску и не сразу понимаешь, что происходит.

А когда понимаешь, сердце у тебя подпрыгивает. Ты прищуриваешься. Несомненно, глаза обманывают тебя.

Две старшие сестры рисуют небо и облака, паря примерно на середине стены. В одной руке палитра, в другой кисть. Босые ноги висят в воздухе. Разве такое возможно?

Ты ищешь леса, веревки, сетку, которые их удерживали бы. И тут у тебя перехватывает горло. Ты видишь то, чего видеть не должна.

И тихо закрываешь дверь.

На следующий день рассказываешь обо всем Бемби.

Вряд ли это игра моего воображения, говоришь ты.

И хотя тебе очень хочется, ты не рассказываешь ей о тех случаях, когда воображение твое, видимо, все-таки заигрывалось.

Разбуди меня сегодня, просит Бемби, тогда мы будем знать наверняка.

Ночью ты опять встаешь и на сей раз стучишься к Бемби. Она уже ждет. Вы беретесь за руки и в ночных рубашках тихо идете по коридору. Сегодня тебя меньше пугает холодный сквозняк.

У входа в зал ты шепчешь Бемби: Готова? Она кивает, и ты осторожно приоткрываешь дверь: старшие сестры кладут последние мазки на фреску, над которой работали последние недели. Они рисуют дымку над вершинами гор.

Смотри.

Бемби одним глазом заглядывает в щель. Из освещенного фонарями зала на ее лицо падает полоса света. Она щурится точно так же, как ты. И не верит точно так же, как ты. Приседает, встает, качает головой. Отшатывается.

Но как?

Вы идете к тебе в комнату, зажигаете фонарь, закутываетесь в одеяла и садитесь на пол. Ты просишь Бемби подробно описать увиденное.

Все старшие сестры парили в воздухе, начинает она. Не имея никакой опоры.

Ты обнимаешь ее, радуясь, что действительно видела невероятное, радуясь возможности поделиться.

Все время, изучая фрески, ты была ослеплена желанием бежать. Не задумывалась, как старшим сестрам удается расписывать стены на такой высоте, в мельчайших деталях изображать птиц, облака. А если бы задумалась? Наверно, решила бы, что они надставляют стулья, приносят лестницы из сарая. Или сооружают по ночам леса, чтобы утром убрать?

Нет, это не игра твоего воображения, говорит Бэмби.

Как ты считаешь, они нас научат? Как учат меня рисовать?

Понятия не имею. Может, такую тайную силу они хранят для себя. Надо рассказать остальным.

Ты невольно вздрагиваешь.

Ничего не надо. Тебе так хочется сохранить секрет с Бемби.

Но они должны знать.

Зачем?

Затем, что мы доверились старшим сестрам и всем их словам.

Может, подождем?

Бемби нерешительно кивает. Ты хочешь ей доверять. Но доверять всем девочкам – уже слишком. А вдруг, если старшие сестры узнают, как ты за ними шпионила, наказание падет на тебя?

Обещаешь?

Обещаю, кивает Бемби.

Однако даже после этого ты чувствуешь, как тайна ускользает.

Утром старшие сестры разрешают тебе нарисовать пруд. Но ты рассеянным взглядом водишь по дымке вокруг гор, которую они расписывали ночью, а ты подглядывала. Одна сестра велит тебе сесть за стол и набросать пруд в саду, каким ты его увидела впервые, а не какой он сейчас – замерзший и заснеженный. Ты вспоминаешь, как по поверхности мелькала золотая рябь. Как золото, когда ты опустила в воду ноги, преломилось в пурпурный и зеленый. И ярко-оранжевые вспышки карпов в глубине. Ты выбираешь желтый, охру, синий, и сестры показывают, как приготовить цвет, называемый ими «зеленой водой».

Они накладывают на стену последние мазки, а ты недоумеваешь, откуда у них берутся силы работать день и ночь. Может, они не вполне люди, потому и парят в воздухе? Может, что-то скрыто под накидками?

Ты осторожно наносишь мазки, увлеченно пишешь пруд, сморщившую поверхность воды рябь, карпов, обгрызающих под водой растения, прибрежные лилии, высокую траву. А в конце дня старшие сестры смотрят твою работу. Скрещивают на груди руки.

Ты можешь рисовать. Больше сестры ничего не говорят, но даже если они и не вполне люди, тебе очень хочется, чтобы это было правдой.

Ближе к вечеру ты замечаешь, как несколько старших сестер идут в купальню, и выскальзываешь на улицу. На сей раз ты ничего не говоришь Бемби. Сначала надо разобраться самой. Целый день ты убеждала себя: у них под накидками непременно спрятано что-то, позволяющее им делать то, чего другие не могут. Ты тихонько приставляешь к наружной стене деревянный ящик и заглядываешь в окно купальни.

Сестры ходят без стеснения, заполняют ванны, а чтобы не остыть, поливают друг другу спины горячей водой из больших медных котлов. И хотя каждое человеческое тело отличается от другого, каждое уникально, ни у одной нет крыльев или еще чего-нибудь неземного, все выглядят вполне по-человечески.

Ты приходишь к единственно возможному выводу: что бы ни позволяло им парить в воздухе, оно находится внутри.

Затем ты идешь к девочкам в сад и узнаешь: Бемби все им рассказала. Сами они, правда, не говорят ни слова. Но это и не требуется. Ты все понимаешь по их взглядам искоса на Бемби. Та опускает глаза. Ты очень зла на нее.

Покажешь? – спрашивает Дев.

Бемби покажет, отвечаешь ты.

Но когда ты ночью слышишь, как открываются двери и девочки шепотом будят друг друга, тебе так хочется быть частью целого, не слоняться вечно одной, вдали от остальных. И, выйдя в коридор, ты велишь им снять ботинки, накидки, все, что может издавать шум при ходьбе, и не шаркать.

Вы с Бемби ведете всех вниз по лестнице на негромкий гул женских голосов. Старшие сестры расписывают стену уже не в зале, а в другой комнате. Ты приоткрываешь дверь, и вы с Бемби отходите, чтобы могли посмотреть остальные.

Девочки по очереди качают головами и пожимают плечами, но не так, как если бы не поверили увиденному.

Ты заглядываешь в щель. Старшие сестры рисуют, обтянутые носками ноги упираются в пол, – все как обычно.

Сегодня ничего не будет.

Вы в молчании расходитесь по комнатам. Может, оно и лучше. Пусть девочки сомневаются в правдивости вашего с Бемби рассказа, и ничего не случится.

До тебя доходит, что произошло, только во время следующего купания. Вы раздеваетесь. Все кроме тебя в синяках. На бедрах и ногах сплошняком яркие, как краски, сине-красные пятна. Тебе очевидно: девочки пытались парить. Они могли не поверить тебе, но не Бемби. Идея увлекла их, и они принялись прыгать с кроватей, столов, стульев. Бемби тоже.

Интересно, думаешь ты, а они делали это вместе? И почему не позвали тебя?

Старшие сестры сильно взволнованы. А потом оборачиваются на тебя.

Почему все смотрят на тебя? Почему встревожены тем, что у тебя синяков нет? Ты физически чувствуешь, как в пару, слабо пробиваемом светом фонаря, у них назревает ответ. Это ты виновата. Девочка, которая не умеет плакать, убивает маленьких пушистых животных и носит в сердце черную неблагодарность. Это она во всем виновата.

До ночи ни одна старшая сестра не говорит тебе ни слова, но утром ты просыпаешься от стука в дверь. Старшая сестра без улыбки велит одеться и до завтрака пройти в зал к женщине с седыми волосами.

Та ждет тебя, сидя в конце длинного стола. Указывает стул напротив.

Ты все натворила? – спрашивает она.

Нет, не я.

Но ты сказала бы мне, если бы ты, правда?

Спросите у других девочек.

А почему ты так несчастна здесь? Ведь ты столько получила.

Потому что не я выбирала.

Значит, для тебя самое главное возможность выбора?

Да.

Хорошо, тогда сделай его. Отныне ты можешь заниматься чем угодно.

Уйти тоже могу?

Старшая сестра, проведя руками по седым волосам, погружается в раздумья.

Ты молода, говорит она, вставая. Ты не знаешь, что сейчас выбрала. И уходит, а ты, оставшись одна, смотришь на стену. Ты помогала ее расписывать.

На переднем плане дикий сад, распускающиеся цветы, маленькие пруды. За ним горы, небо промыто голубым. Но четче воспоминания о парящих женщинах.

Старшие сестры тут же повторяют слова женщины с седыми волосами. Ты можешь поступать, как тебе нравится. Пожалуйста, спи хоть целый день.

С самого приезда ты пыталась представить, какую форму примет наказание. Теперь понятно. Тебя изолируют. Вытянут, словно ниточку из ткани.

Зима суровая. Нужно бесконечно много дров. С вернувшимся намерением набраться сил для побега ты уходишь в работу, на которую сама напросилась, – к колке дров для монастыря, всех дров.

Сарай становится твоим царством. Орудуя топором, укладывая дрова, разнося их по комнатам, где есть камин, ты не мерзнешь. Ты могла бы заниматься этим целый день, но, оказывается, помимо желания быть сильной, еще нестерпимо тянет рисовать.

И, расчистив одну стену сарая, ты начинаешь собственную фреску. Толчешь камни, готовишь пигменты, собираешь все, что сестры оставляют на столах. А если нужно сделать то, чего ты не умеешь, например, смешать краску или дать перспективу, то идешь в монастырь и смотришь, как работают старшие. Твое появление не вызывает подозрений – ведь ты принесла дрова.

Как правило, на тебя не обращают внимания.

Мерное чередование дней помогает пережить зиму. Ты практически не сталкиваешься с девочками и старшими сестрами, только в трапезной, но даже тогда в основном молчишь, и к тебе почти никто не обращается.

Иногда, когда ты проходишь мимо комнаты плача, или еще хуже, видишь взявшихся за руки девочек, становится очень тоскливо и хочется дружить по-прежнему. Особенно с Бемби.

Как-то ты попыталась заговорить с ней, но она заявила, что не видела того, что видела, так ей кажется. Просто ты ей внушила. А на самом деле все привиделось, она так и сказала остальным. С тех пор никто больше не прыгал со столов и кроватей.

Набравшись терпения, ты упорно ждешь, когда можно будет бежать, – весну, в которую скоро перетечет зима. Твердишь себе, что найдешь новых друзей. Но пока надо колоть дрова и рисовать.

Услышав разговор старших сестер о новой партии, ты понимаешь: час близок.

В голове ясно. Заслышав, как возницы проезжают в ворота, ты выскользнешь в сад, прокрадешься вдоль кустов, спрячешься и будешь ждать. Они разгрузят товар, старшие сестры примутся его проверять, и тогда ты потихоньку залезешь в телегу, в одну из пустых корзин. И поедешь далеко-далеко. Будешь сидеть тихо-тихо. Не дашь возницам повода оглянуться; а когда телега окажется на наезженной ровной дороге и колеса перестанут стучать, соскочишь и побежишь.

Каждую ночь ты прислушиваешься. Каждую ночь весь остаток зимы воображаешь свой побег.

Однажды за завтраком во время оживленной беседы девочек со старшими сестрами из сада раздается крик: Приехали! Приехали! Старшие сестры вскакивают со стульев и бегут. Кроме женщины с седыми волосами. Она идет плавно, жестом пригласив вас следовать за ней.

Телега заезжает в ворота при свете дня.

Как ты могла их не услышать? Как не подумала о том, что они могут приехать и днем?

Телега останавливается, и тебя подзывает женщина с седыми волосами. Наверно, надо разгружать припасы, полагаешь ты, но, подойдя ближе, понимаешь, какие припасы привезли возницы.

Еще шесть девочек.

Все здоровы! – кричит одна сестра.

Другие окружили телегу, рассыпаясь в любезностях перед новенькими. Им предлагают спуститься и ведут в купальню, как в свое время вас. Каждую обхаживают две старшие сестры.

Нам нашли замену, говоришь ты.

Закрывшись в своей комнате, ты попробуешь то, что уже пробовали подруги, но только вы с Бемби видели своими глазами. Стоишь на столе, раскинув руки, и внушаешь себе: ты невесома, ты птица и можешь парить над землей, подняться до самого верха стены.

Делаешь шаг и тут же в самой неприглядной позе оказываешься на полу.

Но опять забираешься на стол и опять пытаешься парить. Проводишь так всю ночь.

Девочки начинают называть себя младшими сестрами, напоминая тем самым старшим о данном обещании заботиться, развивать их таланты. Ведь они обещали, когда вы только приехали. Вновь прибывшим девочки дают прозвание раньше старших сестер – «новые», указав тем самым их место.

Младшие сестры слышали, как ты сказала: Нам нашли замену. Им тоже пришла в голову эта мысль, и они тоже боятся. Теперь несложно наполнять миски слезами.

Туман рассеивается, снег тает. Старшие сестры заняты устройством новеньких. А у тебя появляются новые заботы. Собак за воротами подстерегают волки и леопарды. Одного пятнистого пса уже загрызли, и старшие сестры загоняют остальных в дровяной сарай, пока леопардам не надоест и они не уйдут. Сарай перестает быть твоим убежищем.

По равнине носится ветер, обдирающий молодую зелень с веток и стеблей. В твоей комнате весь день дребезжат запертые ставни. С наступлением весны, времени, которое должно ознаменоваться твоим побегом, рождается новое чувство – пленения и одиночества.

Ты вспоминаешь ущелья по дороге к Священной горе; как опасно там, должно быть, сейчас, когда сходит снег. Ветер, наверно, такой силы, что способен снести паломников с идущей вдоль обрыва тропы будто листья с дерева. Как тебе понять, где начинается и где заканчивается ветер? А маленькие деревушки, чьи связанные вместе веревками хижины крыты соломой и обнесены глинобитными стенами, – разве из них не уйдут по такой погоде?

Пожалуй, и не выйдет вернуться той же дорогой, какой ты пришла. И все-таки ты ничего не знаешь о мире за ее пределами.

Но ветер стихает, вода снова бежит в пруды по выложенным сланцем желобкам. Преждевременная, сбитая непогодой зелень возрождается, и ты гуляешь по террасам сада, не промочив ботинок. Леопарды снимают свой пост, и собаки возвращаются к охране ворот.

Остатками поленьев ты прикрываешь фреску, хотя, несмотря на то что теплеет, огонь нужен для кухни. Дрова на исходе, сообщаешь ты старшим сестрам, и те ведут вас в сад. Вам велено собрать хворост, а когда набирается высокая куча, зовут к воротам.

Сестры сажают собак на цепь и, впервые выпустив вас за ворота, велят идти за ними и собаками к поваленному дереву. Его уже распилили на куски, ваша задача – перенести их в сарай.

Собаки натягивают цепи, и старшие сестры с трудом удерживают равновесие на мокрой земле.

Не отставайте! – кричат они. В редкому лесу слышно хорошо.

Морозный воздух наполняется возбужденными голосами младших сестер. Солнечный свет отражается от их волос. Девочки вереницей огибают старших сестер и собак, и когда ты отстаешь, никто не замечает, или всем все равно.

Ты уже ощущаешь свою будущую жизнь после нынешней – мерцающую, пульсирующую по ту сторону соленого озера. Монастырь – не твое, ты не сможешь быть здесь частью целого. Твой выбор сделан.

Ты отделяешься и идешь в сторону озера, устремив взгляд на будущую жизнь со всем разнообразием ее красок и форм.

Реакция у собак быстрее, чем у старших сестер. Крупные, сильные, они внезапно срываются с места, сестры не в силах их удержать.

Ты бежишь и слышишь, как сестры зовут собак. Ты можешь бежать и должна бежать намного быстрее, но соль у тебя под ногами как каша.

Одна собака кусает тебя за пятку. Решила поиграть? Ты падаешь, встаешь и, собрав все силы, бежишь дальше. Но все-таки собак тебе не обогнать.

Хруст. Хрустит кость, твоя кость. А потом они на тебя набрасываются. Все пять, что остались. Псы в ярости. Им знаком твой запах, он ассоциируется у них с пищей. Зубы и когти вонзаются в кожу, ты видишь это, но едва ли осознаешь.

Старшие сестры бегут к тебе. Они схватили палки, ветки, все что под руку попалось, чтобы отогнать собак.

Ты закрываешь лицо руками. Видишь свою кровь. Чувствуешь, как тело обмякло, а затем сжалось. Потом все ощущения пропадают.

Еще не конец, но его начало.

Ты не чувствуешь, как девочки гладят тебя по мокрой голове, но видишь, как они, склонившись над твоим окровавленным телом, смыкаются подобно лепесткам цветка, а ты поднимаешься выше и выше.

Ты умираешь, да. Но ты еще не совсем мертва. За тобой тянутся все невидимые косички.

Пема первая. Она спускается по небольшому склону и оступается. Кожа на бедре сдирается, и она видит тебя на снегу.

Потом Теши. Переводя лошадь через реку, ту самую реку, которая, как ты думала, станет вехой твоей свободы (впрочем, может, и стала), он вздрагивает от резкой боли в груди.

В глубине души Теши понимает, что ты умираешь. Но он отгоняет эту мысль, как и свою неосязаемую вину. У него уже не будет возможности с тобой объясниться, рассказать, как он искал тебя, искал. Как нашел твои ботинки, палатку с твоим именем, написанным крупными черными буквами, – ПТАХА. Кроме собственного имени Теши умеет читать и писать только это слово.

Старшие, младшие сестры, собаки – все становятся маленькими. Вокруг равнина, тронутая розовой рябью. Ты хочешь приготовить такую краску и писать, писать.

Потом тебя засасывает в какой-то туннель, и ты невольно вспоминаешь слова Пемы, сказанные ею тебе еще в детстве.

Когда умрешь, говорила она, иди только вперед, к мирным божествам. Только к свету.

Но ты не видишь в туннеле мирных божеств. И света тоже.

Ты спотыкаешься о крохотную песчинку. С одной стороны жизнь, которую ты оставила, с другой – будущая, которая еще не просматривается.

* * *

В Склепе призраков лампочка загорается два раза в день, перед едой. По ней, а еще по тарелке в маленькой кормушке ты отсчитываешь время. Набирается три дня. Ты кричишь разносчику: Сколько мне еще здесь торчать? Он в ответ: Сколько надо.

В тусклом свете ты различаешь тонкий короткий матрас и унитаз. Воздух поступает только через кормушку. Время ты проводишь, лежа на матрасе или сидя в темноте и вспоминая.

Он появляется внезапно, когда света нет. Ты слышишь, как открывается и закрывается железная дверь, потом свет его фонарика бьет тебе в лицо.

Моя маленькая пташка.

И увидев его в Склепе призраков, ты точно знаешь, кто он, кем был всегда. Чоу. Чоу, уверенный: ты принадлежишь ему. Тот, кого девочки прозвали Херомом. Тот, кто преследовал тебя во всех жизнях, чтобы овладеть и отомстить.

Я знаю, кто ты, говоришь ты. И знаю, что ты сделал.

Тут история заканчивается, ухмыляется он.

Нет! – кричишь ты.

Ты полагаешь, кого-то волнует, что с тобой здесь случится? Он выключает фонарик и чем-то обматывает тебе шею. Ты чувствуешь на себе его руки и по запаху догадываешься: это твоя футболка из сливного отверстия.

Никого не волнует. И он продолжает наматывать тебе на шею вонючую тряпку.

Ты вспоминаешь Священную гору. Ты тогда думала, может ли молчание быть настоящей молитвой. Теперь понятно.

Склеп призраков захоронил тебя не так глубоко, не так далеко, чтобы никто в тюрьме не услышал. Пытаясь ослабить силу рук Джерома, ты просовываешь пальцы под футболку и кричишь:

Бемби!

Кей!

Клео!

Рея!

Дев!

И каждая слышит тебя в своей камере. Девочки хватают жестяные кружки и, спрыгнув с кроватей и столов, начинают дубасить в двери, в корпусы кроватей, в решетки на окнах. Они вопят, улюлюкают. Их голоса и твой в ответ поднимают вас все выше и выше.

Почему-то и остальные девочки в тюрьме понимают, что надо кричать. И скоро голоса, грохот кружек – жесть об пол, жесть по железу – заполняют всю тюрьму.

Переговорное устройство Джерома вибрирует у тебя на спине. Ты слышишь сообщение старшего: Всем охранникам немедленно обозначить свое местоположение.

Хватка ослабляется.

По твоим предположениям, сейчас утро, включают свет. Железная дверь открывается. За тобой пришли два охранника, Джерома среди них нет. Ты сидишь посреди камеры с футболкой в руках. Кусочком охры из кармана ты написала на стене: ЗДЕСЬ БЫЛ ДЖЕРОМ.

По узкому коридору охранники выводят тебя на солнце. Ты слышала, что некоторые после Склепа призраков падают в обморок, так как слишком быстро становится много пространства и света. Но ты никогда так крепко не стояла на ногах.

Тебя ведут в душевую. Она в полном твоем распоряжении, и ты выбираешь кабинку в дальнем углу. Раздеваешься, становишься под душ и ждешь воду. Струи вырываются из смесителя, стегая тебя по коже. Ты растираешься докрасна, а когда воду отключают, заворачиваешься в полотенце и подходишь к зеркалу.

На шее у тебя красная полоса и вздувается гематома. Ты надеваешь выданную охранниками чистую одежду и заворачиваешь грязную майку в футболку. Твое доказательство.

Выйдя из душевой, на свету, ты подставляешь охранникам шею.

Это Джером, говоришь ты. Бывший моей матери. Он трахает Джеки и знает, что я его сдам. Вы тоже должны сообщить.

Охранники слушают и кивают. Ведут тебя по коридору мимо камер.

Все девочки стоят у дверей. Их лица, руки прижаты к маленьким окошкам.

Они выкрикивают твое имя. Птаха! Птаха! Птаха!

Девочки, которые спасли тебя.

50

Дарвин, наши дни

Марджи с альбомом бродит по центральным улицам в поисках твоих граффити. Пока нашла семь, четыре показал ей Т, а три она обнаружила сама. На всех девочки, часто в накидках, всегда плечом к плечу, под яркой луной. Марджи взяла в привычку после работы ехать в очередной квартал и обходить улицы.

Кроме граффити с девочками она нашла еще два рисунка поменьше: на трансформаторной будке медитирующий в позе лотоса мальчик, а на углу дома девочка – танцует с закрытыми глазами, подняв руки над головой.

Марджи возвращается к муралу за супермаркетом, первому, который ей показал Т. Листает альбом в поисках наброска. Сравнение рисунка на бумаге с изображением на стене ее переполняет. Мужеством, полагает она. И чем-то еще.

Ты всегда подписывала и датировала свои граффити, поэтому Марджи считает, что это последняя твоя работа до больницы, а потом тюрьмы. От рисунка к рисунку Марджи отмечает отличия в позах девочек, в направлении их взглядов – то они, как на этой стене, повернув головы, смотрят через плечо, то на полную луну.

Как и несколько недель назад, Марджи чувствует на себе взгляд девочек. Бросая ей вызов, они спрашивают: И что ты собираешься делать?

Марджи возвращается обратно к машине, вдруг звонит Лин и приглашает ее на ужин. Т поймал окуня. Она собирается его запечь, а в дополнение купила на рынке салат из папайи.

В машине Марджи подсоединяет телефон к стереосистеме и ставит новую музыку, которую ей показал Т. Она едет из центра с мыслью купить по дороге бутылку вина, но, свернув с шоссе, обнаруживает, что некоторые улицы перекрыты. Стрелки и желтые знаки ведут ее другим путем. Движение замедляется, и машина проползает под мостом.

Марджи замечает его, только подъехав совсем близко.

Еще граффити.

Марджи бьет по тормозам, водитель сзади гудит и что-то кричит из окна. Марджи одними губами извиняется в зеркало и съезжает на обочину. Потом бежит к рисунку.

Это твой портрет, но не только твой.

Глаза у тебя закрыты. Ты обнимаешь другого человека. Неразрывная нить связывает тебя с другой женщиной.

Марджи сползает по перилам и опускается на цемент.

Эта женщина – она сама, а неразрывная нить – пуповина.

Граффити становится для Марджи подарком.

Она хотела сказать, что, увидев твои носилки в коридоре больницы, испытала острое желание всегда оберегать ту, кто на них лежит. Но когда ты проснулась и посмотрела ей в глаза, ее охватило ужасное чувство, будто она уже тебя бросила.

Граффити подтвердил Марджи то, что неизвестно почему испытывала и ты.

Опираясь на перила, она встает. Возвращается к машине и в надежно укрывшем ее темном салоне, прижав твой альбом к груди, рыдает.

Каким-то чудом в этом хаосе она нашла тебя.

Марджи берет себя в руки. Кладет альбом на пассажирское сиденье и вливается в медленный поток машин. Она едет к Лин, зная: нечто закончилось и одновременно началось.

И, наверно, пора Марджи Шапиро исправить свои ошибки.

Эпилог

Будущее

Марджи окажется первой в очереди.

Она будет мучиться вопросом, хочешь ли ты с ней встретиться. Но ты будешь сидеть за столом и, потягивая колу, ждать.

Она достанет из сумки альбом и извинится, что не вернула его раньше. Она разыскала твои граффити, может, не все, и, увидев их, почувствовала себя смелее.

Ты заметишь, как от волнения по ее шее и лицу пойдет красная сыпь. Интересно, произнесет ли она когда-нибудь то, о чем думает.

И тогда Марджи скажет:

Прости, я подвела тебя.

И ты услышишь.

Ее слова проникнут в тебя, и что-то изменится, что-то не меньше Вселенной. На какое-то время ты потеряешь дар речи, но по щекам – одна, за ней другая – покатятся слезы.

Если бы ты дала мне еще один шанс, скажет еще Марджи.

Она найдет адвоката. До передачи дела в суд тебе в тюрьме исполнится пятнадцать, и тебя выпустят под опеку Марджи. К Рождеству освободят и девочек – Бемби, Кей, Рею, Клео и Дев. Джеки заявит на Джерома, за ней еще две девочки и один охранник; в конце концов Джерома осудят и посадят.

Каждое воскресенье вы с Марджи будете готовить вкусности и ездить с Элси на берег Найтклифа. Марджи будет помогать тебе стелить в тени пледы и раскладывать еду. Когда приедут девочки, Марджи и Элси пойдут вдоль обрыва повидаться с Лин.

Оставшись одни, вместе, вы будете есть, валяться на земле, дышать морским ветром и чувствовать, как уходят тревоги.

Тебе захочется это нарисовать: шесть девочек растянулись на пледах на краю света и смотрят, как солнце окрашивает небо во все оттенки розового.

Ты вернешься в школу, выбранную бабушкой. Рисование с миссис Уайтхед останется твоим любимым предметом. На каждом занятии миссис Уайтхед будет говорить, что у тебя природный талант. И ты будешь ей верить.

А однажды миссис Уайтхед расскажет классу о давно забытых женщинах.

Они писали фрески, скажет она. В основном пейзажи и дикие сады. Недавно их работы были обнаружены в одном гималайском монастыре…

Прошлое

Ты еще не остыла, когда девочки берут тебя на руки и несут в монастырь. Сколько крови. Одежда твоя разодрана, тело истерзано. Еще много лун девочки будут хотеть, чтобы все сложилось иначе.

Вместо тебя теперь колют дрова и складывают их в сарае Бемби и Дев. Постепенно они разбирают сухие дрова, прикрывающие фреску. Твою первую фреску. Ту, которая дала тебе утешение и научила рисовать.

В сарае с единственным окном они рассматривают выбранные тобой цвета, точные линии, формы.

И конечно, не рассказывают об увиденном старшим сестрам. Но ведут туда всех младших и новых сестер показать, как шесть девочек, взявшись за руки, взлетают.

Самостоятельно обнаружив фреску, старшие сестры рассказывают о ней женщине с седыми волосами. Она велит пририсовать девочкам крылья и закрасить ноги, чтобы в будущем все считали это очередной фантазией на ангельскую тему.

Но ни одна из девочек, видевших фреску, ее не забудет.

Они будут носить ее в себе. И пронесут сквозь время.

Шесть девочек взлетают.

Их поднимает лишь сила, что они обрели, будучи вместе.

Примечания

1

Слаш (англ. Slushie) – холодный напиток, который представляет собой фруктовый или ягодный лед, размолотый до состояния ледовой кашицы.

2

Исполнитель тибетского ритуала «небесных похорон». – Примеч. пер.

3

Горькие источники (англ.).

Content

Кортни Коллинз
Птаха

Пролог

I

1 Гималаи, год неизвестен

2 Дарвин, наши дни

3 Гималаи, год неизвестен

4 Дарвин, наши дни

5 Гималаи, год неизвестен

6 Дарвин, наши дни

II

7 Дарвин, наши дни, минувшая пятница

8 Дарвин, минувшая суббота

9 Дарвин, наши дни, минувшая суббота

10 Дарвин, наши дни, минувший понедельник

11 Дарвин, наши дни

III

12 Гималаи, год неизвестен

13 Дарвин, наши дни

14 Дарвин, наши дни

15 Дарвин, ранее в тот же день

16 Гималаи, год неизвестен

17 Гималаи, год неизвестен

18 Дарвин, наши дни

19 Дарвин, наши дни

IV

20 Гималаи, год неизвестен

21 Дарвин, наши дни

22 Гималаи, год неизвестен

23 Гималаи, год неизвестен

24 Дарвин, наши дни

25 Дарвин, наши дни

26 Дарвин, наши дни

27 Гималаи, год неизвестен

28 Дарвин, наши дни

29 Священная гора, год неизвестен

V

30 Дарвин, наши дни

31 Гималаи, год неизвестен

32 Дарвин, наши дни

33 Гималаи, год неизвестен

34 Дарвин, наши дни

35 Гималаи, год неизвестен

36 Дарвин, наши дни

VI

37 Гималаи, год неизвестен

38 Дарвин, наши дни

39 Гималаи, год неизвестен

40 Дарвин, наши дни

41 Гималаи, год неизвестен

42 Дарвин, наши дни

43 Гималаи, год неизвестен

44 Дарвин, наши дни

VII

45 Дарвин, наши дни

46 Гималаи, год неизвестен

47 Гималаи, год неизвестен

48 Дарвин, наши дни

49 Склеп призраков

50 Дарвин, наши дни

Эпилог

Будущее

Прошлое

Примечания