Японская война 1904. Книга третья

Глава 1

Выстрелы! Выстрелы! Выстрелы! Все должно было пойти совсем не так!

— И что теперь делать? — голос Сымы дрожал, а взгляд потерянно скользил по стенам фанзы, иногда останавливаясь на столе, где лежала отрезанная перед боем туго сплетенная коса. В знак решительности. От которой не осталось и следа.

— Что делать? — Вера выглянула в щель между досками, пытаясь разглядеть, что происходит снаружи.

Когда они спрятались в этом доме десять минут назад, от 214 боевиков-китайцев и 8 самых лучших в мире друзей-революционеров осталась в лучшем случае половина. Теперь же и того меньше. Бой подходил к концу, по крайней мере если ориентироваться на выстрелы винтовок и бой пушек. Пушек! Чертов Макаров мало того, что приехал в город столь невовремя, так еще и пушки догадался с собой притащить! Ну, какой нормальный человек до такого додумался бы?

— Вера! Что будем делать⁈ — повторил Сыма.

Девушка невольно вздрогнула. Ее последний шанс хоть что-то исправить в этом провале.

— Генералы и министры остановились всего в двадцати метрах от нас… — медленно начала Вера, пока у нее в голове шаг за шагом складывался новый план.

— Ты думаешь, мы еще сможем что-то сделать? — Сыма сглотнул и посмотрел на адскую машинку, стоящую у него в ногах.

— Мы! Сможем! — решительно сказала Вера и подошла поближе к Сыме, чтобы их глаза оказались точно напротив друг друга. — Тебе всего-то надо пробежать половину пути и бросить. Десять метров — ты докинешь! А я прикрою! Возможно, мы еще даже сможем выжить, но… Не обещаю.

— Умрем?..

— Это совсем не страшно. Главное, мы оставим после себя такую трещину, которую система еще не скоро сможет зарастить. А там и остальные братья постараются. Мы еще разрушим старый мир до основания!

— Но… Зачем прям разрушать? — раньше Сыма не сомневался, но сегодня страх словно пробудил в нем что-то давно спавшее.

И Вере пришлось приложить все силы, чтобы не показать накатившее на нее презрение к этому человеку:

— Потому что, меняя мелочи, мы лишь помогаем тем, кто правит, держаться наверху. Отдают они народу чуть больше или чуть меньше, это принципиально ничего не меняет. И только разрушив сразу все, мы не дадим этой гидре отрастить новые головы. Только так мы сможем впервые в истории человечества построить что-то новое, понимаешь⁈

Сыма кивнул. Огонь, горящий внутри Веры, перекинулся на этого еще совсем не старого китайца. Он вспомнил, как умирали от голода его дети, как брата разорвали снаряды русских пушек. А они всего-то и хотели, что жить своим умом у себя дома.

— Вперед! — рявкнула Вера, почувствовав, что момент настал.

И Сыма, подхватив адскую машинку, выскочил на улицу. Их заметили всего через секунду, но за это время китаец уже успел сделать пару шагов. Винтовки солдат, собиравшихся вокруг Куропаткина и министров, начали подниматься. Но медленно. Вере на мгновение показалось, что если она успеет подстрелить пару человек, то у них на самом деле будет шанс. Но нет! Правильнее будет поступить по-другому, умнее… Признать поражение и начать готовиться к новому сражению.

— Твоя смерть еще поможет нам всем, — сказала Вера сначала тихо, а потом уже во весь голос. — Нет, Сыма! Это неправильно!

Китаец на мгновение сбился с шага, повернулся к девушке, и та разрядила свой пистолет ему прямо в грудь. Одна пуля, две, три… Проклятье, какие же они маленькие! Изо рта Сымы потекла струйка крови, но он все никак не умирал, продолжая смотреть Вере прямо в глаза. А потом улыбнулся. И через мгновение адская машинка у него в руках взорвалась, засыпая все вокруг осколками. Большая часть из них досталась самому Сыме, он же прикрыл от них и генералов с министрами, а вот со стороны Веры никого не было.

— Больно… — девушка почувствовала, как что-то резко кольнуло в правом боку где-то прямо под ребрами.

Через мгновение мир перевернулся, и вместо улицы перед Верой оказалось небо. Еще через одно, ударив по ушам топотом ног, над ней появились лица. Солдаты, кто-то из министров, все начало расплываться… Последним, что она успела разобрать в этой мешанине цветных пятен, оказалось лицо Макарова. Опять он!

* * *

В обществе иногда ходили слухи, что Витте — выходец из простого народа, и Сергей Юльевич никогда их не опровергал. Бесплатная поддержка толпы — кто от такого откажется? Тем более что его отец действительно был из мещан, а то, что мать была дочерью саратовского губернатора и внучкой одного из Долгоруковых, это уже мелочи. Мелочи, которые определили круг его знакомств, карьеру и покровителей, чьи просьбы были всегда обязательны к исполнению. И не важно, какой пост он при этом занимал, стажера в железнодорожном управлении или министра финансов.

— Где полковник Жилинский? Уехал, значит? — где-то рядом шипел на своих подчиненных Плеве.

Практически антипод Витте. Он никогда не забывал напомнить, что еще в 18 веке основатель рода Плеве носил на своем щите дворянский герб. Идеальный рыцарь для тех семей, что хотели любой ценой отстоять старые законы. Если те же Долгорукие давно поняли, что времена изменились, и готовы были допустить в высшее сословие цвет финансовой элиты России, то Плеве и его покровители продолжали настаивать, что право на дворянство дает лишь оружие и земля. Как по-детски.

— Удалось уже что-то узнать о нападавших? — Витте приметил паузу в криках Плеве и подошел к нему поближе.

— Недобитки с 1900-го и наши социал-революционеры, — поморщился министр внутренних дел, недовольно бросив взгляд на Куропаткина, пытающегося что-то объяснить великому князю. — Развели, понимаешь ли, игры в свободу и вседозволенность. А это армия! Армия, черт ее дери!

— Вы считаете, что Куропаткин был недостаточно строг со своими подчиненными? — Витте осторожно попробовал перенаправить гнев своего оппонента в безопасную сторону, но увы, Плеве в подобные моменты был похож на бойцовского пса. Почувствовав кровь и вцепившись во врага, он уже не отпускал.

— Я считаю, что мы слишком много заигрывали с революционными элементами, пытались придерживаться правил, на которые им наплевать. Нет, это надо же, устроить акцию во время войны, в тылу своей — своей, мать ее — армии!

— А вы ведь и ехали сюда, рассчитывая на что-то подобное, — неожиданно понял Витте. — Подставились, чтобы ваши враги не удержались, и… Кто бы знал, что это случится так быстро и так масштабно.

Сам Витте собрался на восток, чтобы лично напомнить Куропаткину о тех обещаниях, что он давал перед отъездом. А то уж слишком воинственные новости летели с полей сражений, и тут как бы не дошло до действительно маленькой и победоносной войны… От последней мысли на лице Витте мелькнула улыбка. Это ведь он оплатил статью, где столь резкую фразу приписали Плеве, и как удачно вышло. Фраза ушла в народ, и теперь любые потери, даже в случае победы, будут бить по имиджу министра внутренних дел. А вот что было неудачно — эта атака уж слишком сильно развязала тому руки.

— По какой бы причине я сюда ни ехал, факт нападения это не изменит, — Плеве поджал губы. — Или вы хотите поспорить?

В столь проигрышных условиях? Витте покачал головой.

— Нет, я бы предпочел сразу договориться, что эту партию мы вам уступим. Полная свобода до завершения войны или… — он не договорил, но слова о любой крупной ошибке уже со стороны министра внутренних дел и так читались.

— Что хотите взамен? — Плеве был как всегда краток и циничен.

— Ничего, — Витте покачал головой. — Вы же знаете, в чем мы, несмотря на все отличия, с вами схожи. Мы, пусть и каждый по-своему, боремся за то, чтобы система сохранилась. Изменения или небольшие победы каждой из сторон ничего не значат…

Он не успел договорить, когда из фанзы на краю периметра оцепления выскочил нервный китаец. Безумие в глазах и сжатая в руках бомба не оставляли сомнений, что он задумал. Витте ждал помощи, но… Их солдаты слишком увлеклись попытками показать себя перед великим князем и Куропаткиным. Снайпер Макарова, что до этого так удачно их прикрывал, тоже оставил позицию. Неужели все так глупо кончится?

И в этот момент вслед за китайцем выскочила какая-то девица. Еще одна революционерка? Нет. Она подстрелила бомбиста, но и сама попала под удар. Немного обидно. Раскаявшаяся убийца могла бы пригодиться ему для продолжения партии, но… Она прижимала руки к животу. Рана высокая, пятно крови растет быстро — похоже, без шансов. И тут с соседней улицы, по которой к ним прорвался и прикрыл отряд Макарова, вылетел и сам полковник.

Витте до этого лично не видел этого героя войны, о котором уже начали ходить слухи даже по столице. И вот… Растрепанный, засыпанный глиняной крошкой от близкого взрыва — любой другой офицер на его месте подошел бы к начальству и доложил о себе. Чтобы точно запомнили, чтобы точно наградили. А этого вместо карьеры и будущего, кажется, интересовало только одно.

— Проверить раненых! Отсортировать! Доложить! — рявкнул он своим и действительно, пока не подошли армейские врачи, лично занялся осмотром.

* * *

Бой заканчивается не тогда, когда затихает эхо последнего выстрела, а только когда с земли поднимут и осмотрят последнего раненого. Для нас, к счастью, операция прошла без потерь. Преимущество в огневой мощи, которым мы не стеснялись пользоваться, позволило просто уничтожить все попытки местных сопротивляться. Пара поверхностных ранений у слишком дерзких и резвых не в счет. А вот у охраны Куропаткина были и тяжелые. Я быстро осмотрел всех. Легких оставил на месте, остальных прямо на генеральских повозках отправил в госпиталь.

Единственный сложный случай, который нужно было решать прямо на месте — это девушка, подстрелившая последнего бомбиста. Ей достался осколок прямо в печень, и это, учитывая местные реалии, верная смерть. Тут и операции такой не знают, точно не в полевых условиях, а с резекцией печени и в моем времени не стоит затягивать. Выход?.. Оставить все как есть. Я не бог, я просто сделал свою работу, а теперь ради всего, что я хочу изменить, стоило бы подойти к высокому начальству. Тем более я чувствую, что те готовы говорить и слушать. Это так разумно, так правильно, так очевидно…

Я уже успел осознать простую истину. Если во время боя я буду отвлекаться на раненых вместо того, чтобы командовать, то в итоге потеряю гораздо больше людей. Вот только сейчас-то бой закончился. У меня есть выбор! Остаться или уйти… Проклятье! Надеюсь, я об этом не пожалею.

— На носилки ее и в отделение транспорта! — я принял решение.

— Куда именно? — уточнил Лосьев.

— На подземный этаж, там у разведки есть своя операционная. И отправь фельдшера Короленко вперед, пусть готовят место и инструменты, — я заметил рядом знакомое лицо и выдохнул. Хотя бы с этим проблем не будет.

А теперь еще раз выдохнуть, успокаивая дыхание, и вперед: буду делать то, что должен, и будь что будет.

— А ведь правду про вас говорят, — тихий голос Витте догнал меня, заставив вздрогнуть от неожиданности.

— Прошу прощения? — я повернулся к министру финансов и поклонился.

— Не знаю, искренне вы сейчас или это продуманный шаг, но он прекрасно подтверждает вашу репутацию. Хороший офицер, хороший человек и отвратительный политик — как ни странно, идеальная смесь для быстрой и хорошей карьеры, — усмехнулся тот. — А теперь бегите и не бойтесь. Вас еще обязательно дождутся.

Я кивнул в ответ, невольно задумавшись о своих ощущениях. Словно одновременно походил под дулом пистолета и под взглядом высунувшейся из кустов кобры. Те ведь, как известно, бывают до шести метров в длину: когда поднимут вверх переднюю треть тела, издалека можно принять за человека. Вот только внутри — ничего человеческого.

Я тряхнул головой, прогоняя лишние мысли, и поспешил в операционную. По пути скинул лишнюю одежду, помыл руки — внутри как раз успели пройтись по всему помещению карболовым паром, а растрепанный дежурный доктор поставил эфирную маску и считал пульс.

— Можно начинать, — кивнул он мне. — Только… Это же повреждение печени. Судя по обильности кровотечения, глубокое. Резекция Кина? Шов Кузнецова? Шансы очень малы.

Мне попался на удивление знающий, хоть и болтливый товарищ. Не доктор, как я сначала подумал, а еще только помощник врача, студент и доброволец, горящий своим делом. Пока мы готовились к операции, он успел рассказать, как читал статьи про операции Лангенбуша и Кина. Последний, как оказалось, успел разделать печень пациентов более 70 раз, и умирал у него на столе лишь каждый пятый. В России подобные операции делал Склифосовский, и та же примерно доля смертности. Учитывая раны лежащей на столе девушки, ее шансы были еще меньше.

Вот только я мог опираться на более передовые исследования. Так, просто понимая, что печень — это не цельный кусок мяса, а несколько разных секторов с отличающейся друг от друга анатомией, в 60-х смогли понизить смертность всего до 3 процентов. А еще я точно не планировал начинать, пока не…

— Пережимаем портальную вену, — по привычке прошлых операций я комментировал свои действия вслух.

— Зря, — тут же вмешался мой напарник. — Вы не читали, что этот способ пробовали на кроликах? И ни один не смог пережить операцию.

— Кролики не смогли. Люди смогут, — я знал про эту особенность. Злая шутка истории медицины: когда из-за желания проверить все и не сделать глупых ошибок врачи долгие годы отказывались от очевидного решения, которое все жутко упрощало.

Закончив с веной, я начал искать границы раны и с неудовольствием обнаружил, что ту распороло не только спереди, но и сверху. Значит, добраться до всего, что мне нужно, через уже готовую дырку не получится. Более того, не подойдет и стандартный косой разрез Федорова вдоль реберной дуги. К счастью, тут было другое решение. Клод Куино, между прочим, доживший аж до 21 века, предложил для подобных случаев не бояться и вскрывать одновременно и грудную, и брюшную полости.

— Ах-ш! — выдохнул мой напарник, когда я сделал широченный разрез.

По восьмому межреберью от нижнего угла правой лопатки и до пупка. Теперь, наконец-то можно было удалить поврежденную часть печени, почистить рану и как можно быстрее ушить. Для этого использовался шов Кузнева-Пенского. Сквозной, восьмиобразный — его изобрели, кстати, буквально за десять лет до этой войны. И несмотря на свой возраст он оставался актуален даже в мое время. Конечно, с доработками, но сама суть та же.

— В чем главная проблема резекции печени? — я говорил и шил. — В том, что пациент теряет много крови. И мы решили это, пережав лишние сосуды выше и ниже печени. Также пациент может терять кровь и после операции, поэтому мы зашиваем все сосуды внутри органа. То же самое и с желчными потоками. Нашли, пересчитали, ушили. Следующая проблема — это герметизация швов, которые, когда человек начнет двигаться, могут просто перерезать печень. Поэтому укрепим их…

Тут лично я бы предпочел, чтобы под рукой был тюбик медицинского клея, но его изобретут только во время Второй Мировой войны. Так что пойдем более естественным путем.

— Берем пластинки фасции, — я использовал кусочки плотной соединительной ткани, которые раньше покрывали отрезанную часть печени, — и закрепляем их в краях раны. Так давление шва будет идти на них, а не на саму печень.

Тут я заметил, что мой помощник давно ничего не комментирует. Поднял на него взгляд на мгновение — он никуда не делся, просто полностью сосредоточился на операции и наркозе. Еще десять минут ушло на послойное ушивание остальных поврежденных тканей и, наконец, я позволил себе сделать шаг назад, стянуть стерильную маску Хантера и вытереть пот со лба. Да, ассистенты мне бы не помешали, но из-за стрельбы и взрывов большинство врачей и сестер были отведены в безопасное место.

— Рану держать открытой, не мешать выходить лишним жидкостям, следить за гноем и обрабатывать карболкой. Справитесь? — посмотрел я на доктора.

— Да, — тот кивнул, немного растерянно, кажется, до конца не веря в то, что именно мы сделали.

— Если будут вопросы, найдите меня. И я на всякий случай оставлю у вас одного из своих, кто умеет работать с ранами, как у нас принято. Короленко? — я посмотрел на вымотанного фельдшера. — Задержитесь тут. А к вечеру Слащев пришлет вам замену.

— Есть, ваше высокоблагородие, — выпалил тот.

— Подождите… — остановил меня мой недавний помощник. — Но как вас зовут? То, что вы сделали, это невероятно.

— Меня зовут полковник Макаров, — я понял, что молча уйти было бы неправильно. — Скоро вся информация о моих операциях будет подготовлена для печати. Надеюсь, кому-то это сможет помочь. Пусть не сразу на хирургическом столе, но хотя бы в мыслях о том, что возможно, а что нет.

— Мне-то уж точно поможет, — мой помощник почесал затылок, и стало окончательно понятно, что он действительно очень молод. — Честно, не ожидал от армейского офицера такого… — он обвел операционную широким жестом.

— А вас как зовут? — я невольно улыбнулся, захваченный чужим энтузиазмом. Кем бы ни был этот неизвестный студент, может быть, я смогу помочь ему чего-то добиться в будущем. С его-то желанием и храбростью — такие люди точно пригодятся стране.

— Николай! — представился мой помощник. — Николай Нилович Бурденко. Служил сначала в летучем санитарном отряде, но под Вафангоу задело, и вот временно перевели в госпиталь и закрепляют то за одним, то за другим стационаром…

Парень еще рассказывал, как вернется на фронт, где так много интересных случаев и практики, с которыми он теперь точно сможет сдать экзамены на полноценного врача. А там и продолжить исследования, начатые еще академиком Павловым. Я же думал о будущем этого человека. Русско-японская — это ведь не единственная война для Бурденко. На Первую Мировую он тоже поедет добровольцем, а на Второй Мировой, несмотря на уже немалые 65 лет, станет главным военным хирургом Советского Союза. И вот такие люди здесь, в 1904-м, сидят пацанами в обычных добровольцах.

И мы с ними вместе оперируем. Как он сказал в самом начале — невероятно.

— Если будут проблемы с возвращением в боевые части, — предложил я, — имейте в виду, во 2-м Сибирском такого храброго молодого врача примут с распростертыми объятиями.

Между делом мы закончили мыть руки после операции и теперь смогли их крепко пожать друг другу. Я еще раз улыбнулся новому знакомому, а потом, подобрав сброшенный ранее мундир, медленно двинулся на свежий воздух. Судя по часам на выходе, с момента начала операции прошло чуть больше часа. При этом следов недавнего боя в городе уже почти не было. Конечно, у случайного прохожего могли бы возникнуть вопросы, что же тут делает так много солдат. Зато никаких тел, даже никакой крови и мусора. А его тоже было изрядно, особенно чуть дальше, там, где мы использовали пушку.

Я огляделся в поисках Витте — тот ведь обещал, что меня дождутся. Но сам министр финансов и не подумал задерживаться. Задав пару вопросов солдатам из охранения, я узнал, что тот уехал почти через пару минут, как я скрылся в операционной. И к чему тогда было его обещание? Или… Он ведь не обещал, что будет ждать сам. Я как раз заметил, что ко мне бежит один из секретарей, которого я видел рядом с Плеве. Значит, я интересен министру внутренних дел, а Витте просто играет в какую-то свою игру…

— Полковник, — молодой парень в гражданском мундире вежливо поклонился мне. — Вячеслав Константинович просил вас подойти, как вы закончите. И ваши люди уже у него, можете не волноваться.

— Мои люди?

— Казуэ и Сайго Такамори, которые и заметили нападение.

Все мысли об играх и хитрых планах министра финансов разом исчезли без следа. Значит, мне не показалось, и я действительно видел перестреливающихся с бомбистами японскую шпионку и того раненого офицера. Брат и сестра. И оба из мятежного рода Такамори. Интересно, конечно, но на что они рассчитывают, представляясь моими людьми?

Большое путешествие начинается с одной главы… Вот мы и начали!

Продолжение завтра.

Будем благодарны за лайки, поддержку и теплые слова. Это очень приятно и заодно помогает сделать так, чтобы книгу заметили новые читатели.

Глава 2

Смотрю на японцев. Парень как будто искренне рад моему появлению, девушка в итоге отводит взгляд.

— Добрый день, полковник, — Плеве, поднимаясь из-за стола, тут же перехватил инициативу и пожал мне руку. — Спасибо еще раз за то, что так вовремя вмешались. Боюсь, без вас и ваших помощников все могло бы закончиться гораздо хуже.

Я как раз закончил осматривать чью-то лавку, временно переоборудованную под полевой штаб министра внутренних дел. И где почему-то не было никого кроме нас четверых. Плеве что, решил, будто после нападения стал бессмертным?

— Прошу прощения, — не очень хочется сознаваться, что ты хуже, чем тебя считают, — но эти двое не работают на меня. И, может, позвать вашу охрану?

— Не надо. Я знаю, — Плеве улыбнулся. — И было бы крайне неправильно говорить, что вы совсем не имеете отношения к этой парочке. Одна — пленница, второй даже в солдаты пробился. Тем не менее, то, что они оказались в нужное время в нужном месте и, главное, приняли правильное решение — это только их заслуга.

— Тогда…

— Было бы преступно с нашей стороны не использовать эту ситуацию, — в голосе Плеве добавились стальные нотки.

— Вячеслав Константинович! — я тоже повысил голос. — Тут война, а не полицейская операция!

— И вы готовы отказаться от полицейской операции из принципа, даже если она может помочь на вашей войне?

— Я…

Я чувствовал, что Плеве, как он уже не раз любил это делать в столице, собрался обзавестись двойными агентами. И пусть в 80-х у него все получилось, но я-то помнил, что даже тогда это стоило жизни его напарнику. А сейчас… Двойной агент среди боевого крыла эсеров Азеф в итоге станет заказчиком убийства самого Плеве. И зачем мне такие же риски с японцами? Тем не менее, я не стал рубить с плеча и сначала выслушал план министра внутренних дел.

— То есть мы официально подтверждаем, что эти двое работали на меня, — подвел я итоги, когда тот закончил. — Более того, организуем официальную службу под крылом 2-го Сибирского, которая и дальше будет искать шпионов. Руками японцев!

— Можете расширить им штат, финансы я выделю, — Плеве пожал плечами. — Да, выглядит странно. Но они уже сработали! Причем так, что теперь прогремят по всей стране. И пусть мы скроем имена и лица, но все, кому нужно, и так всё узнают.

— И все ради того, чтобы Казуэ, — я кивнул на молча сидящую японку, — стала двойным агентом? Для нас и разведки Оямы? Неужели вы верите, что ее примут обратно? После того, как, по вашим словам, все и так всё узнают.

— В этом и прелесть, — усы Плеве встопорщились. — Ваша подопечная не будет сама выходить на прежних хозяев. Она будет играть роль вашей и только вашей помощницы, которая перестала скрываться и теперь работает на своего настоящего хозяина. И тогда… Поверьте, японцы не удержатся и сами на нее выйдут. Выйдут и сделают двойным агентом за нас.

— Агент, про которого все знают?

— В нашем случае это не имеет никакого значения.

— Но какой тогда во всем этом смысл?

— Канал передачи информации. Они скидывают нам то, что должно направить наши мысли в нужную им сторону. Мы передаем им свои обманки. Тот, кто сможет правильно расшифровать второй и третий слой этой игры, в итоге победит. Все просто.

Определенный смысл в словах Плеве появился. Зная, например, от чего нас хотят отвлечь или где обмануть, мы сможем в свою очередь понять планы врага, подготовиться.

— Но и японцы ведь тоже смогут точно так же нас просчитывать. Угадать, когда мы будем передавать через Казуэ правду, а когда ложь. Да и в верности самой девушки своему императору я бы не сомневался.

— О, я тоже, — Плеве улыбнулся, совершенно не стесняясь следящих за ним брата и сестру. — Именно поэтому она согласилась на мое предложение. Рассчитывает, что сможет нас обставить. И в этом истинная прелесть двойной игры: у каждого есть шанс, и победит в ней тот, кто умнее.

Стоящий передо мной министр внезапно открылся с совершенно новой стороны. Впрочем, это полностью объясняло его готовность принимать довольно резкие и неожиданные решения, так несвойственные остальным консерваторам. Он просто умел разделять свои цели и методы. А еще как потомственный аристократ считал себя умнее других. Довольно часто не без причины, но… Хочу ли я влезать в его игру? С одной стороны, мне оно совсем не нужно. С другой, пусть и так криво, но мне предлагают ресурсы для создания собственной контрразведки.

Как сказал Плеве, не важно, как выглядит ситуация, важно, как и кто ей воспользуется. И тогда вопрос будет звучать совсем по-другому. Считаю ли я себя достаточно умным, чтобы попытаться обыграть остальных?

— Я согласен, — решил я через минуту. — Но мне нужны будут деньги и… Еще десять радиопередатчиков.

— Это возможно, — кивнул Плеве. — Но зачем?

— Если и играть в эти игры с обманом врага, то по своим правилам. В обычных условиях медленной передачи информации у них больше опыта, и шансы на успех довольно призрачны. А вот если увеличить скорость, сделать так, что за каждое решение и ошибку придется платить в течение нескольких часов, то старые приемы и подходы, наоборот, уже станут мешать.

Мы еще почти час обсуждали детали будущего сотрудничества, и чем дальше, тем больше расширялись глаза Казуэ и Сайго. Под конец мы попросили их выйти на улицу и уже только вдвоем обсудили последние детали, и вот… Я тоже оказался на свободе, сжимая в руке сразу же подписанные бумаги об основании нового отдела.

Японцы ждали меня тут же у самого входа.

— Казуэ Такамори, — я поймал взгляд девушки, — поздравляю, теперь вы начальник службы военной контрразведки 2-го Сибирского корпуса. Ваш чин будет приравнен к 12-му классу табели о рангах, что соответствует армейскому поручику. До завтрашнего утра буду ждать от вас предложений и пожеланий по организации вашей службы.

— А я? — выпалил Сайго.

— Вы будете отвечать за силовые операции службы. До первых успехов никто нам штатную структуру не утвердит, так что пока без должности и чинов. А дальше… Все будет зависеть только от вас. Может быть, у кого-то уже есть идеи, как добраться до тех, кто помогал бомбистам? Или до еще каких японских шпионов?

Если честно, я не ждал положительных ответов на свои вопросы. Несмотря на согласие, не верил, что идея Плеве может принести пользу, но… Казуэ только хищно улыбнулась и попросила солдат, чтобы задержать китайцев, участвовавших в контрабандных поставках взрывчатки, а заодно написала несколько имен, работающих на Францию и Германию. Не знаю, правда ли это — многое придется проверять — но если японка поможет вычислить хотя бы соглядатаев из Европы, то, может, я и ошибался насчет всей этой затеи…

* * *

В итоге я застрял в Ляояне на целых три дня. Причем так долго задержался не из-за шпионов, а чтобы попытаться поговорить с великим князем, однако Сергей Александрович после покушения пребывал в минорном настроении и на контакт не шел. А вот время на месте не стояло. И пусть до большого сражения было еще несколько недель, но… Тратить их на политику вместо возвращения в Лилиенгоу и продолжения подготовки было бы глупо. А то если наша армия опять проиграет, то, несмотря на все хитрости и интриги, это будет именно поражение. Поражение, которое закроет нам весь юг Маньчжурии и решит судьбу Порт-Артура.

И вот ведь ирония судьбы и изгибы логики начальства. Только я уехал, только начал погружаться в работу всех частей 2-го Сибирского — боевых, снабжения, штаба — как тут же пришел вызов. Уже знакомый мне поручик Огинский пригласил меня в гости к Куропаткину, между слов намекнув, что на самом деле встреча будет не с главнокомандующим, а с остановившимся у него гостем. И вот я, уже без всякого предвкушения, а скорее злой до чертиков из-за кучи неоконченных дел, вытянулся по швам перед братом прошлого и дядей нынешнего императора.

Русая борода, светлые пронзительные глаза на вытянутом черепе… Черепе? Почему-то при взгляде на этого человека в голове возникло именно это слово. Будто это не человек, а… Функция, воплощение семьи Романовых с безупречной осанкой и длинной открытой шеей.

— Ваше высочество, — несмотря на странные мысли, я отвесил безукоризненно четкий поклон. Никогда так не прогибался раньше, по крайней мере, с тех пор как я занял это тело, а тут словно разом проснулись все спящие до этого инстинкты.

— Полковник, рад, что вы приняли мое приглашение, — Сергей Александрович несколько секунд внимательно меня изучал. Я ждал, что он что-то скажет о покушении: те же Витте и Плеве так сразу сказали спасибо, но великий князь решил не тратить время на такие мелочи и просто подвинул в мою сторону две папки.

— Что это? — я задал вопрос, которого от меня ждали.

— В первом конверте ваши генеральские погоны, прямо здесь и сейчас, — левая рука великого князя подвинула вперед ближайший конверт. — Там же полная поддержка от моей части семьи. Вас же наверняка уже сравнивали с Белым Генералом, так вот она ваша возможность сделать то, что в свое время не смог даже Скобелев.

Я невольно сглотнул. Вот оно — то, чего я искал все это время. Покровительство, ресурсы — причем такие, которые мне никогда не смогли бы обеспечить ни Витте, ни Плеве, ни Куропаткин. Ведь, просто приняв это предложение, я мог бы разом взлететь на их же уровень. Из грязи в князи, в смысле в генералы и протеже главной ветви императорской семьи. Вот только… Покровитель — это не только возможности, но и обязательства.

— Что я буду должен? — голос невольно опустился до хрипа, а Сергей Александрович, как оказалось, ждал этого вопроса. И не стал играть в лишнее благородство.

— Финансово ничего, однако политически вам придется следовать указаниям, которые семья будет передавать вам через меня или любого, кто принесет вам особый знак, — мне мельком показали платок со сложной монограммой. Буквы С и А, вплетенные в рисунок из шипастых роз, и что-то еще…

Я тряхнул головой. Мозг попытался спрятаться за неважные мысли, в то время как сейчас важно было только одно.

— Любые указания? — спросил я.

— Ничего личного, но вам придется придерживаться не только военных, но и политических целей, — великий князь на мгновение задумался, стоит ли продолжать, однако потом все же пояснил. — Как вы знаете, Россия, начиная с 90-х годов прошлого века, ушла от союза с Германией и сблизилась с Францией. Принесло ли это пользу нашей стране? Конечно, да — мы получили множество кредитов, которые помогли запустить промышленность и закончить стройки, которые иначе могли бы затянуться на десятки лет. Тот же Транссиб. Но интересы страны меняются. Если изначально Франция была настроена на равноценное сотрудничество, то теперь — чем дальше, тем больше они стараются только брать. Тяжесть этого союза тянет страну на дно, открывая дверь таким потрясениям, о которых никто раньше даже не думал. И все это можно исправить, просто сменив вектор внешней политики. Понимаете?

Я кивнул.

Я действительно понимал, какие нас могут ждать потрясения. А еще неожиданно осознал, откуда мог взяться вызвавший столько вопросов в будущем бьеркский договор 1905 года. Его вроде как никто не готовил, а потом сразу после Русско-японской Николай II лично встречается с кайзером и подписывает соглашение о взаимопомощи. Предполагали, что это мог быть выход на общий русско-франко-германский союз, направленный против Англии. Но эта линия так и не была доведена до конца, а потом волны дипломатии раскидали возможных союзников на прямо противоположные стороны. Да, конфигурация будущих противников во время Первой Мировой была еще совсем не определена.

— Кстати, недавно у нас была небольшая победа, — Сергей Александрович увидел, что я уже долго молчу, и решил сам продолжить. — Прямо перед отъездом сюда Витте пришлось подписать соглашение с Германией о новых торговых пошлинах, оно вступит в силу уже скоро, 28 июля. И да, с учетом нашей зависимости от Франции нам пришлось пойти на уступки по ценам на зерно, зато это откроет европейский рынок другим нашим товарам. Одно небольшое соглашение, а сколько новых заводов и денег это принесет стране! Сколько зерна останется внутри России, помогая избежать нового голода! Вот что бывает, когда страна начинает заботиться о собственных интересах.

— А что говорят об этом договоре ваши противники? — спросил я.

— Прямо в лоб попросите меня себя поругать? — великий князь усмехнулся.

— Я ведь все равно услышу их речи, так почему бы сразу не объяснить мне что к чему.

— Довольно прямолинейно. Кажется, давно я не общался с настоящими военными, — улыбка Сергея Александровича стала чуть шире. — Что ж, наши противники из старых консервативных семей считают, что мы не должны идти вообще ни на какие уступки. Как они говорят, неизвестная польза в будущем не стоит упавших цен здесь и сейчас.

— Наверно, в этом есть смысл. Крестьяне ведь рассчитывают на определенные деньги за свой хлеб, но не получат их. Не приведет ли это в итоге к тому же голоду?

— Не получат, но перед ними будут открыты сотни других путей. Стране нужны люди, которые пойдут на фабрики и заводы, которые откроют свое дело. Теперь это вполне возможно! И если не сделать этот рывок сейчас, потом цена будет только выше.

— Вы сказали про консерваторов, я так понимаю, эту партию представляют люди вроде министра внутренних дел.

— Все верно.

— А что насчет таких, как Витте?

— А эти считают, что мы, наоборот, должны ринуться в новый мир совсем без страховки. Открыть рынки, пустить внутрь России любые капиталы, которые захотят на нас заработать. Французские, английские, американские… Представляете, они ругают старые порядки, крепостное право, а сами фактически готовы отдать свой народ в рабство любому господину с толстым кошельком. Но разве уважающая себя страна согласится пойти по пути Японии: продать свободу и историю за иллюзию силы?

— Прошу прощения, но я не верю в людей, которые не оправдывают себя.

— О, тут вы правы, они рисуют в будущем вполне благостную картину. Витте и те, кто стоят за ним, верят, что, собрав внутри страны финансовых хищников нового времени, мы получим возможность ставить им условия. Сначала небольшие, не трогая кошельки, просто заставляя вкладываться в производство именно внутри России. Потом, чем глубже увязнет коготок, тем жестче мы сможем себя вести. Россия — фабрика всего мира, такова их мечта.

Я на мгновение прикрыл глаза. А ведь начало 20 века не сильно отличалось от любого другого времени. Есть те, кто хочет сохранить устоявшийся порядок, есть желающие медленных изменений и те, кто готов нестись вперед любой ценой. Знать бы еще тем самым резвым, что есть гораздо более дерзкие, чем они, ребята… Но что делать мне? С одной стороны, умеренное развитие, о котором говорит сам Сергей Александрович, меня вполне устраивает. Меняться и в то же время иметь возможность что-то подправить, если свернешь не туда.

— И что мне нужно будет делать здесь и сейчас? — я понял, что в принципе готов взять протянутый мне конверт.

— Вам нужно проиграть сражение за Ляоян. Главнокомандующий тоже не будет сильно стараться и даже примет на себя позор поражения. Вы же после этого сможете подняться на более заметные роли и, как придет время, наконец-то отбросить азиатских варваров.

— Но зачем снова проигрывать?

— Партия консерваторов пока слишком сильна. Нам нужно показать их слабость, лишить поддержки, и вот тогда, когда победа будет не ради себя самой, а ради страны — тогда вы и сделаете свое дело.

Проклятье! От недавнего интереса и хорошего настроения не осталось и следа.

— Что во втором конверте? — я не хотел, но все-таки задал этот вопрос.

— Приказ лично вам: остановить и отбросить японцев. Не справитесь — придется подать в отставку, хотя лично я слышал, что в былые времена истинно благородные люди после подобных неудач предпочитали стреляться.

— Остановить одному моему корпусу?

— Приказ будет всей армии, но, как вы могли понять, покровители нашего главнокомандующего тоже не против ослабить консерваторов. Он не будет особо стараться, а я попрошу, чтобы вам не помогали. Не станут отбирать, что уже дали, но и больше ничего вы не получите. И вот вопрос вам, Вячеслав Григорьевич, готовы ли вы ради своих амбиций и упрямства отправить на смерть доверенный вам корпус?

* * *

Сергей Александрович Романов изучал новое дарование, родившееся под флагом Русской Императорской армии. Так всегда было. Суворов, Кутузов, Дибич, Паскевич, Скобелев — один герой уходил, на его место приходил новый. Главное, держать их на строгом поводке: когда надо посылать отдыхать, когда надо снова отправлять в бой. Впрочем, сейчас великий князь и дядя царя на самом деле не отказался бы от искреннего союзника.

Все-таки уж слишком тревожной была ситуация. В воздухе веяло большой войной, и враги России тоже не сидели на своих местах. Так, он не сказал об этом, но Англия и Франция 8 апреля этого года тоже подписали соглашение, фактически поделив все спорные территории. Ньюфаундленд у побережья Северной Америки, Африка от Египта до Мадагаскара, Сиам в Азии и Новые Гебриды в Тихом океане — фактически они расчертили линиями весь глобус, и от осознания, для чего могла бы вестись такая подготовка, становилось неуютно.

С другой стороны, именно этот союз в итоге помог сблизиться с Германией, которая до того предпочитала посматривать на своего восточного соседа свысока. Россия на какое-то время оказалась на распутье, и было чрезвычайно важно сделать правильный выбор. Забавно, но такой же выбор нужно было сделать и его новому генералу, показать, кто он — верный пес или же дикий волк, которым рисует того прикормленный американский писатель.

— Итак, Вячеслав Григорьевич? — великий князь ждал ответа. Давняя традиция, идущая чуть ли не со времен Византии. Мятежные генералы не отправлялись на виселицу, а в случае отказа следовать приказам истинных повелителей империи просто получали смертельно опасное задание. Потерпят неудачу — заодно лишатся и репутации, что позволит избежать ненужных волнений среди их сторонников. Преуспеют — тоже неплохо.

Победу там, где ее никто не ждет, тоже можно использовать. В случае Русско-японской войны — да, это усилит позиции старых семей, но с ними можно договориться. А вот на внешней арене будущим союзникам придется заплатить гораздо больше. Так что великий князь был готов к любому ответу, дело было за полковником.

Глава 3

Смотрю на конверты. Левый — сдаться и плыть по течению, правый — снова бороться.

— Отбить Ляоян своими силами, так отбить! — я протянул руку, ухватил правый конверт, а потом, молча поклонившись, развернулся и пошел на выход. Возможно, не очень вежливо, но больше говорить нам было не о чем, а дел у меня теперь… Очень много!

Меня никто не стал задерживать. Вышел, крикнул извозчика до вокзала и уже через пару минут катил по улицам среди резко увеличившегося количества патрулей. Все-таки Плеве сумел достучаться до жандармов, ну или взял их за нежные места и заставил работать. Не знаю, каковы будут их успехи в разведке, но порядок в Ляояне они навели. Где-то по наводке Казуэ, где-то сами.

Деятельность и активность министра внутренних дел мне, если честно, импонировали. А еще после рассказа великого князя я осознал, что тот на самом деле заинтересован в моих успехах. Не настолько, чтобы ради этого костьми лечь, но на дополнительные радиопередатчики, думаю, можно рассчитывать.

С этими мыслями первым делом после возвращения в Лилиенгоу я заглянул к нашим связистам. Городов, как и все последние дни, сидел, закопавшись в провода и медные катушки, все еще надеясь доработать радио для передачи голоса. Чернов дежурил у приемника. Я едва успел поздороваться, когда прозвенел сигнальный звонок, а следом потянулась лента, фиксируя чье-то сообщение.

Скорее всего, мы случайно поймали сигнал, нацеленный на штаб Куропаткина, но я все равно решил не мешать. И не зря.

— Наши! — дернулся Чернов и снова погрузился в расшифровку с удвоенным энтузиазмом.

Первая часть сообщения прошла быстро — хватило наших условных сокращений. Был бой, не меньше полка японцев, выстояли, отступили в ночи. Потери: треть личного состава, половина пушек, все снаряды… С каждым новым кодовым словом ситуация казалась все хуже, теперь о набеге на Инкоу не могло быть и речи. Вот только связист Хорунженкова, где-то раздобывшего радиопередатчик, все продолжал стучать ключом.

Как оказалось, капитан, чтобы запутать японцев, отошел не в сторону Ляояна, а дальше на юг — к впадению Хуан-Хэ в Ляохэ. И здесь неожиданно встретил нашу канонерку «Сивуч», как раз когда ее капитан остановился перед очередным перекатом, смирившись, что дальше им не пройти… Чернов еще принимал сообщение, но детали этой необычной истории я уже вспомнил и сам. Из будущего…

В Инкоу ведь еще этой зимой стояли три канонерки: наша, американская и английская. Как сошел лед, иностранцы отошли, а капитан «Сивуча» заметался в поисках решения. После поражения нашего флота шансов прорваться в свой порт и тем более дать бой японцам, которые точно не придут без численного преимущества, у него не было. Сначала он согласовал интернирование, сняв оружие и условно сдав корабль китайской стороне. Вот только очень скоро стало понятно, что Пекин не захочет, да и не сможет защитить сдавшийся корабль, если японцы им заинтересуются.

Тогда орудия были возвращены на место, а сам «Сивуч» вернулся на боевое дежурство и прикрывал Инкоу ровно до того момента, пока в порт не пришли сразу две японские канонерки, да еще при поддержке отряда миноносцев[1]. После этого корабль в сопровождении 4 паровых катеров отошел. От него ждали прорыва в море, как в свое время попытался «Варяг», но капитан Стратанович поступил по-другому: заранее замерил глубину в устье Ляохэ и просто отступил по реке. Причем одна из японских канонерок, попытавшаяся пойти за ним, почти сразу села на мель, и если бы не поддержка остальных кораблей, ее бы даже смогли потопить.

Так команда «Сивуча» не смогла пустить кровь врагу, зато оторвалась, сохранив корабль, пушки и людей. Дальше они сумели пробиться почти на сто километров севернее, пока река окончательно не стала слишком мелкой даже для канонерки. Возможно, весной, когда уровень воды был бы выше, шансы и оставались бы, но сейчас «Сивуч» просто застрял. И Стратанович, связавшись с Куропаткиным, согласовал подрыв корабля. Конец истории, если бы не нагрянувший в самый последний момент Хорунженков.

У моряков были пушки, но уже не было воли сражаться. У капитана была воля, но не было снарядов, и сейчас, засев за корабельную станцию, он просил моего разрешения отжать себе хоть что-то.

— Передавай, — кивнул я Чернову, формулируя покороче первые строчки будущего сообщения. — Разрешаю принять на баланс корпуса корабль, артиллерию и добровольцев, что захотят к вам присоединиться…

Это было самое главное. Дальше очень хотелось отправить свои предложения по будущему бою, но… Кодов у нас для полноценного сообщения не хватит, передавать открытым текстом то, что сможет перехватить обладатель любого приемника в округе — дураков нет. Так что пришлось переключиться на менее быстрые, зато более надежные способы связи.

— Найдите мне Буденного! — крикнул я адъютантам, а сам сел писать приказ.

Канонерка, особенно такая как «Сивуч» — это ведь не только сотня матросов, но и мощные пушки. Одна 9-дюймовая махина в носовой башне чего стоит — такая попадет, и одного снаряда может хватить на любой малый корабль, что японцы пригнали под Инкоу. И это еще не все. На корме стоит 6-дюймовка вроде тех, что так помогли моему полку после рейда к Квантуну. Ну и шесть 107-миллиметровых малых орудий, которые, впрочем, не стоило недооценивать.

С таким усилением залпа моего конно-пехотного отряда можно было замахнуться не только на попытку поджечь порт, но и на уничтожение флота. Главное, правильно разыграть карту так обидевшего японцев беглеца «Сивуча», и все обязательно получится! Закончив записывать свои идеи и схему атаки порта, я запечатал все в конверт, и вовремя. Буденный по старой памяти продолжал держаться недалеко от связистов и как раз подошел.

— Семен, — я крепко пожал руку одному из своих главных помощников. — Честно, хотел бы доверить это дело тебе, но… Ты у меня на всей кавалерии, так что выдели пару человек, чтобы отправить с донесением вслед за Хорунженковым.

— Пару человек, надежных и быстрых?.. — Буденный на мгновение задумался. — В идеале же послать кого-то, кто уже ходил в дозоры в ту сторону?

— Да, — я заметил, что Семен смутился. — Что-то не так?

— Все так, но… Мы же врага с нашего фланга ждем, а там — Южный отряд. Капитан Хорунженков сам своих разведчиков посылал, а я… Думал, раз направление не основное, то и натаскивал там только новичков.

— То есть у нас либо опытные казаки, но без знания местности, либо кто-то из совсем свежих пополнений? — понял я.

Не самая удачная ситуация. С одной стороны, просто идти по следам отряда Хорунженкова несложно. С другой, если там уже наступают японцы, посылать кого-то, кто не знает местность, слишком рискованно. В итоге я все-таки остановил свой выбор на новичках. Но хоть Буденный их и разрекламировал — в первом же дозоре столкнулись с японцами и даже кого-то подстрелили — все равно на душе было неспокойно.

Ночью спал плохо, несколько раз просыпался от приходящих в голову идей, а утром поднялся и первым делом снова поехал в Ляоян к интендантам. А то после отказа от предложения великого князя надо было срочно разбираться, на что именно я могу рассчитывать. Наверно, еще неделю назад столь важные господа меня бы просто послали — все-таки в транспорте и снабжении царила довольно специфическая атмосфера — вот только после приезда Плеве и поднятой тем бури тут все изменилось.

— Вячеслав Григорьевич, доброго дня, — прямо на входе со мной поздоровались.

Я оглянулся и тоже вежливо кивнул поручику Огинскому. Адъютант Куропаткина стоял со смутно похожим на него молодым человеком, которого тут же представил. Оказалось, старший брат и секретарь самого Витте, который по просьбе своего начальника присматривает за деятельностью Плеве.

— Не боитесь рассказывать такое первому встречному? — невольно улыбнулся я.

— Не первому встречному, а вам, — ответил Огинский-младший. — У вас репутация, полковник.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как понимающе кивнуть.

— А по какому вы вопросу? Может быть, я смогу помочь? — Огинский-старший изобразил участие, а я задумался, точно ли случайна наша встреча.

— Хотел узнать, есть ли возможность добавить в расписание дополнительные вагоны из Владивостока или хотя бы с Амура, — я не стал пояснять дальше, но и так было понятно, что я нацелился на тыловые запасы. Мне ведь обрезали только новые линии снабжения, а выбить полный штат по артиллерии и снарядам для своих уже обещанных туземных полков еще можно было попытаться.

— Не получится, — почти сразу ответил помощник Витте.

— Вы уверены?

— Все составы забиты Куропаткиным под завязку. Если появляются свободные мощности, то главнокомандующий нагружает их в тот же день. Так что вытащить хоть что-то в обход него точно не получится.

— Это правда, — подтвердил напор своего начальника Огинский-младший. — И если еще четыре дня назад у вас был бы шанс, то сейчас…

Он не договорил, но я и так все понял. До атаки бомбистов транспортники могли бы протолкнуть мои грузы за взятку, сейчас же — не решатся. Я все же не удержался и, помня, что мои интересы расходятся и с Куропаткиным, и с Витте, заглянул к интендантам лично. Но только время потратил. Огинские оказались правы: все составы на ближайшие полгода были уже загружены, а что-то менять или добавлять никто не был готов. Глаза блестели, уши краснели, но от всех предложений обсудить детали без посторонних лишь мужественно отказывались.

Наверно, сегодня я разбил немало сердец. Несбывшимися надеждами, которые были так близко, но в то же время так далеко. Погруженный в свои мысли я прошелся по улице… С кем-то, узнавшим меня, даже поздоровался. Еще заметил, что куда-то пропали яркие плакаты, высмеивающие японцев. Ну да, говорить о слабости врага, когда он пришел под твои стены, было бы уже нелепо. Ненадолго задержался возле дома прессы — там меня тоже узнали.

Сразу несколько человек просили подсказать, когда Джек Лондон выпустит новый рассказ и, главное, как продвигается мой роман с японкой. Я даже растерялся, но тут помог Чернецкий — журналист «Ведомостей» растолкал своих коллег и под крики, что ему обещали интервью, отвел меня в сторону.

— Спасибо за спасение, — искренне поблагодарил я парня, невольно оценив его бледность. Кажется, война стала непростым испытанием не только для военных, но и для пишущей братии. — Или вы на самом деле хотели задать несколько вопросов?

— Разве что небольшой комментарий, — Чернецкий смутился. — Это не мне неинтересно — просто больше сейчас не дадут поставить в печать. Все место зарезервировано под высоких гостей, тут уже ничего не изменить.

— И что за вопрос? Возьмут ли японцы Ляоян? — пошутил я.

— Наверно, это был бы хороший вопрос для обычного военного, но… — Чернецкий задумался. — Я бы спросил что посложнее. Например, так: а не будет ли простому народу лучше, если японцы возьмут Ляоян?

Выпалил, а потом уставился на меня долгим немигающим взглядом. Неожиданно, я словно по-новому взглянул на этого человека.

— Знаете… — медленно заговорил я. — Вы спросили про простой народ, а я все-таки офицер, поэтому не буду говорить за других. Лучше расскажу одну историю. Вы же знаете, что после того, как мы отступили с Ялу, японцы заняли весь юг Маньчжурии?

— Конечно. Было бы странно, если бы они этого не сделали.

— При этом они заняли не только те города, где стояли наши войска, но и расширили зону контроля на китайскую территорию.

— Для обеспечения безопасности, понимаю.

— Так вот там, на китайской земле, были люди, которые до этого сотрудничали с Россией. Те, кто не стал за нас сражаться, но кто остался при своем мнении, что с нами их земле было бы лучше. Так вот знаете, что с ними сделали японцы?

— Кхм… Не слышал, там же нет наших журналистов.

— Есть англичане, немцы, американцы, но они почему-то не поднимают эту тему, — я пожал плечами.

— Так что там было?

— Расстреляли. Почти всех, кто был настроен на сотрудничество с Россией, просто и без всяких затей взяли и расстреляли. А кого не расстреляли — повесили. Японцы оказались очень практичны и лишены предрассудков.

— А откуда информация?

— Мы недавно раскрыли несколько местных ячеек, сотрудничающих с японцами, там все и всплыло. Хотя и раньше были вопросы, почему многие старые контакты с той стороны перестают выходить на связь.

— Возможно, обман. Дезинформация.

— Возможно, — я даже не подумал спорить. — Но мы скоро пойдем вперед и все узнаем из первых уст. Очень надеюсь, что такие журналисты, как вы, окажутся рядом, чтобы рассказать об этом миру…

Оставив за спиной задумавшегося Чернецкого, я двинулся дальше. От дома прессы мимо района складов я сделал круг и вернулся в правительственный квартал, на этот раз зайдя со стороны центрального телеграфа. Давно тут не был — с тех пор, как мы обзавелись своими станциями, мне отправляли сообщения напрямую. Я уже почти прошел мимо, когда меня окликнули. Узнали и вспомнили, что уже как две недели меня ждет сообщение из Санкт-Петербурга, отправленное по официальным каналам и поэтому застрявшее на полпути.

— Понимаете, господин полковник, — объяснял мне начальник отделения, — по вашему назначению в Лилиенгоу у нас еще нет официальной бумаги, чтобы туда все переслать. И отделения там нет, чтобы можно было через него вас известить. А будем самовольничать, головы могут полететь, поэтому как же хорошо, что вы рядом оказались, и все решилось.

Я только глаза закатил, пораженный тем, что следование регламентам порой может сделать все только хуже.

— И ведь раньше работали. Да, делали что-то не совсем так, как положено, но делали же. А тут под боком у начальства никто и шагу в сторону не ступит, и все встало, — продолжал жаловаться маленький начальник, проводя меня по коридорам к своему кабинету. — Так что где-то в мире, может, правила и нужны, а у нас в России они только мешаются.

— Или, может, стоит их просто подправить? — предложил я. — Раньше-то их не трогали, потому что думали, что они работают. А тут вылезли проблемы, вот и повод довести все до ума. Да, сначала будет сложно, зато потом как просто станет. Глядишь, еще и посылки перестанут теряться.

— Скажете тоже, — мне только махнули рукой. — Правила на то и правила, чтобы на них опираться. А если их каждый менять начнет, то какой в них смысл?

Мне выдали конверт с набранной телеграммой и поспешили выставить из кабинета. Кажется, на взгляд моего спутника разговор свернул куда-то не туда. Ну и ладно, я все же здесь не за этим… Я раскрыл конверт, вытащил лист бумаги, вчитался, а потом принялся быстро загибать пальцы.

Ситуация с припасами, которая еще недавно казалась явным тупиком, разом стала гораздо лучше. Телеграмму мне прислала Анна Нератова — та самая дочка одного из акционеров с Путиловского. Как оказалось, она еще по пути домой связалась с родственниками, передала мои идеи, и те их заинтересовали. Настолько, что почти сразу же были сделаны первые партии улучшенных изделий и без проволочек отправлены на фронт для прохождения испытаний. Причем не кому-то там случайному, а мне!

И пусть там не было ничего революционного, только то, что можно быстро исправить или быстро собрать. Пусть дорога от столицы до Маньчжурии занимает больше месяца, но… Две недели письмо уже лежит, сегодня 22 июля, а сражение при Ляояне должно быть где-то в конце августа. По крайней мере, у нас было… Так что успеет груз! А не будет успевать, неужели я не придумаю, как немного задержать японцев? Сейчас-то, когда мне развязали руки и фактически сказали, делай что хочешь — разве может быть по-другому?

Я шел по улице, перечитывая и перечитывая список обещанной техники. От письма, сбрызнутого легкими цветочными духами, приятно пахло, и улыбка у меня на лице становилась все шире и шире.

* * *

Александр Павлович Кутепов должен был попасть в 85-й Выборгский полк, ему даже обещали место в команде разведчиков. И еще бы кто-то предложил меньшее выпускнику Санкт-Петербургского юнкерского, закончившего свою альма-матер по 1-му разряду. Вот только новости о подвигах отдельных частей на востоке взбудоражили умы студентов, а как до них дошла рукопись Джека Лондона, то и вовсе многие не выдержали. Александр Павлович и семнадцать других лучших учеников попросили досрочной сдачи экзаменов и, получив звание подпоручиков, поспешили в Маньчжурию.

На месте, конечно, все оказалось не так радужно, как в книгах. Много самодурства, не меньше хаоса, но потом Кутепову просто повезло: он получил назначение в тот самый 2-й Сибирский к самому Макарову. Молодой офицер с восторгом смотрел, как к позициям их части ведет отдельная железная дорога, не меньше его поразил и свой спортивный городок, где с утра до вечера занимались солдаты. Рядом на полигоне точно так же гоняли стрелков и артиллеристов. Кутепов прошел короткий курс молодого бойца, показал себя и неожиданно получил предложение перебраться из пехоты в кавалерию.

Его будущему командиру Буденному нужны были опытные офицеры для разведывательных отрядов, а в седле Александр Павлович, как дворянин, держаться умел. В общем, отказываться он не стал, сходил в первый рейд и даже подстрелил японца из такого же отряда с той стороны. А потом ему поставили задачу уже совершенно другого уровня. Вместе с двумя казаками тайно пройти вслед за отрядом капитана Хорунженкова и передать пакет с приказами лично от полковника.

Буденный несколько раз проговорил ему важность задачи, впрочем, Кутепов и сам все понимал. Они вышли в тот же день, удачно пройдя по своей территории еще при свете солнца, а вот там, где могли оказаться японцы, двигались уже в темноте. По примеченным еще в прошлый раз тропам обошли несколько деревень, в которых, по информации полковника Ванновского, могли быть сочувствующие японцам местные, а потом рванули прямо вдоль берега реки.

Кутепов примерно знал, где именно будет находиться отряд Хорунженкова, поэтому не сдерживался. Скорость, натиск, упорство. Они за два дня преодолели путь, который должен был занять в два раза больше времени. И вот прямо перед рассветом тройка Александра Павловича вылетела за поворот реки и встала. Прежде всего, потому что их взяли на прицел затаившиеся в секрете солдаты, а еще из-за открывшегося вида. Сотни палаток, сотни лодок и огромный стальной корабль, который, казалось, перегородил собой половину реки. Да уж, это только в море канонерки кажутся крошками на фоне остальных гигантов, а вот на суше…

В правильных руках с ними можно горы свернуть. А уж в чем Кутепов не сомневался, так это в том, что у офицеров 2-го Сибирского руки растут из правильного места.

[1] В нашей истории их было три, но «Цукуси» успел захватить и подпортить главный герой, так что ей сейчас не до боевых задач.

Глава 4

Иногда, кажется, что понял человека, а тот возьмет и такое выкинет.

Следующий день после поездки к интендантам и получения письма от Анны Нератовой я посвятил проверке работы своего корпуса. Первым делом заглянул в госпиталь, уверенный, что уж тут-то точно все в порядке и можно будет быстро двинуться дальше, но где там! В отделении для легкораненых прямо у входа мне попались княжна Гагарина и вьющийся вокруг нее Борис Владимирович. При этом не сказать, чтобы девушка была против компании великого князя.

— Вячеслав Григорьевич, — княжна заметила меня и широко улыбнулась. — А мы тут разбираем почту. Раненые пишут родным, им приходят письма, но все это в таком беспорядке, многое теряется, а Борис Владимирович захотел помочь разобраться.

— Я извинился за былые недоразумения, — великий князь еле заметно улыбнулся. — А то меня пока от службы отстранили, а пользу приносить хочется.

Парочка замолчала, ожидая моего ответа. А я, если честно, совершенно не верил, что кое-кто мог так быстро измениться. Тем не менее, устраивать скандал было глупо, поэтому я без лишних вопросов выслушал доклад Гагариной о раненых, попавших к ней после последнего похода. Большая часть из них уже успела вернуться в строй, но некоторых еще придется продержать под присмотром врача минимум пару недель.

Было видно, что Татьяна хочет поговорить о чем-то еще помимо работы, но при великом князе так и не решилась поднять этот вопрос. А я хоть и заметил ее взгляды, но не стал помогать. Сначала надо было разобраться с Борисом Владимировичем, так неожиданно обосновавшимся у меня на заднем дворе. Тот тоже понимал, что без разговора не обойтись, и, извинившись перед княжной, последовал за мной.

— Можете называть меня по имени, — великий князь начал разговор совсем не так, как я ожидал.

— Что ж, тогда вы тоже, — сделал я ответный жест. — Но все же… Почему вы здесь?

— Вы общались с Сергеем, — Борис начал издалека. — Вы отказались от его предложения, но это вовсе не значит, что вам оставят полную свободу воли. Так, отец попросил меня за вами присмотреть.

— Владимир Александрович? Я слышал, он категорически не хочет усиливать армию гвардейскими частями.

— Вы сами видели, что недавно творилось в Ляояне. Крепкий тыл принесет армии больше пользы, чем даже пара опытных корпусов, — великий князь говорил легко и уверенно, а я… Я был с ним в чем-то даже согласен.

— Так вы хотите просто присматривать за мной?

— Еще помогу с почтой в госпитале.

— И все?

Великий князь просто пожал плечами и больше так ничего и не сказал. Мы в итоге разошлись, и я еще долго думал, а какой он на самом деле. Фигляр и псих, готовый разрядить пистолет в того, кого считает ниже себя? Или же это только часть личности, которая в итоге не просто так стала командиром Атаманского полка и всех казачьих войск в Первой Мировой.

Ладно, посмотрим, что будет дальше.

* * *

Следующая неделя прошла почти тихо. На суше японцы медленно подтягивали свои силы поближе к Ляояну и пока не спешили провоцировать новые сражения. Куропаткин занимался почти тем же самым. Эшелоны подходили каждый день, и на дистанции все эти разрозненные грузы и группки людей начали складываться во что-то существенное. Так, новые 5-й и 6-й Сибирские корпуса были сформированы почти на две трети. К будущему большому сражению они точно смогут стать в строй, а через пару месяцев и 8-й Сибирский должен подтянуться.

Если так посчитать, то выходило, что через месяц у Куропаткина должно оказаться под рукой почти 180 тысяч солдат, при том, что силы японцев — их я помнил из будущего — еле-еле добирались до 140 тысяч. Удивительное дело: в наше время половина рассказов про эту войну сводилась к тому, что врагу было проще и быстрее подвозить силы и припасы, а нам дольше и сложнее. Вот только, судя по всему, Транссиб и военное министерство, несмотря на все проблемы и нечистые руки, справлялись с этой задачей лучше японских транспортов и героического флота.

Причем приезжали не только люди. Я видел, как довозят боеприпасы и пушки — что важно, не только легкие трехдюймовки, как это было раньше. Существенно усилили парк горной артиллерии, подтянули мортиры вроде тех, что я успел урвать себе до Вафангоу, и, главное, начала появляться тяжелая артиллерия. Пока ничего невероятного, но теперь на огонь японских гаубиц смогут отвечать наши осадные 152-миллиметровые орудия. И пусть их было немного, сам факт басовито ухающих на полигонах стволов добавлял солдатам уверенности. Все же в армии любят большие калибры!

— Ваше высокоблагородие, — капитан Лосьев подошел ко мне с регулярным отчетом о строительстве укреплений. — А вы видели, что на других участках фронта происходит?

— Что-то заметили? — спросил я.

— Главнокомандующий как-то очень много резервов отводит в тыл. Резерв полка, резерв дивизии, резерв корпуса, общий армейский — и тоже резерв. Получится, что у нас не меньше трети армии окажется в тылу и не сможет оперативно реагировать на изменение обстановки!

Я понимал недовольство молодого штабиста — лично мы себе такого позволить не могли и, учитывая скромные штаты 2-го Сибирского, были вынуждены фактически тонкой ленточкой растягивать их вдоль выделенного нам участка фронта. Да и просто жалко транжирить силы, если они есть, но…

— А давайте мы с вами представим, что на месте Куропаткина находится не наш командир, а враг. Как бы вы объяснили такое его решение, капитан? — спросил я.

— Ну, если не горячиться, то в резервах смысл всегда есть, — Лосьев тряхнул вихрами и задумался. — Это наша корпусная разведка пока считает, что японцев чуть больше 100 тысяч. Армейская же говорит, что их будет не меньше двухсот тысяч, плюс артиллерия, которую они планировали использовать для взятия Порт-Артура.

Я невольно вздохнул. Это действительно было так: по какой-то неведомой причине Куропаткин и его штаб были совершенно уверены, что японцы бросят штурм базы нашего флота, просто заблокировав город, и все силы отправят к нам.

— Думаете, это будет не так?

— С одной стороны, все логично. Порт-Артур укреплен — не берутся такие крепости за пару дней и даже недель, а вот здесь, на фронте, армия Ноги могла бы принести японцам немало пользы… Вот только ни один разъезд, ни один агент, на которого успел выйти полковник Ванновский, ничего не передавал о передвижениях с той стороны.

— Тем не менее, мы знаем, из чего исходит Куропаткин…

— Что ж, тогда… Ожидая большую по численности армию, выделить для обороны только часть сил, а остальное придержать для контрудара — вполне разумно.

— А почему именно такая численность остается на первой линии?

— Нормативы. Считается, что 3600 солдат на километр фронта смогут обеспечить идеальную плотность огня в 5 выстрелов на метр в секунду. Поэтому-то все остальные части, которые считаются избыточными, штаб и отводит. Вот только… — Лосьев на мгновение сбился, но потом сумел сформулировать мысль. — Не бывает достаточной плотности огня! Я с вами не так долго, но точно успел усвоить главное правило — чем больше, тем лучше!

— Я рад, — я искренне улыбнулся, — что вы со мной согласны. И тем больше шансов, что в будущем наша армия станет сражаться немного по-другому. Без достаточной плотности, без достаточных потерь…

От мыслей о будущих войнах на лице мелькнула тень. Лосьев ее заметил, но понял по-своему.

— Это вы из-за кавалерии?

— Точно, — я невольно хмыкнул. — Вот здесь у меня нет никаких объяснений.

Лосьев только закивал в ответ, потому что… А что тут скажешь? Странная ситуация. Если по количеству солдат и артиллерии можно было говорить об относительном равенстве сил, то вот по кавалерии русская армия была просто на голову сильнее. Больше двухсот эскадронов против 70 японских — даже без учета качества лошадей и выучки, которая тоже была в нашу пользу. Что можно сделать, обладая такой мощью и, соответственно, преимуществом в скорости маневра? Угрожать флангам и даже тылу во время боя, устроить рейд по линиям снабжения врага, да просто самим фактом своего существования рядом с линией фронта связывать возможности маневра Оямы. А что сделал Куропаткин? Почти 90 эскадронов были отправлены в тыл, чтобы охранять железную дорогу от возможных атак.

К сожалению, эту ситуацию я изменить никак не мог. Пока…

Оставалось только готовиться к своему бою и следить за новостями. Хорунженков, который до этого каждый день слал шифрованные отчеты о продвижении к югу, вчера перешел в режим радиомолчания, а это значит, что со дня на день должна будет начаться атака на Инкоу. Впрочем, на юге и так было жарко. Армия Ноги, в отход которой так верили в штабе Куропаткина, пока только давила и давила на Порт-Артур. Буквально 3 дня назад они отбросили наши войска от дальних подступов и подошли почти вплотную к городу.

Да, основные форты были еще впереди, вот только… Уж слишком далеко могли стрелять пушки даже в начале 20 века, слишком близко был наш флот, оказавшийся перед нелегким выбором. Либо остаться на внутреннем рейде, рискуя словить случайный снаряд, либо выбираться на внешний, где его могла бы атаковать эскадра Того, курсирующая неподалеку. Кажется, именно после этого в моей истории должен был поступить приказ прорываться к Владивостоку, что в свою очередь привело к очередному сражению наших флотов.

Сражению и поражению…

— Господин полковник! — капитан Городов лично вылетел из отделения связи, сжимая в кулаке расшифровку телеграммы. — Господин полковник, новости из Порт-Артура! Передача от контр-адмирала Витгефта. По личному приказу Его Императорского Величества он попробовал вырваться из города, но Того поджидал его. Был бой!

— Итоги?

— Бой шел 8 часов, с 12 дня до 8 часов вечера. И при этом мы не потеряли ни одного корабля!

— А японцы?

— На головном «Микасе» выбили все орудия, вот только утопить его все равно не смогли, — в голосе Городова мелькнуло сожаление, но, кажется, в целом он был… Доволен?

— То есть японцы тоже никого не потеряли и еще и не дали нашим выбраться на оперативный простор? — в отличие от связиста моя оценка боя была совсем не такой радужной.

— В следующий раз мы точно сможем! — Городов сжал кулаки.

— Сможем ли? — я тоже хотел бы верить в чудо, но факты… — Японцы отведут подбитые корабли в Японию и восстановят. А что сможем восстановить мы в осажденном Порт-Артуре?

И это я еще не говорил про моральное состояние на флоте после очередного поражения и о том, как этот бой скажется на остальном ходе войне. В будущем я читал, как некоторые исследователи называли именно это сражение ловушкой для будущей Цусимы. Восемь часов боя, когда корабли палили друг по другу из всех стволов, и ни один из броненосцев не отправился на дно. Неудивительно, что Рожественский, ведущий на подкрепление эскадру из Балтики, учтет этот факт при планировании Цусимского сражения. Вот только там неуязвимость броненосцев куда-то денется, и уже к сорок третьей минуте боя из строя будут выведены 2 наших корабля. Как? При том, что бой при Цусиме начался на гораздо большей дистанции, чем это сражение в Желтом море. Кто его знает!

Впрочем, тут важнее другой вопрос. Могу ли я что-то сделать? Находясь за сотни километров от моря, без какой-либо возможности влиять на решения наших адмиралов, в конце концов, без реального опыта, на который можно было бы опереться. Мысли крутились в голове, и пока ответов не было. Разве что пара неявных вариантов, которые надо было еще хорошенько продумать…

* * *

После получения новостей из Порт-Атура Ляоян сначала вспыхнул надеждой, попытался найти в них хоть что-то хорошее, но потом все больше и больше начал погружаться в пучину отчаяния. Даже песни, которые пели солдаты у костров по вечерам, становились все грустнее и грустнее. А некоторые отделения — что недавно могло показаться немыслимым — и вовсе сидели тихо.

У нас во 2-м Сибирском, впрочем, было не до рефлексии. Все были заняты тренировками: офицеры гоняли солдат и играли в военные игры, солдаты гоняли сами себя. Основной упор мы делали на огневую мощь, скорость и, главное, слаженный маневр всех видов войск на отдельном участке фронта. Причем не один маневр за раз, как мы делали раньше, а целая серия, которая как в шахматной партии порой раскрывалась под самый конец. Пока выходило не очень, многие путались, мешали друг другу, но мы продолжали. Раз за разом. И постепенно мой штаб и штабы дивизий, которые собрали у себя Шереметев и Мелехов, набивали руку. Вот только успеем ли?

Я же с самого утра получил телеграмму от Плеве, что обещанные корпусу радиопередатчики прибыли и уже ждут нас. Не знаю, где он умудрился достать их так быстро, но я не собирался даже думать о зубах дареного коня. Не то что рассматривать их! Едва получив сообщение, подхватил с собой поручика Чернова как принимающего от связистов и прыгнул на утренний состав до Ляояна. К нам продолжали приезжать составы с добровольцами и припасами, поэтому поезда ходили каждый день — даже не пришлось ничего менять.

Я уже думал по пути немного подремать, как тут в наше купе заскочила Казуэ. Японка была одета в русский мундир и выглядела до чертиков непривычно. Причем так думал не только я, многие еще смотрели на нее косо, но польза от нового отдела, придуманного Плеве, как ни странно, была. Помимо сданных еще в первый день агентов за следующую неделю Казуэ нашла еще троих. Прошерстила вместе с приданными жандармами собранные мной анкеты всех новичков, отложила несколько десятков подозрительных, обратив внимание на мелкие нестыковки, которые пропустили люди Ванновского. И вот двое китайцев признались в работе на Германию, один — на Соединенные Штаты.

— Доброго дня, господин полковник, — девушка поклонилась мне по-японски, вкладывая в традиционный ритуал приветствия хозяина всю доступную ей иронию.

— Доброго дня, — я со вздохом ответил. — Ну что, вы хотите рассказать, что впервые нашли хоть кого-то, работающего на Японию? А то мне, конечно, приятно, что политики получили уникальную возможность щелкать по носу нейтралов, но… Война-то у нас не с ними.

— Вячеслав Константинович доволен.

— Вы работаете не на него, не забыли?

— Поэтому и догнала вас. Хотела рассказать, что вчера, когда я была в Ляояне, меня приглашал на беседу Сергей Юльевич.

— Витте? Что он хотел?

— Делал вид, что благодарит меня за помощь в день покушения, — ответила Казуэ и неожиданно презрительно скривила лицо.

— А на самом деле?

— Хотел, чтобы я делилась с ним информацией о вас.

— Прямо так в лоб?

— Нет, конечно, — Казуэ скривилась еще больше. — Этот человек понятия не имеет о гири.

— В смысле о гантелях? При чем тут они?

— Не гантели, — Казуэ прикрыла глаза и что-то проговорила про себя, как всегда делала, когда забывала какие-то слова на русском. — Гири — это японское слово, означает что-то вроде долга, чести. Когда вы кого-то просите о помощи, то берете на себе гири перед этим человеком, но… Есть манипуляторы. Они не просят, они играют словами, они пытаются заставить тебя думать, будто ты сам хочешь сделать то, что нужно им. Обманывают, чтобы душа не была отягощена гири, понимаете?

— Кажется, понимаю, — я кивнул, невольно соглашаясь. При всей показной открытости и жизнерадостности Витте в нем действительно было что-то скользкое.

— Так вот он почти полчаса рассказывал мне, как я должна быть вам благодарна за то, что смогла вырваться из-под власти семьи, императора, каждого, кто подавлял меня все эти годы.

— То есть напомнил о тех, кого вы потеряли, начав работать на нас.

— О да! И я ведь понимала в тот момент, что он делает это специально, но если бы вы оказались рядом, а у меня в руках был нож, то я бы не удержалась. Умеет он говорить. Слова так и льются, и смысл вроде бы правильный, а желания появляются совсем другие.

— Ловко, — согласился я. — Потом спросит кто, о чем вы говорили, и он совершенно искренне ответит, что пытался наладить наш с вами контакт. И что дальше?

— Потом он намекнул, что некоторые люди наивно считают, будто ваши с ним цели не совпадают, и поэтому, если у меня будет что рассказать, чтобы я с ним делилась.

— То есть формально вам представились моим врагом и предложили поработать вместе?

— Да, но… Он все равно враг моей стране, и я ненавижу тех, кто не знает, что такое честь.

— Знаете, — я улыбнулся. — Вы вот рассказали, и я невольно чувствую, что теперь вам должен.

— Потому что вы знаете, что такое гири. И я буду этим пользоваться…

Поезд как раз добрался до Ляояна, и Казуэ, словно заранее рассчитав, где и как должен закончиться наш разговор, вскочила на ноги и выскользнула из вагона. Мы с Черновым только проводили ее взглядом, а потом молча слушавший нас все это время связист не выдержал.

— Гири… Иногда японцы придумывают красивые слова.

— А чем хуже слова честь и долг? — я лишь головой покачал.

— А она правду сказала, у вас теперь перед ней долг за то, что она хранит вам верность?

— Все верно, пока хранит — долг есть, но… Мой долг перед Родиной, перед всеми доверившимися мне солдатами — гораздо больше.

— Мне кажется, она знает, — задумался Чернов, а потом улыбнулся. — Но все равно почему-то хотела, чтобы вы все это услышали. Это про нее мистер Лондон писал, что она вас любит? Маленькая женщина, чье сердце больше, чем огромное бычье сердце мужчины?

— Да, иногда Джек выбирает довольно неожиданные сравнения, — я только рукой махнул.

* * *

— Себастьян, кабан! — закричал Мишек, когда из окружающего их двухметрового гаоляна выскочил огромный секач.

После того, как он загремел в штрафной отряд, Мишек чувствовал себя неуверенно. С одной стороны, он рискнул, но добился своего. Выжил, обзавелся нужной репутацией, с которой он теперь сможет стать своим для всех поляков 2-го Сибирского, вот только… Уж очень удачно его заменил Себастьян. Тихий и спокойный в обычной жизни, оказавшись на месте командира снайперского взвода, он словно преобразился. Вдохновлял, командовал, делал все быстро и четко и, главное, не забывал думать. Даже сам полковник Макаров, по слухам, обратил на него внимание, и теперь Мишек боялся, что недавний подчиненный сможет его обойти.

Не сможет, точно обойдет! Самому-то себе Мишек мог признаться, что Себастьян справился не просто так же, а лучше него. И вот, чтобы придержать так подставившего его парня, он решил стать ему другом. Друзей ведь не обходят в чинах, и если все пойдет по уму, то Мишек получит не соперника, а помощника, который станет опорой его карьере… Так они и оказались на этой охоте. Мишек долго уговаривал Себастьяна сделать перерыв в занятиях, и в итоге тот согласился. Как он сказал: если не часто, то свежее мясо на ужин и пара часов без пригляда начальства только еще больше сдружат их взвод.

А там и местные подсказали интересное дикое место всего в получасе езды на восток.

— Сейчас… — Себастьян поднял винтовку, целясь чуть правее от центра груди кабана. Все верно, лоб пуля может и не пробить, а вот ребра ее не остановят.

Выстрел… В последний момент Себастьян неудачно поскользнулся, винтовка вылетела у него из рук, и новый друг рухнул на четвереньки в считанных метрах от клыков кабана.

— Мишек! Мишек! Помоги! — только и успел закричать он, когда зверь врезался ему прямо в шею, чуть ли не отрывая голову.

Мишека окатило кровью, и только после этого он поднял винтовку до конца и поразил сердце кабана… Он просто не успел выстрелить раньше. Именно эта мысль крутилась в голове у молодого поляка, раз за разом, так что через какое-то время он даже сам начал в нее верить. И только где-то в подсознании сидело мелкое и гаденькое. Смерть гораздо надежнее, чем дружба, прикрывает спину от тех, кто посмел покуситься на его карьеру.

Цена? А разве она важна, если он получит все, о чем только смеет мечтать?

Глава 5

Подпоручик Кутепов лежал в траве, рассматривая, как в утреннем тумане словно на фотографии проявляются очертания утреннего Инкоу. Солнце еще не поднялось над горизонтом, а порт уже работал. Две канонерки прикрывали берег и ползущую к нему вереницу транспортов. Тысячи людей сновали туда-сюда, и в этом хаосе простого люда выделялись строгие ряды армейских частей Японской Императорской армии. Не меньше полка, не считая отрядов ветеранов, отвечающих за порядок. Многовато, похоже, в порту сейчас находится не только прикрытие, но и часть пополнения для группировки Оку или Нодзу.

Вот только они все равно не отступят! Чем больше врагов, тем лучше — тем славнее будет победа! Правда, не все так считали. Так, капитан «Сивуча» Стратанович до последнего отказывался идти на контакт, и только телеграмма от Макарова решила ситуацию. Кавторанг — это чин седьмого класса, полковник — шестой. Хоть флот никогда не подчинялся пехоте, вовремя поступившее предложение помогало прикрыть задницу на случай разборок, и тогда… Пусть моряки и не хотели слишком рисковать, но уходить, даже не попытавшись ударить по врагу, им не хотелось еще больше.

Несколько дней ушло, чтобы вернуться к северным границам Инкоу. Могли бы и быстрее, но в последний день «Сивуча» тащили словно бурлаки с выключенной машиной, а то клубы дыма японцы точно заметили бы еще за десяток километров. А ручками — получилось долго и тяжело, но тихо. И дозоры Хорунженкова сработали идеально, сняв с помощью снайперов три японских секрета и перекрыв дороги для местных доброхотов, готовых доложить о появлении русских за скромное вознаграждение.

После этого, пользуясь петлей, которую прямо перед городом делала Ляохэ, капитаны выгрузили часть команд и грузов заранее. Один крупный отряд отправился к Инкоу вдоль реки, другой, поменьше, пошел напрямик к побережью. Кутепов был в первой группе, волнуясь в ожидании большого сражения и лишь иногда задумываясь о том, что же делают все остальные.

— Александр Павлович, — тихо зашептал лежавший рядом казак охранения. Им в этом бою доверили прикрывать отряд снайперов, и народ, понимая важность задачи, немного нервничал.

— Что?

— А вы почему не вернулись, когда посылку привезли?

— Там японцы уже близко к Ляояну подошли, мог и не проскочить. Вот к вам прорываться можно было и рискнуть. А просто так лезть на рожон — полковник бы не одобрил.

— Это правда, он часто говорит, чтобы без дела животом не рисковали, но вот когда надо… Умри, но сделай.

— И правильно говорит.

— А вас никто не ждет?

— По телеграфу о моем решении остаться передали.

— И вам совсем не страшно? Нас так мало, и мы даже не в обороне сидим, как когда тобольцам помогали, а сами атакуем.

— Не страшно. План сам полковник придумал, а еще… Это война, солдат: будешь сидеть на ней тихо, может, и выживешь, но карьеру не сделаешь. А у меня, брат, на будущее слишком большие планы, чтобы в подпоручиках несколько лет ходить.

— Вы из этих… социалистов?

— Вовсе нет. Поверьте, в России достаточно людей под самыми разными знаменами, которые хотели бы сделать ее лучше. Не только… социалисты.

— А кто еще? Баре? Так вы вроде не из знатных?

— Отец был с личным дворянством, отчим — с потомственным, он из гражданских чиновников при корпусе лесничих. Вроде бы и не особо много, чтобы задирать нос, но, главное, сейчас передо мной открыты все двери в империи, и только от меня зависит, как далеко я смогу пробиться. Сам пробиться, не кланяясь старым семьям или иностранцам, что так снисходительно предлагают некоторым свое покровительство.

Кутепов поморщился, потому что почти сразу пожалел, что сказал последнюю фразу, но, к счастью, на нее почти никто не обратил внимание. Японцы как раз заметили приближение растопившего топку «Сивуча» и начали суетиться. Все разговоры разом затихли, и каждый в отряде молодого подпоручика сжал кулаки, глядя на то, как развивается сражение. Они в чем-то помогали при его подготовке, но точные планы были известны только капитану Хорунженкову и, может, еще бледному как смерть Стратановичу.

Кутепов следил, как «Сивуч» все быстрее идет вниз по реке, словно стараясь поскорее выйти на дистанцию огня. Может, брандер из него сделали? Мысль мелькнула и тут же исчезла — чушь! При дальности современных пушек никто не даст подойти брандеру на дистанцию поражения. Хоть днем, хоть ночью, если бы каким-то чудом им удалось в темноте прорваться через отмели на Ляохэ.

А вот 9-дюймовая пушка на носу канонерки, если не бояться и стрелять до последнего, могла натворить дел. Пока ее даже не раскрыли, пряча от начавшегося дождя и осколков под крепким навесом из промасленной ткани. Пристрелочный огонь вели всего два 6-дюймовых орудия — пока неточно, но даже перелеты и недолеты заставляли японцев нервничать.

— Хорошо, что наши катера придержали, — выдохнул казак-сосед, когда один из этих пристрелочных снарядов случайно попал по японскому каботажнику, и тот, сверкнув огромной черной дырой, мгновенно набрал полборта воды и раненой нерпой ушел под воду.

Японцы начали спешить еще больше. «Атаго» и «Удзи», даже не дождавшись, пока котлы выйдут на полные обороты, сорвались со своих стоянок и стали подходить ближе к устью. При этом они, словно издеваясь, заворачивали влево, ловко выдерживая курс, чтобы «Сивуч», зажатый берегами Ляохэ, не смог бы взять их на прицел. Вот и проявилась огромная разница между кораблями со свободой маневра и без, а тут еще и батареи с фортов Инкоу включились, беря русскую канонерку в огневой мешок.

Кутепов сжал кулаки, когда новые разрывы начали накрывать палубу корабля. Сразу стало понятно, почему капитан Стратанович до этого сам не воспользовался подобной тактикой — это верное самоубийство. Но на что рассчитывает Хорунженков? Почему моряки его не остановили? Что, черт его дери, мог придумать Макаров, чтобы все это имело смысл? Очередной снаряд накрыл «Сивуч». Прямое попадание? Нет, по касательной, броня выдержала, но корабль разом лишился нескольких узлов скорости, и теперь его конец стал делом самого ближайшего времени.

Клубы дыма начали опадать, и, когда «Сивуч» вырвался из него на открытое место, Кутепов неожиданно обнаружил, что последний снаряд заодно снес и защитный чехол на носу корабля. Тот самый, под которым ждало своего часа 9-дюймовое орудие — вот только его не оказалось на месте!

И тогда Александр Павлович разом все осознал. Зачем снимали паровой двигатель с одного из пароходов. Что именно так долго и старательно перевозили пехотные части второго отряда. На что рассчитывают капитаны. И, главное, что движение японских канонерок, так ловко и разумно держащихся в стороне от секторов обстрела с «Сивуча» — это огромная ошибка. Для японцев.

Кажется, кто-то из вражеских капитанов тоже что-то понял. «Удзи» начал сбавлять ход и забирать в сторону от берега, но поздно. Тайная батарея, на которую японцы сами вывели свои канонерки, глухо булькнула. 9-дюймовка со стволом во все 229-миллиметров — страшная вещь. Никто точно не знал, какой гений догадался засунуть орудие береговой обороны на канонерку[1], но сейчас это сыграло на пользу русской армии.

Снаряд весом 126 килограммов, где почти треть приходилась только на взрывчатку — прямой наводкой по ближайшей канонерке… Подставивший борт «Удзи» зачерпнул воду и ушел на дно чуть ли не быстрее, чем старый и ржавый портовый транспорт. «Атаго» продержался дольше. К чести японцев, они не испугались, не попытались сбежать — вместо этого повернули все пушки к берегу и, выжимая все соки из своей паровой машины, попробовали первыми подавить тайную батарею.

Кутепов даже на ноги вскочил, чтобы ничего не пропустить. «Атаго» на скорости стал гораздо более сложной целью — следующие два снаряда ушли в молоко. А вот японцы попали, зацепили артиллеристов на земле, но те только злее стали. Закопченные, словно раскрашенные в черно-красные цвета обитатели преисподней, они прошли сквозь пламя и снова навели пушку.

Выстрел — на этот раз «Атаго» тоже зацепило. Машина потеряла ход, и четвертый снаряд пробил борт, попав куда-то в погреб для боеприпасов. Прямо перед Инкоу словно расцвел огромный огненный цветок, а потом, когда уши снова смогли различать звуки, Кутепов услышал батальонные трубы. Такая простая и приятная мелодия, от которой всегда тепло на душе. В атаку!

— Если играют в атаку, значит, мы побеждаем! — пошутил Кутепов и махнул своим солдатам, чтобы работали локтями и ползли вперед.

Наступление… Теперь снайперам нужно подбираться поближе к городу, а им проследить, чтобы никто этому не помешал. После всего увиденного молодой подпоручик не сомневался, что они справятся. Не совершат подвиг, не удивят врага, а просто сделают свое дело и выполнят приказ.

* * *

Плеве расстроил.

Я-то ехал в Ляоян, рассчитывая на все десять радиопередатчиков, а мне в итоге выдали только два. Конечно, к ним прилагались люди и двуколки для перевозки — три инженерных и одна интендантская, но я бы все богатство променял на еще один дополнительный прибор. Увы, их просто не было. Даже с учетом тех передатчиков, что еще только планировали собрать в этом году, у России от Польши до Маньчжурии имелось всего 106 станций. Половину собрали в Кронштадтской мастерской, которая сейчас все силы тратила на укомплектование Тихоокеанской эскадры Рожественского. 25 штук изготовила фирма «Дюкрете», еще 27 — «Сименс и Гальске» при поддержке «Телефункен». И вот с учетом всего этого даже две радиостанции были самым настоящим чудом.

— «Дюкрете» и «Маркони», — оценил я свою добычу. — У японцев такие же?

— Все верно, — кивнул мне Плеве. — Кстати, пока я искал для вас станции, заодно обнаружил кое-что интересное по делам связи. Это случилось еще 15 апреля. В тот день два японских броненосных крейсера, «Ниссин» и «Касуга», подошли к Порт-Артуру, чтобы попробовать навесом закинуть снаряды на внутренний рейд. При этом с кораблей велся активный радиообмен, что навело наших офицеров на мысль о наличии у врага корректировщиков в городе. Оборудование для связи занимает немало места, но вычислить его все равно непросто, и решение нужно было принимать быстро. И тогда контр-адмирал Ухтомский, временно исполнявший обязанности командующего флота, отдал приказ перебить сообщения. Но как это сделать? Наши связисты с «Победы» и Золотой горы подумали-подумали и забили все частоты большой искрой. И сработало, вражеская передача прекратилась.

— Большая искра — это просто более мощный сигнал?

— Да. В итоге в эфире получился белый шум… Так что, — Плеве хитро прищурился, — есть польза для армии от полицейской наблюдательности?

— Есть, — кивнул я.

Если до этого в мыслях были только жалобы на так и не выданные радиостанции, то теперь… Я перешел от мечты к суровой реальности. Радио — это не какое-то чудо-оружие, это просто инструмент, у которого есть как сильные, так и слабые стороны. И теперь я, слава богу, буду помнить об этом. Учитывать, что как враг может вмешаться в мои передачи, так и я в случае чего смогу это делать. И пусть до первых теоретических работ, которые опишут и объяснят, что именно произошло, еще целых 7 лет, это вовсе не значит, что моя активность не спровоцирует тех же японцев тоже в чем-то опередить время.

Ну вот, и опять придется больше думать. Но это когда вернусь, а пока…

— Спасибо, Вячеслав Константинович, — искренне поблагодарил я Плеве.

— Тогда ко мне не будет претензий, что вы не получите все 10 станций?

— Никаких. Вы дали вместо оставшихся восьми нечто гораздо более цельное. Информацию.

Плеве только хмыкнул — кажется, мое уважение к знаниям и интеллекту ему импонировало.

— Кстати, — я сообразил, что один вопрос у меня все-таки остался. — Если с радиостанциями все так сложно и все заказы расписаны на годы вперед, как вы умудрились достать даже эти два набора?

— Китайцы, — Плеве только рукой махнул. — Я предложил, они продали… Причем, кажется, не свои, но я даже вдаваться в эти подробности не стал. Сейчас при дворе Цыси слишком многие заигрывают с англичанами, так что, если ваши станции позаимствовали у новых союзников, то так даже лучше.

Министр хохотнул так искренне, что захотелось присоединиться, и я неожиданно понял, что он тоже чем-то похож и на Витте, и на великого князя Сергея Александровича. Просто действует со своим окружением немного по-другому…

Попрощавшись с Плеве и проследив, чтобы новые станции доставили к нашему составу, я решил довести до конца еще одно важное дело. Проверил, с собой ли подготовленные за последние ночи бумаги, а потом пошел к зданию прессы. Здесь, как всегда, был настоящий сумасшедший дом — все носились, спорили, даже кричали… Почему-то невольно вспомнился «Маугли», где говорили, что когда шакал впадает в бешенство, то даже тигр уступает ему дорогу.

Я тряхнул головой, прогоняя мысли о шакалах, и именно в этот момент меня приметил Чернецкий. Молодой человек сразу же бросил спорить со своим импозантным коллегой и подлетел ко мне, сверкая широкой улыбкой.

— Вячеслав Григорьевич, а я ваш комментарий про зверства японцев отправил в Москву, и его должны пустить в печать то ли сегодня, то ли завтра…

Я на мгновение растерялся. Не ожидал, что либеральной газете под патронажем кадета Милюкова будет интересно защищать царскую войну на границах империи. Определенно, они увидели в этом какой-то смысл, но какой? Разве что противопоставить меня остальным генералам, которые не особо спешат делиться информацией? Но оно им надо? Тем более когда есть более острые и интересные темы.

— Неужели ради такого вы даже на время оставите обсуждение Ляоянского бунта? — спросил я.

— Это не понадобится, — Чернецкий продолжал широко улыбаться. — Новости о нападении аж на двух министров и великого князя вызвали такой ажиотаж, что Павел Николаевич приказал увеличить тираж и добавить пару дополнительных листов.

— А господин Милюков решил собрать все сливки с этой ситуации, — я покачал головой. — Если не секрет, то что сейчас говорят в обществе о случившемся?

— Да как обычно, — Чернецкий махнул рукой. — Одни требуют всех к ногтю, другие рассуждают, до чего довели народ. И еще… Знаете, вам должно понравиться. Довольно популярно стало сравнение вас с Суворовым, Дибичем и Паскевичем. Мол, те трое усмиряли Польский бунт, а потом принесли славу русскому оружию. А вы усмирили бунт Маньчжурский, ну и насчет славы тоже есть наметки. Так как вам роль нового царского мясника, Вячеслав Григорьевич?

Улыбка, которая превращала все это в шутку, на мгновение пропала и тут же вернулась.

— Мясник — тоже важная профессия, — я не стал шутить в ответ, парировав максимально серьезно.

На мгновение повисла тяжелая пауза. Потом Чернецкий кашлянул и решил сменить тему:

— Кстати, я слышал, что ваш корпусной врач отправил какие-то свои записки в Московское физико-медицинское общество. Если это те самые наработки, из-за которых у вас в корпусе самая низкая смертность в армии, то почему не в столицу?

— Просто у доктора Слащева есть друзья в Москве, которые помогут с печатью, но… С чего вы взяли, что смертность у нас самая низкая? — я удивился не самому факту, а той уверенности, с которой говорил журналист. — Мне вот такие цифры не попадались, говорят, все посчитают году так к 1907-му, не раньше.

— А я не на цифры опираюсь, а на солдатскую молву. Коллективная мудрость, когда люди видят, как лечат у вас, как у других, а потом делают выводы. И если у сотен и тысяч людей они совпадают, то это точно не просто так. Понимаете?

— Вы про то, что эта мудрость может касаться и путей страны?

— А разве нет?

— Если бы все было честно, я был бы готов на нее опираться. Вот только если я сам точно никому не платил за слухи о лечении, то вот, например, господин Милюков вкладывает сотни тысяч рублей, чтобы через вашу газету влиять на умы. Чтобы эта коллективная мудрость опиралась даже не на слухи, а на их пересказ правильными людьми. Понимаете разницу?

— Мне кажется, вы просто демонизируете тех, с кем не согласны во взглядах. Если честно, я такое вижу довольно часто…

— Если бы демонизировал, разве бы стал с вами общаться? — я иронично поднял правую бровь. — Просто я стараюсь не делить людей заранее на плохих и хороших. Разве не мудрее вместо этого учитывать черты их характера, те самые, которые и хорошие, и плохие? Так сложнее, но… Жизнь сама по себе непростая штука.

— Вы… — Чернецкий только рукой махнул.

— И я тоже. Во мне есть как хорошее, так и плохое. И я предлагаю вам держать второе в уме, а насчет первого… Почему же не сотрудничать там, где наши интересы совпадают?

— И вы как раз насчет сотрудничества?

— Хочу предложить для печати свою статью, — я протянул Чернецкому плотно исписанные листы.

— Это же… — тот просмотрел бумаги по диагонали, но моментально уловил суть. — Вы написали про итоги сражения в Желтом море! И при этом… ругаете флот за отсутствие понимания современной войны на море. Разве вы сами недавно не сказали, что готовы ради власти стать хоть мясником? А тут фактически бросаете вызов очень серьезным людям.

— Я сказал, что вам не стоит делить всех на плохих и хороших. И я не разделяю взгляды господина Милюкова, но понимаю, что эта статья может показаться ему достаточно интересной, чтобы продавить ее появление. Несмотря на возможное сопротивление со стороны некоторых, как вы сказали, серьезных людей.

— И зачем это нужно вам?

— Понимаете, что мои мотивы будут отличаться от ваших? Очень хорошо! Я мог бы промолчать, но тут нет особого секрета. Просто я верю, что все это может закончиться еще более ужасной трагедией, и хочу ее предотвратить.

— Пустить кровь, чтобы вылечить болезнь?

— Вы не в первый раз выбираете красивые сравнения. Может, вам попробовать писать стихи?

Чернецкий ошарашенно замер и потом лишь рукой махнул. Вот мы и договорились — статью передадут дальше, а там посмотрим. Поможет мой анализ сражения в Желтом море с учетом пары выводов из будущего осознать ошибки, которые в 1905-м приведут к Цусиме, или же нет. В любом случае это все, чем я могу помочь флоту. А теперь можно полностью сосредоточиться на подготовке к сражению у Ляояна.

* * *

За следующие недели, казалось, все вокруг подвисло в напряжении. Новостей от Хорунженкова не было, и я разрывался между надеждой, что у них просто повредило передатчик, и худшим вариантом, что атака на Инкоу провалилась самым кровавым образом. 6 августа армия Ноги начала штурм Порт-Артура — навалилась всеми силами и, несмотря на все когда-то переданные подсказки, чуть не ворвалась в город прямо по центру. Но отбились, и теперь японцам как минимум месяц придется зализывать раны.

На юге все успокоилось, а вот у нас наоборот. С каждым днем напряжение все нарастало — причем не только для меня или остальных офицеров. Кажется, уже каждый солдат понимал: теперь судьба войны будет решаться у нас. Под Ляояном. Уже скоро, буквально на днях. И вот ночью 26 августа ко мне ворвался полковник Ванновский с сумасшедшими глазами.

— Японцы… — от волнения у него пересохло во рту и пропал голос. — Они завтра атакуют, и мой агент знает, где и как они нанесут главный удар!

[1] Кутепов не знает, но при Александре III на канонерки этой серии планировали поставить даже не 9 дюймов, а все 11. Но не сложилось, не успели…

Глава 6

Хикару Иноуэ сдавил в ладони горсть земли, выжимая из нее капли воды. Гораздо суше, чем было. Значит, уже скоро!

Вся 1-я армия Куроки уже давно вышла на позиции, но августовские дожди, накрывшие Маньчжурию с привычным для конца лета ожесточением, просто остановили войну. Нередким было зрелище, когда съехавшая с дорожной насыпи телега проваливалась в землю как в болото, исчезая за считанные минуты. При такой погоде идти в наступление было категорически невозможно, но и затягивать войну было смерти подобно.

Иноуэ знал, сколько стоит его родине каждый день этого противостояния, а еще… Их подкрепления, застрявшие в этой слякоти, подтягивались с юга словно по капле. Русские же части, подъезжающие по железной дороге, копились гораздо быстрее. Еще неделю назад разведка доложила, что их набралось уже 140 тысяч[1], столько же, сколько и во всех японских армиях — а что будет дальше?.. Поэтому, как только земля начала просыхать, сразу стало понятно, что в ближайшие дни главнокомандующий Ояма отдаст приказ об общем наступлении.

Было немного обидно, что основной удар достанется армии Оку, но у их 1-й армии была своя важная задача — взять позиции за рекой Танхэ и растянуть позиции русских на левом фланге. Именно здесь напротив них расположились позиции 2-го Сибирского корпуса, того самого, что столько раз ускользал от них и столько крови попортил. Но на этот раз он, Хикару Иноуэ, точно нанесет поражение тайсё Макарову. Ученик превзойдет учителя! И пусть у них забрали довольно много пушек, это ничего не изменит.

Войны решаются не количеством орудий, а храбростью и решительностью солдат.

(Карта с движением отрядов как в нашей истории, но расположение корпусов на начало сражения скорректировали с учетом вмешательства главного героя)

* * *

— Георгий Карлович, добрый день, — я все-таки смог добиться, чтобы генерал Штакельберг принял меня вместе с Ванновским.

— Вячеслав Григорьевич, рад вас видеть, — мой бывший начальник выглядел бодрым и полным сил. Кстати, он тоже вспомнил, как полгода назад отправлял меня во 2-й Сибирский. — Скажу честно, не ожидал от вас таких успехов. Но рад! Очень рад!

— Я буквально на пару минут. Хотел передать вам последние сведения, добытые нашей разведкой.

— И зачем лично? Могли бы просто отправить адъютанта, вы же знаете, я всегда сразу просматриваю всю корреспонденцию.

— Слишком важные новости… И мне бы очень хотелось, чтобы вы отнеслись к ним предельно серьезно.

— Я вас слушаю, — Штакельберг нахмурился.

— Глеб Михайлович, говорите, — я повернулся к Ванновскому. Было видно, что полковник волновался, наверно, впервые в жизни добыв такие серьезные сведения, но держал себя в руках.

— Георгий Карлович, мои агенты получили информацию о главном ударе японцев! — выдохнул Ванновский. — Не скажу насчет пехоты и всего остального, но прямо напротив вашего корпуса они собирают почти 250 орудий!

Учитывая, что во всей японской армии насчитывалось около 440 пушек, эта цифра была еще внушительнее, чем можно было подумать. Однако Штакельберг не спешил впечатляться.

— И почему вы говорите это мне, а не главнокомандующему?

— Мы доложили Куропаткину, — пояснил я. — Но он сомневается, что враг станет так оголять все остальные направления. Думает, что все это не более чем дезинформация.

— А вы?

— А я уверен, что добытые полковником Ванновским сведения верные.

— И как именно вы их добыли? — Штакельберг еще сомневался, но хотя бы пытался разобраться, что к чему.

— Вчера был сильный северный ветер, — глаза Ванновского сверкнули. — Мы воспользовались моментом и пустили в ночи лодки по Танхэ. Против течения, но по ветру — было рискованно, и все же у нас получилось. Обе плоскодонки прошли мимо японских позиций без единого звука, а потом ефрейтор Уткин смог осмотреть вражеские тылы в бинокль. Информацию передал почтовым голубем со специальной отметкой и шифром, так что не сомневайтесь. Чужой бы так обмануть не смог.

— Значит, 250 пушек… — Штакельберг подкрутил усы. — Будет непросто, но мы не сдадимся.

Кажется, нам все-таки поверили, а дальше пусть все будет, как будет.

* * *

Не помню, когда точно началось это сражение в нашей истории — в этой же мы не дали японцам обрести полную уверенность в своих силах, и те точно спешили. Еще в ночи под самое утро наблюдатели заметили движение вражеских колонн. Естественно, те шли так кучно только вдали от линии фронта. На расстоянии в полторы тысячи шагов колонны разбивались на роты, взводы и отделения, а дальше передвигались уже россыпью.

Пушки тоже показывались, но небольшими группами, поддерживающими атаку пехоты — не больше. Я ждал натиска, того самого огневого вала, в котором мы убеждали Штакельберга, но его не было. Следующие три дня японцы лишь методично пробивали наши дальние позиции, пользуясь тем, что никто не собирался стоять на них до последнего. Перестрелка — отход, еще перестрелка — еще отход, и так по кругу. Иногда вместо отхода тот или иной батальон шел в контратаку, беря врага в штыки и отбивая позицию или же, наоборот, неудачно напарываясь на вражеский огонь и снова отступая, на этот раз с приличными потерями.

Вся эта мелкая возня чрезвычайно выматывала — хотелось прекратить ее, нанести решительный удар, разметать врага, который словно сам не мог поверить, что ему полностью отдали инициативу. Но каждое утро каждому корпусу, дивизии и полку приходили приказы от Куропаткина: позиции удерживать, по возможности наносить врагу урон, но в серьезный бой не вступать и отходить к основной линии укреплений. Раздражало. И единственное, что помогало с этим раздражением справиться, так это мысль о том, что японцам сейчас тоже непросто.

А потом наступило 30 августа. Началось оно с огня 390 японских орудий. Да, даже не 250, а почти на сотню больше — Ванновский все же недооценил решимость Оямы собрать почти всю свою артиллерию в единый кулак. Казалось, все позиции Южного отряда Зарубаева залиты огнем, но…

— Суматов передает, — доложил приставленный к моему штабу Чернов. — Да! Генерал Штакельберг успел отвести силы в укрытия! Переждут вал, а как придет время, встретят идущую за ним атаку.

Я выдохнул — пусть с опозданием на несколько дней, но пока все шло по плану. Прежде всего работали наши радиостанции, две из которых я отправил в центр и на правый фланг. Не мое, конечно, дело лезть на чужую территорию, но и Штакельберг из 1-го, и Иванов из 3-го корпусов были только за, чтобы знать, что творится на других участках фронта. Проводная связь же была только с главным штабом Куропаткина, а так мы на своем уровне состыковались и были готовы в случае чего поддержать соседей по флангам.

— Господин полковник, — капитан Лосьев на мгновение оторвался от карт и посмотрел на меня. — А то, как работают части Штакельберга — это же ваша тактика, которую вы использовали при сражении на реке Ялу?

— Похоже, но… Это не моя придумка, все давно есть в предписаниях по армии, так что генерал Штакельберг не повторяет, а просто хорошо делает свою работу. Причем отмечу, что дополнительные переходы и линии окопов для всех этих маневров он начал готовить еще месяц назад.

— Враг выдвинул вперед две дивизии, 3-я Ошимы и 5-я Уэды, — Чернов продолжал снабжать нас новостями с позиций Южного отряда. — 6-я дивизия начала обход нашего правого фланга и… — голос Чернова дрогнул. — Там не скосили гаолян!

Гаолян к концу лета достиг в высоту почти двух с половиной метров и мог скрыть не то что дивизию — целую армию. Японцы этим воспользовались — я на мгновение сжал кулаки, ожидая чего-то страшного, но… Кажется, Штакельберг не столько ленился, сколько заготовил для врага ловушку: подходящие отряды встретили огнем пулеметов, и 6-й дивизии не осталось ничего другого кроме как остановиться и начать окапываться почти на открытом месте. Если бы не подавляющее преимущество японцев в артиллерии на этом участке фронта, то можно было замахнуться на полное уничтожение подставившегося отряда. А так… Немного пустили кровь, и ладно.

— И почему главнокомандующий ничего не сделал, мы же предупреждали об этих пушках⁈ — выругался кто-то из адъютантов. Вот только…

— Он сделал, — опередив меня, заметил Брюммер.

До этого молодой штабист сидел с Городовым, выслушивая донесения от наших связистов при батареях, нанося на карты углы и сектора обстрелов вражеских отрядов и орудий. Но тут оторвался и выдал длинную речь о том, что никогда нельзя на сто процентов полагаться на разведку. Даже сейчас Ванновский вроде бы и верно всех предупредил, но ошибся на три дня и пушки в главном отряде не совсем точно посчитал.

— А главное, что можно сделать, чтобы противостоять такой прорве орудий? — продолжал Брюммер, — Поставить против них столько же своих и устроить артиллерийскую кровавую бойню? Можно было бы… Вот только японцы бы на нее не пошли — пользуясь тем, что инициатива у них, просто бы перетащили свои батареи на другой участок фронта и пусть позже, но начали бы атаку только там, где слабо.

— А мы бы не перетащили? — не согласился адъютант.

— Могли бы. Вот только время атаки определяет тот, кто нападает. И японцы просто продолжили бы маневры. Такова правда войны: у одного окопы, у другого маневры. Не бывает так, что сразу все на твоей стороне.

— И поэтому Куропаткин распределил орудия ровно по всему фронту? То есть, пока враг где-то не втянется в бой, нам тоже нет смысла подтягивать резервы. И что же, ничего нельзя сделать?

— Одно было возможно, и Куропаткин это сделал, — где-то вдалеке раздался басовитый гул. — Подтянул на это направление наши тяжелые пушки, и теперь те по чуть-чуть, но разбирают те японские батареи, до которых могут дотянуться.

Я согласно кивнул — действительно, тут не могу не согласиться. Куропаткин нашел тому десятку тяжелый орудий, что успел привезти под Ляоян, лучшее применение. А так и силы японцев прореживаем с безопасного расстояния, и настроение портим. Все-таки одно дело честный бой, тогда и потерпеть можно, и совсем другое — когда тебя безнаказанно расстреливают издалека без шанса ответить. К такому мало кто отнесется с пониманием.

Впрочем, несмотря на все маневры, Штакельберг тоже нес потери, и было непонятно, кто дрогнет первым. К счастью, Куропаткин решил не рисковать и двинул в сторону 1-го Сибирского усиление из своего резерва. И пусть 10-й армейский корпус не смог особо помочь огнем, зато добавил уверенности, и это окончательно лишило японцев надежды на успех.

Примерно так же, не очень удачно, прошло наступление и против 3-го корпуса Иванова. Вернее, началось все довольно неплохо для японцев: местность в этой части Ляояна была гористой, и враг смог подобраться к передовым позициям почти вплотную. Причем неожиданно! Если Штакельберг успел встретить подобную атаку пулеметами, то тут наши просто оказались не готовы.

Когда Чернов дочитал только эту часть сообщения, я невольно вспомнил Ялу. Очень похожая ошибка! Тогда японцы точно так же подошли снизу, накопились и одним рывком захватили Тигровый остров. Но с 3-м корпусом вышло немного по-другому. Как говорится, когда не работают планы, всегда есть место подвигу.

Три японских батальона ударили в штыки по одному, и казалось бы — без шансов. Но тут свою роль сыграли опыт и… размеры. Более высокие и сильные русские солдаты не дали себя рассеять, а потом массой, штыком и крепким словом вынесли самураев со своих позиций. Еще и дали несколько залпов им вслед. Чуть правее вперед были брошены гвардейские части 1-й армии Куроки, но тоже без особого успеха. Впрочем, они и не старались атаковать: просто вышли на новые позиции и начали окапываться, словно всем своим видом намекая, где завтра будет главный удар.

На этом первый день сражения подошел к концу. И если 17-й корпус с нашего фланга хоть немного поучаствовал в сражении, то вот мы фактически весь день простояли без дела.

— Эх, надо было самим идти в атаку, раз японцам на всех сил не хватило! — Шереметев даже выругался, когда вместе с заходящим солнцем начали откатываться и японцы.

— Приказ, — напомнил я о Куропаткине.

— Когда мы были в походе сами по себе, было проще, — Степан Сергеевич только рукой махнул.

И надо сказать, многие из моих офицеров были с ним согласны. А вот я… Я начал понимать нашего главнокомандующего. Несмотря на его политические мотивы, действовал он вполне грамотно. Да, пока без громких побед, и лично я был не согласен с тем, что Куропаткин сейчас гнал на фронт как можно больше солдат в ущерб патронам и снарядам, но вот остальное… Маневр с тяжелой артиллерией был неплох, заготовленные позиции — даже хороши, а то, что больше ни один командир не думал размещать солдат и пушки на открытом месте, было и вовсе великолепно.

А тут еще и Ванновский рассказал об одной интересной схеме по его ведомству. Как оказалось, после первого натиска на корпус Штакельберга, когда на них обрушился огонь почти всех вражеских пушек, Куропаткин отдал приказ о начале эвакуации имущества. Его провели по канцелярии, в поезда даже начали грузить какое-то зимнее барахло и… Кто бы и где бы в городе ни работал на японцев, он такую активность пропустить не смог. Послание о панике в тылу и готовности отступать ушло в штаб Оямы, и тот же Оку вместо того, чтобы отступить уже через час, когда стало понятно, что его атаку отбили, продолжал тратить силы и людей до самого вечера.[2]

Теперь главное, чтобы мы сохранили взятый сегодня темп, вымотали японцев еще больше, а потом не испугались нанести удар. И вот насчет того, что русская армия окажется способна на последнее, я сомневался больше всего. Тут и опыт из моего времени, и политики, которые не хотели бы столь явного успеха, а еще… Ну, не хватало Куропаткину уверенности в себе, в армии, что точно выполнит его приказ. Возможно, если бы он хоть раз победил, то…

Я не успел додумать, когда в штаб влетел поручик Огинский. Адъютант Куропаткина был взволнован — кажется, ему тоже пришлось сегодня понервничать. Быстро поздоровавшись с остальными, он резким шагом подошел ко мне, а потом протянул запечатанный конверт.

— Приказ на следующий день от главнокомандующего, — отчеканил Огинский, а потом добавил еле слышно. — Отдельно просили передать для вас… Используйте эту возможность с умом.

Ничего больше не говоря, Огинский развернулся и поспешил дальше. Ну точно, у него еще немало мест, куда нужно донести приказы. Я разорвал конверт и прочитал послание вслух.

— Завтра, 31 августа, продолжать отстаивать занятые позиции. При этом не ограничиваться пассивной обороной, а переходить в наступление по усмотрению командиров корпусов, где оно окажется полезным и возможным… — я опустил бумагу.

— Какие-то приказания для отдельных полков? — осторожно спросил Мелехов.

— Ничего конкретного, — я покачал головой.

И это было совершенно непохоже на Куропаткина — обычно к общим приказам по армии он прикладывал отдельные задачи с разбивкой чуть ли не до батальона. Я в такие моменты всегда вспоминал Сашку из своего времени, как он рассказывал про самое начало Великой Отечественной. Тогда генералам тоже порой приходилось писать приказы чуть ли не для отдельных рот, и подобная мелочность на войне — это вовсе не хорошо. Это потеря контроля, это отсутствие веры в командиров на местах, убийство их инициативы, а еще это время… Десятки и сотни потерянных часов, которых потом может не хватить, чтобы просчитать планы врага, чтобы составить свои, чтобы победить.

В 41-м наши генералы смогли взять себя в руки, Куропаткин же — не смог. Вернее, в моей истории не смог, а тут… Как будто все изменилось. Приказ, который развязывал нам руки, и всего пара дополнительных указаний, чтобы выдержать общую линию для всей армии. Организовать команды для предупреждения ночных атак и выделить дополнительные силы для прикрытия переправ у Лентоуваня и Саканя. Кстати, тоже очень разумно.

— Кажется, Куропаткин вам доверяет, — усмехнулся Шереметев, когда я рассказал все детали и приказал усилить подсказанные направления. — Значит, переждать ночь, удержать переправы, а дальше все по нашему усмотрению. Не только оборона, но и атака! Неужели дождались, Вячеслав Григорьевич?

— Дождались, но… — я задумался, поймав себя на неожиданно навалившейся робости. — Мы все же начнем с обороны! Активной обороны! Как мы любим и умеем!

Мои офицеры сначала было нахмурились, но тут же расплылись в довольных улыбках.

* * *

Хикару Иноуэ хмурился, перечитывая донесение от агента из Ляояна.

Несмотря на начавшуюся у русских панику, их командир отдал немало разумных приказов и, главное, выпустил циркуляр о готовности отражать ночные нападения. Словно понял, что японская армия не будет останавливаться из-за такой мелочи как скрывшееся за горизонтом солнце. И вот… атаки по центру на Скалистый холм и Среднюю гору оказались отбиты. Зато на левом фланге 6-я дивизия смогла добраться до деревни Маетунь.

Два раза русские сумели удержать свои позиции, но в итоге упорство, которое бросило воинов императора вперед в третий раз, принесло им успех. Деревня и кусок железной дороги перешли под их контроль. Увы, взрывные патроны оказались недостаточно мощными, чтобы повредить рельсы, а больше ничего атакующие с собой и не взяли. Получилось обидно: столько усилий, и все зря.

Когда под утро 6-ю дивизию выбили из Маетуня, многие подумали, что все ночные операции теперь будут признаны ошибкой. Вот только главнокомандующий Ояма, наоборот, назвал их огромным успехом, который показал, что даже самые крепкие позиции можно прорвать в темноте. И русским придется с этим считаться.

— А теперь наша очередь, — Иноуэ обвел взглядом окружающих его офицеров. — Переправы у Лентоуваня и Саканя должны стать нашими! С минуты на минуту гвардейская дивизия Хасэгавы нанесет отвлекающий удар, и придет наше время. За Японию! Императора! Тэнно хэйка банзай!

[1] Японская разведка ошиблась, не сумев посчитать отведенные Куропаткиным резервы. Так, в нашей истории до самого конца сражения японцы до последнего будут исходить из того, что они как минимум не уступают нам в силах.

[2] В нашей истории тоже был этот приказ. И до сих пор непонятно, то ли Куропаткин на самом деле испугался и был готов отступать уже через час, то ли все же версия Ванновского тоже имеет смысл.

Глава 7

— Все передал? — Куропаткин внимательно посмотрел на своего адъютанта.

Поручик Огинский был из старого рода и ни разу не давал повода заподозрить себя в излишней болтливости. Однако все равно было волнительно.

— Да. Как вы и приказали, сказал, чтобы он использовал эту возможность с умом…

Куропаткин благодарно кивнул, а потом попросил Огинского оставить его одного. И зачем он это сделал? Зачем дал Макарову свободу? Сам себе он, наверно, мог сказать правду. Успехи первого дня при Ляояне напомнили ему прошлое. Ахал-Текинскую экспедицию, Турецкий поход — как они сражались вместе с генералом Скобелевым и побеждали. Михаил Дмитриевич умер больше 20 лет назад, и Куропаткин успел подзабыть этот азарт, эту жажду крови и победы, которые раньше вели его. Карьера, деньги, должность министра — все вместе они словно иссушили его душу. Превратили в мумию, но, как оказалось, даже почти потеряв себя, он еще умел мечтать.

Недостаточно, чтобы взбунтоваться самому, но… Уж слишком противно было то будущее, которое великий князь уготовил для своевольного полковника. И ведь тот даже не понял. Ушел с гордо вскинутой головой, думал, что свободен, но при этом приказы Куропаткина связали 2-й Сибирский по рукам и ногам. Единственное, что им оставалось — это держать удар. Вот только как бы хорошо Макаров с этим ни справился, он, главнокомандующий, нашел бы в чем его обвинить после сражения. Всегда есть ошибки, и прикрыть себя от них можно, либо найдя покровителя, либо разгромив врага. Причем разгромив его настолько очевидно, что даже самые ядовитые змеи забились бы по углам, решив выждать более подходящий момент для атаки.

Раньше у Макарова не было даже шанса на это — великий князь не любил рисковать и показательно уничтожал всех, кто шел против него. Но сейчас… Шансов все равно почти нет, но хотя бы теперь все зависит от самого полковника. Сможет ли он сотворить чудо? Нет — тогда надо будет надеяться, что детали сегодняшнего приказа нигде не всплывут. А если да? Куропаткин задумался, а потом, нервно поднявшись, закопался в свои вещи. Где-то внизу лежали подписанные еще в Санкт-Петербурге приказы. Без имен, без званий, просто на всякий случай — вот, кажется, и пришло время заполнить один из них.

— Ваше высокоблагородие, вас ждут в штабе… — в палатку к Куропаткину заглянул один из адъютантов.

Алексей Николаевич бросил взгляд на напольные часы, как раз отбившие восемь вечера. Восьмерка — как символично. В Китае только эта цифра в отличие от всех остальных по умолчанию не могла нести негативного смысла. Только жизнь, только процветание.

* * *

Продолжаю собирать новости с других участков фронта.

Сегодня японцы начали атаковать позже, почти в районе полудня. То ли устали после вчерашней мясорубки и ночных наскоков, то ли пытались усыпить нашу бдительность. Тем не менее, потом натиск на позиции корпусов Штакельберга и Иванова продолжился — словно ничего и не было. Наши попытались ответить — отправили в обход правого фланга конницу Мищенко. И у того не получилось взять даже первую деревню.

— Ну что же вы так, Павел Иванович! — не выдержал Буденный, который тоже следил за новостями. — У Акиямы ведь в два раза меньше эскадронов!

— Он их спешил и посадил в укрытия, — я покачал головой, дослушав последние детали неудачной атаки. — Такое даже пехоте не взять быстро и в лоб.

— Вы брали! — на мгновение оторвался от карты Кутайсов. Еще один молодой штабист специализировался на кавалерии и всегда краем уха слышал, когда мы ее обсуждали.

— Мы работали в тылу, на скорости и маневре, — я покачал головой. — Это совсем другое. А тут позиционная война, у Павла Ивановича на самом деле шансов особо не было. Разве что уходить сильно правее и атаковать не во фланг, а сразу в тыл, но…

— Там китайская граница, — закончил за меня Буденный.

Все верно. Еще одна из неприятных условностей этой войны — Китай, который одновременно наш союзник и один из нейтралов. Худшая комбинация: никакой помощи, и в то же время мы обязаны тщательно придерживаться территории Маньчжурии, не выходя за ее границы. А вот японцы при желании эти правила нарушали — как, например, сделали это на юге, расширяя зону влияния у Квантуна. И никто из тех, кто периодически напоминал России о нерушимости границ Китая, и не подумал их этим попрекнуть.

Не знаю, решился бы я сам плюнуть на договоренности о границах в случае чего, но вот Мищенко точно не хватило на это наглости. Да и не нужно было, если честно — прошло уже полтора дня, а мы продолжали вполне уверенно сдерживать натиск японцев. И вот, так и не добившись успехов на фланге Оку, главнокомандующий Ояма начал переносить активность на фланг Куроки. Тем более что гвардия Хасэгавы еще со вчерашнего дня заняла позиции для атаки.

— Они пошли! Не меньше сотни пушек прикрывает! И среди них точно есть пара гаубиц! — новый доклад.

— Вчера гаубиц не было, значит, новые резервы, — тут же вскинулся Брюммер. — И сотня пушек! У них просто не набиралось бы столько без переброса резервов от Оку.

— Кто еще что думает? — я обвел взглядом остальных штабистов.

— Если гвардия Хасэгавы ударит по 17-му корпусу, мы в свою очередь сможем ударить им во фланг, — тут же предложил Шереметев, которого до того, как придет время контрудара, я предпочитал держать при себе.

— Не забывайте, — напомнил я. — Это все-таки армия Куроки, а тот что на Ялу, что потом во время сражения с Бильдерлингом придерживался одного правила. Гвардия идет вперед всеми силами, не жалея себя, но… Это всегда отвлекающий удар.

— Сковать соседей, а потом продавить уже наш корпус. Учитывая, что официально нас меньше двадцати тысяч, слабее места не найти, — Шереметев хмыкнул. — Если это так, японцев будет ждать сюрприз.

Я кивнул, а сам невольно вспомнил детали этого сражения из будущего. Раньше никак не получалось, а тут все так совпало. Осознание маневра врага, мысли, что сам бы сделал на их месте, и словно плотину прорвало…

В моей истории 2-й корпус после полного провала на Ялу был отправлен в резерв и сражение при Ляояне встречал как один из резервных. Вместо нас у Лилиенгоу, разве что немного ближе к центру, располагался 17-й корпус Восточного отряда, и именно ему пришлось принять на себя удар Куроки. Причем атака действительно началась с отвлекающего маневра гвардии, потом обход Танхэ и Тайцзыхэ по наведенным мостам и выход даже не во фланг, а в тыл к Яньтайским копям. Сколько ошибок и сколько подвигов. Одна оборона Нежинской сопки чего стоила, но до нее, надеюсь, в нашем случае просто не дойдет.

А в том варианте сражения все в итоге закончилось очень глупо. Центр и левый фланг уверенно сдерживали японцев, у Куропаткина даже были резервы, чтобы остановить и отбросить пошедшего в обход Куроки, но… Сложно справиться с паникой, когда враг оказывается так глубоко в мягком подбрюшье тыла, а особенно если есть те, кто скажут спасибо за этот маневр — и Куропаткин командует отступление. Я даже вспомнил детали. 3 августа, 4 часа утра, Куроки, осознав, что его армия осталась совсем без боеприпаса, командует отступление. Тот же день, 2 часа ночи — Куропаткин, опередив своего врага хоть в чем-то, отдает тот же самый приказ…

Ну что это, как не полное невезение и глупость? Но в этот раз все будет по-другому!

* * *

Рядовой Кунаев поправил стальную каску, которую покосило от близкого разрыва. Опять погнуло, и ткань, обтягивающую ее сверху для защиты от солнца, порвало.

— Вернемся, опять придется сдавать в ремонт, — вздохнул рядом Панчик, которому тоже досталось. Он использовал для обтяжки каски не стандартную ткань, а раскрашенную китайцами в цвета польского флага. За такие вольности приходилось платить из своих.

— Зато мозги целые, — хохотнул Кунаев и снова поднес бинокль к глазам.

Говорили, что в других корпусах такие ценные приборы выдавали только офицерам, а у них Макаров позаботился, чтобы и у всех дозорных тоже было, с чем разглядывать врага. По слухам, эту и какую-то другую технику прислала полковнику его столичная любовница, прознав, что тот может убежать с японкой. Решила удержать своей щедростью… Кунаев даже пару раз участвовал в спорах, когда солдаты пытались выяснить, насколько страшна же столичная благодетельница, раз посылает не какие-то мелочи, а сразу целый эшелон барахла.

— Тихо! Тихо! Кажется, стихает огонь, — Чарный тоже на мгновение выглянул из-за гребня окопа и снова спрятался вниз. — И чего Шереметев нас так близко к смертникам Мелехова поставил? Я думал, те хотя бы сутки посбивают запал японцев, и только потом мы в дело вступим.

— Нет, тут полковник правильно все делает, — важно поправил своего подпевалу Панчик. — Разве не слышали, что узкоглазые теперь хотят всю артиллерию к нам сюда перетянуть? Сегодня сто пушек, завтра будет триста. Если и идти в атаку, то только сегодня, пока они еще думают малыми силами справиться.

— А откуда ты про пушки знаешь? — Кунаев удивился неожиданной информированности товарища.

— Мы — солдаты, нам никто не докладывает, но только потому, что мы и сами все знаем, — Панчик хохотнул.

Быстро и зло, потому что именно в этот момент японцы действительно пошли в атаку. Часть перебиралась бродами, часть шла по наведенным во время обстрела мостам. Солдаты в черных мундирах с желтым шитьем закреплялись на берегу и тут же снова бежали вперед, расширяя зону контроля.

— Где же наши пушки? — Чарный сглотнул, глядя, как враг расползается во все стороны словно саранча. Вот и японские пушки начали подтягиваться. — Почему все молчат?

Нет, никто не молчал — передовые отряды Мелехова продолжали беспокоящий огонь по врагу, но несколько сотен винтовок не могли ничего сделать против такой орды. А больше подполковник никого и не выдвигал вперед. С каждой минутой все сильнее казалось, что офицеры проспали, допустили страшнейшую ошибку, за которую им, солдатам, придется платить большой кровью… Кунаев сжал зубы. А ведь могли встретить врага еще на берегу Танхэ, но пустили к себе. Теперь уже здесь такие позиции отдали. А потом и вовсе: часть японцев начала сразу строиться и уходить куда-то дальше на восток — еще один обход. Неужели их предали?

Рядовой Кунаев на выдержал и повернулся в сторону тыла, пытаясь разглядеть хоть кого-то из офицеров, убедиться, что они все видят. Увы, все позиции в тылу были хорошо спрятаны, и не оставалось ничего другого, кроме как ждать.

— Надо уходить! — еще через полчаса наблюдений за японской переправой Панчик не выдержал. — Тут уже ничего не исправишь! А так хотя бы не погибнем зазря.

— Но нам сказали ждать, — Кунаев возразил, но как-то неуверенно. В глубине души он уже не верил, что тут можно что-то исправить. Есть предел человеческой храбрости!

— Хочешь — жди, а я пошел… — Чарный первым вылез из окопа назад, и тут же рядом с ним ударила пуля, выбив небольшой фонтан каменной крошки.

— Что за черт! — выругался Панчик и за ногу сдернул своего подпевалу в окоп. Остальные штрафники тоже закрутили головами, пытаясь понять, что произошло, а потом…

— Снайперы! — выдохнул Кунаев.

— Офицерские псы! — выругался Панчик.

— Да нет, они же не подстрелили никого, просто напомнили, что рядом и за всем следят.

Как ни странно, эти слова и эта пуля, отрезавшая путь назад, помогли всем собраться. Японцы перегнали на правый берег Тайцзыхэ уже где-то две дивизии, когда их поисковые отряды, уходящие все дальше и дальше, неожиданно наткнулись на настоящую стену огня. Град выстрелов оказался настолько плотным, что от пары отделений не осталось никого, а потом впервые с начала сражения заговорили пушки 2-го Сибирского.

Японцы попытались ответить: они тоже готовились и даже подтянули батарею гаубиц. Кунаев безошибочно узнал их по бьющему по ушам тяжелому гулу после выстрелов. Вот только все позиции, которые заняли японцы, были уже пристреляны, и русские батареи, не жалеющие фугасов, раз за разом выигрывали артиллерийские дуэли. А потом огонь пушек и мортир, подтянутых к первой линии, сосредоточился на вытянувшихся вперед порядках врага.

Лишь сейчас Кунаев понял, чего ждали офицеры.

— Заманили, — выдохнул Панчик. — Заманили, а теперь просто уничтожают словно свиней.

Вот только на самом деле все было совсем не так идеально. Да, пушки работали, и разрывы раз за разом накрывали японские порядки, но сколько дней и, главное, снарядов потребуется, чтобы довести зачистку до конца? Где-то в ровной, как стол, Европе можно было бы справиться за час, но вот тут, в холмах Маньчжурии, у корпуса, да, наверно, и у всей армии просто не хватит снарядов на каждую яму. А там и японцы не собирались сидеть без дела: каждую минуту они все глубже закапывались в землю. Несли потери, но и подкрепления по нетронутым мостам продолжали подтягиваться.

— Почему же их не взорвут⁈ — где-то рядом скрипел зубами Чарный.

— Хотят, чтобы нам потом было о кого убиваться! — фыркнул Панчик. — А то выживет слишком много рядовых, с нашим-то опытом, умением постоять за себя да стрелять по врагам — и неуютно станет в мирной жизни столичным хлыщам.

В этот момент словно в подтверждение его слов в тылу заиграл сигнал подготовки к атаке. А японцев-то оставалось еще слишком много.

— Да нас просто сотрут в порошок! — зарычал Панчик, но несмотря на это подобрался поближе к переднему краю окопа. А вслед за ним подтянулись и все остальные.

Рядового Кунаева потряхивало, прежде всего от осознания, что Панчик, скорее всего, прав, но он все равно собирался идти вперед. Честь ведь есть не только у офицеров, а он сюда пришел не просто так, а за Родину сражаться… Музыка изменилась, сигнал готовности к атаке стал более напряженным, а еще к нему добавились странные громыхающие ноты. Словно удары колуна по мокрым бревнам или… Грохот стальных колес по рельсам.

Кунаев обернулся и неожиданно увидел, как из-за сопок в русском тылу вырвался и несется вперед странный, похожий на жука паровоз!

— Как он едет? Тут же рельсов нет! — выдохнул кто-то.

— И что за панцирь сверху?

— Словно черепаха!

В этот момент паровоз замедлился, выходя из-за сопок, и сделал небольшую дугу. На повороте рядовой Кунаев сумел разглядеть, как прямо под колесами мелькнули самые настоящие рельсы. Просто немного утопленные под землю и присыпанные сверху. И поезд, дав залп шрапнелью по врагу почти прямой наводкой, снова начал разгоняться. Японцы, впрочем, словно ждали чего-то подобного. Как оказалось, они придержали нераскрытыми несколько батарей и теперь попытались сбить передвижную батарею. К их несчастью, гаубицы и мортиры, стреляющие навесом, просто не могли попасть по быстро движущейся цели. А обычным пушкам не хватало уже мощи, чтобы пробить те странные щиты-панцири вокруг паровоза.

— Нет! — Панчик чуть не выскочил из окопа, когда особо удачливой японской пушке все-таки удалось зацепить один из задних вагонов.

Тот аж с рельсов сбросило, и на мгновение солдатам показалось, что все. Поезд сейчас остановится, но его команда сработала быстро и жестко. Сцепку выбили самым настоящим взрывом, подбитый вагон отлетел в сторону, и поезд продолжил свой бег. На мгновение все на поле боя поверили, что сейчас он врежется в японские ряды и начнет давить их колесами, но в последний момент железная дорога заложила новый поворот.

Снова шрапнель, к которой на этот раз присоединились еще и пулеметы, а трубы заиграли уже не подготовку, а самую настоящую атаку. Кунаев тряхнул головой, прогоняя напряжение, и бросился ко второму окопу — там стояли приданные им для этого боя кони. Отработанным движением смахнул со своего Кабана специальные наушники и шоры, защищающие животных от лишнего волнения раньше времени. А теперь вперед — как на тренировке.

В брешь, пробитую бронепоездом в так и не сумевших до конца окопаться японских рядах, первым ворвался их штрафной отряд. Ворвался, зарылся в землю, прикрывая фланги, а там и остальные части 2-й дивизии Шереметева начали накатывать. И под прикрытием вставшего на круговые рельсы поезда японцы ничего не могли им противопоставить.

* * *

Слежу за боем, ругаюсь про себя, что порой не остается ничего другого, кроме как ждать и верить в своих людей.

Ловушка на переправе сработала. Дали японцам втянуться, потом обработали их с поезда скорострельными 76-миллиметровыми пушками и прижали к реке. Если честно, несмотря на все тесты, волновался за броню. Хорунженков обещал по возможности притащить из набега броневые листы с «Сивуча», но пропал без связи и даже в случае успеха не мог вернуться из-за японцев, перекрывших все проходы к Ляояну. В общем, пришлось использовать что было.

К счастью, благодаря приходу эшелона от Путиловского завода у меня появились новые километры полевых дорог и, главное, новые вагоны и паровозы, которые можно было поставить аж по две штуки в один бронепоезд. Теперь мощности хватало не только на перевозку пушек и усиление корпуса, еще мы смогли прикрыть паровые котлы — самое ценное, что у нас было — навесной броней. Мелехов считал, что это слишком расточительно, а вот на мой взгляд возможность гарантированно выдержать хотя бы первое попадание — это уже огромное преимущество. А вместе со скоростью и пехотой, которая поддерживала атаку бронепоезда на своих двоих, такое соединение становилось страшным оружием.

Лично я, будь на месте японцев, видел только один выход остановить подобного врага. Уничтожать не сам бронепоезд, а пути перед ним, но, к счастью, Куроки пока до этого не додумался. И сегодня мы прижали к Тайцзыхэ где-то треть его армии и до темноты вырезали японцев без всякой жалости. Впрочем, они и сами не просили пощады, а как солнце скрылось за горизонтом, и вовсе пошли на прорыв. У них на пути оказалась одна из совсем свежих частей, и они не выдержали. Разбежались, и японцы, не став преследовать беглецов, почти спокойно переправились на левый берег Тайцзыхэ.

При общем успехе операции и всего сражения целиком эта мелочь казалась такой незначительной, но в самом конце дня все равно портила настроение. Словно знак, что удача собралась отвернуться от нас… Казалось, не только у меня появились неприятные предчувствия, и все мои офицеры пахали за двоих и гоняли солдат, пытаясь понять, не задумали ли что-то японцы… А потом пришло сообщение от связистов, прикрепленных к позициям 17-го корпуса. Как оказалось, Куропаткин тоже заметил смещение интереса японцев на наш левый фланг и отправил свежий, лишь недавно сформированный 5-й Сибирский корпус на стык между нами и Бильдерлингом.

Вчера подобный же маневр сработал без проблем, сегодня же… Подкрепление, которое должно было усилить наши позиции, старалось держаться чуть в отдалении. Генерал Орлов справедливо оценивал умения лишь недавно призванных солдат и не лез на рожон, вот только новый удар Куроки пришелся прямо по нему. К дивизии Хасэгавы присоединились те роты и батальоны, что успели отступить от нас. С левого фланга Оку отсыпали артиллерии. И вся эта мощь врезала по недавним новичкам, после чего те вполне ожидаемо не выдержали…

— Они побежали! 12 батальонов и 16 орудий — это немного, но как они могли побежать, не выдержав и часа боя⁈ — Лосьев, выстраивающий схему движения на завтрашний день, схватился за голову.

Глава 8

Стою, скриплю зубами, думаю, что же делать с этим чертовым прорывом на месте 5-го корпуса.

— Говорят, это генерал Орлов решил, будто у них слишком большие потери, и сразу бросился отступить! — где-то рядом ругался Шереметев, заглянувший в штаб с личным докладом. — А о том, как он подставил всех остальных, запустив японцев ровно в стык между двумя корпусами, Орлов не подумал?

— Это еще ничего… — я на мгновение отвлекся от попыток найти выход из ситуации. — А представьте, что мы бы об этом прорыве узнали не сейчас, а только утром? Или вообще к обеду!

Все наши разом переглянулись, и я почувствовал всю ту бездну отчаяния, которую испытал каждый из них, мысленно оказавшись в такой ситуации. А ведь в сражении при Ляояне в нашей истории, когда вся связь была повешена на обычных вестовых, именно так все и случилось. И любые попытки Куропаткина направить подкрепления к месту прорыва лишь еще больше усиливали панику — словно он раз за разом не успевал.

Смогу ли я не повторить ту же ошибку?

— Можно отправить кавалерию наперерез Куроки, — предложил Лосьев самое логичное в этой ситуации. — Они не смогут его остановить, но замедлят, а там мы с одной стороны и Бильдерлинг с другой просто возьмем их в тиски.

— Это может сработать… — тихо ответил я. — Но только если мы сохраним контроль над войсками. А мы сохраним? Лично я сомневаюсь.

Мысли крутились одна за другой. Как победить? Неужели нам всем самой судьбой предопределено проиграть это сражение, и любые, даже самые отчаянные попытки переломить уже задуманный ход истории приведут лишь к тому, что все станет еще хуже? Пока я исправляю мелочи, меня словно не замечают, а замахиваюсь на что-то покрупнее — и на, получи газетой по хребтине!

— Скорее всего, японцы больше не рискнут лезть через наши переправы у Тайцзыхэ, — нарушил паузу Мелехов. — Даже если полезут, солдат Павла Анастасовича хватит, чтобы их сдержать. А меня шлите тоже в эту мясорубку! Если хоть кто-то будет держаться до конца, то и остальные остановятся!

Я тут же невольно вспомнил еще один эпизод этого сражения из своей истории. Тот самый прорыв армии Куроки, 5-й корпус Орлова бежит от японцев, навстречу ему движутся свежие части, которые уже два дня как гоняли этих самых японцев в хвост и гриву. И одни в панике палят в своих, другие отвечают. Еще и утренний туман, когда непонятно, что к чему и как можно остановить это безумие. Впрочем, генерал Бильдерлинг сориентировался: дернул музыкантов и на полковой марш отвел своих в сторону…

Красивый финал очень некрасивой истории. И я ведь уверен: если кинуть вперед дивизии Шереметева, то и его будет ждать что-то подобное. Нет, тут нужно действовать по-другому! Сначала гасить панику — любой ценой — и только потом снова собирать отступающие войска.

* * *

Ефрейтор Гусин переживал, что дела пошли не по плану, с тех самых пор, как посреди ночи их отделение вместе с некоторыми другими частями подняли и отправили куда-то в тыл. Их 1-я дивизия Мелехова, конница Буденного, почти целая бригада новичков и полтысячи местных, корейцев и китайцев, что прибились к корпусу за последний месяц.

— Господин ефрейтор, а как вы думаете, что тут происходит? — осторожно спросил Ивась, как только они дошли и начали обустраивать новую позицию.

— А чего тут думать, — тут же среагировал Якуб. — Отступаем мы!

— Но мы же победили! Причем наших погибло гораздо меньше, чем японцев. Как тут отступать-то?

— Мы-то хорошо сражались, — ефрейтор Гусин задумчиво кусал усы. — А вот насчет остальных не уверен. У них поездов пушечных нет, тренировок меньше, и пороха на стрельбы никто столько не выделяет, как полковник Макаров. Могли и не сдюжить.

— А почему тогда пушек нам дали только одну батарею? Если нам снова встречать японца, то как без артиллерии-то? — задумался Ивась.

Недалеко от их отделения как раз разворачивалась та самая единственная приданная им батарея. Причем командовал ей лично капитан Афанасьев, главный по всей артиллерии у Макарова. Явно неспроста все это было.

Ефрейтор так и не успел ничего сказать, когда в утреннем тумане, заполнившем все низины перед их сопкой, начали мелькать чьи-то неразборчивые силуэты. Грянули одиночные выстрелы, с одной и с другой стороны, вот, несмотря на крики офицеров, их стало звучать все больше и больше. Но тут заиграли полковые оркестры: первым вступил капельмейстер 2-го Сибирского, после минутной растерянности ему разрозненно и неуверенно ответил кто-то с той стороны.

— Свои, — выдохнул Ивась.

— Свои! — заорали из тумана. — Пропускайте, братцы! Японцы давят, насилу ушли!

— Пропустите скорее!

— Мы — свои! Не стреляйте!

— Свои не бегут от японцев, а в окопах сидят и позиции держат! — в ответ на разрозненные крики с той стороны уверенно ответил грозный голос казачьего сотника.

Ефрейтор Гусин сразу же узнал громовой рев Семена Буденного, который до этого не раз слышал во время тренировок казачьих эскадронов.

— И что же, вы теперь в нас стрелять будете? — дерзко ответил кто-то из тумана. Гусин на мгновение замер, не зная, а как действительно поступать, если до такого дойдет. А вот Буденный не сомневался.

— По трусам и предателям — буду стрелять!

Кто-то не поверил и рванул вперед — вот только грохот пушки Афанасьева быстро сбил весь энтузиазм. Артиллеристы, конечно, пальнули с недолетом, но нервы бегущих солдат все равно не выдержали, и те откатились назад.

— Бой еще не закончен! — снова закричал Буденный. — Все, кто хочет смыть свой позор кровью, выходите вперед. Вас построят, выдадут офицеров, и вы еще сможете показать японцам, что такое русский солдат!

— Не верьте ему! Врет собака! Выйдем, сдадимся — всех постреляют! А кого не постреляют — того вздернут! — незнакомый голос походил на шипение гуся, но его слушали, и это явно взбодрило бунтовщиков.

— Нельзя сдаваться! — заорал кто-то еще.

— Надо вперед идти! Солдат по своему брату стрелять не будет! А офицеров, что такой приказ отдадут, надо не слушать, а вешать!

Гусин почувствовал на себе странный взгляд. Это молодой Ивась смотрел на своего командира с какой-то странной тоской.

— Господин ефрейтор, а правда, что же нам делать-то? Разве можно по своим-то стрелять?

— Если прикажут, то и выстрелим, — Якуб так просто передернул затвор винтовки. — Свои в спину не бьют. Свои под врага не подставляют. А то сейчас они кричат «братцы», а когда разбегутся и подставят нас под идущего за ними японца, то разом про всех забудут. И как мы тут без командования будем держаться?

— Не удержимся, — сжал зубы Ивась. — Но все равно… Как же, по своим-то?..

Ефрейтор Гусин чувствовал, что сейчас подобная робость накрыла всю армию, и те, кто еще недавно храбро встречал японцев, теперь не знали, что делать. Вот только Буденный, кажется, ни мгновения не сомневался.

— Предупредительный над головами — огонь! — приказ предназначался для рот на первой линии.

И в тот же миг без всякой паузы и сомнений сотни винтовок выплюнули в небо пламя и свинец. А потом, когда грохот начал затихать, над полем пролетело грозное «чипай!»

— Китайцы! — кто-то из отступающих узнал местный боевой клич.

— Китайцев поставили, чтобы нас стрелять!

— Да, у них-то рука не дрогнет!

— Дикари! Им кровь православную лить — что водицу!

— Чипай! — китайское «бей» снова взлетело над полем, даже как будто немного разгоняя стелющийся по земле туман.

— Все, кто не хочет умереть, выходите вперед! — Буденный снова начал отдавать команды, и на этот раз никто и не подумал с ним спорить. Нестройные попытки снова начать прекословить не нашли отклика, а все больше и больше солдат в мундирах 5-го Сибирского выбирались из тумана.

Гусин вскочил на ноги, чтобы видеть, как суровые на вид мужики идут с опущенными от стыда головами, но их никто не хулил, не отбирал оружие. Наоборот, группа офицеров, приехавших с Буденным, только помогала им строиться, разбивала на колонны и отправляла куда-то на левый фланг.

— А ведь они рады, — тихо зашептал вставший рядом с Гусиным Ивась. — Право слово, рады!

— А чего же им не радоваться? — только и пожал плечами ефрейтор. — Думаешь, они трусы? Нет, просто не нашлось рядом тех, вокруг кого можно было собраться. Проявить себя. Да, в ночи они поддались панике, но теперь, уверен, стоит им победить, и не найдется во всей армии более бесстрашных людей.

Гусин смотрел, как собираются и уходят вдаль батальоны. И от дружного грохота печатающих шаги сапог дрожала земля.

* * *

Семен Михайлович Буденный очень боялся.

Боялся, что не справится, но Макаров верил в него не зря. Голос не дрогнул ни разу, и, как и сказал полковник, его уверенность и воля разбили страх бегущих солдат. Хотя лично самому Буденному казалось, что немного больше сработала придуманная Макаровым хитрость. Сделать вид, что стреляют по отступающим не свои, а китайцы… Так-то новички еще недостаточно хорошо держали винтовки, да и не доверил бы им никто вести огонь по своим. А вот покричать для антуража и волнительности — это да. И беглецы поверили, что никто жалеть их не будет.

А стреляли на самом деле казаки и снайперы. Одни в небо, а другие выцеливали и убивали зачинщиков. Семен, когда получил этот приказ, впервые усомнился в правоте Макарова.

— Справитесь? — спросил тот у него и Фрола.

Сам Буденный замешкался, а вот снайперский старшина сразу же кивнул:

— Как написано в 122-м артикуле еще при Петре Великом, никто да не дерзает под наказанием смерти противиться бою с неприятелем, не щадя живота своего, до самой крайности…

— Так ведь отменили артикул воинский еще при Александре II, — тихо возразил Буденный.

— Отменили телесные наказания, а вот с предательством все по старине, нет ему прощения, — Фрол усмехнулся и погладил свою винтовку.

Буденный неожиданно осознал, что снайпер успел сильно измениться. Раньше был попроще, а сейчас, забирая в каждом сражении десятки, а то и больше жизней, видя, как падают подстреленные им враги, как хлещет из них кровь, как кривятся лица, он стал жестче и сильнее. Жестче и сильнее, чем большинство казаков, которыми раньше пугали врагов России.

Вот так Буденный и оказался на новой позиции. Встретил первые отступающие части 5-го корпуса, потом еще и еще. Кто-то буянил, и их приходилось утихомиривать. Кто-то, наоборот, только радовался, что нашлись те, с кем можно будет идти в бой. Семен какое-то время ругался про себя на генерала Орлова, который умудрился так бездарно отступить с такими бойцами. Сколько раз он назвал его трусом, прежде чем ему попался первый офицер, рассказавший о судьбе генерала…

Да, сначала Орлов действительно отступил сам, но когда осознал, какую ошибку совершил, то развернулся и лично повел солдат в бой. Вот только не было у него уже больше корпуса. Бегство разрушало и более опытные армии, лишало контроля и самых лучших полководцев. Возможно, ему нужно было сделать то, что делал сейчас Семен, но Орлов поступил храбрее и проще. Он развернулся и повел в бой тех, кто еще был готов его слушать. Чуть больше роты попытались остановить полнокровные японские дивизии, и, естественно, никто не выжил.

Ужасная судьба! И, возможно, Буденный пожалел бы генерала, если бы не ему сейчас приходилось разбираться с последствиями его ошибок. Кажется, до полудня они переправили на левый фланг не меньше дивизии, усиливая формирующийся там ударный кулак полковника Макарова. А потом впереди начали появляться японские части. Зачистив плацдарм у деревни Кавлицунь, теперь они фактически вышли к южной границе Ляояна.

Между ними и городом оставалась только небольшая преграда в виде отряда Семена. И если против дезертиров этого было достаточно, то для того, чтобы сдержать полноценную армию, его сил явно не хватало. К счастью, стоило только Афанасьеву пройтись шрапнелью по первым рядам японцев, как они откатились назад и начали окапываться. Теперь у Буденного появилось около получаса, пока вражеский командир не соберет побольше сил, чтобы двинуть их вперед.

— Что по связи? Есть новости от полковника? — Семен решительно заглянул в палатку с антенной, где сидел закопавшийся в своих приборах поручик Чернов.

— Глушат, — связист недовольно поморщился. — Мы пробуем отсекать сигналы, чтобы получилось выцепить хотя бы части сообщений, пока их не накрыло помехами. Но там буквально пару слов получилось собрать…

— И что за слова?

— Приказ держаться.

— Значит, будем держаться, — Буденный хищно улыбнулся и вышел. — Готовьте эскадроны! И играйте атаку! Будем защищаться! По-макаровски!

* * *

За ночь мы немного выправили ситуацию. Да, где-то откатились, но Бильдерлинг прикрыл тылы 3-го корпуса, я же оттянул на себя остатки пятерки. Буденный — огромный молодец, справился, не дрогнул и дожал беглецов. Не знаю, что именно он им говорил, но в подходящих к нам частях не было обиды на тех, кто преградил им путь. Только злость на врага и готовность работать. Я было даже подумал, что всё, выкрутились.

И тут кто-то у японцев догадался начать глушить радиопередатчики. Не знаю, кто этот гений, но нам сразу стало в разы сложнее. Пропала связь с Южным отрядом, с Бильдерлингом. И я теперь не имел ни малейшего понятия, какие приказы придут им от Куропаткина, не мог согласовать общий удар по атакующим японцам, которых вполне можно было взять в тиски.

— Перед нами выставили заслон в одну дивизию Ниси, а все остальные силы Куроки продолжают давить к Ляояну, — доложил Лосьев.

У нас был не такой уж большой выбор. Отойти, выходя во фланг отряду Буденного, а потом вместе с ним присоединяясь к главным силам. Или же бить! Бить изо всех сил, снося японцев и выходя в тыл уже к ним.

— Что-то слышно о коннице Самсонова?

— Должны были выйти к нам через позиции Буденного, но пока была связь, о них не было ни слуху, ни духу, — тут же доложил Кутайсов.

— Что по снарядам? Не заметно ли, что японцы начали их экономить?

— Никак нет, вес залпа не отличается от прошлого дня, — на этот раз мне ответил Брюммер. — Если у них и есть проблемы с припасом, то Куроки старается, чтобы мы об этом не подозревали.

Я снова задумался. В моей истории к вечеру этого дня 1-я армия японцев осталась полностью без боеприпасов — хоть голыми руками бери. Вот только все будет решаться не завтра, а все так же сегодня, и на это им снарядов как раз хватит. Да и ночью сегодня мы паники не допустили, так что японцы тоже меньше потратились, расстреливая отступающих.

Я искал и не находил ответа. Если с бросившим позиции 5-м корпусом мне все же удалось что-то придумать, то сейчас… Кажется, выбора нет. Иногда на войне бывает, что время хитрых планов и сложных маневров выходит, и надо просто идти вперед. И победа достанется тому, кто точнее стреляет, кто сильнее бьет штыком и меньше боится смерти… Я поднял голову к потолку палатки.

— Играйте наступление. Шереметев идет в первой волне…

* * *

Колеса вагонов стучали по железной дороге.

Бывшему полковнику Янь Сюню все время казалось, что это стучат его зубы. Русские воевали совсем не так, как было принято в Китае. Полковник Макаров воевал даже еще страннее. Так, он взял пять сотен его людей, чтобы пугать беглецов из соседнего корпуса. А потом, объявив атаку на врага, отвел его самого в сторону и вместе с поручиком Зубцовским и капитаном Шульгиным отправил в обход. На поезде!

Изначально планировалось, что японцы будут атаковать с этой стороны, и эти поезда по заранее проложенным путям будут поливать их огнем. Хороший план. Был — потому что японцы, лишь один раз сунувшись на правый берег Тайцзыхэ, словно разом потеряли интерес к этому флангу. И вот они гоняют поезд не для атак, а чтобы побыстрее перебросить маньчжурский туземный батальон подальше на юг. Пулеметные команды Зубцовского подтягивались своим ходом, а где-то вперед уже выдвигалась вперед отправленная первой мортирная батарея.

Янь Сюнь не знал, смогут ли они нанести японцам хоть какой-то урон, но полковник Макаров попросил его пусть не победить, но хотя бы отвлечь врага. Точно так же, но уже в другом направлении, чтобы высадиться и выйти к врагу со стороны Ляояна, грузился один полк из бригады Мелехова. С той же самой задачей: пусть не нанести смертельный удар, но отвлечь врага, заставить его раздергать свои силы, чтобы сам Макаров смог добиться успеха.

— Вот только, — Янь Сюнь шептал, давая самому себе слово, — полковнику не стоит забывать, что мы тоже воины. Что мы не боимся смерти. Мы пришли к нему учиться побеждать, и я уже успел понять, что только такие победы, через себя, через не могу, через саму смерть, куют настоящую армию. Так что мы не просто ударим, не просто отвлечем внимание — мы победим… — он выдохнул, а потом закричал уже во весь голос. — Мы победим!

И его солдаты, еще недавно сидящие со скрюченными спинами, вскинули головы. В их глазах начал разгораться огонь, который захватчики Китая пытались потушить уже больше полувека.

— Чипай! — заорал Янь Сюнь.

— Чипай!!! — вторили ему солдаты-маньчжуры.

— Ура! — через мгновение с не меньшим энтузиазмом в перекличку включились и русские части.

— У-ля! — ответили им местные вместе с присоединившимися корейцами Кима.

Вот теперь Ян Сюнь не сомневался, что они едут не бегать от смерти, а побеждать. И это было правильно.

Глава 9

Алексей Николаевич Куропаткин стоял над картой Ляояна и смотрел сквозь нее, словно стараясь почувствовать нечто большее, чем просто цифры с той и другой стороны. То, что когда-то делал Скобелев, но никогда не получалось у него. И сегодня все было точно так же: наверно, он просто не умел по-другому.

Цифры, цифры, цифры — для него война всегда была математикой. Так он развернул батальоны мирного времени с двух до четырех рот, полки — до четырех батальонов, дивизии до четырех полков и корпуса до четырех дивизий. Идеальная структура, где единственной слабостью было наполнение людьми. Роты пока так и не удалось довести до штатных 220 человек, даже перегнать японские, где изначально планировалось всего 180 солдат, тоже не всегда получалось, но главная проблема, из-за которой раз за разом его армия не могла победить при видимом равенстве сил, точно была не в этом.

Может, дело во вспомогательных силах? Изначально каждому полку полагалось всего 240 солдат нестроевых частей, за полгода войны их количество успели нарастить почти до полутысячи, но японцы, которые начинали с шести сотен, тоже увеличили их количество почти в два раза. И это оказалось очень важно. Подготовка укреплений, доставка патронов, подвоз снарядов — вроде бы мелочи в позиционной войне, когда все окопы готовы заранее, а количество боеприпасов рассчитано по всем правилам науки…

Вот только наука оказалась какая-то неправильная! Современная война требовала маневров, движения, постоянной подготовки новых и ремонта старых укреплений, а главное, она требовала огня! Снарядов и даже патронов, как писал когда-то еще из-под Ялу Макаров, уходило в разы больше, чем кто-либо мог подумать. И в итоге то одна часть, то другая оказывалась перед выбором: либо стрелять меньше японцев, либо рисковать остаться без пуль в один самый ответственный момент.

Кстати, насчет Макарова. Спевшись с наместником Алексеевым и выбив из того разрешение на добор штата корпуса за счет туземных полков, он пустил в боевые роты не больше тысячи новичков. Остальные пять тысяч пошли в те самые нестроевые, а учитывая китайцев, что Макаров притащил с Квантуна, и штатные части, подросшие за счет добровольцев, выходило почти 15 тысяч человек. Почти по одному на каждого солдата! Кажется, очень и очень много, но всем нашлось место до и даже во время сражения.

Как докладывал поручик Огинский, именно корпус Макарова давил японцев самым плотным огнем. Именно его солдаты сидели в самых глубоких окопах и могли отойти по ним хоть в тыл, хоть на фланги — где бы хитрый полковник ни задумал усилить натиск на врага. А еще всякие мелочи вроде нормального питания или носильщиков-медиков, которых поголовно прогнали через курсы фельдшеров! Любой раненый не задерживался на поле боя даже под самым сильным обстрелом.

Кого-то утаскивали руками, кого-то, если огонь японцев был слишком силен, цепляли специальными крюками за ремень и все равно уволакивали в безопасное место. И это во время обычной перестрелки. Если где-то 2-й Сибирский сходился с японцами лоб в лоб, то туда Макаров без всякой жалости к технике подгонял целый поезд, чтобы не таскать раненых поодиночке… И это все с учетом того, что ему пришлось отойти от заранее подготовленных позиций! Макаров словно и не заметил этого, нагнал своих китайцев, подтащил пригнанные ему с Путиловского составы с рельсами и застелил все, что можно, новыми путями.

И как только умудрялся сохранять контроль над своими? Куропаткин вот тоже уделял связи особое внимание — лично проверил, что телеграфные линии протянули до каждого полка и каждой батареи. А что в итоге? Половину проводов еще в первый день перебили японские пушки, еще часть перерезали диверсанты, а то, что осталось… Растащили по своим деревням китайцы!

Казалось бы — война идет, солдаты стреляют, пушки вспахивают землю, но для трудолюбивого и находчивого крестьянина, приметившего ценную для хозяйства вещь, все это оказалось не помехой. Все равно лезли. И тащили! Караулы ставили — обходили, обманывали, даже подкупали, словно считали делом чести добыть каждый метр закопанного в землю провода. И в итоге единственная связь, что осталась в распоряжении главного штаба — это вестовые. Словно все разом попали в прошлое на сотню лет.

Единственное, что немного радовало в этой ситуации — то, что беспроводной телеграф, который так продвигал Макаров, тоже не сработал. Японцы забили все частоты помехами, и если что и пробивалось, то только чудом. А то, если бы полковник и здесь его обошел… Куропаткин усмехнулся, представляя, сколько двусмысленных шуток на эту тему ему пришлось бы выслушать. Впрочем, если все так пойдет и дальше, то шутки окажутся вовсе не самым страшным, что будет его ждать. Тут как бы до суда не дошло.

До этого Куропаткин не сомневался, что, когда придет время, и он просто соберет чуть больше войск напротив японцев, это само собой принесет ему победу. Возможно, это было природное пренебрежение к туземным народам, возможно, память старых походов, но он искренне верил в силу русского солдата. Вот только оказалось, что все не так! Совершенно свежий 5-й корпус пошел в бой, и пулям было плевать на удаль, чистоту мундира и веру. Дело решили уверенность в себе, опыт и град пуль. А что, если так будет и дальше?

Неуверенность накатывала все сильнее. А что, если 1-й и 3-й корпуса, которые он оставил сдерживать японцев, пока отходит левый фланг, тоже посыпятся? Что, если, пытаясь сохранить как можно больше людей, он потеряет всю армию? Нет! Куропаткин стиснул зубы и постарался взять себя в руки. Он решил сражаться, он будет это делать! Левый фланг отступит и окопается, конница Самсонова поддержит его — и он еще посмотрит, что будет дальше. Пусть не победа, но и такое поражение ему тоже не нужно.

— Ваше высокопревосходительство! — в палатку ворвался один из адъютантов. — Корпус генерала Орлова разбит, он сам — погиб!

— Это мне известно. Как и то, что 2-й Сибирский прикрыл прорыв.

— Прошу прощения, но… Я прибыл оттуда же и видел японцев в Янтайских копях! Если их и остановили, то точно не всех!

Куропаткин сразу представил карту: Янтайские копи — это даже не фланг, это глубокий тыл, где враг мог не просто ударить им в спину, а в прямом смысле слова отрезать от любых подкреплений. Генерал еще полчаса старался сохранить лицо, но, когда информация о прорыве подтвердилась новыми посыльными, дальше сдерживаться было нельзя.

— Полное отступление! Отправить по четыре вестовых в каждый корпус. Пусть выставляют арьергарды и отходят! — Куропаткин чеканил слово за словом. — Все резервы — на север! Мы должны удержать железную дорогу любой ценой!

Все вокруг засуетились, забегали, а в голове у Алексея Николаевича билась только одна мысль. Как же Макаров мог так ошибиться? Что же такого невероятного сделали японцы, что так быстро пробились через все собранные им силы?

* * *

Хикару Иноуэ считал поражение на переправах через Тайцзыхэ своей ошибкой. Именно его дивизия не успела достаточно быстро продвинуться вперед, чтобы начать представлять угрозу для охвата позиций 2-го Сибирского. Будь он хоть немного порасторопнее, накопи побольше лошадей для заброса вперед хотя бы пары батальонов, и Макаров никогда бы не заманил в ловушку столько японских солдат.

К счастью, уже на следующий день Иноуэ представился шанс искупить вину. Гвардия Хасэгавы пробила им путь к тылу русской армии, а он… Он решил на этот раз поступить по-своему. Собрал сразу несколько мобильных отрядов, а потом ударил не вслед за остальными, а чуть в сторону. И предки точно смотрели за ним с небес, иначе никак не объяснить ту огромную удачу, что он опять попал в стык между позициями. Слева остались части, собирающие бегущих солдат из 5-го Сибирского, справа готовились к удару главные силы самого Макарова, а Иноуэ снес несколько рот, попытавшихся преградить ему путь, и вырвался на открытое пространство. Сначала к Янтайским копям, а потом и вовсе к деревне Санцзяцзы всего в 18 километрах от железной дороги на Мукден.

— Сколько же русские гоняют тут поездов, — рядом с генералом стоял принц Катиширикава, который, несмотря на привычный для его положения приказ держаться подальше от поля боя, решил не оставлять своего друга. — Разведка говорила, что они раз в час ходят, а тут… Каждые шесть минут, не реже.

— Если они уходят из Ляояна, то теперь можно плевать на повреждения рельсов или необходимость пропускать встречные составы.

— Говорят, час назад один эшелон из Мукдена все-таки прошел, — заметил принц.

— Тем хуже для него. И тех, кто на нем ехал.

— И что дальше? Вряд ли у нас хватит сил, чтобы перекрыть дорогу целой армии.

— Это заблуждение, — Иноуэ криво усмехнулся. — Если взорвать дорогу прямо перед одним из поездов, то мы получим готовое укрытие, а потом… Сколько сил потребуется русским, чтобы сковырнуть с укрепленных позиций японскую дивизию? А им придется нас сносить, чтобы отойти. Не уезжать с комфортом, не уходить в любом количестве, хоть одной ротой или отделением. Нет, только целый корпус, который подтянет с переднего края всю свою артиллерию, сможет попытаться что-то сделать.

— А если в это же время будет наступать главнокомандующий Ояма, то у русских никогда не получится собрать столько сил, — понял принц.

— И даже если соберут, — Иноуэ на мгновение прикрыл глаза. — Мы все равно будем держаться до последнего. Простоим до вечера, и русской армии просто не станет. Падем раньше — все равно не страшно. Каждая минута задержки будет стоить им роты, каждый час — полка. Даже если они кого-то спасут, эта сила больше не будет представлять угрозу для Японии.

— А мы умрем за императора. Славная будет смерть, — Катиширикава скинул мундир.

Иноуэ даже не стал спрашивать зачем, и так все было понятно. Когда идешь в самое пекло, не стоит выделяться, а то русские стрелки уж слишком хорошо наловчились выбивать офицеров. И только солдатская форма помогала хоть немного продержаться на передовой.

— Строимся… Готовимся к переходу… Подтянуть пушки в первую линию… — Иноуэ сыпал приказами один за другим, когда к нему неожиданно подлетел взмыленный наездник.

— Приказ… — тот не сразу восстановил дыхание. — Приказ от главнокомандующего Оямы.

— Что там? — переспросил Катиширикава, как только Иноуэ оторвался от всего пары строк, набросанных сухим старческим почерком.

— Не атакуем… — выдохнул Хикару. — Удерживаем позиции, пугаем русских, чтобы те валили на север побыстрее. И все!

Он старался держать лицо. Как про английских девушек шутят, что те во время ночи с мужчиной лежат и думают о Британии, так и японские офицеры — даже в самые неприятные моменты должны думать не о себе, не о своих обидах, а об императоре и предках. Но! Хотя бы мысленно Иноуэ выругался, совершенно не сдерживаясь! Каковы были шансы, что гонец доберется к ним сквозь все русские позиции? Что его не пристрелят? Один к десяти, к ста, к тысяче? Но вот он здесь, а возможность добить русскую армию будет разменяна на осторожность.

— С другой стороны, получись все по-твоему, и от нашей армии тоже мало бы что осталось, — попытался утешить друга Катиширикава.

— Побей мы русских, и все… В регионе все равно не осталось бы другой армии, что могла бы угрожать хотя бы одной нашей дивизии.

— Не стоит так недооценивать Китай и… — принц не договорил, но Иноуэ и так понял, что тот имеет в виду.

Союзники пока поддерживают Японию, но только потому, что считают ее слабой. Даже сейчас они порой юлят словно лисы, а что будет после победы… Нет, все-таки прав Ояма, прав Катиширикава. Японии не нужна только победа без армии — если придется выбирать, его родину больше устроило бы даже поражение, но чтобы армия осталась на коне. Чтобы могла сражаться, могла быть аргументом в переговорах, которые никогда не останавливаются.

Неожиданно Иноуэ понял, что русский командир, Куропаткин, считает ведь точно так же. Сначала армия, потом победа. А вот Макаров — при всем его уме и хитрости, а дорос ли он до этой истины?

* * *

Ругаюсь! Слишком часто я стал ругаться, но на войне, как оказалось, все слишком часто идет не по плану. Например, моя задумка с обходом в японский тыл сработала, но… Хоть отряд Янь Сюня и сжег опорный пункт японцев в деревне Сыфантай, однако главнокомандующий Ояма предпочел просто не обратить на него внимания. А вот Куропаткин, едва узнав о прорыве японцев к Янтайский копям, сразу же скомандовал отступление.

Весь план зажать прорвавшиеся силы 1-й армии Куроки между нами и Бильдерлингом оказались разрушены на корню. По большому счету и нам тоже теперь нужно было уходить. Это было бы разумно, логично, правильно и… много других умных слов. Вот только сколько людей еще умрет, если мы сейчас оставим Ляоян? И я говорю не о тех отрядах, прикрывающих отход основных сил, а обо всех, кто поляжет в новых сражениях. При Мукдене, когда японцы вторгнутся на Дальний Восток во время Гражданской, во Второй Мировой… Ведь все эти смерти закладываются именно сейчас, именно здесь.

— Отходим в сторону Мелехова? — спросил Лосьев, оторвавшись от карты и вытирая покрасневшие глаза. — Его связист как раз смог пробиться и передать код: позиции перед Ляояном готовы, нас смогут прикрыть.

— Нет, — я ответил сначала еле слышно, но потом повторил уже во весь голос. — Нет!

— Что? — ко мне начали оборачиваться все штабисты, один за другим.

— Передайте Павлу Анастасовичу, чтобы действовал, как и договаривались.

Как и договаривались — это освобождать часть железнодорожной ветки в сторону большого Китая, загонять туда наш бронепоезд и поддерживать наступление крупным калибром… Когда пришел состав от Путиловского, многие решили, что самое ценное — это сложенные в вагонах грузы. Те же остроконечные пули, которые так понравились моим снайперам. Или целый склад двутавровых балок, с которыми стройбаты Мелехова учились возводить тяжелые укрепления за считанные часы. Или четыре грузовика от «Бранобеля», которые сумели докинуть вовремя подсуетившиеся знакомые Бильдерлинга. Им изначально больше всех радовался я, но узкие колеса начала века оказались настоящим проклятьем. В общем, с ними ездить по местным горкам и дорогам из щебенки да грязи было совершенно невозможно…

Так вот все это тоже было важно, но истинным сокровищем был сам состав. С новыми четырехосными вагонами мы без каких-либо опасений смогли разместить на усиленных платформах наши 6-дюймовки. И для брони еще место осталось! Для сражения при переправе подготовили и более легкие вагоны с пулеметами, но сейчас они были уже не нужны. Только крупный калибр, только снаряды к нему, чтобы максимально быстро курсировать вдоль всей линии фронта и не жалеть огня.

Я мысленно понадеялся, что капитан Афанасьев успеет переехать с позиций у Буденного к поезду, но, если и нет, ничего страшного. Остальные артиллеристы у нас тоже неплохи… С этими мыслями я потратил еще несколько минут на сбор последней актуальной информации по собранным силам. Потом последние приказы, и вместе со всеми резервами я отправился на передовую. Время наступать.

Мы двигались параллельно Тайцзыхэ, на правом фланге гремели пушки с неуловимого для вражеский батарей поезда, на левом горела очередная деревня. Китайцы даже при поддержке пулеметов не могли сбить окопавшиеся регулярные силы японцев, но вот держаться рядом и действовать на нервы у них получалось. Мы же шли вперед. Пока врага не было, двигались небольшими группами. Как только кто показывался, начинали окапываться и ждали.

В ближайшем тылу, стоило строевым частям хоть немного продвинуться, сразу начинали строить две железные дороги. Одну чтобы подтянуть поближе мортиры и горные пушки. Вторую чтобы сделать поворот от главной ветки, где курсировал бронепоезд, и дать ему возможность подъезжать поближе и проходиться не только по северным позициям, но и по вражеским тылам. В мирное время мы все-таки смогли выйти на скорость километр полевой железной дороги в час, сейчас, учитывая, что японцы встречным обстрелом старались мешать нам как только можно, выходило в два раза медленнее.

Но мы все равно продвигались вперед! Забавно, но, подвозя все наши батареи по одной железной дороге, мы фактически повторяли маневр японцев. Собирали артиллерию в кулак и полностью подавляли врага. Учитывая, что все пушки по фронту били навесом, а 6-дюймовки в нужный момент могли и помолчать, я собирал солдат перед японскими позициями прямо во время обстрела. Да, уходило время на постоянную прокладку новых телеграфных кабелей, связисты на радиопередатчиках сидели без отдыха, пытаясь уловить хоть какие-то новости с других направлений. Но, главное, мы двигались. К вечеру прошли почти 6 километров, отогнав японцев и заодно подобрав несколько наших батальонов и даже полков, которые уже считали, что их отрезали, и единственное, на что надеялись, это прорываться в темноте.

— Надо уходить! — было первым, что сказал мне замотанный с головой кровавыми бинтами офицер в форме штабиста 1-го Сибирского Штакельберга. Последний новенький за этот день. — Враг уже захватил Янтайские копи, а как возьмут станцию Янтай, так уже никто и не уйдет.

— Я знаю, — честно ответил я, невольно думая о том, как же похожи все разговоры со спасенными и присоединившимися к нам частями.

— И? Даже если они не атаковали сразу, то, как только отойдут основные силы, нас отрежут!

— Или мы их, — улыбнулся я.

— Думаете, если они потратили силы на отход, вы пробьете японцев по центру? Полковник, про вас много разного говорят, иногда вы творите совершенно невероятные вещи, но… Есть то, что просто невозможно. Кто-то ушел в прорыв, кто-то занят частями перед Ляояном, но у врага только перед вами не меньше 60 тысяч.

Раненый штабист 1-го стрелкового смотрел на меня тяжелым взглядом и не верил, что у нас еще есть шансы.

Глава 10

Очередной душевный разговор с очередным спасенным офицером, который разве что в лоб не сказал, что мы обречены.

— Перед нами все же не 60, а скорее только 40 тысяч японцев, — поправил я его. — Не меньше трети 1-й армии Куроки, вся 4-я армия Нодзу и… Пожалуй, пока все. Оку, пока перед ним еще стоят остатки Южного отряда, не перебросить подкрепления так быстро.

— Как только корпуса Штакельберга и Иванова уйдут, быстро или не быстро, против вас будут все.

— Что ж, тут вы совершенно правы, — кивнул я. — Поэтому мы торопимся.

— Прежде чем атаковать позиции перед нами, вы их полчаса обстреливали.

— Мы торопимся, но не спешим. Поверьте, так гораздо быстрее, чем переть в лоб и раз за разом получать по зубам.

— Но все равно… — штабист так натерпелся за этот день, что просто потерял веру. — Вы уже столько потеряли солдат сегодня. Столько потеряете завтра! Зачем все эти смерти⁈

А вот и тот самый вопрос, к которому приходят все, кто лишился надежды. С другой стороны, этот человек не сбежал, остался вместе с солдатами и стоял с ними до последнего. И у меня есть для него ответ.

— Одна тысяча сто сорок семь человек — вот потери 2-го Сибирского погибшими и ранеными за этот день. В то же время за счет оставшихся отрядов вроде вашего мы подросли больше чем на тринадцать тысяч человек и почти сто орудий, среди которых целая батарея тяжелых пушек. Нас было меньше двадцати тысяч, сейчас больше тридцати. Так что идите спать, подполковник, у вас будет пара часов, чтобы привести себя в порядок, а потом для вашего отряда будет новое задание.

Несколько очень долгих секунд этот чуть было не потерявший себя офицер смотрел на меня не верящим взглядом, а потом его глаза вспыхнули. Некоторые люди в подобные моменты расслабляются, другие же, наоборот, открывают новое дыхание. Этот был точно из вторых! А значит, ему можно будет выдать задание посложнее. Например, прикрывать ту самую батарею тяжелых пушек, пока ее не поставят на новый бронепоезд. Если мы сегодня ночью подготовим дополнительные пути, если люди Мелехова успеют дособрать поворотные механизмы для новых вагонов, то завтра мы станем сильнее не в два раза, как можно было бы подумать. А больше, гораздо больше!

— Кстати, а как вас зовут? — я выработал правило, что знакомлюсь с новенькими только когда они придут в себя.

— Помощник начальника штаба 1-й стрелковой бригады Лавр Георгиевич Корнилов, — шустро представился мой новый знакомый, дальше, впрочем, он добавил уже немного тише. — Мы, правда, еще только формируемся, полное развертывание планируется не раньше октября, но генерал-майор Русанов хотел, чтобы мы показали себя уже под Ляояном.

И снова известное имя, и снова человек пришел на эту войну чуть раньше, чем должен был. В моей истории Корнилов Ляоян не застал, а вот в штабе действительно служил. Причем сам перевелся с аналогичной должности в Санкт-Петербурге, что не могло не вызывать уважение. Я невольно задумался, сколько уже встретил знакомых по книгам имен и фамилий, вот только… Если из будущих красных у меня есть Буденный, то белых набралось уже гораздо больше. Интересно, как так вышло? Они были моложе и еще просто не подросли или предпочитали в принципе не принимать участие в царских войнах?

Впрочем, это лирика. Главное, я бы, пожалуй, хотел сохранить при себе Корнилова, хотя бы чтобы просто приглядеться к будущему Верховному главнокомандующему.

— Тогда с учетом вашего… опыта немного изменим планы, — заговорил я вслух, продолжая мерить взглядом Лавра Георгиевича. — Передавайте ваших солдат дежурному офицеру, их отправят в тыл на переформирование. Вы же… Даю три часа, чтобы добраться до госпиталя, показать ваши раны, и если княжна даст добро, то буду ждать вас у себя в штабе.

— Есть, через три часа прибыть в штаб 2-го Сибирского, — на губах Корнилова мелькнула довольная улыбка.

* * *

Лавр Георгиевич за свою жизнь никогда не сидел на месте. Он закончил артиллерийское училище, а потом резко взял и на три года уехал в Туркестан, самое горячее место в империи. Место, где столкнулись интересы России, Афганистана, Персии и, конечно, Англии — многие считали, что если где когда-нибудь и вспыхнет большая война, то именно тут. Однако время шло, но никто не решался начать активные действия, и Лавр Георгиевич воспользовался подвернувшейся оказией, чтобы вернуться в Санкт-Петербург и поступить в Академию Генерального штаба. Окончил ее с серебряной медалью, женился, у него родилась дочь…

Многие молодые офицеры могли бы на этом успокоиться и остановиться, решив, что жизнь удалась, но Корнилов снова уехал в Туркестан, а потом и в Индию. Официально чтобы изучать нравы и народы Белуджистана, а на самом деле — чтобы написать отчет о британских колониальных войсках. Многие тогда говорили, что Корнилов был рожден исследователем и разведчиком, но сам Лавр Георгиевич мечтал о генеральских погонах. Поэтому, вернувшись в 1904-м в столицу и получив желанное многими место в генеральном штабе, он почти сразу перевелся на восток. Туда, где война, туда, где умные люди вроде полковника Макарова могут сделать стремительную карьеру.

И вот он столкнулся с тем самым героем Японской войны и теперь пытался составить все, что увидел, в единый портрет. С одной стороны, в Макарове иногда проскальзывало что-то гражданское, с другой — мелькала в нем и та жесткость, которую Корнилов замечал у британцев. Если сложить все это со слухами, которые ходили о полковнике раньше, то получался довольно интересный вывод. Потерянный в обычной жизни, как только он попал в жернова серьезной войны, Макаров преобразился. Вернее, начал преображаться, и каким генералом станет в итоге, можно было только гадать.

В том, что Макаров станет генералом, Корнилов не сомневался. Тут он как раз доехал на санитарном поезде до госпиталя и на мгновение замер от удивления. Что он привык видеть даже в лучших больницах Красного креста? Грязь, потерянных людей с уже обработанными или еще нетронутыми ранами и, конечно, запах. Бесконечный запах гноя и скомканной грязной одежды, которую никогда не успевают разобрать и вовремя постирать.

В полевом же госпитале 2-го Сибирского все было по-другому. Первым, что бросалось в глаза, был порядок. Каждого прибывшего принимали в специальном сортировочном отделении и дальше отправляли уже только с сотрудниками больницы, которых почему-то хватало на всех. Корнилов сначала даже растерялся, пытаясь понять, где Макаров смог набрать столько медиков, но потом понял, что тут просто много вспомогательного персонала из местных. Китайцы, корейцы — они встречали новеньких, отвозили на процедуры стареньких, чистили дорожки… Да, чтобы на территории не было грязи, все переходы между корпусами были выложены поднятыми на десять сантиметров от поверхности деревянными дорожками, причем достаточно широкими, чтобы на них могли без проблем разойтись две группы с носилками.

Именно по такой дорожке Корнилова после снятия бинтов и первичного осмотра отвели в отделение для легкораненых. И вновь Лавр Георгиевич нашел, чему удивиться.

— Смотрите на наши спортивные снаряды? — рядом с ним остановилась незнакомая девушка в строгом белом платье и таким же строгим лицом, на котором выделялись бесконечно добрые глаза. Удивительное сочетание.

— Да. Зачем они?

— Идея Вячеслава Григорьевича. Он предложил поставить, чтобы выздоравливающие могли держать себя в форме. А кому-то и для выздоровления мышцы нагружать нужно, так что двойная польза. Естественно, все под присмотром фельдшера по физической культуре, но даже так раненые довольны. А когда они довольны, то выздоравливают гораздо быстрее.

— Но… Разве стоит все это делать, если, возможно, уже завтра нам придется уходить к Мукдену?

— Не думаю, что Вячеслав Григорьевич отступит, — девушка улыбнулась так искренне, что Корнилов невольно ей ответил. — Но даже если и так, материалы для площадки у нас закуплены с запасом, сборка занимает меньше половины дня. Так что, по регламенту, если мы где встаем хотя бы на неделю, то будем собирать. А если дольше, то еще и бременский бассейн поставим. При некоторых ранениях водные процедуры будут очень полезны.

— Вы очень интересно рассказываете, — Корнилов постарался взять себя в руки. — Меня зовут Лавр Георгиевич, а вы…

— Княжна Гагарина, начальник отделения для легкораненых 2-го Сибирского корпуса, — и тут же, словно отвечая на все возможные вопросы. — Вместе с вами пришла сопроводительная бумага от Вячеслава Григорьевича, он просит по возможности вернуть вас побыстрее, и на это есть все шансы. В приемном фельдшеры ничего серьезного не заметили. Сейчас еще на всякий случай к вам подойдет доктор, поверьте, у них большой опыт и понимание, кому нужно еще полежать, а кому можно уже и снова за подвигами.

В голосе девушки мелькнула легкая укоризна.

— Спасибо, княжна, — Корнилов поклонился.

— Пройдемте, я провожу вас дальше. И… — тут она впервые смутилась. — Как там Вячеслав Григорьевич? А то он к нам редко заходит, война.

— Он цел, бодр и… — Лавру Георгиевичу очень хотелось утешить эту милую девушку, которая смогла организовать и удержать в ежовых рукавицах столь величественное место и которая определенно испытывала какие-то чувства к Макарову. Вот только есть люди, созданные для мирной жизни, а есть — для войны.

Деловитый осмотр и забор анализов занял действительно всего лишь час, после этого Корнилову выдали бумагу с разрешением на возвращение в действующую армию. И по ней же ему предоставили место в санитарном поезде, который по пути к передовой захватил его с собой. И, как Лавр Георгиевич обещал Макарову, через три часа он как штык стоял у входа в штаб 2-го Сибирского.

Тут все тоже было странно — чем-то напоминало госпиталь. Никакой грязи, роскоши или даже разбросанных бумаг. Словно порядок на столах помогал навести порядок и в мыслях. А еще Корнилов удивился количеству помощников. При том, что самих штабных офицеров было меньше десятка, при них работали в три раза больше ассистентов из вольноопределяющихся, взяв на себя всю бумажную работу и подвоз информации. Собственно, эту информацию можно было выделить в отдельный пункт. Каждую минуту сидящие здесь же связисты принимали сообщения от той или иной части — по воздуху, по кабелю или даже лично, и все это сразу отображалось на общей карте, рядом с которой стоял полковник.

Корнилов подошел к Макарову, доложился. Тот оценил его свежий мундир довольной улыбкой, а потом кивнул на своих штабистов.

— Это капитаны Лосьев и Кутайсов, пехота и кавалерия. Пока поработаете у них помощником, а там посмотрим. И, Лавр Георгиевич, я уже рассказал о ваших талантах в сборе информации, надеюсь, у нас вы поработаете не хуже, чем в Индии.

Корнилов на мгновение замер — сначала от того, что его, подполковника, поставили подчиненным к капитанам, которые еще были и младше него. Второй раз его накрыло, когда Макаров упомянул его индийские приключения, которые вообще-то считались довольно серьезным секретом. Впрочем… Лавр Георгиевич тряхнул головой: может, в обычной части он бы и показал норов, а тут, в такой неожиданной обстановке, и ничего страшного. Более того, ему было не то что не обидно, а только интересно. И все.

* * *

Я следил за новеньким, оценивая, как тот отреагирует на свое назначение, но Корнилов порадовал. Не стал зазнаваться, быстро наладил со всеми контакт, а буквально через десять минут уже спорил с Лосьевым, как лучше проложить линию для того самого нового тяжелого бронепоезда. Шесть вагонов, шесть 6-дюймовых пушек в дополнение к тем, что мы сняли с японских канонерок — очень хорошее приобретение. Если раньше мы издалека больше беспокоили врага, чем могли ему реально навредить, то теперь в восемь стволов станем срывать любые окопы.

Благодаря этому получилось упростить и схему движения. Вчера у нас не было выбора, кроме как строить полевые дороги параллельно линии фронта, растягивая силы японцев и выбирая самое слабое место для прорыва. Сейчас же нам хватало сил, чтобы устроить этот самый прорыв где угодно, и можно было не дергать лишний раз бронепоезд с Ляоянской дороги. Он зачищал японские батареи прямо оттуда, потом мы подвозили поближе мортиры и горные пушки, иногда расставляя их чуть ли не в десятках метров от вражеских укреплений. А потом шла атака пехоты прямо вслед за огневым валом.

За утро мы прорвались вперед на целых 8 километров, с запасом опередив вчерашние темпы. Потерь, увы, стало больше, но санитарные службы пока справлялись: все раненые отправлялись в тыл в первый же час, и каждого там ждало свое собственное место. Японцам тоже приходилось непросто. С одной стороны, они смогли пустить нам кровь, и это точно придало им сил. С другой, мы словно сворачивали их позиции в трубочку.

Да, несмотря на новые подобранные части, нас еще было меньше. Но мы могли использовать каждого солдата, каждое орудие, японцы же все никак не успевали перестроиться. И тут очень хорошо показала себя связка Ванновский-Корнилов-Городов. Один помогал отслеживать все попытки генералов Оямы наладить связь. Находил антенны передатчиков и наводил на них артиллерию, искал провода обычного телеграфа, и ими занимались отдельные отряды, которые как раз взял на себя Лавр Георгиевич. Ну, а старший связист взял на себя глушение сигнала, чтобы японцы не могли делать паузы в большой искре, когда это было нужно им самим.

И этот создаваемый ими хаос очень помог. Только к обеду отряды армии Нодзу перестроились, осознав, что главная угроза теперь не с севера, а с востока. А мы все равно продолжали. Бронепоезд неожиданно оказался совершенным оружием, которое было просто не остановить — по крайней мере здесь и сейчас. Восемь тяжелых пушек уничтожали любые попытки подтянуть артиллерию, пешие атаки либо расстреливались частями прикрытия, либо… Поезд просто отъезжал, а потом издалека снова разносил всех, кто решил попытать счастья в ближнем бою.

Впрочем, два раза японцы смогли удивить. Сначала отправили несколько сотен смертников, которые, добравшись до рельсов, даже в одиночку подрывали их мелинитовыми снарядами. К счастью, эту проблему без особого труда решали наши железнодорожные команды — учитывая, как они недавно прокладывали целые новые линии, что для них восстановить несколько жалких метров пути. А второй раз японцы удивили, атаковав нас по реке. Где-то у себя в тылу погрузили на баржи несколько пушек и попытались подтянуть их нам навстречу. Было неожиданно, но без шансов. После первого же выстрела с той стороны артиллеристы Афанасьева быстро перенацелились на Тайцзыхэ, и все. В отличие от поезда баржи маневрировали слишком медленно, и пушки отправились на дно.

Это оказалось последней попыткой что-то изменить, после этого наш глубокий обход правого фланга всей японской армии просто нельзя было игнорировать. И трубы заиграли отход. Японцы отступали, не просто не взяв Ляоян, но и потеряв кучу солдат и артиллерии. А главное, у них больше не было сил сражаться. Сейчас бы мне хоть один отдохнувший корпус в резерве, чтобы ударить им вслед, и отступление могло бы превратиться в разгром. Вот только у меня, увы, свободных сил не было. Оставшиеся в Ляояне части 1-го и 3-го корпусов могли бы, но ждали приказа Куропаткина. А его не было.

Солнце снова пряталось за край земли, и никто не мог сказать, что же будет завтра. Да какое завтра — что будет уже сегодня ночью? Кто первым решит, что его не устраивает такой итог, и попробует все переиграть?

* * *

Принимай я решения, не выходя из штабной палатки, наверно, приказал бы атаковать через не могу. Но я выходил на улицу, я общался с солдатами и офицерами и поэтому знал: три полных дня сражения, недавняя бессонная ночь. Если только 2-й Сибирский еще смог бы протянуть на морально-волевых, то вот временно принятые нами части точно держались лишь чудом. Поэтому, как бы ни хотелось победить, я приказал выставить охранные команды и отдыхать. Пусть медленнее, чем хотелось бы, но мы лучше не дадим японцам и шанса.

Закончив с приказами, я велел и штабистам сдавать посты заместителям и тоже идти спать. Сам же отошел немного в сторону и, забравшись на ближайшую сопку, сел смотреть на звезды. Чем дольше я сидел, чем больше угасали пожары дневного сражения, тем лучше было их видно. Яркие, невероятные — неудивительно, что древние люди верили, будто столь величественное зрелище просто обязано влиять на людские судьбы.

Жалко, что вместе с темнотой не пришла еще и тишина. Лагерь, даже засыпая, продолжал греметь. Механический звон от артиллеристов, гул от тысяч людских голосов и… Тихий шепот где-то рядом. Я прислушался и начал различать слова, мысленно переводя их с английского на русский.

— Нет хуже работы — пасти дураков.

Бессмысленно храбрых — тем более.

Но я их довел до родных берегов

Своею посмертною волею.

Я узнал эти строчки — Киплинг. Пошел на звук и неожиданно обнаружил Джека Лондона, сидящего за очередным листом своей истории.

— Что делаете? — тихо спросил я.

— Готовлю новую главу, подбираю эпиграф, — ответил тот.

— Это… Про меня? — я обещал не вмешиваться в работу писателя, но слишком уж неожиданно прозвучало это четверостишье. Неприятно пророчески, и я бы не отказался понять, откуда у Джека взялись эти мысли.

— Нет, — ответил тот, и меня отпустило.

— Но кто?

— Я… — писатель смутился, почти как тогда, когда рассказывал мне о введенной в сюжет любовнице.

— Джек, мне нужна правда.

— Это эпиграф для главы про вашего врага. Талантливого, но циничного, оказавшегося из-за вашего успеха на вторых ролях и готового любой ценой это исправить. Мне показалось… Да, что такой тайный противник просто необходим вам как настоящему герою!

Писатель смотрел с вызовом, явно уже загоревшись новой идеей, и я только махнул рукой. Пусть будет. В конце концов, с японским романом меня бог миловал, может, и тут обойдется.

Глава 11

Капитан Сомов лежал в грязи, рассматривая проступающие в утреннем тумане японские позиции. Бой шел уже шестой день: трое суток маневров, два дня натиска японцев, и вот вчера уже они перешли в атаку. И пусть совсем не так как планировали, но ведь наступают!

— Господин капитан, что делать будем? — тихо спросил лежащий рядом ефрейтор Коровкин.

И ведь хороший вопрос. Артиллерия подавила позиции перед ними, подтянутые вперед пушки их перекопали, а японцы все равно продолжали стрелять. Кажется, ну не может впереди быть ничего живого, ан нет — закапываются, лежат, ждут. Все-таки в храбрости и упорстве японскому солдату не откажешь.

— Вчера было проще, — не дождавшись ответа, вздохнул Коровкин. — Отходили, собаки, не хотели помирать, а теперь лишь бы забрать кого с собой. Может быть, получится снова артподдержку вызвать?

— Пушки не только нам нужны, — покачал головой Сомов. — Да и снарядов никаких не хватит, если до картошки землю перекапывать. Тут самим нужно думать…

Капитан прокрутил в голове все те тактические игры, на которых полковник Макаров учил их сражаться по-новому. Чтобы не в лоб, чтобы думать и, главное, чтобы доверять своим младшим офицерам. А ведь если так посмотреть, то на самом деле ничего сложного. Сомов выдохнул, в последний раз убеждая себя, что общий навал — это не выход. Так они, может, и победят, но что будет, когда японцы встанут перед ними снова через километр, через два? Нет, в людей нужно верить и беречь их.

— Коровкин, выдели пару урядников поразумнее, пусть со своими отделениями идут вперед. Один вдоль этой полосы кустарника, второй — перед сопками. Задача продвинуться вперед и закрепиться. А мы всей ротой их прикроем!

— Есть, господин капитан! — Коровкин попытался вытянуться по уставу даже лежа на земле, а потом, извиваясь змеей, отполз назад и, спрыгнув в выкопанную за ночь линию укреплений, бросился готовить отряды прорыва.

На сборы ушло около десяти минут, а потом отделения урядников Симченко и Попова выдвинулись вперед. Сначала перебежками, потом только ползком — под прикрытием всей роты японцы могли встречать их лишь редкими неуверенными выстрелами. А потом, оказавшись под ударом одновременно с двух сторон, уже сами начали отползать. Поняли, что не отбиться. И можно было бы их отпустить…

Сомов уже представлял, как сможет доложить: позиция взята, потери — 3 легких. Идеально, просто идеально. Вот только что потом? Если враг уйдет тоже почти без потерь, то дальше на новых позициях японцев станет только больше. И всего двумя отделениями их уже будет не сковырнуть. Нет!

— Пора, братцы! — капитан привстал, готовясь подняться на ноги. — Понимаю, что страшно! Понимаю, что не хочется умирать, когда победа вот так, рядом! Но мы на войне! Тут нельзя победить, просто расстреляв врага издалека и ничем не рискуя! Сколько бы пушек кто ни притащил, добивать все равно придется руками. Глядя глаза в глаза! Так что вперед, братцы! Ура!

Чем дальше говорил капитан, тем громче звучал его голос. Тем больше лиц оборачивались в его сторону и тем больше он видел взглядов, которые были согласны с каждым его словом. И поэтому, когда капитан Сомов вскочил на ноги и побежал вперед, за ним рванула вся его рота. Без остатка. Жаждущий крови крик реял над полем боя, словно парализуя врага, вселяя дрожь в мышцы, отводя стволы винтовок в сторону…

* * *

— Отряд капитана Сомова взял позиции в 17-м квадрате, — доложил Лосьев, прочитав очередное донесение. — Потери — 4 убитых, 13 раненых, в том числе самому капитану досталось. Но не сильно, он решил остаться на позициях.

— Внести Сомова в первый список, — кивнул я и задумался.

Первый список — это проявившие себя командиры, которых можно было двигать на повышение. Те, кто не просто пер вперед, пользуясь прикрытием пушек, те, кто даже не выдавливал врага назад, а уничтожал… Жалко, что их все-таки было не очень много: дай бог один из десяти, и вот, стоило японцам упереться, темпы нашего наступления разом упали. Мы еще давили, но уже стало понятно: к полудню выдохнемся, и тогда уже японцы попытаются откинуть нас, возвращая себе инициативу.

— Есть ли новости от 1-го или 3-го корпусов? От Бильдерлинга? От Куропаткина? — я посмотрел на Мелехова.

— Вернулись последние вестовые: ни один не успел пробиться к штабам соседей до их отъезда.

— Было же время.

— Время было, но… Там прямо посреди боя части нового 6-го корпуса начали прибывать. А они не обстрелянные, услышали бой совсем рядом, увидели раненых и просто отказались выходить из своего поезда, пока тот назад не отправят. Весь район вокзала перекрыли, палили в каждого, кто, как им казалось, сейчас их на смерть погонит, и никого слушать не хотели. В общем, поэтому и не успели.

— А по телеграфу? — я выдохнул, стараясь не злиться, и повернулся к связистам.

Увы, но и Чернов тоже только головой покачал.

— По радио — все попытки связаться глушат, провода перерезаны. Попытки отправить вестовых в Мукден…

— Не имеют смысла, — закончил я за него.

Вообще никакого! Сколько займет дорога до столицы Маньчжурии? Сколько обратно, даже если Куропаткин плюнет на репутацию и решит поверить моим посланникам? И главное, не дойти никому. 12-я дивизия японцев все еще перекрывает позиции у станции Яньтай, и ведь не сделаешь с ними ничего. Чтобы отбросить, придется отправлять на север все свои силы, а это, считай, отдать без боя Ляоян. Единственное, что тут хорошо: войскам Иноуэ тоже особо нам не помешать. В защите мне хватает одного полка, который в стенах города всегда сможет их задержать. То есть задавить нас не так просто, и оставлять хорошую позицию, давая нам свободу маневра, японцы пока не готовы.

Вот так мы и сражаемся. Японцы формально нас окружили, но мы пока давим и, если не остановимся, еще можем все перевернуть.

— Передовые отряды Шереметева выходят к линии Маетун-Ляоян, — Лосьев получил новое сообщение. — Говорят, там японцы уже успели серьезно укрепиться. Частично сами, частично наши старые позиции под себя обустроили.

У меня мелькнула неловкая надежда, что враг не успеет встать плотно по всему фронту, но немцы хорошо натаскали своих учеников. Японцы работали от заката до рассвета, и если первую линию укреплений мы прорвали, пусть и со сложностями, то теперь сплошные линии окопов напоминали диспозицию еще до начала Ляояна. Я даже выехал на ближайшую обзорную сопку, чтобы осмотреть все своими глазами, и впереди как будто на самом деле не было слабых мест.

Наш правый фланг, или левый у японцев, который мы могли обрабатывать с бронепоезда, казался лакомой добычей. Но только казался! Я легко различал вдали контуры характерных укреплений сразу для трех десятков батарей. Прорвем первую линию, начнем втягиваться и сразу попадем под их огонь. Значит, японцы не только окопались, но еще и успели расставить на нас ловушку. Простенькую, но все же.

— Павел Анастасович уже докладывал, сколько ему понадобится времени, чтобы проложить дорогу параллельно фронту? — спросил я.

— Докладывал, но… Он говорит, что японцы выбрали очень неудобную позицию.

Лосьев не договорил, когда я и сам все понял. Сопки, болотистая пойма Сяошахэ, протекающей немного южнее — география позиции заставляла нас прокладывать рельсы либо слишком близко, подставляя рабочих и поезд под японские орудия, либо слишком далеко… А у нас не так много пушек и снарядов, чтобы мы могли зря тратить четыре из пяти выстрелов.

Нужно было действовать! Что-то решать! Я делал ставку на домашние заготовки — их время вышло. Полагался на храбрость солдат — и они меня не подвели… Кажется, можно было продолжать идти вперед, просто проливая реки крови. Победа бы все окупила… Но я не хочу быть таким офицером, да и шансы на успех далеко не сто процентов. А что еще я могу сделать? Полководцы древности, когда приходили такие моменты, вставали впереди войска и сами вели его на врага, решая судьбу сражений. Но опять же, даже если я так сделаю, что это изменит? Разве умрет меньше людей, если я рискну своей жизнью, разве станут выше наши шансы на успех?

Нет, конечно, будет красиво, но для победы нужно было что-то другое… Как в истории войн: последние генералы-герои, летящие впереди своих войск, полегли еще в Крымскую кампанию. Да даже еще раньше. Когда приходило время, ни сам Наполеон, ни те же Кутузов или Веллингтон не шли в атаку сами. Их талант был в другом: они видели слабое место, слабую точку, удар в которую мог изменить ход боя, и били в нее. Вот только чтобы отправить вперед гвардию или свой последний резерв, нужен талант. Нет, если достаточно просто сточить их о врага и пролить кровь, то можно и просто так. Но если нужно победить, то тут или талант, или мозги…

И я пробовал думать. Осматривал позиции японцев, ходил вокруг тактического стола, ища идеальный вариант — хоть какой-то! — но его не было.

— Ваше высокоблагородие, надо что-то делать. Солдаты волнуются, — капитан Кутайсов не выдержал первым. Что тут скажешь, не зря кое-кому достался титул графа.

— Сейчас… — я тяжело потер лоб и снова взобрался на вершину обзорной сопки.

Солнце сияло уже прямо над головой, припекая даже сквозь каску, которую я всегда надевал вместо фуражки при выезде на передовую. Наши, японцы, солдаты, артиллерия, геометрические фигуры укреплений… Чем-то это напомнило тело больного, когда тебе нужно проложить единственно верный путь, чтобы расправиться с раной. Стоило только додумать эту мысль, как я словно сделал шаг назад, перестав видеть конкретные треугольники и ромбы построений, вместо которых остались лишь цветные пятна. Люди, армии, лечить или убивать — так ли велика разница?

Убийца ведь всегда ищет слабое место жертвы, доктор — слабое место болезни. Получается, я сейчас не учился новому, а повторял то, чем и так занимался всю жизнь. Поиск слабости вражеской армии всегда был у меня в крови. А тут еще и неожиданная подмога подтянулась: я только сосредоточился, и внутри тут же начали всплывать давно позабытые знания. Все, что видел и слышал до моего появления старый Макаров, десятки и сотни мемуаров по различным сражениям кого-то более современного, а еще древний, пропитанный нафталином и плесенью, опыт многих веков китайской истории. Последнее-то откуда?..

Мне показалось, что после того, как я все понял, память сразу нескольких людей, которая очень долго варилась в одном котле, наконец, слилась воедино. И в тот же миг меня окончательно накрыло. Не догадка, не интуиция — я именно что знал, где враг только пытается казаться сильным. Куда надо ударить, чтобы вытащить наружу слабость, которую попытались прикрыть сталью пушек, чтобы вся выстроенная за ночь защита рухнула как карточный домик.

* * *

Капитан Лосьев бросал взгляды под стол, где Брюммер еще вчера спрятал бутылку коньяка. Не дело, конечно, пить во время боя, но… Молодой штабист сам не ожидал, как может ударить по нему неуверенность полковника Макарова. Казалось, что тот всегда знает, что делать дальше, и это придавало сил всем вокруг него. А сегодня утром он растерялся. Летели телеграммы от Шереметева, предлагающего уходить в оборону, от Мелехова, напирающего, что нужно давить врага любой ценой. Лосьев своей волей придержал эти сообщения и теперь все больше нервничал, мечтая о коньяке и в глубине души зная, что тот никак не поможет и ничего не изменит.

А потом полковник вернулся, и он был таким же, как раньше. Даже еще увереннее! Глаза блестят, на губах улыбка, ради которой вдовушки готовы устроить прием хоть в осажденном Ляояне, лишь бы был повод броситься ему на шею.

— Начать перевод всех обозов на левый фланг, — Макаров отдал довольно странный приказ, но никто даже не подумал забрасывать его вопросами.

Каждый делал свою работу, и детали этого приказа полетели по сотням телеграфных линий, протянутых по всему фронту, а десятки тысяч нестроевых начали медленно, но неумолимо перекатываться с одной позиции на другую. Солдаты все еще нервничали, но, зная, что все перемещения касаются только вспомогательных частей, держались. А вот японцы, которые просто не могли проигнорировать движение такой массы людей, не выдержали и тоже начали перестроения. Генералы Оямы старались тоже двигать войска лишь в тылу, но их-то солдаты знали, что это маршируют боевые части, и невольно думали, какую же силищу русские кинули в бой где-то на юге, что там потребовалось столько подкреплений.

А потом Макаров объявил наступление.

Артиллерия с бронепоезда, как обычно, ударила первой, сбивая самых яростных и активных защитников. Потом вперед полетели 12 собранных по всем сусекам эскадронов под командованием сотника Буденного.

— Он справится? — тихо спросил Лосьев у Кутайсова, который и готовил приказы по кавалерии.

— Семен Михайлович? Если без маневров, а просто вести за собой людей, я бы ему сейчас хоть целую бригаду доверил, — тихо ответил Павел. — Тем более там только кажется, что они идут в лоб.

Лосьев в свою очередь был так занят, передавая маршруты атаки для пехотных дивизий, что пропустил часть инструктажа.

— А что там?

— У них задача захватить 3-ю высоту у Хуанцзятунь и 7-ю у Шоушаньпу, без захода в деревню, только сами сопки, чтобы разместить там снайперов.

И Лосьев разом все понял. С этих высот вполне можно было простреливать все позиции, которые могли бы встретить атакующие полки в лоб. А навесом — потери будут, но терпимые… Сжав кулаки, он ждал новостей с поля боя, и вот первые. Буденный прорвался! Потом — снайперы заняли позиции! Наконец, прорыв — сразу 1-й и 2-й дивизий Мелехова! Лосьев ожидал, что этот удар доверят штурмовым частям Шереметева, но их Макаров пока удерживал в резерве.

— Потери при прорыве — около двух тысяч человек убитыми и ранеными. Эвакуационный поезд смог забрать только четверть, но фельдшеры работают прямо в тылу.

— Хорошо… — полковник на этот раз предпочел следить за боем своими глазами.

И Лосьев видел, что все его внимание сосредоточено не на месте прорыва, а левее, где японцы все не могли решиться. То ли им готовиться к удару с их направления, то ли идти на помощь соседям. И вот там началось шевеление, правда, пока было непонятно, насколько все серьезно, но полковник уже развернулся.

— Приказ всем резервным частям. Пушки и пулеметы перед строем и атакуем! Под полковой гимн!

Макаров отдал, пожалуй, свой последний приказ в этом сражении, который почти мгновенно донесли до Шереметева и его командиров. Ни одной лишней секунды… Приданный штурмовым частям старший капельмейстер Доронин сработал чуть ли не быстрее всех. Трубы, барабаны — музыка какое-то время летела над полем, пока ее не заглушили грохот горных пушек и стук пулеметов. Штурмовики расчищали себе путь, а японцы словно забыли их встретить…

И только сейчас Лосьев осознал: начни они на десять минут раньше, и пушки этого сектора сняли бы свою кровавую жатву, начни на десять минут позже, и то же самое сделали бы те, кто должен был прикрыть отходящие на помощь левому флангу части. Смена войск на позиции нигде не происходит мгновенно, и Макаров, заставив врага двигаться, создал для своих то самое окно возможности. Возможности ударить, когда тебя не ждут! Еще недавно крепкий фронт начал трещать.

Лосьев чувствовал, что если где-то Шереметев и его офицеры не додавят, то японцы встанут. Но обе штурмовые дивизии шли до конца. Где-то брали свое за счет огневой мощи, где-то за счет слаженности действий, а где-то… за счет легших перед вражескими окопами тел. Но они шли! И вот первый японский офицер не выдержал и скомандовал отступление. Слаженно, аккуратно, прикрывая себя крепким арьергардом, но… Один раз побежав, остановиться очень сложно. Фронт, стоящий все утро, пополз вперед.

К двум часам дня они заняли около шести километров, к вечеру и вовсе ушли за стрелку Тайцзыхэ и Сяошахэ. Но главным тут были не территории. Главное, что японцы под конец почти перестали сопротивляться. Надавишь, и они откатываются. Причем не потому, что у них на этом направлении меньше солдат и почти кончились снаряды — хотя в большинстве случаев так и было — а потому, что у них пропала воля. Вера в то, что они могут победить.

— И опять не дожимаем! Просто людей не хватает! — выругался где-то рядом с Лосевым Кутайсов, а потом не выдержал и выхватил из-под стола ту самую бутылку. Один глоток, и весь алкоголь словно сгорел у него во рту, не добравшись до желудка. Молодой штабист только пожаловался. — Не берет, собака!

— Потому что рано еще, — Брюммер, забыв про условности, сполз со своего места и рухнул на землю, раскинув во все стороны руки. — Вот победим, тогда алкоголь снова и начнет действовать. А то коньяк после такого сражения, как пиво после водки…

— Завтра японцы снова встанут… — Алексей Борецкий, который полдня провел со штурмовиками, тяжело вздохнул.

— Уже не так крепко, — возразил Лосьев. — Вы же видели, сколько артиллерии они потеряли, когда отступали. Да и китайцы, стоило Ояме оттянуть побольше сил из тыла, сколько запаса им пожгли. Не уверен, что японцам теперь хватит на еще один такой день пуль и снарядов.

— Нам тоже не хватит. 12-я дивизия еще отрезает нас от Мукдена.

— Надо ждать, что полковник скажет… — подвел черту Лосьев, и все разом посмотрели наружу. Макаров, как и большую часть сражения, снова стоял на ближайшей высоте, лично осматривая позиции врага.

— А вы помните, как он начал атаку? — неожиданно тихо спросил обычно громогласный Брюммер. — Дозорные с первой линии еще ничего не заметили, а он уже отдал приказ… Если честно, мне кажется, он это сделал даже раньше, чем сами японцы начали маневрировать.

— Он что, будущее видит? — пошутил Борецкий, но никто не рассмеялся.

Глава 12

Думаю, что же я только что сделал… Нет, я и раньше умудрялся обставить японцев в маневре, но тогда это был розыгрыш готовых приемов. Вспомнил, воплотил, потом ждешь — попался враг или нет. В этот же раз все было по-другому: я словно увидел, где они могут допустить ошибку, потом подвел к этой ситуации — сам подвел, от и до — а потом ударил. Дальше, конечно, все зависело уже не от меня, а от офицеров, унтеров, солдат — и мы все справились.

Никогда не был по-настоящему талантливым хоть в чем-то, не знаю, как видят эти свои таланты другие люди, однако… Когда я представлял себе хорошего командира, когда думал, что до этого уровня подрастет кто-то из моих подопечных, то я и надеялся на что-то подобное. Умение видеть на несколько ходов вперед, умение воплощать эти ходы в жизнь, умение вносить исправления, если что-то пошло не так. Необычно, странно, но мне понравилось! Не знаю, получится ли повторить, но я буду стараться! Ради солдат, что мне доверились, ради той большой цели, которую я перед собой поставил.

Я вытер нос, и на руке блеснули капельки крови. Постарался незаметно смахнуть их, а потом снова сосредоточился на деле. Нет, приказы по раненым, по организации отдыха и ночного охранения возьмут на себя помощники моих штабистов. А вот то, что нужно сделать лично мне — это начинать готовиться к завтрашнему дню. И я послал адъютантов, чтобы нашли мне Ванновского. К счастью, Глеб Михайлович не заставил себя ждать и уже через десять минут появился у моего штаба. Причем не один.

Рядом с ним, споря с полковником на ходу и широко размахивая руками, шагала Казуэ.

— Кто спорит со своей женой, укорачивает себе жизнь, — неожиданно донеслась до меня какая-то японская мудрость.

— Не знал, что вы успели выйти замуж за Макарова, — хмыкнул Ванновский.

— Жена, женщина — всего лишь трудности перевода. Главное, вы уловили суть, — тут Казуэ заметила, что я их слышу, и постаралась хоть что-то прояснить. — Добрый вечер, полковник. Я собиралась помочь вашему разведчику добыть важную информацию, а тот уперся.

— Я просто не думаю, что слухи, не подтвержденные ничем кроме слов пары китайских сплетниц, стоят того, чтобы обращать на них столько внимания.

— Так что же вы узнали? — спросил я.

— Ваши кузницы в Лилиенгоу собрали к себе очень многих мастеров с востока Китая, — начала Казуэ. — И теперь многие, для кого закупать домашние мелочи у англичан и американцев слишком дорого, предпочитают ездить за покупками и работой в Ляоян или сразу к нам.

— И вы должны с ними работать, я знаю. Дальше.

— Три дня назад до нас добрались две женщины из города И-Чжоу, названного в честь древнего царства, которое владело Китаем еще до династии Цин…

— В общем, две бабы потеряли мужиков и приехали искать новых, а то и сразу обустроиться у нас, — не выдержал Ванновский и сразу рассказал суть истории. — Говорят, что их семьи расстреляли какие-то европейцы и чжунго, когда окружили и захватили около батальона русских солдат и моряков! Я, конечно, с ними поговорил, и вроде бы явных противоречий нет. Очень высока вероятность, что это на самом деле новости о пропавшем отряде Хорунженкова, который вполне мог бы после Инкоу попытаться обойти Оку и пробраться к нам через большой Китай.

— Значит, вы поверили, — хмыкнула Казуэ. — А то у меня создалось ощущение, что показания женщин показались вам недостаточно убедительными.

— Я решил, что так будет правильнее, — Ванновский ни капли не смутился. — На самом деле эти женщины смогли описать достаточно мелочей, которые ничего не значат с точки зрения гражданских… Очередность движения солдат в отряде, виды оружия, знаки на форме. То, как начали отвечать наши, когда их окружили и пытались взять силой, и как были вынуждены опустить оружие, когда к ним обратился лично посланник царя в Китае, Гирс. В общем, достаточно, чтобы я поверил, что такое не заучить, просто чтобы ввести меня в заблуждение.

— Значит, вот где потерялся Александр Александрович, — я сразу задумался, как можно было бы его оттуда вытащить. — Кстати, вы сказали Гирс? Мне казалось, что с 1901-го роль посланника России в Китае исполняет Павел Михайлович Лессар.

— Бывший посланник, — поправил себя Ванновский. — Тем не менее, он помог избежать международного конфликта, а ваша помощница теперь предлагает лишь еще больше его разжечь.

— А я просто узнала, есть ли официальная информация о задержании русского отряда в Китае, — пожала плечами Казуэ. — И ее нет. Ни по каким бумагам. Ни китайцы, ни их союзники, ни тот же Гирс не отправили никакой информации о случившемся. Не было там никакого Хорунженкова. Не было моряков и солдат 2-го Сибирского. А если это не ваши люди, то суд вполне справедливо признает их просто разбойниками с оружием в руках, с которыми разберутся по законам Китая, а потом, когда будет уже поздно… Возможно, и расскажут все. Даже извинятся. Формально. И ничего им не будет, не когда в Китае так сильно английское влияние. А вот что будет в вашей армии, когда солдаты узнают, как их товарищей вздернули словно уличных разбойников?..

— Хватит! — рявкнул Ванновский, покраснев от ярости только от мыслей о таком исходе. — Не поступят так англичане!

Я бы с ним поспорил. Лично у меня не было никаких сомнений, что островитяне, что любые другие соседи по Европе не будут сдерживать себя какими-либо рамками, если будет нужно. Вот только для чего это Англии? Если учесть дорогу от большого Китая до нас, которую пришлось преодолеть этим слухам, всю эту операцию точно начали еще до штурма Ляояна. После сражения в Желтом море, после объединения японских армий, но еще до каких-либо намеков, что мы сможем переломить ход войны…

Тогда, если представить, что все шло бы как в моей истории, в чем был бы смысл этого маневра? Россия проигрывает Ляоян и Мукден, Япония становится сильнее и… Китай, которому не хотелось бы явной победы любой из сторон, мог бы и оставить свой нейтралитет. Поддержать старый союзный договор и встать с русской армией плечом к плечу, и тогда, получается, англичане за год до того, как это станет актуально, позаботились, чтобы перекрыть даже саму возможность этого объединения.

— Глеб Михайлович, давайте оставим вопросы этики кому-то, кто не носит мундиры, — я поймал взгляд Ванновского. — Почему вы считаете, что госпожа Казуэ преследует в этом вопросе личные мотивы?

— Прошу прощения, увлекся и не сразу отдал. Вот доклады конных групп, которые в течение дня следили за движениями японских тылов, — Ванновский вытащил из своей папки стопку отчетов и отдельный лист с картой, где было отмечено самое главное. — Ояма отводит свои силы строго на юг. Судя по движению обозов, он планирует занять позицию на реке Сяошахэ и закрепиться там. И если сейчас мы сможем с ходу сбросить его, заставив откатиться к Дашичао, а там и дальше до Кореи или Квантуна, то уже через пару дней это снова потребует огромной крови и сил. А Казуэ предлагает именно это — потратить время на ненужное спасение батальона Хорунженкова — и не воспользоваться тем преимуществом против японцев, что у нас есть.

— Сдаете англичан и китайцев, чтобы спасти своих? — теперь я посмотрел на девушку, и та предпочла промолчать, просто пожав плечами.

А ведь прав был Плеве: двойные агенты — это чертова головная боль и подставы, но и польза от них тоже есть. Как минимум, они приносят информацию и дают выбор. А уж как дальше поступать, зависит только от тебя.

Ванновский с Казуэ ждали, что я приму решение прямо сейчас, сказав, кто из них прав, но я лишь забрал у них все отчеты и отправил работать дальше. А сам приказал адъютантам разбудить меня ровно через четыре часа и лег спать. Было тяжело заснуть, когда все мысли были только о том, что же делать дальше. Но я просто представил, что лежу с винтовкой в руках, слежу за целью — и тело само собой расслабилось. Потом успокоилось дыхание, а там и мозги начали остывать. Я скользнул в сон, давая себе восстановиться, а своим офицерам собрать информацию уже о нашей армии.

Тут ведь все очень просто: решать, что делать дальше, я собирался только когда буду знать, а на что мы вообще сейчас способны.

* * *

— Потери? — я начал с самого главного, когда мы со штабом собрались под светом еще даже не показавшегося из-за горизонта солнца.

— Семьсот двенадцать человек убиты, шесть тысяч триста сорок ранены, из них треть легкие, встанут в строй в течение пары недель, — доложил доктор Слащев, и все на несколько мгновений замолчали, обдумывая услышанное.

— В процессе мне казалось, что мы потеряли больше, — первым заговорил я. — Только в той атаке Павла Анастасовича, когда в полдень фронт прорывали, доносили про две тысячи убитых и раненых. Потом еще у Шереметева столько же.

— А так и было, — первым как новенький ответил приписанный мной ко штабу Корнилов. — Потерь много, но… Очень помогают эти шлемы, ватники. Те, кто в других частях отправились бы на тот свет, у вас часто обходятся лишь синяком или легким головокружением. Ну и тактически, даже унтеры по уму работают: на пушки или ружья никогда в лоб без прикрытия не пойдут. Так что все правильно: раненых гораздо больше, чем убитых.

Я задумчиво кивнул. В будущем стандартным считалось соотношение один к четырем, у нас же вышло лучше. Почему? Если принять, что экипировка и выучка здесь была, допустим, на том же уровне, то разница выходит в… Средствах поражения. Сейчас-то при всем уважении к опасности винтовок и пушек, они по своей мощи не дотягивают ни до Первой, ни тем более Второй Мировых войн. Вот и работает у нас все с запасом, но нужно понимать, что это все только пока.

— Не только в этом дело, — задумчиво заговорил Шереметев. — Еще момент для атаки был выбран очень правильный…

Степан Сергеевич поднял было тему моего чутья, но я его остановил. Не уверен пока я в этом таланте, так что полагаться на него не стоит. Ни мне, ни другим.

— Давайте продолжим, — я вздохнул. — Если с нашими потерями понятно, то что у японцев?

— Раненых они утащили в свой тыл, — тут уже докладывал Ванновский. — Но вот поле боя осталось за нами, так что тут мы посчитали довольно точно. Вернее, вплоть до солдата скажу не раньше, чем через неделю, а сейчас — убитых по всему фронту около десяти тысяч. Раненых, если считать по обозам, около двадцати тысяч.

Соотношение выходило гораздо хуже, чем у нас, но оно и понятно. У японских солдат вообще никакой защиты не было, а они еще и часто под прямой огонь артиллерии попадали. А вот итоговые цифры расстроили — учитывая, как мы давили, почему-то хотелось надеяться на большее.

И ведь что интересно. Как было в моей истории: несмотря на все ошибки Куропаткина, несмотря на фактическое бегство из Ляояна, он потерял 17 тысяч солдат, из них менее 3 тысяч убитыми. Японцы же в последние годы пытались занизить число своих погибших, но до этого всю сотню лет историки сходились примерно на 12 тысячах. По раненым данных не было, но если взять минимальное один к трем, то общие потери Оямы тянули на 36 тысяч, почти четверть всей армии. У Куропаткина потери получались в три раза меньше, около девяти с половиной процентов. И как после этого побеждающие оказались в числе проигравших — очень много вопросов.

У меня с таким же самым подходом к оценке результата… Потери японцев были почти те же самые в районе 20 с хвостиком процентов, у всей русской армии — в районе 5 процентов, но вот только у меня… Семь тысяч от тех сорока, что я успел собрать во время прохода по арьергардам отступающих корпусов, это почти 17 процентов. Очень много… Слишком много, чтобы продолжать давить японцев, которых, несмотря на всю потерю инициативы, все равно пока было больше, чем нас.

А тем временем продолжались доклады. Офицеры заодно рассказали о тактических находках, которые можно было бы использовать на других направлениях, потом Афанасьев отдельно доложил по артиллерии. Сами мы во время атаки потеряли около половины своих полевых пушек и почти все мортиры, которые подтягивали слишком близко к окопам врага, но могли бы компенсировать их за счет захваченных японских. Нужно было только время, чтобы скорректировать таблицы стрельбы с учетом других особенностей пороха и стволов, но… все было возможно.

— Что по железной дороге? — уточнил я.

— Еще считаем, но около 20 процентов секций повреждены. Что-то снарядами, что-то поездами — уложили на недостаточно ровную поверхность, и повело. Сами паровозы целые, а вот запасы навесной брони нужно обновлять. Кстати, беру свои слова назад, эти панцири — вещь. Только крепления нужно будет усилить, и… — голос Афанасьева погрустнел. — Нам бы снарядов достать. Если в том же темпе работать, то их хватит только на половину дня для поезда. А у полевых пушек и вовсе в среднем осталось лишь до трети положенного боекомплекта.

Я слушал доклады, и чем дальше, тем больше становилось причин, чтобы как можно скорее взять паузу и привести себя в порядок. При этом, как ни странно, в голове билась совершенно другая мысль…

* * *

Подполковник Корнилов не знал, что думать. В глубине души он боялся снова идти в бой, боялся, что солдаты не выдержат, словно взятые на излом прутья, и треснут. Все-таки один, хоть и изрядно разросшийся, корпус не мог заменить целую армию, которую Куропаткин отвел к Мукдену и даже не подозревал, что японцы тоже отступили. С ним пытались связаться. Макаров отправил куда-то в сторону от поля боя отряд связистов с передатчиком, чтобы те, оказавшись подальше от все еще глушащих радиосигнал врагов, смогли достучаться до главнокомандующего. Но прошли уже сутки, и пока новостей не было.

В общем, Лавр Георгиевич был уверен, что им снова придется идти вперед. Он даже мысленно прокручивал в голове всевозможные варианты, как бы снова проломить оборону японцев и заставить их отступать. Но неожиданно Макаров сменил тактику — вместо напора на окапывающихся врагов он начал окапываться сам. А главное, заработала новая ветка железной дороги вдоль всей линии фронта, по которой один за другим тут же отправились оба их бронепоезда.

Теперь Корнилов был уверен, что все это ради того, чтобы высвободить силы и разобраться с сидящей в тылу 12-й дивизией Иноуэ, но на того Макаров и вовсе не обращал внимание. Помимо сковывания главных сил японцев, он выделил один сводный батальон, но отправил его не на север, а на запад. Лавр Георгиевич не знал деталей, но подозревал, что это какой-то маневр, который должен был им помочь. Он искренне верил в Макарова, пока в самый последний момент не узнал, что тот собирается бросить армию и лично отправиться куда-то в большой Китай с тем отрядом.

После этого Корнилов не вытерпел и, забыв про выдержку и приличия, прорвался к полковнику.

— Вячеслав Георгиевич… — Корнилов никогда не думал, что его может трясти от гнева, но, как оказалось, разочарование доводит людей и не до такого. — Как вы можете оставить армию в такой ситуации! Что бы вы ни хотели сделать в Китае, нельзя ради этого бросать своих! Не перед лицом гораздо более многочисленного врага! Вы же не думаете, что японцы, узнав о вашем отсутствии, не попробуют нас на зуб⁈ А они узнают! Такое даже при всем желании никак не утаить! И все это вместо того, чтобы довести дело до конца! Да, многие погибнут, но мы можем… можем дожать японцев прямо здесь и сейчас. Разве оно того не стоит? И так думаю не только я. Павел Анастасович со мной полностью согласен. В этом суть армии, что она готова умереть за простых людей, за страну. Понимаете⁈

Корнилов закончил свою речь и только в этот момент понял, что все это время не дышал, от чего его голос под конец превратился в болезненный хрип.

— Что ж… — Макаров на мгновение задумался, — я планировал рассказать все детали уже когда соберется весь штаб, но немного можно и сейчас. Вы же знаете, что победить можно по-разному? Есть Седан, есть Ватерлоо, а есть и стояние на реке Угре…

— Это же 15 век.

— Обход с фланга практиковали еще 3 тысячи лет назад при Рамзесе II, и этот маневр до сих пор пользуется популярностью.

— Но… — Корнилов пытался подобрать слова. — В любом случае, оставлять армию — это не дело!

— По слухам оставлять армию, — поправил его Макаров. — По слухам…

И улыбнулся.

* * *

Поручик Чернов следил, как телеграфный кабель аккуратно укладывают в небольшую траншею и отмечают специальным черно-белым столбом. Он отправился с отрядом Буденного и Борецкого с очень важной задачей, которую поставил перед ним лично полковник Макаров. Они посчитали, что примерно через двадцать километров от Ляояна глушилки японцев должны быть уже не так эффективны. Поэтому они протянут кабель еще дальше, чтобы поставить там один радиоприемник с командой связистов, сам же он со вторым аппаратом и отрядом Буденного отправится дальше.

Их цель — город И-Чжоу, где китайцы с англичанами захватили и разоружили отряд Хорунженкова. В том, что они смогут отбить пленников силой, поручик Чернов не сомневался, но вот политические последствия этого рейда могли быть слишком серьезными. Нападение на нейтрала, даже союзника — это очень серьезно. Пожалуй, если бы подобный приказ отдал кто-то другой, офицеры могли и отказаться его выполнять. Но вот в полковнике Макарове никто не сомневался.

Тем более что благодаря ему, Чернову, тот всегда будет на связи и сможет подсказать, что делать дальше, как спасти своих и не сделать ничего непоправимого. Жалко, конечно, что все-таки сам лично он с ними не смог пойти, но и так все будет очень и очень неплохо.

Глава 13

Алексею Николаевичу Куропаткину часто снился этот сон. Снова 6 января 1881 года, снова они готовятся к штурму Геок-Тепе…

Саперы работали не покладая рук. В узкой галерее, постоянно сменяя друг друга и теряя сознание из-за нехватки воздуха, они подводили ход все ближе к основанию стены. 8 января пушки пробили ее еще в одном месте, и теперь можно было атаковать город сразу с нескольких направлений.

Генерал Скобелев сразу сказал армии, что отбоя не будет. Либо они возьмут Геок-Тепе, либо полягут до единого человека. Все согласились, и вот 12 января трубы пропели начало штурма. От мороза краснели щеки, а изо ртов вырывались облачка пара, но никто не обращал внимание на такие мелочи. Колонна подполковника Гайдарова начала демонстративную атаку на главный вал, вызвав на себя огонь почти всех сил текинцев.

В этот же момент артиллерия расширила брешь в стене, разметав все попытки защитников крепости как-то ее завалить, и вперед выдвинулась колонна полковника Козелкова. Сам Куропаткин с оставшимися войсками пока еще ждал. В 11:20 саперы подорвали заложенный в подземный ход порох. И то ли его слишком много положили, то ли лаз немного не докопали, но взрыв зацепил и часть солдат из отряда Куропаткина.

Впрочем, текинцам досталось сильнее. И сама стена рухнула, и стрелков рядом посекло, и тех, кто строился во дворе крепости, завалило. Алексей Николаевич в тот момент оглох, но все равно заорал, замахал руками и повел свой отряд вперед. Козелков тоже не подвел: воспользовавшись взрывом, его солдаты пробежали под двести метров и с небольшим отставанием захватили свой участок стены.

Текинцы начали отступать, но удача окончательно от них отвернулась. Генерал Скобелев вывел из боя всех спешенных до этого кавалеристов, посадил их обратно на коней и смог окружить остатки еще недавно грозного гарнизона. В тот день погибли 4 офицера и 55 нижних чинов, еще четыре сотни было раненых. Текинцы потеряли под 6000 человек, и это не считая пленных, война была закончена, и еще один кусочек южной границы России теперь мог спать спокойно…

Куропаткин открыл глаза. Как оказалось, он задремал, сидя прямо за столом, и теперь все тело ломило, но он совершенно не обращал на это внимание. Главнокомандующий и бывший военный министр сейчас снова думал о том, как же меняется этот мир. Какие были войны всего 20 лет назад и какие сейчас. Сколько людей гибло тогда и сколько в последнем сражении. И это он еще отступил, не дав бою скатиться в кровавое безумие, когда каждый готов идти до конца. Сколько бы тогда потеряла его армия за один день? Десять тысяч солдат? Больше?

— Ваше высокопревосходительство… — поручик Огинский заглянул в комнату без лишних политесов и положил перед Куропаткиным очередную папку с сообщением от Макарова.

И тут он все сделал правильно. Эту переписку, которую сейчас расшифровывали сразу 4 связиста, Алексей Николаевич приказал доставлять ему без промедления. Он до сих пор был под впечатлением, как Макаров смог сначала удержаться под Ляояном, потом отбросить врага, но, главное, выйти на связь с ним, главнокомандующим, и прикрыть себе задницу. Вернее, попытаться это сделать… В череде общих донесений и просьб снова выдвинуть армию на старые позиции Макаров незаметно включил пару строк о том, что один из отрядов японцев отступает в сторону большого Китая. Через одно сообщение добавилась еще строчка, что 2-й Сибирский решил выделить сводный отряд, чтобы прикрыть себя на этом направлении.

— Значит, он хочет нарушить границу с Китаем? — Огинский, которому Куропаткин дал прочитать очередное сообщение, тоже сразу уловил главное. Все-таки попытки Макарова что-то скрыть были довольно наивны.

— Уверен, что уже нарушил…

Куропаткин на мгновение задумался, что могло так заинтересовать полковника на территории чжунго. Возможность обойти укрепления японцев? Но те отступали не на запад, а сразу на юг.

— Думаете, он мог узнать о каких-то английских или американских грузах? До меня доходили слухи, что они могли подвезти что-то к границе, чтобы поддержать японцев в случае чего.

— Но какой же это должен быть груз, чтобы ради него стоило идти на политический скандал? Золото?

— Даже если оно… — Куропаткин покачал головой. — У Макарова нет проблем с деньгами. Все, что можно купить здесь и сейчас, покрывают продажи его касок. А что-то другое просто не успеют привезти до конца войны.

— Думаете, все закончится так быстро? — выпалил Огинский.

Куропаткин промолчал. После недавнего сна он еще больше уверился в мысли, что эту войну действительно давно стоило бы заканчивать. И им самим, и японцам — любому, кто умеет считать и понимать, что значат для будущего страны потери тысяч здоровых молодых мужчин. Вот только кто же станет его слушать? Одним нужно поражение, другим победа, и никому не нужен мир.

Впрочем, что-то он размяк. Сколько мира принесли те походы, в которые он сам ходил со Скобелевым еще полковником? Так и тут… Одни заламывают руки, и ничего не меняется. Другие сражаются и делают так, что мир становится все ближе и ближе… Один раз он уже помог Макарову, дав свободу маневра, и вот как тот себя показал. Теперь же — почему бы не помочь еще раз? Пусть лично он, Куропаткин, больше и не поведет в бой колонну готовых умереть за него солдат, зато теперь он может сделать кое-что другое. Не менее важное!

— Подтвердите полковнику, что я даю ему разрешение на преследование врага до И-Чжоу, — решился Куропаткин.

— А мы сами? Будем выдвигаться обратно к Ляояну? — тут же спросил Огинский.

— Не сразу, — Куропаткин покачал головой. — Еще дня два уйдет, чтобы собрать и переформировать хотя бы основные силы. Так что мы пойдем на юг, но в боевом порядке и когда армия будет готова.

— Так точно, — Огинский отвесил поклон и, развернувшись на каблуках, вышел из комнаты.

Через неплотные стены старого мукденского дома до генерала долетели неразборчивые ругательства. А потом Огинский с кем-то поздоровался и неожиданно вспомнил шутку про главного министра Наполеона. Талейран умер? Интересно, зачем это ему понадобилось? Неизвестный ответил поручику, и они вместе ушли. А сам Куропаткин еще несколько минут сидел и думал, а кого же, его самого или Макарова, молодое поколение считает настолько хитрым лисом?

* * *

Уже второй день мы стоим на Сяошахэ. Проложили по своему берегу уже две линии железной дороги и работаем. По ближней ходит бронепоезд подлиннее: на него мы поставили трофейные японские пушки и сжигаем захваченные за время наступления снаряды. А по дальней же линии изредка запускаем бронепоезд с тяжелыми орудиями: это когда кто-то из вражеских офицеров теряет здравый смысл и пытается подтянуть свою артиллерию поближе. Еще снайперы работают, помогая пушкам выносить нервы противнику, а все остальные… стоят.

Одни из первых дат, что я когда-то запомнил в школе на уроках истории, были: 1380 год — героическое Куликово поле, которое так ничего и не изменило, и ровно через сто лет, в 1480-м — стояние на реке Угре. Тогда даже до большой битвы не дошло. Иван III с одной стороны, хан Ахмат с другой — постояли, постреляли друг в друга, пищали первые опробовали в деле и разошлись. Только Москва с тех пор дань Орде больше не платила. Вот и я хотел сейчас попробовать что-то подобное.

Не в том смысле, чтобы разойтись, а чтобы вымотать врага, пользуясь тем, что тот сам пока атаковать не готов, а на расстоянии преимущество в маневре, мощи залпа и точности стрельбы было на нашей стороне. Вот и работали: утром, днем, вечером и даже ночью. Если японцы рассчитывали хотя бы поспать или попытаться расстроить наши планы наскоками в темноте, то они сильно просчитались. Впрочем, я тоже учел не все. Надежда, что слухи о моем отъезде доберутся до другого берега Сяошахэ и спровоцируют Ояму на новую атаку, не оправдались. Тот сидел тихо и словно чего-то выжидал…

А до нас тем временем добрались новости с запада. На третий день отряд Буденного вышел к И-Чжоу, и там наши полторы тысячи ждало не меньше четырех тысяч китайцев. И даже они были не главной проблемой. Поручик Чернов успел перехватить несколько чужих разговоров, и пусть вражеский код оказался ему не по зубам, но слово «овер» перед завершением сеанса оставляло не так много вариантов.

— Залезть на территорию китайцев, даже припугнуть их — это одно, но сражаться с армейскими частями англичан — это уже совсем другое, — читал я сообщение от Борецкого.

Молодой штабист хорошо проявил себя у Мелехова, при разработке операций в моем штабе, и вот получил возможность показать себя уже лично. Вот только появление возможных врагов-европейцев, кажется, ввело его в ступор. Вон даже сколько места и времени не пожалел, чтобы передать такую кучу лишних слов.

С другой стороны, я прекрасно его понимал. Одно дело, когда враг пассивен, как было бы в случае с китайцами, и мы могли бы легко продавить любую свою линию. В случае же с англичанами — у тех точно был какой-то план.

— Нам нужно не дать им сделать задуманное, — заговорил тут же включившийся в работу Лосьев. — Они точно хотят выставить Россию в дурном свете, а мы просто не можем этого допустить.

— Или… — я тоже продолжал думать.

— Разве есть варианты? — удивился крутящийся рядом со штабом Шереметев.

— Если подходить формально, варианта три. Продавливать свой план, несмотря ни на что. Ломать вражеский или… Изменить свой план так, чтобы успех врага не мешал, а, наоборот, помогал нам.

— Строить план на плане врага? Звучит невероятно, — хмыкнул Шереметев. — Невероятно интересно.

— И вызывающе, — добавил Лосьев. — В смысле как вызов. Но если враг хочет нас подставить, то что мы можем придумать, чтобы это использовать?

— Не обязательно настолько прямолинейно, — кажется, у меня в голове начала складываться картинка. — Если враг хочет испортить нам репутацию, то как это сделать лучше всего? Чтобы мы точно не избежали последствий? Правильно, им придется отдать нам город. И мы воспользуемся этой возможностью на полную!

* * *

Капитан Хорунженков ходил из стороны в сторону по своей камере. Он считал, что это только лишь его вина, что 1-й конно-пехотный батальон 22-го стрелкового полка 2-го Сибирского корпуса оказался в такой ситуации. Все из-за его жадности… А ведь сначала казалось, что они ухватили за косы саму удачу.

Да, пришлось попотеть, когда они строили леса, чтобы спустить с «Сивуча» 9-дюймовую махину главного калибра. Хорошо, что капитан Стратанович и кавторанг Симон умели не только форму носить. Они много знали сами, помнили, кто и чем увлекается в команде, поэтому всего за два дня доработали паровую машину одного из катеров, чтобы закрепить на ней подъемный ворот.

Именно с ее помощью получилось сгрузить на берег пушку. Да и потом, когда тяжеленную стальную громаду катили по бревнам к выкопанной заранее позиции, машина снова пригодилась. Если вбить в землю стальную трубу, обернуть вокруг нее канат, закрепленный на пушке, то тянуть орудие вперед можно было, даже пока сам грузовой пароход оставался позади. По крайней мере пока им хватало длины канатов, но и так задача получилась не самой сложной.

Вот где им действительно понадобилась удача, так это в дуэли с канонерками. Хоть те и шли, идеально подставляясь под скрытую батарею, все равно Хорунженкова до последнего мучил страх, что не сдюжат. Все-таки два немалых корабля против одной пушки, но… Позиция и калибр сыграли. А дальше им просто оставалось окружить город, засыпать его снарядами и принудить сдаться. И вот здесь подвернувшаяся к ним было лицом ветреная девка подставили их по полной.

Во-первых, японцы, потеряв два военных корабля и около десятка каботажных, просто озверели. Во-вторых, «Сивуча», игравшего роль приманки, не успели отвести назад, и какой-то удачливый артиллерист с форта Инкоу умудрился его подбить. А потом была резня. Японцы делали вылазку за вылазкой: рубили, кололи, стреляли. И только заранее подготовленные позиции помогли 1-й конно-пехотной сдержаться. Об атаке города, к которой они вообще-то готовились, первые три дня никто даже не помышлял.

А потом напор стал стихать. Они выдержали, они сохранили позиции, отвели в тыл всех раненых, даже сожгли порт издалека. Но вот сил забрать себе весь город у них просто не оставалось. Да и не было в этом смысла: невозможно удержать порт, когда море полностью контролируют корабли противника. Возможно, когда подойдет эскадра Рожественского, все изменится, но Хорунженков не видел смысла загадывать так далеко.

С главной-то задачей они справились — сожгли порт, обрезали снабжение японской армии со стороны Ляодунского залива, из-за чего та недополучит несколько тысяч снарядов… Хорунженкову хотелось верить, что даже такая мелочь может принести пользу в сражении под Ляояном, которое уже наверняка началось. А он теперь сидит тут… Где-то дальше в отдельных камерах заперты Врангель, его новый штабист Бурков и морские офицеры. Все из-за него. Это он, когда они взяли железнодорожную станцию Инкоу, отказался оставлять найденные там вагоны с артиллерийским припасом и особенно с десятком пулеметов, которые так хорошо себя показали.

Тогда ведь был вариант уйти пешком обратно вверх вдоль Ляохэ, а потом Тайцзыхэ, обойти японцев и спокойно вернуться к своим. Вот только он захотел все и сразу, в итоге они собрали все ценное в два эшелона, погрузились на них и аккуратно поехали только не в сторону Дашичао, а по старой еще немецкой узкоколейке через Китай. Если бы все прошло тихо, то они бы точно вернулись настоящими героями, каждый из которых заслужил бы награду. Не меньше Георгия на взвод за такое бы дали… Но в И-Чжоу их ждали.

Стоило эшелонам зайти в город, как железную дорогу без всякой жалости подорвали прямо за и перед ними. А потом, когда они еще не пришли в себя, китайцы выкатили из всех ближайших домов не меньше сотни пушек. Очень старых, возможно, ими пытались стрелять по англичанам еще во время Первой Опиумной войны, но возраст оказался совсем не важен, когда до цели жалкая сотня шагов. На таком расстоянии можно было и из единорогов палить — одни не промажут, другие не спрячутся.

Тем не менее, они и не подумали сдаваться. Отряд прикрытия Врангеля, который сначала отвлек на себя бывший посланник в Китае Гирс, успел сообразить, что к чему, и врезался во врага с тыла, выводя из-под удара вагоны с ранеными. Еще несколько рот, несмотря на расстрелянные картечью вагоны, смогли быстрым рывком занять позиции с вражеской артиллерией. Но не все… Многих посекло, многим не хватило людей, чтобы дорваться до горла врага. Хорунженков тогда не мог сдержать слез, глядя, как солдаты, прошедшие вместе с ним через Ялу, Цзиньчжоу, Дашичао и Инкоу, вот так глупо гибнут от предательского удара.

Тем не менее, даже через час они еще держались. Их осталось на ногах всего несколько сотен, но они стояли, а горы трупов на ближайших улицах порой доходили даже до окон первых этажей. Держались… А потом его зацепило. Он помнил, как стоял, но ничего не видел и не слышал, а вражеский командир оказался хитер. Тут же воспользовался моментом, чтобы притащить уже раз подставившего их Гирса. И того не смутили ни данная когда-то присяга, ни политые кровью русские флаги. Он быстро пролаял предложение сдаться, даже не сам, а зачитав его с предложенной неизвестным бумаги.

И люди растерялись. Многие офицеры были убиты, некому было сказать, что все это ложь, и солдаты просто поверили. Поверили, что если оставить оружие, то их отпустят. Не отпустили. Стоило им выйти на открытое место, как их тут же окружили и повязали. Офицеров кинули в отдельные камеры, солдат, что целых, что раненых, завели во двор старой китайской крепости и под присмотром размещенных на стенах патрулей предоставили судьбе.

Хорунженков до последнего не понимал, что же задумали те, кто их перехватил. Если им нужна была информация, то их бы допрашивали, но нет, к ним никто не заходил. Если бы хотели просто убить, то и вовсе нечего было тянуть. Но им давали немного хлеба с водой и ждали. Все чего-то ждали, и вот сегодня Хорунженков неожиданно услышал звуки знакомого полкового марша, а потом по ушам ударил грохот разорвавшегося снаряда. И никогда в жизни он не слышал ничего приятнее.

— Наши! — выдохнул в соседней камере Врангель.

— Наши пришли! — вторил ему штабист Бурков.

Капитану Хорунженкову тоже очень хотелось радоваться появлению спасителей, вот только он никак не мог избавиться от мысли, что их ждали. Что вся эта операция с перехватом и заключением была только для того, чтобы заманить их друзей в ловушку. Надо было срочно их предупредить… Впрочем, если сюда кто-то пришел, если полковник Макаров дал добро на эту операцию, то он, наверно, что-то придумал.

Точно придумал! Хорунженков понял, что улыбается. Их вытащат! Солдат, которым так нужна помощь врачей, тоже спасут. А потом — плевать на последствия — он лично проследит, чтобы те, кто заманили их в эту ловушку, за все ответили.

Глава 14

Считаю… Артиллерийские запасы, которых по расчетам военного министерства должно было бы хватить на месяц войны и которые при темпах прорыва кончились бы меньше чем за половину дня, начали показывать дно. Мы уже выпустили все захваченные японские снаряды и были вынуждены вернуться к остаткам своих.

— Ваше высокоблагородие, — вытянулся передо мной Афанасьев. — Если будем продолжать обстрел с бронепоездов, то надо хотя бы расход уменьшать. Может, не в два раза, а хотя бы на треть.

— Нельзя, — не согласился с главным артиллеристом Брюммер. — Уменьшим, враг заметит и духом воспрянет.

— А не уменьшим, японцы еще полдня погрустят, зато потом целый праздник устроят. Нас голыми руками можно будет брать.

— Хотя бы до вечера нужно додавить, — решил я. — Они если и соберутся отступать, то в ночи, вот и дадим им для этого шанс. Выдержат, что ж, придется признать, что отпугнуть их не получилось, будем готовиться к битве по-другому.

— Есть.

— Есть.

Оба артиллериста вернулись к своим задачам, а я сосредоточился на найденных схемах И-Чжоу и Янь Сюне, продолжая наш разговор.

— Значит, говоришь, англичан так далеко от моря быть не может. При этом мы четко перехватили английскую речь в переговорах.

— Значит, кто-то пытается имитировать их участие.

— Или там американцы… Они тоже говорят на английском. И желания расширить свое влияние в Азии у них не меньше.

— А вы слышали о Ли Хунчжане?

— Глава внешней политики Китая? Как у нас Ламсдорф сейчас… Говорят, у вас этого Ли Хунчжана не любят за заключение унизительного мира с Японией в 1895-м. Да и за договор с Россией тоже.

— Не любили, — поправили меня Янь Сюнь. — Наместник Ли умер в 1901 году. Однако была ли та нелюбовь народной…

— Что вы имеете в виду?

— Войну Японии проигрывал точно не он, но он смог ее остановить. Притом за золото России и за ее товары, которые были нам так нужны. Вы получили возможность расти на востоке, и мы могли расти вместе с вами. Ихэтуани ведь через пять лет бунтовали, прежде всего, не из-за голода, как это бывало раньше, а чтобы прогнать чужаков. Чувствуете разницу?

— Чувствую. Вы хотите сказать, что Ли Хунчжан был не так плох?

— Он не был хорош, но он любил свою родину и хотел, чтобы та росла вместе с Россией. Да, он был человеком прошлой эпохи, и он жил всеми ее недостатками. Однако, не забывая о своих интересах, он никогда не ставил их выше Китая. И поэтому его убили.

— Думаете, убили?

— Когда человек умирает своей смертью, когда ждет этого и готовится, его дело продолжает жить. А вот если еще до того, как Гуаньинь встретила его душу, все его сторонники или умирают, или же отрекаются от него, это точно убийство. Не знаю, могла ли императрица Цы Си предотвратить это, но… Слишком велико стало влияние иностранных денег при дворе в Пекине. Раньше они грозили нам пушками канонерок, теперь же поняли, что купить нужных людей гораздо дешевле. Поэтому то, что произошло в И-Чжоу — это не чудо, не что-то невероятное, это понятное и очевидное продолжение тех процессов, что бурлят среди чжунго последние годы.

— Что-то еще?

— Баочжэнши, в смысле губернаторы И-Чжоу уже долгие годы плыли в фарватере идей Кан Ювэя, одного из противников курса убитого Ли Хунчжана. Может быть, вы слышали о его программе реформ за 100 дней. Она провалилась, и Кан бежал из страны, но его последователи все еще активны. Слишком активны для тех, кого их лидеры бросили и не напоминают о себе.

Я никогда не слышал о таких людях и реформах, но сами названия звучали довольно знакомо. Кажется, и в истории моей России будущего были такие вот Кан Ювэи, у которых тоже ничего не получилось. Я задал еще несколько вопросов, чтобы разобраться, что именно хотел изменить этот благородный китаец. И на первый взгляд его подход казался даже полезным: он хотел провести что-то вроде революции Мэйдзи или реформ Петра I, когда старые порядки, пусть через кровь и смерти, ломаются ради модернизации страны. Еще он был категорически против мира с Японией в 1895-м, собирал людей для протеста, его дядя так целое восстание поднял, чтобы продолжать войну…

— А куда он уехал, когда его реформы провалились? — уточнил я.

— В Японию, — тут же ответил Янь Сюнь.

Я только хмыкнул. Действительно, долгие годы с кем-то бороться, а потом к нему же и сбежать. Ничего необычного. Потом, как выяснилось, Кан Ювэй успел съездить в Лондон, Вашингтон, Дели и вот недавно мелькнул в Париже. В общем, сориентироваться по нему в том, кто выступил против России, прикрываясь Китаем, пока не получалось… Но связи где-то там на Западе точно имелись, теперь в этом не было никаких сомнений.

В этот момент застучал телеграф Городова, и я тут же отвлекся, ожидая последних новостей от Буденного.

— Сейчас… сейчас… — бормотал мой главный связист, разматывая ключ. — Да! Взяли, они взяли И-Чжоу! Потери…

Снова пауза в несколько минут, чтобы все принять, чтобы убедиться, что ошибки нет.

— Потери — 19 легких, убитых нет, — Городов улыбнулся и снова засел за аппарат, чтобы принять и расшифровать все детали.

Учитывая, что от промежуточной точки до нас был протянут провод, в теории можно было поставить трубки и говорить голосом, но… Что-то у Городова не пошло. Там и почти все аппараты, которые мы ставили к батареям для корректировки огня, повредили, и помехи какие-то наводились из-за того, что мы кабель в землю закопали. Но ничего! Пусть медленнее, зато эту линию просто так ни звери, ни местные предприимчивые китайцы не найдут.

А детали я и так уже примерно представлял. Такие небольшие потери, и это с учетом четырех тысяч защитников города, могли означать только одно. Я повернулся к Янь Сюню и широко улыбнулся.

— Кажется, ваш заместитель Ли Тань и его диверсионные отряды справились. Поздравляю!

Маньчжур постарался сдержать эмоции, но, когда Городов подтвердил мою догадку, все-таки не удержался и тоже расплылся в улыбке.

— Не верил, — признался Сюнь. — Не верил, что ваше обучение может сделать нас настолько сильными, но… Гарнизон города вроде И-Чжоу не меньше тысячи человек. Даже если все остальные солдаты, нагнанные к нашему приходу, были на внешних укреплениях, эти должны были оставаться внутри, ждать удара… А у капитана Ли была всего сотня человек, чтобы завести их в город под видом местных и атаковать.

— Во-первых, не стоить недооценивать инициативу и тренировки. Даже сотня человек, которая действует слаженно и бьет одновременно по всем ключевым точкам города, это страшная сила. А во-вторых, не капитан Ли, а баочжэнши Ли.

— Бао — это гражданский губернатор, — поправил меня Сюнь. — Если же брать военное время, то правильнее будет цзяньцзюнь.

Я только улыбнулся, но мое радостное настроение продержалось недолго. Уже через пять минут Городов начал диктовать цифры потерь освобожденного 1-го конно-пехотного, и у меня и всех остальных офицеров разве что зубы скрипеть не начали. С учетом усилений у Хорунженкова изначально было около тысячи солдат, потом добавились выжившие стрелки от капитана Павлова и моряки с «Сивуча». Да, были потери в пути, при штурме Инкоу, но… Сейчас, когда была вскрыта крепость, где держали пленных, их оказалось всего 223 человека.

Одна из лучших моих частей, с которой я начинал, на которую у меня были такие надежды — и такие потери.

— Раненые не выжили? — спросил Мелехов.

— Выжили, их в этих двух сотнях не меньше половины, — Городов еще ничего не понял и просто передавал сообщение. — У наших же в каждом взводе есть те, кто прошел курсы фельдшеров, так что присматривали как могли. Но там закрытое пространство: еды мало, вода грязная, и прокипятить ее никак. Многие прямо на месте заболели и умерли. Там каждое утро выносили трупы, солдаты Борецкого нашли за городом яму. Их туда всех скидывали и даже не засыпали.

— Действительно, зачем засыпать! — зло прохрипел Мелехов и расслабил мундир на горле. — Если каждый день докидывать надо. Проще дождаться, пока все пленники целиком кончатся.

— Доктор… — Городов на мгновение сбился, но продолжил. — Пришедший с Буденным доктор Софьин уже начал операции, но, по его словам, еще минимум четверть не доживет до того, как их можно будет переправить к нам в полноценный госпиталь… Сотник Буденный просит вашего разрешения наказать тех, кто принимал участие во всем этом непотребстве.

— Запрещаю, — мне очень хотелось сказать совсем не это, но эмоции сейчас только все испортят. — Виновников можно задерживать и готовить к отправке на суд к нам, но… Самим никого не наказывать. Все приказы — точно по списку, что мы заранее согласовывали.

Я подошел к своему стулу и рухнул на него, откинувшись на спинку.

— Как же я их ненавижу! — рычал рядом Мелехов. — Как же…

— А я думал, вы обычно за то, что ради дела солдатом можно и пожертвовать! — я сначала не узнал голос Шереметева, так он странно звучал. Значит, и его эти смерти среди пленных зацепили, причем настолько, что он сорвался даже на своих. Они ведь и раньше с Мелеховым всегда спорили по поводу отношения к солдатам, но никогда это не было так зло.

— Жертвовать? — Павел Анастасович только рукой махнул. — В бою⁈ Да! Я сам, мои солдаты — все готовы жертвовать собой ради дела, ради Родины. И это нормально, это часть службы, мы все знали, на что идем, когда вставали под ружье. Но вот это… Бросить людей умирать, смотреть на это каждый день и… Продолжать! Какой же нужно быть сволочью, как далеко быть от бога, чтобы на такое пойти?

— Выше высокоблагородие… — Шереметев не ожидал, что Мелехов ответит так спокойно, и теперь искал, на кого бы еще сорвать всю эту накрывшую его боль. — Может, к черту это стояние на Угре? Дайте хотя бы ночью ударить по японцу!

Я оглядел всех наших. И действительно, за эти три дня мы успели привести себя в порядок, отдохнуть, и солдаты, как и офицеры, были готовы к новому делу.

* * *

Княжна Гагарина в один момент, когда через госпиталь за день прошло почти 5 тысяч человек, и это не считая тех раненых, что на них скинули отступающие корпуса, чуть было не решила, что все. Она не справится! Но нет, система выдержала. Все работали на износ, доктора так и вовсе спали по 2 часа в сутки, но они справились.

Каждого раненого осмотрели, каждого распределили на положенное место, каждым было кому заняться, и, главное, у них нашлись все положенные лекарства. До этого Татьяна иногда задумывалась, не перегибает ли полковник, забивая склады всем, до чего только может дотянуться. И опять же сегодня все стало на свои места: штатные запасы лекарств у них бы закончились уже через сутки, а так… Все было, а учитывая, что последние дни поступления раненых и вовсе почти сошли на нет, в госпитале даже смогли включить в график для служащих полноценные 8 часов на сон.

— Больше так не делайте, рядовой. Ваша жизнь важна не только для вас, — княжна, как это всегда и делала, лично заглянула к новому раненому.

Как его называли другие больные? Панчик? Значит, из поляков, но храбрый. На груди уже две медали. А еще дерзкий, иначе с такими наградами уже был бы как минимум унтером.

— Не буду, ваше сиятельство, — широко улыбнулся больной. — Да и глупая оказалась идея.

— А что за идея? — Татьяна на мгновение задержалась. Ей нравилось слушать всякие истории о том, что порой придумывали солдаты в корпусе Вячеслава Григорьевича.

— Ну, там рядовой Кунаев спустил выше по течению Сяохэ бочку с железным ломом и порохом. А я хотел ее у заводи подстрелить. Там японец близко сидел: у них еды мало, вот и стараются по ночам хотя бы рыбу ловить. Если бы попал как надо, то точно бы не меньше десятка узкоглазых посекло.

— А вы не попали?

— Попал, — вздохнул раненый. — Но мы, наверно, бочку плохо промазали, порох отсырел и ничего не получилось. Только японцев шуганули.

— А сюда тогда как попали?

— А оказалось, что они рыбу ловили для обмана, а на самом деле к той заводи пушки подтаскивали. И, когда я стрельнул, подумали, что их раскрыли. Как они забегали, решили по нам хоть так вдарить. Ну и вдарили. Меня немного задело, а еще фельдфебель Степанов точно понял, кто порох со склада свистнул. Так что теперь после возвращения мне опять в штрафной идти, но там все свои, ничего страшного.

— А что та батарея, которую вы вскрыли? — взволнованно спросила княжна. — Много вреда принесла?

— А ее, как оказалось, уже давно приметили. Не трогали, чтобы японцы побольше пушек подтащили и под удар подставили. Ну, а как вскрылись, так поезд этот черепаховый приехал и все там расстрелял.

Княжна поблагодарила солдата за рассказ, про себя порадовавшись, что Макаров не дает врагу себя обмануть, а потом все-таки пошла к себе в комнату. Там со вчерашнего вечера лежало письмо от матери, с которым она не знала, что делать. Перечитала… Начиналось там все хорошо. Матушка рассказывала, как они с отцом гордились, когда прочитали о ее успехах в «Таймс» и «Ле Тан». Немного ругали, что занимается таким простым делом, но больше хвалили, особенно за то, что великий князь Сергей Александрович, инспектируя армейские госпитали, лично отметил ее работу.

— Татьяна… — в комнату к девушке без стука заглянула ее подруга, Тамара Хилкова.

Вообще, Хилковы в какой-то мере были родней Гагариных, тоже восходили к самим Стародубским, а через тех чуть ли не к Рюриковичам, но… Столько веков прошло, и с Тамарой они были просто друзьями. Вместе приехали в армию, вместе работали. Анна, которая была третьей в их компании, не выдержала и вернулась в Харбин, заявив, что помогать России можно и не так близко к фронту. А вот они с Тамарой остались, вместе наводили порядки в отделении для легкораненых, вместе не спали ночами и вместе мечтали… Впрочем, каждая о своем.

— Проходи, — княжна махнула, чтобы Тамара не чинилась и садилась рядом. — Тут письмо от мамы, она…

— Хвалит? Наверно, в основном из-за великого князя?

— Да, она… Не совсем понимает, что мне его мнение не так уж и важно. Тем более что Сергей Александрович наверняка не сам это сказал, а по просьбе Бориса. Он пытается за мной ухаживать, ты же видела.

— А что ты? Принимаешь?

— Нет, конечно. Не после того случая на балу: он, конечно, стал гораздо вежливее, но… Только со мной, а со всеми остальными как будто и не менялся. И это неприятно.

— Ладно, бог с ним. А что маменька? Если бы она просто хвалила, то ты бы не ходила с таким задумчивым видом целый день.

— Она… Помнишь же, почему я из Петербурга уехала?

— Армии помогать, — Тамара улыбнулась.

— Ну, хватит тебе! На самом деле.

— Эта ваша любовь с Николаем Юсуповым. Я помню: стихи, собственная театральная труппа, его многие считали идеалом, хотя он и отказался от службы. Или тот случай, когда он брата звал к себе играть, а потом предложил роль гнома. Как тот обижался и давал слово никогда больше в театр не ходить.

— И все равно он мне нравился, и вроде бы я ему тоже. Но Николай честно сказал, что ему не дадут на мне жениться. У его родителей были планы на кого-то более богатого и влиятельного, но… Теперь мать пишет, что все проблемы решены. Они договорились, и меня будут ждать в столице.

— А ты?

— Хочу отказаться. Я…

— Да, я знаю, кого ты любишь, вот только… Вы ведь даже ни разу не говорили об этом.

— А я видела, как он на меня смотрит. Он еще не понимает — мужчины в некоторых делах не очень сообразительны — но я ему нравлюсь. И, главное, он видит во мне не только женщину, он видит во мне человека. Он верит в меня, в мой ум, в мою волю.

— А еще он верит в своих солдат. Знаешь почему? Он — военный! И он всегда таким будет. Знаешь, я пыталась собрать о нем информацию для тебя, так вот до этой войны он был никем. Пустое место, на которое и смотреть-то неприятно.

— Прекрати!

— А ты заставь меня! Спроси кого хочешь — именно таким он был. И на того старого Макарова ты бы даже не посмотрела. Но большая война его изменила, именно она сделала ему имя, так как ты думаешь, он когда-нибудь откажется от нее? Вернется домой? Сможет стать хорошим отцом вашим детям? Или будет сбегать из дома ради даже самой ничтожной возможности стать собой? Поверь, я знаю, о чем говорю. У меня дядя такой же, и его жена… Он никогда не выглядела по-настоящему счастливой.

— Значит, ты считаешь…

— Макаров — человек войны, он принадлежит только ей. А ты должна думать о себе, о твоей семье, которой бы, кстати, не помешали ни деньги, ни влияние Юсуповых. И еще… — Тамара на мгновение задумалась над только что пришедшей ей в голову мыслью. — Если тебе так нравится Макаров и то, что он делает, подумай, как бы ты смогла ему помочь. Не как невеста, а как новая Юсупова — это же совершенно другие возможности.

Девушки болтали еще почти час, но потом княжна все-таки выставила подругу. Что бы она ни решила, ей нужно было выспаться и набраться сил, чтобы завтра снова гонять врачей и медсестер, ругаться с интендантами, проверять все бумаги и улыбаться раненым. Еще один обычный день…

* * *

Сегодня я опять не спал. Первую половину ночи просто ждал, потом следил за вылазками на тот берег, которые спланировал Шереметев. Японцы тоже готовились к чему-то такому, но просто не успели среагировать. Обстрел, высадка первых групп, зачищающих плацдарм, а потом все быстрее и быстрее мы наращивали группировку на южном берегу Сяошахэ, готовясь встречать контратаку японцев. Но ее не было… Разведгруппы расходились во все стороны в поисках противника и только через час они смогли наткнуться на дозоры 1-й армии Куроки и доложить.

— Японцы отступают, — передал сообщение с голубятни лично Ванновский. — Начали отступать в начале ночи, и мы только чудом сели им на хвост.

— А что Иноуэ? — я тут же вспомнил про 12-ю дивизию, которая все это время сидела у нас в тылу словно заноза. — Они ее бросили нам на съедение? Что говорят наблюдатели на севере?

Еще полчаса неизвестности, но потом понеслись доклады и с того направления. 12-я дивизия тоже уходила, откатывалась в сторону большого Китая и невольно ставила под удар нашу группировку в И-Чжоу. Иногда слишком хорошо — это даже плохо.

Глава 15

Хикару Иноуэ был очень зол. Он прорвался через позиции самого Макарова, он заставил бежать из Ляояна Куропаткина, он в отрыве от основных сил и снабжения целую неделю удерживал в напряжении всю русскую армию! А остальные генералы просто не смогли добить остатки русских. И вот теперь им приходится уходить — даже бежать, словно крысам — через Китай.

— Хикару, — задумчиво повернулся к нему Катиширикава, — а вот ты на месте Макарова смог бы так собрать всех оставшихся и самому пойти в атаку?

— Восхищаетесь им?

— Он — сильный враг. Врагом не восхищаются, но у него нужно учиться. Так все-таки, ты бы смог?

— Нет, — честно признался Иноуэ.

— Не хватило бы решимости ударить вдоль линии фронта? Или не смог бы о таком подумать?

— Смог бы… Но не решился бы. Просто потому что знал бы, что не смог бы собрать армию как он.

— Но, если не разума и не решимости, чего бы тебе не хватило?

— Не мне, — Иноуэ отвел взгляд. — Японскому солдату… Наши воины стреляют лучше русских, у них лучше дисциплина и готовность идти до конца, но… Если бы фронт развалился, наши солдаты растерялись бы. Превратить их снова из обычных людей в воинов стало бы невозможно. Даже ради победы, даже ради спасения жизни они бы не стали слушаться того, кто по факту не имеет права командовать. Понимаете, мы разные, и Макаров умеет использовать это.

— А я читал записки того английского наблюдателя, Гамильтона, что ходит с армией Куроки, и он пишет, что именно мы — нация воинов. А русские — слишком мирные, слишком пассивные.

— И это правда! — яростно согласился Иноуэ. — Мы — воины, война — это порядок, и когда его нет, солдаты теряются. Вот проблема. Русские же из-за своей пассивности просто не могут отдаться панике с должной энергией, и любой сильный лидер снова может собрать и повести их за собой.

Он говорил и сам в глубине души не верил себе. Разве не глупо это: признавать силу врага за слабость? Но сказать что-то другое было слишком сложно. А тут еще и очередные неприятные новости. Дозорные заметили, как в их сторону выдвинулся один из полков Макарова, стоявший до этого в Ляояне.

— Загоняют нас вглубь Китая, — заметил Катиширикава. — Интересно, зачем?

— Не хотят, чтобы мы смогли ударить им во фланг, — ответил Иноуэ, продолжая размышлять. — И, скорее всего, они будут преследовать нас, пока мы не отойдем за железную дорогу до Инкоу. Было бы разумно не дать нам ей воспользоваться.

— Но тут только один полк. Разве мы не можем его разбить? Если ударить, как вы умеете…

— Мы, скорее всего, победим, — кивнул Иноуэ. — Но при этом останемся в тылу у русских, без снарядов, почти без патронов, с огромным количеством раненых… Это имело бы смысл, если бы кто-то мог не дать потом уже русским воспользоваться численным преимуществом. А так нас словно ловят на живца.

— То есть… Мы уходим — русским хорошо, мы сражаемся — да, они теряют полк, но мы в итоге теряем дивизию — им еще лучше.

— Если бы мы хоть немного знали их планы, было бы проще. Понимая, ради чего рискнуть, можно было бы нанести удар. А так… Отходим! В бой не вступать!

Последние приказы разлетелись по полкам, батальонам, ротам… Люди, которые еще недавно верили в победу и скорый конец войны, стиснули зубы и продолжили идти. Их учили, что порядок превыше всего. И пусть сейчас они отступают, но их время еще придет! Не может не прийти!

* * *

Сижу, копаюсь в пожелтевшей листве, думаю обо всем, что случилось за последние недели.

Мы откинули главные силы Оямы. В ту ночь, когда у нас почти закончились снаряды и я пустил на ту сторону диверсионные группы Шереметева, японцы не приняли вызов. Они ушли еще до того, как мы смогли вступить с ними в бой. Был очень велик соблазн снова пойти за ними, давить тем, что есть, и надеяться, что они так и не остановятся, пока мы не скинем их в море. Но мечты, мечты… Такое могло бы сработать с какими-то туземными войсками, но японцы уже скоро бы оправились, их армии насытились бы подходящими обозами со снарядами и патронами, и они бы дали бой, который мы, без своих тылов и снабжения, просто не смогли бы выиграть.

Поэтому я просто вернул всех назад. Тогда было достаточно и той гарантии, что японцы не пойдут в наступление в ближайшие недели. И этого хватило, чтобы стабилизировать фронт — не на героизме и удаче, а на чем-то более серьезном. Мы очистили тыл, отогнав дивизию Иноуэ и не дав ей зацепиться за И-Чжоу с нашими ранеными и железной дорогой. Мы дождались возвращения главных сил из Мукдена, словно и не было никакого сражения при Ляояне.

Вернулись Штакельберг, Бильдерлинг и Мищенко, смущенно отводящие от меня взгляды. Вернулся Самсонов, который честно выполнил каждый из данных ему приказов, но так неспешно, что это потеряло всякий смысл. Вернулись Куропаткин, министры, великий князь и даже наместник Алексеев, заполнив город суетой сотен свитских, желающих выслужиться перед своим начальством. Целый день они изучали подготовленные мной доклады, что-то смотрели сами, и вот пришло время. С минуты на минуту меня должны вызвать на большое собрание, чтобы решить, что делать дальше.

— Вячеслав Григорьевич, — вот меня и нашел поручик Огинский. — Вас ждут.

— Спасибо, — я поднялся, отряхнул руки и неспешно двинулся в сторону главного штаба.

— Я вас сразу предупрежу, — помощник Куропаткина обычно не говорил лишнего. Но не сегодня.

— О чем?

— На встрече присутствуют гражданские, поэтому имейте в виду, это не военный совет.

— Значит, политика.

— Не могу сказать… Вы же знаете, что к вам будут претензии?

— Знаю и… я готов, — на лице мелькнула улыбка.

Я на самом деле подготовился к возможным претензиям, причем не только с помощью «добро» от Куропаткина. На самом деле у меня были подозрения, что в случае чего наш главнокомандующий вполне может взять свое слово назад, и даже расшифровка телеграммы, которая лежит у меня в папке, ничего не изменит.

— Добрый день. Ваше сиятельство, ваше высокопревосходительство, ваше высокопревосходительство, господа… — я поприветствовал всех сидящих в зале, быстро осмотрев помещение.

И тут было на что глянуть. Обычный дом всего за день привели в божеский вид: поставили стекла в рамы, стены затянули плотной зеленой тканью, защитив от сквозняков и заодно добавив уюта. А главное, в центре появился огромный массивный стол из красного дерева — невольно пришло осознание, что его тут точно не было раньше, а значит, кто-то из начальства для солидности или по привычке притащил его с собой на поезде аж из самой России.

Во главе этого стола, словно подчеркивая, кто тут на самом деле будет все решать, сидел Сергей Александрович. Выглядел он немного болезненно, но в то же время бодро, и сразу становилось очевидно: чего бы великий князь ни хотел получить от этой встречи, он просто так не отступит. Справа от него сидел Куропаткин, сверкая невыспавшимися красными глазами. А вот Витте, раскинувшийся слева от Сергея Александровича, наоборот, смотрелся до неприличия бодро и хорошо. Последние два участника встречи, Плеве и Алексеев, сидели дальше всех, закопавшись в бумаги, и как будто вовсе не обратили внимание на мое появление.

— Давайте начнем с самого главного, — Витте бросил взгляд на великого князя, а потом подвинул на середину стола стопку расшифровок с кратким пересказом содержания основных газет цивилизованного мира. — Англия, Франция, Соединенные Штаты — в каждой из этих стран сегодня вышли статьи о вероломном нарушении условий мира и союза с Китаем со стороны Российской империи. Его Императорского Величество уже прислал телеграмму, чтобы мы разобрались в ситуации и доложили ему. Вы же понимаете, что своими действиями поставили в неловкое положение не только нас всех, но и корону?

Витте окинул меня пронзительным взглядом и снова откинулся на спинку своего стула. В его глазах на мгновение мелькнуло торжество и тут же пропало, а я невольно задумался о том, почему даже после большого сражения, после тысяч смертей важнее всего оказываются слова. Я бросил взгляд на Куропаткина — тот пока молчал, ну и ладно.

— Хорошо, что вы начали с газет, — я медленно и очень аккуратно потянул завязки на своей папке и вытащил оттуда точно такую же расшифровку последнего номера «Московских ведомостей». — Понимаю, что это отечественное издание, не иностранное, но все же.

— Не надо ерничать, Вячеслав Григорьевич. Что там?

— Всего лишь описание условий, в которых содержали наших солдат в городе И-Чжоу. Только описание, но, скажу честно, даже так получилось довольно красочно. Джек Лондон помогал в подготовке статьи, и он не скупился на образы. Впрочем, через месяц, когда до Москвы доедут фотографии, которые мы сделали на месте, читатели по всей России смогут полагаться не только на слова.

Мне показалось, что великий князь выругался про себя, добавив фамилию Милюкова. И да, при всем моем несогласии с этим человеком его готовность пустить в печать что угодно в обход цензуры сейчас играла мне на руку.

— Мы читали ваш доклад, так что примерно представляем, что тут может быть написано, — Витте отодвинул «Московские ведомости» в сторону. — Вот только разве это что-то меняет? Вы все равно не имели права вводить армию на территорию союзника, развязывать там боевые действия и кого-то там арестовывать. Для всего этого есть министерство иностранных дел, и вмешательство в их полномочия при должном рассмотрении можно посчитать даже не глупостью, а предательством. Тем более неприличным, насколько продуманным оно оказалось.

— Это ошибочное мнение может сложиться исключительно потому, что я передал вам еще не все документы. Вот приказ капитана гвардии Ли Таня о том, что он берет на себя обязанности губернатора И-Чжоу, здесь же просьба к русской армии помочь ему расправиться с бунтом в городе. Мы же в свою очередь всего лишь выполнили союзнический долг, ничего больше.

— Думаете, игры с бумагами что-то изменят? — Витте буравил меня взглядом, а я невольно задумался, свои ли интересы он сейчас продвигает.

С одной стороны, мои успехи точно не совпадают с планами самого министра финансов и его покровителей, с другой… Место рядом с великим князем, одобряющие кивки Сергея Александровича и показательное молчание всех остальных. А, и еще предупреждение Огинского. Пожалуй, я бы поставил на то, что моим главным противником сегодня будет вовсе не Витте, и это не очень хорошо.

— А так ли плохи бумаги? — заговорил я вслух. — Хочу заметить, что газеты, с которых вы начали, ссылаются и вовсе на слухи.

— Не стоит изображать шута, полковник, вам не идет. Пусть вы нашли военного чжунго, готового вам подыграть, но что дальше? Пекин отправит туда своих людей, вашего ставленника арестуют и все… Любой, кто будет опираться на любые связанные с ним договоренности, окажется в дураках. Вы разве этого хотите для нашего министра иностранных дел или самого государя?

— Во-первых, Ли Тань маньчжур, а не чжунго, во-вторых, я не думаю, что Пекин станет снимать верного ему губернатора. Ну, и в-третьих, сомневаюсь, что это окажется возможным. Знаете, когда рядом война, а неизвестные соберутся арестовать того, кто так помог союзнику Китая — таких людей могут и за предателей принять.

Кажется, впервые с начала разговора мне удалось на самом деле удивить Витте. Несколько секунд он молча сидел, открывая рот и не решаясь что-либо возразить.

— Вы хотите сказать, что подговорили целый город наших союзников к бунту?

— Передача власти верному слуге императрицы Цы Си, арест тех, кто сотрудничает с врагами, помощь союзнику… С каких пор это стало бунтом?..

— Хватит, — тихий голос Сергея Александровича оборвал меня на полуслове, и я просто физически не смог продолжить. Словно вбитые на подкорку рефлексы сжали челюсти и зафиксировали язык…

— Ваше высочество… — Куропаткин тоже попробовал вмешаться, но великий князь и его остановил.

— Не надо больше ничего говорить, кажется, я все понял, — он внимательно смотрел прямо на меня. — Значит, если прав Сергей Юльевич, то вы вторглись к соседу и подняли бунт. Если же верны окажутся ваши собственные слова, то получается, что ради помощи Китаю вы оставили свои позиции, подвергли риску остальную армию и успех всей кампании в Маньчжурии. Можете не спешить, но мне хотелось бы понять, какой из этих вариантов мне считать правильным.

Еще недавно сковавший меня ступор разом прошел, а кулаки сжались с такой силой, что пальцы захрустели. Я не очень много ждал от нынешних лидеров России, но вот такая подлость, готовность уничтожить несмотря ни на что… И, главное, почему? Почему Сергей Александрович так остервенело пытается меня утопить? Просто из-за того, что в прошлый раз я посмел ему отказать? Неужели этого оказалось достаточно?

— Алексей Николаевич, — великий князь повернулся к Куропаткину, — пока полковник думает, вы тоже подготовьте свое мнение, кто заменит его в продолжение кампании. Уверен, сейчас, когда японцы были вынуждены отступить, столкнувшись по-настоящему всего с одним нашим корпусом, вся армия уж точно сможет нанести им поражение.

Ну вот и еще одна причина моей опалы всплыла. Если раньше великий князь был готов терпеть то, что показалось ему дерзостью, ради дела, то сейчас… Он считал, что армия справится без меня, а значит, можно и личные счеты свести. Я неожиданно осознал, с чем бы столкнулся, даже оставшись на этой войне до конца. Даже если только благодаря мне мы бы разгромили Японию, все равно после возращения меня точно так же съели бы и в России. Точно такие же гражданские акулы…

— Вы ошибаетесь, — обрывая мои мысли, голос Куропаткина прозвучал словно удар грома.

Плеве и наместник разом вскинули головы, поворачиваясь к нынешнему главнокомандующему и бывшему военному министру. Они немало времени провели рядом, в основном как противники, но все равно успели неплохо узнать характеры друг друга. И такого от Куропаткина никто не ждал.

— Что вы сказали? — великий князь вспыхнул.

— Я сказал, что вы ошиблись, — с каждым словом голос Алексея Николаевича звучал все резче и четче, а потом он вытащил из внутреннего кармана мундира сложенный вдвое конверт. — Это подписанное Его Императорским Величеством назначение для Вячеслава Григорьевича.

— Генерал-лейтенант и 3-й Георгий, — Плеве принял из рук Куропаткина конверт и быстро просмотрел. — Со своей стороны скажу, что такое назначение, конечно, формально нарушает порядок присвоения чинов. Но если сам Николай Александрович и Алексей Николаевич считают, что Макаров достоин, то так тому и быть.

— Более того, — ощутив поддержку, Куропаткин продолжил уже легче, — после беспримерного подвига 2-го Сибирского стрелкового корпуса при обороне Ляояна, когда при отступлении всех остальных сил они сдержали врага, собрали всех отступающих, значительно уменьшив общие потери армии, а также откинули японцев назад… Я буду писать представление на еще одно внеочередное звание и Владимира…

— Кхм… Алексей Николаевич, вы не забываетесь? — великий князь прервал Куропаткина, но того было уже не остановить.

— Точно, — тот усмехнулся. — Вы спрашивали у Макарова, какой из двух вариантов ему выбрать, так я отвечу за него. Когда он отправлял солдат в сторону И-Чжоу, то выполнял мой приказ. И, судя по предоставленным генералом документам, — Куропаткин выделил новое звание, — это было не ошибкой, как я опасался, а прекрасно просчитанным решением, которое принесет России только пользу. Как вы раньше боялись, что нам придется оправдываться за поспешные аргументы, так теперь этим же придется заниматься всем, кто вляпался в сию глупость с обвинениями в нападении на союзника. И, господа, стоит ли вам повторять и обсуждать те нелепицы и явное вранье, что пишут о России наши враги?

Мне захотелось похлопать Куропаткину за эту речь — очень сильно у него получилось. Вот только, боюсь, если бы я сейчас открыл рот или лишний раз пошевелился, то великий князь меня бы прибил. С последствиями, наверно, но мне бы от этого точно легче не стало… Целую минуту мы все просидели в тишине, пока Сергей Александрович собирался с мыслями, а потом меня просто отправили погулять.

— Обратно в Россию? — встретил меня за дверями поручик Огинский.

— Великий князь попросил Сергея Юльевича помочь разобраться в этой ситуации, — не дожидаясь ответа, с другой стороны от меня вынырнул его брат. — За скромные уступки по Дальнему после завершения войны… Так что, боюсь, все могло закончиться не только возвращением на Родину.

— Господин полковник! — адъютант Куропаткина буравил меня взглядом. — Не молчите! Чего нам ждать? Потому что ваш провал может задеть не только вас…

— Генерал, — поправил я его.

— Все верно, он может задеть и генерала Куропаткина.

— Нет… Я имел в виду, что я не полковник, а генерал. Алексей Николаевич показал подписанный царем приказ, так что у меня новое звание, 3-й Георгий, и очень маловероятно, что после такого кто-то сможет продавить мое возращение на Родину.

— Не продавят, вы правы, — Огинский замер, обдумывая новости. — Вот кинуть в самое пекло — это легко.

— Самое пекло войны — это как раз то, чего я хотел, — на лице мелькнула улыбка.

На мгновение я даже поверил, что все будет хорошо, но в этот момент на улицу вслед за нами вылетел Алексей Николаевич Куропаткин. Красный, руки дрожат, но улыбка при этом — до самых ушей.

— Ваше… — начал было Огинский, но тот просто махнул рукой.

— Без церемоний. Тем более что я теперь, считай, гражданский. Новым главнокомандующим ставят Линевича. Великий князь хотел продавить на это место Алексеева, чтобы самому всем заправлять, но… Есть у меня еще чем Романовых убеждать. А армии нужен тот, кто в случае чего не даст всему скатиться в тартарары. А вы… — Куропаткин невежливо ткнул в меня пальцем, но ему сейчас можно. — Вы! Чтобы довели дело до конца! Чтобы я не зря в вас поверил! Поняли⁈

Мне только и оставалось, что кивнуть в ответ.

Глава 16

Иду, болтаю с бывшим главнокомандующим, делаю вид, что не замечаю ни проверок на вшивость, что он мне устраивает, ни пронзительных взглядов приотставшего поручика Огинского.

— Как вы вообще на этот прорыв решились? — Куропаткин начал издалека.

— Враг наступал, остальные наши отступали, приходилось действовать с опорой на обстановку. А там вариантов не так много было.

Я для удобства вытащил чистый лист бумаги и набросал схематичное расположение основных сил перед боем.

— Примерно так получилось. И еще нужно учитывать реки: они тоже помогали, превращая все поле боя в своеобразный мешок. На севере и западе — Тайцзыхэ, на востоке — Танхэ, на юге — Сяошахэ. То есть крупные силы даже при всем желании можно было перебросить только в определенных местах, и нам просто нужно было сковать японцев на этих направлениях.

— Но фланги! — не унимался Куропаткин. — Как можно идти в наступление, когда вы не обеспечили достаточную плотность позиций по краям прорыва? Вас же могли просто пропустить, обойти и расстрелять!

— С одной стороны, согласен, с флангами было не идеально. С другой… Справа от нас был Ляоян с его железными дорогами. То есть даже небольшой гарнизон сводил на ноль риск атаки японцев с этой стороны. Да и опасались они, если честно, что, прорвавшись сильно на север и оставив нас в тылу, уже сами подставятся под удар одновременно с двух сторон. От вас и от нас. Вдруг вы только и ждали этого момента, и военная осторожность требовала не спешить с резкими маневрами.

— Да уж, не наспешили они, — хмыкнул Куропаткин. Упоминание, что он одним фактом сохранения основных сил русской армии очень и очень помог мне, придало ему уверенность. — Ну, а что с левым флангом? Там-то точно никаких укреплений и опасностей не было.

— И поэтому я отправил туда пошуметь китайских новобранцев с усилением из ветеранов. Одни добавили массы, другие уверенности в том, что хотя бы обозы им будут по силам. На основные силы японцев, естественно, никто не лез.

— То есть создавали иллюзию неизвестного отряда неизвестного размера. И японцы поверили?

— Нет, конечно, но… Как это приходится делать хорошим командирам на войне, не могли не учитывать, и это сковывало любые их операции в этом направлении.

— И все равно не понимаю! — не выдержал нагнавший нас Огинский, который до этого предпочитал держаться в стороне. — Если враг знал, что риск появления наших крупных сил с той стороны так мал, то почему не ударил? Почему не обошел вас? Почему, словно назло логике и здравому смыслу, подыгрывал вам?

— Во-первых, небольшие отряды японцы посылали, но… Янь Сюнь успевал отойти, и это его отдельный успех. А во-вторых…

Я не договорил, вместо меня неожиданно продолжил сам Куропаткин:

— Чтобы двинуть вперед крупные силы, чтобы начать большую наступательную операцию, когда на обхват фланга идут целые дивизии, нужна решимость и мужество. Особенно когда знаешь, что патронов и снарядов у тебя в лучшем случае на пару дней, и, если не повезет, часть армии легко может оказаться где-то во вражеском тылу совершенно беззащитной.

— У японцев их не хватало? — спросил Огинский.

— У нас их не хватало, — поморщился Куропаткин. — Слишком быстро современные пушки тратили запасы, которых по старому счету должно было хватить на месяцы войны. И не думаю, что у японцев ситуация была намного лучше. Вернее, учитывая погоду и то, что они свои вагоны таскают с помощью китайцев-кули, уверен, что хуже. Но тогда, во время боя, сделать на это ставку я так и не решился.

— Решимость и мужество, — повторил Огинский недавние слова самого Куропаткина, и тот не обиделся, а только рукой махнул.

— Именно, — кивнул он. — Но эти качества были и у врага… Так что вы, Вячеслав Григорьевич, планировали делать с дивизией Иноуэ, которая засела у вас в тылу? При том, что это всего лишь дивизия, лично я узнал уже в Мукдене, а до этого ожидал там вообще всю 1-ю армию Куроки.

— С 12-й дивизией тоже все просто, — я пожал плечами. — Для начала мы точно знали, сколько их…

— Ну, конечно, связь! — махнул кулаком Огинский. — Я собирал информацию о бое для генерала и обратил внимание, что вы ни один отряд вперед не отправите, пока рядом с ним отряд связистов не появится. Хоть с радиопередатчиком, хоть с катушкой провода, да хоть с клеткой с голубями!

— Мы старались и с другими информацией делиться, — я на всякий случай напомнил, что так могли бы делать и все остальные.

— И сначала над вами смеялись, — неожиданно рассказал Куропаткин. — Мол, зачем все эти перестраховки, зачем долгие игры с радио, если по проводу да через трубку быстрее и понятнее. Почему-то тогда даже мне не приходило в голову, что надо представить варианты боя, когда мы будем вынуждены покинуть подготовленные позиции, когда враг повредит подготовленные линии… Э-э-э-эх!

Он только рукой махнул.

— А потом связь посыпалась, — кивнул Огинский, — и вся информация запаздывала в лучшем случае на часы.

— Если бы только это, — Куропаткин на мгновение вспыхнул. — Мало того, что новости приходили позже, так порой гонцы приносили такую чушь, что лучше бы я об этом просто не знал. Как с тем же обходом. Ну, встретил бы эту дивизию Самсонов! Да, были бы потери, но пехоте бы перед ними оставалось только закопаться в землю, не то что о нашей железной дороге думать.

— Ну вот, а у нас со связью было относительно нормально, — я вернулся к своему рассказу. — Не идеально. Японские глушилки немало крови попортили, но мы и с ними справимся. Капитан Городов уверяет, что можно попробовать добавить на катушки передатчика дополнительный контур, и тогда у нас словно своя выделенная частота будет. А шум на общей — да и плевать на него!

— Давайте оставим технику тем, кто ей занимается, — Куропаткин покачал головой. Технические новинки он всегда любил, но только в виде готового продукта, а не абстрактной теории. — Напоминаю, 12-я дивизия.

— После отхода основных сил они могли бы ударить по нам с двух направлений, — я мысленно вернулся на пару дней в прошлое. — Напрямую по железной дороге от станции Янтай к Ляояну и второй вариант: обойти город, наши позиции и зайти с востока.

— С прямым ударом все понятно, — кивнул Куропаткин. — Вы докладывали, что подготовили укрепления и тот самый полк, который вы поставили в качестве гарнизона. С севера у него бы не было подкрепления в виде бронепоезда, но с соотношением сил 1 к 4 вы бы и так выстояли. Но почему японцы не решились на обход?

— У меня нет точной информации, — признался я, — но, мне кажется, там был прямой приказ генерала Оямы. Удерживать дорогу и не дать вернуться нашим главным силам. Это бы объяснило пассивность такого дерзкого генерала как Иноуэ. Но даже без приказа… Японцы очень осторожны, и если бы они отвели 12-ю дивизию для удара во фланг, то лишили бы нас давления в спину. Вероятность разгрома наших оставленных под Ляояном сил просто была бы сведена к нулю, и мы бы получили возможность в любой момент без проблем уйти к Мукдену.

— Как обезьяна с орехом! — улыбнулся Огинский.

Я кинул: действительно вышло похоже на старую индийскую сказку. Там в кувшин клали орехи, обезьяны засовывали лапы, чтобы их ухватить, а потом… По отдельности и лапа, и орех через горлышко проходили, а вместе нет. Казалось бы, обезьянам надо было просто разжать пальцы и освободиться, но жадность держала их на месте. И по утрам охотники могли просто проходить мимо и собирать за шкирки незадачливых воришек.

— Да, если бы японцы перестали тратить силы, чтобы не дать нам уйти — чего мы и не собирались делать — то им было бы гораздо проще. А так они и себя в маневре ограничивали, и нам руки развязали.

И мы снова вернулись к обсуждению боя. Правда, само наступление, которым так гордился я сам, Куропаткина не особо заинтересовало. Он словно из вежливости покивал пару минут, пока я заканчивал свой рассказ, а потом от тактики и стратегии перешел к политике.

— Для начала Линевич, которого поставят во главе армии, — начал он. — Николай Павлович хороший генерал, вы должны его помнить по штурму Пекина в 1901-м…

— Помню, — кивнул я, хотя… конечно, не помнил.

— Его главная полезная черта для армии — последовательность. Он не будет спешить, не будет гнаться за славой ради быстрого успеха. А главная же полезная черта в Линевиче для вас лично — это его самостоятельность. Николай Павлович не потерпит, чтобы ему указывали, что делать с его офицерами, поэтому… Просто так вас домой не ушлют, но и на Баден-Баден не рассчитывайте. Пойдете в самое пекло и либо снова сможете показать, что достойны оказанного вам внимания, либо сгорите, и даже пепла не останется.

— Есть пойти в самое пекло, — я улыбнулся, вспомнив, что недавно мне то же самое говорил и Огинский. Почти слово в слово.

Как ни странно, пока все идет хорошо. И пусть вроде бы союзник Сергей Александрович проявил себя как самый жесткий враг, пусть недавний покровитель Алексеев предпочел умыть руки, а явный недоброжелатель Куропаткин, наоборот, прикрыл. Причем как прикрыл! Главное, я на месте — причем с новыми погонами, новым Георгием, а значит, есть шансы и собранных за время боя опытных солдат при себе сохранить…

В этот момент мои мысли прервал громкий гудок, и я понял, что мы за разговором дошли до Тайцзыхэ, где в последние дни раскинулся настоящий порт. Прямой дороги от Ляояна до И-Чжоу не было — идущий на запад обрубок железной дороги не в счет — а мне хотелось поскорее перетащить часть найденной у китайцев добычи. Вот и развернулись. Часть пути по железной дороге к Инкоу, потом перегрузка на баржи, и уже они с помощью трех уцелевших пароходов из группы «Сивуча» отправлялись к нам.

— Знаете, Вячеслав Григорьевич, — поручик Огинский тоже посмотрел на суетящихся на разгрузке китайцев, — а я бы не удивился, если бы когда-нибудь в будущем всплыло, что на самом деле вас хотели отправить домой вовсе не из-за политики, а только из-за них.

— Из-за барж?

— Из-за того, что вы на них везете и, главное, по какой цене. Я ведь узнавал: вы договорились через своего карманного губернатора с китайцами о поставках еды по местным ценам.

— Местным? — Куропаткин тоже удивился. — Это же в два раза ниже рекомендованных военным министерством цен.

— И в 18 раз меньше того, что сейчас реально платят за тот же хлеб интенданты, пригоняя вагоны с ним из Центральной России, — добавил Огинский. — В восемнадцать!

— Сомневаюсь, что эта наценка уходила в карман крестьянам, — заметил я.

— Ясное дело нет, тут замешаны гораздо более влиятельные люди, и вы, — поручик чуть не ткнул в меня пальцем, — сейчас лишили их очень больших денег.

— Не думаю, что закупки для одного корпуса так уж важны.

— Под вами сейчас четверть армии. Причем самая боеспособная ее часть, на которую так просто не надавишь.

— Они все равно попытались.

— И не смогли, — хмыкнул Куропаткин. — А теперь еще и Линевич, я его знаю, тоже воспользуется хорошим примером и начнет переводить своих на местное. Так что да, тут такие капиталы под угрозой, что сон может пропасть. Не хотите сдать назад, Вячеслав Григорьевич? Деньги ведь все равно не ваши, а отношение к вам сразу станет лучше. Для войны, которой вы живете, оно так-то и полезнее будет.

Бывший главнокомандующий в этот момент посмотрел на меня таким странным взглядом, что было совершенно непонятно, серьезно он сейчас или это очередная проверка.

— Отказываюсь, — я покачал головой. — Местный хлеб — это ведь не просто сэкономленные деньги. Это еще и свободные места в эшелонах, идущих на восток, а значит, дополнительные снаряды и солдаты. Каждая такая баржа — это целых 3 поезда, которые смогут привезти что-то новое. А еще… Вы ведь видели «Московские ведомости», которые я показывал Сергею Александровичу — так там в каждой статье, разве что кроме моей, так или иначе упоминаются растущие цены не только на фронте, но и в самой России.

— Не стоит верить каждому слову господина Милюкова. Он очень любит преувеличивать.

— Не сомневайтесь, я ему совсем не верю, но я знаю, что, когда министерство финансов выбрасывает миллионы на закупку хлеба, деньги у всех остальных людей в империи начинают понемногу дешеветь. И вот она, инфляция, которая стопорит возможность вложить ассигнации во что-то более полезное. Те же заводы и новая техника, что нужны нам… Ну и не будем забывать про возможность прокормить семью на те же деньги, что и год назад.

— А говорите, что не любите политику, — хмыкнул Огинский.

— Не люблю и по возможности буду держаться подальше. Но если у меня будет возможность на что-то повлиять на своем месте, я, конечно, это сделаю.

Огинский замер, словно по-новому взглянув на меня, а Куропаткин не менее неожиданно добил.

— Алексей Алексеевич, — это я впервые узнал, как поручика зовут. — А не хотите остаться с полковником… В смысле, с генералом? Вы же ко мне приходили не ради карьеры, а чтобы пользу приносить. Так вот Вячеславу Григорьевичу с его идеализмом очень пригодится рядом тот, кто в случае чего объяснит, чем это может грозить.

— Я… согласен. Вячеслав Григорьевич, а вам нужен адъютант? — Огинский почти не думал.

— Нет, — я тоже. И сколько же обиды мелькнуло во взгляде поручика, пока я не продолжил. — Адъютант не нужен, но мне бы еще одного начальника разведки. А то у меня есть Ванновский и Корнилов по японцам, госпожа Казуэ по европейцам и китайцам, а по своим — никого нет. А как я только что понял, удара стоит ждать с любого направления. Так что, поручик, вы готовы прикрыть мои тылы со стороны Петербурга?

На этот раз Огинский думал гораздо дольше.

* * *

Следующие несколько дней я выжидал. Будут ли какие-то новые удары от великого князя и его союзников, не активизируются ли японцы, доведет ли Огинский до нервного срыва канцелярию корпуса и не найдут ли китайцы для продажи еще что-то интересное. Почти все наши предлагали выгрести из И-Чжоу все подчистую в качестве виры за нападение на наших, но я как командир продавил торговлю, и подопечные губернатора Ли не подвели.

Не знаю, где именно они нашли — в самом И-Чжоу ничего такого просто не было — но они где-то добыли несколько тонн каучука и серы. Подозреваю, что у англичан, которые привыкли чувствовать себя в Китае как дома. Но сейчас это было неважно, главное, сегодня пришли первые баржи с новой добычей, а мои кузницы в Лилиенгоу уже выделяли место под производство резины. И ведь ничего невероятного: вулканизация, то есть нагревание и смешивание серы с каучуком, довольно простой процесс. Кажется, туда можно что-то еще добавлять для крепости, не помню. Но, уверен, по ходу дела разберемся.

Главное, теперь можно будет довести до ума бранобельские грузовики, сделать кабель для телеграфа с нормальной изоляцией, а там еще и… Додумать, на что бы еще замахнуться, я не успел. Первым на сходни подходящей к берегу баржи поднялся главный груз из этой партии — капитан Хорунженков. Александр Александрович выглядел не очень. По нему ударила и потеря людей, и заключение. Как докладывал Чернов, когда его вывели на улицу, Хорунженков сначала всех обнял, потом побледнел и упал без сознания.

Я сначала испугался, что капитан от нервов схватил инфаркт или инсульт, но, к счастью, обследование показало обычную простуду и общую слабость. И вот его смогли хоть немного привести в порядок и отправить домой.

— Не стоило меня лично встречать, — Хорунженков заметил меня и отвел взгляд в сторону.

Вот только я плевать хотел на его тараканов и просто крепко обнял старого ворчуна.

— Спасибо, что выжили и… — я отпустил слегка обмякшего Хорунженкова, чуть отодвинул и посмотрел прямо в глаза. — Вы бы знали, как мне не хватало вас в этом сражении! Столько мест, где ваш конно-пехотный мог бы так помочь!

Черт! Хотел порадовать, а в итоге, кажется, сделал только хуже.

— Простите, — Хорунженков скрипнул зубами. — Это моя вина, если бы я не задержался… Нет, если бы сразу пошел к Ляояну, а не полез в И-Чжоу — 1-й конно-пехотный и был бы с вами! А так…

— А так мы получили выход на торговлю с Китаем! Экономим армии и стране миллионы рублей, и это не считая того, что получил только наш корпус!

— Это не благодаря мне, а скорее вопреки…

— Хватит себя жалеть, капитан! — рявкнул я, осознав, что с состоянием Хорунженкова нужно срочно что-то делать. — Что вы, как институтка, право слово! Допустили ошибку — да, так надо не себя жалеть, а исправлять! Потом, кровью, каждодневным трудом. Понимаете?

— Я… понимаю… — Хорунженков как будто немного встрепенулся. Не до конца, но его сейчас столько всего ждет, что на байронические страдания времени не останется.

— Тогда слушайте приказ, — начал я. — Остатки 1-го конно-пехотного уже частично выведены в Лилиенгоу. Собирайте выживших, подхватывайте тех своих, кто будет возвращаться из госпиталей, и набирайте новых. За две недели буду ждать выхода в полный штат и возобновления тренировок в том числе и с новым оборудованием.

— За две недели в полный штат — нереально. Там же спать некогда будет… И что за новое оборудование?

— Так, — я немного придержал начавшего расходиться Хорунженкова. — Спать приказываю не меньше 6 часов в день, а насчет новинок — они еще в процессе, но скоро будут. Думаю, как раз к приезду Линевича и успеем. А то, по слухам, японцы снова вернулись к Сяошахэ, окапываются там, и выковырнуть их оттуда будет не очень просто.

— Тогда я… не буду терять время! — Хорунженков сбегал за своим мешком с вещами и поспешил в сторону вокзала. — И спасибо, господин полковник! Спасибо, что у вас всегда есть для нас дело!

— Я нынче не полковник, а уже генерал, — улыбнулся я. — Так что попрошу.

Ну вот и Хорунженков улыбнулся, и теперь я не сомневался. Сейчас еще нет, но уже скоро он по-настоящему вернется, а я снова смогу полагаться на самый быстрый и маневренный батальон этой войны.

Глава 17

Сижу, смотрю на Ляоян и слушаю звон колоколов.

Никогда бы не подумал, что моими главными проблемами даже на время станут похороны, но именно так все и случилось. После того самого разговора и официального повышения великий князь с наместником принципиально устранились из жизни города, Линевич принял командование армией и начал раздавать первые приказы по телеграфу, но все мелочи остались на нас, командирах групп, в которые напоследок Куропаткин успел выделить и мой разросшийся за время осады Ляояна корпус. И теперь у нас был Южный отряд Зарубаева, Восточный Бильдерлинга и отдельный штурмовой Макарова. Вот на нас троих задачу разобраться с телами погибших и повесили.

Старые-то генералы не видели в этом никаких проблем и хотели по старой памяти отсылать тела в Мукден и Харбин, ну а я возмутился. Тут и проблемы с логистикой: ветка одна, и гонять лишние вагоны, сбивая поставки снарядов — это последнее дело. И с моралью — если это наша земля, если за нее люди умирали, то чего бежать с нее даже после смерти? В общем, церемонии я продавил, рабочих выделил, чтобы не братские могилы копать, а каждому свою. А то братские — это только звучит поэтично, а на деле просто яма с телами, и все.

— Красиво бьют, — ко мне подошел Врангель, которого только сегодня отпустили из госпиталя после И-Чжоу, и присел рядом, тоже вслушиваясь в звуки колоколов.

В местной-то церкви своей колокольни не было, в полковых и вовсе. Они же по сути своей — палатки с крестами на крыше и на боках, какой там колокол. Я в этих делах, учитывая откуда попал, не очень разбираюсь, но мы ведь стольких товарищей хоронили. Как тут не постараться! В общем, договорился с моими китайцами, на день остановили почти все производство, но людей собрали достаточно, чтобы приличную такую колокольню возвести. Метров пятьдесят в высоту не меньше — еле уговорил Городова даже не думать туда лезть со своими антеннами, все ему хотелось узнать, а докуда мы с такой верхотуры сможем добить.

Колокол тоже отлили немаленький. Солдаты так до последнего не верили, что мы сможем его на колокольню поднять, но у нас до стройки и так была проложена временная железная дорога, чтобы грузы возить. А тут подогнали свободный паровоз, закрепили на свободной оси канат, да на паровой тяге и подтянули — вышло быстро и величественно.

— Спасибо, что ребят почтили, — снова заговорил Врангель. — Некоторые думают, что мертвым уже все равно, но не так это. В книгах про это не пишут, но они ведь не все на тот свет уходят, часть остается с нами. В душах живых! И если мы про них помним, если чтим, они радуются, делятся своими силой и светом. А если забываем, то они гибнут, уже навсегда. И только бесконечная пустота в душе остается напоминанием того, что мы упустили. Я, пока ехал сюда из И-Чжоу, говорил об этом с поручиком Славским, и он тоже так считает…

Я почти минуту молчал, обдумывая мысль будущего белого генерала.

— А ведь вы изменились, Петр Николаевич, — я внимательно посмотрел на казачьего сотника. — Помните, каким были, когда мы только встретились? Дерзкий, резкий, думающий только о себе и своей чести. И вот сейчас — дерзость и резкость все там же, но… Вы теперь смотрите на своих солдат не сверху вниз. Не как на равных — лишнее это в армии — но по-другому. С уважением.

— Меня… Контузило там, под И-Чжоу, — Врангель сначала насупился, а потом только рукой махнул. — Так вот рядовой казак Семка, дурной такой, я разве что не бил на тренировках, оттащил меня с открытого места. Без приказа, сам — я даже ругался, чтобы уходил, а он все равно тащил. А простой приказный Гриша Сапонин — а это же даже не унтерское звание — повел наших в бой. И грамотно все делал, батарею напротив вагона с ранеными именно он снес и, может, и дальше бы еще что-то придумал. Он ведь не хуже меня командовал, и храбрости в нем было не меньше. Было… Подстрелили его, кто-то из окна высунулся, пистолетом чуть ли не наугад махнул, и все.

— Если пистолетом, то это не простой солдат был, — тут же задумался я.

— Да не в этом дело! — Врангель вернулся к главному. — Я ведь и раньше понимал, что война — это не игра, что солдаты — тоже люди, но в тот момент это знание словно стало частью меня. Понимаете? И я теперь даже не знаю, как снова вести их в бой. Как снова смотреть в глаза тем, кто потеряет своих товарищей! Понимаете, Вячеслав Григорьевич?

— Понимаю, — просто ответил я. — Думаете, Петр Николаевич, я под Ляояном не мог больше жизней сохранить? Если бы не пропустил прорыв Иноуэ, если бы потом сидел в обороне, а не лез вперед…

— Но постойте! — не выдержал Врангель. — Что же вы говорите? Пропустили атаку — так нельзя совсем уж все предугадать. А ваше наступление — да, были потери, но вы же целую армию отбросили! Все солдаты, что через Ляоян прошли, гордятся этим, а те, кто в Мукден бежал с другими генералами или только прибыл в армию, завидуют страшной завистью. Да без этой атаки у всех бы руки опустились, а сейчас даже китайцы из обоза только и спрашивают: когда же снова «в атакасу» пойдем?

— Во-первых, — я дождался, когда Врангель договорит, — вот тех китайцев, которые про дату новой «атакасы» спрашивают — вам нужно будет подойти и детально описать поручику Огинскому, пусть проверит, что это, энтузиазм или что-то нехорошее. А во-вторых… Старому вам, который приехал на войну геройствовать, я бы доверил кавалерийский полк, а вот бригаду или дивизию — уже бы сомневался. Знаете, как это бывает, когда взлетаешь слишком быстро? Головокружение от успехов. А вот нового Врангеля, который будет и думать, и людей беречь, и вперед, если что, первым пойдет — можно не то что на дивизию, на конную армию ставить!

— Конной армии у нас еще нет, — Врангель впервые с начала разговора неуверенно улыбнулся.

— Зато добровольцев приехало уже достаточно для двух полков. Один на Буденном, второй — на вас, и никак иначе. Я же могу рассчитывать на сотника Врангеля?

— Я… — получивший новое назначение барон сглотнул, но по глазам было видно: еще сомневается.

— Помните, вы говорили недавно про память и пустоту? — я заговорил, и снова зазвонил колокол. — Так вот имейте в виду, эта пустота может возникнуть не только от того, что вы забудете тех, с кем сражались. Но и если вы предадите ваше общее дело, не доведя его до конца.

Мы снова несколько минут помолчали, а потом Врангель решительно поднялся. Я только бросил на него вопросительный взгляд, и он объяснил, что ему пора. Кавалерийский полк — это 6 эскадронов, в каждом по 180 всадников, с учетом вспомогательных частей почти две тысячи человек. С учетом лошадей, основных и запасных, больше трех с половиной тысяч тех, о ком нужно заботиться. И Врангель собирался заняться этим со всем его новым энтузиазмом.

* * *

Следующий день. Линевич все еще трясся в поезде где-то на полпути между нами и Хабаровском, куда его в самом начале войны подальше от своих глаз отправил Куропаткин. Я надеялся, что смогу заняться грузовиками, тем более что в Лилиенгоу уже придумали, как усилить раму и опустить колеса, чтобы нарастить их радиус, но меня с самого утра перехватила княжна Гагарина.

— У нас эпидемия, Вячеслав Григорьевич! — огорошила она меня так, что сердце чуть не остановилось. Почему-то невольно возникли мысли об оспе… Или даже чуме! Неизвестность помогла накрутить себя за считанные мгновения.

— Какие симптомы? Отгородили ли зараженных? Как быстро развивается болезнь? Сколько уже погибло?

Я выпалил столько вопросов зараз, что девушка сначала растерялась, а потом пояснила, что у нас эпидемия пока попроще. Просто около сотни человек из одного и того же полка прибыло в отделение для легкораненых с диареей и больным животом. Причем не наших, не из 2-го Сибирского, но другие госпитали еще не развернулись на полную, вот и приняли. Заодно княжна послала несколько фельдшеров разобраться в причинах отравления, пока тут до холеры не дошло. И оказалось, что стоящая на правом фланге армии конная бригада Самсонова выкопала свои туалеты почти вплотную к реке. Естественно, для стоящей чуть ниже по течению части это даром не прошло. Сначала они просто ругались, но дальше своих информация не ушла, а тут утренняя смена на кухне поленилась доводить воду до кипения. И готово.

Вроде бы и глупость смешная, а на самом деле все может кончиться очень и очень плохо. В общем, я сначала поехал к Зарубаеву, потому что Самсонов сейчас числился именно в его Южном отряде, и нужно было сначала убедиться, что больше никто не пострадает.

— Разберемся, — Николай Платонович был не очень доволен моим визитом, и что-то мне подсказывало, что разбираться ему не особо и хотелось. — Люди-то выздоровеют?

— После вас поеду в госпиталь, будем смотреть, но тут как бы до холеры не дошло.

Только после этого генерал покраснел от злости. Слово «холера» в России и мире знали. И пусть больших эпидемий уже долгое время удавалось избегать, но память о том, как хоронили целые деревни и полки в 19 веке, еще была жива.

— Ну, они у меня ответят! Гадить им, видите ли, захотелось с видом на реку! — генерал расходился все больше и больше, и я выдохнул.

Даже не пришлось упоминать план «Б». В случае, если бы Зарубаев уперся, до последнего прикрывая свою кавалерию, я бы ему показал наметки для статьи в «Таймс» и «Ворлд». Даже название придумал кричащее, как там любят, чтобы точно напечатали. Дерьмовые проблемы дерьмовых генералов. Может быть, слишком вызывающе и даже обидно получилось, но… Холера в русской армии — это действительно последнее, что нам сейчас нужно. И тут любые средства хороши.

Выдохнув и порадовавшись, что хоть тут все прошло гладко, я отправился в госпиталь, и вот здесь все, наоборот, оказалось не очень. Вроде бы пока без температуры, но людей чистило так, что им уже плохо становилось от воды, которую их заставляли пить, чтобы компенсировать потери жидкости. Вот только отравление, похоже, оказалось слишком сильным и резким, так что новая вода просто перестала усваиваться. Бледная кожа, характерные опухлости — симптомы четко указывали, что все идет не хорошо.

И что самое плохое: никто не знал, что делать. Местные просто следовали инструкции, а я… Я бы поставил диагноз — нарушение баланса электролитов, но опять же… Я ведь не врач-универсал, мое дело людей штопать, а кого тут спасет скальпель с иголками? Какие-то смутные воспоминания крутились где-то на границе сознания, но пока никак не удавалось ухватить их за хвост.

— Вячеслав Григорьевич, может, вы знаете, как им помочь? — замершая рядом княжна посмотрела на меня своими огромными глазами с такой надеждой, что аж в сердце защемило. От желания помочь и от несправедливости, что столько людей могут по-настоящему погибнуть из-за такой, казалось бы, мелочи.

— Не… — я начал говорить, но сам себя остановил.

Да, я не знаю точного решения, но тут ведь как на войне — лучше делать хоть что-то, чем повторять раз за разом то, что точно не имеет никакого смысла. Итак, у нас есть отравление, возможно, вирус или… Неважно! Его нам не вылечить, но мы должны купировать симптомы, чтобы продолжал бороться сам организм. Итак, нам нужно восстановить баланс электролитов, а это, по большому счету, всего три элемента: натрий, калий, магний. Натрий вместе с хлором мы получим из обычной соли, тут все просто. Дальше калий — где его много и что у нас точно есть? Картошка, яблоки, фасоль… Фасоль будет удобнее всего, там еще и магния прилично. Приготовить смесь и кормить!

Я уже было начал говорить, когда вспомнил про другую проблему. В чем главная опасность любого лечения — если переборщить, то станет не лучше, а хуже. И только я успокоился и убедил сам себя, что не буду спешить, как в памяти всплыл простейший рецепт, который использовали в подобных случаях еще на Второй Мировой. Половина чайной ложки соли для натрия, 8 чайных ложек сахара для всего остального — растворить в литре кипяченой воды, и вперед.

— Давать три раза в день? — переспросила княжна.

— Да, и отслеживать состояние. Если будут ругаться, что невкусно — не обращать внимание, так и должно быть.

Тут бы еще добавить, что если перестанут в туалет ходить, то лечение не работает, и нужно искать что-то другое… Но нет у нас другого лечения! Просто нет, и все, что остается, это надеяться, что этой простейшей смеси и крепких организмов, которые смогли дожить до своего возраста без всяких лекарств, хватит, чтобы и здесь тоже справиться. Очень хотелось поскорее уйти и не смотреть за тем, что будет дальше, но я еще час провел с княжной.

Помог достать все, что нужно. Поддержал, когда запоздавшие врачи из инфекционного попытались подмять под себя отделение. Впрочем, кажется, Татьяна только давала мне сыграть эту роль плеча, на которое можно опереться. А так она и сама прекрасно справлялась, и я искренне радовался, наблюдая за тем, какой порядок она навела в своем госпитале.

— Знаете, княжна, — не выдержал я перед самым уходом, — а вы огромная молодец! Я ведь постоянно бываю в разных отделениях, и у нас, и к самому Вредену заглядывал. И да, скажу честно, там порой врачи поопытнее, чем здесь, но вот сама организация работы и заботы о больных… Вы создали самое настоящее чудо, и я искренне горжусь тем моментом, когда догадался предложить вам это место.

Княжна на мгновение превратилась из грозного начальника в обычную девушку и вспыхнула. Мне даже неудобно стало, а то как бы не разрушить столько создаваемую репутацию. Еще раз попрощавшись, я оставил Татьяну и пошел к погрузочной станции, где дежурный санитарный поезд должен был подхватить меня до Ляояна. Вот только оставить последнее слово за собой мне не дали.

— Спасибо… Спасибо, что верили и верите, Вячеслав Григорьевич, — Татьяна вышла на улицу через пару мгновений после меня и никакие следы румянца на щеках не смогли ее остановить.

В пути я сидел и думал, насколько же княжна на самом деле красивая. И храбрая. А мысли невольно, раз за разом, сворачивали к тому, а может ли быть что-то между нами. Не между генералом и начальником госпиталя, не просто между двумя молодыми людьми, а между человеком с простой фамилией и девушкой из старого княжеского рода. Выводы получались не очень обнадеживающие, но я был готов наплевать даже на столь малые шансы на успех. Как будто на войне не бывало и похуже… Вот только могу ли я наплевать на саму Татьяну?

Пусть даже она в меня влюбится, но что дальше? Есть ли у меня будущее в этом времени, если не в армии? Стать врачом? Еще несколько месяцев назад мне бы показалось это неплохой идеей, но сейчас-то я знаю, какие меня встретят сложности. Бюрократия, бюрократия и еще раз бюрократия. Вот чего бы я добился, сразу сосредоточившись лишь на медицинском деле? Да меня бы никто и слушать не стал, и дело даже не в репутации, а в том, что медицинский рынок уже поделили, и новые методы, которые будут введены в дело неправильными людьми, никому не нужны. А как военный⁈ Я вроде бы не и так много времени уделял медицине, но сколько смог добиться только благодаря успехам 2-го Сибирского. Новые методы используют, про них пишут, с ними спорят и… Двигают медицинскую мысль дальше.

В общем, мое будущее в этом времени уже плотно связано с армией, без нее я потеряю возможность влиять на то будущее, которого мне бы хотелось избежать. А то и жизни можно лишиться, учитывая, сколько мозолей я уже оттоптал и по скольким еще собираюсь пройтись в ближайшее время… Ну, а если оставлять все, как есть, то нужна ли такая пара княжне? Пока она молода и тоже хочет менять мир — почему нет. Но что будет, когда она захочет семью, захочет покоя, а я буду тянуть ее назад?

Я почти убедил себя, что ничего не нужно делать, когда неожиданно осознал, что мне просто страшно. Сижу, решаю за других, только бы не признаваться, что пустить другого человека в свою жизнь порой сложнее, чем выйти против сотни тысяч японцев… Осознал и чуть не рассмеялся от того, как же глупо это смотрится. Мои мысли свернули совсем в другую сторону, когда в мой вагон, притормозивший на повороте перед Ляояном, неожиданно заскочила совсем другая девушка.

— Ваше превосходительство, — Казуэ, как всегда, картинно поклонилась, словно смакуя каждый звук моего нового звания. — Я по делу!

Подобрав юбки — и как она в них на поезд прыгала? — японка деловито дошла до сиденья передо мной и с размаху на него упала. Ну а я, еще не отойдя от романтических мыслей, впервые осознал, что она тоже довольно красива. Свободная, опасная, но… в то же время женственная. Настоящая дикая кошка.

— Что вы на меня так смотрите? — забеспокоилась Казуэ. — Если вы про запах, то простите, я в этом платье с утра бегаю, никак не было возможности переодеться. А дело срочное!

— Говорите, — картинно вздохнул я, стараясь сдержать улыбку при взглядах на попытки девушки незаметно, не меняя позы и выражения лица, понюхать свои подмышки.

Да, они с княжной Гагариной очень разные.

— Официально об этом еще не объявляли, но среди знающих людей…

— Знающие люди — это кто? — на всякий случай сразу уточнил я.

— Знающие люди — это уважаемые торговцы, которым приходится тратить существенную часть кровью и потом заработанных денег на то, чтобы не упустить из виду политическую обстановку. А то не потратишь мало и потом лишишься всего.

— А вам они тоже платят? — мне стало интересно.

— Конечно, — ни капли не смутилась Казуэ. — Части плачу я сама из тех денег, что мне выделяют, часть платит мне. И только так, сверяя тех, кто хочет и не хочет делиться информацией, можно узнать что-то важное.

— И?

— В Ляоян приезжает посланник из Парижа. Его имя еще неизвестно, но французы-управляющие, которые начали мелькать в городе и делать закупки под человека вполне определенного уровня, не оставляют сомнений.

У меня разом пропало шутливое настроение. Если наши формальные союзники, которые все это время предпочитали держаться подальше от войны и от линии фронта, особенно с нашей его стороны, неожиданно меняют свое отношение — это не к добру!

Глава 18

Сижу, слушаю подставленную ко мне Плеве японку и прикидываю… А точно ли мне с ней так не повезло, как я изначально думал? Вон, китайцев, европейцев прореживает, с душой к делу подходит, а для японцев у меня всегда есть тот, кто изначально и должен ими заниматься, Ванновский. В идеале это ведь так и должно работать: несколько направлений, которые страхуют и уравновешивают друг друга. Возможно, до появления Корнилова и Огинского у Казуэ были уж слишком развязаны руки, но сейчас… Мне даже нравится.

— И что вы предлагаете? — я внимательно посмотрел девушке прямо в глаза.

— Проверить бумаги, — Казуэ ответила на мой взгляд. — Вы же знаете, как это работает. Посланник приезжает на место, и у него с собой всегда сразу несколько приказов и подписанных договоров, которые он пустит в ход в зависимости от ситуации. Вот нам и нужно узнать, чего хотят французы, на что могут согласиться, в каком коридоре они готовы действовать!

Сейчас можно было бы задать японке почти личный вопрос — зачем ей это, ради чего она так старается. Но, так уж вышло, что я знал ответ. Встречал подобных людей и примерно представлял, как они думают, а тут и ситуация совсем не сложная. Факт первый. Франция — это ведь союзник России, ветреный, но богатый, и ее армия в начале 20 века — это совсем не та армия, над которой будут смеяться после Второй Мировой. Факт второй: в памяти еще свежи воспоминания, как союз европейских держав жег Пекин.

В общем, совсем неудивительно, что Казуэ как японка опасается возвращения к подобной практике. И пусть Англия хоть тысячу раз обещала поддержать своих союзников не только деньгами, но и оружием в таком случае, но… Никто бы не удивился, если бы, здраво оценив шансы Японии, англичане и даже американцы сменили бы сторону. Я, правда, сам в такое не верю: не станет никто помогать России, устраняя главного нашего конкурента на востоке. Да и Казуэ должна это понимать, но… Сложно не начать сомневаться, когда человек, который может так кардинально все изменить, неожиданно прибывает на фронт.

— И что вы хотите сделать? — вместо одного вопроса я задал другой.

— Достать документы француза, переписать их на месте и передать вам. А вы уже сами решите, как с ними поступать дальше, — на лице девушки не дрогнул ни один мускул, верный признак того, что сейчас она полностью контролирует себя. А значит… врет.

— Как вы их достанете? — тем не менее, узнать планы французов мне все равно было бы интересно, а уж с тем, как проследить, чтобы меня не обманули, есть одна идея.

— Сделаем копии. Даже если там будут тайные знаки, их перерисуют, и мы сможем их расшифровать.

— Французы ничего не должны заметить, — напомнил я.

— Они не заметят, но… Мне понадобится ваша помощь. Довольно неожиданная.

— Я слушаю.

— Мы выяснили требования французского посланника к своему жилью… Этим делом занимаются настоящие профессионалы: они проверяют стены, крышу — заложить заранее лаз, чтобы потом по нему пролез мой человек, просто не получится. Охраны тоже будет много, и это опытные солдаты, прошедшие через десятилетия войны в Африке, с ними придется считаться.

— Я понял сложности, так какая помощь вам нужна?

— Снаружи в здание не попасть, слуг французы везут с собой, прачечная и кухня тоже свои, продукты будут принимать в специальном помещении. Можно было бы воспользоваться шансом, когда бы пришло время чистить выгребные ямы, но, даже если помочь, это быстро не устроить.

— Ваш план, — напомнил я.

— Посланник по приезду будет устраивать прием… — Казуэ посмотрела на меня, словно ожидая, что я уже должен обо всем догадаться.

— И?

— Никого из людей моего уровня туда не позовут, а вот вас точно пригласят.

— Если честно, сомневаюсь. Вы же наверняка слышали, что мы с великим князем не сошлись во взглядах на творчество Герцена.

— Герцена? При чем тут ваш старый революционер? — удивилась Казуэ.

— Он однажды написал книжку «Кто виноват?», вот по этому вопросу мы с Сергеем Александровичем и разошлись.

— Вы шутите? Мы же обсуждаем важную операцию! Как можно? — девушка насупилась и теперь смотрела на меня исподлобья.

— Все верно, — кивнул я. — Обсуждаем, но… Шутка — это такая вещь, которая позволяет расслабиться, откинуть маски, которые мы носим для других, и на мгновение показать истинное лицо. Вы понимаете?

— Вы шутите, чтобы вывести меня из себя и узнать, что я на самом деле думаю. Это… недостойно дворянина, даже русского. Но что вы узнали? — Казуэ не выдержала, и ее глаза загорелись от интереса.

— Думаю, если я расскажу, в следующий раз мне будет сложнее, — я развел руками.

— Что ж, тогда я тоже попробую пошутить, — Казуэ дерзко улыбнулась. — Во-первых, ваша ссора с великим князем французам только на руку. Чем больше будет распрей с русской стороны, тем им лучше, поэтому я уверена, вам даже протекцию окажут. Ну, а во-вторых, вас будут ждать на прием с дамой.

— Я правильно понимаю, — остановил я девушку, — вы хотите, чтобы я взял с собой… вас?

— Это единственный способ быстро завести в дом специально обученного человека. Особенно в день приема, когда количество охраны во внутренних помещениях будет существенно уменьшено.

— Думаете, наша пара никого не удивит?

— Если мы где-то покажемся до появления официальных новостей о французе, то нет. Спасибо вашему писателю, который запустил свою сплетню: люди будут даже рады, если мы добавим им повод для новых слухов.

Я задумался. С одной стороны, не хотелось участвовать в чужих играх, с другой… Что мне до возможного осуждения, когда на кону то, что сможет оказать реальное влияние на ход войны! В моей-то истории Франция до самого конца держалась в стороне, и не думая помогать России. А тут такой интерес — оно того точно стоило. Тем более… Я только сейчас осознал, что мы планируем операцию в духе самого настоящего Джеймса Бонда, и это было… Неожиданно.

Какие причудливые фортели порой выписывает судьба.

— Я согласен, — решил я. — Только позаботьтесь, чтобы на приеме обязательно подавали вермут и водку.

Казуэ растерянно кивнула — кажется, мне удалось окончательно ее запутать.

* * *

Для легенды мы с японкой в тот же день прогулялись от одного вокзала до другого, и этого оказалось достаточно, чтобы запустить целое цунами слухов. Когда я потом приехал в кузницы Лилиенгоу, меня уже встречали понимающие взгляды, и оставалось только гадать, как новости сумели опередить ближайший поезд, на котором я сам и ехал. Впрочем, стоило погрузиться в работу с техникой, и мне довольно быстро стало не до романтики.

— Вы уверены насчет рисунка на шинах? — уже не в первый раз спрашивал у меня старейшина.

— Уверен, — кивал я, следя за тем, как косой протектор с моей схемы переносили на форму для отлива резины.

Удивительно, но такая очевидная в наше время мелочь тут оказалась самым настоящим откровением. Вон, половина мастеров до сих пор возмущается: когда это, мол, прямые насечки вдоль всей шины успели устареть? Зато, что их сразу покорило, так это укрепление шины каркасом из стальной нити. Тоже довольно кустарно получилось: кладем ткань, на нее сетку из проволоки, поверх покрываем резиной и потом на эту основу уже заливаем саму шину.

Воняло после подобных работ на всю округу, хорошо, что армия стояла сейчас чуть южнее, и никто не страдал зазря. В отличие от нас… К счастью, все подходит к концу, и как только первый комплект резины нового образцы был закончен, я тут же объявил начало испытаний. Сначала, пока грузовичок красовался еще в старых шинах, мы поставили напротив него двадцать одного человека. Потом привязали к машине канат, другой конец отдали людям и….

— Заводим! — крикнул я сидящему в машине поручику Славскому.

Парень после И-Чжоу, как и все прошедшие эту мясорубку, тоже казался потерянным, особенно когда узнал, что Зубцовский прекрасно справлялся с тачанками и без него. Ну, я и решил кинуть его на новое направление. Мне там пригодится энтузиазм молодого поручика, а ему… Ему нужно было дело, большое и важное, чтобы победить и снова прийти в себя.

— Взяли канат! Тянем! — надрывался со своей стороны старейшина.

Не очень точно откалиброванный мотор явственно застучал, но это не помешало ему дернуть грузовик вперед. Колеса взрыли мягкую маньчжурскую землю, срезая слой травы и добираясь до еще мокрой мягкой грязи. Сначала машина потянула китайцев за собой, но те уперлись и начали существенно ее замедлять. По моему сигналу старейшина начал докидывать им по одному человеку в помощь, и вот грузовик просто замер, не в силах справиться с мощью крепких рук.

— 24 китайские силы! — объявил я.

По моим прикидкам что-то такое и должен был выдать двигатель на 7 лошадиных сил, который стоял на «бранобелях». Я бы, кстати, изначально и проводил измерения в этих более привычных единицах, но… У меня тут не было ни специального оборудования, ни даже подходящих пружин, чтобы откалибровать их для испытаний. А китайцы были! И, когда мы поменяли резину на новую, мы точно так же поставили их против Славского за рулем грузовика.

— Заводим! — кричу я.

— Тянем! — орет старейшина.

На этот раз, чтобы остановить машину потребовалось 28 китайцев. Когда мы дорастили второй ряд колес на ведущей оси, уже 33. А когда подрастили их радиус, получилось довести и вовсе до 40 человек. Не самая идеальная система измерения, но результат был налицо: машина становилась мощнее, и люди понимали, ради чего они работают.

— Жалко, что тот вариант с огромными колесами не сработал, — пожаловался мне уже вечером Славский. — Они же с человеческий рост были! Я только представил, как мы с разгона во вражеские ряды влетаем — никто бы не выжил! Подавили бы, как тараканов!

— Выжили бы, — я покачал головой. — Но тех колес действительно жаль. Увы, резина у нас слишком мягкая получается, такой объем просто не держит, а нам нужна не только мощь, но еще и надежность.

— Я понимаю.

— Поэтому завтра проследите, чтобы все грузовики переделали под новую схему как надо. Раму укрепить, подвеску поднять, колеса поставить и хотя бы по два комплекта запасных на каждое колесо приготовить. Ну и, конечно, раму для пулемета! Вы как никто другой знаете, где и как его будет лучше расположить, так что проверьте все варианты и ставьте лучший.

— Есть!

— И… — я задумался. — Посмотрите, останется ли запас у двигателя, чтобы хотя бы спереди прикрыть грузовик броней.

— Есть проследить, — выпалил Славский, а потом уже тише добавил. — А вы, ваше превосходительство?

— А я все время, что мог потратить на грузовики, уже израсходовал. Дальше надо заниматься и другими направлениями, а тут… Буду рассчитывать на вас, поручик.

— Я не подведу, Вячеслав Григорьевич! — последнюю фразу Славский практически проорал, и мне показалось, что вместе с криком из него вышел не только воздух, но и последние капли обреченности, которой он заразился под И-Чжоу.

* * *

На следующий день я проснулся с мыслью, что на самом деле не отказался бы снова покопаться в грузовиках, особенно с учетом того, что сегодня на них будут монтировать, но… Было кое-что важнее, что, увы, никак нельзя было переложить на чужие плечи. Умывшись и заглянув на кухню своего самого первого 22-го полка, я отправился в штаб. Несмотря на то, что часы еще даже не пробили восемь, тут уже собрались Мелехов, Лосьев, Огинский и Корнилов — в общем, все, кто помогал мне разбираться в самом сложном в армейской жизни, в бумагах.

— Что по поставкам из Китая? — начал я с самого главного.

— Цены держат, все в срок, качество продуктов проверяем, как при приеме там, так и при отгрузке здесь. Единственное, уже скоро надо будет закладывать в стоимость затраты на охранение. То ли раньше про этот маршрут не знали, то ли кто-то постарался согнать сюда побольше хунхузов, но на Тайцзыхэ сейчас тревожно, — Лосьев говорил спокойно и деловито.

— А пока на поездах везем, не лезут? — уточнил я.

— Не лезут, — на этот раз ответил Корнилов. — Уже по всему Китаю разошлись слухи о наших поездах с пушками и пулеметами. И банды боятся их как огня.

— Тем не менее, продолжаем держать охранные команды на каждом рейсе, — напомнил я. — Рано или поздно они попытают счастья, и мы должны быть готовы подтвердить свою репутацию. А теперь… Что по новым частям 2-го Сибирского?

— Те, кто к нам присоединился во время обороны Ляояна, очень не хотели уходить, — теперь докладывал Мелехов, в который раз выручавший меня по тылам и хозяйству. — Тем не менее, пришло отдельное указание восстановить старые части, если это возможно. Говорят, его продавил лично великий князь Сергей Александрович.

— Поподробнее про «если возможно», — я сразу уловил важную оговорку.

— После того, как еще главнокомандующий Куропаткин выделил нас в отдельный отряд, мы с первого же дня занялись переформированием частей. Особо пострадавшие объединялись с нашими, в тыл же в основном отправлялись новички из остатков 5-го и 6-го корпусов. Таким образом мы смогли сохранить почти 13 тысяч из 20-ти временно присоединившихся во время боя.

— Значит, итого у нас 30 тысяч солдат… — задумался я.

С одной стороны, не так уж и много. С другой, это совсем не те 30 тысяч, что были, например, у Засулича при Ялу или Одишелидзе при Вафангоу. У меня были полнокровные роты по 220 солдат в каждой, причем опытных солдат, которые умели сражаться и, главное, умели побеждать. С такими ротами мои полки насчитывали не по 2 тысячи, как в среднем по армии, а по все три с половиной. Ну и полнокровные дивизии Мелехова и Шереметева, каждая по 14 тысяч солдат, и 2 тысячи кавалерии у Врангеля и Буденного.

Очень серьезные силы, с которыми очень много на что можно замахнуться, и мы еще продолжали их наращивать.

— Что 1-й конно-пехотный? — оторвавшись от мыслей, я снова вернулся к делу.

— Капитан Хорунженков, несмотря на страшные потери в И-Чжоу, все еще довольно популярен. Проблем с новичками у него нет, да и многие опытные солдаты подали прошения в его батальон, стоило ему только бросить клич.

— Вот и хорошо, — я прикрыл глаза. — Рассчитывайте, что к нему в ближайшее время еще присоединится автомобильный отряд поручика Славского на 4-х «бранобелях» плюс команды техников.

— Учтем и поставим на довольствие, — Лосьев что-то черкнул у себя в блокноте.

— Тогда… — я повернулся к Корнилову. — Что с новичками? Я вижу, что добровольцы и местные продолжают прибывать, но насколько мы сможем на них рассчитывать?

— Сейчас численность нестроевых частей составляет около 20 тысяч человек, до конца сентября, уверен, сможем довести их до 25 тысяч, то есть все задачи по обеспечению боеспособности армии будут выполнены. Насколько они надежны? Я решил использовать для оценки людей маркировку, похожую на ту, что вы ввели при сортировке раненых. Итак, прибывшие из России добровольцы и штатные нестроевые части считаются по умолчанию желтыми. В зеленые люди переводятся после беседы со специальным офицером и проверки анонимной анкеты, заполненной по итогам этого разговора, вашей японкой. Не скажу, что я сам ей доверяю, но анонимность гарантирует, что ее оценки не будут предвзяты, а бесполезной она тоже не захочет показаться…

— Сколько людей вы уже проверили и сколько займет полный прогон всего корпуса? — я сразу увидел главную сложность такого серьезного подхода. Нет, с одной стороны, въедливость Корнилова приятно поразила, но не слишком ли он переоценил свои силы?

— После сражения мы смогли опросить около 5%, всех охватим только до конца года, но… — он поднял палец. — Формируя зеленый список, мы сразу же перекрываем именно ими самые важные и чувствительные направления. Желтый список работает на подхвате, но их мы всегда страхуем со стороны полковника Ванновского.

— А местные?

— Они по умолчанию занесены в красный список, то есть допущены к самой простой и черновой работе, желательно в тылу. После проверки переводим их к желтым, и дальше по той же схеме.

— А кто в черном списке?

— Те, кого сразу можно назвать врагом, — Корнилов передал мне тонкую папку с траурно-мрачными завязками. — Здесь двадцать одна фамилия, восемнадцати из них мы отказали в приеме и отправили домой, а имена передали в армейскую разведку Жилинского.

— Остальные? — я внимательно прочитал три имени, одно из которых точно не ожидал встретить в такой компании.

— Двое по просьбе полковника Ванновского, один под ответственность Казуэ Такамори приняты на службу и взяты под особое наблюдение.

Я несколько секунд раздумывал над тем, стоит ли так рисковать, держа на свободе явных врагов. С другой стороны, польза от этого тоже точно могла получиться, а раз я доверил Глебу Михайловичу и Казуэ их должности, пусть работают. Но доклады по этой троице я буду спрашивать регулярно… Еще почти два часа посвятив разбору текущих дел, я попросил всех остановиться, а потом, воспользовавшись тем, что с полигонов подтянулись и остальные офицеры, сделал то, что мне уже так давно хотелось.

— Пришло время раздавать пряники, господа, — я широко улыбнулся.

— Что? — громогласно удивился Шереметев, еще не перестроившись с командного голоса на обычный.

— Почему пряники? — приоткрыл рот Лосьев.

— Не Дареное воскресенье же, — задумчиво сощурился Мелехов.

Теперь пришла уже моя очередь удивляться. Зато узнал, откуда это выражение пошло.

— Я мог бы сказать «подарки», но это было бы неправильно, — продолжил я вслух. — То, что вы сейчас получите, вами полностью и абсолютно заслужено. На мой взгляд, этого будет даже недостаточно, но возможности Алексея Николаевича после отставки были несколько урезаны.

— Награды? — выдохнул Мелехов.

— Звания? — сощурился Шереметев.

— До приезда Линевича? Он ведь может и не простить, — задумался Ванновский.

— Может, — согласился я. — Но дальше передовой не сошлют, а разве нам туда и не надо? Так что… Начнем!

Глава 19

Смотрю на окружающих меня людей и вижу, как сверкают их глаза. Не за ордена они тут сражаются — знаю! Но ведь все равно приятно, когда тебя оценили.

— Степан Сергеевич, — ближе всех ко мне оказался Шереметев, с него и начал, по порядку. — Ваши штурмовые батальоны стали примером не только для всей армии, но и для врага. Поэтому орден Анны 3-й степени с мечами, золотая сабля с надписью «За храбрость» и чин 6-го класса теперь ваши.

— Полковник, значит. По-настоящему теперь, — Шереметев усмехнулся.

— Бланк на генерала был только один, — улыбнулся я в ответ. — Далее, Павел Анастасович.

— Я! — выдохнул Мелехов.

— За беспримерную ежедневную работу по обеспечению тыла и всех оборонных мероприятий вы награждаетесь внеочередным званием полковника и орденом Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Отдельно за подготовку и запуск бронепоезда, который и сделал возможной нашу победу, орден Станислава 3-й степени.

— Спасибо, — Мелехов потер лоб и как-то растерянно улыбнулся. — А я ведь и не ждал, что получится. Я ведь из простых, если честно думал, выше батальона уже только моему сыну вырасти получится, а тут вон оно как.

— Это еще что, — Ванновский пожал Мелехову руку. — Вот победим японцев, так вам после командования дивизией и генерала легко утвердят. Кстати, Вячеслав Григорьевич, — посмотрел он уже на меня. — А что же вы своих офицеров Владимирами и Станиславами угощаете, а Георгиев придержали?

— Думаете, пожалел? — обвел я всех взглядом и тут же сам ответил. — А и вправду пожалел. Потому что согласен с Глебом Михайловичем: закончим войну, и каждый из нас еще получит свою награду. Никуда не денемся! А вот за простыми солдатами будет уже не уследить, раскидает их сразу кого куда. Поэтому пришлось постараться, чтобы они свое получили прямо здесь и сейчас.

— А чтобы где-нибудь прибыло, надо чтобы где-нибудь убыло, — понимающе кивнул Шереметев.

— Точно. Пусть Георгии у нас и разные, вот только… Если кресты получают штаб-офицерские чины, то солдатам их много не утвердят. А если наоборот, если мы сами отдаем славу нижним чинам, то тут уже никто спорить не будет!

— А вот это вы зря! — неожиданно зло выдал Мелехов и снова вытер покрасневший лоб.

— Зря? Вы не согласны подождать свою награду?

— Зря — потому что приняли это решение сами, а не посоветовались с нами. Думаете, мы, ваши офицеры, отказались бы признать заслуги своих солдат? Да за кого вы нас принимаете?.. — Павел Анастасович все больше распалялся с каждой секундой.

А я… Я невольно стоял и улыбался. Потому что на самом деле не ошибся в своих офицерах, потому что они на самом деле люди с большой буквы «Л».

— Спасибо, — я подошел к еще не закончившему свою речь Мелехову и крепко его обнял. — Спасибо, что вы такой! Что вы все такие!

Я обвел взглядом каждого из тех, кто собрался сегодня в штабе 2-го Сибирского, и торжественная церемония награждения разом утратила внешний лоск и величие, зато обрела истинную душевность и покой. Мы словно на какое-то время стали семьей, где все по очереди радуются друг за друга. За Хорунженкова, которому до возвращения когда-то утерянного звания полковника теперь остался один шаг. За поручика Зубцовского, который еще в таком молодом возрасте получил уже 3-ю Анну. За наших штабистов, заслуживших своих Владимиров, и отдельно за Алексея Борецкого, который ходил в атаку вместе со штурмовиками и которого я просто не мог обойти личным Георгием.

Также крест достался Буденному — в отличие от пехоты, у кавалерии с наградами было немного по-другому. Там командир всегда начинает в первых рядах, и ордена достаются либо всем, либо никому. Да и заслужил Семен Михайлович: чего стоил только его перехват отступающего 5-го корпуса. У меня же теперь было два официальных сотника, он и Врангель, которых я бы, если честно, сразу и до есаулов повысил, но… С кавалерийскими званиями опять же были свои заморочки, их нужно было заверять в Санкт-Петербурге у великого князя Николая Николаевича младшего, который числился шефом всех казачьих войск. А у Куропаткина с ним были не самые лучшие отношения, да и у меня с великими князьями пока что-то не сложилось. В общем, пришлось отложить до лучших времен.

— Чуть не забыл, — когда все успокоились, я вытащил из кармана мундира три медали. — Это образцы.

— За оборону Ляояна, — взял одну из них Врангель, придирчиво взвесил в ладони. — Тяжелая…

— Отлита из сплава, куда добавили сталь японских пушек. Тех, что совсем уже разбило и нельзя будет использовать по назначению, — пояснил я. — Надписи и рисунки вытравлены золотом, серебром и медью.

— Рисунки? — Врангель перевернул медаль и внимательно рассмотрел плюющийся огнем бронепоезд, издалека напоминающий какого-то древнего дракона.

— А стоило ли изображать именно его? — осторожно спросил Ванновский. — Все-таки они нам действительно очень помогли, так нужно ли рассказывать об этом всему миру? Чем позже остальные до этого додумаются, тем нам будет легче.

— С одной стороны, согласен, и будь у нас возможность сохранить тайну, держался бы за нее до последнего, — кивнул я. — Вот только что-то мне подсказывает, что японцы наши поезда уже хорошенько запомнили. А все наблюдатели, сидящие в их армии, уже отписались своим правительствам со всеми своими мыслями о новинке. Так что молчать уже поздно. А вот застолбить за собой место лидера, как когда-то это сделали на море англичане — как раз может принести пользу.

— Чтобы боялись и уважали, — важно кивнул поручик Славский.

— И чтобы у наших заводов было побольше заказов, — добавил Мелехов. — Правда, нам что с того пользы…

— А вот не скажите, — я выложил еще одну новость. — Мы с господином Куропаткиным договорились о еще одном деле, собственно, из-за него-то он так и расщедрился на помощь и участие с нашими наградами.

— И что за дело, в котором замешаны поезда, бывший главнокомандующий и наши ордена со званиями? — Хорунженков задумался.

— Все просто. Я взял схемы, которые подготовил при запуске бронепоездов полковник Мелехов, и добавил к ним свои заметки по итогам этого боя. И все это Куропаткин предложит нашим общим знакомым на Путиловском заводе за скромную долю в пару процентов с будущих продаж.

— То есть медали — это не только награда, но еще и аргумент, чтобы повысить стоимость нашего предложения, — понял Лосьев. — Но все равно красивые… Кстати, а кому их давать будем и какие?

— Давать будем всем, — просто ответил я. — Каждый, кто участвовал в обороне Ляояна, получит свою. Золотая достанется тем, кто начал бой в рядах 2-го Сибирского и всегда шел только вперед, серебряная — тем, кто остался прикрывать своих товарищей из отступивших корпусов, а потом встал рядом с нами плечом к плечу. Ну и медная — для нестроевых чинов, которые тоже до последнего выполняли свою работу.

Все на мгновение замерли, а потом поручик Огинский, до этого как новенький предпочитавший держаться в стороне, не выдержал и подошел ко мне.

— Вячеслав Григорьевич, — осторожно начал он. — Подобный статут медали очень опасен, вы же понимаете? Он разделит армию на наших и не наших. Тот, кто его вам предложил, постарался не помочь, а подставить вас!

— Наместник Алексеев.

— Что?

— Мне предложил этот вариант положения о медали «За оборону Ляояна» наместник Алексеев, и это был единственный вариант, при котором он был готов поддержать мою инициативу.

— То есть эта медаль еще и будет сделана за ваш счет?

— Так вышло, что я немного заработал на поставках касок. Этих денег и так хватит, но, возможно, кто-то еще захочет принять участие — медаль будет подана как инициатива дворянских собраний Харбина и Владивостока.

— То есть слава за доброе дело ему, а вам — траты и проблемы с остальной армией. Зачем вы согласились, Вячеслав Григорьевич? — Огинский внимательно смотрел прямо на меня.

— Тут было две причины, — честно ответил я. — Первая — мне действительно хотелось медаль для своих, которая даже через десять лет будет знаком братства. Вторая же… В отличие от наместника Алексеева я не считаю зазорным прямо говорить и даже повторять, кто именно отстоял Ляоян. А то ведь, как мы все знаем, дальше 2-й Сибирский ждет самое пекло, так вот пусть каждый, кто думает, что мы будем молча сносить любые несправедливости, знает: не бывать этому. Да, мы сделаем свое дело! Но да, мы не дадим примазаться к нашей победе всяким крысам! Да, сейчас на нас будут косо смотреть, но, когда придет время следующего боя, пусть каждый думает, с чем именно он сам его закончит. С золотом, серебром, медью или пустым местом.

— Но… — Огинский еще не понимал. — Вы же сделали медные медали еще и для нестроевых. Получается, они будут даже у корейцев, китайцев, но три четверти армии останутся ни с чем. Если остальные ваши резоны и можно понять, но этот…

— Кто на что сражался.

В итоге с моим решением про медали так до конца и не согласились, но сам процесс уже был запущен. Алексеев оперативно подготовил бумаги, я не менее оперативно выделил сталь, монеты для гравировки и рабочих. Процесс пошел, и история еще покажет, кто из нас окажется прав.

* * *

Ефрейтор Уткин прошел Ляоянское сражение сначала в числе разведчиков, а потом вместе с подхватившими его туземными частями на левом фланге 2-го Сибирского. Китайцы с корейцами сражались не очень умело, и если бы не прикрывавший их с тачанками поручик Зубцовский, то точно бы попали в окружение. Однако все справились, даже потерь было не так много, а вот опытному ефрейтору не повезло. Осколок, полоснувший по черепу, вроде бы и не повредил ничего важного, но вот говорить без заикания Уткин с тех пор не мог.

Когда он только узнал об этом, то сначала запаниковал, но с ним лично поговорила сама княжна Гагарина, большая начальница отделения для таких, как он, раненых. Она объяснила, что подобные последствия бывают, что их учатся лечить, а пока… Ефрейтор получит увольнение на полгода, чтобы смог съездить домой, отдохнуть и поправить здоровье. Причем вместе с предписанием Уткину выдали билеты на поезд, два рубля на траты в дорогу и специальный вексель в Иркутский банк, по которому он на месте сможет получить положенное жалованье.

— А мне точно дадут деньги? — спросил он у княжны.

— Многие волнуются, что вексель — это непонятно и ново, но… С деньгами ехать опасно: могут обмануть, ограбить, народа лихого немало на дорогах, а ваши верные товарищи пока еще в армии. Поэтому так надежнее. И не сомневайтесь, тут все ваши сто десять рублей на полгода и треть сверху за Георгия — все как положено. Кстати, поздравляю с орденом и медалью.

Тогда Уткин сразу же с гордостью нацепил на грудь крест, а медаль — ну, что медаль, у кого их нет — пока спрятал в мешок. Но чем дальше он ехал на север, тем удивительнее получалось. Война вроде бы далеко, а вот орденов на тыловых офицерах меньше не становилось. И даже Георгий, который, как всегда считалось, можно получить только в бою, тут тоже встречался. А вот медали за Ляоян ни у кого не было.

Через неделю пути Уткин уже тоже повесил ее себе на шею, а когда заметил товарища на остановке с такой же, но серебряной, бросился на него и обнял словно настоящего брата. Они тогда долго говорили, вспоминали бой. Его новый знакомый оказался артиллеристом, бомбардиром Семеновым. Они свою батарею вытащить не смогли, но до последнего пытались, попали в окружение и так бы и сгинули, если бы не наступление Макарова. А там обогрели, опросили и к делу приставили.

— Я на поезде ездил, пушку помогал наводить. Страшное дело, — рассказывал Семенов. — Все грохочет, трясется. Кажется, сейчас слетим, особенно на повороте… Я с тех пор на обычных поездах с опаской езжу: внутри-то вроде не страшно, и не видно ничего, и звуки тише, но я-то знаю, как там все на самом деле.

— Подбил кого? — спросил Уткин.

— Не видел, — честно признался Семенов. — Наводил-то фейерверкер, а мое дело маленькое, углы считать. Но, говорят, наше орудие поучаствовало в уничтожении аж трех вражеских батарей, так что я и за нашу старую отплатил, и сторицей за долг рассчитался. Пусть и не просто так.

Он указал на ногу, и Уткин только сейчас обратил внимание, что у того нет правой ступни… Когда поезд тронулся, дальше они уже ехали вместе. Пить, правда, приходилось, а то Семенова иначе в поезде трясти начинало, но это только в первый день. Осознав, что рядом есть боевой товарищ, бывший бомбардир быстро успокоился и чем дальше, тем больше приходил в себя. А их поезд тем временем, проехав Харбин, как будто быстрее стал приближаться к России.

* * *

Вчера в Ляоян приехал Линевич, а вместе с ним Мари-Жорж Пикар, тот самый обещанный Казуэ французский посланник. И, черт побери, даже я слышал это имя. Дело Дрейфуса, полковник Пикар — одни из самых ярких имен и событий во французской истории на границе 19-го и 20-го веков. Началось все в 1894 году, когда капитана артиллерии Дрейфуса по почерку обличили в работе на германскую разведку. Доказательства были не самые убедительные, а вот приговор оказался быстр и суров: обвиняемого отправили на остров Дьявола, приковали цепью к его же кровати и оставили медленно гнить в жарком тропическом климате.

Казалось бы, вопрос закрыт за неотвратимой гибелью предателя, но в 1896 году в разведывательном бюро появляется новый начальник, полковник Жорж Пикар. Он находит настоящего виновного, который все эти годы продолжал свою работу, и пытается провернуть назад колеса правосудия, но в ответ лишается поста и высылается в Тунис. Однако борьба уже началась. Эмиль Золя печатает свою знаменитую статью «Я обвиняю», начинается яростная полемика на страницах всевозможных газет и даже просто на улицах — дело становится слишком громким, чтобы продолжать его замалчивать ради чести армии и…

Дрейфус обретает свободу, а Пикар получает обратно должность, денежную компенсацию и славу, которая где-то в ближайшие годы должна принести ему кабинет военного министра. Собственно, к нам он официально приехал не как начальник разведки, а как кандидат на новый пост в правительстве Клемансо, если тот, конечно, сможет скинуть стоящего сейчас во главе Франции Эмиля Комба. Все эти знания помогли мне напомнить самому себе, что у наших союзников большинство интересов находятся все-таки довольно далеко от Азии.

— Мне кажется, если бы французам нужно было выбирать между поддержкой своих интересов в Маньчжурии и возможностью выиграть выборы, они бы, даже не сомневаясь, предпочли второе, — тихо шепнул Огинский, сопровождающий меня на встречу с высоким начальством.

— Насколько я знаю, с самого начала этой войны Франция видела свою роль только в том, чтобы Россия не увлеклась тут слишком сильно и не ослабила себя на западе, уменьшая давление на Германию.

— Именно эту мысль почти каждую неделю доносил до каждого, кто был готов его слушать, Морис Бомпар, — немного неуверенно согласился со мной Ванновский, третий в нашей компании.

Кажется, Глеба Михайловича очень смущало, что он никак не может понять, откуда я столько знаю о столичной жизни. Например, что могло бы связывать меня с чрезвычайным и полномочным послом Франции в России — ведь ничего же общего.

— Просто логика, — ответил я на невысказанный вопрос.

— Тогда… — задумался Огинский. — А как вы думаете, почему Франция решила изменить свое мнение и направить сюда такого человека, как полковник Пикар?

— Если бы мы проигрывали или побеждали обычным путем, они бы даже не пошевелились, — я пожал плечами, вспоминая, как это было в моей истории. — Но сейчас… Мы показываем что-то новое, что могло бы пригодиться и их армии. А еще мы бьем японцев, которые, как известно, копируют немецкие тактики. И тогда наши успехи становятся вдвойне интересны для Третьей республики.

— То есть, вы думаете, Франция просто хочет подсмотреть, как мы воюем? И вы бы стали их учить?

— Не вижу в этом проблемы, — честно ответил я. — Тем более, обученные у нас французские полки потом же закупятся на наших заводах, добавив в карманы простым рабочим не только русскую копейку, но и французский сантим. Лишним не будет.

— То есть вы считаете, что союз с Францией России полезен? В столице многие, наоборот, называют это сближение одной из крупнейших ошибок прошлого царя, — снова вступил в разговор Ванновский, и я невольно задумался, а кто же входил раньше в окружение моего начальника разведки, что он так легко высказывает подобные мысли.

— Эти же люди считают, что нам стоило бы держатся старых союзов с Германией? — немного резко спросил у полковника Огинский.

— Точно, — Ванновский ни капли не смутился. — А вы считаете, что идти за Францией для нас благо?

— Я, как и большинство разумных людей, продолжаю настаивать, что ближе всего России должны быть свои интересы. И тут все просто… В Африке нам с французами нечего делить, в Америке тоже, в Европе между нами лежат Австро-Венгрия с Германией, да и тут, в Азии, между нашей Маньчжурией и французским Индокитаем чего только нет. Благодаря этому мы можем сосредоточиться не на сдерживании, а на общих выгодах, и тут уже от правителей и министров каждой из сторон будет зависеть, кто и сколько получит в этой игре.

— Я понимаю вашу логику, — кивнул Ванновский, на мгновение задумавшись. — Тогда выходит, что с Германий у нас этих противоречий, наоборот, немало. В Европе мы соседи, и некоторые границы до сих пор могут вызывать споры. А тут, в Азии, из своего Циндао Германия, как мы и Англия, тоже целится на Китай.

— Тот же Порт-Артур вместе со всеми его старыми укреплениями тоже строили немцы, думаете, им приятно, что сейчас там висит русский флаг? — подхватил почуявший победу Огинский. — Но давайте дальше. Оставим противоречия, перейдем к экономике. Мы сотрудничали с Германией при Александре II, при Александре III, и разве можно сравнить те темпы роста с той огромной скоростью, с которой Россия растет последние десять лет? Да, есть перегибы, но нужно бороться с ними, а не рубить все на корню.

— Допустим, и тут вы правы, — Ванновский снова не стал спорить. — Однако у меня только один вопрос. А что будет, когда начнется большая война? Что ждет Россию, если мы вступим в нее в союзе с французами, когда вдоль всей нашей западной границы раскинулись территории потенциальных противников? И что было бы, если бы мы остались верны старым союзам и могли встретить любую угрозу совместным плотным строем? Россия, Австро-Венгрия, Германия — кто смог бы нам противостоять?

Глава 20

Моих сопровождающих вежливо придержали адъютанты Линевича, и к самому новому главнокомандующему я зашел в гордом одиночестве. Первое, что бросилось в глаза из изменений после Куропаткина или великого князя — это строгий порядок. На стенах ничего лишнего кроме портрета императора, на столе — буквально пара листов, и те, уверен, подготовлены именно для этого разговора, даже самовара — привычного атрибута всех офицерских собраний в Маньчжурии — и того не было.

— Что ж, здравствуйте, Вячеслав Григорьевич, — Николай Петрович немного наклонился вперед, словно чтобы получше меня рассмотреть.

Его седые волосы были коротко стрижены, усы аккуратно расчесаны, а в глазах, твердо сверлящих меня из-под высокого лба, отражалось что-то инфернальное. Нет… Всего лишь отблеск свечей и красной генеральской ленты.

— И вам доброго дня, ваше высокопревосходительство, — ответил я и невольно отвесил один из тех китайских поклонов, которыми мы порой обменивались с Казуэ.

— Хм, — Линевич недовольно поджал губы. — Значит, правду говорят слухи, что вы подобрали и приблизили к себе того бунтаря Хорунженкова, что так пекся о местных людях и традициях.

Строгость в словах генерала показалась мне какой-то напускной, и стоило мне это осознать, как в памяти всплыла еще одна история, связанная с этим человеком. После поражения при Мукдене, когда он без суеты и паники отвел доверенных ему солдат, именно Линевич занял место Куропаткина. И да, сражений на суше больше не было, но он и без них сумел оказать влияние на дальнейший ход войны. Во-первых, тем, что не откатился до Харбина, а встал почти сразу и не дал так же обессиленным японцам продвинуться дальше. Во-вторых, он смог собрать достаточно сил и обрести достаточно уверенности, чтобы даже победоносные японские генералы задумались, а стоит ли продолжать войну. И эти сомнения в собственных силах существенно помогли при заключении мира.

А главное, что помогает понять этого человека — когда после завершения войны начались волнения в армии и на железной дороге, он не стал рубить с плеча. Нет, Линевич во всем разобрался. Так, солдаты нервничали из-за того, что возвращение домой идет слишком медленно, а начни он спешить разбираться с бунтовщиками, этот процесс и вовсе мог встать, и кто знает, к каким последствиям в армии это могло привести. А там и японцы, увидев неладное, с радостью бы ускорили свой эксперимент с интервенцией 1918 года… В общем, Линевич был строг, был справедлив — пусть это потом и стоило ему опалы в Санкт-Петербурге — и тем удивительнее выглядели сейчас его претензии.

— Николай Петрович, я ведь знаю, за что на вас Хорунженков ругается, — медленно ответил я. — Вот только я же когда-то у вас служил в 1-м Сибирском, и сейчас, оглядываясь в прошлое, я могу с уверенностью сказать, что вы совсем не такой. Если надо, построите всех в один ряд и розгами мозги вправите, но если причины нет, то вы же, наоборот, защищать будете. И солдат, и местных… Так какая у вас причина меня проверять, ваше высокопревосходительство?

— Умными вы стали, Вячеслав Григорьевич, — Линевич махнул рукой и откинулся на спинку своего стула. — Слухи про вас начали ходить, что вы на врага можете работать. Инородцев привечаете и защищаете, своих русских людей вниманием обходите.

— Из-за медалей? — стало интересно мне.

— Ясное дело, нет. Они — только повод, а вот в чем причина, вы, уверен, знаете даже лучше меня.

— Но вы этим наветам не верите?

— Стал бы я с тобой говорить, если бы верил, — Линевич усмехнулся, переходя на доверительное «ты». — Ты ведь изменился, стал умнее, талант в себе нашел, и где раньше прятал… Но в чем-то все тот же: все в лоб говоришь. Раньше-то я думал, это простота от дурости, а как оказалось, в тебе всегда стержень был.

— Спасибо.

— А вот одним спасибо ты не отделаешься! — голос Линевича неожиданно стал резким и суровым. — Борешься за свою самостоятельность, за то, чтобы сражаться, как считаешь нужным — борись. Но армию в это вмешивать не смей! Понял меня?

— Понял! — ответил я и уже про себя выдохнул.

Вот и сработал последний план Куропаткина. Он, когда я рассказал ему про свою идею с медалями, сразу сказал, что сам Линевич такое не пропустит. Ни сам, ни Алексееву не даст воду мутить. А вот если все будет сделано до его появления, то отнесется с пониманием. Вот и пришлось поспешить.

— Больше ничего не замышляешь? — Линевич смерил меня взглядом.

— На прием у французов сегодня вечером хочу прийти с японкой, — мне пришлось поделиться информацией, а то, зная Николая Петровича, прямую ложь он не простит.

— Любишь ее? — вопрос генерала чуть не поставил меня в ступор.

Но тут он сам хохотнул, словно над удачной шуткой, а потом поднялся из-за стола и крепко обнял меня. Я сначала не понял, за что, но тут генерал искренне поблагодарил меня за Ляояон, за то, что не дал ославить русское оружие. А дальше мы дружно забыли про политику и занялись обсуждением того, как именно будет лучше всего отправить в пекло 2-й Сибирский, чтобы и мозоли никому не топтать, и дело сделать.

Вышел я из кабинета Линевича довольный и им, и собой только через два часа. К тому моменту Огинский с Ванновским просто не выдержали и убежали в штаб заниматься своими делами, которые с них никто не снимал, а меня неожиданно встретил всклокоченный и восторженный Шереметев.

— Только не спрашивайте, пил я ночью или нет, — только и махнул он рукой.

— И не буду. Вы что-то придумали для дела, ведь так? — я сразу узнал этот горящий взгляд, который так пугает тех, кто любит сидеть на попе ровно.

— Не я, — сразу замотал головой Шереметев. — Это капитан Николай Степанович Лишин, из новеньких минеров, что мы подобрали во время боя. Он обратился ко мне с предложением доработки такого оружия, как гренада. Те же китайцы до сих используют свои глиняные бомбочки, а Лишин предложил это дело улучшить. Берем снарядную гильзу, начиняем пироксилином, сверху капсюль-воспламенитель, а над ним… Крышка с жалом! Если такую гранату надеть на деревянную ручку да правильно бросить, то жало активирует заряд при ударе, и происходит взрыв. Я как представил, насколько подобная придумка будет полезна нам при штурме японских окопов, так сразу взял этого молодого человека под свою руку.

— Судя по тому, как вы все рассказываете… — у меня было очень много дополнений для текущей версии гранаты, но очень не хотелось убивать на корню чужую инициативу. Тем более настолько полезную. — Вы ведь уже сделали эти устройства? И тренировочные броски провели?

— Так точно! — широко улыбнулся Шереметев.

* * *

Меня утащили на полигон 1-й дивизии, и уже через полчаса передо мной стоял смущающийся капитан Лишин. Человек, которого в будущем назовут создателем первой современной гранаты. Но пока это был просто молодой офицер, чуть за тридцать, который очень нервничал, представляя свое изобретение.

— Смотрите, сверху при переноске мы ставим защитный колпак, чтобы жало не повредило капсюль раньше времени, — рассказывал он. — Перед броском мы его снимаем, но граната все равно не сработает сама по себе.

Я кивнул, изучая похожий на букву «Г» паз.

— И что делать, чтобы взрыв все-таки случился?

— Замахиваемся, вот так, — Лишин поднял руку для броска, и колпачок на гранате под действием центробежной силы немного повернулся. — Теперь упора нет, жало может надавить на капсюль, и граната при касании цели сдетонирует. А благодаря палке достаточной длины мы сможем ее бросить достаточно точно.

Он повернулся ко мне, ожидая высокого решения, но я все так же не собирался спешить.

— Степан Сергеевич, позовите солдат двадцать для эксперимента, — попросил я Шереметева, а потом повернулся к Лишину. — Это же тестовый экземпляр без взрывчатого вещества внутри?

Судя по побледневшему виду капитана, такими мелочами он не заморачивался. Эх, надо было сразу этот вопрос задать, вместо того чтобы бездумно вплотную подходить и на новинки смотреть. А то услышал про гранаты и все, в зобу дыханье сперло… А ведь с опасными новинками как бывает: сегодня повезло, а завтра нет. В общем, я приказал вытаскивать из тренировочных гранат заряд пироксилина, и Лишин с Шереметевым управились примерно в одно и то же время.

— И что теперь? — с интересом посмотрел на меня Степан Сергеевич.

— Теперь, — вздохнул я, — капитан проведет новичкам инструктаж, и мы зафиксируем удачные попытки бросков с первого раза, после тренировки, ну и в полевых условиях.

Лишин еще больше побледнел от волнения, но снова довольно грамотно и понятно рассказал, как пользоваться его задумкой и… С первого раза ни у одного из двадцати солдат не получилось правильно замахнуться для активации запала. После тренировки справилась уже половина, и расстроившийся было Шереметев начал улыбаться.

— Погоняем, и научатся, Вячеслав Григорьевич, — он убеждал то ли меня, то ли больше себя самого. Но мы еще не дошли до самого главного.

— Теперь броски, — я отметил дистанции в тридцать, двадцать и десять больших шагов перед одним из тренировочных окопов, куда и нужно было забросить гранату.

И снова результаты оказались вполне ожидаемыми. С тридцати шагов — четыре попадания, из них только одна граната оказалась правильно взведена, с двадцати шагов результаты выросли в два раза, а с десяти — промазал только один, и половина из долетевших гранат оказалась взведена.

— Ну как? Молодцы же? — Шереметев искренне радовался, но я еще не закончил.

— Теперь то же самое, — попросил я солдат, — но как в бою.

— А это как, ваше превосходительство? — осторожно уточнил уже седой фельдфебель с ослепительно белыми усами.

— А это ползком. Мы же не рассчитываем, что японцы дадут нам гулять по полю боя.

И снова считаем попадания. С тридцати и двадцати шагов — ничего, с десяти попадания появились, но при этом ни одного правильного взведения гранаты.

— Это что же получается, мы глупость какую-то придумали? — на капитане Лишине лица не было.

— Может, если больше тренироваться… — Шереметев не сдавался. — Стрелять все тоже не сразу научились. Или, может, Мелехову для его окопных бойцов эти гранаты сгодятся? Там-то все стоять могут, бросать будет сподручнее.

— Вот! — остановил я Степана Сергеевича. — Вы наконец-то начали думать не над оружием просто чтобы оно было, а для конкретных солдат. Давайте отсюда и начнем.

— То есть вы считаете, что гранаты все-таки могут принести пользу? — выдохнул Лишин.

— Я считаю, что они нам очень пригодятся, но их, ясное дело, нужно будет довести до ума, и мы с вами сейчас этим займемся, — я попросил Шереметева отпустить солдат, и дальше мы продолжили обсуждение уже снова втроем. — Итак, как вы правильно заметили, граната может пригодиться как в нападении, так и в обороне. В чем будет разница?

— В том, что, идя в атаку, мы ползем — бросать неудобно, — ответил Лишин. — А в обороне можно стоять и лучше целиться.

— Еще.

— А еще само укрытие! — осенило Шереметева. — Когда мы внутри, то окоп защитит нас от взрыва гранаты на поверхности. То есть можно делать их мощнее! А в атаке, конечно, хотелось бы кидать их только в ямы с врагами, но по всякому ведь бывает. Так что лучше, если взрыв будет не таким сильным, и через те же двадцать-тридцать шагов осколки уже не могли бы поранить солдата, что эту гранату бросил.

— Прекрасно, — я искренне улыбнулся Шереметеву. — Очень правильно сказано! Значит, дальше мы начинаем думать над двумя видами гранат, оборонительной и наступательной. Также нужно будет доработать форму. Я, конечно, оценил отсылку к временам Наполеоновских войн, но мы способны на большее.

— Тогда… — Шереметев переглянулся с Лишиным. — Мы соберем солдат, подумаем над разными формами, чтобы именно им было удобно их бросать. И сразу станем проверять на практике.

После такого я был уверен, что до классической формы ручной гранаты времен Первой Мировой эти двое точно дойдут, а вот вариант в виде яйца для наступательной предложил уже сам. Не уверен, что сейчас получится в такой размер уместить все, что нужно, но пусть покрутят в голове саму мысль. Заодно отойдут от того, что граната — это только снаряд на палке, а не что-то большее.

После обсуждения формы мы еще потратили около часа, перебирая возможные виды взрывателей, а то бить по капсюлю штырем можно ведь по-разному. К счастью, с учетом развития минного дела в России эти вопросы изучались на очень хорошем уровне. Начиная с дистанционных трубок, которые можно было бы подпалить терочным запалом, и заканчивая перемычкой на пружине, которую мы бы просто выдергивали перед броском.

Как оказалось, Лишин раньше не рассматривал слишком сложные, как ему казалось, варианты, просто не веря, что в Маньчжурии будет возможность наладить современное производство. А вот я верил в свои мастерские, которые и со шлемами, и со станками для пулеметов, и даже с подвеской для грузовиков справились. Что им стоит после такого подобрать нужные металлы и отлить достаточно форм для гранат. Справятся!

Главное, что проблем с рабочими руками в Маньчжурии в принципе нет, а значит, все у нас обязательно получится.

* * *

После встречи с Линевичем и осознанием того, что, возможно, уже к следующему бою у меня появятся не только грузовики, но и гранаты, настроение было просто шикарным. Кажется, я даже что-то напевал, когда примерял только что сшитый новый генеральский мундир, а потом ко мне заглянул Сайго и доложил, что его сестра уже ждет, пока я заеду за ней перед приемом. Бывший японский офицер выглядел бодро и, кажется, совсем не тяготился своим новым положением.

В итоге я не удержался и, пока мы ехали за девушкой, решил задать ему пару вопросов.

— Как вам новая служба? — начал я с чего-то нейтрального.

— Это интересно, — ответил японец. — Сестра использует мои таланты, а я… Я в процессе много узнал о мире вокруг.

— Например? — мне сразу стало любопытно.

— Раньше у меня была мечта восстановить славу рода Такамори, славу нашей родной Сацумы… А сейчас я узнал, что вряд ли мои детские желания были бы для кого-то интересны.

— Обычно мечты — они не для кого-то, а для себя. Тем более когда это касается семьи или Родины.

— Возможно, для вас… А вы знали, что трое из шести гэнро, советников самого императора, которых американцы называют отцами-основателями Японии, арабы — визирями, а русский посланник в своих отчетах — чем-то вроде госсовета, из моей родной Сацумы? Половина! Когда отец поднял восстание, чтобы защитить историю нашего народа, они просто воспользовались моментом, чтобы получить место посуше и потеплее. Потом они могли бы вернуть долг, оказав хотя бы протекцию его детям, но они делали вид, что не замечают наше существование. А Казуэ… Она должна была стать принцессой, одной из самых красивых и благородных во всей Стране восходящего солнца! А вместо этого ее выкинули на улицу да отправили спать с чужаками, и кто? Наш родной дядя, который таким образом решил доказать свою верность императору и сохранить свою должность. Она должна была умереть без чести! Я должен был умереть просто так! Так зачем после всего этого сражаться за такую семью и такую Родину?

Я, если честно, сомневался, что все было именно настолько подло и цинично, но сейчас меня больше интересовало другое.

— Тогда ради чего вы сражаетесь? — я внимательно смотрел на молодого японца и пытался понять.

— Вы… — он ответил на мой взгляд. — Вы когда-то сказали, что Япония, выбрав новый путь, отказалась от настоящей себя. И я согласен с вами! Этот новый век, бесконечные открытия — все это пьянит разум. Но разве, идя вперед, нам обязательно забывать, кто мы такие? Почему нельзя сохранить то хорошее, с чем мы уже смогли проложить себе дорогу из глубины веков?

— Не хочу показаться грубым, — мы все еще бодались взглядами, — но если вы хотите, чтобы страна вас уважала, то такого никогда раньше не было. Испокон веков люди были инструментом для великих целей, и если вы хотите это изменить, то это дело не прошлого, а будущего.

— Наверно, настолько большие цели и задачи все же не для такого, как я, — Сайго неожиданно по-детски искренне улыбнулся. — Мне бы хватило и сущей мелочи. Чтобы на семью можно было положиться, чтобы Родина тебя не бросала, да, пожалуй, и все. А дальше всего можно добиться и своими руками.

Остаток пути мы ехали молча, а я невольно думал, сколько же силы оказалось в таких простых словах. И почему они так отзываются в моем сердце? А потом… Стоило нам только остановиться перед старой купеческой фанзой, выделенной под отделение разведки, как у входа появилась Казуэ в ярком, словно кровь, кимоно. Причем не современном для 1904 года, когда, следуя за модой, японцы стилизовали свою одежду под викторианские платья Старого света, а еще старого кроя эпохи Эдо.

И можно ли это считать совпадением после всего, что рассказал мне по дороге Сайго?.. Додумать я не успел: Казуэ сделала шаг вперед и вскинула голову, открывая дерзкие глаза, костяной гребень, удерживающий прическу спереди и… Свободные волосы сзади, которые тут же скатились по плечам, превращая классический образ во что-то совершенно новое.

Глава 21

Иду, глазею по сторонам, оцениваю неожиданно оказавшиеся в Азии нотки далекого Парижа.

— И как вам стиль ар-нуво? — тихо спросила скользящая рядом Казуэ.

Тоже необычно: со стороны кажется, что она висит у меня на руке, но на самом деле — никакого стеснения, и более того, мы даже не касаемся друг друга.

— Значит, у этой смеси старого и нового есть свое название? — я так же негромко поддержал разговор.

— Конечно. Тяжелый ампир времен Наполеона ценят еще разве что в Санкт-Петербурге, Вене и Берлине. Париж ищет новое, сочетание несочетаемого. При этом без навязчивости: видите, в каких все мягких светлых тонах?

— Насчет ненавязчивости есть у меня сомнения, — я заметил, как из одной стены торчит анатомически точная копия руки со снятой кожей и зажатым в локте красным мячом. — Интересно, что это означает?

— Кто знает, — Казуэ улыбнулась и все так же шепотом добавила. — В каждом хорошем интерьере, как и в девушке, должна быть загадка.

Так, болтая о всяких мелочах, мы дошли до хозяев дома, и помогающий им Витте со сладкой улыбкой тут же нас представил.

— Генерал Вячеслав Макаров, герой обороны Ляояна, и его сопровождающая, начальник одного из отделений разведки 2-го Сибирского, госпожа Казуэ Такамори, — акценты Сергея Юльевича с учетом наших планов вышли не очень удачными, но тот, не обращая ни на что внимания, наслаждался моментом. — И уважаемые хозяева: полковник Мари-Жорж Пикар, как мы все надеемся, будущий военный министр Третьей республики, и уважаемый Гастон Думерг, министр колоний, лично прибывший проследить, что наши интересы в Азии точно не пересекутся.

Мы вежливо посмеялись шутке, потом раскланялись и… Разошлись. Я ожидал, что французы как-то проявят свой интерес, но в начале 20 века было не принято спешить. Мы просто прошли дальше, раскланиваясь с остальными гостями. Было много свитских, которые раньше предпочитали держаться в Мукдене и даже Харбине, немало наших военных. Еще я успел поздороваться со своими штабистами, занявшими один из угловых диванов. И да, французы не постеснялись добавить на свой прием и сидячие места, что в свете традиций века девятнадцатого казалось настоящим вызовом.

— Татьяна, рад вас видеть, — после очередного поворота мы чуть не столкнулись с княжной Гагариной. Та сначала улыбнулась, но почти сразу вернула себе свой привычный по общественным мероприятиям холодный вид.

— Вячеслав Григорьевич, а генеральский мундир вам к лицу, — девушка поправила чуть встопорщившиеся крылья воротника моего мундира и вернулась к своему спутнику.

С великим князем Борисом мы просто обменялись вежливыми кивками и продолжили свой маршрут по залу.

— Вячеслав Григорьевич… — голос Казуэ прозвучал немного насмешливо, словно она что-то пародировала.

— Что?

— Я бы хотела обратить ваше внимание, что нельзя уделять столько внимания другим девушкам, тем более на глазах у своей спутницы. Знаете, у нас на улице после такого вполне могли бы и волосы выдрать.

— Прошу прощения?

— То, как княжна трогала ваш мундир, и вы приняли это как должное… Со стороны это смотрелось как неуважение и ко мне, и к ее спутнику.

Я кивнул, про себя удивляясь, как порой некоторые делают из мухи слона. К счастью, музыканты начали играть первый танец, и я тут же предложил Казуэ составить компанию спешащим в центр зала парам.

— Вальс-бостон. Умеете его танцевать? — девушка тут же словно забыла о недавних обидах. — Мне казалось, в России предпочитают классику, а эта американская вариация еще даже до Парижа не добралась. Уверена, это господин Думерг решил всех шокировать.

Я просто пожал плечами: у предшественника была неплохая танцевальная база, у меня же сейчас очень хорошая физическая форма и полное отсутствие страха новинок.

Да и, если честно, в будущем тоже доводилось танцевать, а в кросс-степ вальсах даже с рваным ритмом на самом деле нет ничего сложного. Мы начали, и Казуэ сперва напряглась, когда моя правая нога пошла не прямо, а наискосок — кажется, до перекрестных движений не дошли еще даже в Бостоне, но… У японки тоже была отличная база и форма: она подстроилась на ходу и очень быстро поняла, что с таким шагом мы словно оказались в разы маневреннее, чем все остальные пары.

— Вы… — говорить на ходу во время еще все-таки незнакомого танца было непросто, но Казуэ справлялась. — Вы и танцуете так же, как воюете. Странно, быстро. Не удивлюсь, если завтра кто-то из журналистов напишет, что скорость — это новое кредо России. И на поле боя, и на поле танцев.

— Всегда, — я улыбнулся и снова сосредоточился на движениях. Это на самом деле было интересно.

Уже скоро танец подошел к концу, мы отошли в сторону.

— Почему не продолжили? — тут же спросила Казуэ. — Вы очень выгодно смотрелись. Этот танец определенно поднял вас в глазах женщин не меньше, чем вся ваша недавняя победа. Ну, и французы тоже выглядели удивленными — вы ведь любите удивлять.

— Боюсь, если увлечься, можно было бы получить не только приятные впечатления, но и наоборот.

— Думаете, пошли бы красными пятнами? — Казуэ картинно хихикнула.

— Все не настолько плохо, — я же ответил предельно серьезно. — Но я бы точно вспотел, а учитывая, что меня ждет еще немало серьезных разговоров, это было бы излишне.

— Вы излишне осторожны, — девушка продолжила мои слова по-своему.

— Я просто не люблю делать себя слабым там, где этого можно избежать. Кстати… — я сменил тему разговора. — Если этот танец получился, как вы сказали, русским, может быть, вы хотите заказать что-то японское?

— Японские танцы не предполагают, что мужчина составляет девушке пару. А кагура… — Казуэ бросила взгляд по сторонам и снова картинно хихикнула. — Да, ритуальные танцы тут были бы совершенно неуместны. Однако, если вам хочется отдать дань традициям моей родины, то… знаете, что делают наши девушки, оказавшись с мужчинами наедине?

— Пьете чай?

— Безусловно. А еще мы разговариваем, причем на темы, которые могли бы показаться лишними или стыдными в обществе других мужчин.

— Например?

— Ну, вот вы когда-нибудь думали о судьбе — почему все происходит именно так, как происходит? Например, у нас, японцев, верят в духов, которые могут ответить на любые вопросы, хоть о прошлом, хоть о будущем. У вас, христиан, в самой главной книге заранее описан день, которым закончится жизнь всего мира. Понимаете, что это значит?

— На мой взгляд, это довольно неожиданное сравнение. И что же тут общего?

— Все просто. Если демоны могут рассказать будущее, если ваш бог знает вообще все, то ответ тут только один: будущее предопределено. Весь мир уже существует в прошлом, настоящем и будущем одновременно. Просто мы, люди, слишком слабы, чтобы осознать что-то большее, чем один крохотный миг, в котором существуем.

— А как же свобода воли? — мне стало интересно и даже не только потому, что я сейчас по факту занимался тем, что это самое неделимое время менял. Пытался менять… — И у вас, и у нас возможность человека менять свою судьбу — это чуть ли не краеугольный камень веры, главный дар, что мы получили от создателя.

— Кажется, парадокс, — закивала Казуэ, — но на самом деле ответ кроется совсем рядом. Если время не изменить, но люди могут это делать — что это значит? Это только моя догадка, но мне кажется, что мы, принимая те или иные решения, просто создаем новые миры. Например, где-то есть мир, где маленькая Казуэ сдалась и умерла. Есть та, где ее сломала грязь этого мира, и живой труп не сильно отличается от окончательно мертвого… А есть наш мир, где я боролась, где не сдавалась и вот теперь танцую с генералом с далекого севера, который бросил вызов самому сыну Аматерасу.

Я сначала даже не понял, кто тут сын богини — таким резким был переход — но потом сообразил, что это Казуэ про императора Японии… А все из-за ее теории: даже представить не мог, что у обычной девушки в такое время могут найтись столь неожиданные мысли. Интересно, если бы не опала, кем бы она стала, ученым? Или, наоборот, не столкнувшись с трудностями, японка бы никогда не задумалась ни о чем подобном?

— Или вы… — продолжала тем временем Казуэ. — Кажется, до начала этой войны у вас был не очень удачный роман, но… Вы ведь могли проявить больше настойчивости, и не знаю, что могло бы еще измениться, но одно точно. Если бы не сдались тогда, то сейчас в углу зала, вон в том, где пустое место, стояла бы ваша жена. С сыном, вашим сыном на руках… — у меня по спине побежали мурашки, а Казуэ продолжала. — Или так! Уверена, вы любили в восемнадцать — все молодые люди обязательно влюбляются в этом возрасте. И что, если бы вы еще тогда пошли до конца? Тогда здесь была бы не только жена с младенцем на руках, но и… Рядом бы бегал еще и пацан лет двенадцати. Еще один ваш сын, который был предопределен мирозданием, и нужно было просто его выбрать!

— Мне кажется, вы все же подыгрываете своей теории…

— Ничуть, — Казуэ тряхнула головой. — Я на самом деле верю, что каждое наше решение создает развилку, отправляя нас в тот мир, который мы сами выбираем. И их огромное, бесконечное множество, надо просто не бояться делать, идти до конца, бороться за то, что ты хочешь. Где хочешь жить!

— Значит, это история не про меня. Про вас, это ведь на самом деле вы мечтаете о мире, где рядом будут ваши…

— Пожалуйста, — в уголках глаз Казуэ мелькнули слезинки. — Не надо говорить вслух. Иногда разговоры о чем-то необычном и странном очень болезненные. Тем более, кажется, к вам идет господин Пикар, а значит…

Девушка изобразила японский поклон французскому посланнику и поспешила в сторону, давая нам поговорить без лишних ушей. Впрочем, полковник Пикар все так же не собирался торопиться с чем-то важным.

— Ох уж эти японские платья, — заговорщицки заметил он. — Рукава всего лишь до локтя и такие широкие, что, кажется, можно увидеть всю руку целиком. Очень волнительно.

— Не думаю, что нам стоит обсуждать мою спутницу, — я внимательно посмотрел на француза.

— Тогда… — тот ни капли не смутился. — Мне тут недавно показали статью в «Московских ведомостях», где разбираются итоги сражения между русским и японским флотами в Желтом море и делаются довольно спорные выводы о новых принципах морской войны в 20 веке. Сначала я даже подумал, что это какие-то пророческие записки Степана Осиповича, но имя-отчество автора, как оказалось, принадлежат вам. Не расскажете, как подобное пришло вам в голову?

— Только если вы расскажете, что вас так заинтересовало, — я улыбнулся.

— Пожалуйста, — Пикар легко согласился. — Сами выводы были спорными, но при этом вы написали почти точный состав 2-й Тихоокеанской эскадры, который был утвержден уже только после выхода вашей статьи.

— Если вам интересно, есть ли у меня источники в Санкт-Петербурге, то нет, — я развел руками. — Корабли же, готовые к отправке, вычислить не столь сложно.

— А остальные ваши выводы?

— Японцы довольно подробно разбирают свои победы, а мы берем достаточно пленных, — слукавил я.

— И поэтому вы так уверенно пишете о бесполезности 6-дюймовых орудий?

— Да, на суше от них гораздо больше пользы.

— А ваши опасения, что корабли могут просто перевернуться? Не перебор ли?

— Японская шимоза хорошо горит, а у нас на флоте хорошие насосы для тушения пожаров. Увы, испытаний, что будет, если слишком сильно залить верхние палубы при активном маневрировании, не проводилось. Да и не нужны они: опасность очевидна. Как очевидна и опасность обстрела совершенно незащищенного капитанского мостика. Это, как если бы вместо того, чтобы следить за боем и командовать им, я полез бы на передовую с шашкой наголо.

— Некоторые офицеры считают за честь повести своих солдат в бой.

— Я считаю за честь победить и встретить как можно больше своих солдат живыми!

Мы несколько минут мерились взглядами, а потом разошлись. Первый раунд переговоров не очень задался, о чем прямо-таки трубил яростный взгляд Витте, оценившего нашу беседу со стороны. Ко мне же сразу вернулась Казуэ и тут же заняла свое место по правую руку.

— Вячеслав Григорьевич, мне понадобится ваша помощь, — тихо выдохнула она.

— Еще отвлечь французов?

— Нет… В нашей операции мне должен был, скажем так, ассистировать Сайго, но его задержала на входе охрана французов.

— Задержали солдата русской армии? — я поднял правую бровь.

— На территории Франции, которой временно является это поместье. Впрочем, это неважно — у нас не так много времени, а мне необходим второй человек, чтобы выбраться на крышу и вернуться.

— Нет, — я покачал головой.

— Боитесь? Или считаете это уроном своей чести? Раньше вас такие мелочи не останавливали.

— Не стоит давить. Лучше подумайте: вашего брата задержали, о чем это говорит?

— Он работает на вашу разведку — официально, естественно. К нему могли возникнуть вопросы.

— Видите, — я кивнул чуть в сторону, — это поручик Сенцов, он тоже работает на разведку и лично на полковника Ванновского, но его никто не тронул. Еще раз, почему задержали именно вашего брата?

— Именно его в чем-то подозревают. И тогда, получается, меня тоже.

— Именно. Значит, от нас ждут глупости, нас провоцируют на нее. Теперь мне становится понятно, почему Пикар пытался вывести меня из себя. Все один к одному.

— Они хотят, чтобы именно вы попались на горячем, но… Все это было бы возможно, только если бы они знали, что мы задумали. Так тонко работать наугад никак бы не получилось.

— Вот и займитесь утечками, когда мы закончим. А сейчас мне надо вытащить своего человека… — я уверенно двинулся вперед в сторону Пикара и Думерга.

Вот только с каждым шагом я все увереннее чувствовал, что те ждут… Пусть я и не сделал явных глупостей, но даже так: они считали, что выигрывают. Почему? Что я не учитываю?

— Ваше превосходительство, — на следующем шаге меня перехватил поручик Огинский. — Я ведь правильно понимаю, что на входе задержали брата вашей спутницы, и вы идете к нашим гостям с просьбой, чтобы его освободили?

— Не просьбой.

— Извините, но сейчас вы не официальное лицо, вы — гость. И вы просите не от лица офицера и не за своего солдата, а за брата своей сопровождающей. Так что это именно просьба. А на просьбы можно ответить отказом или, если же согласиться, на втором человеке будет признанный обществом долг… — Огинский быстро вводил меня в курс условностей высшего света и ловушки, в которую я чуть было не вляпался.

Кажется, мне очень повезло, что Куропаткин оставил со мной своего адъютанта, который так вовремя сумел прикрыть мне спину.

— Я предлагаю вам отложить дело до завтра, когда как генерал русской армии вы сможете говорить уже совсем по-другому. А ваш японец — ничего с ним за одну ночь не случится.

— Или… — мне очень не хотелось уступать, и я позвал того самого помощника Ванновского, которого приметил раньше. — Поручик Сенцов, у меня для вас срочное задание. Найдите Глеба Михайловича, пусть срочно, не позднее получаса принесет мне рапорт о незаконном задержании Сайго Такамори, который числится по его ведомству.

— Есть! — Сенцов разом растерял хмельной вид, словно и не было ничего, и быстрым шагом двинулся к выходу.

— Так ведь будет правильно? — я повернулся к Огинскому. — Не просьба гостя, а реакция меня как командира 2-го Сибирского на официальный доклад своего офицера?

— Так правильно… Вы это очень хорошо придумали, — кивнул поручик, и мы отошли в сторону, ожидая появления Ванновского. И опять как на войне… В лоб ничего не сделать, а чтобы провести маневр, надо положиться на своих офицеров. Но мы и не такие битвы вытягивали.

* * *

— Арсений, Павел, это же вы? Вас просто не узнать! — к столу молодых штабистов 2-го Сибирского подошла еще одна группа выпускников Академии Генерального штаба, закончившая курсы еще в прошлом году.

Было видно, как взгляды более старших товарищей с завистью скользят по мундирам, украшенным новыми орденами и погонами.

— Служба меняет людей, — Лосьев дружелюбно улыбнулся, про себя тоже оценивая старых товарищей. — Надеюсь, в лучшую сторону.

— Учитывая, что среди вашего выпуска уже двое с погонами подполковника — точно в лучшую. Говорят, ваш Макаров очень щедр на награды для своих.

— Врут, — ответил за Лосьева грубоватый Брюммер. — Арсений свои две полоски получил за то, что пашет без отдыха семь дней в неделю. А Павел с сотником Буденным остановили отступление 5-го Сибирского, из-за которого чуть весь фронт не посыпался. Лично мы среди своих только гордимся ими.

Заканчивая свою речь, он постучал по медали с золотым бронепоездом, и смутившиеся старые товарищи поспешили отойти в сторону.

— Может, не стоило с ними так грубо? — спросил Лосьев, в глубине души очень благодарный поддержавшему его товарищу.

— Стоило! Они пришли рассказать, что нас просто так наградили — так чего их слушать. Тем более, смотри, к Макарову спешит полковник Ванновский. Кажется, что-то здесь происходит.

— И дело тут явно не в танцах, — шепнул Кутайсов.

Молодой граф был все еще под впечатлением от вальса командира с японкой и периодически поглядывал в их сторону, гадая, не собираются ли они повторить. Впрочем, он такой был не один.

— Может, подойдем поближе? На всякий случай? — предложил Лосьев и встал с дивана.

— Вряд ли Макарову будет нужна наша помощь, — возразил Кутайсов, впрочем, тоже поднимаясь на ноги.

Неважно, где и какие их генерал нашел себе проблемы, они планировали быть рядом.

Глава 22

Лосьев с остальными тихо подбирался вперед, поближе к Макарову и французам.

— Мне доложили, что вы задержали моего человека, — Вячеслав Григорьевич начал без всякого пиетета. — Вам придется сейчас же его отпустить и принести извинения.

Лосьев заметил, как полковник Пикар бросил недовольный взгляд на своего спутника — кажется, все происходящее было именно его инициативой — но потом не менее жестко развел руками.

— Прошу прощения, но ваш солдат подозревается в шпионаже против Третьей республики, а великий князь Сергей Александрович недвусмысленно дал нам право защищать себя в подобных ситуациях.

Лосьев сглотнул: кто-то другой после упоминания такого имени уже бы отступился, но точно не их командир! А еще… Взгляд молодого штабиста невольно отметил усмешку на губах стоящего чуть в стороне Витте. Словно его-то ситуация полностью устраивала и… Лосьев невольно задумался, а кто именно так сильно настроил Сергея Александровича против Макарова, кто постоянно подталкивает вперед великого князя в ситуации, в которой он не разбирается, заставляя совершать ошибку за ошибкой? Подобная комбинация, если вспомнить некоторые из гуляющих по столице слухов, была бы вполне в духе министра финансов.

А тем временем дуэль взглядов между Макаровым и Пикаром продолжалась.

— И какие же у вас есть доказательства вины моего солдата? — Вячеслав Григорьевич все-таки первым сдал назад, и Лосьев даже сам не ожидал, какое разочарование ощутил в этот момент.

— Хм, — спутник Пикара усмехнулся.

— Ваш солдат, — сам же посланник предпочел вежливо сделать вид, что не заметил уступку, — является сотрудником разведывательного управления, он пытался пробраться ко мне в дом. Место, где хранится достаточно важных и секретных бумаг…

— Пробраться в дом, где вы проводите прием?

— Он проявлял интерес к помещениям, куда гости не допускаются.

— Значит, если бы ко мне в армию приехал бывший начальник разведки одной из соседних стран и проявлял бы интерес к военным тайнам русской армии, это тоже выглядело бы достаточно подозрительно, чтобы его арестовать? — неожиданно жестко ответил Макаров, и Лосьев выдохнул.

Не сдался генерал! Совсем не сдался — просто снова маневрирует, улучшая позиции перед атакой. Пусть и словесной.

— Это глупая шутка⁈ — не выдержал спутник Пикара.

— Кажется, министр колоний Думерг уж слишком живо представил, как их задержат, — тихо фыркнул Кутайсов.

— Видимо, на землях он сам сдерживаться не привык, — согласился Брюммер.

— Макаров бы мог, — немного невпопад заметил Борецкий, и штабисты, с трудом спрятав улыбки, снова сосредоточились на пикировке командира с французами.

— Вы не забыли, что Третья республика — это союзник России? — сам Пикар еще старался говорить спокойно, хотя и его глаза уже недобро сощурились.

— А вы не забыли о том же самом, поднимая руку на солдата своего союзника? — Макаров продолжал давить. — Я всего лишь готов вернуть вам то, что вы делаете сами. В конце концов, в постоянной бдительности нет ничего плохого, главное… Помните, что в эту игру можете играть не только вы.

— И это все ради юбки японской девчонки⁈ — министр колоний попробовал сыграть грязно.

Лосьев понял: если Макаров сейчас не сдержится и нагрубит или, того хуже, ударит, то все. Его репутации конец, и в этом споре с французами Вячеслава Григорьевича не поддержит никто кроме офицеров 2-го Сибирского.

— Юбку носят шотландцы, — голос Макарова звенел от холода, — а японское платье называется кимоно. Полковник, — он повернулся к Пикару, с этого момента полностью игнорируя второго француза, словно того и не было. — Так вы готовы отпустить моего солдата или мне принимать ответные меры? Сразу скажу, после слов вашего товарища полагаться на французскую честь и давать вам право даже просто поговорить с ним я не буду. Решение!

— Да как вы смеете! — второй француз сам не выдержал и сорвался, окончательно подрывая позиции Пикара.

— Спокойно, Гастон, — полковник посмотрел на министра колоний так, что сразу стало понятно, у кого в этой паре больше влияния и перспектив. — Генерал… — он снова вернулся к Макарову. — Похоже, вы не оставили мне выбора, кроме как принять ваше предложение. Однако, надеюсь, мы все же не станем после этого врагами.

— Учитывая вашу хватку и то, ради чего вы приехали, лично я не сомневаюсь, что мы найдем общий язык, — Макаров ответил немного непонятно, а вот Думерг, наоборот, все понял и расплылся в довольной улыбке.

— А вы умеете смягчить горькую пилюлю. Так, может, сразу и поговорим о деле?

— Только… — Макаров выдержал паузу и поднял указательный палец. — Только, когда вы все обдумаете и придете с тем, что сможете мне предложить.

На этом разговор завершился, так и не дойдя до настоящей драки, и штабисты, выдохнув и расслабившись, потянулись обратно к своему дивану.

— Вы же тоже видели, что сейчас произошло? — тихо спросил у остальных Брюммер.

— Если я правильно понял, — ответил Кутайсов, — французы хотят учиться у генерала, а тот хочет за это их оружие.

— Батарея пушек Канэ нам бы не помешала, — мечтательно выдохнул Брюммер.

— И Гочкиссы, хоть и не так плотно стреляют, как Максимы, но тоже хороши, — кивнул Борецкий.

— А я, знаете, о чем подумал? — неожиданно сказал Лосьев. — Вы же слышали про то, как в армии ходят слухи, что Макарову хотят дать графа, и что будет он Макаров-Ляоянский. Как Суворов-Рымникский или Дибич-Забалканский.

— Учитывая его отношения с великими князьями, вряд ли до такого дойдет. Разве что он Японию лично разгромит, да и то в Петербурге еще подумают, — покачал головой Кутайсов.

— Я вот тоже раньше считал, что вряд ли… А сегодня понял две вещи.

— Какие? — вскинул голову Борецкий.

— Первая. Если титул Макарову дадут те же французы, то у царя и не останется выбора, кроме как ответить. А вторая… А не мало ли такого для нашего генерала?

— Мало! — дружно согласились все и не менее дружно за это выпили.

* * *

Казуэ считала, что они провалили эту операцию. Она провалила, еще и брата подставила, забыв, как грязно могут играть некоторые люди, живущие выше законов простого народа. А потом Макаров пошел к Пикару и обо всем договорился. Еще и грамотно сработал: прикрыл спину бумагой, воспользовался срывом Думерга, а его новый помощник Огинский не менее ювелирно в нужный момент перехватил Витте, не дав тому вмешаться.

— Жалко, что до бумаг не добрались, — вздохнул Сайго, когда она забрала его у французов.

— Не добрались, но Макаров и так все выяснил, — ответила Казуэ.

— Выяснил? Как?

— Ты помог. Он за тебя вступился и… Французы остановились раньше, чем могли бы. Еще и вели себя довольно сдержанно. Они фактически признали, что приехали сюда ради генерала, и тот теперь им руки вывернет, но заполучит все французское оружие, что те смогут подвезти до конца года.

— То есть мы хотели украсть их бумаги, чтобы узнать цель визита, а теперь они фактически сами ее признали? — усмехнулся Сайго. — А полковник молодец.

— Генерал, — невольно поправила его Казуэ, словно ей было до этого дело. — И все же… Документы — это документы, а слова — это слова. С ними обмануть гораздо проще, так что операцию сворачиваем, но не прекращаем.

Девушка рассталась с Сайго на вокзале: ему нужно было возвращаться в расположение 2-го Сибирского, а она сказала, что еще на день задержится в отделении разведки Ляояна. Фыркнув в ответ на прощальное «держись за своего мужчину», Казуэ на мгновение задумалась, а потом резко повернула. Теперь она двигалась не к своему рабочему месту, а в сторону старого китайского кладбища, а еще… Ляоянского отделения армейского госпиталя, где в палате номер тринадцать до сих пор лежала та самая девушка, заштопанная Макаровым во время покушения на великого князя и министров.

Должность Казуэ без проблем позволяла ей зайти через парадный вход, но японка воспользовалась тем, что под платьем у нее был надет подобранный точно в цвет тела облегающий костюм. Потянув за специальные подтяжки, она подняла юбку почти до подмышек, потом несколько раз сложила, затягивая специально оставленные завязки — и вот вместо неудобного платья на девушке оказался совершенно не мешающий передвижению рюкзак. А стоит дернуть за клапан, и он снова опадет вечерним платьем — в общем, Казуэ была готова ко всему.

Еще раз оглядевшись по сторонам и убедившись, что за ней никто не смотрит, она сошла с тропинки, идущей вокруг больницы, спряталась и замерла. Еще одна проверка, на этот раз временем, и снова ничего. После этого Казуэ уже перестала таиться и запрыгнула на стену, ухватившись за идущий над окнами первого этажа выступающий ряд кирпичей. Подтянулась, заглянула в окно — в операционную. Как и ожидалось в такой темноте, там уже было пусто. Некому было обратить внимание даже на те немногие звуки, что могли бы выдать девушку.

Казуэ усмехнулась и аккуратно двинулась вдоль окон. Кошачьи шаги заглушал шум гуляющего по трубам отопления горячего пара, и вот нужная палата. Шпингалет опущен, но кто будет с ним возиться! Казуэ вытащила из крепления на бедре стилет и просто открутила удерживающие петли английские шурупы по дереву. Очень удобная придумка оказалась для таких, как она. Теперь оставалось только вытянуть раму и скользнуть внутрь.

— Не подходи! — в последний момент лежащая на кровати жертва вскочила и выставила вперед руку с зажатым в ней ножом.

Казуэ сразу оценила отблеск и форму оружия — похоже, это оказался прибор из обеденного сервиза, но держали его вполне умело.

— Не шумишь, и правильно, — заговорила вслух японка, выдерживая дистанцию.

— Кто ты? — жертва сверкнула бледным лицом и рассыпавшимися по плечам черными волосами.

— Это не важно, — японка говорила спокойно и жестко. — Главное, Вера, это то, чего я хочу!

— И чего же ты хочешь? — девушка, услышав свое имя, словно разом успокоилась. Ну да, если к тебе пришли не случайно да еще говорят о своих желаниях, то убивать не будут.

Казуэ поморщилась: этот раунд она проиграла, но… Они же только начали.

— После того, как ты попыталась провернуть аферу с нападением на великого князя и министров… — закончить она не успела, ее перебили.

— Я просто исполнитель, причем исполнитель, который все осознал и даже помешал довести дело до конца! — тут же встрепенулась Вера. Один — один.

— Рассказывай это кому-то другому. Я потом прошлась по месту теракта: у вас не было шансов, и кто-то просто решил прикрыть себе задницу.

— Сам министр Плеве общался со мной и признал, что я действовала единственно верно. Как он сказал: юности свойственно ошибаться, главное, вовремя это понять. И он будет рад рассказать отцу о моем взрослении.

— Значит, я так и знала, известная фамилия. То-то у меня никак не получалось ее узнать, — Казуэ поняла, что теперь выигрывает.

— Мы можем вести род хоть от самого Рюрика, это не меняет главного. Мой отец безвольный болтун и, пусть и желает блага, почему-то уверен, что все может случиться само собой. Вот только, как показал полковник Макаров, чтобы чего-то добиться, нужно пахать, и тогда даже в самой отсталой в Европе армии с самыми дубовыми и упертыми офицерами может мелькнуть что-то новое.

— Во-первых, генерал, — Казуэ уже второй раз за сегодня поправила людей со званием Макарова. Словно ей за это платят! Раздражает!

— А во-вторых?

— Во-вторых, мне показалось или вы, Вера Георгиевна, начали с уважением относиться к своему классовому врагу? Я ведь правильно сейчас все сказала…

— Что! Вы! Хотите⁈ — Вера снова поморщилась и повторила вопрос, с которого все началось. С таким злостью и выражением, что Казуэ записала себе на счет еще одно очко. Три — один.

— Чтобы вы продолжили свое дело… — слова прозвучали.

— Снова напасть на великого князя и министров?

— Ваши товарищи в России делают это уже десятки лет, и что-то изменилось? Лучше подумайте о том, кто ваш настоящий враг, куда на самом деле утекают те деньги, что выжимают из русского народа.

— И как я доберусь до банкиров Франции, Германии и Штатов здесь, в Маньчжурии?

— Здесь находится посланник Третьей республики полковник Пикар. Приехал вместе с министром колоний, словно чтобы показать России ее место и разделить победу, которой они не столько помогли, сколько мешали.

— А вам как японке не все ли равно, кто и каким образом будет делить победу? — Вера хмыкнула.

— Мы, японцы… По крайней мере, умнейшие из нас, уже видим, чем все закончится. Итог предрешен, и если та же Россия, также увидев нашу силу, готова быть справедливой, то вот Франция просто обдерет уже мой народ как осинку. Вы же так говорите?

— Как липку.

— Я запомню, — кивнула Казуэ.

Вера несколько долгих секунд молчала, а потом немного опустила сжатый в руке нож.

— Допустим, я поверю, зачем это вам. Но зачем это мне? Меня, скажу честно, интересует справедливость не во всем мире, а для моей Родины. А успех этой войны, новая сожранная территория, которая еще с десяток лет сможет подпитывать гниющий труп самодержавия, ничуть этому не способствуют.

Теперь молчала уже Казуэ. Казалось бы, после такого ей только и нужно было сказать, что она тоже за полное поражение России, и эта безумная, но очень перспективная революционерка стала бы ее с потрохами, но… Японка чувствовала, что сработавшее бы месяц назад, сейчас станет ошибкой. Что новая Вера, которую вытащил с того света Макаров, на самом деле ждет других слов.

— Возможно, вы правы, — наконец, заговорила Казуэ. — Возможно, эта война лишь продлит агонию, но возможно… Именно здесь впервые и появится та новая Россия, о которой вы мечтаете. Вы же видели, как Макаров начал менять армию, а что будет, если его инициатива, если его люди доберутся и до остальной страны?.. Но все это может быть уничтожено, если французы приберут генерала к своим рукам, повяжут со всех сторон невыполнимыми обязательствами, направив только в одну, нужную лишь им сторону.

— Значит, вывести из игры Третью республику… — Вера окончательно опустила руку с ножом. — Наверно, это действительно имеет смысл. Однако вы все же зря пришли: после общения с Плеве мои старые знакомые вряд ли будут со мной контактировать.

— После моего общения с Плеве мне тоже сложно возобновлять былые знакомства, — Казуэ вернула улыбку. — Однако, если мы с вами обменяемся контактами — вы с моими друзьями, я с вашими — мы получим возможность действовать так и там, где от нас этого никто не ждет.

Вера очень долго думала, но в итоге все-таки кивнула. Следующие полчаса они договаривались о том, как именно будут обмениваться информацией и поддерживать связь. А потом в коридоре больницы раздались чьи-то шаги, и Казуэ поспешила выйти обратно в окно. Еще минута, чтобы вернуть раму на место, две, чтобы спуститься, и через четыре она снова шла по темным улицам Ляояна как будто ничего и не случилось.

Как будто… На самом деле Казуэ Такамори прекрасно понимала, насколько важно для ее родины будет разрушить русско-французский союз еще и на востоке. Этой силы тут не ждал никто: ни Япония, ни Германия, ни Штаты, ни Китай. Нет, определенно, она обязана была сделать все, что только возможно, и плевать на какие-то личные мысли и интересы. А что касается итогов войны… Пусть она и сказала юной Вере, что все кончено — на самом деле Казуэ знала, что и Ояма, и остальные японские генералы еще не показали всего, на что способны.

Да, русские сумели удивить, показать новые приемы войны. Вот только японцы тем и сильны, что умеют очень быстро учиться. И скоро об этом узнает генерал Макаров, скоро все об этом узнают.

* * *

Я выяснил, что французы не собираются нам мешать, и выдохнул. Какие-то подарки или союзы — хоть я в них и не верю — плевать на них. Мы сможем справиться и своими силами. Более того, мы обязаны справиться своими силами, чтобы доказать всему миру, что Россия способна самостоятельно обеспечивать свою военную мощь и готова к любой сколь угодно длительной войне.

— Покажи, — я попросил у Хорунженкова бинокль и еще раз оглядел японские позиции за Сяошахэ.

Уже три недели две армии словно застыли в равновесии, не решаясь сделать следующий шаг. В нападении ведь ошибиться гораздо проще, а любую ошибку в такой момент будут разглядывать под самым огромным в мире увеличительным стеклом. Собственно, именно поэтому честь начинать новый раунд противостояния доверили 2-му Сибирскому.

— Две линии железной дороги, — Александр Александрович тыкал пальцем, подсказывая мне, куда смотреть. — Одна идет между рекой и сопками — по ней японцы пустят поезда в случае прорыва. А вторая дальше, за холмами: оттуда они уже пытались работать на прошлой неделе, но наши артиллеристы их отбили. Впрочем, если начнется большая заварушка, то самураи уже так просто не утрутся и будут стоять до последнего.

Я довернул бинокль влево — там Сяошахэ резко уходила на юг, прикрывая позиции японцев на всю глубину. С одной стороны, очень надежно, так как можно держать линию фронта довольно компактно. С другой, перед нами открывается перспектива дальнего охвата со всеми прилагающимися к этому маневру как плюсами, так и минусами. Сложностью снабжения, возможностью уже нашего окружения и, главное, необходимостью растягивать собственные порядки.

Впрочем, последний минус — это для местных. Я и так не собирался гнать солдат вперед толпами, пробивая вражеские укрепления массой. Нет, мы начнем действовать сложнее, точечно прорывая фронт и для начала просто создавая угрозу охвата… А вот там уже и посмотрим, где японцы подставятся, когда будут вынуждены реагировать.

— Передайте поручику Славскому, чтобы готовился выдвигаться, — отдал я первый приказ.

Глава 23

Слушаю рев моторов «бранобелей» и невольно вспоминаю, на сколько же компромиссов пришлось пойти, чтобы допустить их до этого боя. Для начала ресурс и проходимость… Я ведь, как только их получил, первым делом вспомнил, как подобные машины в новых войнах стали рабочими лошадками для фронта и тыла. Вот только не было у меня для такого достаточно грузовиков, а значит, и не было смысла упираться с их экономностью или облегчением. А где всего четыре «бранобеля» могли выстрелить?

Я в итоге нашел единственное решение: машины прорыва, эрзац-бронетранспортеры, чтобы быстро и, главное, с какой-то защитой от обстрела довезти нашу пехоту до вражеских укреплений в том единственном месте, где это сможет решить исход боя. Я когда пришел на вторые тесты подготовленных Славским бронегрузовиков с пулеметами, как-то сразу это понял. Да и поручик на какой-то интуиции тоже работал именно в этом направлении. Самая легкая рама для Максима, никаких излишеств, все свободные силы — на броню.

И вот мы начинаем. Наблюдатели еще с вечера перепроверили и нанесли на карты дороги для прорыва, пластуны утром проползли по ним сколько получилось, проверяя на наличие тайных засад и явных колдобин. Потом ударили пушки, уже приучившие японцев не высовывать голову. Не легкие, которые только и могут, что убить, а тяжелые, от которых сердце уходит в пятки, а тело невольно слабеет.

На Первой Мировой изначально было две тактики. Первая — переть лбом на дзоты и пулеметы, вторая — месяцами их обрабатывать из сотен стволов, прежде чем продвинуться на сотню метров по руинам… Под конец же немцы довели до совершенства еще один способ — короткий вал. Огненная подготовка длилась всего полчаса: чтобы снести явные укрепления, чтобы загнать всех под землю и… чтобы никто не успел привыкнуть. А потом быстрый и смертоносный рывок!

— Огневые точки в Чандапу подавлены! — выкрикнул Городов сообщение от Афанасьева.

Тоже, кстати, общая работа. Артиллеристы ведь не по биноклю координаты обстрела для себя собирали — на самом деле они, если бы что и заметили, то в лучшем случае половину, а все остальное нашли пластуны разведрот и засланные казачки Ванновского… Я видел, как Глеб Михайлович, державшийся при штабе, сжал кулаки: сейчас и его экзамен тоже.

— Пора! — кивнул я, почувствовав тот самый момент, как во время Ляоянского сражения.

Тут же накатила слабость, но шестеренки 2-го Сибирского уже закрутились. Застучал ключом Городов, заревели где-то внизу двигатели грузовиков, выходя на повышенные обороты. А через минуту оба выделенных для первого рывка «бранобеля» выскочили на открытое место. Разогнавшись за сопками, они сразу двигались довольно быстро, и было видно, как потряхивает внутри солдат, изо всех сил уцепившихся за специально для таких случаев привинченные поручни.

— Лошади могли бы и быстрее, — Врангель смотрел на этот рывок с легкой завистью.

— Могли бы, — согласился я. — Вот только несколько десятков лошадей были бы слишком заметной целью, а грузовики… Не удивлюсь, что на соседних участках фронта их могли до сих пор не заметить.

— Да, цвет поручик подобрал правильный. Пятнистый, странный, но взгляд словно отказывается за него цепляться, — согласился барон.

— А еще, — я увидел вспышки одиноких выстрелов над японскими позициями, — лошади не могут защитить своих всадников от пули. А «бранобелям» это под силу, так что начинайте думать, Петр Николаевич, как вы начнете эту силу использовать, когда у меня получится насытить ими армию.

— Есть начинать думать, — уже по-другому, без зависти и очень задумчиво, ответил Врангель.

Сейчас и я, и он, и все остальные увидели, как два «бранобеля» под конец попали под довольно плотный винтовочный огонь, но все равно доехали до точки высадки, и два отделения в полном составе высыпались в японские окопы и ближайшие фанзы. Без всякой паники или суеты, они не теряли ни единого мгновения, ни разу не остановились на одном месте — сразу же рванули во все стороны, захватывая поставленные каждой пятерке цели.

Поверх их голов пару раз ударил пулемет с «бранобеля», а потом машины развернулись и понеслись назад, а я слушал быстрые доклады:

— Капитан Хорунженков передает, что вторая группа готова к десантированию. «Бранобели» 3 и 4 также вышли на позиции.

— Полковник Мелехов доложил, что укладка новой линии железной дороги в километре от Шахэ начата.

— Японцы начали перегруппировку, подтягивают силы восточнее от места прорыва, — лично доложил Ванновский.

— Значит, в Нандялу, — я нашел на карте соседнюю от точки высадки деревню.

Это было ожидаемо. Мы начинаем прорывать фронт, враг концентрирует силы, чтобы этого не допустить. Можно было бы упереться лоб в лоб или ускориться, чтобы его опередить, но сейчас мы были просто не готовы к новой операции с отрывом от своих. Зато мы могли ударить в еще одной точке, окружая место концентрации японцев. Добавить артиллерию и… просто бить. Пока враг поймет, что мы не прорываемся, а используем момент, чтобы уничтожить как можно больше его солдат — сколько японцев уже падет?

— Поручик Славский ждет приказа, — повернулся ко мне Городов.

— Подтверждаю. Пусть обеспечит нам еще одну точку прорыва.

Я знал, что где-то среди своих скрипит зубами полковник Шереметев, ожидая, когда же придет его очередь высылать подкрепления передовым отрядам. Но рано… Нужно дождаться, чтобы японский коготок увяз как можно крепче. Сражение перед рекой Шахэ[1] началось в треугольнике Чандапу-Нандялу-Чандапуцзы, и теперь от каждого из нас зависело, чем же все это закончится.

От нас и от новостей, что я так ждал от высланного на восток, аж к самому побережью, разведывательного отряда.

* * *

Поручик Славский не должен был лезть на передовую, но после И-Чжоу он просто не смог остаться позади. Как можно просто стоять и смотреть, когда его парни, которых он лично гонял на «бранобелях», вместе со штурмовиками Хорунженкова будут рисковать своими жизнями! И теперь Славскому хотелось верить, что и его участие тоже принесло удачу их отряду.

Как они проскочили прямо до врага! Пули били по броне, несколько листов, кажется, чуть не слетели с креплений, но все выдержало. А как он прошелся пулеметом? Не попал ни в кого… И ведь на тренировках было то же самое — очень сложно выставить прицел после тряски дороги, еще и сверху вниз. Увидев, какую точность они показывали, несмотря на любые тренировки, Славский и вовсе был готов отказаться от верного Максима, но Макаров не дал. И снова оказался прав.

Да, Славский действительно ни в кого не попал, но этот огонь, эти тяжелые пули, ударившие поверх идущих вперед штурмовиков, одним своим басовитым ревом сломили сопротивление японцев! Возвращались «бранобели» так же парой. По плану, если бы рядом нашлась неподавленная огневая точка, вторая машина осталась бы прикрывать возвращение первой. Кстати, еще одна польза от пулемета. Но разведка, артиллерия — все отработали идеально, и подобные перестраховки просто не понадобились.

Славский в итоге успел не только вернуться, но и добраться до второй группы, которая собиралась напротив деревни Чандапуцзы. Здесь, после того как они зевнули первый рывок, японцы точно будут настороже, и поручик снова собирался лично проводить операцию.

— Все сообщения в штаб Хорунженкова отправил, как вы и приказывали, — доложил ефрейтор Кузяков, которого Славский оставил прикрывать свое отсутствие. А то Макаров, хоть и сам умный и храбрый офицер, но некоторые порывы поручика точно бы не одобрил.

— Спасибо, — поблагодарил солдата Славский, а потом еще раз прошелся вокруг «бранобеля».

Отдельно поправил ту самую плиту, что чуть не сбили на его прошлой машине, и вот ведь ирония судьбы — и тут она висела неплотно. Кому-то по возвращении надо будет руки оторвать, но… Сейчас оно и неплохо: только все начали себя накручивать, как сразу и дело нашлось. Пока японцы подтягивали силы к Нандялу, а наши в ответ подкидывали подкрепления к Чандапу, они как раз успели подкрутить все крепежи. Слишком быстро управились? Славский приказал снарядить взрывателями все гранаты из неприкосновенного запаса — раз уж так вышло, они возьмут с собой двойную норму.

А потом пришел приказ. Враг немного расслабился, враг начал группировать силы вокруг Чандапу, а значит — самое время.

— С богом, братцы! — заорал Славский, прыгая на место стрелка.

Изначально ему нравилось водить грузовики: держать курс, чувствовать, как земля бьет по рукам через колеса и руль, пытаясь сбить с дороги — и все равно разгоняться и побеждать. Вот только очень быстро выяснилось, что гораздо важнее не управлять машиной, а направлять ее, и именно это делал стрелок в пути. Следил за окрестностями из-за своего боевого щитка, а если водитель под обстрелом опускал свой, оставляя только узкую щель, через которую почти ничего не видно, тогда и вовсе — только штурман-стрелок и мог показать, где свернуть, где разогнаться, а где, наоборот, притормозить.

Вот и сейчас, несмотря на артподготовку, японцы встретили их довольно плотным огнем. И Кузяков почти сразу сбил подставку, удерживавшую передний броневой лист в виде козырька. Дальше его вел Славский, вторая машина просто ехала за ними, и поручик справился за всех. Сначала уследил за дорогой, а потом и вовсе сумел заметить следы земляных работ и увел «бранобели» в сторону, обходя минные постановки.

— Вперед-вперед! — из первой машины выскочили унтеры, Васильковский и Мозговой, и тут же увели свои пятерки в стороны.

На ходу в ближайшие окопы полетели сразу несколько гранат Лишина, а потом солдаты укрылись в развалинах крайних разрушенных от обстрелов фанз. Пятерки из второй машины проконтролировали, что после гранат никто не выжил, и под прикрытием окопов тоже двинулись вперед, все больше и больше расширяя пятачок под прибытие новых штурмовых отрядов. На этот раз уже никто ничего не ждал и действовал сразу.

Едва Славский подал сигнал, что они закрепились, как в их сторону выдвинулось не меньше взвода на конях. Уже привычный по прошлым сражениям рывок конной пехоты. Славский следил, как его боевые товарищи приближаются, а где-то в стороне продолжали греметь взрывы. Штурмовые пятерки не жалели гранат, закидывая по паре в каждый дом и каждый окоп на пути. Все, как учил генерал Макаров — технику мы еще сделаем, а вот воскрешать еще не научились, так что к черту экономию!

Несмотря на грохот выстрелов и взрывы, поручик все равно различил еле слышный скрип несмазанных петель. Мозги сработали мгновенно, выдавая ответ. Кто-то спрятался в подвале, пережил взрыв и теперь… Либо просто убежит, либо у него есть оружие, и теперь он попытается ударить по подходящему конно-пехотному. Учитывая подлости войны, Славский не сомневался, что враг именно ударит. Он указал Кузякову, чтобы проехал чуть дальше — теперь морда «бранобеля» перекрывала сектора обстрела сразу из нескольких фанз.

— Видишь кого? — спросил Славский.

— Нет, — покачал головой Кузяков. — Может, гранату бросим?

— Куда? — поручик так и не смог понять, откуда именно донесся звук, а рядом было не меньше десятка фанз, из которых было бы так удобно открыть огонь.

— Может, во все и бросим? — предложил Кузяков, и Славский чуть не зарычал от обиды.

Все-таки он слишком много думает! Непозволительно много, когда нужно просто действовать. То, что хорошо еще в ближайшем тылу, когда нужно шевелить мозгами и реагировать на изменения обстановки, здесь, на передовой, где балом правят инстинкты, просто мешает. Возможно, и в этом все же прав Макаров: каждый хорош на своем месте.

— На ходу! — рявкнул Славский, и «бранобель» медленно пополз вперед.

Сам же поручик, накинув на плечо подсумок с гранатами, начал закидывать их в дома по пути, одну за другой. Выдернуть чеку, замахнуться, бросить. Если не попал, повторить!.. И только Славский почти поверил, что они накрыли затаившихся японцев, когда из следующей фанзы показалось черное дуло. Эти психи не сами спрятались и даже не пулемет сохранили в подвале, а целую пушку. Небольшую, конечно, горную, но, когда она смотрит на тебя прямой наводкой, от этого ничуть не легче.

Выстрел пришелся прямо на морду «бранобеля»… Последняя мысль, мелькнувшая в голове Славского: только бы не фугас, а шрапнель еще и пережить можно. Повезло — шрапнель снесла сразу несколько листов брони, а потом сгорающий мелинит словно корова языком слизал морду грузовика. Опять повезло — ударная волна успела отбросить поручика в сторону, и он даже почти не пострадал.

Только в ушах звенело, и тело двигалось, будто в кисель попал. Тем не менее, Славский, словно на тренировке, поднял так и не выпущенную из рук последнюю гранату и закинул ее в фанзу с пушкой. Метров на тридцать бросил — обычно так далеко он попадал один раз из десяти, а тут даже не сомневался, что все получится как надо. Даже не глядя в сторону взрыва и продолжая покачиваться, Славский дошел до останков грузовика и вырвал покосившуюся дверь кабины.

— Кузяков! — он кричал, но не слышал своего голоса.

— Здесь, ваше благородие, — ефрейтор лежал зажатый между сиденьем и броневым листом. Левая рука обожжена, но больше никаких видимых ран.

— Цел? Пальцами на руках и ногах шевелить можешь?

— Могу.

Славский выдохнул, а потом принялся аккуратно вытаскивать водителя на открытое место. Влетевшие в Чандапудцзы части 1-го конно-пехотного пронеслись мимо: немного обидно, но у них своя задача. С небольшим опозданием после боевых подошли и нестроевые части. Носильщики осмотрели Кузякова, обработали ожоги какой-то мазью и споро погрузили на линейку. На первый взгляд ничего серьезного, но после взрыва вблизи часто бывают осложнения, а во 2-м Сибирском своих берегут.

— Господин поручик, — идущий вместе с новенькими носильщиками фельдшер Короленко внимательно оглядел Славского, — вам бы тоже на осмотр заглянуть. Только своим ходом уже, не обессудьте.

— Не нужно, — поручик мужественно покачал головой.

— Нет, так нет, — Короленко даже не подумал спорить. — Только я ваше имя все равно княжне передам. А придете или не придете, сами с ней разбирайтесь.

— Приду, — Славский сразу сдался: с суровой повелительней госпиталя для легкораненых он спорить не собирался.

Тем более, и она делает свою работу. Как эти носильщики, фельдшеры, штурмовики… Может, пора и ему повзрослеть? Не чтобы бежать от боя, а чтобы не занимать чужое место, чтобы быть там, где он, Славский, может принести больше всего пользы.

* * *

Мы захватили Чандапу и Чандапуцзы уже к 12 часам. Не сказать, что японцы не готовились к нашей атаке, но они просто не успели среагировать, и в итоге… Не хватило солдат, не хватило пушек, а когда они все подтянули, наши позиции уже вклинились в их линию обороны, и теперь уже им надо было либо отступать без боя, либо пытаться выковырять из укреплений наши готовые к обороне части.

— Ваше превосходительство, — Лосьев подошел с регулярной сводкой. — 1-я армия Куроки сосредоточила на направлении уже около дивизии. Тем не менее, мы отбили все атаки с наскока, общие потери врага оценивают в полтысячи убитых.

— Немного, — оторвался от своих расчетов Брюммер, который сейчас сводил данные от всех отрядов в единую огневую карту.

— Учти еще раненых, которых больше раза так в три.

— Все равно хотелось бы цифры посолиднее.

— Японцы пока стараются действовать осторожно, обойтись малой кровью, но, кажется, уже после обеда можно будет ждать попытки большого штурма.

— Продолжаем удерживать позиции. Павел Анастасович, когда новая линия железной дороги сможет прикрыть нам хотя бы правый фланг?

— К четырем часам, все по графику, — Мелехов хмурился.

На самом деле наиболее сложная часть пути — по мягкому, ближе к реке, берегу — еще впереди, а там возможны любые сюрпризы. Если придется укреплять насыпь, то как бы только к завтра не управились.

— Если будут сложности, сразу говорите. Не нужно подвигов, главное, если случится задержка, мы должны это знать и успеть подтянуть вперед хотя бы горную артиллерию.

— Есть.

— Что насчет тактики японцев? Были новые сообщения об использовании ими гранат?

О том, что в армии Оямы освоили это оружие, мы узнали при первой же их попытке освободить взятые нами деревни. Только если мои китайские мастера сами подобрали сплав и отливали корпуса гранат с нуля, то японцы использовали для этого гильзы снарядов и даже стебли бамбука. Примерно та же схема, с которой ко мне изначально приходили Шереметев с Лишиным.

На первый взгляд, почему бы и нет — почти безотходное производство, вот только корпус обходился и нам в сущие копейки. Самое ценное же в гранате — это взрывчатое вещество да взрыватель, а они у нас уже одинаковые. Даже нет! В моих гранатах благодаря тому, что можно было не закладывать слишком толстые стенки корпуса, мы даже меньше пироксилина тратили. А уж про точность бросков каждый раз разных гранат вкупе с ненадежными собранными на коленке взрывателями и говорить было нечего.

Вот только оперативность японцев в плане копирования наших приемов, причем приемов, которые мы еще даже сами не опробовали в бою, вызывала вопросы. Вопросы, а что еще они выкинут в ближайшее время. И эта неопределенность заставляла еще больше, еще лучше и детальнее продумывать каждую новую операцию.

Одно мы все знали точно: просто не будет.

[1] В нашей истории тоже было сражение на реке Шахэ, вот только… На другом ее рукаве, который шел севернее Ляояна, и после очень обидного поражения, которого на этот раз не случилось. Все, история изменила свой ход, но получится ли удержать ее и не дать вернуться в старую колею?

Глава 24

Хикару Иноуэ вместе с принцем Катиширикавой пробирались к наблюдательному посту на второй линии укреплений. Они лишь недавно вернулись к основным силам, завершив обход по землям Китая, но без промедления занялись делом, перекрыв свой кусок линии фронта.

— Сколько же вы тут накопали всего за две недели, — принц, который был вынужден на время оставить 12-ю дивизию, теперь с интересом оглядывал километры укреплений полного профиля, существенно превосходящих все, что делали на других участках фронта.

— Стрелять солдаты могут разве что во время наших или русских вылазок, ну или если до полноценного штурма дойдет… А копать можно всегда! Тем более, мы с офицерами дивизии скинулись и на свои увеличили вдвое количество китайских рабочих, что существенно ускорило процесс, — Иноуэ криво улыбнулся, он тоже прекрасно знал, что другие генералы считают его увлечение фортификацией излишним.

— Виконт Хасэгава, которого привечает сам главнокомандующий Ояма, часто повторяет за Мольтке: судьба сражения решится в столкновении армий. А значит, тратя время на все остальное, нельзя забывать о самом главном.

— Мы знакомы с ним, и раньше я бы даже спорить не стал с такой очевидной истиной от не менее очевидного гения, вот только… — Иноуэ потер лоб. — Вы же видели, как сражается Макаров? Что в начале войны, что под Ляояном, что сейчас, под Сяошахэ?

— Да, он действует довольно странно. Этот первый быстрый прорыв, после которого в штабе чуть паника не началась. Все были уверены, что сейчас нас обойдут с фланга. Кто-то даже предлагал бросить все и как можно быстрее отступать. А что сделал Макаров? Он остановился!

— Вы еще не поняли?

— Мое мнение: он испугался, что его не поддержат другие части, и поэтому решил не рисковать. У нас сейчас не так много информации с той стороны, но о конфликте генерала с великим князем Сергеем сейчас не говорит только ленивый. Даже американцы, которым обычно плевать на всех кроме себя выделили им пару передовиц. Знаете, с кем его сравнивают? С генералом Робертом Ли!

— С тем самым конфедератом, который смог остановить наступление северян и даже несколько раз бил самого Гранта?

— Но в итоге проиграл, — напомнил принц. — Романтический образ утерянного американского Юга, который все равно никогда и никак не сможет победить.

— Значит, американцы считают, что успехи Макарова временные? — Иноуэ на мгновение задумался. Он представил, что было бы, если бы тому доверили командование всей русской армией, и такой итог ему совершенно не нравился.

— Вы не согласны? — Катиширикава внимательно смотрел на своего друга. — Мы ведь уже восстановили потери по простым солдатам, орудий уже скоро будет больше, чем под Ляояном, склады со снарядами заполнены больше чем наполовину. Разве смогут русские что-то противопоставить этой мощи, когда против них работает вся Япония?

— Вы давно не были на передовой, — немного невпопад ответил Иноуэ. — А там, в штабах, порой забывают, что творится на земле.

— Поясните, — в голосе принца мелькнул холод.

— Япония с самого начала подходила к этой войне очень серьезно. А адмирал Того совершил невероятный подвиг, заперев и почти уничтожив русский флот. После этого мы получили уникальную возможность перевозить на материк припасы и пополнения со всей возможной скоростью… И тем не менее, когда дошло до большого сражения, было ли русских меньше? Нет. Было ли у них меньше пушек? Тоже нет. Те сражения, в которых мы добыли победу, ее принес простой японский солдат, вот только… Я могу сказать честно: русский солдат не хуже, и если вражеские генералы дадут ему проявить себя, то будет ли у нас шанс?

— Вы не верите в нашу победу?

— Наоборот, верю! Но я также верю, что для нее мы, офицеры, не должны стоять на месте. Помните то, с чего мы начали? Я сказал, что Макаров остановился, а вы решили будто он испугался.

— Все верно, разве есть какие-то еще варианты?

— А вы смотрите… Если бы он начал развивать свое наступление, то разве все было предопределено? Нет! Мы могли принять неудобный бой, в неудобной позиции, с большими потерями, но и ему бы пришлось несладко. Еще мы могли отойти, разменяв жизни и инициативу на расстояние и километры никому не нужных китайских деревень. Вероятность разгрома? Чтобы он случился, наша армия должна была бы лишиться веры в себя, ну или ей должны были бы командовать полные дилетанты, начиная с генералов и кончая последним лейтенантом… Нет, мы были совершенно не готовы к разгрому, и Макаров точно это понимал, и только поэтому остановился.

— Все-таки испугался.

— Нет, он выбрал момент, когда мы находимся в максимальном напряжении, а он, наоборот, свободен делать что хочет… Вы вот сказали, что мы быстро восстановили потери за счет подошедших частей 4-й армии. Однако к нам добавились почти 4 дивизии, а солдат под Ляояном полегло гораздо меньше.

— Еще раненые, больные…

— Да, они есть, но… Я проверил, и за эти две недели без больших сражений, но, когда мы без какого-либо продвижения пытаемся остановить это стоячее наступление русских, Японская императорская армия потеряла почти десять тысяч человек.

— Десять тысяч! — принц выдохнул. Подобных цифр, когда фронт стоит фактически просто так, он никак не ожидал. — Наверняка у русских тоже все непросто.

— Это довольно легко посчитать, — продолжил объяснять Иноуэ. — Как мы знаем, Макаров использует для вывоза раненых специальный санитарный поезд, чтобы его солдаты как можно быстрее оказались под скальпелями русских хирургов и не пострадали в пути. Так вот он ездит от тыла к передовой около десяти раз в день.

— Десять эшелонов раненых в день! — принц усмехнулся. — Так вы хотите сказать, что Макаров сточил все свои силы в этой глупой авантюре?

— Не десять эшелонов, — Иноуэ покачал головой. — Десять рейсов, в которых за раз поезд везет за собой один вагон. Один!

— Сколько в него помещается раненых? — Катиширикава нахмурился.

— Это новый доработанный вагон с литерой «У».

— Что это значит?

— Обычные вагоны в большом сражении комплектуют так, чтобы в них влезло как можно больше солдат. Для срочных операций доступны 2–3 места, не больше. Вагон же с литерой «У» создан так, чтобы там могли оказать помощь каждому солдату во время перевозки.

— Сколько мест?

— Десять.

— Десять мест, десять рейсов, вся эта резня идет две недели… Вы хотите сказать, что русские потеряли в ней в лучшем случае полторы тысячи человек?

— Учитывая, что в первый день до проведения железной дороги они вывозили кого-то на линейках или своих грузовиках, то, думаю, чуть больше полутора тысяч… Но ненамного.

— В шесть раз меньше, чем у нас!

— И это не убитые, а раненые, которых русские с какой-то противоестественной скоростью возвращают на передовую. Вы знали, что средний японский солдат, получивший пулевое ранение, не вернется в строй до конца войны? А русский снова приедет в свою часть уже через месяц. И эта разница между нами становится все более заметной.

— Что вы имеете в виду?

— Наши раненые выбывают навсегда, они занимают места по дороге в тыл, в Японии, позволяя загрузить на каждый рейс до материка чуть меньше людей и припасов. Русские же возвращаются в строй, вливаясь в поток пополнений для новых Сибирских корпусов. А еще, полностью восстанавливая их в госпиталях ближайшего тыла, они освобождают все ресурсы железной дороги для того, чтобы даже их вороватые интенданты смогли выполнить все планы по поставкам. И вот каждый час в нас летит десяток снарядов, которых не должно было бы тут быть, и сотня пуль, которые приехали за счет какого-то выжившего ефрейтора или унтера. И все это стало возможно потому, что Макаров выстроил у себя нормальную систему укреплений, выстроил тыл со всеми его службами. Да, демоны его подери, если мы так постоим напротив него до конца года, у нас может просто не остаться армии!

— И поэтому вы пригласили меня?.. — принц не договорил, потому что они как раз дошли до наблюдательной позиции, и с нее открылся вид на несколько десятков скрытых батарей, расположенных почти вплотную к передовой. — Что это⁈

— Научился у Макарова, — хмыкнул Иноуэ. — Своих поездов у меня сейчас нет, но вот его идея с артиллерийскими засадами покорила меня своей простотой. Он ведь как наносит нам самые большие потери? Ждет, пока мы соберем войска, чтобы в очередной раз вышибить его с позиций, а потом десятки до этого не показывавших себя батарей начинают работать. И не важно, где мы пойдем. В лоб, в обход — везде нас ждут минные поля, эта новомодная колючая проволока и кинжальный огонь шрапнелью, чтобы никакие сопки не смогли от нее прикрыть!

— И вы хотите повторить?

— Не все, но… Если вы выбьете для меня разрешение начать атаку на новом направлении, мы попробуем точно так же выманить на себя силы русских.

— Не Макарова?

— Этот точно не купится, но… Мы стоим как раз на стыке между ним и новым 6-м корпусом. Мы смогли воспользоваться подобным же стыком позиций под Ляояном, но тогда не развили это преимущество. Сейчас же, с новой тактикой, мы выманим силы русских, уничтожим их прямо тут, и уже некому будет прикрыть прорыв, когда мы двинемся вперед, отсекая их левый фланг.

— Хотите рискнуть, когда вся армия считает, что нужно копить силы и проводить только ограниченные операции?

— Как и у Макарова, если не получится, мое наступление всегда можно будет остановить. Не сработает, получу по носу, но потеряю не так много людей и сильно ничего не изменю. Но если все же прав я, а не все остальные, то сейчас, возможно, последний шанс переломить ход этой войны.

Принц около минуты смотрел на своего друга, на снятую специально для него маскировку на тайных позициях. Риск, чтобы он увидел, чтобы проникся и поверил. Катиширикава знал, что он не может приказывать главнокомандующему Ояме, но в то же время он не сомневался, что старый интриган не откажет ему в небольшой просьбе. Тем более…

— Сегодня ночью разрешение будет у вас, — решился принц. — Начинайте готовиться.

Больше ни один из них не сказал и слова. К чему? Время разговоров закончилось, теперь надо было просто действовать.

* * *

Княжна Гагарина сегодня вместе с Борисом Владимировичем пришла в гости к Сергею Александровичу и теперь старательно делала вид, что ее не интересует ничего больше, кроме возможности окунуться в почти столичную атмосферу. Вот только если бы кто-то знал, что на самом деле творилось у нее в душе… Едва Татьяна увидела Макарова вместе с японкой, словно в подтверждение всех слухов и особенно той короткой, недосказанной, пошлой, но такой притягательной сцены в повести Джека Лондона — это было как получить пощечину.

Один бог знает, чего ей стоило в тот же вечер от обиды не начать собирать вещи и не поехать к маменьке в Петербург. Только дело, ее госпиталь, именно ее — остановил девушку. А потом она успокоилась и осознала, что именно она видела, как именно Вячеслав Григорьевич и Казуэ держались друг с другом. И они были совсем не похожи на влюбленных. Скорее они напоминали больных — не тех, кто лежат в палатах, а тех, кто, как и она сама, целыми днями и ночами думает только о деле.

Тем не менее, княжна с того дня не могла перестать сравнивать себя с японкой, а потом ей пришла в голову мысль, что она тоже могла бы помочь Макарову с ценной информацией. Только не среди врагов, а среди своих, которые порой не менее опасны. Именно после этого она приняла приглашение Бориса, и с тех пор они тоже стали гулять вместе. С ним же она увидела Макарова на французском приеме, и в этот раз они с японкой совсем не казались чужими.

Ох уж этот их танец! А еще то странное туземное платье с короткими и широкими рукавами, которое словно приглашало обнять его хозяйку. Княжне потребовалась вся ее сила воли, чтобы удержать себя в руках, но оно того стоило. Борис с тех пор стал как будто больше ей доверять, и вот она даже получила приглашение на домашнюю встречу великих князей и…

— Сергей Юльевич, — Татьяна поздоровалась с Витте последним, а потом мужчины снова продолжили обсуждать свои дела.

— Это невероятно, — говорил Сергей Александрович, — Макаров начал свое наступление уже как две недели назад, но за все это время не продвинулся и на километр. Если бы не упрямство Линевича, после такого позора его можно было бы уже снимать, но… Эти старые генералы слишком болезненно относятся к своей чести. Ничего, закончим войну, и я лично прослежу, чтобы в армии навели порядок, избавив ее от тех, кто ставит личное выше пользы страны.

Татьяна чуть не поперхнулась, но все остальные только согласно покивали в ответ на прочувствованную речь великого князя.

— Если вы возьмете военное министерство под свой личный контроль, Россия сможет сэкономить миллионы, которые сейчас выкидываются на ветер. Вы вот видели, сколько Куропаткин спустил на хлебопекарни в каждую часть или на бани? Это миллионы! Или местные китайские тулупы, в которых одел свой 2-й Сибирский Макаров? Сколько денег он положил в свой карман на их закупке? А армия после этого выглядит словно толпа бродяг.

— Простите! — княжна, которая изначально хотела только слушать, просто не выдержала. — Ваше высочество! — Татьяна увидела, как к ней повернулся сначала нахмурившийся Сергей Александрович, а потом и все остальные. — Разрешите… Я работаю в госпитале! Руковожу отделением для легкораненых…

Татьяна в этот момент готова была проклясть себя за накатившую слабость. Когда в последний раз она так терялась? Когда ей было 14? И эта предательская робость вылезла в такой ответственный момент!

— А я читал про вашу работу, — Сергей Александрович неожиданно перестал хмуриться. — В газетах говорят, что вы большая умница и сделали то, что не каждому мужчине по плечу. И Вреден вас хвалит. Так что вы хотели рассказать?

— Я сделала то, что мужчины раньше не делали в принципе, — разговор о работе, о ее собственном успехе помог княжне взять себя в руки, и она даже улыбнулась.

Ей ответили, приняв ее слова за шутку, вот только это была правда. Татьяна, когда разобралась с первыми делами, начала искать книги, как бы получше устроить свое дело. Она была уверена, что где-нибудь уже запускали такие госпитали, и ей нужно просто повторить, вот только… Как оказалось, она была на самом деле первой. То, что девушка читала про госпитали Франко-прусской, Американской Гражданской, Русско-турецкой войн, уже давно устарело. Нет, там были и разумные мысли — много! Но она видела и ошибки.

Видела потому, что сама делала по-другому и знала, что это работает. Тогда Татьяна долго размышляла над тем, как Макаров, который помог запустить всю эту новую систему разделенных госпиталей, вообще до этого додумался. И именно тогда впервые поняла, что тот интересен ей не просто как защитник с бала, не как герой новой войны, а как человек и как тайна, от которой мурашки бегут по коже. И вот сейчас, вспоминая все, что выучила во время работы над госпиталем, во время помощи доктору Слащеву с его статьями, Татьяна начала рассказывать.

О том, как пекарни и свежий хлеб почти изжили болезни живота, как бани помогли избежать грибков, поражений кожи и в разы уменьшили количество простуд, а тулупы и вовсе помогали дважды, защищая от осколков во время боя, а потом согревая раненых по пути до операционной. При этом она не просто пыталась убедить всех голосом и эмоциями, Татьяна вспомнила почти все цифры из исследования, что они вели. Насколько больше раньше было больных и раненых. Насколько больше казна бы потратила на попытки лечения, подвоз новых солдат взамен ненужных потерь, на похороны, на обучение новичков.

— Так что, пусть генерал Куропаткин и допустил какие-то ошибки, за которые его сняли… — княжна сделала паузу. — В этом я не разбираюсь, поэтому буду говорить только о том, что знаю точно. Но вот добрые дела он тоже сделал, и без них мы не сэкономим, а, наоборот, только можем больше потерять.

— А я ведь тоже читал статьи доктора Слащева, — закивал Борис. — Не запомнил столько, сколько Татьяна, но… Именно к этому он все и ведет. Правильная медицина получается и дешевле, и армия благодаря сохранению личного состава становится все сильнее и сильнее.

— Удивительно, как порой судьба приводит к нам людей, которые могут столько всего полезного рассказать, — Сергей Александрович благосклонно кивнул Татьяне. — Вы слышали, Сергей Юльевич, — повернулся он к Витте, — оказывается, иногда нужно не с плеча рубить, а сначала во всем разобраться.

— Вы правы, — Витте незаметно бросил на Татьяну недобрый взгляд, и девушка невольно задумалась, сколько из тех миллионов, которые можно было вложить в армию, начав новые реформы, достались бы этому человеку.

Тем не менее, министр финансов умел держать удар. Признал ошибку, а потом как-то незаметно снова перевел разговор на текущее сражение и непозволительное промедление Макарова, которое крадет у России победу. Здесь Татьяне тоже бы нашлось что ответить, однако она понимала. Если как начальника госпиталя ее готовы были слушать, то, вмешавшись в разговор про войну, она бы вызвала в лучшем случае улыбки. В лучшем… Потому что если переборщить, то и ее аргументы про медицину тоже могли бы оказаться под сомнением. Не на это ли и провоцирует ее Витте?

Стараясь не прожечь того взглядом, Татьяна продолжала делать вид, что она не обращает ни малейшего внимания на его слова. А потом…

— Может быть, ваше высочество, хватит Макарову отсиживаться? Дадите ему приказ, чтобы шел вперед, и пусть показывает, что умеет, раз уж он считает себя таким великим полководцем.

И снова Татьяна вздрогнула, сразу представив, что ничем хорошим такие приказы без знания конкретной обстановки не закончатся. И снова все остальные только дружно кивнули в ответ на совершенно разумное предложение Витте. Девушка сначала не понимала, как тому удается так ловко направлять других в нужную именно ему сторону, а потом… Она слушала разговоры, слушала, кто и о чем думает, и неожиданно осознала, что все здесь собравшиеся живут не этой войной. Единственное, что их интересовало — это возвращение в Москву и Санкт-Петербург. И они ждали, что Макаров, раз уж тот сумел удержать свое место, принесет им быструю победу, с которой можно и отправиться в обратный путь.

А ее не было. И эти разрушенные надежды несли Вячеславу Григорьевичу проблем даже больше, чем все те дерзости, что он позволил себе при общении с сильными мира сего. Татьяна с трудом дождалась окончания приема, а потом, быстро распрощавшись с Борисом, поспешила поймать возницу, который отвез ее на вокзал. Девушке нужно было как можно быстрее найти поезд, который отвез бы ее к позициям 2-го Сибирского.

* * *

Сижу, жду доклада от восточного дозора, никого не трогаю.

— Передают… — Чернов, которого я все-таки повысил до своего личного связиста, сидел на аппарате. — Передают, что давление у моря начинает падать. Уже второй день, ваше превосходительство!

Я поднялся на ноги. Неужели началось?

В понедельник финал и… Чтобы все успеть, последняя глава будет очень большой))

Глава 25

Когда я начинал свое медленное наступление, я точно знал, что мне никогда не дадут довести его до конца. Идея перемалывания сил врага при минимальных потерях при всех своих несомненных плюсах обладает и минусами. Первый — из-за попыток охвата флангов фронт растягивается. А второй… Здесь нет красивых побед, километров захваченных территорий, марширующих колонн пленных — в общем, всего того, о чем можно красиво писать на страницах газет и в докладах наверх.

Тем не менее, я решил начать именно с такого наступления, зная об одной важной особенности Маньчжурского театра боевых действий. Осень была не то чтобы близко, она уже наступила. И если в России осень — это просто серое небо и слякоть, то в Маньчжурии уже с сентября начинался настоящий сезон дождей и штормов. Кажется, и что такого? Дождь мешает всем, а штормы — где они и где мы… Вот только так могло показаться лишь с нашей стороны фронта, когда грузы, прибывающие по железной дороге, умудрялись опаздывать не больше чем на неделю. А вот у японцев все было сложнее…

Был короткий морской путь, от Мацуры и Нагасаки до Пусана, где через Цусимский залив можно было пускать даже небольшие корабли. Однако потом эти грузы уже по суше на своем горбу нужно было перетащить через всю Корею, а потом и половину Маньчжурии, что потребовало бы от японцев невероятного напряжения. Поэтому большую часть снаряжения они старались везти по более длинному морскому пути, огибая почти весь Корейский полуостров, а потом заворачивая к Квантуну, где в порту Дальнем можно было погрузиться на захваченный отрезок русской железной дороги и уже по ней снабжать фронт.

Корабли для таких рейсов стоили уже в разы дороже, но сама доставка в итоге дешевела и становилась быстрее. Впрочем, тут тоже были свои сложности: не та ширина колеи, нехватка вагонов, ломающиеся паровозы, умирающие китайцы… Если летом еды еще хватало на всех, то сейчас пайки пришлось урезать, и больше всего это коснулось наемных рабочих, которым порой просто не хватало сил, чтобы пройти в лямке перед вагоном с утра и до вечера. Частично проблема решилась, когда японцы взяли Инкоу, откуда дорога по суше была самой короткой, но…

Общая проблема везде была одна и та же: снабжение японской армии зависело от моря, а сезон дождей должен был внести в регулярные поставки изрядную долю хаоса.

— Ваше превосходительство, — тихо спросил Чернов, закончив с сообщением от метеоразведки, — а как вы вообще догадались отслеживать погоду? Еще и с помощью этих барометров?

— Это не я, — сразу возразил я. — Моряки без этих приборов в море уже почти век не выходят!

— И все же, — не согласился Чернов. — Моряки — ладно, но почему другие этим самым прогнозом погоды раньше не занимались? Это же так просто, так очевидно.

— Наверно… — я задумался. — Раньше ведь кто подвозил войска по морю? Европейские державы. А кто против них сражался? Туземцы. То есть те, у кого просто не было достаточно знаний, чтобы попробовать использовать против врагов их такую очевидную слабость.

— Французы с англичанами сражались постоянно, и вроде все такие современные, а все равно не придумали, — Чернов не сдавался.

Однако продолжить спор у нас не получилось — в штабную палатку вместе с попытавшимся задержать ее Огинским влетела княжна Гагарина.

— Добрый вечер, вы прекрасно выглядите, — наверно, обычный я настолько растерялся, что ничего бы не сказал, но включились вбитые на подкорку местные рефлексы и ритуалы. Иногда они очень выручают, помогая подготовиться к совершенно любой ситуации.

— Спасибо, Вячеслав Григорьевич, вы тоже, — Гагарина поправила растрепавшиеся от быстрого бега волосы, а я невольно прошелся рукой на наждачке щетины.

Несколько долгих секунд мы смотрели друг на друга, а потом не выдержали и улыбнулись. Действительно, ритуальные разговоры — это сила. С другой стороны, если бы это был кто угодно другой, а не княжна, я бы не стал тратить время и попросил бы посторонних не мешаться, но… Татьяну я знаю слишком хорошо, и она бы точно не пришла просто так. Прикинув, что время до начала операции у меня еще есть, я уже сам попросил Чернова подкинуть углей в самовар и предложил девушке с Огинским чаю.

— Я по делу… — через пару минут, когда горячая кружка согрела пальцы княжны, и те потеряли свою мертвенную бледность, девушка, наконец, заговорила. — Вы не против, если я скажу это без посторонних? Хотя… — она тряхнула головой. — Это всех вас касается.

— Я слушаю.

— Великий князь Сергей Александрович уже завтра выскажет Линевичу просьбу начать большое наступление. Без промедления!

— Просьба, в которой нельзя отказать, — хмыкнул Огинский.

— Именно! — кивнула девушка. — Тем более когда его поддержат Алексеев и Витте.

— Значит, наместник и председатель кабинета министров, — Огинский бросил на меня быстрый взгляд и, получив ответный кивок, продолжил уже вслух. — Сергей Юльевич приехал сюда как сторонник мира, но на месте будто разом сменил свое мнение. Согласился оказывать любую поддержку лидерам партии войны за скромную долю в будущем пироге, вот только… По какой-то таинственной случайности все те военные инициативы, что он подает или подхватывает, ведут куда-то не туда. Вячеслав Григорьевич, вы уверены, что мы?..

Он замолчал, все-таки не решившись проговорить вслух про все наши планы.

— Он и эту идею с приказом о срочном наступлении тоже сам предложил! — встрепенулась княжна. — Значит, это ловушка?

— Не совсем ловушка, — кивнул я, — но точно способ доставить нам неприятности. К счастью, нам повезло…

Договорил фразу я уже про себя. Ведь повезло нам в том, что история изменилась. Ояма после потерь в Ляоянском сражении забрал часть артиллерии из-под Порт-Артура, и второй штурм, который должен был случиться в начале сентября, отложили. Если бы до него все же дошло, то тут и Линевич не поддержал бы мое желание выждать, подбирая лучший момент для атаки. А так не хотелось упускать этот козырь. Да, сезон штормов не остановит все японские поставки, но мне хватит и того, что они будут этого опасаться.

— Я не знаю, чем еще помочь, но, надеюсь, хотя бы эти несколько часов до утра помогут вам успеть подготовиться, — княжна отвела взгляд в сторону.

— Вы уже помогли! Даже больше, чем думаете, — я взял девушку за руку, потом посмотрел на Огинского. — Алексей Алексеевич вон не сказал, но на самом деле беспокоится, что инициатива Витте с атакой уж очень четко совпала с тем, что мы и сами хотели переходить к более активным действиям.

— И я повторю, — поручик нахмурился. — Ни одна инициатива Витте не принесла пользу армии. Так, если наши мысли совпали в этот раз, может, мы что-то не учли, где-то не доглядели?

— Или Сергей Юльевич, наоборот, учел наши планы, доглядел все, что можно и не нужно, и просто решил еще раз вовремя сменить сторону. Вы представьте, как все будет выглядеть со стороны уже через пару месяцев, когда детали начнут забываться… Мы сидели в обороне, ничего не менялось, потом эта его инициатива, и мы победно наступаем. И кто в итоге трус, а кто храбрец и благодетель? И плевать бы всем было, что это наступление готовилось все эти две недели!

— И все равно я считаю, что нужно пересчитать риски, — Огинский закусил удила.

— Я сказал… — начал было я, но сумел остановить поднявшуюся внутри ярость. — Вы правы, перепроверить все будет совсем не лишним, поэтому… Время у вас есть до пяти утра. Я же до самого конца буду ждать от вас новостей. Тех или иных.

— Честь имею, — сжав зубы, Огинский выскочил из штабной палатки. Я же потер лоб: не очень красиво получилось, но отменять операцию, к которой мы столько шли, из-за того, что кто-то не очень хороший человек, я не собирался.

* * *

Княжна Гагарина с удивлением осознала, что впервые видит Вячеслава Григорьевича за работой. Ее не стали прогонять так поздно, предложили кровать в одной из офицерских палаток, но она попросила, чтобы ей позволили остаться, и теперь во все глаза следила за тем, как рождаются победы. И это оказалась совсем не та сказка, где рыцарь на белом коне скачет вперед, ему в спину бьют лучи восходящего солнца, а враги разбегаются либо падают на землю, сраженные меткими ударами копья.

В реальности Макаров с красными от недосыпа глазами сидел за столом и изучал сотни отчетов и столько же карт, на которых его штабисты готовили и отмечали детали будущих ударов.

— Вот схема южных окраин Чандапуцзы от Ванновского, — он закончил рассматривать очередную бумагу и поднял голову. — Передайте Шереметеву, чтобы его штурмовые отряды учитывали это при развертывании.

— Есть, — ближайший штабист что-то отметил у себя, потом подхватил схему и передал одному из адъютантов.

И снова только гул бьющихся сердец, шелест дыхания и стук работающих без перерыва телеграфных аппаратов. Татьяна несколько секунд сидела тихо, а потом приметила знакомое лицо. Адъютант Соловьев — он прошел через ее госпиталь всего несколько недель назад и вот вернулся на свое место вестового, на подхвате у полковника Лосьева.

— Саша, — тихо подошла к нему княжна. — Я вам не помешаю, если задам пару вопросов?

— Только не шумите, — так же тихо ответил тот. — Генерал, конечно, и под грохот пушек может работать, но пока есть такая возможность… Лучше ему не мешать.

— Хорошо, — Татьяна кивнула, невольно задумавшись, насколько же солдаты и офицеры уважают Вячеслава Григорьевича. — Тогда я хотела спросить про ту схему, которую недавно передал генерал. Неужели солдатам нужно знать даже такие мелочи?

— А как же, — тут же засопел Соловьев. — Вот смотрите: есть мы, есть враг, и каждый умеет воевать. А это значит что? Что стоит кому-то попереть вперед, как с другой стороны тут же подтянут и людей, и пушки! Понимаете?

— Если честно, не очень.

— Смотрите, когда мы идем в атаку в лоб, как это выглядит? Перебежки малыми группами, потом взвод или даже рота сосредотачивается и бьет. И в такой атаке есть два очевидных слабых места — пауза перед атакой и еще одна остановка сразу после того, как солдаты разметают врага. Как говорит генерал, это обычная психология. Даже самый опытный солдат обычно продумывает свои действия только до края горизонта, до той точки, которую успел рассмотреть перед атакой из укрытия. И вот в эти-то моменты паузы и раздумий армия и несет самые большие потери.

— Потому что артиллерии проще вас накрыть! — поняла княжна.

— Точно! И поэтому мы еще с Ляояна пробуем другой подход. Начинаем атаку теми же малыми группами, а потом стараемся сделать так, чтобы солдатам как можно дольше не приходилось останавливаться. Чтобы они знали свой маневр и либо продолжали постоянно двигаться, либо сразу начинали окапываться. Отсюда и такое внимание разведке. Это, может, при Наполеоне им было достаточно только врага посчитать, а сейчас 20 век — всем нужно воевать по-новому.

Татьяна согласно кивнула. Это было очень правильно: она вот старалась лечить по-новому, и это спасало тысячи жизней, Вячеслав Григорьевич сражался по-новому, и это тоже… Спасало жизни. В удивительное время они живут, где столь разные по своей сути дела могут сплетаться воедино… Где-то басовито громыхнули пушки — похоже, 6-дюймовки. Артиллерия — это страшная сила, которая с каждым годом становилась только опаснее и смертоноснее. И ведь не все до сих пор понимают, как это поменяет войны будущего, сколько смертей принесет.

Наивные… В столичных салонах еще встречались люди, которые любили порассуждать о том, что в наступившем веке войн и вовсе не будет. А на самом деле та по-настоящему новая война подбиралась все ближе, готовая сожрать уже не тысячи, а сотни тысяч, возможно, даже миллионы жизней. И такие, как генерал, как те, кто пошли за ним, пока еще сдерживали это чудовище, чудом не давая ему развернуться. Но как долго это будет продолжаться? Возможно ли вообще победить в этой бесконечной схватке?

Татьяна неожиданно поняла, что не дышала почти полминуты. Она не знала, что на нее накатило в этот момент, откуда взялось это ощущение надвигающейся бездны, но именно сейчас она твердо осознала. Вячеслав Григорьевич ведь сражается не только с армиями японцев, не только с произволом великих князей и министров, но и с этим будущим. Он тоже его видит, тоже боится, и все равно… Надевает доспех, берет меч и скачет вперед.

— Все-таки рыцарь… — Татьяна улыбнулась и вытерла еле заметные слезинки в уголках глаз.

После этого она попросила у Соловьева перо и лист бумаги — теперь она точно знала, что ответить маменьке.

* * *

— Насколько русские уже растянули свой фронт, чтобы не дать японцам себя обойти? — Гастон Думерг, пофыркивая словно морж, ходил из стороны в сторону.

— Больше десяти километров, — Пикар казался спокойным, но на самом деле ему хотелось морщиться из-за ужасного травянистого вкуса местного чая. И как те же русские офицеры пьют его ведрами, которые они прячут за поэтическим названием «самовар»?

— Очень много! — Думерг начал размахивать руками. — При этом японцы докидывают на этот фланг дополнительные силы, а ваш Макаров… Пытается успеть все только своим корпусом. Вы все еще считаете, будто он настолько хорош, чтобы поставить свой талант против больших батальонов и победить?

— Считаю, — кивнул Пикар. — Однако спешить мы не будем… Все равно, даже если идти на сделку, нам потребуются аргументы, чтобы раздобыть для Макарова его пушки, которые он так любит.

— На самом деле с этой Жэн Эколь, молодой школой, у нас наклепали столько малых кораблей… — Думерг на мгновение задумался. — И кто в Париже оказался настолько глуп, что поверил в эти шаловливые идеи, будто много малых дешевых лодочек смогут справиться с нормальным флотом?

— Вы хотели бы избавиться от своих миноносцев? — задумался Пикар.

— Они не вызывают уважения у местных, они ничего не смогут сделать ни одному современному флоту, который будет гонять их как галльских кур. Поэтому если под эгидой сотрудничества с этим Макаровым вы захотите пожертвовать ему сотню 47-миллиметровых пушек, то я с радостью избавлю от этого барахла хоть десяток миноносцев, отправлю их в Париж и наконец-то попрошу в Ханой что-то приличное.

— Заодно и ваши друзья из Сен-Назера будут довольны новым крупным заказом, — Пикар усмехнулся. — Впрочем, если это все для доброго дела, почему бы и нет. Значит, говорите, сотня 47-миллиметровых Гочкиссов? Думаю, с таким предложением можно будет и на разговор выйти.

— Сегодня?

— А вы сегодня скажете мне точное количество орудий и сроки, когда их смогут привезти?

— Пара дней на телеграфе, и цифры будут у меня.

— Тогда через пару дней и заглянем к Макарову, — кивнул Пикар, он любил переговоры только тогда, когда точно знал, что именно он может себе позволить.

Неожиданно в дверь постучали.

* * *

Вера уверенно шагала по улице в сопровождении десяти прячущих лица подозрительных личностей. Контакты Казуэ действительно откликнулись на оставленную в нужном месте записку и без лишних слов выделили группу боевиков для ликвидации так мешающих всем французских посланников.

— Еще далеко? Куда мы идем? — снова спросил мужчина с выпученными рыбьими глазами, единственный из всего отряда, кто издал за вечер хотя бы один звук.

— Десять минут, французов приведут на место другие люди. А вы, как мне сказали, сможете просто сделать свое дело и не задавать лишних вопросов.

Рыбоглазый обидчиво засопел, но промолчал. Впрочем, до нужного пустого склада на окраине вокзала они дошли даже чуть раньше, чем Вера обещала. Девушка указала на крайнее окно, и через минуту там мелькнул красный отблеск — сигнал. В тот же миг Вера с наемниками бросились ко входу. Заботливо приоткрытая дверь помогла ворваться внутрь без лишнего шума, а потом без всякой паузы люди рыбоглазого разрядили свои пистолеты в темные силуэты в дальнем углу.

Несколько секунд эхо выстрелов гуляло по складу, а Вера ждала. Может, зря она все это затеяла? Нет — пистолет рыбоглазого повернулся в ее сторону, вот только нового выстрела не было. Расстрелянные силуэты французов слишком долго не падали, не кричали, вообще не подавали признаков жизни — и теперь это стало очевидно для всех.

— Что это значит? Говори! — один из молчавших до этого наемников тоже повернул пистолет к Вере и даже ткнул ее еще горячим стволом.

— Проверка, — девушка пожала плечами, отметив про себя необычный лающий акцент. — Хотела понять, не захотите ли вы устранить меня после дела и… Угадала.

— Но сигнал… и кто там стоит? — рыбоглазый точно оказался не очень умным.

Впрочем, и остальные не воспринимали ее всерьез, продолжая толпиться возле входа. Ошибка.

— Сигнал, — Вера подошла к окну и подняла за веревку лампу из красного стекла. — Второй конец ведет туда, где мы стояли в самом начале. Мне просто нужно было попасть ногой в петлю, потянуть, и вот вам знак. А фигуры…

Девушка подхватила лампу и, увернувшись от рук рыбоглазого, скользнула в дальний угол, чтобы осветить три манекена из папье-маше, которые были позаимствованы из закрывшегося во время войны модного магазина Дитриха. Там же были взяты и мундиры, которые были на них довольно небрежно наброшены. Движения, яркий антураж, игры света и тени, как и учили ее наставники еще в Петербурге, действительно неплохо отвлекали внимание. Наемники, словно забыв обо опасности, следили за ней не отводя глаз.

Однако вечно так продолжаться не могло. Времени, пока ее не остановили, было все меньше… Девушка чуть повернулась — чтобы красный свет подчеркнул изгибы тела, выигрывая ей лишние мгновения, и чтобы ее правая рука утонула и растворилась в тенях.

— И что дальше? Ты думаешь, мы тебя не убьем⁈ — рыбоглазый перешел на крик, разрушая наваждение.

Вот только Вера уже действовала. Подхватила с пояса ближайшего манекена совсем не бутафорскую новомодную гранату Лишина и катнула ее в сторону наемников — кинуть ее точно ей бы просто не хватило сил. А вот катать, заказав несколько штук через Казуэ, она научилась. Не дожидаясь взрыва, Вера завалилась в сторону и немного неуклюже спрыгнула в заранее расчищенную яму, которую бывшие хозяева склада использовали для хранения продуктов, и… Наверху громыхнуло — именно там, где стояли наемники. Те так до последнего и не поняли, что охота будет не на французов, а на них.

Девушка хмыкнула, потерла засаднившее от неудачного приземления колено и пододвинула к себе спрятанную здесь, внизу, коробку. Тоже с гранатами.

— Сумасшедшая фанатичка! Мы же на одной стороне! — крикнул кто-то незнакомый.

На его-то голос Вера и катнула вторую гранату. Третью — следом, просто на всякий случай. Чуть в стороне кто-то застонал — четвертая граната. Пятая отправилась на звук шагов, а потом все затихло. Вера выждала минуту — тишина. Она достала из коробки с гранатами пистолет и выбралась наружу.

— Хотели убить меня! — девушка подошла к лежащему ближе всех рыбоглазому и на всякий случай выстрелила ему прямо в голову. — Сказали не брать оружие! Сказали, что они тут все решают!

Она шла, добивая тех, кто был еще жив.

— Знаете, — говорила она в пустоту, — я не против заключить сделку хоть с дьяволом, вот только не стоило пытаться меня убивать.

— Ты! Сумасшедшая! — гавкающий главарь не мог шевелиться, но еще был жив. — Тебя ведь все равно найдут! И наши, и русские — такое убийство не сойдет тебе с рук!

— Кому не сойдет? — Вера пожала плечами. — Если что, одна милая девушка согласилась подменить меня в госпитале. Ночью всем плевать на лица, а утром… Я снова займу свое место. Нет, меня никто не найдет. Даже искать не будет. А если все же попытается, то я буду только благодарна, что тот, кто вас послал, решил себя выдать.

— Мы можем договориться, — главарь сменил тон. — У меня есть деньги, есть люди… Что бы ты ни задумала, у тебя будут любые наши ресурсы.

— Может, скажешь, чьи «наши»? Вы ведь не японцы, не их люди… Так кто?

Главарь отвел взгляд в сторону. Вера уже видела такое и знала — этот ничего не скажет. Ну и ладно. В конце концов, она не нанималась делать всю работу за Казуэ, Ванновского и уж точно не за Макарова. Впрочем… Девушка на мгновение задумалась, что, возможно, сам генерал и смог бы ее услышать и понять.

* * *

Алексей Алексеевич Огинский зашел к брату прямо посреди ночи, но тот еще не спал.

— Владимир, — молодой поручик сжал кулаки, — нам нужно поговорить.

— Если тебя интересуют секреты Витте, ты же знаешь, я не говорю дома о работе, — голос старшего брата звучал привычно строго, но… Он не предложил Алексею выйти, а еще он в такое позднее время даже не снял мундир.

— Ты только вернулся… А он что-то задумал… — понял Алексей. — Что?

— Ничего, что повредит России.

— Тогда ты можешь мне рассказать. Ты же, я вижу, сомневаешься, так не молчи. Если твой начальник прав, то разве будет в этом что-то плохое?

Старший брат отошел к окну, постоял, глядя на редкие вспышки выехавшего на ночную охоту бронепоезда, потом вернулся за стол и сел, выпрямив спину, словно на уроке.

— Помнишь, когда твой отец умер, что сказал мой?

— Что сын брата — его сын, с тех пор мы тоже стали братьями.

— Почему для тебя так важен Макаров? Он же просто один из сотен генералов. Да, талантливый, но достаточно ли этого, чтобы Огинские расчищали ему путь?

— Он меняет армию, он меняет людей вокруг себя, и пока… Мне нравится то, что получается.

— Ты раньше никогда ни о чем не просил меня. Считал ниже своего достоинства.

— Возможно, я тоже изменился.

— В тебе как будто добавилось наивности, словно тебе снова двенадцать, и ты веришь, что этот мир может быть справедливым. Это глупо, это опасно, но… именно тот ты и стал моим братом. Черт с тобой! Что именно ты хочешь знать?

— Почему Витте именно сегодня убедил великого князя начать наступление? Что такого случится завтра, если для этого ему понадобилось так явно проявлять себя?

— Сегодня. В первый раз ты сказал правильно, — Владимир поправил брата. — Сергей Юльевич убедил великого князя, и уже сегодня тот вынудил Линевича отдать приказ. Также он попросил Бориса сразу же выехать в ставку Макарова и проследить, чтобы тот сделал все, что должно.

— Почему? — Алексей смотрел на брата.

— У министра были контакты с англичанами и германцами. Они все опасаются усиления наших связей с Францией и готовы, чтобы этого не допустить, делиться даже секретной информацией. Так мы узнали о том, что главнокомандующий Ояма готовит свое большое наступление. Пока мы не ждем, пока думаем, что они не готовы. Словно им есть куда спешить… Отвлекающий удар 12-й дивизии, а потом навал по всему фронту главными силами.

Владимир замолчал, но Алексей и так все понял. Беспроигрышная комбинация, одна из тех, что всегда так любил Витте. Если Макаров, ударив по собравшим силы японцам, понесет большие потери и потом провалит свой фланг — партия мира усилит свои позиции и вырвется в лидеры. Если каким-то чудом Макаров победит, тоже ничего страшного. Победа будет приписана решительности великого князя, без которого все только и топтались на месте. Не так хорошо, как весь куш, но и дядя царя в должниках — это тоже неплохо.

— Я должен идти, — Алексей развернулся.

Ему нужно было предупредить генерала. Пусть ему самому ситуация кажется безвыходной, но вдруг Макаров все же сможет найти выход. Черт побери, пусть не выход, но надо хотя бы не дать угробить людей! Поручик понял, что его трясет от злости от одной мысли, как некоторые разбрасываются жизнями вернейших сынов России просто ради каких-то сиюминутных интересов.

— Задержите его, — голос Владимира звучал как приговор, а из коридора в кабинет зашли четверо жандармов.

— Брат!

— Я надеялся, что ты сможешь понять, выбрать правильную сторону, но, Сергей Юльевич был прав, ты явно не в себе. Надо было сразу послушать его и просто ничего не говорить. А теперь еще Жилинской постоянно будет напоминать, что без его людей я бы не справился.

— Отпустите меня! — Алексей попытался вырваться из сжимающих его стальных пальцев, но приданные брату жандармы держали крепко.

— Это для твоего же блага…

Алексей крутанул руку, как он тренировался делать, обучаясь вместе со штурмовиками, но… Ему просто не хватило силы. Жандарм сначала поддался и чуть было не разжал пальцы, но в последний момент сменил хват. А потом тихо бахнул кулаком по макушке поручика.

— Не балуй! — голос долетел словно через вату, а потом Алексей сделал то, что не делал, кажется, с тех самых двенадцати лет, когда они мальчишками сбегали из дома и носились по улицам Санкт-Петербурга.

— Наших бьют! 2-й Сибирский! Наших бьют!

После третьего крика жандармы снова ударили Огинского по голове.

— Не шуми, — на лице Владимира мелькнуло беспокойство. — Все равно тебя не услышат! А даже если и услышат, то…

Договорить он не успел — откуда-то с первого этажа фанзы, в которой помощник всесильного Витте снимал квартиру, донесся шум. Потом грохот. Через пару секунд шаги десятка ног начали греметь уже прямо рядом с дверью.

* * *

Стою на обзорной сопке и из-за бронированного щита оглядываю японские позиции. Те, словно о чем-то догадавшись, сегодня прямо-таки бурлили. А еще… Я не чувствовал, куда бить. Вроде бы глупая способность, я и раньше сомневался, что стоит на нее полагаться, вот только… Это ощущение, что любая атака на любом участке фронта будет ошибкой, никак меня не покидало.

И как быть?

— Ваше превосходительство, пора, — ко мне подошел Лосьев. — Солдаты ждут, волнуются, как бы не перегорели. Пора.

Пора? Я снова мысленно спросил себя. Кажется, да. Вся логика, весь здравый смысл и все планы были за то, что нужно просто отдать приказ. Мы столько всего сделали, столько готовились, что просто не можем проиграть. И к черту мистику! Но почему тогда что-то внутри меня бунтует и заставляет стоять и вглядываться в темноту? Чего я жду?

— Наверно, вы правы… — я повернулся к Лосьеву, когда на подходе к штабу мелькнула странная группа на мелких тыловых лошадках.

— Это же поручик Славский, — выдохнула княжна, которая как раз тоже выбралась из штабной палатки.

— Точно, он, — согласился я, оглядывая остальных.

Следом за поручиком ехали несколько казаков Врангеля, пожилой артиллерист, два штурмовика и трое китайцев из нового набора. А последним… Только хорошенько сощурившись, я опознал рядом с ними какого-то помятого, но почему-то совершенно счастливого Огинского.

— Кажется, вы ко мне, — я вышел навстречу этой странной процессии. — Может, расскажете, что тут происходит?

— Я… Закончил курс восстановления и ехал обратно к своим… — Славский бросил встревоженный взгляд на княжну, но быстро взял себя в руки. — Потом услышал клич 2-го Сибирского, сразу поспешил на выручку. Остальные наши тоже оказались рядом, услышали и побежали на помощь. А там… Вон Алексей Алексеевич. Его жандармы и помощник Витте собирались крутить, ну мы им быстро объяснили, что наших трогать не надо. Тоже почти по-семейному.

Я слушал этот рассказ и невольно переводил взгляд с одного из членов этой разношерстной команды на другого. Какие же они разные, причем все из недавно раненных, ждущих возвращения в строй… А все равно ни секунды не думали и бросились на помощь своему. Если бы пять минут назад меня спросили, каков шанс, что в ночном Ляояне кто-то отзовется на подобный клич, я бы не знал, что ответить. А теперь знаю. Нас много, гораздо больше, чем я думал раньше.

Я улыбнулся, осознав эту такую простую и важную истину, и повернулся к Огинскому.

— Так в чем дело? — спросил я, уже догадываясь, что услышу.

— Витте… Наступление японцев… Приказ… — тот после скачки в заданном Славским темпе еще не до конца пришел в себя и пытался отдышаться.

Но уже очень скоро я смог разобраться во всем, что узнал поручик. И о плане министра финансов, и о наступлении японцев, и о том, что нас ждут. Ему этого не сказали, но вот я не сомневался, что друзья Витте делились новостями по обе стороны фронта, и теперь… Теперь я видел нас, врагов, видел все планы, просто видел. Неизвестность отступила, я точно знал, что делать, точно знал, как победить.

— Начинаем! — под удивленными взглядами всех собравшихся я кивнул Лосьеву и уверенно затопал обратно к штабной палатке.

Конец 3 книги!

Content

Японская война 1904. Книга третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25