Элси Сильвер

Бессердечный

Elsie Silver

HEARTLESS

Copyright © 2022 by Elsie Silver

The moral rights of the author have been asserted.

© Елагина А., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

1

Кейд

Взгляд Люси Рид устремляется в мою сторону. Чересчур благодарный, как по мне.

– Ну, я обожаю рукодельничать. В свободное время занимаюсь скрапбукингом[1]. Вяжу. Готова поспорить, Люку вязание пришлось бы по душе. Тебе так не кажется, Кейд?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться над тем, как она мурлычет мое имя. А еще я бы с удовольствием посмотрел, как кто-то заставляет Люка посидеть спокойно достаточно долго, чтобы он что-то сотворил спицами.

Теперь она с улыбкой обращается к Саммер, невесте моего младшего брата:

– Ты же знаешь, как это бывает. Всем нам нужны женские хобби, правда?

Из угла комнаты, где сидит мой отец, доносится хихиканье. Подбор няни превратился в полноценную семейную задачу.

И настоящий кошмар.

Саммер поджимает губы и фальшиво улыбается:

– Да, конечно.

Я едва не фыркаю. По представлениям Саммер, женское хобби – приседать с тяжелыми блинами в спортзале и мучить взрослых мужчин во имя «личных тренировок». Она нагло врет, но, возможно, из-за того, что она все еще новенькая в городе, Люси об этом не догадывается. Или, может, Люси ведет себя с моей будущей невесткой, как язвительная сучка, поэтому Саммер ей так отвечает.

– Хорошо. – Поднимаюсь я с места. – Что ж. Мы с вами свяжемся.

Люси, кажется, немного ошарашена тем, как быстро я перевел разговор в другое русло, но я уже услышал и увидел все, что меня интересовало.

Кроме того, врачебный такт – не моя сильная сторона. Мне по душе резко срывать пластырь.

Я поворачиваюсь на пятках, опускаю голову и ухожу, пока не стало слишком очевидно, что я заметил ее протянутую руку и просто не захотел ее пожать. Практически топая, я захожу на кухню и, облокотившись на примыкающий к окну разделочный стол, окидываю взглядом местность. Передо мной пики Скалистых гор, вздымающихся к небесам.

Ландшафт, дикий и скалистый, в начале лета пестрит красками: трава чересчур зеленая, небо чересчур голубое, а солнце достаточно яркое, чтобы немного размыть все вокруг и заставить вас щуриться.

Бросив несколько кофейных зерен в кофемолку, я нажимаю на крышку, и дом наполняется звуками. Я же в эту секунду стараюсь отогнать мысли о том, что буду делать с ребенком в ближайшие пару месяцев. Думая о сыне, я начинаю себя корить. Я чувствую, что должен делать для него больше. Больше присутствовать в его жизни.

В общем, непродуктивные мысли.

К тому же шум кофемолки имеет дополнительное преимущество – заглушает любезности, которыми отец и Саммер обмениваются с Люси у входной двери.

Это не мой дом, не моя ответственность. Мы проводим собеседования с нянями в главном фермерском доме, где живет отец, потому что в своем доме я не терплю случайных людей. Особенно тех, кто смотрит на меня так, будто эта работа – их билет в странную фантазию о счастливой семье со мной.

С другой стороны, Харви мог бы открыть здесь постоялый двор и с удовольствием заботиться о гостях. С тех пор как он получил травму и передал ранчо мне, он как будто постоянно слоняется без дела и с кем-то болтает.

Песчинки сыплются в белый бумажный фильтр в верхней части кофеварки, и я поворачиваюсь, чтобы наполнить водой кофейник.

– Не поздновато для кофе? – На кухню входит Харви, а за ним и Саммер.

Они и не подозревают, но сегодня я пью его целый день, так как нервничаю.

– Готовлю тебе на утро.

Саммер фыркает, а отец закатывает глаза. Они оба знают, что моим словам грош цена.

– Кейд, ты был с ней не слишком любезен. – Следующий его комментарий. Теперь настает моя очередь закатывать глаза. – Да, я понимаю, что весь этот процесс был для тебя испытанием, но…

Скрестив руки на груди, я опираюсь о столешницу.

– Я не особо приятный человек, но я с радостью встану на защиту своего ребенка и сделаю для него все.

Могу поклясться, уголки губ отца подрагивают, когда он садится за стол и закидывает ногу на ногу. Саммер просто стоит, прислонившись к дверному проему, и смотрит на меня. Она так часто любит делать, и это нервирует.

Саммер умна и не любит терять время понапрасну. Клянусь, я даже слышу, как у нее в голове крутятся шестеренки, но из-за того, что она молчит, никогда не узнаешь, что прячется у нее в голове.

Она мне нравится, и я рад, что у младшего брата хватило мозгов окольцевать ее.

– Ты милый, – задумчиво произносит она, – по-своему.

Приходится прикусить губу, чтобы они не увидели, что меня позабавил этот комментарий.

Саммер вздыхает.

– Послушай, она последняя, с кем мы провели собеседование. Я постаралась отсеять тех, кто был менее заинтересован в том, чтобы проводить время с Люком, и более заинтересован в том, чтобы проводить время с… тобой.

– Ого, парень, – отец хлопает ладонью по столу, – и их было немало. Кто бы мог подумать, что женщины охотно согласятся терпеть твою угрюмость и плохое настроение? Платят-то не так уж и хорошо.

Я хмуро смотрю на него, прежде чем снова переключить свое внимание на Саммер.

– Отбирать нужно было тщательнее. Нужен человек, который бы не проявлял ко мне никакого интереса. Без всего этого дерьма. Может, выбрать из тех, кто счастлив в браке?

– Счастливые замужние женщины не останутся у тебя дома на лето.

В ответ я хмыкаю:

– А как насчет кого-нибудь из другого города? Кого-нибудь, кто бы не знал нашу семью. И все мое дерьмо. Кого-нибудь, кто бы не переспал ни с одним из моих братьев. – Я морщу нос. – Или с моим отцом.

Харви издает сдавленный звук, похожий на смешок.

– Я уже несколько десятилетий один, сынок. Не суй нос не в свое дело.

Щеки Саммер заливаются краской, но я замечаю улыбку на ее губах, когда она отворачивается к окну.

– Знаешь, я бы и сам без проблем смог помочь, – добавляет Харви. Не в первый раз.

– Нет.

– Почему нет? Он мой внук.

– Точно. Именно такими и должны оставаться ваши отношения. Ты и так достаточно помог ему за жизнь. Твои спина и колени болят, поэтому тебе необходим отдых. Ты по-прежнему можешь проводить с ним время, когда захочешь, но не нужно изнурять себя долгими часами, ранним утром и, возможно, поздней ночью. Это несправедливо. И я не собираюсь тобой пользоваться. Точка. – Затем я снова обращаюсь к невестке: – Саммер, а может, ты? Ты бы замечательно справилась. Люк тебя любит. Я тебе не нравлюсь. И ты уже живешь на ранчо.

Я замечаю, как у нее дергается челюсть. Ей надоели мои вопросы, но мне не хочется оставлять своего мальчика с кем попало. Он – сущее наказание. И не одно. Но я не смогу должным образом поработать на ранчо этим летом без кого-то, кто бы позаботился о нем. Кого-то, кому я мог бы доверить его безопасность.

– Я же только включаюсь в новое дело, и эти летние месяцы – самые напряженные для меня. Не вариант. И перестань просить. Мне плохо от этого становится, потому что я люблю тебя и Люка. Но мы уже устали из кожи вон лезть, собеседуя людей только для того, чтобы добиться нулевого результата.

– Ладно, хорошо, – ворчу я. – Тогда я согласен на кого-то похожего на тебя.

В ответ она вскидывает голову и застывает.

– У меня идея. – Она подносит палец к губам, и Харви поворачивается к ней с немым вопросом в глазах.

Он выглядит чертовски обнадеженным. Если уж я устал от эпопеи с поиском няни на лето, то Харви, должно быть, совсем измучен.

Я хмурю брови.

– Кто?

– Ты ее не знаешь.

– У нее есть опыт?

Саммер пристально смотрит на меня, ее широко раскрытые темные глаза ничего не выражают.

– Да, у нее есть опыт общения с хулиганами.

– Она в меня не влюбится?

Саммер фыркает самым неподобающим для леди образом:

– Нет.

Ее уверенность, наверное, должна была бы меня задеть, но мне все равно. Я отталкиваюсь от стойки и провожу пальцем по ее поверхности.

– Отлично, подходит, – говорю я ей, выходя через заднюю дверь по направлению к своему дому и удаляясь от неразберихи, связанной с подбором подходящей няни для пятилетнего мальчика.

Мне просто нужен кто-то, кто бы мог войти в мою семью, а затем легко выйти из нее. Простой человек, но в то же время компетентный.

Всего на пару месяцев. Это не должно быть так сложно.

* * *

Я копаюсь в памяти, вспоминая, когда у меня последний раз был секс.

Или, по крайней мере, пытаюсь вспомнить.

Два года назад? Три? В январе, когда я провел ночь в городе? Как давно это было? И как звали ту цыпочку?

Женщина передо мной переступает с ноги на ногу, выставляя одно бедро; ее узкие джинсы обтягивают округлую задницу так, что это должно быть запрещено законом. Складки под ягодицами манят почти так же, как и взмах ее медных волос, рассыпающихся по стройной спине.

Она привлекает внимание. Обтягивающая рубашка заправлена в обтягивающие джинсы. Каждый чертов изгиб на виду.

Я совсем сбился со счета, но ее вид, стоящей передо мной в очереди за кофе, все равно заставляет считать.

Вывод таков: секс у меня был так давно, что я уже и не помню. Но нужно держать в голове тот факт, почему я даже не позволял себе думать о представительницах противоположного пола.

Я отец-одиночка. На мне одном управление ранчо. Миллион обязанностей. Слишком мало времени. Недосып.

У меня уже давно не было времени на себя. Я просто не осознавал, насколько давно.

– Чем могу вам помочь, мэм?

Женщина передо мной смеется, и смех ее похож на перезвон колокольчиков на заднем крыльце, когда в них танцует ветер – мелодично и воздушно.

Что за смех…

Я бы узнал его везде. Я определенно никогда не встречал эту женщину. Я бы запомнил его, потому что знаю всех в Честнат Спрингс.

– Мэм? Даже не знаю, как к этому относиться, – говорит она, и, клянусь, в ее голосе слышится улыбка. Интересно, а губы у нее такие же красивые, как и тело?

Эллен, управляющая «Ле Памплемус», маленькой изысканной кофейней в городе, улыбается ей.

– Как бы вы хотели, чтобы я вас называла? Обычно я знаю каждого, кто входит в мою дверь, но не вас.

А, дело не в моей памяти. Я слегка наклоняюсь вперед, надеясь уловить имя. Но один из работников выбирает именно этот момент, чтобы смолоть кофе, поэтому я скрежещу зубами от досады.

Понятия не имею, зачем мне имя этой женщины. Просто захотелось узнать. Я из маленького городка, мне позволительно быть любопытным. Вот и все.

Когда шум кофемолки замолкает, морщинистое лицо Эллен озаряется:

– Какое красивое имя.

– Спасибо, – отвечает незнакомка передо мной. – А почему заведение называется «Грейпфрут»?

С радостным возгласом Эллен улыбается из-за прилавка.

– Я сказала мужу, что хотела бы назвать место как-нибудь по-модному. Как-нибудь по-французски. Он ответил, что знает на французском лишь le pamplemousse. Вариант показался мне достаточно хорошим, и теперь это вроде как наша шутка.

При упоминании мужа ее взгляд смягчается, и я чувствую, как в моей груди вспыхивает зависть.

Вслед за ней мелькает раздражение.

Единственная причина, по которой я не ворчал из-за их медленной болтовни, заключается в том, что я был слишком занят, борясь с публичным стояком, вызванным смехом этой девчонки. При нормальных обстоятельствах меня бы взбесило, что поход за кофе занимает столько времени. Я сказал отцу, что вернусь за Люком – судя по моим часам – прямо сейчас. Мне нужно вернуться, чтобы встретиться с Саммер и человеком, который, надеюсь, станет няней Люка.

Но мои мысли блуждают так, как я не позволял себе уже много лет. Так что, может быть, мне следует просто насладиться мгновением. Может, это нормально – позволить себе что-то почувствовать.

– Мне, пожалуйста, средний, экстрагорячий, без пены, полусладкий…

Я слегка закатываю глаза и опускаю поля черной шляпы. Конечно, у незнакомки с потрясающей фигурой должен быть раздражающе длинный заказ со сложным напитком.

– С вас три доллара и семьдесят пять центов, – говорит Эллен, не отрывая глаз от сенсорного экрана кассового аппарата, пока девушка у кассы роется в своей огромной сумке, явно ища бумажник.

– Вот черт, – бормочет она, и краем глаза я замечаю, как что-то выпадает у нее из сумочки на полированный бетонный пол у ее обутых в сандалии ног.

Даже не задумываясь, я опускаюсь на корточки и подбираю черную ткань. Я вижу, как ее ноги поворачиваются, поэтому выпрямляюсь.

– Вот, держи, – говорю я хрипло, потому что нервы у меня на пределе. Навыка разговаривать с незнакомыми женщинами у меня нет.

Но если нужно нахмуриться, то тут я профессионал.

– Боже, – отвечает она.

Теперь я могу хорошо рассмотреть ее лицо. Мое тело застывает, а легкие перестают работать. Ее смех не отразился на лице. Кошачьи глаза, дугообразные брови и молочная кожа.

Она чертовски великолепна.

С огненно-красными щеками.

– Прошу прощения, – вздыхает она, прикрывая рукой губы, похожие на бутоны роз.

– Не стоит. Все в порядке, – говорю я, но мне все равно кажется, что все происходит как в замедленной съемке. Я с трудом соображаю, так как все еще слишком зациклен на ее лице.

И черт возьми.

Ее грудь.

Боже, я веду себя, как какой-то жуткий старый извращенец.

Я опускаю глаза на кулак, зажимающий мягкую шелковую ткань.

Девушка охает, когда я разжимаю пальцы. И до меня медленно, но верно доходит, почему она так ужасается тому, что я, как джентльмен, поднял ее…

Трусики.

Я смотрю на клочок черной ткани в своей руке, и все вокруг словно расплывается. Мои глаза устремлены в ее глаза, такие широкие и зеленые. С множеством оттенков, как у мозаики.

Я не умею улыбаться, но уголки рта подрагивают.

– Вы, э-э, уронили свои трусики, мэм.

Она переводит взгляд с моей руки на лицо, и из нее вырывается сдавленный смешок:

– Ух ты. Как неловко. Я правда…

– Дорогая, твой кофе готов! – кричит Эллен.

Рыжеволосая девушка отворачивается с явным облегчением оттого, что нас прервали.

– Спасибо! – отвечает она излишне бодро, после чего кладет пятерку на стол и хватает бумажный стаканчик. Не оглядываясь, она направляется прямиком к двери и быстро уходит.

– Оставьте сдачу себе! До скорого!

Клянусь, я слышу, как она хихикает себе под нос, когда проносится мимо, явно избегая моего взгляда и бормоча что-то про себя о том, что это будет хорошая история, которую она когда-нибудь расскажет своим детям.

Я рассеянно размышляю, какие, черт возьми, еще истории эта женщина собирается рассказывать своим будущим детям, а затем окликаю ее:

– Ты забыла свои… – я замолкаю, потому что не хочу кричать об этом на всю кофейню, полную людей, с которыми мне приходится сталкиваться изо дня в день.

Она поворачивается и, уходя, прижимается спиной к двери, на мгновение задерживая на мне взгляд, в котором отражается едва сдерживаемое веселье.

– Кто нашел – берет себе, – говорит она, пожимая плечами.

Теперь девушка действительно смеется – громко, тепло и так чертовски весело. Затем она выходит на залитую солнцем улицу, ее волосы сияют, как огонь, а бедра покачиваются так, словно она хозяйка этого города.

Я ошеломлен.

И когда я снова смотрю на свою раскрытую ладонь, до меня доходит, что она уже давно ушла. Я понятия не имею, как ее зовут, а я все еще здесь…

Держу ее трусики.

2

Уилла

– И кто это был? – голос Саммер звучит сдавленно.

– Вообще понятия не имею. – Я снова вспоминаю свои медленно падающие на пол черные трусики и охватившее меня чувство стыда, постепенно перерастающее в истерику.

Ну само собой, это в моем духе.

Что-то подобное могло случится только со мной.

Моя лучшая подруга ахает, качаясь на садовых качелях.

– Ты что, их не забрала?

Я ухмыляюсь и отхлебываю пива.

– Не-а. Он выглядел таким… Даже не знаю. Ошеломленным? Его это вроде и не оскорбило, и не вызвало никакой извращенской реакции. Это было даже как-то… очаровательно. У меня такое чувство, будто я домашнего эльфа освободила или типа того.

– Он тебе что, Добби напомнил?

Я томно вздыхаю и многозначительно поднимаю бровь.

– Только если бы Добби был чертовски горяч.

– Уилла, это отвратительно, – хрипит от смеха моя подруга. – Пожалуйста, скажи, что они хотя бы были чистыми.

– Разумеется. Они же запасные. Ты же знаешь, я не люблю носить с собой трусики. Но время от времени возникает такая необходимость, понимаешь?

Саммер прищуривается и пристально смотрит на меня:

– У меня эта «необходимость» возникает ежедневно.

– Необходимость испытывать дискомфорт? Нет уж, спасибо. Жизнь слишком коротка. Бюстгальтеры и нижнее белье переоценены. К тому же теперь я могу не спать ночами, прикидывая, что же там с ними делает этот незнакомец.

Саммер вновь смеется.

– Полагаю, он их выбросил, как сделал бы любой здравомыслящий человек.

Она так счастлива в последнее время. С тех пор как покинула свою ненормальную семейку и слишком уж насыщенную городскую жизнь. Она встретила ковбоя и умчалась с ним в закат. И теперь она здесь. Моя лучшая подруга. Вся в веснушках, вся сияет, растянувшись на садовых качелях во дворе красивого дома, построенного на ранчо, что примыкает к Скалистым горам.

И сейчас она выглядит лучше, чем когда-либо.

Я люблю доставать ее по поводу того, что она живет в самом центре «жопы мира», но на самом деле вид на окрестности Честнат Спрингс просто захватывает дух. Прерии настолько плоские, что это кажется невероятным. Ох уж эти темные Скалистые горы, вздымающиеся и несущиеся прямо на тебя, как приливная волна…

В городе тоже видны горы, но совсем по-другому. Не так, как в этом месте, где, кажется, можно протянуть руку и дотронуться до них.

– Итак, какие планы на ближайшие месяцы? – спрашивает Саммер.

Я вздыхаю. У меня нет ни малейшего понятия. Но я не хочу, чтобы Саммер беспокоилась обо мне. Это в ее духе. Она начнет волноваться, пытаться решить все мои проблемы… Я лучше просто буду плыть по течению.

– Может, я перееду жить к вам с Реттом на какое-то время? – невинно бросаю я, оглядываясь по сторонам. – Ваш дом стал таким красивым, с тех пор как вы его наконец достроили. Ты ведь не будешь против?

Она поджимает губы, будто действительно задумывается об этом. Черт возьми, у этой женщины золотое сердце.

– Сам, я шучу. Я бы так с вами не поступила. – Неровно выдохнув, я оглядываю поля. – Не знаю. Когда Форд сказал мне, что собирается закрыть бар на ремонт, я, честно говоря, обрадовалась. Думала, что проведу лето, разъезжая по выставкам и просаживая все свои сбережения. Не буду придумывать план на жизнь и просто стану двадцатипятилетней девушкой, у которой за спиной нет ничего, кроме родительских денег.

Саммер пытается перебить меня. Ей не нравится, когда я строга к себе за то, что управляю баром своего суперуспешного брата или таскаюсь в отпуск к суперуспешным родителям. Или просто бессмысленно бреду по жизни без малейшего понимания, куда я иду, будучи членом семьи, состоящей сплошь из гениев.

Я игнорирую ее попытки и продолжаю:

– Но, разумеется, мой конь разрушил все мои планы и получил травму как раз к сезону выставок. Таксу пришлось делать операцию, и теперь я проведу лето, просто кормя его морковкой и неистово расчесывая гриву.

Моя лучшая подруга не отводит от меня глаз. Мне хочется залезть к ней в мозг и выудить оттуда мысли, потому что я точно знаю, что их у нее там с избытком.

– Я буду вести себя хорошо. Это же не что-то серьезное, а так – «проблемы белых людей». Буду часто навещать тебя. Ты сможешь заниматься со мной в своем спортзале, а я подцеплю какого-нибудь хоккеиста или тореадора. Одни сплошные плюсы.

– Хм… Точно… – Ее указательный палец постукивает по верхней губе. – А что, если…

– О нет. Пожалуйста, только не надо в очередной раз ставить себе задачу улучшить мою жизнь. Знаешь, ты слишком много помогаешь людям.

– Уилла, заткнись и послушай меня.

Я прижимаюсь попой к перилам крыльца и тянусь за стоящей рядом бутылкой пива. По стенкам бутылки стекают капли конденсата, и жидкость внутри уже не такая холодная. Всего лишь июнь, а уже так жарко. Надеть джинсы было ошибкой.

Потянувшись, я отвожу плечи назад и готовлюсь к тому, что сейчас мне снова будут что-то высказывать.

– А что, если у меня есть способ сделать так, чтобы ты жила здесь все лето? Но не со мной и Реттом.

Это вообще не то, что я ожидала от нее услышать.

– Мне не хотелось бы ставить палатку у тебя во дворе. Я не приспособлена спать под открытым небом. Я, может, пока и не знаю, каков мне предстоит жизненный путь, но гарантирую, что в него не входят надувные матрасы и спальные мешки.

Она закатывает глаза и продолжает:

– Речь не об этом. Старшему брату Ретта нужна помощь с сыном на время летних каникул. Женщина, которая заботилась о нем, когда он был маленьким, уже не справляется. Ему пять лет.

Я смотрю на подругу, пока бутылка пива покачивается туда-обратно, зажатая между моими пальцами.

– Ты что, хочешь, чтобы я заботилась о ребенке?

– Ну да. С тобой весело. Ты энергичная. И раз ты можешь справиться с баром, полным бухих мужиков, то чем хуже один маленький мальчик, которого нужно развлекать? А еще ты говорила, что любишь детей.

Я верчу эту мысль в голове. Сначала хочется отказаться, но, честно говоря, мне совершенно не улыбается провести эти месяцы без работы, без скачек и без лучшей подруги. И мне действительно всегда нравились дети, возможно, потому, что порой я и сама до сих пор чувствую себя ребенком.

– И где же я буду жить?

Ее глаза открываются чуть шире, а горло чуть сжимается, словно она нервно сглатывает.

– У брата Ретта – Кейда. Он управляет ранчо. Работает с раннего утра и иногда до поздней ночи, если что-то идет не так. Но у него на ранчо работают хорошие люди, так что это не должно стать проблемой. И отцу Ретта и Кейда нравится помогать присматривать за Люком, но, честно говоря, он явно не вывозит двенадцатичасовой рабочий день. Тем не менее он, я уверена, будет часто тебя навещать.

– А почему тогда ты так испуганно выглядишь? Этот брат Ретта – брат-придурок или веселый горячий брат-супергерой? – Мне даже немного неловко задавать этот вопрос, ведь я не особо люблю приезжать сюда к Саммер. Мы чаще встречаемся в городе, не тратя лишние двадцать минут, чтобы доехать до этого ранчо с красивым названием «Колодец желаний». Вероятно, я уже должна была познакомиться со всеми членами ее будущей семьи, но я этого до сих пор не сделала.

– Брат-придурок…

– Ну разумеется. – Я делаю еще глоток, и в этот момент подруга быстро вскакивает.

– Но ты не так уж часто будешь его видеть! Он специально подбирает кого-то, кто не будет… эм… беспокоить его? К тому же мы с Реттом будем рядом. Это может быть весело.

То, что она описывает, действительно звучит как что-то довольно веселое. Уж точно веселее, чем проводить лучшие месяцы года в городском одиночестве.

– Может, тогда будем делать пьяные бранчи? – Мы постоянно устраивали пьяные бранчи, когда обе жили в городе, и я хочу вернуть эту традицию.

Ее губы немного дергаются:

– Будем.

Я опрокидываю в себя остатки пива, уже зная, каким будет мой ответ. Всю свою жизнь я плыву по течению. Периодически на пути этого течения возникают какие-то возможности, о которые я со всей уверенностью спотыкаюсь. Кажется, это одна из них.

И кто я такая, чтобы говорить возможностям «нет»?

– Да пофиг. Я в деле.

Мы едем через ферму и останавливаемся перед самым живописным домом, который я встречала. Он красный, с белой отделкой. Двор окаймляют маленькие живые изгороди, а белоснежные ворота открывают путь на грунтовую дорожку, ведущую к парадной двери.

Я очарована.

– Я что, буду жить здесь? – спрашиваю я, пока мы вылезаем из внедорожника Саммер, не в силах оторвать взгляд от восхитительного, идеально ухоженного дома.

– Ну да, – отвечает Саммер, не замечая моего восхищения. – График Кейда настолько плавающий, что лучше жить здесь. Мы раньше работали «командой»: я, его отец и миссис Хилл, но просыпаться и приезжать сюда к четырем тридцати утра – для них это слишком тяжело. И Кейд не любит просить их о таком. А вот живя здесь, тебе не придется так вставать – можешь спокойно спать, главное, что Люк не останется один в доме.

Саммер беззаботно шагает к входной двери, а я иду следом, размышляя, на что, черт возьми, я подписалась. Я ни черта не знаю о том, как заботиться о детях.

Или о том, как быть родителем.

Или о работе на ранчо…

Мои шаги замедляются, я постепенно начинаю отставать, но Саммер этого не замечает. Она поднимается по ступенькам, уверенно топая в своих шлепанцах и обрезанных джинсах прямиком на крыльцо, затем хватается за дверной молоток и громко стучит.

– Слушай, Самм… – пытаюсь сказать я, протягивая вперед руку, будто бы я еще могу остановить ее, хотя она уже постучала. В голове вертятся мысли о том, что надо было обсудить все более тщательно. Выяснить детали…

Возможно, моя импульсивность наконец меня подвела… Мне начинает казаться, что она очень торопится. Как будто ей не терпится поскорее разобраться с этим.

А тем временем у меня возникает все больше вопросов.

Множество вопросов.

Но все мои вопросы улетучиваются, как только распахивается входная дверь, и я замираю посреди грязной дорожки, с ужасом таращась на мужчину из кофейни.

На того самого, у которого остались мои трусики.

Это точно он. Темные волосы, темные глаза под нахмуренными бровями, широкие плечи, самая сексуальная щетина из всех, что я видела, окаймляющая слегка скривленную губу… и этот суровый взгляд.

Он смотрит в мою сторону. Костяшки его пальцев белеют, так сильно он хватается за дверь.

– Кейд! – Саммер пытается начать свою речь, не замечая этот смертоносный взгляд, обращенный на меня. – Это моя лучшая подруга, Уилла. Твоя новая няня.

– Нет. – Его ответ краток.

– Что значит «нет»?

– Нет значит через мой труп. – Его слова сквозят серьезностью.

Саммер склоняет голову набок, и я приближаюсь к ним. Если этому мужику кажется, что он может в таком тоне говорить с моей лучшей подругой, то у меня для него плохие новости. Я защищала ее еще со времен, когда мы были подростками. Саммер достаточно натерпелась от дерьмовых мужиков в своей жизни, так что этот, очередной, может сразу идти на хрен. Вернее, бежать со всех ног.

– Кейд, это просто смешно. Мы пытаемся найти кого-то уже…

– Это ты просто смешна… – перебивает он ее.

Я поднимаюсь на крыльцо, краснея от ярости в тон своим волосам. Я единственная рыжая в семье, и быть может, это связано с моим вспыльчивым характером. О том, как я выхожу из себя и как долго помню обиды, знают все.

А еще широко известно то, что я разнимала драки в баре битой.

А скоро, возможно, я буду широко известна своим ударом по яйцам одному ковбою с ранчо «Чертовски горяч».

Я машу рукой прямо перед его носом, чтобы он замолчал.

– Советую очень тщательно подбирать слова. Мне плевать, что она скоро станет твоей невесткой. Никто не вправе разговаривать с ней в таком тоне. Точка.

Он обращает свой темный взгляд в мою сторону и осматривает меня самым нервирующим образом, начиная с лица и далее спускаясь по всему телу. Когда он снова поднимает взгляд, то смотрит на меня уже с абсолютным безразличием.

Будто он провел оценку и нашел меня совершенно ничего не стоящей.

– Мне тоже плевать, что ты ее лучшая подруга. От тебя пахнет пивом, а твои трусики все еще в моем заднем кармане. Ты не будешь заботиться о моем сыне.

Мои глаза сужаются, а губы кривятся, когда я нахожу то, на чем его можно подколоть:

– Так ты оставил их на потом?

Я подмигиваю ему, с наслаждением наблюдая, как огненно-красные пятна вспыхивают на его щеках и просачиваются глубоко под его кожу и до самых костей.

Саммер поворачивается ко мне, раскрыв свои шоколадные глаза до размера блюдец. Она похожа на одну из тех плоскомордых собачек, чьи глаза постоянно выпучиваются самым очаровательным образом.

– Кейд – тот самый «трусиковый мужик»?

– Я не «трусиковый мужик», – пытается вмешаться он, но мы с Саммер не обращаем на него внимания.

– Да. И ты сама сказала, что любой здравомыслящий человек выкинул бы их. Так что вывод напрашивается сам собой.

Мы ухмыляемся друг другу как сумасшедшие, а с губ Саммер срывается первый смешок. И вот она уже стоит, согнувшись пополам, держась руками за колени и задыхаясь от смеха.

– Да боже ты мой! – Наш ворчун досадливо проводит своей широкой рукой по волосам. – Никакой я не «трусиковый мужик».

Мои плечи трясутся от смеха, а из глаз текут слезы, пока я выдавливаю из себя:

– Каковы шансы на такое совпадение?

– Это маленький город. Шансы довольно высоки, – ворчит Кейд, которому не так весело, как нам.

Саммер практически воет, но находит в себе силы выпрямиться и, прикрыв глаза, произнести:

– Не волнуйся, Кейд. Они чистые.

Его ноздри раздуваются, и он опускает глаза, глубоко вдыхая. Как будто это может его как-то успокоить.

– «Трусиковый мужик»… – качаю я головой, ухмыляясь ему в лицо. Стану я няней или нет, но проводить время рядом с этим человеком до конца жизни мне все равно придется, ведь Саммер почти замужем за его братом, так что я вполне могу сгладить ситуацию.

– Он не любитель трусиков! Он носит боксеры! – раздается из прихожей тоненький голосок, а на пороге появляется самый очаровательный темноволосый и голубоглазый мальчик, которого я когда-либо видела. – Такие, обтягивающие, – уточняет он, подливая масла в огонь.

– И правильно, – отвечаю я малышу, крепко вцепившемуся в руку отца. Его большие глаза смотрят на меня с живым интересом. – Это чтобы не было натертостей.

– А что такое «натертости»? – с любопытством спрашивает он, отчего его отец подносит одну из своих широких загорелых ладоней к бровям и устало потирает их.

– Люк.

– Это то, что получается, когда твои причиндалы долго трутся друг о друга, – объясняю я.

Ни у кого не получилось бы расти с моими родителями и сохранить стеснение во время таких штук. В нашей семье нет и не было запретных тем.

– А-а-а-а, – кивает он, выглядя мудрым не по годам. – Да, ненавижу, когда такое случается.

– Люк, возвращайся в свою комнату. – Широкая фигура Кейда поворачивается к сыну, и я не могу не восхититься им. Той силе, которую он излучает… Пульсации в его предплечьях. Как двигается его адамово яблоко. И как смягчается его тяжелый взгляд, когда он смотрит на сына…

Это было неожиданно, ошеломляюще и будто все перевернуло.

– Зачем? – А этот паренек явно знает, как влиять на отца. Сапфировые глаза открыты почти театрально, а нижняя губа слегка оттопыривается.

– Я хочу пойти поиграть с Саммер и ее подругой.

Он просто прелесть.

– Нет, – говорит отец, одновременно с тем, как я говорю:

– Конечно!

Кейд вскидывает голову, его суровые брови сдвинуты, а лоб прорисовал глубокие морщины – словно я сделала что-то, что нанесло ему личное оскорбление.

– Кейд. – Саммер упирается руками в бедра. – Просто позволь ему немного побыть с нами. Может быть, все будет хорошо. Может быть, ты будешь приятно удивлен.

Мой взгляд мечется между ними двумя. Саммер, совсем маленькая и милая, и Кейд, большой и рослый.

– Пожалуйста, папа? – раздается сладкий голосок Люка, и Кейд уже не выглядит таким взрослым и суровым. Он выглядит более… покорным. Будто он очень сильно устал?

Кейд поворачивается ко мне:

– Сколько тебе лет?

Я выпрямляюсь, отказываясь трусить под его пронзительным взглядом.

– Двадцать пять.

Его кадык двигается, пока он снова оценивает меня:

– Судимости есть?

– Одна незначительная, – честно отвечаю я. – Однажды меня поймали с легкими запретными веществами, еще до того, как их легализовали. Засудите меня за то, что я была веселым подростком.

– Господи Иисусе. – Он снова проводит рукой по своим аккуратно подстриженным волосам и качает головой.

– А у тебя судимости есть? – Я скрещиваю руки и поднимаю бровь, глядя на него. Если этот человек такой, как мне рассказывала Саммер, то я почти уверена, что он ни разу не ангел во плоти. А я застряну с ним совершенно одна.

Он вновь поднимает свой взгляд на меня. Очень тяжелый взгляд. Кажется, что это длится вечно. Саммер смотрит куда-то мимо нас, и я тоже вижу краем глаза, как Люк смотрит на отца и дергает край его рубашки.

– Можно я пойду поиграю?

– Ладно. – Кейд пристально смотрит прямо мне в глаза. – Саммер, ты ответственная.

Маленький мальчик с визгами спрыгивает с крыльца.

А я лишь молча смотрю в ответ в глаза его отцу.

3

Кейд

Пока Люка нет дома, у меня появляется немного свободного времени. Немного времени для себя. Немного времени, чтобы расслабиться.

Я постоянно жалуюсь, как мне не хватает свободного времени, а теперь, когда оно есть, я не уверен, что мне это нравится.

Оказалось, что после целой жизни, проведенной в заботах о людях, я не умею расслабляться. Я включаю телевизор и пытаюсь найти что посмотреть, но ничего из того, что я вижу, меня не привлекает. Тогда я иду в гостиную к книжной полке, заполненной классической литературой, доставшейся мне от родителей, и рядом книг, которые покупал уже сам на протяжении всего жизненного пути. Эти книги когда-то показались мне интересными, но руки до них так и не дошли.

Я беру одну наугад и усаживаюсь на диван. Но лишь коснувшись дивана, я ощущаю какой-то комок у себя в заднем кармане. И вот я опять на взводе.

Уилла.

Я даже ее фамилии не знаю. Я вообще почти что ничего о ней не знаю. Я знаю лишь то, что она не та, кто сможет позаботиться о Люке. И ничуть не похожа на ту безынтересную, ответственную, асексуальную монахиню, которой притом самой хочется участвовать во всяких веселых играх с активным мальчиком, – вот тот типаж, который я наметил для этой работы.

Я не настолько сумасшедший, чтобы реально думать, что подобный человек существует, но все равно сохраняю надежду найти его. И Уилла – это вообще не то решение проблемы, которое я хотел найти.

Да уж, это мама Люка так подставила нас. И продолжает так зло шутить над нами, в особенности надо мной.

У меня практически нет доверия к людям. Я доверяю миссис Хилл, потому что знаю, что она хорошо заботилась обо мне и моих братьях. То же можно сказать и про моего отца. Я доверяю Саммер, потому что та, кто смогла укротить моего дикого младшего брата, справится и с неуправляемым пятилетним ребенком.

Но Уилла… Я не знаю ее. И я ей не доверяю.

Я знаю лишь то, что из-за нее мой член подрагивает, что болтает она слишком много, что в сумочке она носит запасные трусики.

Я сажусь и достаю их из кармана. Не то чтобы они были какими-то вульгарными. Шелковистая нейлоновая ткань черного цвета. Довольно хорошо скроены. Наверное… Для трусиков?.. Да что я, черт возьми, вообще об этом знаю? Я чувствую себя полным извращенцем: сижу на диване разглядывая нижнее белье, принадлежащее женщине, которая прямо сейчас присматривает за моим сыном.

Надо их вернуть. Нет ни малейшего желания и дальше таскать их с собой.

Но и столкнуться с ней взглядом, когда буду их отдавать, тоже совсем не хочется.

Мне тридцать восемь лет, а я веду себя из-за женских трусиков как сраный нервный подросток. Разозлившись на себя, я быстро иду на кухню и запихиваю их в самый дальний ящик для «всякой фигни». Тот самый ящик, куда попадает любая случайная хрень, потому что мне лень придумать для нее подходящее место. Вообще, я горжусь своим умением поддерживать порядок в доме, но этот ящик – мой тайный позор.

Нижнему белью Уиллы в этом ящике самое место.

Я кладу ключи на стойку и выхожу через парадную дверь. У меня такое чувство, что моя нерешительность по поводу всей этой истории с няней раздражает отца, и потому я запрыгиваю в свой пикап и решаю лучше поехать подоставать младшего брата.

Видит бог, он потратил достаточно лет, одаривая меня сединой, которая теперь серебрится сквозь темные волосы на висках. Так что, меньшее, что он может для меня сделать, – это дать мне пива и рассказать побольше об этой Уилле, прежде чем я окончательно спишу ее со счетов, чем заставлю Саммер и отца меня возненавидеть.

Уж в этом я уверен: если я еще больше затяну поиск няни, они оба скажут мне, чтобы я шел в жопу, раз я такая придирчивая сучка.

И это будет абсолютно заслуженно.

Мне нужно всего несколько минут, чтобы добраться до нового дома Ретта и Саммер.

Я вижу красный Jeep Wrangler, припаркованный рядом с ретро-пикапом, на котором ездит мой брат. А вот шикарного автомобиля Саммер нет. У меня руки чешутся достать из кармана телефон, позвонить ей и потребовать сказать, где она и что делает.

Может быть, конечно, такое состояние повышенной готовности вызвано тем, что рядом с моим ребенком появился новый, незнакомый человек. Но, если посмотреть правде в глаза, это мое обычное состояние. Я всегда чувствую, что обязан заботиться о ком-то. На самом деле, даже не о ком-то, а обо всех.

Моя мама умерла, когда мне было восемь лет, и с тех пор я чувствую на своих плечах всю тяжесть мира. Я даже не уверен, что кто-либо взваливал этот груз на мои плечи, скорее всего – это был я сам.

Так или иначе, эта ноша всегда со мной. И она тяжела.

Я поднимаюсь по ступенькам дома и стучу в дверь, несмотря на то что рядом есть звонок. Ударять по чему-либо куда приятнее.

Через несколько секунд я слышу, как за дверью раздается звук шагов. Сквозь матовое стекло я вижу фигуру брата – он открывает дверь с улыбкой на лице. Такой улыбкой, будто он знает что-то, чего не знаю я.

– Где Саммер? – спрашиваю я, сразу перейдя к делу.

– Я тоже рад тебя видеть, придурок. Моя жена в городе. Ей нужно было сгонять в спортзал.

Я фыркнул:

– Она не твоя жена. Вы пока еще не женаты.

Он смеется и отмахивается от меня, открывая дверь пошире:

– А, это уже мелочи. Она сказала «да». Все документы уже готовы. Да и звучит это очень здорово, понимаешь?

Я морщусь и смотрю на младшего брата. Никогда бы не подумал, что увижу его настолько увлеченным девушкой.

– Мой сын с ней?

– Не-а. Они с Уиллой ушли. Саммер просила напомнить тебе, что ты сам сделал ее главной, поэтому она решила оставить Уиллу с Люком и заняться своими делами, а не быть твоим «личным помощником».

Я поджимаю губы и смотрю на широко раскинувшуюся землю ранчо. Да, именно так бы и поступила Саммер. Нашла бы лазейку в моих инструкциях и воспользовалась бы ей.

Ретт поднимает руки как бы капитулируя, безуспешно пытаясь скрыть, насколько его все это веселит.

– Это ее слова, не мои.

Я опускаю руки и вздыхаю, прежде чем перевести взгляд на Ретта и выдавить из себя:

– Расскажи мне об этой Уилле. И где именно они находятся?

– Пойдем, посидим на заднем дворе. Ты явно выглядишь как тот, кому не помешала бы бутылочка пива. А может, и десять.

Я качаю головой, заходя в дом:

– Мне не нужно десять бутылок пива.

Ретт усмехается, проходя через дом на кухню со стеклянными дверями, выходящими на просторную террасу за домом.

– Ну да, ну да. Ты скорее выглядишь, будто скоро кого-нибудь убьешь. Проверил бы ты свое давление. Ты не молодеешь.

– Я все еще достаточно молод, чтобы надавать тебе по заднице, – бормочу я, снимая ботинки и выходя за братом на залитую солнцем террасу.

Пару мгновений спустя Ретт кидает мне банку пива и ведет к креслу, смотрящему в поле, которое служит им задним двором. В этом поле стоит лишь одинокое дерево. Огромная ива с длинными размашистыми ветвями, свисающими повсюду вокруг нее и создающими эффект занавеса.

Я открываю пиво и подношу холодную банку к губам, а Ретт садится в деревянное садовое кресло рядом. Саммер выкрасила эти кресла в ярко-красный цвет, радостный как она сама.

И этот цвет напомнил мне волосы Уиллы.

Твою мать. Я отгоняю от себя эту мысль. И в этот момент слышу:

– Я не могу. – Это тонкий голосок Люка, сквозь который пробивается нотка тревоги.

– Да можешь ты, – раздается слегка раздраженный голос рыжеволосой девушки. И я едва не вскакиваю с кресла, чтобы бежать на помощь.

– Мужик, сиди спокойно. С ним все в порядке. Не будь гиперопекающим папашей. Это раздражает.

Я подавляю свой инстинкт, делаю большой глоток и прислушиваюсь, чтобы понять, что там происходит под деревом.

– Ты не залезешь выше, чем можешь. Ты же не дурачок. Доверься своему телу.

– А если я упаду?

– Ну, тогда я встану под тобой, а ты падай на меня, чтобы нам обоим было больно. Поймать-то я тебя все равно не смогу, ты слишком большой. И ты не упадешь. Просто послушай меня, хорошо?

– Хорошо, – говорит он, в его голосе чувствуется прилив решимости.

Ретт смотрит на меня и ухмыляется:

– Уилла Грант – это твоя удача, брат. Ты будешь идиотом, если откажешься от ее услуги няни. Я знаю очень мало таких же верных людей, как она. И у нее большое сердце.

Я чувствую, что мне что-то недоговаривают. Но я знаю: мой брат не стал бы бросаться словами, когда речь идет о Люке и его благополучии.

Ее голос снова доносится из-за дерева.

– Ставь правую ногу на эту ветку.

Пауза.

– Молодец. Теперь давай левую руку сюда. Тогда ты сможешь сесть на эту ветку и спрыгнуть вниз.

Она перемещается, показывая на что-то моему сыну, и я вижу ее ноги в сандалиях и обтягивающих джинсах, выглядывающие из-за ветвей. Вскоре рядом с сандалиями возникают маленькие кроссовки, а затем и маленькие ладошки, хватающие траву.

– У меня получилось! – Люк вскакивает, все еще не обращая внимания на то, что я здесь.

– Конечно, получилось. Ты сделал дерево своей сучкой.

Ретт фыркает, и я бросаю на него взгляд.

– Да ладно! Думаешь, он не слышал, как ты разговариваешь?

– Я потратил годы на то, чтобы привить этому ребенку хорошие манеры.

Он усмехается и пожимает плечами:

– Ну, если это правда, то ты заложил хороший фундамент, и одно лето с веселой няней его не испортит.

Я только хмыкаю и делаю глоток.

Может быть.

– А ты как высоко можешь залезть, Уилла?

Я жду, что она велит ему замолчать. Или успокоит его какой-нибудь фразой о том, что взрослые не лазают по деревьям. Но она вытирает руки об округлые выпуклости своей обтянутой джинсами задницы и говорит:

– Не знаю. Давай посмотрим.

Моя рука, держащая пиво, застывает, пока я наблюдаю, как взрослая женщина взбирается по толстому стволу дерева.

– Она что, сумасшедшая? – бормочу я, прежде чем сделать еще один глоток.

Ретт фыркает:

– Немного. Но в хорошем смысле.

Люк возбужденно дрыгает ногами, наблюдая за ней.

– Не поднимайся слишком высоко! Что, если ты там застрянешь?

– Ну, тогда ты меня спасешь, – отвечает Уилла с дерева, забравшись, судя по всему, гораздо выше, чем я предполагал.

– Я слишком маленький. Но мой папа тебя спас бы! – Ее раскатистый смех доносится до нас на террасе. Он все такой же обезоруживающий, как и утром.

– Ну не знаю, Люк. Вероятно, он был бы только рад меня здесь оставить.

Я сжимаю губы. Она не так уж не права. Моя жизнь была бы гораздо проще, если бы она не прискакала сегодня утром в Честнат Спрингс. Да и мой член был бы намного мягче.

– А вот и нет. Он всем помогает, – отвечает сын, и у меня замирает сердце. Иногда я задумываюсь о том, каким он меня видит, как я выгляжу в его глазах. И этот ответ пронзил меня до глубины души.

– Похоже, у тебя замечательный отец, – тут же отвечает Уилла, уже немного запыхавшись. – Ты везунчик.

– Да… – Люк задумчиво молчит. – А вот мамы нет. Она переехала и не навещает меня.

Брат громко втягивает воздух и бросает взгляд в мою сторону.

– Черт возьми, дети говорят буквально все, что приходит им в голову, да?

Я сглатываю и киваю. Я приложил немало усилий, чтобы оградить Люка от его матери: от ее выбора, от того, какой она человек.

Я не хотел, чтобы он когда-нибудь почувствовал себя нежеланным.

Уилла спускается на землю, вытирает руки друг о друга и приседает перед моим сыном. Она поднимает голову, смотрит ему в глаза и улыбается, гладя его по ладошкам.

– Хреново быть ей, потому что ты едва ли не самый крутой парень из всех, что я когда-либо встречала.

Она не использует какой-то грустный или детский тон, а просто разговаривает с ним как нормальный человек.

– Черт возьми, – ругаюсь я под нос, потому что только что она фактически сама себя наняла.

4

Уилла

Я пытаюсь проглотить застрявший в горле ком, после того как Люк протягивает ко мне свою ладошку и его маленькие мягкие пальчики сплетаются с моими. А также изо всех сил стараюсь проглотить волнение, усиливающееся при мысли о том, что не кто-то, а мать – ни больше, ни меньше – даже не навещает такого ребенка. Спасибо Вселенной, что дала мне охрененных родителей. Таких, которые дошли бы до меня босыми по стеклу. Как я хотела бы сама стать такой матерью. Неистовой. Бесстрашной.

Пытаясь успокоиться, я глубоко дышу носом и напоминаю себе, что это не мое дело. Что я не знаю всей истории. Возможно, у ситуации с его мамой есть веская причина. Но у него такой милый голос и такая маленькая пухлая ручка, а еще я из-за него чуть не лопаюсь от смеха с того момента, когда он заявил, что его папа носит боксеры, а не трусики.

Не сказала бы, что люблю детей, уж точно не в слащаво-сентиментальном духе. Слишком уж мало времени я провела с детьми, чтобы точно определиться, люблю я их или нет. Обычно я просто разговариваю с ними как с маленькими взрослыми. Но после многих лет работы барменом я узнала людей. И, сколько бы Люку ни было лет, он – классный человек.

Пожав друг другу руки, мы отодвигаем завесу ветвей и видим расположившихся на красных стульях Ретта с Кейдом.

Их невербальную схожесть невозможно не заметить. Вот только если Ретт – сплошная улыбка, Кейд – сплошная угрюмость.

Мощные руки, широкая грудь и нахмуренные брови. Грязные сапоги. Мускулистые бедра. Живое воплощение ковбойского порно в хмуром виде.

– Папа! – кричит Люк, бросаясь на террасу. – Ты видел меня? А Уиллу? Она так высоко забралась. Я хочу научиться так же. Дядя Ретт, а ты как высоко можешь забраться?

– Давай, пожалуй, не будем подначивать нашего дядю-сорвиголову? – бормочет Кейд, но смотрит при этом не на сына. Нет, его взгляд впивается в меня.

Ретт встает рядом со мной:

– Не знаю, приятель. Почему бы нам не пойти и не проверить?

Люк аж подпрыгивает от радости:

– Правда?

– Конечно, малыш. – Люк разворачивается и мчится назад к дереву, а Ретт отставляет банку пива и босиком ступает по террасе:

– Пойдем! Надо дать трусиковому мужику поболтать с Уиллой.

– Господи Иисусе. Они и тебе уже успели рассказать? – ворчит Кейд, и грудь Ретта вздымается от хохота.

Кейд переводит взгляд на меня, а я в этот момент прикусываю нижнюю губу, чтобы не улыбнуться, и подхожу к нему. Его взгляд опускается, и он будто не может оторвать глаз от моего рта.

Я до боли сжимаю зубы и отвожу глаза. Еще несколько шагов и я сажусь на кресло рядом с Кейдом.

– По правде говоря, от тебя я не в восторге, – начинаю я, хоть и почти уверена, что этому человеку наплевать на то, что я о нем думаю, – но твой сын – замечательный.

Я смотрю на него краем глаза и не могу сдержать улыбку под его хмурым взглядом.

– Спасибо, – наконец бурчит он, явно раздраженный, но не настолько, чтобы грубить сразу после комплимента. Не нужно быть особого ума, чтобы понять: больше всего на свете Кейд Итон любит своего сына.

И то, как мгновенно у нас с Люком возник контакт, кажется, прибавляет мне очков или что-то в этом роде.

Я опускаю подбородок, все еще наблюдая за Реттом и Люком через двор. Не хочу слишком долго задерживать взгляд на Кейде Итоне. От его грубого вида я могу ненароком рассмеяться или продолжить пялиться на него дольше, чем приемлемо. Потому что, глядя на него, разве что мертвая не наслаждалась бы видом.

Он окружен странной угрожающей аурой. Как злой, но горячий учитель.

– На лето у меня работы нет, – небрежно бросаю я, подмечая, как вздуваются вены на его руке, когда он крепче сжимает банку пива. – Мой выставочный конь восстанавливается после травмы, и ему нужен перерыв на несколько месяцев. Моя лучшая в мире подруга влюбилась в самоуверенного ковбоя и переехала. Мой брат практически в одночасье прославился и стал абсолютным трудоголиком. А мои родители на пенсии и колесят по всему миру.

Я снова бросаю взгляд на мрачного, грозного мужчину рядом со мной. Даже сидя, он выглядит высоким. Лишь одна его темная бровь поднимается, пока он слушает меня, но выражение лица при этом остается бесстрастным. Размеренный диалог постепенно превращается в неловкое молчание. А я ненавижу неловкое молчание.

Я вскидываю руку, словно пытаясь ему что-то показать.

– Итак, я свободна.

Он просто сверлит меня взглядом.

– Если нужна няня, я могу с этим помочь.

Он все смотрит, и я уже просто не могу не закатить глаза.

– Да боже правый. Ты что, умрешь, если улыбнешься? Или скажешь что-нибудь вежливое? Что случилось с тем мистером-учтивостью, который был в кофейне?

– Ты будешь беречь его? – Его голос – сплошной гравий, а глаза как лазеры, отслеживающие, на что я способна. И если бы он не был таким брюзжащим засранцем, весь этот вайб суперзаботливого отца мне бы очень понравился.

Я киваю:

– Без сомнений.

Его взгляд, полный вопросов, но лишенный теплоты, блуждает по моему лицу, словно ища чего-то.

– Научишь его вязать?

Я морщу нос.

– Это… это типа требование? Могу я отдать эту задачу на аутсорс? Я не очень-то люблю вязать.

Могу поклясться, я вижу, как дергается его щека.

– Чем вы с ним будете заниматься?

Я фыркаю и откидываюсь в кресле:

– Знаешь, вариантов множество. Я никогда не скучаю. Он уже умеет ездить верхом? Могу давать ему уроки верховой езды. А могу показать ему свою гитару. Ему нравится музыка? Я вот люблю музыку. А посиделки с другими детьми? А готовка? О-о-о! Я люблю печь. Как насчет садоводства? Уверена, здесь можно вырастить потрясающие овощи.

Все, что я получаю в ответ, – лишь легкий кивок.

– Ты будешь регулярно слать мне текстовые отчеты. Я ухожу рано утром, но стараюсь возвращаться домой тоже достаточно рано, чтобы проводить с ним время по вечерам. Я сделаю все возможное, чтобы у тебя бывали выходные. Я понимаю, что ты молодая и, вероятно, хотела бы поддерживать какую-то социальную жизнь.

С усмешкой я пожимаю плечами. Я начала работать барменом, когда мне исполнилось восемнадцать. Семь лет спустя у меня практически отпала тяга к гулянкам и веселью.

Взвесьте мне на тысячу пьяный бранч с подругой и еще, пожалуйста, одну грязную книжку в постель к восьми часам вечера.

– Да не особо.

Кейд оглядывает задний двор. Из-за большой ивы доносится смех.

– Ладно.

Я выпрямляюсь:

– Ладно?

Он единожды кивает, подтверждая.

– Как насчет: «Уилла, не могла бы ты помочь мне этим летом, я буду тебе очень благодарен?»

Он закатывает глаза, словно я вконец его достала. Уверена, так оно и есть. Возможно, я даже немного специально подливаю масло в огонь. Мне нравится смотреть, как напрягаются его скулы, как адамово яблоко двигается под этой загорелой кожей.

Мне нравится даже то, что в его темных волосах мелькают серебристые пряди.

Парни постарше. Они всегда меня возбуждали.

Кейд, с его грубым, шершавым голосом и, кажется, синдромом стервозного лица, наконец бросает взгляд в мою сторону.

– Я был бы признателен тебе за помощь этим летом, Уилла. Но…

Я поднимаю руку:

– Никаких «но». Это было очень вежливо. Отличная работа. Я вернусь завтра и тогда смогу приступить. Насколько я понимаю, тебе был нужен кто-то чем скорее, тем лучше, верно? – Я тороплюсь встать, понимая, что мне не стоит злоупотреблять здешним гостеприимством или допускать, чтобы он начал выдвигать требования.

Я уже с точностью могу сказать, что он именно такой человек. Требовательный. Конкретный. Четко знает, чего хочет, и ждет, что ты дашь ему это.

– Да, – выпаливает он, критически изучая мое тело.

Я ободряюще показываю ему палец вверх, не имея представления, как с ним взаимодействовать. Впрочем, это не имеет значения, поскольку бо́льшую часть времени я все равно буду проводить с его сыном.

– Тогда до завтра. Я возьму у Саммер твой номер и сообщу тебе, где я. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти, мысленно перебирая все, что мне нужно подготовить. Для некоторых людей сорваться вот так, в одночасье, – огромный стресс. Им нужны списки и планы.

Но не мне. Я всегда действую по наитию. Не имея представления, куда я иду, а просто… иду, куда идется. Так жизнь интереснее. Работа, мужчины, всякая материальная мишура – все это для меня пока что слишком непостоянно.

Папа говорит, что я неугомонная. Мама говорит, что я просто еще не нашла то место, где мне захотелось бы угомониться. Думаю, она права. К тому же то, как на меня давит необходимость добиться успеха, как это уже сделали все другие члены моей семьи, просто убивает.

Если ты ни к чему не стремишься, то и неудачу ты не потерпишь.

Лишь только я подошла к задней двери, то услышала:

– Уилла, – Кейд произносит мое имя с неким требованием. – Тебе нужно будет носить приличное нижнее белье, пока ты на работе. Твои трусы не должны выпасть из сумочки перед ребенком.

Могу поклясться, из моих ног выросли корни, а челюсть отпала. Какая наглость.

Если бы я, вроде как, реально не хотела бы получить эту работу, то развернулась бы и доступно объяснила ему, насколько он излишне самоуверенный и самонадеянный придурок.

Нижнее белье. Напомните, какой сейчас год? И почему это должно травмировать ребенка?

Быть может, формально он и мой работодатель на ближайшие пару месяцев, но это я делаю ему одолжение, а не наоборот. Мне не нужны деньги, мне просто нужна какая-то цель. Поэтому я решаю действовать таким образом, что это разозлит его еще больше.

Я постараюсь быть выше этого.

Ну или что-то вроде того.

Я натягиваю на лицо самую милую улыбку, на которую только способна, и оглядываюсь через плечо:

– Завтра для вас я буду готова к личному досмотру, босс.

Затем я подмигиваю ему и ухожу, чувствуя спиной тяжесть его взгляда и понимая, что он, вероятно, гадает, надето ли на мне сейчас нижнее белье.

5

Кейд

Как мне хотелось бы думать, что это кто-то другой, а не я, стоит на крыльце и ждет ее. Но нет, жду я.

Она, конечно, действует мне на нервы. Но, кажется, она нравится моему сыну, да и я в глубине души все еще джентльмен.

Я достаю из заднего кармана мобильный и проверяю время. Обратный отсчет начался. Она выглядит как человек, которому свойственно опаздывать. Рассеянная. Неорганизованная.

Или мне просто хочется, чтобы она оказалась такой, и это дало бы мне моральное право оправдаться перед самим собой за мою к ней неприязнь. Если она опоздает в первый же рабочий день, я докажу всем, что был прав.

Что она недостаточно ответственная, чтобы позаботиться о Люке. По правде говоря, я не знаю, кто достаточно. Мне нелегко довериться кому-либо.

В особенности женщине.

У нее в запасе шесть минут.

Я внутренне улыбаюсь, облокотившись о перила и чувствуя, что у меня есть все шансы оказаться правым.

Но в тот же миг слышится хруст гравия.

В тот же миг мне доказывают, что я ошибаюсь.

Потому что красный джип Уиллы подкатывает к моему крыльцу на пять минут раньше.

Она паркуется рядом с моим черным грузовиком и бодро выпрыгивает из машины. Я оглядываю ее с ног до головы: сперва ступни, обутые в кеды Converse, выше – длинные стройные ноги в обрезанных джинсах, а над ними – безразмерная потрепанная футболка Led Zeppelin. Между краем футболки и поясом джинсов я вижу небольшое пятно молочно-белой кожи.

На носу у нее большие очки-авиаторы Ray-Ban, а по плечам рассыпаны волнистые медно-рыжие волосы. Они обрамляют ее нежное лицо, словно танцующие языки пламени, и одна из прядок падает на ее губы.

Блестящие губы, на которых подрагивает ухмылка.

– Ты рано, – бурчу я, потому что не знаю, что еще сказать. Несмотря на все мои усилия, от нее не оторвать глаз. Хотя она совсем не в моем вкусе, по крайней мере, на этом этапе моей жизни.

Она из тех девушек, у которых на лбу написано: «городская девчонка». А рядом красуется надпись: «дикий ребенок». Она вообще не походит на милую девчонку из маленького городка.

Девушка, без раздумий и стеснения сказавшая мне, что готова к осмотру ее белья.

Глядя на нее, видишь огромную надпись: «ИСКУШЕНИЕ».

Но ведет она себя совершенно не соответствующе всем этим, казалось бы, ярко видимым чертам. Она лишь поводит плечами и снимает солнцезащитные очки, устремляя на меня взгляд своих изумрудных глаз. Глаз, заставляющих тебя застыть от красоты.

Ну, как минимум одно про Уиллу Грант можно сказать точно: она просто ошеломительная.

Слишком молода для меня. Слишком непредсказуема для меня.

Но все равно – сногсшибательная.

– Я очень рада оказаться здесь.

Я лишь моргаю, потому что… Ну а что на это можно ответить? Я тут в голове составляю перечень причин, по которым прикидываю ее своей проблемой, а она просто рада оказаться здесь и заботиться о моем ребенке.

Быть может, я действительно придурок, каким меня все и считают.

– Уилла! – Люк выбегает из дома с невероятной скоростью и в одних носках спускается по грунтовой дорожке на гравий. Вообще-то он очень осторожен в отношении людей, но о Уилле он болтает без умолку с того момента, как она уехала. Бедный ребенок так истосковался по женскому теплу, что достаточно залезть вместе с ним на дерево, и этот человек сразу же будет вознесен на пьедестал.

Он резко тормозит прямо перед ней:

– Я так рад, что ты приехала.

Уилла смеется, красиво и сексуально, с едва заметной хрипотцой, будто она курит или типа того. И теперь мне интересно, курит ли она. Я не спрашивал.

Она приседает перед Люком и ерошит его мягкие волосы:

– Я так рада. У нас будет самое лучшее лето.

– Чем займемся? – У него блестят глаза, а волнение переливается через край.

– Всем, – отвечает она, описав рукой широкую дугу. – Вообще всем, чем можно.

Мои брови непроизвольно хмурятся. Я хочу, чтобы Люку было весело, но не слишком.

Она явно считывает выражение на моем лице, это видно по тому, как весело сверкают ее глаза.

– Будем прыгать со скал. Скакать на быках. Я даже научу тебя стрелять из ружья по пивным бутылкам.

Я поджимаю губы и неодобрительно качаю головой, уже предвидя, как мое безмятежное лето во весь опор несется под откос.

Она меня доконает.

Люк морщится:

– Пиво – гадость.

Она снова смеется:

– Умный ответ, малыш. Я просто пошутила. Но у меня для тебя есть много занимательных идей. Поможешь мне занести чемодан в дом?

– Конечно! – восклицает сладким голоском мой сын и в тот же момент, без раздумий, берет Уиллу за руку.

Я издаю стон и спускаюсь по лестнице, быстро преодолевая расстояние до задней части ее джипа, чтобы опередить их. Подняв руку, я показываю, чтобы они остановились, и хмуро говорю:

– Сумки я возьму на себя.

– Очень по-рыцарски. Спасибо, мистер Итон.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Мистер Итон.

Теперь я чувствую себя старым извращенцем.

Или своим отцом. Что, вероятно, одно и то же.

Но я не поправляю ее, потому что моему внутреннему старому извращенцу это нравится. Вместо этого я открываю багажник и беру ее массивный чемодан.

– Я хочу показать тебе свою комнату! – говорит Люк, с виду похожий на белку с орехом, которая не знает, куда его спрятать.

Честно говоря, выглядит это очень мило.

Я вытаскиваю чемодан как раз вовремя, чтобы увидеть, как они, держась за руки, подходят к моему дому, и что-то заставляет меня остановиться и посмотреть на них. Я наблюдаю, не в силах отвести взгляд. Много кто заходил в эту дверь.

Но на этот раз все ощущается совершенно иначе.

* * *

– Люк должен быть в постели не позднее восьми вечера.

Уилла кивает, ее лицо совершенно серьезно, но я почти уверен, что где-то в глубине души она все равно смеется надо мной.

– Хорошо.

Мы сидим друг напротив друга за белым овальным столом в моей гостиной, лицом к лицу, поздним вечером, после того, как Люка уложили спать. Руки Уиллы лежат одна на другой, а я снова украдкой пытаюсь высмотреть ее кожу сквозь прореху на футболке.

– И никакого сладкого после ужина.

Уилла возмущенно смотрит широко распахнутыми глазами:

– Даже десерт нельзя?

Она произносит это так, словно я люблю пинать щенков или что-то в таком же духе.

– По будням – нет.

– А ты правишь железной рукой, папаша Итон.

Я резко вздыхаю, а мои щеки напрягаются от отвращения.

– Так мы зовем моего отца.

С ее губ срывается тихий вздох, и я замечаю, что ее нижняя губа полнее верхней.

– Тогда пусть будет «папочка Кейд».

Не знаю, чем я заслужил эту пытку, но, должно быть, я сделал что-то ужасное. Я склонен думать, что живу честно и достойно, но все равно на мою долю выпадают одна душевная боль за другой, одно испытание за другим. Вроде как Вселенная могла бы дать мне небольшую передышку.

Вместо этого она дала мне Уиллу, мать ее, Грант.

– Нет, не будет.

Она ухмыляется и с вызовом наклоняет голову.

– Ты должна присылать мне сообщения в течение дня, чтобы я не волновался. И держать меня в курсе всего, что вы делаете.

– Учителей в школе ты тоже об этом просишь?

Откидываясь назад, я оглядываю ее с ног до головы. В этот миг я чувствую, как на моих губах неосознанно возникает ухмылка.

– Нет. Но учителям я верю. Учителя мне нравятся.

Уилла какое-то время медленно моргает, глядя на меня полупустым взглядом.

Молчание уже начинает затягиваться, когда пустота в ее взгляде сменяется чем-то, что, я уверен, больше всего похоже на вспыхивающую ярость.

Да, наверное, это было не очень умно с моей стороны, но все знают, что я не тот, кто дарит людям ощущение тепла и уюта. Каждый раз, когда я позволял себе это в прошлом, все заканчивалось тем, что я вновь и вновь терял какую-то часть себя.

И впредь я такого не допущу.

Люку нужен отец, который будет рядом и сохранит способность испытывать радость, а значит, больше мне нечего от себя отрывать.

– Я догадываюсь, что ты сказал это не просто так.

Я небрежно поднимаю плечо:

– Разумеется.

Она одаривает меня вымученной улыбкой, а ее взгляд вновь тускнеет, покинутый последней живой искоркой веселья и игривости.

– Ну, тогда я пойду.

Она ловко отодвигает стул, встает, а затем разворачивается на каблуках и оставляет меня в одиночестве сидеть за столом и пялиться на ее идеальный зад.

– Уилла. – Она ставит свой стакан с водой в раковину, не обращая на меня внимания. – Уилла.

Она игнорирует меня и направляется по коридору к гостевой спальне, где Люк радостно помогал ей обустроиться пару часов назад. Я слышал, как они болтали. Он спрашивал ее о лошади. О ее гитаре. О том, какая у нее любимая разновидность змей. Как будто это обычный вопрос для знакомства.

Если бы я не боялся разбудить Люка и расстроить его, то повысил бы голос прямо сейчас, но я вынужден кричать шепотом:

– Уилла. – Вот только она ни хрена не слушает.

С рычанием я встаю и иду за ней. Мимо комнаты Люка, прямо к двери ее спальни, расположенной в длинном коридоре, в конце которого – моя спальня.

– Уилла. – Я хватаюсь за дверь до того, как девушка успевает тихо закрыть ее. Очевидно, она старается не разбудить моего сына, и я ценю это – ему не обязательно участвовать в этом разговоре.

Я стою на деревянном полу в коридоре, а она – на ковре в спальне. Медная полоска порога блестит на полу между нами, словно линия на песке между двумя противниками.

Мы противники: я и она.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– Уезжаю, – слышу в ответ.

– Почему?

Она закатывает глаза, отворачивается от меня и начинает укладывать вещи в свой едва распакованный чемодан.

– Потому что я не собираюсь проводить лето с женоненавистником, который совершенно не доверяет мне и будет контролировать каждое мое движение каждую секунду, что я здесь нахожусь.

Я отшатываюсь, будто от пощечины:

– Я не женоненавистник.

Она наклоняется за парой розовых пушистых тапочек.

Из тех, что в огне превращаются в пластик.

Я стараюсь не всматриваться в то, как ее шорты плавно ползут по гладкой коже бедер.

– Тогда тебе стоит попробовать не смотреть на меня с такой ненавистью.

Я не первый раз слышу это от разных людей, но впервые сталкиваюсь с реальностью – с вызванными моим поведением эмоциями. Все произошло ненамеренно. И, уверен, такое выражение лица стало моим повседневным. Мышцы, отвечающие за улыбку, давно потеряли тонус.

– Я не испытываю к тебе ненависти.

Она встает, и на ее лице возникает кривая ухмылка, а медные волны рассыпаются по шее:

– Почти одурачил меня.

– Мне очень жаль.

Она выпячивает подбородок и прижимает руку к уху:

– Что-что, простите? Кажется, мне что-то послышалось.

– Я… Прошу прощения, – бормочу я. – Мне трудно с ним что-то сделать.

Я смотрю, как ее плечи опускаются, когда она с шипением выдыхает.

– Зато честно. Но ни за какие деньги в мире ты не сможешь заставить меня остаться здесь и быть все лето твоей грушей для битья.

Мне охренительно нравится грудь этой девушки. Если бы меня не бесило то, что она меня привлекает, я бы ей аплодировал.

Я оглядываюсь через плечо в сторону комнаты Люка – там спит целый мой мир. Маленький мальчик, пришедший в восторг от перспективы провести следующие пару месяцев с этой огненной женщиной, что стоит передо мной.

– Останься, – бормочу я, поднимая руку, чтобы остановить ее, и вглядываясь в линию на полу. Эта полоска металла мешает мне ворваться внутрь, вытащить ее обратно, посадить за стол и заставить выслушать меня.

Уилла перестает запихивать вещи в сумку, затем поворачивается ко мне лицом, скрещивает руки под пышной грудью и выпячивает бедро. Если бы гонор был человеком – это была бы она.

– Умоляй.

– Чего?

– Ты меня слышал. – Ее губы даже не дрогнули. Она серьезна. – Умоляй.

Щеки начинают пылать против моей воли. Сердце гулко стучит в груди. Она нешуточно давит на меня. Я не могу позволить этому продолжаться. Но смогу ли я проглотить это ради того, чтобы она повернулась ко мне задницей?

Может быть.

– Пожалуйста, останься.

Она никак не реагирует, только вздергивает бровь.

– Не уходи.

Она поджимает губы самым отвлекающим образом.

Со вздохом я упираюсь руками в бедра и поднимаю глаза на покрытый пятнами потолок.

– Люк – все для меня, и я хочу, чтобы он хорошо провел лето. И как следует повеселился. Когда он торчит на ранчо с кучей взрослых, я переживаю, что ему не хватает моего внимания, потому что я чересчур много работаю. И мне нужна помощь, потому что я не справляюсь. И я чертовски вымотан. – Я опускаю голову, и смотрю ей в глаза. – Мне действительно нужна твоя помощь. Пожалуйста, останься.

У нее перехватывает дыхание, а глаза становятся слегка стеклянными. Сделав несколько мягких шагов, она подходит и встает прямо передо мной. От нее пахнет цитрусовыми и ванилью. Похоже на какую-то модную выпечку из городской кофейни. Не в силах удержаться, я слегка наклоняюсь к ней.

Она придвигается. В тусклом освещении комнаты кажется, что она даже слишком близко. Слишком интимно для этого тихого дома. В такие моменты ты легко можешь совершить ошибку, и никто об этом не узнает.

И, быть может, сегодня я уже совершил ошибку, а быть может, еще только собираюсь ее совершить. Обычно я весьма уверен в себе. Но сейчас мне трудно понять, что правильно, а что – нет.

– Хорошо. – Она протягивает мне руку, и я тут же сжимаю ее ладонь. Изящная косточка ее запястья прижимается к подушечкам моих мозолистых пальцев.

– Я буду присылать тебе сообщения и постараюсь не давать ему сахар. Но если ты станешь вести себя как придурок, я с тобой разберусь.

– Не сомневаюсь, что так и будет, Ред[2]. – Мы все еще пожимаем руки друг друга. Рукопожатие длится много дольше положенного. Угроза это или обещание – кто знает.

6

Уилла

– Давай просто переложим часть обратно в пакет! – предлагает Люк, стоя рядом со мной на стуле у кухонной тумбы, пока мы рассматриваем миску со смесью для блинчиков.

Ну, как со смесью, сейчас в ней гораздо больше шоколадной крошки, чем теста. Я не математик, но почти уверена, что в пропорции что-то не так. Забыв, что у детей не лучшим образом развита моторика, я дала Люку пакет с шоколадной крошкой, чтобы он насыпал ее в миску с тестом – решение было явно не лучшим.

– Дружок. Вряд ли у нас теперь получится пересыпать ее назад.

Он пожимает плечами, но расстроенным не выглядит

– Тогда придется ее съесть.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Если бы не знала, как было на самом деле, я бы подумала, что он сделал это нарочно.

– Получается так.

Мы придвигаем его стул ближе к плите, и я провожу с ним серьезную беседу о том, как опасна может быть раскаленная плита, причем не только для него, но и для меня, поскольку, если не досмотрю, и он обожжется, его отец закопает меня где-нибудь на краю поля.

Он хихикает и говорит, что я очень забавная.

Я никогда не чувствовала себя так классно, как сейчас, общаясь с пятилетним ребенком.

Особенно это ощущается, когда Люк садится за стол напротив меня, похлопывая себя по животу липкими от шоколада пальцами, и восклицает:

– Мне кажется, ты готовишь даже вкуснее, чем папа!

Я показываю на него вилкой и отвечаю:

– Жду не дождусь рассказать ему об этом.

Маленькие голубые глаза Люка тут же широко распахиваются:

– Нет, не говори ему. Он же расстроится.

– Не переживай, малыш, – отвечаю я, почти тая от такого милого беспокойства об отце, – это поражение твой папа точно переживет.

Он глубоко вздыхает и выжидающе смотрит на меня:

– Чем займемся теперь?

– Всем, чем захочешь, – говорю я, забирая у него протянутую тарелку.

– Правда? Всем-всем?

Я с подозрением кошусь на него, приподнимая бровь:

– Всем, в разумных пределах.

– Один из ребят в школе рассказывал, как они с отцом гоняли на машине где-то за городом, бросали из окон кочаны салата латука и смотрели, как те разбиваются об асфальт.

Я смотрю на Люка: кажется, он предлагает это искренне и на полном серьезе. Создается впечатление, будто он сам не осознает, насколько идиотским развлечением для деревенщин он предложил нам заняться.

Господи, насколько же странными иногда бывают эти маленькие города.

– Это всего лишь первый день, а ты уже хочешь, чтобы меня уволили?

– Ты что, тебя ни за что случае не уволят! Ты слишком нам нравишься!

– Кому это «нам»? – спрашиваю я, загружая посудомоечную машину, после чего на мгновение замираю, когда он отвечает:

– Мне и папе.

Не буду рушить его иллюзий и говорить, что на самом деле его отцу я совсем не нравлюсь. Я нужна ему, а вернее, моя помощь, и именно сейчас, когда он оказался между молотом и наковальней. И в этой сложной ситуации я буквально оказалась его последним и одновременно единственным выходом.

Я пожимаю плечами:

– Ладно, пофиг, почему бы и нет? Поехали за салатом.

Что ж, значит, сегодня развлекаемся по-деревенски.

Я заправляю джип, и мы мчимся в продуктовый, распевая мои любимые хиты 80-х. Люк на заднем сиденье хохочет как сумасшедший, когда я выдаю свою лучшую пародию на Билли Айдола.

Еще когда мы садились в машину, я закатила глаза, увидев на заднем сиденье детское кресло. Вчера я сказала Кейду, что в состоянии справиться с детским креслом, но пока я спала, он все равно пошел и установил его.

Типичный контрол-фрик.

В городе я с легкостью нахожу продуктовый магазин. Сегодня утром я немного заблудилась по дороге на ранчо и, поплутав по окрестностям, решила себя подбодрить. Сначала я подумывала развернуться и отправиться обратно в город, где меня ждал бы привычный уровень комфорта, но я из тех, кто никогда не отказывается от новых впечатлений. Поэтому я взяла себя в руки и стала изучать местность, чтобы не оказаться совершенно бесполезной.

– Итак, сколько берем? – спрашиваю я Люка, расхаживающего по магазину с королевским видом. Наследник ковбойского престола с троном из оленьих рогов. Или что-то в этом духе: грубое, простоватое, природное.

– Десять, – решительно отвечает он.

– Десять?! А не многовато?

– Ровно столько, сколько нужно.

Я оглядываю выложенный перед нами на полке салат латук. Если мы возьмем десять, то очистим больше половины местного прилавка.

– Пять.

Его голова мгновенно поворачивается в мою сторону, маленькие брови нахмурены, отчего он теперь похож на своего отца.

– Ладно, тогда семь.

Я сжимаю челюсти почти до боли. Этот парень слишком хорош.

– Пять – мое последнее предложение. – Маленькое пятнышко на его челюсти всплывает, и я замираю. Он – вылитый Кейд. Поменяй цвет глаз, и сходство будет просто невероятным. Умора.

– Тебе уже после трех все это наскучит, – говорю я, протягивая первый кочан салата.

– Неправда!

Я поворачиваюсь к нему и хмурю брови:

– Люк. Пусть я здесь и новый человек, но я все равно скажу тебе то же, что сказала твоему отцу. Следи за своим тоном. Мы не будем так разговаривать друг с другом. Иначе поедем домой, и я устрою тебе тихий час.

Его детские голубые глаза расширяются:

– Тихий час – для младенцев!

– А я не спорю. Полностью с этим согласна. Но если ты будешь вести себя как младенец, тебя будет очень легко с ним спутать.

Он тяжело вздыхает и коротко кивает мне, а затем тянется за очередным кочаном.

– Извини.

– Спасибо, что извинился. Это было совсем не по-взрослому.

Он смотрит на меня с улыбкой на губах, и я улыбаюсь ему в ответ. Кажется, только что мы начали лучше понимать друг друга.

* * *

Развернувшись и направившись к выходу из магазина, я натыкаюсь на значительно менее дружелюбный взгляд.

– А ты-ы-ы кто такая? – интересуется женщина, одна рука которой упирается в бок, а другая держит корзину с продуктами. То, как протяжно она выдохнула это «ТЫ», напомнило мне гусеницу из «Алисы в Стране чудес», курившую кальян и выдыхающую изо рта колечки дыма во время беседы с Алисой. Вот только эта женщина вместо дыма изо рта выдыхает лишь мерзкий запах.

А еще мне не нравится то, как она на меня смотрит. Сверху вниз, с легкой ухмылкой на лице, словно я вчерашняя жертва дорожной катастрофы.

Несмотря на все это, в ответ я лишь мило улыбаюсь – возможно, даже чересчур мило – и говорю:

– Я – Уилла.

Женщина шмыгает, шевеля кончиком носа. Мне трудно определить, сколько ей лет. Мини-юбка и кроссовки со стразами наводят на мысль, что она должна быть достаточно молодой, но тонна макияжа, проступающая в складках у нее на лбу, приводят к совершенно противоположному выводу. Это весьма захватывающее противоречие.

– Что это ты делаешь с сыном Кейда? – Она слегка наклоняется, чтобы обратиться к Люку. – Ты в порядке, милый? Тебе нужна моя помощь?

Люк смотрит на нее серьезным, но немного растерянным взглядом, и произносит:

– Да?..

Он чуть отодвигается, и как мне кажется, из-за ее дыхания. Если честно, я бы тоже хотела оказаться от нее как можно дальше.

– Ты уверен, малыш? Эта женщина ведет тебя куда-то, куда ты не хочешь идти, да?

Я закатываю глаза:

– Если бы я похищала ребенка, то не стала бы заходить в продуктовый магазин за пятью кочанами салата латука. Я его няня.

Ее глаза сужаются, и она снова сверлит ими меня.

– Я подавала заявление на эту работу, – вновь шмыгает она, выпрямляясь.

– Да, и мой папа сказал, что он лучше вываляется в навозной куче, чем наймет вас.

Мои глаза чуть не вываливаются из орбит, и я прикрываю рот рукой, сдерживая смех. Это один из тех моментов, когда внешне нужно быть гораздо старше, чем ощущаешь себя внутренне.

Женщина быстро моргает, ее шея потеет и краснеет. Мне ее искренне жаль, ведь нельзя же обижаться на слова пятилетнего ребенка… но вот обижаться на слова мужчин за сорок – никто не запрещает.

– Мне очень жаль. – Я беру Люка за руку и виновато смотрю на бедную женщину. – Желаю вам прекрасного дня.

Лучезарно улыбаясь, я тащу Люка к кассе, чувствуя себя чрезвычайно признательной за такое превосходное начало своей жизни в этом маленьком городке.

То я теряю трусики, то оскорбляю местных жителей. А ведь идет всего лишь второй день.

Улыбка не сходит с моего лица все то время, что я стою в очереди на кассе. Я физически чувствую на себе их взгляды. Их осуждение.

Быть может, все это лишь только у меня голове. Быть может, это вообще не пересекается с реальностью.

Я уверена лишь в том, что выбраться отсюда быстро не получится.

Я не привыкла жить там, где все тебя знают. Уверена, именно поэтому родители так много путешествуют. Чтобы сбежать от людей, которые постоянно останавливают их и просят автографы. Чтобы просто иметь возможность быть собой.

– Ладно, малыш, запрыгивай, – говорю я, открывая заднюю дверь джипа, после чего бросаю пакеты с салатом на переднее сидение.

– Я что-то не так сделал? – спрашивает Люк, устраиваясь на своем месте.

Я вздыхаю, наблюдая, как его маленькие ручки тянут ремень через плечо вниз и пытаются застегнуть пряжку. И уже тяну руку, чтобы помочь ему, но отстраняюсь, когда слышу знакомый щелчок.

– И да, и нет. Просто порой есть вещи, о которых не говорят вслух.

Нет смысла ходить вокруг да около.

Огибая машину, я слышу через открытое окно растерянное:

– Что ты имеешь в виду?

– Что я имею в виду, – начинаю я, садясь в машину и пристегиваясь, – что есть вещи, которые мы думаем про себя или рассказываем близким, но которыми мы не делимся публично. Например, когда случайно сталкиваемся с человеком, как это было только что, но вслух ничего не говорим. Это «облачко текста».

– А что такое «облачко текста»?

Похоже, моя мысль до него не доходит.

– Ты же читал комиксы? Или видел их в газете? Твой папа похож на человека, который читает газеты.

– Только по выходным, – говорит Люк, и я сдаюсь.

Ясненько.

– В общем, герои комиксов иногда о чем-то думают, но вслух не говорят. И это нарисовано в виде маленьких облачков, выходящих у них из головы. Так что иногда оставляй мысли в облачках. Так ты не заденешь ничьих чувств, произнеся вслух то, что не следовало бы. Понимаешь?

– А когда ты назвала моего отца женоненавистником, это было такое облачко?

Вот де-е-ерьмо-о-о.

Пятилетний ребенок выставляет дурой.

Я пытаюсь научить его держать мысли при себе, хотя сама так и не научилась.

Я проглатываю свою гордость и смотрю на него в зеркало заднего вида:

– Да. Это должно было остаться в облачке. Иногда их не получается удержать даже самым лучшим из нас.

– И что делать, если это происходит?

Я издаю тихий стон и концентрируюсь на дороге. Мы едем по главной улице в сторону голых полей, ведущих к ранчо «Колодец желаний».

– Нужно извиниться, – говорю я, чувствуя себя гигантской кучей мусора, из-за того что я тогда сказала. Еще хуже от осознания, что это услышал его сын.

– Мой папа точно тебя простит. Ты ему нравишься.

– Почему ты думаешь, что я ему нравлюсь? – Он упоминает это уже второй раз, и, честно говоря, я в полном замешательстве.

– Потому что он ни слова не сказал о валянии в навозной куче.

Из меня вырывается смешок. Вот он, показатель. Вы можете понять, что «нравитесь» Кейду Итону, если он не делится с вами предпочтениями о валянии в лошадином дерьме.

Через несколько минут мы выезжаем на проселочную дорогу, и серьезный разговор переходит в визги радости, когда этот не по годам мудрый ребенок на заднем сиденье бросает из окна кочаны, мать твою, салата и истерически хохочет.

Я хохочу вместе с ним.

7

Кейд

– Как твой первый день? – спрашиваю я, пока Уилла нарезает одну из куриных грудок, которые я приготовил нам на скорую руку, сразу как пришел.

Это был странный переход. Она как будто не поняла, что ее рабочий день закончился, как только я вошел в дом. Она предложила приготовить ужин, и я окинул ее убийственным взглядом. Я люблю готовить ужин; это мой способ расслабиться под конец дня. Это время, которое я могу провести с Люком.

Думаю, я ждал, что от моего взгляда она тут же убежит к себе в комнату, но она лишь закатила глаза.

Предложение помочь с ужином – не преступление, и мне нужно отбросить мысль, что по щелчку пальцев Уилла тут же будет испаряться.

Непривычно входить в дом, в котором жизнь бьет ключом. В котором я сразу слышу хихиканье сына и мягкий хрипловатый голос Уиллы.

– У нас был замечательный день, правда, Люк? – она смотрит на него и улыбается, и Люк улыбается ей в ответ.

Он очарован.

Когда я вернулся домой, они играли на улице в динозавров. Могу уверенно сказать, что никогда не слышал, чтобы женщина издавала такие звуки. Какая-то комбинация гусиного гогота и крика осла, вперемешку с легким очаровательным смехом.

Она топала, согнув перед собой руки так, чтобы было похоже на маленькие лапки тираннозавра рекса.

Она выглядела сумасшедшей и беззаботной.

И чертовски красивой.

– И чем вы двое занимались, кроме игры в «Ранчо динозавров»?

– Ничем, – отвечает Люк, слишком уж быстро, и я вижу вспышку блестящих медных волос, когда голова Уиллы резко поворачивается в его сторону. Одна идеальной формы бровь приподнимается в его сторону.

Ее умение распознавать чушь хорошо отточено. Полагаю, это из-за опыта работы с детьми.

А мое – просто оттого, что я каждый день продираюсь сквозь дерьмо. Эти чертовы ковбои на ранчо. Мои братья. Городская драма. Бывшая.

Единственный человек, который меня не выматывает, – моя младшая сестра Вайолет. Но, возможно, только потому, что она переехала на побережье.

– Мы ничего не делали, Люк? – Уилла накалывает на вилку стручковую фасоль, и я стараюсь не отвлекаться на то, как она отправляет ее в рот.

– Мы… – Сын переводит взгляд с меня на нее – виноват по полной программе. – Мы испекли блинчики! С шоколадной стружкой! Много-много шоколадной стружки.

Уилла морщится, опуская взгляд в свою тарелку. Когда она поднимает глаза и замечает, что я смотрю на нее, то говорит:

– Что? Ты же сказал: после ужина никакого сахара.

Покачав головой, я возвращаюсь к Люку.

– Что еще?

– Ничего… – начинает он, как раз когда Уилла говорит:

– Мы купили кочаны латука, а потом кидались ими из окна моего джипа.

Я поджимаю губы и бросаю быстрый взгляд в ее сторону: выглядит она забавно и чертовски глупо.

– Люк. – Он испуган. Трудно отчитывать сына, когда он такой милый. Но рядом нет второго родителя, чтобы играть в хорошего и плохого полицейского. Всю грязную работу приходится делать мне, в том числе отчитывать за проступки. Иногда я беспокоюсь о том, как выгляжу в его глазах, но кто-то же должен следить за его поведением.

Кто-то должен обеспечивать его безопасность.

– Прости! – восклицает он, опускаясь на место, в то время как Уилла крутит головой, поглядывая то на меня, то на Люка.

– За что нам извиняться?

Я глубоко вздыхаю, качаю головой и впиваюсь в куриную грудку со всей силы.

– Люк уже просил покидаться кочанами салата из окна, и я ему отказал.

Люк даже не может выдержать мой взгляд, а у Уиллы отпадает челюсть, когда она смотрит на него в ответ:

– Чувак! Серьезно?

Его маленькие губы поджимаются, да и он сам превращается в маленький комочек. Он не плохой ребенок, просто в нем есть бунтарская жилка. Полагаю, все из-за того, что он – Итон.

– Я думал, папе просто не хочется. – Он умоляюще смотрит на Уиллу. – Ты сказала, что было весело!

– Люк… – начинаю я, но Уилла перебивает.

– Мы оба знаем, что ты умнее, Люк. Ты обманул меня. Намеренно. Не круто. Мне было весело, но осознание того, что ты солгал мне, разрушает все веселье. – В ее тоне нет злости, но Люк подавлен.

Я откидываюсь на спинку стула, скрещивая руки на груди, немного удивленный тем, что она восприняла это всерьез, а не посмеялась надо мной. Затем я облегченно вздыхаю, оттого что мне не придется снова на него наезжать.

– Извини. – Его глаза мгновенно превращаются в две узкие полоски. Он чувствительный ребенок. Не нужно многого, чтобы поставить его на место.

Уилла кивает, отправляя в рот еще одну фасолину.

– Я знаю, что ты чувствуешь вину. Ты хороший человек. Но обман рушит мое доверие. А твой отец доверяет мне твою безопасность, и мы должны уважать его правила, хотя бы иногда. Потому что сейчас его доверие подорвано. Понимаешь?

Какая-то часть меня хочет вскочить и защитить Люка. Но дело в том, что Уилла права. Она разговаривает с ним уважительно, как со взрослым человеком, ее не упрекнуть.

Еще я чувствую огромное облегчение оттого, что у меня появилась поддержка, даже в виде Уиллы Грант. Рыжеволосой болтушки, которая даже фасоль ест так, будто она в порно.

Дело в том, что мой отец все время ведет себя так, будто Люк забавляется – и это нормально. Собственно, именно поэтому я не хочу, чтобы он постоянно присматривал за Люком. Я не хочу разрушать их дружбу. И не хочу, чтобы Люк превратился в Маугли. Маленький дикий мальчик, воспитанный стаей диких мужчин, живущих на ранчо.

Это чертовски странно, и я слишком много об этом думаю.

– Мне жаль, папа, – осторожно говорит Люк.

– Я знаю, дружок.

– Я просто хотел повеселиться. Это так весело звучало! И это действительно было весело!

– Мы фермеры, Люк. Это пустая трата хорошей еды.

– Я знаю, – отвечает он с сожалением, а потом, взглянув на меня, ликует. – В следующий раз, когда ты будешь обматывать трактор Янсенов туалетной бумагой, можно с тобой?

Откуда, черт возьми, он знает об этом розыгрыше?

Я вижу, как губы Уиллы подрагивают, но она продолжает сосредоточенно смотреть в тарелку. Когда она берет еще одну фасолину, мне приходится отвести взгляд.

Этот ребенок меня доконает.

И его чертова няня тоже.

Подготовка Люка ко сну – моя любимая часть вечера. Обнимашки. Истории. То, что он рассказывает мне в безопасности своей темной, спокойной комнаты. Он становится таким нежным и милым, и мы говорим о вещах, которые не всплывают в течение дня. Вот почему я никогда не откажусь от этой части его графика.

Вторая моя любимая часть вечера? Джакузи, избавляющее от дневной боли. Спокойствие в моей самой легкомысленной покупке. Время, когда я могу любоваться звездами и наслаждаться одиночеством.

Именно этим я и занимаюсь, откинув голову и облокотившись о внешние бортики, когда слышу, как хлопает задняя дверь. Мои веки распахиваются, и сквозь поднимающийся вокруг меня пар проступает силуэт Уиллы.

– Черт, извини. Я уйду, – шепчет она, обернутая в полотенце, после чего поворачивается, чтобы уйти.

Умный человек сказал бы: «Да, пожалуйста, уходи». Но я не умный человек.

Вместо этого я бурчу:

– Все в порядке.

В конце концов, я сказал ей, чтобы она чувствовала себя как дома и пользовалась всем, чем захочет. По правде говоря, я не могу винить человека за то, что он захотел понежиться в джакузи, после того как весь день бегал за пятилетним ребенком.

– Ты уверен? Я думала, ты в постели. – Ее трудно расслышать, потому что в этот раз она говорит немного неуверенно. Уиллу трудно разглядеть сквозь горячую пелену, поднимающуюся от бурлящей воды. Ее очертания подчеркиваются лишь свечением из дома, просачивающимся сквозь раздвижные стеклянные двери.

Мне следует прекратить использовать поднимающийся пар как оправдание для того, чтобы на нее пялиться. Это грубо. Ей чуть за двадцать, и я не хочу доставлять ей неудобств.

Я снова откидываю голову и позволяю глазам закрыться.

– Если бы что-то было не так, я бы об этом сказал, Ред.

Я слышу шуршание и тихий смешок.

– Да, ты бы сказал мне проваливать.

Черт.

Она не пытается быть прямолинейной. Но от слова «проваливать», вырвавшегося из ее уст и произнесенного слегка хрипловатым голосом, воздух вокруг меня начинает казаться слишком разреженным.

Я слышу шелест ткани и мягкие шаги по направлению к джакузи. Я крепко зажмуриваю глаза, не желая поддаваться внутреннему голосу, уговаривающему подсмотреть. Подсмотреть, как она перелезает через бортик. Подсмотреть, какой на ней купальник и такая ли у нее кремовая кожа, как показалось мне вчера.

Я не обращаю внимания на неприятные ощущения в животе.

Тихий плеск воды говорит мне о том, что она забирается внутрь. Горячая вода колышется у моей груди, пока она устраивается, и вдруг совместное пребывание в джакузи с этой женщиной, которую я едва знаю и не могу перестать трахать глазами, кажется мне совершенно неуместным.

Слишком личным.

– Ах, – мурлычет она от удовольствия.

Я сдаюсь и бросаю на нее взгляд. Поза Уиллы почти полностью повторяет мою. Ее тонкие руки свисают с бортика, а лицо обращено к темно-синему небу. Мои глаза останавливаются на ее обнаженной шее. Элегантной длине ее горла. Его расположении и на том, как оно открыто для захвата. Как оно двигается при сглатывании.

– Извини, – бормочет она, не поворачивая ко мне головы.

– За что? – шепчу я, немного сбитый с толку. – Я уже сказал тебе, что все в порядке.

Хотя я не уверен, что это правда.

Тоненькие бретельки лежат на ее ключицах и обхватывают плечи. Их так легко сорвать.

– За деревенские игры с латуком. – Уилла качает головой, и из нее вырывается еще один мелодичный смешок, словно она просто не может в это поверить. – Все еще не могу признать, что меня обманул пятилетний ребенок.

Мои губы чуть не подрагивают при этих словах. Деревенские игры с латуком.

– Ну, ты же работала с детьми. Уверен, ты знаешь, как с ними обращаться.

Я мысленно хлопаю себя по спине за то, что сделал ей комплимент – вроде как, – и она бросает бомбу, о существовании которой я и не подозревал.

– Я вообще не работала с детьми.

Я замираю, прежде чем опустить руки в воду и сесть прямо:

– Прости?

Должно быть, в моем голосе слышится укор, потому что ее голова поворачивается в мою сторону, а глаза сужаются, когда она тоже выпрямляет спину; капли воды стекают по ее полной груди, прямо в ложбинку. Я сжимаю зубы, следя за стекающими каплями, но поднимаю взгляд, когда она отвечает:

– Не споткнись, Итон.

Сглотнув, я смотрю на нее с противоположного края ванны, глаза в глаза:

– А Саммер сказала мне, что ты работала с детьми. Что у тебя, цитирую: «есть опыт общения с хулиганами».

Я наблюдаю, как выражение лица Уиллы меняется с раздраженного на недоверчивое.

– Она не могла такого сказать.

– И все же сказала.

– Без подробностей? – Уилла проводит влажной рукой по лицу и скользит ею вверх по волосам, пока не касается скрученных в узел огненных прядей. – Ты задавал уточняющие вопросы? Боже. Я должна была отправить тебе резюме или хоть что-нибудь. Это даже по моим меркам неловко. А чтобы заставить меня чувствовать себя неловко, нужно постараться.

– Итак, какой у тебя опыт работы с детьми?

Она ахает от удивления, и клубничного цвета губы раскрываются самым соблазнительным образом.

– Никакого. Ноль. Пшик. Я бармен.

Мои ладони сжимаются в кулаки под водой.

– Бармен?

– Да. Наверное, у меня большой опыт общения с хулиганами, но не с детьми. Со взрослыми мальчиками?

– Саммер конец.

Ее губы сжимаются и подрагивают от напряжения, когда она пытается сдержаться, но из нее все равно вырывается самый завораживающий смех. Я не должен очаровываться, но она так искренне веселится. Трудно не очароваться.

Она откидывает голову, и нотки ее смеха уносятся куда-то в ночь.

– Это не смешно, – говорю я, но на самом деле имею в виду не это. То есть… это вроде как смешно. Но не «ха-ха».

– Похоже, нас обоих обманули. – Ее хихиканье затихает, и тусклый свет падает на полную грудь, мерцающую от влаги.

Вытирая лицо, я произношу со стоном.

– Саммер так надоели мои придирки, что она обманом заставила меня нанять бармена.

– Слушай, если тебе нужно резюме или проверка судимости, я пойму. Но мне все еще кажется, что у меня получится. Я все еще думаю, что мы с Люком сможем весело провести это лето. Я росла под присмотром прекрасных родителей, так что должна была хоть чему-то у них научиться.

– Да? – говорю я, прикрывая лицо руками, отчасти чтобы скрыть свое разочарование, а отчасти чтобы отвлечься от того, как чертовски потрясающе она выглядит, сидя напротив меня в джакузи. – Чем занимаются твои родители? Ты происходишь из рода барменов?

Когда она молчит слишком долго, я снова опускаю ладони в воду. Уилла кусает губы и критически смотрит на меня.

– Проглотила язык?

– Нет. Просто не уверена, что от этого ответа тебе станет легче.

Я закатываю глаза и резко выдыхаю, прежде чем снова запрокинуть голову. Определенно понадобится проверка на наличие судимости.

– Ты скажи, а я послушаю.

– Хорошо. Моя мама – сексопатолог.

Она, должно быть, шутит.

– А мой папа – солист группы Full Stop.

Я выпрямляюсь:

– Что, прости?

– Тебе бы слух проверить. Моему отцу пришлось купить слуховые аппараты довольно рано после гастролей и слишком громких выступлений.

Многословно.

– Я услышал. Просто… – Я качаю головой. – Тебя вырастили сексопатолог и рок-звезда, и это каким-то образом дает тебе право заботиться о моем ребенке?

– Почему бы и нет? Они замечательные родители. Только не надо так странно себя вести. Люди всегда становятся странными, когда узнают, что Форд Грант – мой отец.

Я не отвожу от нее глаз.

– Ты же не какой-то психованный суперфанат, правда? Я сразу подумала, что ты похож на Гарта Брукса.

У меня сводит челюсть.

– Песни о том, что твой грузовик ломается. Твоя собака умирает. Твоя женщина уходит к другому.

Она смеется, не обращая внимания на то, что только что разорвала швы на медленно заживающей ране. И не потому, что я скучаю по Талии, а просто потому, что мужская гордость может выдержать не так уж много ударов.

Проходит всего пара мгновений, и между нами повисает неловкое серьезное молчание. У меня не очень получается сохранять дружелюбие. Это не моя сильная сторона.

Я не игривый, я ответственный. Только таким мне и позволяли быть. Только это и нужно было семье.

Зеленые радужки светятся, она смотрит на меня тревожно.

– Насколько глубоко я попала впросак?

– На данный момент ты уже почти тонешь, – говорю я.

– Ну блин. Трудно будет вот так бегать за своим ребенком все лето.

Я тяжело вздыхаю, благодарный за то, что она не требует больше информации о чертовой неразберихе, называемой моей жизнью.

– Ты хочешь, чтобы я ушла? Если да – я пойму.

– Нет, – вырывается у меня слишком быстро, и я даже не уверен, почему. Я должен хотеть, чтобы она ушла, но не хочу. Она уже нравится Люку, она уже здесь, и мы уже все выяснили. К тому же она гораздо менее раздражающая, чем почти все остальные доступные мне варианты. – Все в порядке. Между нами мир, если дашь мне автограф.

Она моргает:

– Шутишь?

– Нет.

Ее нога скользит по виниловому дну джакузи и задевает мою.

– Шутишь.

– Нет. – Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать ухмылку. Может, мне следовало разозлиться. Или отправить ее домой. Но мысль о том, чтобы вернуться в начальную точку, кажется мне утомительной.

Есть что-то освобождающее в том, чтобы просто… отпустить все это.

– Все в порядке. Я никому не скажу, что ты пошутил. Я дам тебе автограф и сохраню твою репутацию самого сварливого владельца ранчо на всем белом свете в полной неприкосновенности.

– Уилла, ты заставляешь меня жалеть о моем решении нанять тебя.

Она указывает на меня.

– Да. Именно так. Какая шутка? Здесь не шутят.

Она беззаботна. Она весела. У нее отличное чувство юмора, которое мне по душе, хотя я отказываюсь это показывать. И следующие двадцать минут она рассказывает истории о том, как росла в знаменитой семье. Она говорит, я слушаю. И время от времени, когда кто-то из нас ворочается в маленьком джакузи, наши ноги соприкасаются.

Это невинный контакт. Или, по крайней мере, должен таким быть. Когда это случается, мы не смотрим друг на друга. Если честно, я боюсь смотреть на нее слишком пристально.

Но по моим ногам все равно бегут искры.

И когда мы вылезаем из джакузи, я поступаю по-джентльменски и протягиваю ей руку, чтобы она не поскользнулась.

Как раз перед тем, как я совершаю явно неджентльменский поступок, позволив глазам восхищенно разглядывать ее упругое тело. Я впитываю каждый изгиб и стараюсь запечатлеть его в своем сознании, чтобы больше никогда не испытывать желания пожирать ее глазами.

Я представляю, как она надевает те простые черные трусики, которые все еще лежат в моем кухонном ящике.

Мой член так быстро набухает и становится твердым, что я оборачиваю вокруг себя полотенце и исчезаю в доме, даже не пожелав спокойной ночи.

Потому что я такой чертовски воспитанный джентльмен.

8

Уилла

Дверь с грохотом захлопывается – Кейд дома. Раздражительный Кейд вваливается домой после долгого дня, проведенного бог знает где с кучей коров и ковбоев.

– Добро пожаловать домой, мастер Кейд, – объявляю я, когда он входит в кухню и хмуро смотрит на меня. Раздраженный взгляд?

– Что ты делаешь? И почему ты меня так называешь? – голос Кейда опасно хрипит.

– Помешиваю соус для спагетти, которые попросил юный падаван. – Задаешь глупые вопросы – получаешь глупые ответы. Он прекрасно видит, что я помешиваю ложкой в кастрюле, полной соуса «Болоньезе».

Он смотрит на меня так, словно я самый несмешной человек из всех, кого он когда-либо встречал.

– А говорю я так, потому что трудно выйти из образа после того, как весь день играл в «Звездные войны».

– Ты не должна готовить ужин. – Пальцами он постукивает по мраморной столешнице, но не отводит глаза от кастрюли. В последнее время он как будто избегает смотреть на меня.

– Я слишком сильна в кулинарном искусстве. Юный Люк заявил, что моя стряпня превосходит твою. – Я ухмыляюсь, получая огромное удовольствие от подколок, тем более что я знаю о его любви к готовке. И он чертовски в этом хорош.

Мужественный мужчина напротив меня только хмыкает и наконец поднимает глаза.

– Он не мог такое сказать.

– Мог.

Он скрещивает руки.

– Я тебе не верю.

Я мило улыбаюсь.

– Хорошо, Дарт Кейд.

В этот момент на кухню врывается Люк, только закончивший умываться.

– Нет! Я хочу, чтобы папа был Джа-Джа Бинксом!

Кейд морщит лоб и выглядит искренне озадаченным.

– Что, черт возьми, такое Джа-Джа Бинкс?

Мы с Люком разражаемся смехом. Кейд не обращает на нас внимания, а лишь берет ложку из моих рук, набирает в нее соуса из кастрюли и подносит к губам попробовать. Единственная его реакция – тихое ворчание. Из его уст отзыв практически на пять звезд.

– Что это белье делает на моей кровати?

Кажется, каждый день я делаю что-то полезное по дому, а Кейд находит способ пожаловаться на это, как будто я его серьезно обидела.

Я отправляю в рот чипсы и даже не поворачиваюсь к нему, раскинувшись на диване. Я и так знаю, что он хмурится. Я практически вижу это лицо каждую ночь, когда пытаюсь заснуть.

– Сегодня я пару раз стирала и не была уверена, куда все это девать.

– Ты не должна стирать мои вещи.

– Ну а ты не должен мешать мне смотреть повтор «Сплетницы». Но имеем то, что имеем.

– Мне не нужно, чтобы ты стирала мое белье.

Глубоко вздохнув, я сажусь.

– Ладно. Мы действительно заостряем внимание на этом? Там полотенце и несколько свитеров, а не твои обтягивающие боксеры. Так что давай просто охладим пыл, хорошо? Они уже были в корзине, и я не поленилась закинуть их в стиральную машину. Ничего страшного. Не надо меня из-за этого приговаривать к смертной казни.

Он не сводит с меня глаз, но не хмурится и выглядит немного озадаченным.

– Никто никогда не стирал мои вещи.

– Наверное, потому что это не стоит того, чтобы оказаться на электрическом стуле.

Он просто смотрит на меня.

– Представь, если бы я положила красный носок к твоим белым полотенцам? Уф. Жестоко. Конец света.

Все еще смотрит.

Я кладу в рот еще чипсину.

– Пытаешься растопить меня силой мысли, потому что у меня хватило наглости помочь тебе?

– Тебе не говорили, что ты грубая? – вот и все, что он отвечает.

Я ухмыляюсь, а затем поворачиваюсь к телевизору и прибавляю громкость.

– Говорит парень, который до сих пор не вернул мои трусики.

– Уилла! – я слышу, как Кейд зовет меня в доме, но мы с Люком прячемся снаружи, на заднем крыльце, ожидая его, чтобы выскочить и напугать. – Ребята, где вы? Люк? – Он властно проходит по дому. Такое чувство, что у меня могут быть неприятности, но рядом с Кейдом это стандартное чувство. – Ты не голоден, дружок?

Мы не шевелимся.

– Какого черта, – бормочет он, находясь, наверное, где-то на кухне.

Люк стоит у меня за спиной, и я смотрю на него: он зажимает рот ладонью, чтобы не засмеяться. Я подношу палец к губам, напоминая ему, чтобы он держал себя в руках и не шумел.

Дверца холодильника со скрипом открывается. С шипением откручивается крышка бутылки. Я представляю, как сжимается горло Кейда, когда он глотает то, что, как я полагаю, является пивом. Он уже близко. Должно быть, он смотрит на дверь.

Люк прижимается к моему бедру, и я рассеянно гадаю, о чем думает Кейд.

– Эта чертова женщина меня в могилу сведет.

Ладно. Так вот о чем он думает. Я испытываю странную гордость за услышанное.

Дверь распахивается, он выходит на крыльцо, и как раз в этот момент мы с Люком выскакиваем из-за кашпо.

– Бу! – ору я, а Люк кричит:

– Бурундуки!

Кейд отскакивает назад, а я смотрю на Люка и удивляюсь, что же, черт возьми, могло вдохновить его крикнуть «бурундуки». Но удивляюсь я недолго, потому что, когда снова поднимаю взгляд, суровое лицо Кейда становится цвета помидора, а его свежая футболка залита пивом.

О да. Ему хорошенько досталось.

Все, что я могу предложить, – это убогую шутку.

– Конкурс мокрых футболок?

И все, что я получаю в ответ, – это хмурый взгляд.

* * *

– Уилла, как прошла твоя первая неделя? – отец Кейда, Харви, улыбается мне из-за стола. Это мой первый семейный ужин на ранчо, и я в полном восторге. Здесь так… здорово?

Когда я вошла в столовую, Кейд выдвинул стул и пристально смотрел на меня, пока я не поняла, что он предлагает мне сесть. После того, как я села, одна из его мозолистых рук ненароком – по ошибке – провела по моей голой шее.

Но меня это все равно взволновало. По рукам побежали мурашки. Простейшее прикосновение поселилось в моем сознании без всякой на то причины.

Я заканчиваю жевать и отвечаю на улыбку Харви, но чувствую на себе взгляд темных глаз Кейда, сидящего рядом с отцом. Сходство между ними просто безумное. Как будто я вижу, как Кейд будет выглядеть через двадцать с лишним лет.

Что, в общем, хорошо.

– Все было замечательно. Мы с Люком весело проводили время. Правда, Люк? – я наклонила голову, чтобы посмотреть на него сверху вниз. Он настоял на том, чтобы сесть рядом со мной, хотя не видел отца со вчерашнего вечера. Мы приехали в главный дом раньше и встретились с Кейдом уже здесь.

Мальчик радостно смотрит на меня.

– Конечно.

Кейд хмурится. Как в момент, когда Люк пересел на другую сторону стола, подальше от него.

– Очень весело!

Добрые глаза Харви снова обращаются к внуку.

– Чем ты занимался?

Люк обводит взглядом стол, улыбаясь всем. Он из тех детей, что расцветают от внимания, а не падают духом под его тяжестью. И все здесь. Оба брата Кейда – Ретт и Бо. Саммер, конечно же. Даже хоккеист Джаспер Джервейс, по которому все сходят с ума – судя по всему, он вырос здесь, на ранчо.

Я достаточно любопытна, чтобы захотеть узнать о нем побольше. Где его родители, и как он оказался там, где оказался. Тот факт, что за весь ужин он не проронил ни слова, еще больше возбуждает мое любопытство. Джаспер лишь слегка улыбается людям и иногда подмигивает из-под козырька кепки с логотипом своей команды. Он кажется достаточно милым и нуждается в моем более тщательном изучении.

Бо, с другой стороны, почти не умолкает. Разве что сейчас. Когда Люк говорит, все слушают.

– Мы гоняли по проселочной дороге и бросались латуком из окон машины! – Ребенок, который еще несколько дней назад казался вполне уместно наказанным, сейчас играет на публику.

– Черт возьми. Звучит забавно. – Бо качает головой и нанизывает на вилку салат латук – ностальгия сквозит во всем.

Я перевожу взгляд на Кейда, хмуро смотрящего на брата, и рассеянно спрашиваю себя, что вижу в его мрачных глазах. Гнев? Неодобрение?

Пережевывая салат, Бо добавляет:

– Собираюсь повторить это с тобой, когда вернусь из этой командировки, Люки. Но вместо латука возьмем арбузы.

– Да! – Люк подпрыгивает на месте, как будто он забыл о разговоре в начале недели.

– А вот и не собираешься. – Кейд размазывает салат по тарелке, да так сильно нажимает на вилку, что зубцы скрипят по тарелке. Этому парню нужно снять чертово напряжение.

Моя мама сказала бы, что ему нужен хороший секс.

Я не могу с ней поспорить.

– На этой неделе мы с Люком говорили о нехватке продуктов, – вмешиваюсь я, чтобы разрядить обстановку. – О том, что не всем так повезло, как ему. Мы вскопали огород и сегодня посадили семена салата, да?

Он с энтузиазмом кивает мне, и я чувствую облегчение оттого, что не была занудой. Пять лет – не такой уж маленький возраст, чтобы услышать некоторые истины о мире, но я думаю, не переборщила ли я.

Однако, когда я смотрю на Кейда, его хмурый взгляд становится менее раздраженным. Возможно, это благодарный взгляд?

К черту мою жизнь. Как я дошла до того, что стала анализировать мужчину, хмуро смотрящего на меня?

Бо хихикает.

– Ну, ты знаешь. Мужчины всегда остаются м…

– Нет, – отрезаю я, потому что эта поговорка – откровенная чушь, а за годы работы барменом у меня было достаточно времени, чтобы увидеть, что мальчики остаются мальчиками. Что на самом деле означает, мальчики ведут себя как говнюки. – Мальчики будут джентльменами. – Я направляю вилку на большого армейского Кена, сидящего напротив меня.

В этот момент я слышу, как в мертвой тишине столовой раздается шум, и чуть не роняю вилку, когда понимаю, что он исходит от человека, на которого меньше всего подумаешь.

Кейд все еще перекладывает еду в тарелке – как будто для ребрышек барбекю нужна вилка или что-то еще, – но уголок его рта приподнимается. Из-за угла наклона его лица и густой бороды трудно что-либо разглядеть, поэтому я слегка прищуриваюсь и выпячиваю подбородок, чтобы рассмотреть его поближе. Не уверена, что могу назвать это улыбкой.

Может, довольный хмурый вид?

Хоккеист прочищает горло, ничуть не скрывая веселья.

– Ну, Харви, чем ты занимался на этой неделе?

Он усмехается и вытирает обветренной рукой усы.

– Спасибо, что спросил, сынок…

Я перевожу взгляд с него на Кейда, гадая, как Кейд выглядел бы с усами. В голове всплывает шутка об усах и трусиках, и я быстро моргаю, чтобы прогнать ее. После этого я оглядываю стол, чтобы проверить, не заметил ли кто-нибудь, что я думаю о том, как Кейд залезает мне в трусики. К счастью, это невозможно, и все сосредоточили свое внимание на главе семьи, который рассказывает, чем он занимался на этой неделе, пока я размышляю о том, как борода и язык Кейда…

И тут я чувствую его. Он хмурится. Я перевожу взгляд на Кейда, тот смотрит прямо на меня, скрестив руки на невероятно широкой груди. Бицепсы напрягаются на фоне его фирменной черной футболки. И мои щеки пылают без всякой причины, кроме того, что мое тело – предатель, и у меня, вероятно, началась овуляция.

Я смотрю на него через стол, стараясь не выглядеть виноватой и пытаясь переключиться на то, о чем рассказывает милый глава семьи.

– …Сегодня я немного прибирался на участке. Повсюду валялись листья, так что воздуходувке пришлось хорошенько пососать.

Глаза Кейда расширяются. Комически широко. Игриво широко. И я не могу сдержать вырывающееся из меня истерическое хихиканье. Я закрываю рот рукой. Ретт давится куском еды, а Саммер, тоже пытаясь подавить смешок, хлопает его по спине и воркует с ним, словно тот – младенец, подавившийся яблочным пюре.

– Прости, папа, – говорит Бо с игривым блеском в глазах. – Тебе придется объяснить нам еще раз.

Харви качает головой и закатывает глаза:

– Ты забыл надеть наушники на стрельбище? Я сказал, что во дворе был беспорядок. В следующий раз ты можешь принести пользу и пососать сам, Бо.

Боже мой. Кто такой Харви Итон – замкнутый простак или гений комедии? Весь стол ошарашенно молчит, с трудом сдерживая смех, а он просто поглощает еду из тарелки, не обращая внимания на происходящее.

– Может, есть какая-то особая техника, о которой он должен знать, прежде чем попробовать? – Я понятия не имею, как Джасперу удается сохранять каменное лицо после такой реплики. Этому учат в НХЛ[3]? Потому что я бы хотела пройти такую подготовку.

– Извините, я на минутку, – напряженным голосом произносит Кейд, вставая из-за стола и направляясь в переднюю часть дома. Я не могу считать выражение его лица. Ни капельки. Ему плохо? Он злится, что этот разговор происходит при ребенке? Меня уволили за то, что я сразу же не выдала Люку наушники?

– Эй, Люк, – говорю я сдавленным голосом, – почему бы тебе не рассказать всем о наших уроках игры на гитаре? А я пойду проведаю твоего отца.

Я улыбаюсь как можно вежливее, стараясь не смотреть на Саммер, потому что если я встречусь глазами со своей лучшей подругой, то начну хихикать.

Неудержимый смех. Абсолютно невежливо.

Краем глаза я вижу, как она вытягивает шею, чтобы поймать мой взгляд, но я просто бросаю салфетку на стол рядом с тарелкой и следую примеру Кейда.

Я перехожу на другую сторону дома, признаться, не совсем понимая, куда иду. Если дом Кейда светлый и просторный, атмосферой напоминает коттедж, то главный дом смахивает на охотничий – широкие половицы, темные деревянные балки под сводчатыми потолками, латунная фурнитура и темно-зеленые стены. Я заглядываю в коридор, но ничего не вижу, поэтому продолжаю идти к входной двери, пока не замечаю, что она приоткрыта.

Широкая веранда с необработанными бревенчатыми перилами выходит на длинную подъездную дорогу и густую рощу тополей.

Кейд стоит там, джинсы обтягивают его крепкие ноги, мышцы спины выделяются под мягким хлопком. Черные волосы аккуратно зачесаны назад, а подстриженная борода создает впечатление, что сегодня он немало провел времени перед зеркалом в ванной. Я уже привыкла к тому, что после тяжелого рабочего дня он вваливается в дом весь грязный, потный и, если честно, чертовски сексуальный.

На мгновение я замираю и наблюдаю за ним, пытаясь решить, какой образ мне ближе.

Его широкие ладони покоятся на перилах, а подбородок упирается в грудь.

Когда я приближаюсь, в меня проникает его запах. Растертые сосновые иголки и солнечный свет. Я не знаю, как еще это объяснить. Это теплая земля, которая ассоциируется у меня с копанием в саду в солнечный день. В его запахе нет ничего искусственного или купленного в магазине – это чистая мужская сила на открытом воздухе.

Но сейчас мой взгляд прикован к его подрагивающим плечам.

Он плачет или смеется, и, честно говоря, оба варианта кажутся одинаково маловероятными, если судить по тому, что я знаю об этом человеке.

– Хотел зайти посмотреть, как выглядит хорошо отсасываемый двор, да? – спрашиваю я.

– Уилла… – он едва выговаривает мое имя. Это вдох. Это хрип.

Я улыбаюсь и прислоняюсь к столбу в нескольких метрах от него, а затем перевожу взгляд на двор.

– Здесь действительно все выглядит великолепно. Твой отец мог бы высосать хром с… – Он опускает голову еще ниже и поднимает руку, чтобы остановить меня, а затем его плечи вздрагивают. – Интересно, у него ничего не болит. Он действительно выложился по полной, – я фыркаю, когда говорю это. Честно говоря, я едва держу себя в руках. Я – ребенок.

Кейд вздыхает и встает прямо, обращая свой взор на меня. В его глазах стоят слезы, и я уверена, он улыбается – должен улыбаться, – но он прикрывает рот кулаком.

Он кажется моложе, когда смеется. Кажется проще. Мне тоже становится смешно, и я не успеваю опомниться, как мы оба, стоя здесь и осматривая чистый двор, вместе хохочем.

И в кои-то веки Кейд Итон не хмурится на меня.

– Блин, мой отец превращается в засранца, когда шутит так. И все для того, чтобы понаблюдать, как нам всем становится неловко. А потом Джаспер переходит от всякой чуши к окончательному убийственному удару, даже не вспотев.

Я улыбаюсь и восхищенно смотрю на мужчину рядом. Я вижу его каждый день в течение недели, и ни разу он не выглядел настолько счастливым.

– Итон. Ты ворчливый ублюдок. Ты только что смеялся, – бурчу я.

– Да, Ред. Да.

Он поворачивается ко мне и одаривает самой ослепительной улыбкой.

От такой улыбки у меня сводит живот, а рот открывается от удивления.

Будто я только что впервые надела очки и вижу его в совершенно ином свете.

И я не могу отвести глаз.

9

Кейд

Я придерживаю дверь, чтобы Уилла зашла в дом. В холле она бросает взгляд через плечо. Взгляд, полный пафоса и удовлетворенности. Взгляд, в котором читается уверенность, что теперь мы делим один секрет.

И, вероятно, так оно и есть. Секрет в том, что, несмотря на все мои старания соответствовать образу строгого, зрелого старшего брата и отца, глубоко внутри я до смерти хохочу над шутками про минет.

Все эти годы я изображал из себя ультраответственного человека, надеясь, что мне удастся заставить самого себя поверить в это. И бо́льшую часть времени мне это удавалось, но порой, в такие дни, как сегодня, я спрашиваю себя: а не упустил ли я что-то из-за этого вечного самообмана?

Я часто спрашиваю себя: действительно ли я правильно понимаю, что такое ответственность, или, будучи ребенком, попросту наложил на жизнь взрослого мужчины образ того, что казалось мне ответственностью? Ведь именно ребенком я и был, когда после смерти нашей мамы мне пришлось резко вступить во взрослую жизнь.

Может, потому я и позволяю себе так похотливо разглядывать Уиллу Грант, пока мы возвращаемся в столовую. Ее попка, круглая, как яблоко, уверенные движения покатых бедер, ее узкая талия, за которую я хочу ухватиться.

Ощущение, что я иду за ней следом, пробуждает во мне что-то первобытное.

Будто в других обстоятельствах я бы погнался за ней. Я бы взял ее. И не было бы никаких последствий, потому что она не была бы няней Люка. И даже то, что я намного старше нее, не имело бы значения, потому что мне было бы на это наплевать.

– Ух ты, Харви, – объявляет Уилла, когда мы заходим в столовую. – Лужайка выглядит потрясающе. Ты с нее все высосал, дочиста.

Я закрываю лицо рукой, пока все за столом хихикают. Включая Харви. Кучка малолетних детей.

Мой отец широко улыбается и подмигивает этой роскошной рыжей девушке, присаживающейся на место около моего сына, оглядывающего комнату в искренней попытке понять, с чего вдруг все так развеселились.

Я отбрасываю искру ревности, вспыхнувшую из-за того, как мой отец и Уилла улыбаются друг другу. Потому что это уже совсем безумие.

Она была так взбудоражена тем, что я смеюсь. И она улыбнулась мне. Это было приятно. А теперь она здесь, одаривает улыбкой яркостью в миллион люменов окружающих. И я чувствую, как во мне просыпается желание, чтобы она озаряла своим светом только меня.

Насколько трудно будет чаще улыбаться и смеяться, раз это делает ее такой счастливой?

– Мы пошли, – обращается ко мне Бо своим особым военным голосом, пресекающим возражения. Или, по крайней мере, как ему кажется, пресекающим. – Папа забирает Люка на ночь. А я хотел бы немного развлечься перед возвращением на службу.

Я хмурю лоб:

– Нет.

Этот маленький засранец никогда не указывал мне, что делать, и я не собираюсь допускать этого сейчас.

– Да, – он смотрит на меня, изогнув густую бровь.

Я собираюсь жестко ответить, но Уилла, подняв лицо с клубничного цвета губами, тут же меня останавливает:

– Ну же. Это пойдет тебе на пользу.

Мои брови хмурятся так сильно, что сходятся на переносице, и я пристально смотрю ей в глаза.

Няня.

Няня. Няня. Няня.

Няня не должна казаться мне настолько чертовски привлекательной. Няня не должна знать и говорить, что пойдет мне на пользу, а что нет.

И я не должен ее слушать.

Но я идиот, поэтому отвечаю:

– Будь по-твоему.

Люк ликует и запрыгивает к дедушке на колени. Вероятно, потому что знает, что они будут есть еду, от которой портятся зубы, и засиживаться допоздна с фильмами, которые я никогда бы не разрешил смотреть.

Легкая улыбка на ангельском лице Уиллы цепляет мой взгляд, и, сам того не замечая, я улыбаюсь ей в ответ.

Мы заходим в «Рейлспур» – лучший бар в городе. Раньше он был единственным, пока Честнат Спрингс не начал разрастаться из-за переезжающих сюда городских, потому что те выбрали деревенский образ жизни или слащавое дерьмо в том же духе.

И я уверен, что воскресенья в стиле хонки-тонк сделали специально для них. Это вечера, когда они играют в ковбоев: одеваются в костюмы, танцуют в линию или в парах или тустеп и, в целом, притворяются, что они вовсе не сорящие деньгами городские пижоны.

Если бы меня это настолько не раздражало, я бы даже нашел это забавным.

Кажется, каждый в нашей компании – местная знаменитость. Ретт – король родео в отставке, Бо – герой войны, а Джаспер – хоккейная сенсация, хоть он и бежит от внимания, как от чумы.

А я просто брат, который управляет ранчо, тот самый, которого женщина бросила с ребенком и с таким грузом ответственности, с которым он понятия не имеет, что делать.

Только прикосновение плеча Уиллы к моему плечу не дает мне погрузиться в глубокую яму жалости к себе.

– Такое классное место.

Я думал, она сбежит с Саммер. По дороге сюда они вдвоем хихикали на заднем сидении моего грузовика. Я почти уверен, что слышал, как Саммер сказала что-то вроде «немного описалась от смеха», и после этого я перестал их слушать.

– Да, пожалуй. – Я осматриваюсь, пока мы идем к нашему любимому месту в задней части бара. Там стоят большие зеленые кожаные диваны и горит камин.

Как это обычно называют? Ковбойский шик? Этот термин всегда меня забавлял. Жизнь ковбоя никогда не казалась мне такой уж шикарной.

Здесь тепло, вокруг темное дерево, стоят камины, с потолка свисают богато украшенные люстры. Это место сильно изменилось с тех пор, когда я был здесь завсегдатаем. Теперь я в этом баре бываю, только когда меня вытаскивают братья.

– Часто сюда захаживаешь? – спрашивает Уилла.

– Что? – я слышу «засаживаешь» и понимаю, что мой мозг исказил вопрос, направив его в другое русло, страдающее от нехватки секса.

Она поджимает губы и произносит, делая упор на каждом чертовом слове:

– В этот бар? Ты часто сюда захаживаешь? Боже, даже не знаю, стало ли понятнее. Я имею в виду захаживать, по буквам «З-А…

Я закрываю глаза, молясь о терпении и о том, чтобы член перестал стоять, а затем поднимаю руку:

– Я тебя услышал. Ответ – нет.

Когда я снова открываю глаза, она ухмыляется. Мы подходим и останавливаемся перед диванами. Все занимают свои места, и Уилла внимательно наблюдает за каждым, прикидывая, куда он сядет. Как всегда, Джаспер занимает место в дальнем углу, спиной к комнате, а Бо «занимает позицию» напротив него – он всегда садится так, чтобы все видеть.

Уилла, даже не взглянув на меня, шепчет:

– Так захаживаешь ты, получается, нечасто?

– Сюда – нет, – выдавливаю я.

Она смотрит на меня из-за шелковистой завесы медных локонов:

– Само собой, нет. Это было бы грубо.

Я решаюсь ответить на ее взгляд. Поскольку моя молитва о расслаблении члена явно не будет услышана, пока ее подколки не прекратятся. Или мы флиртуем? Я уже забыл, как выглядит флирт.

– Уилла, садись.

Я указываю на единственное оставшееся место. Двухместный диванчик на другом конце низко посаженного стола. Она двигается легко, с присущей ей грацией. В ней есть что-то… волшебное. Ее смех, голос, плавность движений. И речь не о сексуальности, это какая-то притягательность, которую я не могу уловить.

Молитва, с которой я теперь буду сидеть рядом всю ночь. И жить все лето. Я рассеянно думаю, не лучше ли было бы смириться с кем-нибудь из других претендентов, которые вообще не привлекли моего внимания, даже если бы это означало терпеть их неприкрытые ухаживания в течение пары месяцев.

Как только мы усаживаемся за стол, к нам подходит наша официантка Бейли. Девушка работает здесь и администратором в больнице. Как будто в нее вложена вся сосредоточенность и драйв, что могла отдать ее семья. Янсены владеют фермой по соседству, и она – самая младшая из них. Лучшая из них. Единственная, у кого нет судимости, скорее всего.

– Я буду «Гиннесс», – говорит Уилла, к моему удивлению, заказывая густое темное пиво. И, может быть, я дурак, раз ожидал чего-то другого. Я представлял ее как чопорную городскую девчонку, которая возьмет себе какой-нибудь изысканный коктейль вроде «Секса в большом городе».

– Я буду то же самое. – Я показываю большой палец Уилле и одариваю Бейли краткой улыбкой. Бейли краснеет и опускает взгляд. Не понимаю, как, черт возьми, она здесь работает? Она молода и болезненно застенчива.

Уилла отталкивает меня локтем, а затем наклоняется ближе и шепчет мне на ухо:

– Она улыбается. Тебе стоит попробовать. Она милая.

Я смотрю на удаляющуюся Бейли и качаю головой:

– Нет. Ни за что. Бейли слишком молода. Она мне просто нравится.

Глаз Уиллы подергивается, а губы поджимаются, когда она оглядывает бар. Кажется, что она вся из себя бравада и бахвальство, но у меня такое чувство, что я только что ранил ее чувства. Не столько тем, что я сказал, сколько тем, что не сказал.

Я толкаю ее локтем в ответ:

– Ты мне тоже нравишься, Ред. Мне просто жаль Бейли. У нее дерьмовая семья, но сама она милая девушка. В городе о ней дурная слава.

Она закатывает глаза, глядя на комнату:

– Я тебе не нравлюсь. Ты меня терпишь.

Я размышляю над этим. Так вот как я к ней отношусь? Думаю, она не знает, что мне трудно отвести от нее взгляд, когда она общается с Люком, и еще труднее удержать ее образ от всплывания в моем сознании, когда я сжимаю член в кулак, принимая душ. И то, и другое я не собираюсь ей говорить, поэтому выбираю:

– С каждым днем ты нравишься мне все больше.

Потому что это правда. Девушка занимает все больше места в моей жизни, как виноградная лоза, обвивающая старый дуб. И в кои-то веки я не уверен, что возражаю.

Уилла медленно поворачивает голову, вглядывается в мое лицо. Я чувствую, что меня анализируют, расшифровывают – это чертовски нервирует.

– Пытаешься заколдовать меня, Ред? Какое-то городское вудуистское дерьмо?

– Городская ведьма-вуду? – она улыбается, все еще пристально глядя на меня. Довольная. Сияющая. От нее, черт возьми, захватывает дух. Остальные посетители бара исчезают, и, слегка покачав головой, я неохотно улыбаюсь ей и опускаю взгляд.

Она смеется и откидывается на спинку дивана, наблюдая за тем, как Бейли приближается с подносом, ломящимся от стаканов.

– Папочка Кейд, ты гораздо красивее, когда улыбаешься.

Я не могу удержаться, чтобы не фыркнуть:

– Сумасшедшая.

Обычно женское внимание заставляет меня съеживаться. Слишком пристальное. Слишком сильное давление. Но с Ред оно балансирует на грани юмора. По правде говоря, я не могу ее понять. Но, если уж на то пошло, мое внимание ей обеспечено.

Она улыбается мне, слегка теребя свои длинные прямые волосы. Как будто это ответ.

Я бы тоже хотел прикоснуться к ее волосам. Об этом я думаю как раз в тот момент, когда на мое плечо ложится рука.

– Кейд, дружище, как дела?

На этот раз моя улыбка возникает сама собой. Мой школьный друг, Лэнс Хендерсон, возвышается надо мной, ухмыляясь, как гребаный псих, коим он, в общем-то, и является.

Я встаю, крепко жму ему руку и хлопаю его по плечу. Это наша своеобразная замена объятий.

– Дела отлично. Твои как? Как тебя сюда занесло?

– Был на родео неподалеку. Решил прокатиться по старым местам.

– Серьезно?

– Черт возьми, да! – он кивает на стол. – Вы поглядите. Клан Итон в полном составе. Что у вас тут? Что-то типа семейной встречи?

– Не, она запланирована на следующий месяц.

Он опускает глаза, и я вижу, что его взгляд остановился на Уилле, делающей вид, будто она внимательно изучает обстановку бара, но по наклону ее головы совершенно ясно, что она подслушивает. Вот ведь любопытная девчонка.

Обернувшись к Лэнсу, я вижу, как он оценивающе разглядывает ее.

Что чертовски сильно действует мне на нервы.

Я делаю шаг вперед, заслоняя Уиллу своим телом.

– Ты не на базаре, Хендерсон. Потерял что-то?

Он откидывает голову и громогласно хохочет:

– Так это твоя девчонка, Итон?

Я сурово смотрю на него:

– Нет. Это моя няня.

Изображая удивление, он выгибает бровь и ехидно смотрит на меня из-под своей бежевой ковбойской шляпы:

– Няня, говоришь?

Я вздыхаю, показывая, что он меня уже доконал, но отступать я вообще не собираюсь.

– Ты меня слышал, придурок. Надолго ты в городе?

Его глаза блестят, но он не педалирует тему Уиллы, и я опускаю плечи, чувствуя, что напряжение ослабевает.

Кретин.

– Всего на одну ночь. Откровенно говоря, я надеялся с тобой связаться. Но не нашел в соцсетях.

– Какая мне польза от соцсетей? – отвечаю я с каменным лицом.

– Даже не знаю. Возможность поддерживать связь с друзьями, вроде меня?

– Встречаться плюс-минус раз в пять лет, как по мне – идеально. Хорошенького понемногу.

Мне, конечно, нравится Лэнс, но чтобы пересылать ему фотографии или следить за обновлениями его статуса – нет уж, спасибо.

– Мне нужен напарник. Мой выбыл из строя: сломал ключицу. Мы в шаге от попадания на национальный финал.

– Нет.

– Почему? Ты – один из лучших загонщиков, что я когда-либо видел. Безумно жаль, что ты забросил дело.

Никто не может понять, почему. Мотаться по стране, участвуя в родео, – у меня никогда не было такой опции. Некому было спросить меня, хочу ли я этим заниматься. А ведь я хотел. Я бы с удовольствием занимался родео. Я, черт побери, хороший ковбой. Но долг звал, и этот долг находился здесь, дома. Ранчо. Люк. Семья.

Я никогда не обладал привилегией делать то, что хотел, и очередное напоминание об этом причиняет жгучую боль.

– Заарканить, связать, загнать в стойло – я занимаюсь этим постоянно. Для работы. Не для шоу.

– Отлично, раз так, ты по-прежнему в форме.

– Лэнс, я пас. – Скрестив руки на груди, я слышу за своей спиной лишь гул голосов, но чувствую, как Уилла придвигается ближе к центру дивана.

– Но почему?

– Потому что у меня – ранчо. У меня – ребенок. Я не могу просто так взять и уехать на несколько дней. Я не могу зависать где-то у тебя дома и тренироваться. У меня есть обязанности.

– А как насчет няни? Мы можем обойтись и без практики, или я мог бы пригнать трейлер. – Он снова бросает взгляд вниз, и моя грудь поднимается, когда я смещаюсь, загораживая ему обзор.

– У нее есть выходные.

– Мы можем что-нибудь придум…

– Я совсем не против поработать пару выходных, – пока я поворачиваюсь в ее сторону, Уилла успевает протиснуться и встать вплотную сбоку от меня.

– Нет, – скрежещу я.

Она поводит плечами:

– Остынь, Итон. Я просто предлагаю.

Лэнс смеется и улыбается ей, преисполненный ковбойским обаянием. Это охренеть как бесит. Еще хуже – видеть, как он пожимает ее руку. Как она улыбается ему в ответ. Они оба такие светлые и радостные. Они отлично подходят друг другу, и в особенности меня бесит тот факт, что меня это бесит.

– Лэнс Хендерсон.

– Уилла Грант. Приятно познакомиться.

Его улыбка превращается в самодовольную ухмылку, точь-в-точь как в молодости, когда он кадрил фанаток родео.

– Ох, милая моя, а мне-то как приятно.

Мне нравится Лэнс. Он хороший парень и обаятельный по самое не могу. Но вот что мне не нравится – так это то, что сейчас он пытается соблазнить мою няню.

И потому я произношу то, что даже не думал когда-нибудь от себя услышать:

– Мы с Уиллой как раз собирались пойти танцевать. Рад был повидаться, Лэнс.

Я коротко киваю ему и, схватив Уиллу за локоть, вытаскиваю ее на танцпол.

– Кажется, я пропустила момент, когда мы решили потанцевать? – снова ерничает она, пока я ставлю ее в позицию для тустепа, стараясь просто положить руку ей на талию, сдержав желание скользнуть рукой по всем ее ребрам.

– Это был предлог, чтобы свалить от улыбчивого сукиного сына.

Она неспешно кладет руку мне на плечо, мои пальцы обхватывают ее изящную ладонь, и мы с легкостью двигаемся в такт этой жизнерадостной, заводной песни. Я стараюсь смотреть поверх ее плеча, а не на нее.

Это чертовски трудно.

На ней красивое розовое платье. Оно весьма простое, но подчеркивает каждый изгиб ее тела, обнажает колени, и, в целом, чересчур короткое. В платье и белых кедах Chuck Taylor она выглядит слишком уж молодо.

Если Саммер – это всегда юбка-карандаш и шпильки, то Уилла – яркие цвета и кроссовки.

– Итак… – Я бросаю на нее быстрый взгляд и замечаю, как она смотрит на других людей на танцполе. Тех самых, что, без сомнений, пялятся на нас. Ведь угрюмый Кейд Итон никогда не танцует. Когда я прихожу сюда, то пью пиво и пялюсь на первую попавшуюся на глаза женщину.

До сих пор меня это вполне устраивало. Но Уилла Грант продолжает переворачивать мою обычную жизнь.

– Так ты частенько захаживаешь сюда? – спрашивает она.

– Уилла, – стиснув зубы отвечаю я.

– Если я пошучу про минет, ты снова рассмеешься?

Я слышу скрежет своих зубов:

– Нет.

– Что самое классное в минете?

– Бог ты мой, женщина. Просто остановись, – я наклоняюсь к ней, пытаясь выглядеть настолько устрашающе, насколько могу. Даже просто слушать, как Уилла произносит слово «минет», – это перебор для мужика, которому его не делали уже много лет.

Но Уилла, как всегда, не унимается.

Ее пальцы пульсируют в моих руках, и она смеется тем самым легким искрящимся смехом, что заставляет мой член вздрагивать.

– Нет, нет, стой. Тебе понравится. Его будто для тебя придумали.

Уилла наклоняется к моему уху, и я чувствую, как ее дыхание касается моей шеи, когда она издает легкий смешок, а затем берет себя в руки и заканчивает шутку. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, заранее сдерживая выражение, которое может внезапно появиться на моем лице.

– Помолчи хоть десять минут.

Мне приходится отвести взгляд в другой конец зала. Я чувствую, как она смеется собственной шутке.

Без намека на стыд.

– Я тебя подловила. Я видела. У тебя аж щеки кровью налились, Итон. Тебе не больно так сдерживаться? Я слышала, это может привести к эректильной дисфункции.

– И этим ртом ты целуешь свою мать, Ред?

Она фыркает, еще больше развеселившись:

– О да. Ей бы эта шутка очень понравилась.

– Шутка для тебя. Поверь, я не продержался бы и десяти минут, и даже если ты будешь молчать, это вовсе не означает, что буду молчать я.

Мы оба замираем, я вижу, как широко раскрываются ее глаза, и уже корю себя за то, что позволил вырваться наружу частичке прежнего Кейда, пробужденного прекрасной рыжей девушкой в моих объятиях.

– Кто говорил что-либо про тебя и меня? – она моргает и из-за густых ресниц кажется гораздо более невинной, чем я о ней думаю.

Молодая? Да.

Застенчивая? Нет.

Опасная комбинация для такого человека, как я.

Песня меняется, и прежде чем я успеваю ответить, в разговор вклинивается какой-то парень, банковский клерк, и спрашивает, можно ли ему пригласить Уиллу на следующий танец.

Я милостиво киваю и отхожу в сторону, хотя это меня убивает. Мысль о том, что я позволил кому-то еще танцевать с ней, заставляет меня покраснеть, но мне также нужно убраться подальше от того места, куда вел этот разговор.

10

Кейд

Следующие десять минут я провел, ненавидя себя за то, что ушел. В десятиминутный промежуток укладывается примерно четыре песни, а смотреть, как Уилла танцует с четырьмя разными мужчинами – это слишком много мужчин.

И десять минут – это слишком много времени.

Она улыбается и ведет себя развязно. Я почти все время наблюдал за движением ее губ. Нижняя немного толще верхней. Если бы она все время не улыбалась, то можно было бы подумать, что она обиделась. Но в Уилле Грант нет ничего подобного.

Она – искра во тьме. Танцующие огни на фоне полуночного неба. Она сияет ярче, чем кто-либо во всем этом месте, благодаря блестящим волосам, яркому платью и мерцающим зеленым глазам.

И она чертова няня, а это значит, что я не должен считать песни и минуты, как какой-то псих-собственник, потому что уже больше недели я для нее – сварливый засранец.

Но это не мешает мне вздохнуть с облегчением, когда она пожимает руку тому придурку, который только что украл две с половиной минуты ее жизни, и желает ему спокойной ночи.

Когда она возвращается за столик, на ее щеках горит румянец, на висках выступают капельки пота, а своенравная прядь медных волос прилипла к накрашенной нижней губе.

Саммер что-то ей говорит, но из-за ревущей музыки и гула голосов слов не разобрать. Со смехом она садится рядом, даже не удостоив меня взглядом.

Хотя на этот раз садится ближе. Дразня разделяющей центральной линией дивана. Мне вспоминается та ночь, когда я последовал за ней в комнату и уставился на медную линию порога на полу.

Линию, которую я не должен пересекать. Линию, на которую мне даже не следовало бы так долго смотреть.

Она тянется за пивом и при этом кладет ладонь мне на бедро, чтобы удержать равновесие, и все эти линии размываются в моем сознании. Потому что все, что я вижу, – это то, насколько миниатюрна ее рука на моей ноге. И все, что я чувствую, – это жар, проникающий в мышцы. Медленное набухание в моих штанах.

Я вдруг перестаю ощущать время и понимаю, что ее рука находится всего в нескольких сантиметрах от того, чтобы почувствовать, насколько она мне «неприятна».

Затем рука исчезает, и я замираю, глядя на ее губы. На ее горло, когда она делает глоток пива.

Со вздохом она откидывается назад, оценивая бар, и объявляет:

– А здесь весело.

Я прочищаю горло, пытаясь найти тему для разговора:

– Напоминает тот бар, в котором ты работаешь?

Она так легко улыбается, как будто даже не думает об этом. Невероятно.

– Нет. Вообще нет. На самом деле, я управляю бизнесом брата. Он превратил старый театр в концертную площадку. Мы убрали сиденья. Укрепили танцпол. И приглашаем самые разные классные группы. Если нет концерта, то это обычный тихий бар для завсегдатаев.

Я стопроцентно вижу Уиллу в такой обстановке.

– А почему ты сейчас там не работаешь?

Она закатывает глаза:

– Брат взлетел, так как основал свой лейбл. Он выбрал несколько талантливых людей и превратил их в знаменитостей. К тому же он решил отремонтировать бар, хотя давно не появляется там.

– Это не значит, что он должен перестать тебе платить.

Она отмахивается и делает еще глоток.

– А, нет. Нет. Не перестал. Я бы вырвала ему все волосы, если бы он попробовал. Это место, по сути, – вся моя социальная жизнь. Честно говоря, мне было одиноко в городе. Приятно быть среди людей – своей семьи.

Мне интересно слушать, когда кто-то так непринужденно говорит то, что у него на уме, и беззаботно смеется.

Ее внимание ко мне вызывает зависимость. Интересно, Люк чувствует то же самое?

– Да, ты права. – Я смотрю на своих братьев: как Бо, Ретт и Джаспер подшучивают друг над другом, словно подростки. Мне всегда грустно, когда Бо уезжает на службу, хотя и не говорю ему об этом. Он всегда твердит, что это последний раз и что по возвращении он уйдет из армии.

И затем снова уезжает.

Я думаю, это его зависимость.

– У меня с семьей крепкая связь, – говорит Уилла. – Крепче, чем у многих. Но теперь, когда мы с братом выросли, наши жизни не пересекаются, а вот вы вникаете в дела друг друга. Это очаровательно. Я понимаю, почему Саммер здесь нравится.

– Ага. Она вписывается. Это точно. – Мы оба оглядываемся. Саммер сидит на коленях у Ретта, и все слушают, как Бо рассказывает историю, руки его при этом оживленно двигаются. Слушают все, кроме Джаспера. Обычному зрителю может показаться, что он тоже слушает, но я-то знаю лучше.

Он ускользнул в прошлое. Глазами и головой он совсем в другом месте. Иногда он все еще выглядит как убитый горем маленький мальчик, которого мы приютили. Интересно, переживает ли он тот день так же часто, как я переживаю смерть нашей матери?

Я поворачиваю голову в сторону Люка – в сторону ранчо, где он сейчас находится, – мне интересно, что он делает. Счастлив ли он? Тепло ли ему? Он с моим отцом, но тревога по поводу его безопасности для меня реальна. Я часто размышляю, не беспокоится ли он, что я брошу его, как это сделала его мама.

Я также волнуюсь, что оставлю его, как оставила нас моя мама. Внезапно. Трагически.

Теперь мне совсем не хочется покидать дом. Я хочу, чтобы он был в безопасности в соседней комнате или, как это часто бывает по выходным, в одной постели со мной. Потому что при всей своей дикости Люк любит обниматься. Глубоко внутри он очень мягок и раним.

– Думаю, мне пора, – говорю я Уилле. – Ты не против вернуться с остальными?

Она вздрагивает оттого, что я сменил тему, но не подает вида и ставит кружку на стол, на этот раз касаясь моего колена.

– Не-а. Я лучше с тобой.

Я знаю, что она имеет в виду не то, что рождается в моей фантазии. Что она буквально предпочла бы провести время со мной, чем с другими.

Но мечтать все равно приятно.

В дороге мы молчим. Уилла смотрит в окно, в темноту, будто на полях происходит что-то очень интересное. Из шумной и общительной, какой она была в баре, девушка превратилась в молчаливую и задумчивую, как только мы сели в грузовик.

Мне бы хотелось набраться смелости и спросить ее, о чем она думает. Но я этого не делаю.

Я боюсь, что она вспомнит о сказанном мной на танцполе. Я боюсь, что она снова спросит меня о нас. Я боюсь, что мое влечение к ней становится слишком очевидным. И я не хочу становиться тем самым похотливым папашей, пристающим к няне.

Хотя ей двадцать пять лет, и она занимается этим явно не потому, что ей нужны деньги.

– Эй… – говорю я, внимательно всматриваясь в темную дорогу.

Она поворачивается ко мне, и в темной кабине грузовика я вижу ее кремовую кожу и мягкие волосы.

– Ты не против, если мы заедем в главный дом и проведаем Люка?

Я не хочу походить на какого-то сумасшедшего отца-наседку. Я изо всех сил стараюсь таким не быть, хотя в девяноста процентах случаев волнуюсь, надеясь, что все делаю правильно, часто желая, чтобы у меня был кто-то, с кем можно было бы разделить эту ношу, поделиться страхами и неудачами. Вместо этого я просто закрываю глаза и держусь изо всех сил. Молюсь, чтобы я смог сохранить ему жизнь до совершеннолетия.

Черты лица Уиллы смягчаются, в ней нет ни капли осуждения.

– Да. Без проблем.

– Извини. Я знаю, что сейчас у тебя выходные. Тебе, наверное, надоело с ним нянчиться.

Она посмеивается и снимает кеды, а затем ставит босую ногу на приборную панель. На мгновение я отвожу взгляд от дороги, замечая розовый педикюр и нежную тонкую кожу на лодыжке.

– На самом деле, нет. Мне с Люком довольно весело. Сегодня даже скучала по малышу.

– Да? Ты выберешь поиграть в «Ранчо динозавров», а не пойти с друзьями выпить?

Она пожимает плечами и отворачивается к окну.

– Ну да. То есть я работаю в баре с восемнадцати. Прежнего очарования уже не чувствую. Зато чувствую, что готова к чему-то новому. Я просто не до конца понимаю, к чему именно.

– Ты училась в колледже?

Она поворачивается, дерзко подмигнув:

– Только в школе жизни.

Я фыркаю.

– То же самое. Но ты похожа на человека с высшим образованием. Умная. Состоятельная. Со связями.

Она склоняет голову набок, оценивая меня:

– Это забавно, в некотором осуждающем смысле. Но мне никогда не нравилась школа. Уверена, что если бы я приложила усилия, то могла бы добиться большего. Но мне всегда больше нравилось кататься верхом. Или путешествовать с родителями. Или учиться управлять баром со старшим братом. Школа никуда не денется, если я захочу вернуться. Но я твердо верю, что уроки не всегда проходят в классе.

– Мне это нравится, – мрачно отвечаю я, кивая. – И прости. Я ничего такого не имел в виду.

Потому что она права. С первой же минуты знакомства я только и делаю, что осуждаю ее.

Как настоящий придурок.

Которого она не заслуживает.

– Мы с Люком очень весело провели время, изучая, какие растения сможем вырастить на этой неделе. Я думаю, он многому научился. Я тоже. Гитара произвела фурор. Ты не возражаешь, если на следующей неделе мы покатаемся на лошадях?

В груди теплеет от мысли о том, как они сажают с ним что-то во дворе, как она показывает ему гитару. Навыки и воспоминания, которые останутся с ним на всю жизнь. Она уделяет ему безраздельное внимание, которого он заслуживает.

– Да, конечно. Он будет в восторге.

Довольная улыбка появляется на ее губах, и она тихо напевает что-то.

– Люка пригласили на день рождения, сам праздник через пару недель, – говорю я ей. – К началу я не успею. Сможешь отвезти его, а я после работы тебя заменю?

– Да, конечно. Просто скажи, куда ехать. – Мы сворачиваем на подъездную дорожку у дома, и она добавляет: – Или оставь мне след из салата, и мы просто пойдем по нему.

Я качаю головой, сдерживая смех, затем выпрыгиваю из пикапа и направляясь к входной двери огромного фермерского дома. Внутри все еще царит тепло, и через окно на крыльце я вижу мерцание телевизора.

Я открываю дверь и заглядываю внутрь.

– Даже не постучишь? – спрашивает Уилла позади меня. Я вздрагиваю, думая, что она осталась в машине, но ее рука ложится мне на спину. И на этот раз я даже не нервничаю. Я расправляю плечи, мне даже нравятся ее прикосновения. Я видел, что и с Люком она ведет себя так. Она просто тактильный человек.

Любит обниматься, скорее всего.

– И рискнуть разбудить его? Конечно, нет. – Вытянув голову и сделав шаг вперед, я пытаюсь сосредоточиться на том, что происходит в доме, но я полностью поглощен тем, как ее пальцы скользят по моей спине, когда я отхожу. Как я дрожу от ее прикосновений, хотя мне совсем не холодно.

Я облизываю губы и вхожу в дом, слишком хорошо осознавая, что она всем телом прижимается ко мне, чтобы заглянуть в гостиную, где все еще идет какой-то мультфильм.

Туда, где отец с Люком спят, свернувшись на диване.

На столике стоит миска с попкорном и банка мороженого, напоминающего молочный коктейль.

– Разве не прелесть? – шепчет Уилла позади меня.

Я не могу не улыбнуться. Глядя на Люка, я всегда улыбаюсь. Так было с тех пор, как я почувствовал тот первый толчок. С тех пор, как увидел чуть заметную выпуклость на животе Талии – ногу Люка.

Она жаловалась, что ей некомфортно, и, возможно, я был недостаточно внимателен к ней, потому что помню лишь то, каким это мгновение было невероятным.

– Прелесть, – шепчу я, проходя вперед, чтобы взять одеяло из корзины в углу. После смерти мамы я никогда не получал такого внимания от отца. Он старался изо всех сил, но его долго не было рядом. И к тому времени, когда он появился, я больше не хотел его внимания. Я рад, что они с Люком его получают.

Когда я бережно накрываю их, позади начинается какое-то шебуршание. Я поворачиваюсь и вижу, что Уилла наводит порядок на столе, а затем направляется на кухню. Она уносит оставленный на столе мусор, радостно покачивая бедрами – как будто это не причиняет ей никаких неудобств. Как будто такая восхитительная женщина, как она, хочет проводить пятничные вечера с отцом-одиночкой, убирая беспорядок, который устроили ребенок с дедушкой.

Веки закрываются, когда реальность снова обрушивается на меня. Не имеет значения, насколько приятны ее прикосновения.

Пропасть между нами слишком велика. Она слишком широка. Я не ее уровня, и я был бы засранцем, если бы привязал ее к себе.

Но когда мы снова садимся в машину, она смотрит на меня и произносит:

– Ты потрясающий отец. Надеюсь, ты это знаешь.

Хочется повалить ее прямо в машине.

11

Уилла

– Нам нужно прекратить вот так встречаться, – хрипло говорю я, замечая выходящую на террасу внушительную фигуру Кейда. Возвышаясь, он рассматривает меня в джакузи, и от этого взгляда сводит живот. От этого мужчины у меня текут слюнки: его плавки сидят на бедрах так низко, что открывают линию между торсом и бедрами.

Линию, которую мне не терпится обвести пальцами.

Я сжимаю бедра, видя напряженное выражение его лица. Если это хмурый взгляд, то с таким же успехом он может быть и горячим. Потому что его взгляд обжигает. Возможно, это в моей голове. Возможно, я выдаю желаемое за действительное.

Возможно, я запала на мужчину постарше.

Опять.

Теперь это часть моей личности. Мне всегда нравились мужчины постарше. Мне нравится подкалывать Саммер и говорить, что ее отец горяч, но на самом деле я не шутила.

Мне нужна терапия.

– Я могу уйти. – Глубокий голос Кейда грохочет в прохладном ночном воздухе, запах свежескошенной травы смешивается с легким привкусом дождя. Я услышала гром, но не увидела вспышки, поэтому решила рискнуть и остаться в горячей воде.

– Не смеши. Это твой дом, я уйду. – Он приближается, и я пытаюсь встать, но не могу не обратить внимание на внушительную ширину его плеч, на мышцы его бедер, на то, как тень падает на острую линию его подбородка и горло.

Когда я собираюсь выйти, резкий голос Кейда пронзает тишину:

– Пожалуйста, сядь.

Я поднимаю глаза, чтобы увидеть, откуда взялась резкость в его голосе, но его взгляд устремлен на мою грудь. На мой слитный купальник без подкладок.

Через мокрую ткань виднеется пирсинг на сосках.

С тихим визгом я падаю и погружаюсь в воду. Не то чтобы я стеснялась своего пирсинга – он мне нравится, – но я обычно не рекламирую его работодателям.

Я вижу, что у него отвисает челюсть, и он избегает смотреть мне в глаза. Кейд забирается в наполненное джакузи, держа в руке здоровенный стакан с янтарной жидкостью.

* * *

– Это ты, э-э, построил эту террасу? – неуверенно спрашиваю я, думая о том, что я та самая непослушная девчонка, которая сбрасывает трусики и показывает ему проколотые сиськи.

Но ведь именно он сказал, что не будет молчать, пока я делаю ему минет. Именно он убежал, когда я усомнилась в этом.

Мысленно я ругаю себя. Он тот человек, который выписывает тебе зарплату, похотливая дура.

– Потому что это действительно красивая терраса. Как ты встроил в нее джакузи? Высший класс.

Он устраивается напротив меня – его руки на бортиках, подбородок слегка опущен, а пристальный взгляд из-под ресниц нацелен на меня. Из-за этого он похож на хищника.

Не сварливого владельца ранчо.

Не милого отца-одиночку.

Будто кто-то, гораздо более опытный, пугающе меня разглядывает.

– Я ее построил, Ред.

Ред. Это не первый раз, когда меня так называют. Обычно это завсегдатаи бара. Обычный псевдоним.

Но с Кейдом все по-другому. Мне это нравится. Такое ощущение, что у него для меня особое имя.

Я такая тупая.

– Ты молодец, – отвечаю я, поджимая губы и любуясь террасой. Я не вру, она замечательная. Вот только говоря о ней, чувствую я себя неуклюжей идиоткой. Наверное, это даже хуже, чем говорить о погоде.

– Хочешь выпить? – голос у него не резкий, но напряженный.

Да, черт возьми. Выпить было бы отлично в такой ситуации.

– Конечно.

Он ерзает и смотрит на свои колени, а затем протягивает в мою сторону длинную мускулистую руку, сильные пальцы которой сжимают хрустальный бокал. В тусклом свете мне кажется, что его предплечья дрожат. Вены напоминают заманчивую тропу. Не могу удержаться, чтобы не скользнуть взглядом по его бицепсам.

По груди и россыпи черных волос.

По маленькой впадине между ключицами.

Этот мужчина – ходячая и говорящая влажная мечта, и я даже не уверена, что он это осознает.

Я беру у него бокал, пытаясь не обращать внимание на электрический разряд, который пронзает мою руку, когда наши пальцы соприкасаются. Я отвожу глаза, сосредотачиваясь на бокале, чтобы его не уронить.

– Спасибо.

Когда я поднимаю глаза, то осознаю, что он все еще смотрит на меня. И я не понимаю, что я такого сделала, чтобы разозлить его.

– Угощайся.

– Что это? – Я делаю глоток, благодарная тому, что могу на минутку спрятаться за краем стакана и попытаться обрести самообладание.

– Бурбон.

Сладкое жжение согревает мне горло, и я погружаюсь в это ощущение, пытаясь успокоить нервы, что бунтуют под его взглядом.

Чаще всего из-за его хмурого взгляда мне хочется показать ему средний палец, но у меня такое ощущение, будто сегодня вечером мы перешли черту, и теперь этот взгляд вгоняет меня в краску.

Слизывая капли с губ, я скольжу через толщу воды, чтобы вернуть ему стакан. Он незаметно следит за движениями моего языка. Похоже, мой жест оказался более чувственным, чем я ожидала. Вес воды давит на меня.

Я никогда не реагировала на то, что мужчина просто на меня смотрит. Годами в баре противоположный пол бросал на меня жадные взгляды, и ни от одного из них я не мялась, словно нервная девственница.

Мне следовало бы возненавидеть его. Но я заинтригована.

– Хочешь сыграть в игру? – спрашиваю я, возвращаясь на место. Ступней я случайно касаюсь его икры.

Он быстро отдергивает ногу.

– Староват я для игр, Уилла.

Я вскидываю бровь и прячу руки под воду, чтобы прикрыть мурашки – реакцию на его слова.

– Для правды или действия в самый раз.

Он смотрит на меня, пальцы постукивают по бокалу.

Отсутствие Люка дома придает мне смелости. Есть только мы и бесконечный участок земли позади.

– Правда или действие, Кейд?

Он делает глоток, в ночи его глаза кажутся почти угольно-черными.

– Правда.

– Где мои трусики?

Уголки его губ ползут вверх, на лице появляется лукавое выражение.

– В мусорке.

Смеясь, я запрокидываю голову и смотрю на звезды.

– Хорошо. Твоя очередь спрашивать.

В его груди раздается глухой рокот, и мой взгляд останавливается на рельефе его грудных мышц.

– Правда или действие?

– Правда. – Я ни в коем случае не выбираю действие. Он заставит меня молчать неделю или что-то в этом роде.

– Откуда в твоей сумочке взялось нижнее белье?

Я подаюсь вперед, чтобы выхватить бокал бурбона у него из рук, и в этот момент задеваю коленом его колено, но на этот раз он не двигается. Я немного отпиваю и заглядываю ему в глаза.

– Честно говоря, я не люблю носить нижнее белье. Трусы неудобны, они съезжают, а ненавистные линии швов видны под одеждой. Они просто доставляют неудобство, поэтому я ношу с собой запасную пару. – Я указываю на него. – Чистые. На экстренный случай.

– Экстренный случай с трусиками?

Пожимая плечами, я возвращаю стакан ему и сжимаю его пальцы вокруг, чтобы убедиться, что он его не уронит.

– Никогда не знаешь, – отвечаю я, приближаясь к его скамье, а не к той, что напротив.

Так проще пить.

Так я говорю себе.

– Почему линии так для тебя важны? Если люди знают, что ты носишь нижнее белье, разве это… – Его лицо очаровательно морщится. – Это плохо? Все носят нижнее белье.

Я смеюсь:

– Ну, это правда. Думаю, это не имеет значения.

Я поднимаю воображаемый бокал в его сторону, изображая фальшивое приветствие.

– Спасибо, патриархат.

– Ты знаешь, что я прав.

– Может быть, ты и прав, но я все еще их ненавижу.

Его губы двигаются так, словно он что-то жует.

– Каждое утро, когда ты пишешь мне, что надела их, ты лжешь?

– Пришла твоя очередь, Итон. Не жадничай с вопросами. Я думала, ты не любишь играть в игры.

– К черту, – бормочет он, делая еще один большой глоток.

– Правда или действие?

– Правда.

– Что за история с мамой Люка?

Его пустой взгляд нервирует, но я не отступаю. Наверное, я любопытна, но я же провожу весь день с этим ребенком. Я должна пойти с ним на вечеринку по случаю дня рождения. Кажется, мне следует кое-что знать. По крайней мере, в общих чертах.

– Я слишком далеко зашла?

– Нет. Все в порядке. Мы познакомились с ней еще в старшей школе. Она всегда была рядом. И я знал, что нравлюсь ей. Черт, да все знали. Она не скрывала этого. Когда мне было восемь лет, мама умерла во время родов младшей сестры, и Харви боролся с потерей любви всей своей жизни с младенцем на руках и тремя мальчиками, которых нужно было растить в одиночку. Так я взял на себя ответственность. Я быстро вырос и сделал больше, чем следовало бы делать большинству восьмилетних детей. Я смотрю на Люка… – Его взгляд устремлен вдаль, в кромешную тьму за моей спиной. – Интересно, как, черт возьми, я сделал то, что сделал? Как все просто позволили мне. Я ходил в школу, работал на ранчо, убирался, готовил, что мог, и помогал везде, где только мог. Потому что это казалось именно тем, что нужно было сделать.

В груди возникла непривычная тяжесть. Наша веселая игра приняла более серьезный оборот. Я пытаюсь представить себе маленького Кейда. Мальчика, который не может оплакивать смерть матери, потому что он просто бросился делать то, что нужно было сделать, а не то, что хотел.

– Так я жил годами. От этой роли сложно избавиться. И я не знаю, что бы я сделал, если бы мог. И вот однажды ночью пришла Талия. Я был пьян и чертовски устал от ответственности. А больше ничего и не требовалось. Один маленький плюсик – я сделал то, что нужно было сделать. От закатывания глаз на ее выходки для привлечения моего внимания я перешел к бесповоротной привязанности. Мы поженились. И хотя химии не хватало, признаюсь, мне нравилось, когда она была рядом. Компания. Наверное, я был так занят работой на ранчо, что пропустил ту часть, где она была несчастна. Где она спала с другими людьми. – Он усмехается: – А может быть, я заметил, но просто не придал этому значение.

– Господи, – бормочу я. Потому что не думаю, что этот человек когда-либо связывал столько слов и направлял их в мой адрес. Не думаю, что Кейд когда-нибудь делился со мной столь личным, а тут он вываливает все на меня. И я с упоением впитываю все это, наслаждаясь узнаванием человека, который был для меня загадкой, окутанной тайной. Мне нравится, что он чувствует себя достаточно комфортно, чтобы поделиться всем этим со мной.

– А потом она ушла. Однажды вечером я вернулся домой с работы и увидел записку. Люк был с моим отцом. Вот и все.

– Сколько лет было Люку?

– Два года. – Он делает большой глоток, и его кадык дергается.

– Она когда-нибудь навещала его?

– Упс. – Его указательный палец отрывается от стакана и тычет в мою сторону. – Ты уже задала два вопроса подряд, Ред. Мой ход.

Я поджимаю губы и киваю.

– Это восхитительно, правда. Все, что ты сделал для своей семьи. – Он не отвечает, поэтому я просто откашливаюсь и продолжаю: – Твой ход.

– Держу пари, что ты слишком труслива, чтобы выбрать действие, – насмехается он, его глаза выглядят немного более стеклянными, чем когда он пришел сюда. Жара. Бурбон. Прогулка по аллее воспоминаний.

Он выглядит по-другому. Как-то легче.

– Действие. – Я не позволю ему так легко меня раскусить.

Он крутит бокал, изучая меня, как будто взвешивает варианты. После еще одного глотка он говорит:

– Сиди на краю джакузи до конца игры.

Я медленно моргаю, слыша шум крови в ушах. Сердце бешено колотится.

Он думает, что сможет заставить меня положить конец игре. Но я не уверена, что Кейд Итон так уж хорошо меня знает. Если он хочет, чтобы я села так, чтобы он мог любоваться мной, пока пьет бурбон, то я полностью согласна.

Я не собираюсь сдаваться.

Я вылезаю из воды и, смотря в его темные глаза, приоткрываю губы в тяжелом вздохе. И когда я скольжу задницей на край джакузи, оставляя ноги болтаться в воде, то не опускаю взгляда. Он тоже.

Это испытание воли: кто из нас первым взглянет на мою грудь? И на этот раз на сцене не только пирсинг. Мои соски направлены прямо на него.

– Моя очередь, – хриплю я.

Он кивает, все еще выдерживая мой взгляд:

– Твой ход.

– Правда или действие, Кейд?

– Правда. – Мышцы на его челюсти дергаются.

– Слабак. – Он даже не реагирует на насмешку. – Если ты действительно хорош в родео, почему бы тебе не принять участие в этих мероприятиях, пока я помогаю тебе здесь?

От тяжести его взгляда все мое тело гудит. В глазах напряжение. Кажется, будто он пытается поджечь меня одним своим взором.

Я опираюсь на руки в ожидании его ответа.

Но вместо этого он требует свой приз. Его глаза скользят по моему телу, и я чувствую его взгляд как что-то прохладное и острое. На этот раз на его лице нет отвращения. Чистое желание. И этот взгляд я узнаю из тысячи.

Сердце учащенно бьется, и мне становится слишком жарко, даже несмотря на то, что прохладный ночной воздух обволакивает мою кожу.

Я наблюдаю за ним. Наблюдаю за выражением его лица. Наблюдаю за тем, как он пожирает меня глазами.

И я делаю то же самое. Не могу отвлечься от красивого сильного мужчины передо мной. Как пульсирует его кожа на горле, и как едва заметно покачивается голова.

– Потому что это легкомысленно. У меня есть обязанности, которые я не могу игнорировать. – Он разговаривает со мной, но смотрит на мою грудь.

– Нам всем иногда нужно делать что-то легкомысленное. Даже тебе. – Я рассеянно задаюсь вопросом, говорим ли мы все еще о родео.

– Осторожно, Уилла. Ты не знаешь, о чем говоришь. – Его рот открывается при взгляде на меня.

Я тянусь к нему, постукивая пальцами, молча прося остатки напитка в его руке. Мне нужно немного жидкой храбрости. Он наклоняется вперед, передавая бокал, и замирает передо мной. Нерешительность прослеживается в каждой его черте.

– Ты даятель, Кейд. – Прежде чем посмотреть на него, я отпиваю и деликатно вытираю губы. – А что, если бы ты хоть раз взял что-нибудь себе?

– Я не могу, – его голос надламывается, он умоляюще смотрит на меня.

– Ты должен позволить мне помочь тебе. Ты тоже заслуживаешь удовольствия.

Теперь я знаю, что мы говорим не только о родео. Мы на грани. На грани между работником и работодателем. На грани между взрослым мужчиной и молодой женщиной. На грани между уместным и неуместным.

– Нет. – Он выхватывает бокал и передвигается на противоположную сторону, отклоняясь назад, чтобы насладиться моим телом. Теперь я опускаю глаза и вижу очертания своих сосков, выступающих под тканью, и тонкий нейлон в нижней части купальника, непристойно зажатый между губами моей киски.

Кажется, от его взгляда ничего не ускользает перед тем, как он снова поднимает глаза на темное небо.

Какая-то часть меня хочет спрятаться в воде, но бо́льшая часть кайфует оттого, что сидит здесь на виду у него. Зная, что он любуется мной, но не позволяет себе прикоснуться. Зная, что он хотел это увидеть.

Зная, что его член под водой должен быть твердым как камень.

– Правда или действие, – выдавливает он.

– Правда, – отвечаю я, не уверенная, что смогу справиться с еще одним вызовом, который может привести нас неизвестно куда.

Он хмурит брови и прищуривает глаза:

– О чем ты сейчас думаешь?

– Что мне нравится сидеть здесь и видеть, как ты мной любуешься.

– Черт, – стонет он, проводя мокрой рукой по лицу и темным волосам, после чего откидывает голову назад и допивает остатки бурбона.

– А ты о чем думаешь? – настаиваю я. Желая знать. Желая услышать, что ему нравится то, что он видит.

– Я не выбирал правду, Уилла.

Я прикусываю губу, глядя на него. Не слишком ли я далеко зашла, и имеет ли это вообще значение? Я наблюдаю за тем, как он изо всех сил пытается сдержаться, как проходит через ад, чтобы все было как надо.

– Правда или действие? – В моем голосе явственно слышится желание. Я уже использовала его, для того чтобы получить то, что хочу. С другими мужчинами работало. Но никогда не вызывало выражение страдальческой мольбы на лице, какое сейчас возникает у Кейда, когда он поднимает на меня глаза и говорит:

– Действие.

В его лице не читается предложение забраться к нему на колени и оседлать его. Там читается просьба о помощи.

Именно это я и делаю. Но, вероятно, не так, как он ожидал.

– Прими участие в родео, а я позабочусь о Люке, пока ты будешь занят.

Взгляд, который он бросает на меня, мрачный и бездонный. В нем бок о бок стоят замешательство и благодарность. Разочарование и облегчение вместе.

Когда я слышу его тихое «окей», то мягко улыбаюсь ему и вытаскиваю ноги из воды на террасу, не обращая внимания на то, что он явно наблюдает за каждым моим движением. На мгновение мне становится неловко, как будто он может увидеть что-то, что ему не понравится.

Но я отмахиваюсь от этой мысли. Освещение тусклое, и совершенно не важно, увидит ли он ямочки на моей заднице.

Вдали от пара горячей воды и аромата бурбона все выглядит намного яснее. И то, что Кейд Итон думает о моем теле, не имеет большого значения.

Я заворачиваюсь в полотенце и оглядываюсь, только когда дохожу до задней двери:

– Спокойной ночи, Кейд.

Он откидывает голову назад и смотрит на звездное покрывало. Спасибо за… игру.

И даже не поворачивается в мою сторону:

– Спокойной ночи, Ред.

12

Кейд

От первой капли кофе, попавшей на язык, из меня вырывается стон. Кофе мне необходим: я не спал всю ночь, пытаясь избавиться от самого твердого в мире стояка.

Спасибо чертовой Уилле Грант.

Я слышал шорох ее одеяла в соседней комнате и задавался вопросом, что она делает. Ворочается? Скользит изящной рукой между своих красивых бедер?

Думает обо мне?

И я отмел идею облегчиться. Пока лежал, я обхватил ладонью свой толстый ствол и крепко сжал его. Остановился. Потому что самоудовлетворяться, думая о няне лет двадцати с небольшим, спящей через стенку, было чертовски отвратительно. Заставить ее сесть на край джакузи, хотя мы оба знали зачем, было уже достаточно плохо.

Боже. О чем я только думаю?

Я откидываюсь на кухонную стойку и прикрываю ладонью рот. Я теряю над собой контроль.

Будто в молодости я нарушал недостаточно правил – но тогда я был слишком занят тем, чтобы быть серьезным, – и теперь эта черта озорства проявляется во мне.

Это совершенно естественно. Уилла – дымовое шоу. Она и святого могла бы соблазнить. А я не святой.

– Доброе утро. – Она вальсирует по кухне, будто я призвал ее одной только силой мысли. Растрепанные волосы медного цвета собраны на макушке, а лицо свежее, отчего она выглядит ужасно молодой.

Но когда мой взгляд падает на ее грудь, все предостережения о том, что она слишком молода, обретают крылья и вылетают нахрен из моей головы. Ее сиськи задорно дразнят меня сквозь концертную футболку белого цвета из мягкого хлопка.

Я не назову группу, потому что все, что я вижу, – это очертания чертового пирсинга на сосках.

Она дразнит меня. Напоминает о том, как этот симпатичный бледно-фиолетовый купальник оказался между губами ее киски.

Ревность к купальнику – новое для меня чувство.

– Доброе утро, – выдавливаю я, злясь на себя больше, чем на нее, но все равно спрашиваю: – Бюстгальтеры ты тоже не любишь?

Она весело смеется, приподнимаясь на цыпочках в попытке дотянуться до верха шкафчика, где хранятся кофейные чашки. Мой взгляд скользит по ее напряженным икрам, подтянутым ногам, исчезающим в нежно-голубых коротких шортиках, по ее босым ступням, стоящим на моем полу. Есть что-то интимное в том, что Уилла находится в моем пространстве вот так. Без веской причины в виде Люка.

– Вот, я возьму эту. – Мне бы хватило шага, чтобы встать у нее за спиной и дотянуться до задней стенки шкафа. Думаю, обычно кружки не расходуются так быстро, когда их использую только я.

– Спасибо, – выдыхает она, опускаясь на ступни и задевая меня попкой.

Я быстро отхожу, ставлю кружку на мраморную столешницу и молю член не вставать, выставляя меня самым большим уродом в мире.

Наливая себе кофе, она говорит:

– Я совсем не против бюстгальтеров.

Уголки ее губ ползут вверх.

– Но обычно я в них не сплю. Просто пью кофе.

Она самодовольно прислоняется к столешнице.

– При Люке ты так же ходишь?

Она берет кружку обеими руками и делает неуверенный глоток, поглядывая в мою сторону.

– Нет. Обычно я дожидаюсь твоего ухода. Затем встаю и завариваю чашку кофе.

Я хмыкаю, чувствуя себя придурком, контролирующим ее внешний вид. Люк даже внимание не обратит. А я – придурок с головой в сточной канаве, который не может с собой справиться.

– Потом я возвращаюсь в свою комнату и надеваю трусики, – тихо произносит она, игриво поглядывая из-за кружки.

– Погоди. Ты только что сказала, что ждешь, пока я уйду, и только потом варишь кофе?

Ее бровь выгибается.

– Ты умнее, чем кажешься, Итон.

– Но я встаю в половину пятого.

Она пожимает плечами:

– Да. Это даже приятно. Я сижу на веранде и читаю свои грязные книжки. Спокойно. Я люблю утро, и поскольку я выхожу на работу в три часа ночи, то действительно могу им наслаждаться. Я ненавижу спать допоздна. Мне всегда кажется, что так зря тратится день.

– Зачем ты ждешь, пока я уйду?

Она смотрит на меня как на идиота:

– Потому что, если ты такой угрюмый с утра пораньше, мне бы не хотелось тебя видеть! Ковбои на ранчо, должно быть, тебя боятся.

Я хмыкаю. Так и есть. И именно это мне и нравится.

– Тебя беспокоят мои соски, Кейд?

Кофе брызгает у меня изо рта.

Бо́льшая часть летит в кружку, но не все. У меня мокрая рука и капли на бороде.

Уилла невинно моргает, и стук сердца отдается у меня в ушах.

Фальшивая невинность. Она знала, какую реакцию повлечет ее вопрос.

– Нет. – Я вытираю лицо и поворачиваюсь, чтобы поставить чашку обратно на стол. Мне нужно следить за словами, чтобы не показаться засранцем.

Я знаю, такое часто бывает, но с Уиллой мне хотелось бы этого избежать. Такое незнакомое чувство – хотеть кому-то понравиться.

– Просто это…

– Это забавно. Я подумала о том, как ты сказал мне, что видимые через одежду линии от трусиков – это не то, о чем следует беспокоиться, и вот то же самое я чувствую по поводу сосков.

Я моргаю.

Боже. Нет.

– Соски же есть у всех?

Я сглатываю, не видя выхода из ситуации. Она заперла меня в ящик моей собственной логики.

– К примеру… – Ее ярко-зеленые кошачьи глаза опустились мне на грудь. – Твои я сейчас вижу.

Я прижимаю подбородок к груди, и, конечно же, соски выдают меня.

– И меня они совершенно не беспокоят. – Она намеренно медленно облизывает нижнюю губу, прежде чем скривиться в однобокой ухмылке.

Затем она поворачивается и идет обратно в спальню с поднятым над головой кулаком:

– К черту патриархат.

А я стою и провожаю ее взглядом. Любопытно, надела ли она трусики под эти мягкие свободные шортики, которые я с легкостью могу оттянуть в сторону.

* * *

– Нельзя совать туда пальцы, приятель. Или отрежешь их начисто.

– Папа, я знаю, что делаю. – Люк закатывает глаза и продолжает резать огурец самым глупым способом, который только можно себе представить.

Я хватаю нож и высоко поднимаю его.

– Слушай, держи его как следует, иначе рискуешь довести меня до сердечного приступа. Я хочу, чтобы ты научился резать правильно. Ты сказал, что будешь меня слушаться.

В качестве компромисса мне пришлось слушать его ужасную поп-музыку через динамик. Ту, что его маленькие друзья привили ему всего за один год в школе.

Сегодня вечер воскресенья, и я готовлю полноценный изысканный ужин. Люк мне помогает, потому что я отказываюсь воспитывать человека, который не может показать себя на кухне. Накормив людей, которые мне небезразличны, я говорю им о своем отношении без слов.

Потому что, если говорить вслух, это становится для меня слишком реальным.

– Ладно, – фыркает он, драматично пожимая плечами.

– Твой отец прав. – Появившись из ниоткуда, Уилла протягивает руку, выхватывает кружок огурца и кладет себе в рот. – Если так резать, у тебя останется только большой палец, а как тогда я научу тебя играть на гитаре?

– Уилла! – Люк поворачивается на стуле, на котором стоит, и бросается к ней в объятия. – Мы по тебе скучали!

Она смеется, хватает его и начинает кружить. Они оба одинаково драматичны.

– Она в городе провела всего только одну ночь, Люк. – Скрещиваю я руки в попытке скрыть, как мне приятно, что она ему так нравится.

Уилла подмигивает мне через плечо Люка.

– Я тоже скучала по тебе, маленький озорник. Хотя не уверена, что твой отец скучал.

– Пф-ф-ф. – Люк вскидывает голову, когда она усаживает его обратно на стул. – Он скучал. Сам говорил мне об этом.

Уилла выглядит явно шокированной.

– Ах, правда?

– Он сказал, что без тебя в доме становится тихо.

Ее губы дрожат, когда она пытается сдержать смех.

– Думаю, это просто означает, что я слишком много говорю или слишком громко включаю музыку.

– Точно нет. – Люк вздыхает: – Мне нравится разговаривать с тобой. И играть с тобой на гитаре.

Есть своя прелесть в том, что дети его возраста говорят то, что имеют в виду. Они не задаются вопросом, как это будет выглядеть или не придаст ли этому кто-то слишком много значения. Что в сердце – то и на языке. Не секрет, что Люку нравится разговаривать с Уиллой, и от этого у меня щемит в груди.

Особенно, когда она одаривает его широкой улыбкой, которая освещает ее с ног до головы, ерошит ему волосы и говорит:

– Мне тоже нравится с тобой разговаривать, дружок.

– Мы готовим для тебя ужин, – объявляет Люк.

– Мы готовим ужин, – уточняю я. – Конечно, ты можешь присоединиться к нам.

Не хочется, чтобы она думала, будто я одержим ею.

Не хочется, чтобы она знала, что я… обратил внимание на ее отсутствие. Прошло всего пару недель, но меня перестало раздражать ее присутствие, когда я возвращался домой после тяжелого рабочего дня, сбрасывал ботинки и улыбался, слушая, как она и Люк смеются или болтают между собой.

Музыка для моих гребаных ушей.

– Мальчики, вы потрясающие повара. Можете на меня рассчитывать.

Я возвращаюсь к раковине чистить картофель и говорю Люку:

– Давай включим для Уиллы другую музыку.

Это прекрасная возможность избавиться от всего этого веселого танцевального дерьма.

В ужасе Люк спрашивает меня, что не так с «Watermelon Sugar», но прежде чем я успеваю ответить, Уилла наклоняется ко мне и говорит:

– Да, Кейд. Имеешь что-то против Гарри Стайлса?

Я смотрю на их широко раскрытые глаза. Один обижается, вторая развлекается.

– Просто так… попсово.

– У меня есть идея. – Уилла вскидывает руку и уходит из кухни.

Я стараюсь не смотреть на ее задницу в джинсовых шортах.

Не получается.

Я возвращаюсь к картофелю, агрессивно снимаю с него кожуру, параллельно пытаясь следить за драгоценными пальчиками Люка. Он так сосредоточен, что высунул язык и прищурил глаза.

Он выглядит… взрослым. Я знаю, что это не совсем так, но он уже и не тот полностью зависимый малыш, которым был когда-то. Он не будит меня несколько раз за ночь. Он может сам достать себе хлопья на завтрак.

Это даже пугает.

Музыка смолкает, и я поворачиваюсь к кухонному столу, где Уилла выдвинула для себя стул, а на коленях у нее лежит красивая, богато украшенная акустическая гитара.

– Что мне сыграть?

Люк кричит ей, чтобы она сыграла «Watermelon Sugar», кладет нож и садится за ней наблюдать.

Я не могу его винить. Она практически сияет.

Я драматично вздыхаю, просто придираясь к нему. Меня не покидает ощущение тревожной расслабленности. В любом случае, лучше знать, что Уилла здесь, под одной крышей, а не в городе, или чем они с Саммер занимались на девичьих выходных.

Уверен, это была совершенно нормальная вылазка двух молодых женщин, но у меня никогда не получалось отключать свой защитный инстинкт. Тот, который постоянно беспокоится о безопасности каждого.

– Выбери что-нибудь попроще, например, «Twinkle Twinkle». Мы не знаем, хорошо ли Уилла играет.

– Ну папа!

Уилла смеется, качает головой и опускает взгляд на медиатор и струны, над которыми парят ее пальцы. Завеса теплых медных волос закрывает ее лицо, будто она немного стесняется. Ее длинные ресницы на мгновение полностью смыкаются, а колено подпрыгивает.

Затем плавный гул струн наполняет кухню. В нем сразу можно узнать замедленную акустическую версию песни, которая только что играла.

Я останавливаюсь и откладываю овощечистку, которую держу в руке. Я буду первым, кто признается, что оставляет радио настроенным на кантри-станцию. Я не ценитель. И когда я на пастбище, саундтреком служит фырканье лошадей и стук коровьих копыт по земле.

Честно говоря, тишина меня нисколько не беспокоит.

Но от нее невозможно отвести взгляд. Я предполагал, что она владеет основами игры, но это впечатляет. Или, может быть, дело просто в ней.

Есть что-то душевное, что-то, что согревает меня до костей, когда я смотрю на нее.

– Подожди! Ты пропустила ту часть, где надо петь! – Тон Люка не терпит возражений.

Уилла выглядывает, робко заправляя волосы за ухо:

– Я не пою, Люк. Мне просто нравится играть.

– Ты пела на нашей танцевальной вечеринке на днях.

Она опускает глаза и сжимает губы, ее щеки окрашиваются в красивый розовый оттенок.

– Это было просто для развлечения.

– Пой! Пой! Пой!

Из меня вырывается глубокий смех. Люк чертовски настойчив.

Глаза Уиллы расширяются, и я пожимаю плечами, скрещивая руки на груди:

– Спой, Уилла. Мы послушаем.

Ее румянец становится насыщеннее, переползая с шеи на грудь. Так бы она выглядела с раздражением от прикосновения бороды.

Моей бороды.

– Хорошо. Но у меня не очень хороший голос, так что не прикалывайтесь.

– Ты тоже!

Она тычет на Люка:

– Это должна была быть фоновая музыка под готовку, а не концерт.

– Так красиво звучит, Уилла. Вот бы мне так играть.

Мелькнувшая на ее губах застенчивая улыбка, когда она опускает голову, заставляет меня смягчиться по отношению к ней. Иногда она такая дерзкая, но есть в ней и милая сторона. Застенчивая сторона. Неуверенная сторона.

И у нее нет никаких оснований так себя чувствовать.

– Это прекрасно, Уилла, – добавляю я в надежде успокоить, но ее щеки краснеют только больше.

То, что я хочу сказать, совершенно неуместно.

Ты прекрасна.

Как прошел вечер?

Прости, что не оставил тебе достаточно кофе на утро.

Слова застревают у меня в горле. Превращаются в вату на языке. Слова и чувства, с которыми я все равно не знаю, что делать.

Она откидывает волосы, чтобы немного прикрыться, и начинает песню с самого начала. Малая часть меня думает, что я должен повернуться и продолжить чистить картофель, но большая часть не может оторвать глаз от ее гладких ног, согнутых под гитарой. Одна босая ступня опирается на нижнюю перекладину стула. Изящная лодыжка согнута так, что изгиб стопы кажется каким-то чувственным. Она очень волнуется.

Самые тривиальные мелочи заставляют меня зацикливаться на ней.

Мелодия звучит так же хорошо, как и в первый раз. Знойно и медленно. Она взяла какую-то подростковую песню и сделала ее сексуальной.

Ее тонкие пальцы плавно скользят по струнам, растягиваясь и изгибаясь с каждой нотой.

А потом раздается голос, и это выстрел прямо в живот.

Хриплый и сладкий одновременно.

Робкий и уверенный.

Тихий и сильный. Прямо как она.

Первая строчка – что-то о клубнике и летних вечерах, и это вполне уместно, потому что ее клубнично-красные губы шевелятся, и я очарован.

Люк покачивается в такт песне, счастливый и ничего не замечающий. Но не я. Я чувствую, как мой драгоценный контроль ускользает, когда речь заходит о ней. И кто бы мог подумать, что это произойдет из-за какой-то дурацкой песни?

Она поднимает глаза, ее голос слегка срывается, когда она замечает мой пристальный взгляд.

Но глаза она не отводит.

В текстах говорится о том, что нужно вдыхать и выдыхать, – отличное напоминание для меня в данный момент.

Желудок сводит, и я беспокоюсь о том, что можно прочесть на моем лице. Тщательно отработанное невозмутимое выражение лица соскальзывает, как будто она снимает его по кусочкам. Всю мою броню, всю защиту.

Я не готов обнажаться. Ни перед ней. Ни перед кем.

Возможно, мама Люка и не была для меня подходящей женщиной, но она была моей парой. И я сделал все возможное, чтобы она была счастлива. Я пытался полюбить ее. И, по-своему, мне удалось. Это не было как в кино, но я был ей верен. Я ее обеспечивал. Я работал до изнеможения, чтобы построить нам хорошую жизнь.

А она ушла.

Оказалось, этого недостаточно. Даже сегодня я имею ненамного больше, чем тогда.

А в конце августа уедет и Уилла. Вернется к своему городскому существованию. Вернется к барам и знаменитым музыкантам. Назад к захватывающей жизни, в которой нет угрюмого, раздражительного владельца ранчо.

Может, все будет хорошо. Может, я смогу ее отпустить и жить дальше.

Люк расстроится в любом случае. Но он будет опустошен, если я дам ему повод думать, что между нами нечто большее, чем просто временная договоренность. А его сердце – не то, чем я готов рисковать.

Поэтому я отворачиваюсь, чтобы продолжить чистить картофель.

Я вслушиваюсь в каждую ноту, ловлю каждое слово и чувствую благодарность за то, что она не видит моего лица.

– Еще! Еще! – восклицает Люк, а я только качаю головой. Я не откажусь и не буду останавливать, потому что мне слишком нравится.

– Может, что-нибудь другое? – спрашивает она его.

– Что другое?

– Песню, которую знает твой отец.

– Он не знает ни одной хорошей, – сухо говорит Люк.

Мои плечи дрожат, и я тихонько смеюсь.

– Это правда, – кричу я через плечо.

– Он слишком старый!

Я поворачиваюсь и, шутливо прищурившись, смотрю на него.

– Тогда он узнает эту. – Пальцы Уиллы берут несколько аккордов, и я сразу узнаю песню.

Я бросаю на нее свой фальшивый грязный взгляд, и она ухмыляется в ответ. Кто не знает «Dust on the Bottle»? Это классика.

В ее голосе слышится веселье, а спина выпрямляется от моей улыбки. Я смеюсь, и она светится.

Она поет о бутылке в пыли и о том, как ее содержимое с годами становится все лучше. Забавно: она умышленно подшучивает надо мной.

Ночь идет своим чередом. Разговоры, шутки, вкусная еда. А после этой песни Люк начал дразнить нас с Уиллой старыми. Он называл нас «бабушка» и «дедушка».

– Бабушка, передай, пожалуйста, картофельное пюре. – Он разражается приступом хихиканья, золотые вечерние лучи сверкают на его темных блестящих волосах, щеках, румяных от солнечных летних дней.

Я чувствую себя пугающе… спокойно.

– Ты странный ребенок, ты знаешь это? – Уилла берет неровно разрезанный кусок огурца и кладет его в рот. – Совершенный чудак.

«Чудак» сейчас любимое шутливое обзывательство Люка, и он смеется так сильно, что задыхается. Уилла тоже смеется, глядя на него с такой нежностью, что в груди замирает сердце.

– Нет, Уилла! Это ты чудачка! Я видел, как ты танцуешь. Ты самая странная чудачка в мире!

Ее рука падает на грудь, и она резко откидывается назад:

– Как ты смеешь, Люк Итон. Это просто жестоко. Я прекрасно танцую.

– Покажи папе! Покажи папе, как странно ты танцуешь! – В уголках его глаз блестят слезы веселья, и он утирает их пухлыми пальчиками.

– Хорошо! Он может быть судьей. Да, Кейд? Мы с Люком собираемся потанцевать, и ты решишь, кто из нас больший чудак.

Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди, задаваясь вопросом, почему она мне раньше не нравилась. Кому вообще Уилла Грант может прийтись не по душе?

Она чертовски очаровательна.

– Хорошо? – Она наклоняет голову, и шелковистые волосы рассыпаются по ее плечам.

Я улыбаюсь ей, посмеиваясь над нелепостью соревнования, но слишком увлечен, чтобы останавливать их.

– Хорошо.

– Хорошо. – Она усмехается мне и подходит к столешнице, чтобы подключиться через Bluetooth к динамику. – Давай попробуем…

Она оглядывается на меня, большим пальцем нажимая на кнопку, и первые несколько нот «Summer of ’69» просачиваются через колонки.

Я качаю головой. Но не могу сдержаться и расплываюсь в улыбке. Она будет танцевать.

Уилла начинает с ужасной лунной походки, а затем имитирует движения разбрызгивателя. Может, на гитаре она играть стеснялась, но не стесняется танцевать. Она веселая. Она забавная. И Люк в восторге. Он даже не танцует. Просто прыгает вокруг со смехом, дико размахивая тонкими руками и ногами.

Она делает какие-то трясущиеся, дерганые движения, для которых, я уверен, у современных детей есть название, и в конце концов хватает Люка за руки, чтобы заставить его танцевать. Он покачивает бедрами и улыбается ей так широко, что у меня болят щеки лишь от одного вида.

Я понимаю, что эта боль от широкой улыбки. У меня болит горло, когда я наблюдаю, как Уилла кружит моего маленького мальчика по кухне в свой выходной.

– Папа, видишь, какая она странная? – Люк зовет меня.

– Ага. Суперстранная, – соглашаюсь я, когда она поворачивается и фальшиво хмурится через плечо.

Странность состоит в моих чувствах к женщине, которую я знаю всего несколько недель.

Это не просто странно.

Это какой-то абсурд.

– Хорошо. Теперь бабушка и дедушка танцуют! – Люк хихикает, притягивая ко мне Уиллу.

Я хмуро смотрю на них обоих.

Уилла подносит руку ко рту и шепчет Люку:

– Я думаю, он, возможно, самый странный.

Люк гогочет, и даже я не могу ему отказать. Брайан Адамс не так уж и плох, и они оба, стоя передо мной, выглядят совершенно неотразимо – с широкими улыбками, яркими глазами и румяными щеками.

– Давай, дедушка. – Она протягивает ко мне руку, вызывая новый приступ маниакального смеха у Люка, который явно вымотан до предела.

Я со стоном сжимаю ее руку, будто я раздражен, хотя на самом деле это не так.

Ни капельки.

Я встаю и быстро вращаю Уиллу, говоря себе, что уже танцевал с ней раньше в «Рейлспуре».

А тут всего лишь моя кухня.

* * *

Все равно песня уже почти закончилась.

– Сейчас вернусь! – Люк выбегает из кухни, хохоча, как Джокер.

Я снова разворачиваю ее, чувствуя, как мои боксеры становятся теснее от легкого смеха, который вырывается из ее идеальных губ. Когда песня заканчивается и ритм тишины переходит в более мягкую и медленную мелодию, мне следует отойти.

Но я этого не делаю. Наоборот, я притягиваю ее к себе, не упуская из виду крошечный потрясенный вздох.

– Мне остановиться? – я понижаю голос, позволяя взгляду задержаться на ее губах.

Ее ответ звучит быстро, без колебаний.

– Нет.

Я притягиваю Уиллу ближе, и мы соприкасаемся бедрами, вместе с тем ее рука скользит по моим плечам.

Пока мы покачиваемся, я не спеша провожу пальцами по ее грудной клетке. И я замечаю, как она при этом вздрагивает.

– Ты охрененно танцуешь, – хрипло говорю я.

Она улыбается мне:

– Ага. Настоящий чудак.

Я усмехаюсь, ведя большим пальцем по ее пояснице. Ее рука кажется липкой там, где я сжимаю ее.

– Еще могу добавить, что ты неплохо играешь на гитаре.

– Ах, ну, когда Форд Грант – твой отец, ты обязан хорошо играть.

– Что насчет голоса?

– Что? – Ее глаза внезапно застенчиво закатываются.

– У тебя красивый голос, – говорю я, смотря ей прямо в глаза. Ей некомфортно принимать комплименты, она постоянно отмахивается или отшучивается.

Мы тихо покачиваемся под песню, вслушиваясь в слова.

В ней поется о сердце незнакомца, у которого нет дома, об улыбках, покрывающих твое сердце. Это захватывающе и красиво, и я ловлю себя на том, что слушаю внимательно.

– Что это за песня? – очарованно спрашиваю я. – Голос похож на твой.

Она отводит взгляд, и моя рука сжимает ее талию. Я представляю, как мои мозолистые руки скользят по ее гладкой коже, поклоняясь каждому дюйму тела. Погружаясь в нее.

– Песня называется «Fade In You», группа – Mazzy Star. Одна из моих любимых, – быстро произносит она, прежде чем комплимент заставляет ее полностью сменить тему. – Спасибо, что доверил мне Люка. Это уже лучшее лето за долгое время.

– Не за что. Спасибо, что доводишь его до смеха. Лучший звук в мире. Скучаешь по чему-нибудь из города?

– Нет. Только по лошадям.

Она подходит ближе, и я чувствую, как она прижимается ко мне. Жар. Трение. Моя рука лежит у нее на спине.

– Я найду тебе лошадь для верховой езды.

– Ты хороший человек, Кейд Итон. Вполне возможно, один из лучших. – Ее голос настолько тихий, что я едва его слышу.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, когда я наклоняю голову к ней. Все вокруг исчезает. Не знаю, откуда у нее такой талант говорить мне то, чего я жажду. Прослеживать мою неуверенность и успокаивать боль, о существовании которой она даже не подозревает.

Я провожу кончиком носа по ее шее и мечтаю проглотить вырывающийся у нее тихий стон. Я хочу гораздо большего, чем один украденный танец на кухне, пока мой сын занимается черт знает чем.

– Ребята, вы оба самые большие чудаки! – Люк насмехается над нами, вбегая в уже слишком маленьком ему костюме Бэтмена с прошлого Хэллоуина. Мы оба вздрагиваем, быстро отстраняясь и понимая, что сейчас были слишком близко.

И, возможно, Люк не ошибается. Определенно происходит что-то странное.

13

Уилла

Как только на следующее утро я слышу щелчок замка – так Кейду не придется скандалить из-за моих сосков, – то заглядываю в слегка приоткрытую дверь в комнату Люка и вижу, что он широко растянулся кровати и выглядит очаровательно измотанным.

Улыбаясь про себя, я пробираюсь через тихий дом к кухне. Солнце пока едва взошло, отчего свет в доме голубоватый. Птицы поют снаружи и, судя по всему, чертовски счастливы. Мне не терпится посидеть на крыльце с книгой и чашкой горячего кофе.

Я захожу на кухню и останавливаюсь как вкопанная, когда вижу, что в кастрюле еще осталось немалое количество кофе.

Подойдя ближе, я вижу на стойке стикер с неровными каракулями.

Ред,

Кофе для тебя. Сегодня начинаем объезжать двухлеток. Если тебе захочется сломать спину, встречаемся в сарае. Сможешь сесть на одного из них.

– К.

Я фыркаю. Ох, кажется, что спину мне уже сломали.

Он.

Не лошадь.

Еще рядом с кофеваркой он оставил кружку. Я провожу пальцами по закругленной ручке, вспоминая ощущение, как он прижался ко мне сзади, когда я потянулась за чашкой тем утром. Как прижимался своими бедрами к моим, пока мы танцевали на кухне.

Я наливаю себе кофе, и по вкусу он лучше только потому, что его приготовил Кейд. Только потому, что он все сделал, зная, что я жду его ухода. Потому что он слушал то, что я ему сказала.

Кейд – олицетворение утверждения о том, что поступки говорят громче слов. Он не стал извиняться за то, что варил мало кофе и мне не хватало. Вместо этого он просто приготовил больше и оставил мне кружку, зная, что мне будет приятно.

И стикер для Ред.

Может, я идиотка, но это мило. Тем более от Кейда.

Утро проходит спокойно, пока люказавр рекс не просыпается и не заставляет меня убегать от него, будто в ужасе.

Я кормлю его завтраком для динозавров, а затем мы направляемся в сарай смотреть, каково это – объезжать двухлетнюю лошадь.

Или, в моем случае, смотреть на папочку ковбоя.

Я паркую джип возле главного амбара, и мы рука об руку идем на звуки уханья и криков в другую сторону.

– Вот он! – кричит Люк, указывая на отца.

Во рту тут же пересыхает. Я занимаюсь конкуром – модные белые штаны и лошади, привезенные из Европы, – поэтому, хотя с лошадьми и знакома, ковбои для меня все еще в новинку.

Но, черт возьми. Что это за игра с мячом?

Кейд сидит на лошади красивого сине-чалого окраса с черными гривой и хвостом. Она идеально сочетается с его черной ковбойской шляпой, фирменной футболкой, облегающей бицепсы, и кожаными: чапсами[4] поверх потертых джинсов.

Он удобно устроился в седле. Руки в кожаных перчатках лежат на роге седла, бедро удобно выдвинуто, зубочистка торчит изо рта, а на губах играет задорная ухмылка.

Кейд чертовски горяч.

Он всегда был горячим, но меня не так уж восхищал его характер. Дерьмовый характер способен испортить горячего парня, но в характере Кейда нет ничего плохого. Он просто медленно прогревается.

Но я обнаружила, что мне в нем многое нравится. Обнаружила, что от него мне совсем не холодно. Из-за него я чувствую себя горячей и возбужденной.

– Папа! – Люк бросается вперед, голова Кейда поворачивается в его сторону, и ухмылка превращается в полноценную улыбку.

Ту, от которой у меня замирает сердце.

– Привет, дружок. – Он перекидывает ногу через лошадь и соскальзывает на землю как раз вовремя, чтобы подхватить Люка на руки. Их обычное ежевечернее приветствие.

– Когда у меня будет своя лошадь? – Люк оглядывает группу молодых людей в загоне для отдыха скота, наблюдающих за ковбоем, которого лошадь в круглом загоне изо всех сил старается сбросить с себя.

– Когда ты ими по-настоящему заинтересуешься. Это серьезное обязательство, а единственное, чему ты сейчас предан, – это динозавры.

– Я хочу, чтобы Уилла давала мне уроки верховой езды, а не тебе, – объявляет Люк, уперев руки в бедра.

Кейд смотрит на меня, игриво закатывая глаза. Люк немного одержим мной? Возможно.

– Привет, Ред.

Я вздрагиваю, когда ковбой позади него ударяется о металлическую панель ограждения. Сидящие вокруг мужчины посмеиваются над парнем, который плюет на землю и качает головой.

«Чертов засранец!» – восклицает он.

– Надо быть умнее лошади, Ли! – кричит Кейд. – И следи за своим ртом. Среди нас ребенок и городская девушка.

– Извините, босс.

Люк хихикает, внимая летящим направо и налево ругательствам. И тут я чувствую. Все взгляды обращаются в мою сторону, мужчины выпрямляются или откашливаются, как будто я никогда в жизни не слышала ни одного ругательства. Предоставлю Кейду возможность сделать так, чтобы я выглядела хрупкой принцессой.

Я машу им и дружелюбно улыбаюсь, растягивая слова:

– Приятно, черт возьми, познакомиться со всеми вами.

Люк разражается хохотом. Он очень дорожит моей уверенностью, всегда одобряет мои шутки.

– Плохое слово, Уилла!

Парочка парней поджимают губы, стараясь не выказать веселья. Потому что, если уж я чувствую хмурый взгляд Кейда, то, без сомнения, и они тоже.

– Приятно познакомиться, городская! – кричит парень, сидя на заборе, и машет пыльной рукой в мою сторону.

Когда одно домино падает, падают и остальные. Через несколько секунд большинство парней уже смеются, а Кейд качает мне головой.

Он часто так делает, когда обеспокоен.

Я подмигиваю ему:

– Спасибо за кофе. Я уже готова к тому, что ты сломаешь мне спину.

Его лицо бледнеет, осознавая, как я могла интерпретировать записку.

– Я имел в виду, что ты можешь покататься, если захочешь.

– О, я хочу.

Его щеки полыхают румянцем. Мне не следует дразнить медведя, но я такая, какая есть. Мне нравится смотреть, как он извивается.

– Лошадь. Можешь взять мою. – Он показывает большим палец себе за плечо.

– Нет, пожалуй, я возьму кого-нибудь из молодых.

– Ни за что. – Его челюсть сжимается.

– Почему нет? – Я выгибаю бровь.

– Не хочу, чтобы ты пострадала. – Он говорит это так просто, как будто для меня это должно быть очевидно.

– Но я-то думала, именно об этом ты и писал? Если только записка действительно не имела в виду… – Я замолкаю и вопросительно поднимаю брови.

– Ненормальная.

– Знаю, – киваю я с широкой улыбкой. – Я рыжая. Подарки не забирают обратно, Итон. Пару часов назад ты был согласен, чтобы я обкатывала двухлеток, а теперь нет?

– А я передумал. Мое ранчо. Мои правила. Возможно, ты все равно не так уж хорошо ездишь. Плюс, тебе нужно быть в целости и сохранности, чтобы отвезти Люка сегодня на день рождения.

Я приподнимаю бровь. Козел. Он что, пытается разбудить во мне дух соперничества? Наклонившись ближе, я шепчу ему на ухо:

– Смею тебя просить позволить мне сесть на него.

Я указываю на длинноногого конька, стоящего в центре круглого загона и бросающего презрительный взгляд на сквернословящего ковбоя.

– Это буйный. Я приведу тебе кое-кого добродушнее, – говорит он, уходя с лошадью под уздцы. Люк следует за ним, чтобы увидеть остальных. Как будто последнее слово за ним.

В этом загоне, должно быть, не меньше десяти лошадей, но мое внимание привлекает гнедая лошадь в круглом загоне. Та, которая хорошенько отшвырнула того ковбоя.

Я чувствую родство с ней, а еще я не надела специальные джинсы и ботинки, чтобы вот так просто загорать на солнце в середине лета и потеть, поэтому, пока Кейд стоит ко мне спиной, я иду в противоположном направлении и ныряю под столб забора круглого загона. Я чувствую на себе взгляды, но мужчины ничего не говорят, не останавливают меня.

Они, должно быть, умнее Кейда.

Ноздри маленькой лошадки раздуваются при каждом вздохе, настороженные глаза слегка озираются по сторонам. Но, честно говоря, я не переживаю. Я катаюсь хорошо. Я знаю это. У меня в жизни не было послушных лошадей. Не было ни конюхов, ни тренеров, делающих грязную работу, пока я сижу в сторонке. Денег у меня было больше, чем у остальных девочек в конюшне, и все же мне единственной всегда приходилось работать.

Отец часто шутил, что эти деньги не мои. Они были его, и он не собирался меня ими баловать.

Оба моих родителя ценят хорошую трудовую этику. Тяжелая работа и стремление добиться своего – вот что они ценят больше всего. Они никогда не заставляли ни моего брата, ни меня получать высшее образование. Они слушали нас, и, хотя в юном возрасте мне казалось, что это несправедливо, сейчас я их понимаю. Я не собираюсь финансировать жизнь детей. Не собираюсь контролировать их решения.

И я благодарна за то, что мои родители этого не сделали. Иначе я бы чувствовала на себе немного большее давление.

Да, возможно, я не стала бы барменом без цели, если бы они возлагали на меня больше ожиданий, но кто теперь знает?

С этими мыслями я беру поводья и кладу руку на плечо молодой лошади.

– Босс тебя убьет, – бормочет один ковбой с противоположной стороны забора.

Я лишь улыбаюсь про себя.

Нет, не убьет. Кейду Итону я не по зубам.

Я берусь за стремя и поправляю седло, наблюдая за тем, как ее уши дергаются взад и вперед.

– Полегче, детка, – шепчу я.

Ее голова слегка наклоняется ко мне, ее большие круглые глаза смотрят оценивающе. Я решаю, что я ей нравлюсь. Я решаю, что она умна.

Все эти парни думают, что они крутые и могут пересилить лошадь, но они ошибаются.

Я ставлю ногу в стремя и опираюсь на лошадь, – она все еще не двигается.

– Ред, не смей, твою мать.

Я качаю головой, но не оглядываюсь на Кейда. Он всего лишь вроде как мой босс.

В последнее время он не чувствует себя боссом. И даже в лучшие времена мной сложно командовать – спроси моего придурковатого брата.

Глубоко вздохнув, я перекидываю ногу через узкую спину кобылки, плавно погружаясь в седло.

– Женщина.

Я фыркаю. Кейд только что назвал меня женщиной. Хочется засмеяться, но я чувствую, как спина лошади выгибается подо мной.

Она стоит на месте, но недолго. Она собирает всю свою энергию, чтобы подняться на задние копыта, поэтому я натягиваю один повод, поворачиваю ее голову к своей ноге и сильно пинаю ее, прежде чем она успевает сгруппироваться.

Она мгновенно подпрыгивает и лягается, но я сжимаю бедра и опускаю пятки, удерживая ее в узком кругу, чтобы она не могла взбрыкнуть.

– Хорошая малышка, – воркую я с ней, хотя она мечется, как полная дура. Но не настолько, чтобы сбросить меня. Я отказываюсь проигрывать перед этими парнями. Особенно перед Кейдом.

Он будет меня раздражать своим «а я говорил», и мое эго, честно говоря, не выдержит такого удара.

Я подгоняю кобылку вперед, управляя своей посадкой, чтобы направить ее импульс вперед, а не в воздух.

И меньше чем через минуту она бросает свои выходки и уже галопом несется по круглому загону.

Это не идеально, но уже и не езда на дикой лошади. Я слышу улюлюканье и крики парней вокруг – свист и «йииииии-хооооо», – но я не останавливаю ее, позволяя ей утомиться. Позволяю ей бежать, пока она не успокоится и не опустит голову.

Мне приходится изо всех сил держаться, чтобы не повернуться к Кейду и не показать ему язык.

Тебе двадцать пять, тебе двадцать пять, тебе двадцать пять.

Он превращает меня в идиотку. Смелую, пускающую слюни и показную идиотку. Он – вызов. Но посмотрите на меня – я люблю вызовы.

В конце концов кобылка переходит на рысь, а затем на шаг, и я тянусь вперед, чтобы провести рукой по ее потной шее.

– Неплохо, городская! – один из парней кричит, и я с ухмылкой поднимаю глаза и спрыгиваю.

– Лучше, чем это удалось любому из вас, чертовых нарядных ковбоев, – рычит Кейд из-под ковбойской шляпы.

Он выглядит взбешенным, и от его внушительности в животе все дрожит. Мне хочется, чтобы он выместил часть этого разочарования на мне.

– Я буду кататься, как Уилла, когда вырасту! – Люк взобрался на верхнюю панель забора и наклонился, его глаза светятся волнением. – Она сделала эту кобылку своей сучкой!

– Люк! – говорю я, когда Кейд рявкает:

– Лукас Итон.

Глаза маленького мальчика расширяются, когда он спрыгивает с забора. Он уходит в амбар, не оглядываясь и стуча крошечными ковбойскими сапогами по грунтовой дороге.

– Ты его этому научила. – Кейд указывает на меня, пока я подвожу кобылку к одному из парней.

– Да? – Я выгибаю бровь и направляюсь к мужчине, который мне сначала не нравился, но о котором теперь не могу перестать думать.

Фантазировать.

Со своей стороны забора я наклоняюсь ближе, понижая голос:

– Я почти уверена, что из нас двоих это у тебя грязный рот, Кейд.

Его рука проскальзывает между металлическими панелями, пальцы просовываются сквозь петлю моего ремня, удерживая меня на месте. Он стоит рядом и тяжело дышит. Свист каждого выдоха ласкает мою щеку.

– Ты и не представляешь, Ред.

Одним движением он толкает меня, а затем отходит к парням и, вскидывая руку, кричит:

– Пойдем, придурки. Время перерыва закончилось. Вас поставила на место чопорная городская девчонка. А теперь докажите мне, что я не должен уволить вас, бесполезных лентяев.

Я фыркаю. А он действительно поэтично обращается со словом.

Когда я пробираюсь через забор возле амбара, куда, как я видела, бежал Люк, один из мужчин восклицает мне вслед:

– Вид здесь еще никогда не был таким охрененным.

Мои губы кривятся, и я поворачиваюсь, чтобы подмигнуть ему, но в два легких шага Кейд сталкивает его с верхушки забора. Ковбой приземляется на колени с приступом недоверчивого смеха.

Однако Кейд не смеется:

– Смотри под ноги, если планируешь сохранить работу, ковбой.

Я просто отворачиваюсь и улыбаюсь про себя, потому что Кейд кипит. Он просто ревнует.

И, кажется, мне это нравится.

14

Кейд

Я останавливаюсь перед огромным, недавно построенным домом, где будет проходить вечеринка по случаю дня рождения. По правде говоря, я ненавижу это дерьмо.

Появляться на детских днях рождения, будучи отцом-одиночкой в маленьком городке, все равно что оказаться запертым в клетке, полной голодных львов.

Или это пумы?

Выходя из грузовика, я отряхиваю голову. Капли воды стекают по шее: я выскочил из душа и сразу приехал сюда, чтобы Уилла не застряла в логове хищниц одна.

Я не забываю о том, насколько любопытными и назойливыми могут быть люди в этом городе. Особенно по отношению к моей семье, к которой всегда относились как к королевским особам. Они будто клещи, которые выползают из кустарника и внезапно напрыгивают.

Однажды подобное случилось с Талией, но больше такого не повторится.

Я хватаю кепку с заднего сиденья и надеваю ее козырьком назад.

Счастливые детские визги и звук плещущейся воды влекут меня к дому. Я просовываю руку сквозь деревянные ворота и дергаю спрятанную веревку.

Городские.

Они думают, будто никто не знает о существовании этой веревки.

Я выхожу на ухоженный задний двор, оглядываю бассейн и слоняющихся родителей, пока дети бегают вокруг в купальниках.

Но именно от вида плачущего Люка в промокшей одежде и сидящей перед ним на корточках Уиллы, растирающей ему руки, мое сердце бьется быстрее.

Мальчишка держится молодцом. Он не подает вида. Хотя сейчас он почти безутешен.

Я вижу, как напряжена Уилла, боль в ее глазах. И от этого она нравится мне еще больше. Ее не волнует, что вокруг нее крутятся люди. Она смотрит только на моего сына.

И когда она притягивает его к себе, обнимая, и сама при этом промокает, я таю.

Люк что-то шепчет ей на ухо и показывает на другого ребенка. Я должен познакомиться с этими детьми и родителями, но обычно я перекладываю это дерьмо на отца.

Принудительное общение со взрослыми, которые мне не нравятся, – это особая пытка, и, наверное, есть предел тому, на что я готов пойти ради своего ребенка.

Уилла поднимается и оглядывается на стоящего к ней спиной мальчика с леденцом. Кажется, это именинник, но я не совсем уверен. Его мама, имя которой я тоже забыл, стоит с двумя другими мамами и болтает.

Бросив взгляд на Уиллу, я срезаю к ней по траве, потому что выражение ее лица – чистый огонь. Ретт сказал мне, что она преданная, и я вижу это на ее лице. Потому что когда кто-то портит жизнь человеку, который мне небезразличен, я веду себя так же.

Пара шагов, и Уилла нависает над именинником, который смотрит на нее снизу и самодовольно смеется.

– Прошу прощения! – восклицает его мама, пока ее шпритцер пузырится в бокале.

Уилла не прикасается к ребенку, но она прямо у него перед лицом, и я вижу, как медленно шевелятся ее губы, словно она тщательно подбирает слова.

– Ты меня слышала? Перестань с ним разговаривать!

– Кто-то должен объяснить ему, что хорошо, а что плохо в доступной для него форме, – говорит Уилла через плечо краснощекой маме. – Или ты пропустила тот момент, когда он столкнул Люка в бассейн и держал его голову под водой?

– Это была шутка! Ты перешла все границы и больше не скажешь ему ни слова.

Залитое слезами лицо Люка говорит о том, что шутку он не оценил.

Уилла медленно, почти хищно поднимается, поворачивается к женщине и вскидывает бровь:

– О, серьезно?

– Ни слова больше.

– Ладно. – Уилла улыбается, но это страшная улыбка. А затем одним удачным движением бедра отправляет именинника в воду.

– Себастьян! – Шпритцер матери выплескивается ей на руку, когда та бросается вперед.

Люк потрясен до глубины души. Рот матери открывается, но из него не вырывается ни звука – как будто форель выудили из воды.

Уилла приседает на краю бассейна и ухмыляется мальчику, который уже стоит на мелководье и сердито вытирает глаза.

– Жизненный урок, говнюк. Осторожнее выбирай с кем затеваешь драку. Их может любить кто-то по-настоящему безумный.

– Ты должна уйти! Сейчас же! – Мать указывает в сторону ворот, и ее рука дрожит от ярости.

Я уже почти подошел к ним, но Уилла, сбивающая ребенка в бассейн, остановила меня.

Она действительно чокнутая.

Возможно, в лучшем смысле этого слова.

– С радостью. – Она встает, вытирая руки. – Если вдруг он начнет убивать кроликов или что-то в этом роде, обратитесь к специалисту.

– Уилла, – рявкаю я, спеша к ней.

– О, наконец-то, – говорит мама. – Настоящий родитель.

Я должен знать ее имя, ведь она уже не раз пыталась поболтать со мной в продуктовом магазине или в школе, но я не имею ни малейшего понятия, так что угадываю максимально созвучное, и молюсь, чтобы не ошибиться.

– Привет, Банни.

Она смотрит на меня.

– Вообще-то Бетти.

Наверное, надо было молиться усерднее.

– О, прости. Оговорился. Какие-то проблемы?

– Да. Проблема в вашей няне.

Мне не нравится, как снисходительно она говорит «няня», поэтому я парирую в ответ:

– Вообще-то Уилла – моя подруга.

Уилла моргает. Бетти моргает. Люк подходит и обхватывает Уиллу за талию, пока этот говнюк вылезает из бассейна с подобающим видом.

– Она толкнула моего сына в бассейн.

– Я споткнулась. – Уилла ухмыляется, обхватывая маленького Люка.

Голубые глаза Бетти сужаются, а ее голос становится пронзительным, затем она топает ногой и почти визжит:

– Уходите!

– Давайте все будем вежливыми. – Я бросаю на Бетти укоризненный взгляд, пока Уилла не пошла еще дальше.

– Конечно. Большое спасибо, что пригласила меня, Банни. – Уилла подмигивает, а затем поворачивается к Люку.

– Увидимся дома, приятель.

Дома.

Она говорит, что наш дом – это ее дом. Говорит это с такой легкостью. Как будто это правда. Говорит, что любит Люка, и я не знаю, что с этим делать.

Мне бы следовало сейчас злиться на кого-нибудь за что-нибудь, но я слишком занят попытками понять, что за фейерверк передо мной.

– Нет! Я хочу с тобой. – Я вижу, как белеют костяшки пальцев Люка, когда он хватается за ее одежду, практически повисая на ней, а слезы все еще блестят на его пухлых щеках.

Я поворачиваюсь, сжимаю одной рукой стройное плечо Уиллы, а другой провожу по волосам Люка. Затем наклоняюсь и целую его макушку.

Когда я выпрямляюсь, уверенность Уиллы исчезает. Она морщит лоб, а ее взгляд пустеет.

– Тот парень держал его под водой, – тихо говорит она дрожащим голосом. И быстро моргает. – Мне пришлось его вытаскивать. А они все просто смеялись, как будто это был забавный розыгрыш.

Папа-медведь во мне рычит от услышанного. Моя сторона защитника. Та, которую я оттачивал десятилетиями. Я провожу рукой по ее шее, потирая большим пальцем точку, где нащупывается пульс, и ловлю ее ярко-зеленый взгляд.

– Иди. Увидимся дома. Я справлюсь.

Ее голова слегка наклоняется в ответ на мое прикосновение. А потом она кивает.

Я смотрю несколько секунд, как она уходит, а Люк прислоняется к ней, словно она – самая утешительная вещь на свете. Я рассеянно думаю, как он воспримет ее уход, когда снова начнутся занятия.

Скорее всего, плохо.

Интересно, как я восприму ее отъезд в следующем месяце?

Наверняка тоже плохо.

– Этой вашей Уилле нужен поводок, – фыркает мама из-за моей спины.

Моя грудь вздымается, когда я обращаю внимание на крашеную блондинку напротив меня.

– Бетти, мне нравится думать, что я джентльмен, но я скажу тебе только один раз. Не смей произносить ее имя таким тоном. Вместо этого давай поговорим о твоем ребенке.

Ее наманикюренная рука падает ей на грудь, и она отступает назад, как будто в возмущении.

А я, кстати, только начал.

Уилла, может, и сводит меня с ума. Может быть, она и заслуживает небольшой отпор, но если Бетти думает, что именно она будет давать ей отпор, то она ошибается.

Хотя Уилла кажется сумасшедшей сумасшедшей – в конце концов, она только что столкнула ребенка в бассейн, – но чем больше времени я провожу с ней, тем больше мне кажется, что она – моя сумасшедшая.

* * *

Когда я возвращаюсь, дом пуст, и это меня вполне устраивает, потому что я иду на кухню, достаю любимую бутылку бурбона и делаю большой глоток, после чего кладу ее обратно в шкаф и упираюсь ладонями в стойку.

Я найду Уиллу и Люка после того, как переведу дух и разберусь со своими мыслями.

Опустив голову, я пытаюсь избавиться от образа Люка, борющегося под водой.

Мой разговор с Бетти был довольно сдержанным. Это маленький город, и в нем можно сжечь не так много мостов. Все равно все будут говорить об этом. Особенно после того, как Уилла ушла.

Я качаю головой при воспоминании об этом. То, как она назвала ее Банни, даже после того, как Бетти меня поправила… У девчонки есть яйца, надо отдать ей должное. Особенно после того, что произошло утром.

Звуки восхищенного хихиканья привлекают мое внимание к открытому кухонному окну, выходящему на заднее поле, где сложены первые тюки сена. Когда я вижу вспышку медных волос, то понимаю – они там.

Играют. Смеются. Закрываю глаза и слушаю их.

– Готова или нет! Я иду! – кричит Люк, задыхаясь.

Это прекрасно.

Я улыбаюсь про себя, а затем открываю глаза, понимая, что единственное место, где я хочу быть сейчас, – в поле вместе с ними, даже мертвецки уставший после целого дня работы и драм с мамашей из маленького городка.

Через несколько минут я вхожу в огромное сооружение, похожее на лабиринт, выстроенный из больших круглых тюков. Темные проходы между ними такие узкие, что я едва могу пройти.

– Я слышу, как ты хихикаешь, маленький гусь.

– Гусь? – кричит он.

– Глупый гусь! – восклицает она, и ее голос снова становится легким и певучим, как в нашу первую встречу, и все следы прежнего беспокойства исчезают.

Сначала я сталкиваюсь с Люком, выслеживающим Уиллу с серьезным выражением лица. Он тут же прижимает палец к губам, давая мне знак замолчать, как будто он только что не сообщил о своем местонахождении, окликнув ее.

Пригнувшись, я быстро обнимаю его, желая почувствовать биение его сердца, легкое дыхание и его пухлую щеку, прижатую к моей щетинистой щеке.

– Я люблю тебя, дружище, – шепчу я, расчувствовавшись.

– Я тоже тебя люблю, папа. – Он хлопает меня по спине. – Но из-за тебя я проиграю.

Я хихикаю. Я уверен, что Уилла в курсе, где он. Но он не знает, что сможет поймать ее, только если она сама этого захочет.

Это кажется безумием, когда-то я думал, что она не сможет обеспечить его безопасность, а теперь она сделала все, что могла, чтобы доказать обратное. Конечно, няни и сиделки всегда следили за ним, но я не знаю, стали бы они защищать его так же, как это сделала Уилла сегодня.

Так же, как поступил бы я в той ситуации.

– Я пойду в ту сторону, может, мы сможем разыскать ее вместе. Разделяй и властвуй.

Он качает головой.

– Ага, ага. Это хороший план.

Я быстро ерошу его волосы и целую в макушку, после чего он поворачивается и убегает. Я знаю, что нам нужно поговорить о том, что произошло сегодня, но сейчас не время. Я уверен, что все прояснится, когда я буду укладывать его в постель.

Я поворачиваю к тюкам и направляюсь в противоположную сторону, сухие острия колосков сена царапают руки, пока я двигаюсь к центру конструкции в поисках Уиллы.

Вокруг меня раздается топот маленьких ножек – это Люк пробирается вверх и вниз по рядам. Здесь все ощущается острее, сено обеспечивает некую звукоизоляцию, уединение. Стены касаются меня. Запах успокаивает.

Тут пахнет ностальгией. Я возвращаюсь в те дни, когда мы с Бо гонялись здесь за Реттом и нашей младшей сестрой Вайолет. То же самое поле и все остальное.

Справа от меня мелькает вспышка. Дневной свет на мгновение исчезает и вновь пробивается. Я поворачиваюсь и иду следом, зная, что теперь я точно ее поймаю.

Широкими шагами я сворачиваю вправо и вижу, как она осторожно крадется.

– Ред, – шепчу я.

Она поворачивает голову в мою сторону, ее глаза сверкают.

Что ж, если на то пошло, Уилла Грант – та еще дрянь, ведь она вваливается в мою жизнь и усложняет ее, даже не прикладывая усилий. И выглядит при этом довольной собой.

Обернувшись через плечо и подмигнув, она убегает.

И во мне оживает что-то первобытное.

Я следую за ней.

Люк находится по другую сторону тюков, и, хотя я не могу сказать, что забыл о нем, сейчас все мое внимание полностью приковано к Уилле.

Я бегу настолько быстро, насколько это возможно в тесном пространстве, мой разум сфокусирован на ней. Я вижу только ее, а слышу лишь пульсирующую в ушах кровь.

Уилла снова сворачивает, и до меня доносится ее негромкий смех, когда она оглядывается и понимает, что я нагнал ее.

Один поворот налево – и она направляется в сторону Люка. И хотя я сказал ему, что помогу ее поймать, правда в том, что… на мгновение, я хочу заполучить ее только для себя.

Я не могу этого объяснить. Это природный инстинкт.

Я вытягиваю руку перед собой и, обхватив пальцами нежное запястье Уиллы, притягиваю ее обратно к себе, прежде чем она сможет пересечься с моим ребенком и положить конец этой опасной игре в кошки-мышки.

Воздух со свистом вырывается из ее рта, и она снова натыкается на меня, ее лопатки ударяются о мою грудь.

– Господи Иисусе. – Она хихикает, но не отстраняется. Более того, она льнет ко мне, оглядываясь через плечо. – Расслабься, папочка. Это всего лишь детская игра.

Я поворачиваюсь и тяну ее обратно к центру лабиринта.

– Для женщины, играющей в детскую игру, ты бегаешь довольно резво, Ред.

Она смеется, не воспринимая меня всерьез – в ее стиле.

– И перестань меня так называть.

– Почему? – задыхаясь, спрашивает она, когда я поворачиваю за угол и, вжавшись спиной в сено, подтягиваю ее к себе, отчего она утыкается мне в грудь.

Она ловит себя на том, что кладет руку мне на грудь. Мы оба смотрим вниз, застыв от удивления. Моей рубашки словно и нет, потому что кажется, будто она касается моей голой кожи.

Мой член дергается, явно не различая ничего.

– Потому что мне это не нравится, – выдавливаю я. От этого прозвища мне становится жутко.

Мои слова вызывают у нее только улыбку.

– Уверена, ты собираешься отругать меня, как следует.

Я хмурюсь и поднимаю голову, чтобы заглянуть в ее изумрудные глаза.

– Отругать тебя?

Она закатывает глаза.

– Слушай, я знаю, что не должна была сталкивать того ребенка в воду, но я не на шутку рассердилась. Просто он был таким злым. И сделал это намеренно. Меня так дразнили в детстве, брат всегда вступался за меня и спасал. Но у Люка нет старшего брата, который надрал бы кому-нибудь задницу, и я просто… сорвалась.

Я наслаждаюсь женщиной передо мной, она сногсшибательна.

– За что к тебе приставали?

– Как-нибудь покажу фотографии. Я была самой высокой и худой из всех. Крупные зубы. Безумные рыжие волосы. Можно ли объяснять причину нападок на семилетнего ребенка цветом его волос? И я всегда заводилась с пол-оборота. Или, – она поджимает губы, – меня не так просто разозлить, но если подобное все же случается… это плохо, очень плохо. И вот еще: Банни – полный отстой. Так нагло раздевать тебя глазами на детском празднике.

Я смотрю на нее: она так неистово объясняется, будто проблемы у нее со мной, хотя это не так. Единственные люди, у которых проблемы, – это пристававшие к ней придурки. Мне плевать, что прошло уже десять лет. Мне нужны имена и адреса, чтобы я мог с ними разобраться.

Она продолжает болтать, не обращая внимания на то, как я смотрю на нее, и на то, что у меня в штанах стояк. Не обращая внимания на то, как ее пальцы рассеянно гладят мою грудь.

– Я знаю, что здесь царит странная атмосфера маленького городка, где всем все известно. И эта блондинистая сучка плевалась от ярости. Представляю, как бы я разозлилась, если бы узнала, что мой ребенок – бешеный неудачник. Но мне плевать, что она обо мне думает, понимаешь? Так что если тебе нужно свалить вину на меня, чтобы сохранить лицо сварливого принца города, то все в порядке. Я на тебя не обижусь.

Я просто смотрю на нее. Должно быть, она считает меня настоящим придурком, если полагает, что я не встану на ее защиту.

Она облизывает нижнюю губу, и та блестит так, что я не могу оторвать глаз.

– Боже. Почему ты носишь кепку козырьком назад? – ее голос смягчается. Становится хриплым. С придыханием. Клянусь, она сократила расстояние между нами еще на несколько сантиметров.

– Что? – Она сбивает с толку, говорит с невероятной скоростью. За минуту мы перешли от «отругать» к подростковой травме, от драмы маленького городка к моей кепке.

Она и вправду какая-то чокнутая.

– Ковбойская шляпа. – Она стонет и закатывает глаза. – Как хорошо. Я имею в виду, что чувствую себя так, будто живу в каком-то второсортном фильме с горячим ковбоем. Но потом ты приводишь себя в порядок, укладываешь волосы, и от тебя исходят такие горячие флюиды зрелого мужчины.

Я в замешательстве.

– Прости?

Ее пальцы впиваются в ткань моей рубашки, и я чувствую, как ее ногти царапают мне грудь. Картина мне нравится: ее бледная кожа, вцепившаяся в черную ткань. Я представляю, как кладу Уиллу в постель, зарываюсь между ее красивыми молочными бедрами и заставляю кончить так мощно, что ее пальцы сжимаются столь же сильно.

– Но потом ты надеваешь кепку задом наперед и начинаешь казаться деревенским парнем. Ты знаешь, как это возбуждает? Я даже не могу объяснить. – Она легко смеется, как будто не сказала ничего критикующего. – Козырьком вперед. Мило. – Ее рука имитирует захват края кепки и поворачивает ее назад. – Или козырьком назад? Игра началась. Совсем как переключатель.

Я качаю головой, глядя на румянец на ее щеках и огонь в глазах. Тень застенчивости.

– Ну, в целом информации слишком много. Козырек твоей кепки плавит мне мозг. Так что мне пора! – Она пугает: внезапно вырывается и бежит по узкой дорожке. Я слышу голос Люка, который зовет ее, но он звучит далеко. Ее шаги разносятся по земле, но не так, как мои. Желание догнать ее и обнять поглощает меня. Я чувствую себя диким и неприкаянным.

Поэтому одним резким движением я перехватываю ее руку у локтя и прижимаю к колючему сену так, что наши бедра оказываются на одной высоте. Мой твердый член упирается в ее плоский животик.

– Играем? – хрипло говорю я, и все мои сомнения по поводу прикосновений к няне улетучиваются к чертовой матери. Они мне не нужны – я определенно их не хочу. Не в момент, когда она смотрит на меня, не отрывая взгляда от моих губ, пока я сжимаю ее локоть и опираюсь другой рукой о стену из сена позади нее.

Ее губы все еще влажные, когда она шепчет:

– Играем.

Я хочу оттолкнуть ее назад и растерзать – оставить едва дышащей, – но сдерживаюсь.

Потому что больше всего на свете я хочу сказать ей спасибо.

Поблагодарить ее так, как не позволят слова, поэтому, вместо того чтобы наброситься на нее, как подросток, я делаю рваный вдох и позволяю себе на мгновение насладиться ей. Острым кончиком ее носа. Густой бахромой ресниц. Пульсацией вен на висках, прямо там, где начинаются эти прекрасные медные волосы.

Я отпускаю руку Уиллы и провожу костяшками пальцев по ее коже, от плеча к запястью. Меня завораживают мурашки, появляющиеся после прикосновения.

Мои пальцы скользят между пальцами Уиллы, и ее ладонь идеально ложится в мою.

– Я такой игры не знаю, – шепчет она, и я убираю руку, которой упирался в стену у нее над головой, и прижимаюсь к ней всем телом. Пальцы скользят по ее волосам, и я медленно расчесываю пряди – их выгоревший тон так хорошо сочетается с моей загорелой кожей.

– И я, Ред. – Взгляд прикован к ее волосам. По правде говоря, я не знаю, какого черта я делаю. Знаю только то, что хочу насладиться этим моментом.

Насладиться ею.

Потому что меня не покидает ощущение, что когда мы выйдем из этого лабиринта, все будет выглядеть совсем по-другому. Пыльный, травянистый запах улетучится, и реальность снова вернется.

Реальность, в которой я точно знаю, что не стоит добиваться такой девушки, как Уилла Грант.

Реальность, в которой я все еще слишком уязвлен, чтобы кому-то доверять.

– Ты собираешься что-нибудь делать, Итон? Или просто будешь стоять здесь и гладить меня?

Я качаю головой, а в груди грохочет сердце, когда мы встречаемся глазами. У нее они яркие, ясные и уверенные.

Хмурясь, я чувствую себя защищенным, но становится все труднее смотреть на Уиллу Грант без улыбки.

С улыбкой я наклоняюсь и целую ее. Она мягкая и податливая. Она с легкостью приоткрывает рот и приветствует поцелуй.

Принимает меня.

Мы по очереди стонем, и я глотаю ее сладкие звуки. Хочу запомнить их для себя, сохранить на черный день.

Прошли годы с тех пор, как ко мне прикасались вот так, и моя грудь разрывается от этого ощущения. Прикосновение. Близость. Интимность. Ее руки скользят по моей груди, поднимаются по шее, а затем обхватывают голову. Изящные кончики пальцев замирают за моими ушами.

Я даже не осознавал, как сильно мне не хватает женского внимания. И не просто женщины. А женщины, к которой я приковал внимание с того момента, как только увидел ее. Женщины, которая за несколько недель растопила мое ледяное сердце.

Бессердечный. Так Талия назвала меня в своем письме. И я поверил ей.

И до сих пор верю.

Но сейчас трудно отрицать то, что я чувствую в груди. Боль. Жар.

Особенно трудно отрицать выпуклость в моих штанах. Той, которой я прижимаюсь к Уилле.

В этом смысле я действительно ощущаю себя подростком.

Она стонет, закидывает ногу мне на талию, открываясь, чтобы потереться о меня, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы провести языком по ее рту, сжать в кулак ее волосы.

В такой напряженный момент я думал, что смогу сделать все медленно и сладко. Но в этом и заключается особенность Уиллы. Она не производит впечатление милой и медлительной девушки.

Каждый раз, когда я отстраняюсь, она прижимается сильнее. Каждый раз, когда я смотрю на нее, она подталкивает, надеясь получить реакцию в ответ. И сейчас она ее получает.

– Уилла…

– Не останавливайся, – она говорит, прижимаясь к моему рту, и наши зубы соприкасаются. То, что началось с благоговения, быстро превращается в безумие. Хорошо продуманный фасад разваливается по швам.

Я крепко сжимаю ее круглую попку, и Уилла обхватывает меня ногами, чтобы я, подобно изголодавшемуся по сексу пещерному человеку, мог вцепиться пальцами в джинсы, прикрывающие ее киску.

– Да… – шепчет она, ощущая мои пальцы у рваного края ее шорт.

Она пахнет апельсинами и теплой травой, одновременно освежающая и успокаивающая. Прикасаясь к ней, я чувствую себя в раю. И она выглядит такой же дикой, какой я всегда ее считал.

Но есть что-то в том, что дикой она является только для меня и отдает только мне. Из-за этого я чувствую себя более желанным, чем когда-либо.

– Не останавливайся. – Ее бедра прижимаются к моим, а мои пальцы оказываются в опасной близости от того места, где я мог бы проверить, надеты ли на ней трусики.

Я представляю, как осматриваю Уиллу каждое утро, затем усаживаю ее на кухонный стол и приподнимаю какой-нибудь легкий сарафан, который является всего лишь молчаливым способом умолять меня трахнуть ее.

– Ты отчаянно хочешь этого, не так ли? – хриплю я ей в ухо, замечтавшись.

Мой язык скользит по ее языку, нежно исследуя рот. Точно так же я вводил бы палец в ее влажную киску.

Она стонет так же, как если бы я ввел второй палец. А потом и третий.

– Черт, – мурлычет она, прижимаясь к моим губам, потому что мои руки двигаются сами по себе, впиваясь в ее волосы и сжимая полную грудь.

Все это слишком реально. Чересчур.

Слишком, черт возьми, легко представить.

Я осознаю, как глубоко погрузился в эту фантазию, лишь когда кончаю в штаны.

Словно подросток.

В паху разливается жар, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не выдать себя. Нежная Уилла все еще остается в моих объятиях, но теперь уже с выражением непонимания на лице.

Это явно больше, чем я могу выдержать, поэтому я отхожу, задыхаясь. Мне нужно пространство. Мне нужно спрятаться от резко возросшего уровня унижения.

– Прости. Мне не следовало этого делать, – вот что приходит мне в голову. Без сомнений, слова идиотские, но в данный момент все это чересчур.

Мне нужно побыть одному, нужно сбежать от Уиллы. Потому что, глядя на ее взъерошенные волосы, на розовые губы и пятна на щеках, а также на вздымающуюся полную грудь и широко распахнутые остекленевшие глаза, я снова начинаю ощущать напряжение внизу.

Я поворачиваюсь и шагаю прочь, надеясь обрести чувство собственного достоинства где-то между тюками сена и задней дверью дома.

Да, убегаю.

Как гребаный подросток.

15

Уилла

– Почему ты все время туда смотришь?

– Куда? – отвечаю я, неумело кося под дурочку.

– На парней. – Большие карие глаза Саммер сканируют мое лицо, словно я легко читаемый штрихкод. Эта сучка ничего не пропускает.

– Просто слежу за счетом в бочче. Слежу, чтобы никто не жульничал.

Мы в доме Саммер и Ретта после очередного семейного ужина. Судя по всему, Харви едет с Бо через всю страну туда, откуда он прибыл – по словам Кейда, их отец всегда так поступает.

Я не очень хорошо знаю Бо, но не могу представить, как можно так собирать Люка в дорогу каждый раз.

– Полная хрень! – Саммер гогочет и откидывается в кресле, потягивая бокал белого вина, пока за ее спиной сияет золотое солнце.

От нее ничего не скроешь. Она прекрасно знает, что я сижу и пялюсь на Кейда так, будто это мой последний миг на земле. С того проклятого поцелуя между нами все стало странным. И эта «странность» не в типичном для него ворчливом стиле.

– Мы поцеловались, и теперь все странно, – бурчу я. Мы с Саммер всегда делились друг с другом сокровенными секретами.

– Вы поцеловались!

– Саммер! Тише. Если ты так будешь кричать, об этом узнает весь город, а они и так меня ненавидят. Последнее, что мне нужно, – это чтобы бригада стерв подумала, что я вваливаюсь сюда и краду самого привлекательного холостяка города.

– Хм… – Я смотрю на нее, и она задумчиво кивает, закинув босые ноги на другой стул. – Ну и дела.

Я закатываю глаза и делаю большой глоток вина.

– И это все? У меня всегда полно хороших советов для тебя, а я получаю задумчивое хмыканье и однословный язвительный укол?

– Я думаю.

– Думай быстрее. – Она хихикает и откидывает голову на спинку стула. – «Странно» – это как?

Я вздыхаю и смотрю на обширный задний двор, на большую иву, под которой мы с Люком впервые зависали. Там же Ретт, Кейд, Джаспер и Люк играют в бочче, бросают мячи и пьют пиво.

– Сначала он был раздражительным, но со временем все изменилось в лучшую сторону. То есть, конечно, было некоторое сексуальное напряжение, но оно было достаточно дружеским. Мы разговаривали за ужином или в джакузи.

Одна из темных бровей Саммер взметнулась в мою сторону.

– В джакузи? Ты что, в школе? Тебе никто не говорил, что там можно забеременеть?

– Заткнись. Но теперь он только ворчит. Единственный способ общения – это текстовые сообщения или записки, которые он оставляет по всему дому.

– Он оставляет тебе записки? – Ее губы приоткрываются от удивления.

Я пожимаю плечами.

– Да. Он зашел, когда мы с Люком убирались после готовки печенья, и ничего мне не сказал. Просто поболтал с Люком. Но утром он оставил записку возле кофе: «Лучшее печенье, которое я когда-либо ел».

Саммер смеется.

– Саммер! Перестань смеяться и помоги мне. Что это значит?

Она откидывает голову назад, и я замечаю, как парни смотрят на нас.

– Это значит, что ему нравится твое печенье, Уиллс.

Я фыркаю:

– Конечно. Мое печенье привлекает всех парней.

Саммер смеется так, что вино плещется в ее бокале.

– Он сделал все это ради печенья, – хрипит она.

– Боже правый. Может, мы перестанем цитировать ужасные песни и поговорим о моей реальной проблеме?

Она вытирает слезы со щек и выпрямляется.

– Ладно. Честно говоря, я все еще пытаюсь понять, что происходит. Ты его поцеловала? Я знаю, что ты напориста. Ты его напугала? Он очень… суров?

– Так ты на его стороне!

Она закатывает глаза.

– Нет никаких сторон. Расскажи мне побольше о записках.

Я фыркаю и бросаю на нее презрительный взгляд.

– Конечно, похоже на то. О, бедный невинный Кейд, который прижал меня к тюку сена и тупо поцеловал!

Саммер вскидывает руку, призывая меня забыть об этом и рассказать ей больше.

– Например, «Люк рассказал мне о своем сегодняшнем уроке игры на гитаре». «Спасибо». Или: «Пожалуйста, не крась крыльцо. Я не знаю, как к этому относиться».

– Ты покрасила крыльцо?

Я усмехнулась. Кейд иногда ведет себя как синий чулок[5].

– Мы использовали краску, чтобы добавить деталей на перила. Выглядит мило. Но из-за его реакции возникает ощущение, будто я покрасила его ступеньку в розовый или какой-то похожий цвет.

Она смотрит на меня так, будто мы обе знаем, что я должна была отказаться от идеи Люка. Но все равно. Мы можем все перекрасить. Мы же не убили кого-нибудь и даже не кидались салатом латуком из машины.

– В общем, он приходит домой, и мы молча готовим. Ужинаем, он в основном разговаривает с Люком, избегает смотреть на меня, благодарит, а затем укладывает Люка спать. Думаю, что после этого он, абсолютно вымотанный, отрубается. По правде говоря, я не знаю, как он справляется. Чересчур много для одного человека. Но если я готовлю ужин, он раздражается. Если я убираюсь, он тоже раздражается. А на днях он попросил меня перестать стирать, сказал, что я няня, а не горничная. Так что кто, черт возьми, знает? Потом он оставил мне записку на сушилке: «Спасибо за помощь».

– Это очень мило. Для… Кейда?

– Эх, хотя, так ли это? Он поцеловал меня, а потом отстранился и сказал, что не должен был этого делать. Извинился. Я стараюсь не обижаться.

– Ты пыталась поговорить с ним?

Я моргаю.

– Поговорить?

– Да. Знаешь… когда ты используешь рот, чтобы создать слова, которые описывают то, что крутится у тебя в голове.

– Звучит странно. Звучит неловко. Мне это не нравится. Я это не одобряю.

Саммер бросает на меня осуждающий взгляд. Представляю, как она будет смотреть на своих будущих детей.

– Почему мы не можем просто заниматься сексом следующие пару месяцев, а в конце дать пять друг другу?

– И провести остаток жизни, сталкиваясь друг с другом из-за меня и Ретта?

Я задираю нос.

– Мы взрослые люди. Я по уши влюблена в Люка. Ты знаешь, какой он классный? Все будет нормально.

Саммер с тоской смотрит на поле, вертя на пальце обручальное кольцо.

– Взрослые люди, которые не хотят разговаривать друг с другом.

Она произносит это достаточно доброжелательно, но я-то понимаю, что это подколка. И я знаю, что она права. Я знаю, что действую по наитию, не задумываясь о том, куда иду. Планирование меня напрягает.

Вот почему мой девиз – плыть по течению.

Слишком много способов потерпеть неудачу. Слишком много способов оступиться. И в семье дико успешных людей я лучше буду взбалмошной дикаркой, чем неудачницей.

– Ты идешь на родео в следующие выходные? – я резко меняю тему, активно уклоняясь от бурлящих внутри меня мыслей.

Она кивает:

– Конечно. А ты?

– Да. Я сказала Кейду, что присмотрю за Люком в тот день. Мы пойдем смотреть на его выступление.

– Работаешь по выходным, да?

Я пожимаю плечами:

– Проведенное с Люком время не воспринимается как работа.

На самом деле, воспринимается оно как самая естественная вещь в мире.

* * *

Когда Люк спросил:

– Что обычно чувствуешь, когда тебя укачивает? – я должна была понять, что что-то не так.

Вместо этого, качая головой в такт своей любимой песне «Broken Bells», я ответила:

– Чувствуешь, что тебя тошнит, дружок.

Мы провели веселый день в водном парке – нашем новом любимом месте, где можно отдохнуть в жаркие дни. Он повидался с кучей школьных друзей, а я – с психопатом-именинником и его мамой, которую я навсегда запомню как Банни.

Они держались в стороне и поглядывали на меня как на сбежавшую преступницу, что вполне меня устраивает.

Я даже нашла пару мам, которые мне искренне понравились. У них милые дети и хорошее чувство юмора. И оттого, что не все мамы в этом городе – Банни, я почувствовала облегчение

Но теперь облегчение пропало.

Потому что Люк только что забрызгал рвотой всю спинку моего сиденья.

Я съезжаю на гравийную дорогу. Мы всего в пяти минутах езды от ранчо. Так близко, и в то же время так далеко. Обежав джип спереди, я распахиваю заднюю пассажирскую дверь и вижу мальчика в блевотине.

– Ты в порядке, малыш?

Его глаза широко раскрыты и слезятся.

– Прости, Уилла.

– О, милый мальчик. Не извиняйся.

– Меня стошнило в твоей машине.

– Это неважно. – Я протягиваю руку и провожу по его мокрым волосам.

– Кошмар! – он плачет, и мне хочется его обнять, но у каждого свой предел. Работая барменом, я не раз имела дело с рвотой, но обнимать ребенка, покрытого блевотиной, – это то, где я провожу черту.

Поэтому для начала я отстегиваю его, стаскиваю с него рубашку, а затем прижимаю к себе. Его маленькое тело сотрясается от плача.

– Извини! – он уже рыдает.

– Ш-ш-ш. Люк. Люк. Это всего лишь машина. Это неважно. Главное – это ты. Мне плевать на машину, детка. Я больше о тебе беспокоюсь. – Я отстраняюсь, оглядываю его, изо всех сил стараясь не смотреть вниз, потому что я знаю, что на мне блевотина. И последнее, что мне нужно сделать, – это тоже начать блевать.

Он со слезами на глазах кивает мне.

– Уилла?

– Да?

– На тебе тоже блевотина. Я даже различаю клубнику.

Я открываю рот и начинаю дышать так, чтобы не чувствовать запаха, сосредоточившись на широко раскрытых голубых глазах Люка. Я взрослая, я взрослая, я взрослая.

– Все в порядке. Все отстирается. Я сейчас снова пристегну тебя, и мы доедем до дома. Если почувствуешь, что тебя снова вот-вот стошнит, просто скажи мне, и я остановлю машину. Хорошо?

Он с решительным видом кивает.

И да благословит господь его решимость, потому что по дороге на ранчо мы останавливаемся еще дважды.

Первое, что мы делаем, – раздеваемся на улице. По крайней мере, снимаем всю облеванную одежду. У него это все, а у меня – только майка поверх бикини.

Душ оказался той еще задачей, потому что Люка не переставало рвать.

Я никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Я никогда не плакала, глядя на то, как кому-то плохо, – обычно я просто раздражаюсь, – но когда я наблюдаю, как его маленькое тело так яростно корчится, у меня першит в горле и слезятся глаза.

Он наконец-то умылся, его желудок, кажется, опустошен, но он выглядит совершенно измученным, стоя посреди своей комнаты.

– Когда папа приедет?

Смотрю на часы:

– Примерно через час. Я позвоню ему и закину нашу одежду в стирку. Приму быстрый душ. Не хочешь прилечь?

Он кивает, стоя передо мной, как будто не знает, что с собой делать.

– Я хочу поспать в папиной кровати.

– Да, конечно. – Я знаю, что он часто спит там по выходным, но в будни это сложно, потому что Кейд просыпается слишком рано. Разберемся с этим позже.

– Пойдем.

Я протягиваю руку Люку, но он снова просто кивает, явно не совсем соображая.

Я трогаю его лоб, и он кажется горячим. Но может, это после душа? Черт, не знаю. Я бы попросила помощи у Харви, но он еще не вернулся. Ретт в дороге. Саммер на работе.

Я беру Люка на руки и кладу его подбородок себе на плечо. Его маленькие ручки обвиваются вокруг моей шеи, а мои руки обхватывают его снизу и держат так, словно он маленькая коала.

Он вздыхает, когда я, даже не задумываясь, целую его волосы. Я уже не знаю, что уместно, а что нет. Да, он не мой ребенок, но в какой-то степени кажется родным. Во всяком случае, он кажется мне достаточно родным, чтобы утешать его, когда ему плохо.

Я несу его по коридору, стараясь не обращать внимания на то, каким тяжелым он кажется в моих руках. Он просто устал. У него болит животик. Дети болеют. Он не при смерти – по крайней мере, я продолжаю себя убеждать в этом.

Я ногой толкаю дверь комнаты Кейда и вхожу. Она всегда закрыта, и мне кажется, что я вторгаюсь в его личную жизнь, но также мне безумно любопытно. Как и во всем доме, в его комнате тепло и просторно – полный контраст с главным домом, где живет его отец. Стены кремово-желтого цвета, обрамленные большими молдингами в виде короны, выкрашенными в глянцевый белый цвет. Дубовый каркас кровати окрашен в желтоватый оттенок, и в большинстве случаев я бы сказала, что выглядит он устаревшим, но здесь – неплохо. Постельное белье в кремовую и темно-синюю клетку придает помещению мужественный, но не мрачный вид.

Честно говоря, это не то, чего я ожидала.

Осторожно переложив Люка на двуспальную кровать, я откидываю одеяло и укладываю его. Он уже в полудреме, но постанывает, когда я плотно укутываю его одеялом.

Оглянувшись, я замечаю дверь в небольшую ванную комнату, поэтому подхожу к ней и открываю, решив, что это идеальный вариант.

В ванной тесновато, только унитаз, раковина и шкафчик. Здесь чисто и пахнет фирменным сосновым ароматом Кейда, смешанным с чем-то пряным и сладким.

Я на мгновение задумываюсь, не будет ли странным просто посидеть здесь несколько минут.

От размышлений меня отвлекает хныканье, доносящееся с кровати. Я поднимаю сиденье унитаза, удивляясь тому, что есть мужчины, которые опускают его на место, и выхожу.

Склонившись над слегка бредящим Люком, я шепчу:

– Если тебе станет плохо, сразу иди в папину ванную, хорошо?

Он кивает, не открывая глаз, и я провожу рукой по его лбу. Все еще горячий.

– Я буду рядом, если тебе что-нибудь понадобится. – Затем я еще раз прижимаю губы к его пылающему виску и тихонько выхожу из комнаты, на ходу доставая телефон, чтобы в коридоре набрать номер.

– Ред. – Сегодня в голосе Кейда слышится нотка раздражения. Уверена, некоторые люди сказали бы, что там собралась вся октава, но я просто закатываю глаза. – Сейчас не самое подходящее время.

– Ладно, просто…

– Если речь идет о твоих трусиках, оставь это для утреннего сообщения.

Придурок.

– Люк заболел, так что вытащи голову из задницы и хоть раз поговори со мной.

– С ним все в порядке? – его тон мгновенно меняется.

– Его вырвало по дороге из водного парка. А потом его вырвало еще больше. Он чистый. И он захотел лечь в твою кровать, так что сейчас спит там. Твоя комната рядом с туалетом – это плюс. Но я знаю, что ты рано просыпаешься на работу. Извини. Я беспокоюсь, что у него жар. У вас есть термометр? Что мне делать? Может, заставить его выпить что-нибудь? Я очень волнуюсь, что все испорчу. Кроме того, я поцеловала его в лоб и мне кажется, что я должна сказать тебе об этом, потому что я не знаю, нормально ли это. Я знаю, что он не мой ребенок, но мне показалось, что его нужно утешить и…

– Уилла, – его голос смягчается.

– Да?

– Сделай глубокий вдох.

– Я не хочу. На мне блевотина, и она ужасно пахнет. – Мой голос дрожит, но почему? Такое ощущение, что, после того как я поделилась тревогами с Кейдом, внутри все встало с ног на голову.

– Все в порядке. – Кто бы мог подумать, что такая простая фраза способна меня быстро успокоить. – У него всегда поднимается температура, когда он заболевает. Ты справляешься. Нам повезло, что ты здесь и помогаешь нам. Люк тебя любит. Я бы никогда не упрекнул тебя за то, что ты его утешаешь.

– Хорошо. – Голос срывается, и я моргаю, пытаясь вернуть себе самообладание.

– И вот что тебе нужно будет сделать. Слушаешь?

– Да, – вздыхаю я уже облегченно оттого, что Кейд взял ситуацию под контроль. Он такой надежный – его уверенность привлекает. Он практичен. Он упорно работает. Он решителен.

Он на другом конце провода – и мне уже легче.

– Прежде всего тебе – принять душ. – При других обстоятельствах перспектива того, что Кейд прикажет мне принять душ, привела бы меня в восторг. – Затем подойти к шкафу в холле. Там есть цифровой термометр, так что тебе даже не придется будить Люка, чтобы измерить температуру. Просто направь его на лоб. Там же есть жаропонижающее. Его не так просто пить: – может вырвать, поэтому лучше использовать шприц. Когда Люк проснется, дай немного и посмотри на реакцию. Вода или имбирный эль – маленькими глотками.

– Что значит, когда он проснется? Разве ты не скоро вернешься домой?

Клянусь, я слышу, как он рычит в телефон.

– У нас забор у шоссе, и мы загоняем коров. Я задержусь. В любой другой день я бы уже был в пути, но я не могу оставить их на дороге.

– А что, если я все испорчу? Люк – это не мартини, который можно просто вылить и попробовать смешать снова. – В трубке раздается низкий раскатистый смех Кейда. – Не смейся надо мной!

– Уилла. Ты ничего не испортишь. Ты должна верить в себя. Ты умная. Ты способная. Ты решительная. Я знаю, что ты такая, потому что ты сумела понравиться мне, хоть я и поклялся, что этого никогда не случится.

– Мне принять твои слова за комплимент?

– Ты справишься. Я буду поздно, но я не сомневаюсь в тебе.

– Ну, тогда ты глупее, чем кажешься, – бормочу я.

– Мне принять твои слова за комплимент, Ред? – только и успевает сказать он, прежде чем я вздыхаю и вешаю трубку.

16

Кейд

Когда я подъезжаю к дому, солнце уже скрылось за Скалистыми горами. Я слышу стрекот сверчков, а в нескольких комнатах в доме зажжен свет.

У меня хреновое настроение. С коровами я справляюсь. Ковбои – вот кто меня бесит. Порой мне кажется, что было бы эффективнее управлять ранчо в одиночку. У меня не будет времени на ребенка и семью, но, по крайней мере, мне не придется слушать, как кучка чурбанов ведут поэтичные разговоры о моей сексуальной няне.

Я сказал Баки, что если его челюсть продолжит двигаться, то я ее сломаю.

Эти придурки лишь рассмеялись и начали стебать меня по поводу моей влюбленности.

– Тили-тили-тесто,

Кейд и няня вместе

Поехали купаться,

Стали целоваться.

Уроды.

Я сказал, что они все могут считать себя безработными, но они лишь громче захохотали.

Закрыв дверь пикапа как можно тише, чтобы никого не разбудить, я направляюсь к входной двери, прогоняя охватившую меня тревогу. Беспокойство. Смятение. Я не хочу входить в этот дом никем другим, кроме как тем, кто им нужен.

Все же я надеюсь, что когда войду, Уилла уже проснется. Ее дрожащий голос, доносящийся из трубки, преследовал меня всю ночь. В голове не укладывается, как такая самодостаточная женщина может так сильно сомневаться в себе.

В девяноста девяти процентах случаев она – воплощение раскрепощенности и уверенности. Но время от времени я улавливаю в ней мелькающий проблеск неуверенности. И тогда я трясу головой, не понимая, был ли этот проблеск на самом деле.

Сняв ботинки, я иду по дому в носках, мечтая принять душ, но еще больше – проведать сына.

И Уиллу.

Сперва я иду в свою спальню, рассеянно думая, будет ли странно, заглянуть к ней в комнату, чтобы проведать ее.

Но эти мысли резко обрываются, когда я вхожу в спальню и вижу разметавшиеся по подушкам медные волосы. Свет из коридора падает на ее бледную руку, обнимающую крошечное тело Люка.

Сердце замирает. И я не могу отвести взгляда. Я наблюдаю эту картину, опираясь плечом о дверной косяк и скрестив руки на груди – это моя единственная броня против тех сильных чувств, что пробуждает во мне вид Уиллы, обнимающей моего сына.

Я вбираю в себя все эти чувства.

Вспоминаю, как она сказала, что любит его.

Вспоминаю момент, когда он потянулся к ее руке, о том, как он смотрел на нее. Будто сомневаясь, что она захочет взять его за руку.

Вспоминаю изгиб его губ и то, как он вздохнул, опустив маленькие плечи, когда она непринужденно взяла его за руку и переплела их пальцы так, будто это совершенно естественно и иначе быть не может.

Я стою здесь и думаю слишком, черт возьми, много, глядя на них, прижавшихся друг к другу. Я придумал себе фантазию, о которой мне думать нельзя. Я вряд ли доживу до того дня, когда эта фантазия воплотится в жизнь.

Встряхнув головой, я на цыпочках вхожу в комнату и осторожно наклоняюсь над ними, затем протягиваю руку и провожу тыльной стороной ладони по лбу Люка.

Лоб, слава богу, холодный, а значит, либо жар спал сам собой, либо ей удалось влить в него достаточно лекарства.

Я тяжело вздыхаю и лишь только успеваю выпрямиться, как глаза Уиллы распахиваются.

– Привет, – голос Уиллы мягкий и сонный.

– Привет, – шепчу я, и в моем голосе слышится улыбка.

– О боже. Извини. Он попросил, чтобы я легла с ним. Ему снова было плохо. Его рвало… сильно. – Она вертит головой, осматриваясь по сторонам. – Я не хотела засыпать в твоей постели.

Мне нравится, что ты в моей постели.

Эта фраза вертится у меня на языке, но я удерживаю ее и говорю вместо этого:

– Все в порядке. – Я протягиваю руку и провожу по шелковистым волосам Уиллы, мягко укладывая ее голову обратно на подушку. – Просто спи.

Все равно Люк в полной отключке лежит на ее руке.

– А ты где будешь спать? – сонно моргает она.

– В комнате Люка. – Мне следовало бы убрать руку, но я продолжаю гладить ее по волосам.

Ее ли я успокаиваю или себя? Я не уверен, что знаю ответ.

– Извини.

– Не стоит. Спасибо. Сегодня ты была даром свыше.

– Ты сильно преувеличиваешь, Итон, – бормочет она, утыкаясь лицом в подушку, тем самым прячась от комплимента.

Интересно, чувствует ли она мой запах?

Нежно собрав несколько ее прядей, я отвожу их ей за ухо и провожу пальцами по линии ее челюсти.

– Тебе нужно научиться принимать комплименты, Ред. Простая благодарность – все, что нужно.

– Хоро…

Я прижимаю большой палец к ее губам, очарованный тем, как они мягки и податливы, когда я к ним прикасаюсь.

– Ред. Просто прими мою благодарность. А теперь молчи и засыпай.

Она сжимает губы и уверенно кивает. От этого движения Люк вздрагивает, но не просыпается, а только переворачивается и утыкается ей в грудь, а его маленькая ладошка ложится на ее руку.

Я наблюдаю за тем, как Уилла смотрит на него, словно все еще пытаясь осознать, где она и что делает. И когда она поднимает на меня глаза, на ее милом личике вырисовывается нерешительность, и я могу лишь улыбнуться в ответ.

Уилла Грант слишком хорошо смотрится в моей постели.

* * *

– Кажется, я видела порно, которое так начиналось.

Я поднимаю голову от обивки заднего сиденья джипа Уиллы, которое чищу.

– Пардон? – Я выглядываю в открытую дверь и вижу ее, сидящую на верхней ступеньке моего крыльца в черных легинсах и такой же майке.

Она замечательно выглядит.

В этом доме нет ни единого места, где эта женщина выглядела бы как-то иначе.

Я вижу очертания пирсинга на ее сосках, но больше всего меня завораживает то, как ее бледная кожа контрастирует с темной тканью одежды. Ее огненные волосы кажутся еще ярче.

– Суровый механик с накачанными мышцами и девушка, у которой нет денег, чтобы ему заплатить. Этот сюжет стар как мир.

– Какая же хрень у тебя порой вырывается изо рта. – Я вытираю руки о кусок рваного полотенца. Он бледно-розовый. Как губы Уиллы.

– Это что на тебе, кепка козырьком назад? – Она показывает на меня пальцем, чуть хихикая. – Как ты резко сменил пластинку.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты используешь юмор, для того чтобы скрыть, как тебе самой неловко?

– О да. Постоянно. – Она улыбается, а я удивленно качаю головой. – Моя мама – психотерапевт, помнишь?

– Я же тебе говорил, что ты здесь не обязана заниматься стиркой и уборкой.

Она вскидывает голову, и утреннее солнце сверкает на ее гладкой коже.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты ужасно щепетилен?

– Уилла. – Я скрещиваю руки на груди.

– Кейд, – передразнивает она мое движение руками. Вот только ее руки формируют подставку под ее полную грудь, и я теряю концентрацию. Хмурый вид исчезает с моего лица.

– Не буду же я просто сидеть и бить баклуши в доме, где лежит заблеванная одежда. Это попросту отвратительно.

– Ты помыла ванную.

– Там тоже была рвота.

– Полы?

Она гримасничает.

– И на полах.

– О господи. – Я хватаюсь за кепку, прижимая ее к затылку, а подняв глаза, примечаю, как Уилла смотрит на мои руки.

Какая-то часть меня прямо-таки кайфует от этого. Но есть и другая часть – взрослая и знающая, что нужно положить конец этому напряжению между нами, чем бы оно ни было.

Для начала неплохо было бы не притягивать Уиллу к себе, не впиваться в ее губы и не кончать в штаны после этого.

Также не стоит сажать ее на край моего джакузи и трахать взглядом, наслаждаясь тем, как она выглядит в купальнике, нарушающем все правила приличия.

– Да я совсем не против. Это, – она машет рукой, – неважно. Мне стало жаль Люка. И ты тяжело работаешь весь день. Мне не хотелось, чтобы ты пришел в облеванный дом.

– Ты не горничная, Уилла.

Ее губы подрагивают, а глаза сужаются. Я давно приметил этот взгляд. Такой взгляд у нее появляется прямо перед тем, как она скажет что-то неуместное.

– Ну, однажды на Хэллоуин я была развратной горничной.

Я хмуро смотрю на нее. Внутренне же я хмуро смотрю на самого себя, потому первыми моими мыслями были:

1. Сохранился ли у нее этот костюм?

2. Как мне выследить и убить каждого парня, который видел ее в нем?

Она издает смешок, а я ее игнорирую. Так будет лучше для нас обоих.

– Ты убрала весь мой дом, а свою машину так и оставила облеванной?

Ее голова неуверенно покачивается из стороны в сторону.

– Ну да. Показалось, что это проблема не сегодняшнего дня. Я собираюсь заняться этим всерьез. Это не особо важно, так что ты можешь остановить свой порноремейк в любой момент.

– Я почти закончил, Уилла. Это самое малое, что я могу для тебя сделать, – бурчу я, забираясь обратно в джип, лишь бы не смотреть на нее и не видеть движение ее губ, произносящих слово «порно».

– Кейд, заканчивай. Сейчас семь утра, а ты поздно вернулся домой. Во сколько ты встал? Разве тебе не нужно на работу?

– Я не сплю, Ред. И я взял выходной, чтобы позаботиться о вас, ребята.

Она не отвечает. Я слышу, как захлопывается входная дверь, и выдыхаю, радуясь, что она ушла. Я всецело погружаюсь в мытье сиденья с шампунем, глядя на то, как надуваются пузырьки и превращаются в белую пену.

Это приятное развлечение. Ручной труд обладает особым свойством успокаивать мой разум, облегчать мои заботы, удерживать меня на верном пути и концентрировать внимание на том, что действительно имеет значение.

Я уже успеваю погрузиться в размышления о важном, когда чувствую, как мягкая рука прижимается к моей спине.

Я крепко зажмуриваю глаза, потому что уже знаю, кого увижу, когда обернусь. И мне необходимо держать себя в руках.

Но повернувшись к Уилле, я чувствую, как подушечки ее пальцев скользят по моим ребрам. И вот она стоит передо мной, держа в руках кружку со свежим кофе. Широкие зеленые глаза смотрят на меня, и я вижу в них нотку смущения. Так много вопросов. И столько нежности, что хочется потянуться и закутаться в нее целиком.

Она протягивает мне чашку:

– Вот. Кажется, это меньшее, что я могу сделать.

И я понимаю, что все мои попытки закрыть глаза и успокоить себя внутренним монологом не имеют и шанса уберечь меня от Уиллы Грант.

И мне нужно придумать что-нибудь получше, потому что она слишком быстро входит для меня в перечень «того, что имеет значение». А я совсем не уверен, что могу взять на себя еще больше ответственности.

17

Уилла

За день Люку удалось выпить воды, имбирного эля и съесть несколько крекеров с содовой. А еще он уютно устроился на диване, прижавшись ко мне – ради этого я и живу.

Сначала мне было неловко, потому что, когда Кейд рядом, мне казалось, Люк должен обнимать только его. Но Кейд был занят, и время от времени я ловила его нежные взгляды, которые он бросал на нас на диване.

Люк облокотился о край, закинув ноги мне на колени, и прислонился к моему плечу. Он уже давно перебирает мои волосы пухлыми пальчиками – напоминает отца.

Мы смотрим какой-то мультфильм, и мне хотелось бы сказать, о чем он, но я думаю о Кейде и о том, как он сейчас налаживает быт в доме. Убирается. Чинит вещи. Он буквально вымыл плинтусы.

Я никогда не встречала такого аккуратного мужчину. Но еще он сводит меня с ума. Сидя без дела и наблюдая за тем, как он работает, я начинаю нервничать, поэтому в момент, когда он вытаскивает продукты, чтобы помыть холодильник, я срываюсь.

– Кейд, у меня от тебя голова болит. Пожалуйста, сядь и посмотри с нами какой-нибудь дурацкий, отупляющий мультик.

– Эй! – Люк надувает губы, будто я оскорбила что-то, достойное «Оскара», а не то, что привлекает внимание детей лишь из-за яркой и мигающей картинки. А еще меня убивает музыка. Она слишком плоха.

– Ты говоришь, что мне не помешало бы немного отупеть, Ред? – ворчит Кейд из кухни, даже не смотря на меня.

– Да. Из-за тебя я нервничаю.

– Я приготовлю тебе что-нибудь. После еды ты уже не такая бодрая.

Я фыркаю:

– Козел.

Сначала до меня доносится шипение чего-то на сковороде.

Потом запах масла.

Потом вес Люка на моем животе.

Я дышу через нос, пытаясь сосредоточиться на ужасном телешоу. Какой Люк милый. Какой Кейд горячий.

Что угодно, лишь бы избавиться от нарастающего чувства тошноты.

Когда Люк наклоняется ко мне и кладет влажную ладошку на щеку, все идет наперекосяк.

– Уилла, у тебя самые красивые волосы, – сладко шепчет он. Но от его дыхания веет крекерами, имбирным элем и влажным теплом, и я больше не могу здесь оставаться.

Я поджимаю губы и начинаю с трудом стаскивать с себя его ноги.

– Спасибо, малыш. Но мне нужно выйти.

Люк хмурит брови. Он выглядит несколько обиженным, но если меня сейчас стошнит на него, то эта эмоция усилится в несколько раз. Я успеваю заметить обеспокоенное лицо Кейда, когда буквально бегу по коридору в сторону ванной. Стульчак громко лязгает, и я сразу же начинаю блевать с самым неподобающим для леди рычанием.

Когда позывы заканчиваются, я смываю воду и поднимаю голову: Кейд и Люк стоят в дверях и наблюдают за мной. Как будто просто слышать, как меня тошнит, было недостаточно… А еще эти двое парней стоят и смотрят так, будто никогда не видели блюющего человека.

– По крайней мере, ты добежала до туалета, – говорит Люк с серьезным выражением лица.

Я смотрю в чашу унитаза, а затем начинаю смеяться так, что эхо отдается в фарфоре.

– Люк, возвращайся на диван.

Краем глаза я вижу, как его маленькая фигурка удаляется, но Кейд не двигается с места, по-прежнему стоя в дверном проеме. Он смотрит на свои пальцы и латунную перегородку между комнатами, где паркетный пол сменяется плиткой.

– Ты так и будешь стоять здесь и смотреть?

– Прости, – бормочет он, не поднимая глаз.

– За то, что смотришь, как меня тошнит? Тебе следовало бы. Даже не представляю, как смогу смотреть тебе в глаза.

Он фыркает:

– За то, что ты болеешь.

– Ну, это же не твоя вина.

Он медленно поднимает голову.

– Нет, но ты была здесь, заботилась о Люке. Осталась с ним на ночь. Ты помогла ему, а теперь за это расплачиваешься.

Я хмыкаю и тянусь за куском туалетной бумаги, чтобы вытереть рот, потому что если Кейд Итон увидит меня с блевотиной на лице, я нырну в этот унитаз головой вперед и спущу воду. Пожав плечами, я смотрю на мужчину в дверях: высокий, широкий и внушительный, с самым милым заботливым выражением на лице.

– Он того стоит, – говорю я с легкой улыбкой.

К сожалению, от улыбки меня снова начинает тошнить, и через несколько секунд я судорожно машу Кейду рукой, надеясь, что он просто оставит меня в одиночестве.

Так он и делает.

Но ненадолго.

Он возвращается с каким-то военным набором, и я наблюдаю, как он раскладывает вещи на стойке. Термометр, жаропонижающее, вода, имбирный эль и… его футболка?

– Что ты делаешь? – ворчу я, вытирая слезящиеся глаза, без сомнения, с разводами от туши.

– Забочусь о тебе, – отвечает он, даже не глядя в мою сторону. Судя по тону, я только что задала ему глупый вопрос.

– Все в порядке. Я могу сама о себе позаботиться.

– Я знаю, что ты можешь, но тебе не придется, потому что для этого здесь я. – Он говорит это так спокойно. Как будто делать подобное для кого-то – самая банальная вещь в мире. Хотя, может, для него это так и есть.

После трагедии он взялся заботиться о братьях и сестрах. Он стал отцом-одиночкой для своего сына.

Блюющая няня? Это тоже идеальный для него объект.

По своей сути Кейд – человек заботливый. Бескорыстный. С таким большим сердцем, что я почти не могу в это поверить.

Он поворачивается ко мне, поджав губы и нахмурив брови. Я научилась считывать это выражение лица – хмурое выражение покоя, оно у него по умолчанию.

Я вздрагиваю, когда он подносит термометр к моему лбу. В это время я продолжаю стоять на коленях.

– Я просто измеряю температуру. – Его лицо смягчается.

– Я знаю. – Я убираю волосы с лица. – Но мне все равно кажется, что это оружие.

Он нажимает на кнопку. Когда раздается звуковой сигнал, он мрачнеет:

– Тридцать восемь и шесть – красный.

Он поворачивается и показывает термометр, будто я не доверяю его умению читать или что-то в этом роде.

– Хорошо.

– Причин для температуры не было?

Я пожимаю плечами.

– От твоей невротической уборки у меня действительно разболелась голова. А потом еще Люк на моем животе и запах сухариков.

У него из груди вырывается ворчание.

– Ну, если судить по Люку, то, похоже, это ненадолго. Плохие новости заключаются в том, что…

– Я буду выблевывать свои мозги в течение следующих нескольких часов? – спрашиваю я.

Наклонив голову, он забирает футболку со стойки, затем делает шаг ко мне, приседает и заглядывает в глаза.

И я понимаю, что до этого момента он избегал моего взгляда или отворачивался. Но не сейчас. Сейчас по его радужкам расходятся оттенки темного шоколада и теплой карамели. Я замечаю тонкие морщинки возле его глаз. У любого другого это были бы морщинки смеха, но на Кейде они подчеркивают его суровую сексуальность.

Он улыбается, отчего морщинки становятся лучше видны.

– Нет, Ред. Плохая новость в том, что у тебя на футболке немного блевотины.

Я закрываю глаза и стону:

– Это мой стиль последние двадцать четыре часа.

– Все в порядке. – Его голос, словно бархат, скользит по моей коже. – Никто и никогда не выглядел лучше, чем ты с блевотиной на футболке.

Приоткрыв один глаз, я настороженно смотрю на него:

– Ты запал на блюющую девушку, Итон?

Он ухмыляется и подается вперед, пальцы тянутся к краю моей футболки.

– Позволь помочь тебе, Ред, – тихо говорит он.

В том, как Кейд берет мою футболку, нет ничего сексуального, но пульс с дыханием все равно учащаются, когда он задирает ее, обнажая мой голый живот и простой спортивный топ.

Он такой джентльмен, что даже не смотрит туда. Он не сводит глаз с моего лица, даже когда я поднимаю руки и позволяю ему стянуть футболку через голову. Я прогоняю тошноту, надеясь, что смогу сдержаться.

Но даже красивый мужчина передо мной не может отвлечь ни от ощущения кома в горле, ни от запаха моей футболки, когда он убирает ее.

– Прости, – со стоном извиняюсь я, после чего поворачиваюсь к унитазу и хватаюсь за блестящие края – на меня накатывает очередная волна тошноты.

По телу пробегает дрожь, из меня снова вырывается стон как раз в тот момент, когда я чувствую мозолистые пальцы Кейда на шее, осторожно убирающие волосы с моего лица. Следующую минуту я провожу в обнимку с унитазом, пока Кейд держит мои волосы и нежно гладит по спине.

Я представляла, как Кейд берет мои волосы в кулак, но не так. Это настолько унизительно, что я никогда не оправлюсь. Магия сразу исчезла.

Когда позыв утихает, я быстро спускаю воду, вытираю лицо и снова поворачиваюсь к сексуальному, как грех, мужчине, который только что держал меня за волосы и гладил по спине, пока я опорожняла желудок.

Он продолжает ласкать мою спину и, как и подобает святому, даже не смотрит на меня с ужасом.

– Все хорошо, Ред. Я держу тебя.

Я держу тебя.

Есть что-то такое в болезни, что снова превращает меня в ребенка. Беспомощного и жалкого. И то, что Кейд здесь и не раздражен, – самое большое облегчение.

Я киваю, и он снова стягивает футболку со столешницы, затем осторожно набрасывает ее на меня, накрывая волной прохладной ткани. Она мне велика и пахнет свежестью. Она пахнет им – сосной. И от этого запаха меня совсем не тошнит.

– Ты в порядке? – У него на лице обеспокоенность, но без паники. Есть что-то успокаивающее в том, что он такой невозмутимый.

– Да. Возможно, я просто… – я машу рукой в сторону ванной. – Посижу здесь немного. Мое достоинство оценит легкое уединение. Не знаю, как отплатить тебе за то, что ты держал мне волосы, пока я блевала.

Я качаю головой и закрываю глаза.

Он смеется, но очень мягко. Я слышу, как он отстраняется, и облокачиваюсь о стену позади. Звук открываемых и закрываемых ящиков наполняет маленькую комнату, но я слишком устала, чтобы снова приставать к нему с уборкой.

Фанат порядка.

Я чувствую исходящее от него тепло, когда он снова приближается.

– Сядь, Ред.

– Не могу. Слишком устала.

Почему блевать так утомительно?

– Ты сможешь, – уговаривает он, положа руку мне на плечо.

– Тебе самому станет тошно, – хнычу я, все еще не двигаясь.

– Меня никогда не тошнит. – Большим пальцем он нежно поглаживает мою ключицу, и я заставляю себя открыть глаза и посмотреть на него. – Давай, наклонись немного вперед.

Я не понимаю, зачем, но, похоже, он не уйдет, пока я не сделаю этого, поэтому я подчиняюсь, хотя внутренний бунтарь хочет отклониться назад и сказать: «А ты заставь».

Похоже, тошнота легко подавляет мою бунтарскую часть.

– Вот это моя девочка. – Его глубокий голос пробирает меня до костей.

Тут же я чувствую, как его пальцы касаются моих волос и аккуратно собирают их в хвост, перевязывая резинкой. Должно быть, он выудил ее из моего ящика.

Я стону от этого ощущения. От его слов. Моя девочка.

Боже, наверное, я схожу с ума. Пока он осторожно убирает мои волосы назад, я случайно бросаю взгляд на его заросшую щетиной челюсть и строгие черты лица. Мне хочется растечься лужей, и я уверена, что это не имеет ничего общего с желудочной инфекцией.

Ворчун Кейд горяч.

Сладкий Кейд неотразим.

Убрав волосы, он ловит мой взгляд, на его лице читается беспокойство. Он проводит широкой ладонью по моей голове до шеи.

– Придется оставить тебя одну, хотя и не хочу. Если понадоблюсь, я там. – Он кивком указывает на дверь.

Я не знаю, что на это ответить. Ему. На это. Поэтому я просто киваю.

И пялюсь на его задницу, пока он выходит из ванной.

* * *

– Ладно, встаем. – Я смутно ощущаю самый мужской запах и нежные руки, обхватывающие мою талию. – Да ладно, Ред. Я старался быть джентльменом и уважать твои желания, но твои желания – чушь собачья. Я держался подальше отсюда так долго, как мог, и сходил с ума. Я не оставлю тебя спать на полу в моей ванной.

От этого замечания я с трудом поднимаю веки и осознаю, что я действительно все еще в ванной. На улице уже темно, и больший дискомфорт доставляет мне боль в шее, а не тошнота.

Руки Кейда берут меня под мышками и ставят на ноги. Я иду рядом, время от времени останавливаясь и прижимаясь к нему. Он обхватывает меня за талию и поддерживает, даже не моргнув глазом.

– Пойдем, – шепчет он. Я чувствую прикосновение его бороды к моему уху, после чего внезапно просыпаюсь, отчетливо понимая, что не почистила зубы.

– Куда? – Я недоуменно моргаю, все еще пытаясь прийти в себя.

– В мою постель.

Теперь я моргаю более сосредоточенно.

– Что ты сказал?

– Она ближе всего к туалету, если он тебе понадобится. Не переживай. В этом есть смысл.

В его логике нет изъянов. Это та же самая логика, которую я использовала прошлой ночью с Люком.

– Ладно. Но мне нужно почистить зубы.

Он закатывает глаза, и я наблюдаю за его челюстью.

– Мне плевать на твое дыхание, Ред. Я веду тебя туда не для того, чтобы целоваться.

Я смеюсь, но больше всего меня интересует вопрос: «Почему бы и нет?»

Пока я чищу зубы, он стоит в дверях ванной, скрестив на груди руки, и смотрит на меня так, будто я заключенный, а он – надзиратель или кто-то типа того.

Когда я заканчиваю, он протягивает мне руку, и я беру ее, следуя за ним по тихому дому к его спальне. Я останавливаюсь перед комнатой Люка и заглядываю внутрь, чтобы посмотреть на его маленькое тельце, завернутое в одеяло и спящее под сводом пластмассовых светящихся звездочек. Я не могу сдержать улыбку, радуясь тому, что он, похоже, спокойно отдыхает.

– Ему стало лучше? – спрашиваю я, прежде чем взглянуть на его отца.

– Да. Ему скоро будет лучше. Температура спала, да и вообще… Теперь я беспокоюсь о тебе. У меня от вас обоих сегодня седины прибавилось.

Я улыбаюсь и опускаю глаза:

– А, ну да. Тебе идет.

Он молчит, но когда мы идем дальше по коридору к главной спальне, его большой палец поглаживает выступающую косточку на моем запястье.

– Залезай, – приказывает он, указывая на огромную кровать.

– Так точно, капитан. – Я отдаю честь, но слабо и устало, и когда заползаю в его постель, чувствую огромное облегчение.

– Ничего не забыла? – Он включает ночник и натягивает на меня одеяло.

– Нет, – вздыхаю я.

Он ворчит, а затем поворачивается и выходит из спальни. Через несколько мгновений возвращается с бутылью и лекарствами.

Кейд открывает бутылку имбирного эля и протягивает мне:

– По чуть-чуть.

Трясущимися руками я беру ее себе, наблюдая за тем, как его руки снова скрещиваются на груди.

– Ты так и будешь стоять и смотреть на меня? Ощущение такое, будто у меня неприятности.

Он громко вздыхает и проводит рукой по волосам:

– Прости. Вы двое заставили меня поволноваться.

Я делаю один маленький глоток. Вкус ужасный: смесь эля с остатками моей мятной зубной пасты.

– Ты такой добряк, Кейд Итон. Садись.

– Сюда? – хмурится он.

– Это твоя кровать. – Я похлопываю по одеялу рядом с собой. – Просто побудь со мной пару минут, а потом я засну. Держу пари, завтра я буду в полном порядке.

– Может быть, – ворчит он, скептически оценивая меня, после чего нерешительно садится.

Я откидываю голову на спинку кровати, пока шипучая жидкость оседает в моем желудке.

– Расскажи мне, как Люк провел вечер.

– Серьезно?

– Да. Конечно. Кажется, ему стало лучше? Я за него волновалась.

Кейд смотрит на меня, как будто не может поверить моим словам.

– Он волновался за тебя. Хотел убедиться, что ты займешь эту кровать. Он заглянул в ванную и увидел, что ты спишь сидя, о чем сказал мне, только когда я уже укладывал его спать.

Я слегка смеюсь над этим, потому что могу представить, как он подглядывал.

– Мой маленький хулиган, – бормочу я, делая еще один глоток.

Кейд на это хмыкает, глядя на меня еще пристальнее:

– Ты уверена, что никогда раньше не работала с детьми?

– Сто процентов.

– Хм. – Он неловко складывает руки на коленях, как будто не знает, куда их деть. Как будто ему неловко сидеть здесь и разговаривать со мной в тишине.

– У тебя хорошо получается. Может, тебе стоит стать учителем или кем-то вроде того.

Я выдыхаю воздух носом.

– Да. Может быть. Вообще-то, звучит забавно. Но я не знаю. Просто все это кажется таким пугающим.

– Что именно?

– Работа. Карьера. Взрослая жизнь…

– Тебе нравится работать барменом?

Я поджимаю губы и вглядываюсь в своего босса:

– Не особо. Когда я была моложе, это было весело. Казалось, мне платят за общение. Но вернуться к этому будет сложно. Мне здесь нравится.

У него перехватывает дыхание, и он не поднимает глаз со своих рук, не реагируя на мои слова.

– Тебе нравится заниматься ранчо? – спрашиваю я, пытаясь вывести его из молчания.

Уголки его губ медленно ползут вверх.

– Нравится. Мне нравится находиться на свежем воздухе. Нравятся долгие дни. Нравится, каким уставшим я ложусь в постель. Я веду себя так, будто эти придурки в ангаре меня бесят, но я даже по-своему люблю их.

– Если только они не обращают внимание на меня, – показываю я на него пальцем, делая еще один глоток.

Он усмехается:

– Да, Ред. Пока они не обращают внимание на тебя.

– Должно быть, это приятное чувство. Быть уверенным в том, что поступаешь по жизни правильно.

Кейд кивает, постукивая пальцами по коленям и разминая предплечья.

– Как думаешь, ты вернешься работать в бар? Или попробуешь что-то новое?

Я немного откидываюсь назад, наслаждаясь удобной кроватью Кейда и его идеально мягкими подушками. Лежала ли когда-нибудь на кровати лучше?

– Не знаю. Новое звучит пугающе. Звучит как неудача. – Я усмехаюсь. – Я имею в виду, посмотри на моих родителей. Безумно талантливые и безумно образованные. А брат? Все то же самое плюс безумная целеустремленность. А я просто безумно взбалмошная.

Он скрежещет зубами:

– В тебе много всего, Ред. Но взбалмошности нет.

– Ну, я слишком напугана, чтобы попробовать что-то новое, и слишком боюсь провала, чтобы посвятить себя чему-то большему, чем череде краткосрочных отношений и той же работе, на которой я с восемнадцати лет. Все твердят мне, что я могу быть кем угодно и делать все, что захочу. А я просто… парализована. – Я грустно смеюсь. – По-моему, я взбалмошная.

– Прекрати, – рычит он, а в глазах у него вспыхивает огонь.

– Что? – Я вскидываю бровь, отмечая, что после сна на полу в ванной чувствую себя достаточно хорошо, чтобы относиться к нему как и раньше.

– Так унижать себя. Избегать комплиментов. Ты молода. Твоя жизнь не заканчивается, и все мы совершаем ошибки и исправляемся после них. Взгляни на меня. Я совершил их немало, и все, что я могу сделать, – это попытаться стать лучше, добиться большего.

– У тебя было много отношений с тех пор, как мама Люка ушла?

Он тяжело вздыхает:

– Нет, Ред. Я сказал «попытаться стать лучше». Я еще не до конца понял, как выйти из того состояния.

– Знаешь, что тебе нужно? Немного секса без обязательств с няней. – Мой голос дразнит, но, думаю, мы оба знаем, что я не шучу. Говорить что-то, чтобы произвести впечатление, для меня не редкость, но это был действительно дерзкий способ сделать предложение.

Костяшки его пальцев на коленях белеют, и он вновь переводит взгляд на свои руки. Он качает головой и тянется к пузырьку с таблетками на тумбочке. Я восторженно наблюдаю за тем, как его пальцы откручивают крышечку, и он высыпает одну таблетку на ладонь, после чего ставит флакон на место.

Наконец он поворачивается и, смотря на меня, протягивает таблетку – я раскрываю ладонь в ответ. Напряжение между нами словно оживает после моего смелого предложения, в котором скрыто то, чего мы оба хотим, но что предпочитаем игнорировать.

Он опускает капсулу в мою ладонь, обхватывая меня своими большими, сильными руками, а затем наклоняется ближе. Между нами проскакивает искра. Хочется наклониться и потрепать его по бороде, умолять его остаться здесь, со мной. Просто подумать об этом.

Его дыхание обдувает мою щеку, а глаза не отпускают из плена.

– В том-то и дело, Ред. У тебя слишком много гребаных ниточек. Достаточно, чтобы задушить нас обоих. Поэтому мы будем ответственными и перестанем обращать внимание на то, что между нами происходит. Потому что через месяц мы расстанемся. Ты отправишься в сказочную, дико успешную жизнь в городе, а я останусь здесь и буду заботиться об этом месте до конца своих дней. У нас с тобой разные пути.

Он одаривает меня равнодушной улыбкой, а затем, прежде чем подняться на ноги, пожимает мне руки.

– Прими лекарство и отдохни немного.

– А где ты будешь спать?

– В твоей кровати, – говорит он через плечо. – Могу завтра постирать простыни.

И он уходит, бросая меня с таблеткой, элем и жалкими остатками моего эго. В постели, которая пахнет им и заставляет меня желать, чтобы он был здесь, со мной.

– Кейд?

Он останавливается в тот момент, когда его рука обхватывает ручку двери.

– Да? – отвечает он, даже не оглядываясь.

– Ты останешься?

Его тело становится пугающе недвижимым. Ни одна его часть не двигается. Если бы я не знала, то решила бы, что он мертв.

Вообще-то, если подумать, я хотела бы умереть после этих слов. Я как какая-то дурочка, запавшая на горячего сварливого отца-одиночку, который только что сказал мне, что я слишком сложная для него. Мне следовало бы иметь больше гордости и не ставить его в неловкое положение. Но в итоге все складывается иначе, и я прошу его остаться.

Он поворачивается – брови сдвинуты, выражение лица напряженное.

– Остаться?

– Да… – прикусываю я губу, немного морщась под его хмурым взглядом. – Только ненадолго. Просто поболтать. Или что-то типа того.

Кейд смотрит на меня несколько секунд, и по его суровому лицу пробегает тень потрясения. Он не ожидал, что я попрошу его остаться.

Но все же, решительно кивнув, он тихими шагами возвращается к кровати.

И остается.

18

Кейд

– Расскажи мне о Кейде.

Я сажусь как можно дальше от Уиллы. Если бы я мог построить стену из подушек посередине кровати, я бы это сделал. Хотя не то, чтобы это мне сильно помогло.

Ужасная, отвратительная, никуда не годная, невероятно плохая идея.

Даже ее вопросы, на которые я не хочу отвечать, не помогают мне отвлечься от ее близости. Ее запаха.

Искушения.

– Кхм. – Прочищаю горло. – Не знаю. Рассказывать особо нечего.

Сложив руки на животе, я бросаю на нее быстрый взгляд.

Она немного бледна, темные круги у нее под глазами подчеркиваются в тусклом свете прикроватной лампы.

Она чертовски красива.

Сплошные скошенные линии. Ее шея. Ее нос. Нижняя линия подбородка. В ней есть что-то элегантное. Уилла Грант – стильная женщина. Все в ней говорит о том, что она изысканна, и все же она разгуливает в старых концертных футболках и достаточно безумна, чтобы из мести столкнуть ребенка в бассейн.

Она нечто большее, чем кажется на первый взгляд, и, сидя в темной комнате, разделенные лишь небольшим участком мягкого матраса, я должен признаться себе, что хочу ее не за внешность.

Она привлекла мое внимание в первую встречу, и с тех пор я не могу отвести от нее глаз.

Это чертовски отвлекает.

– Да ладно тебе. Ты был такой же серьезный в детстве? Или ты был как Люк? – Уилла говорит это легко, но я вижу, как она прячет глаза.

– Я совсем не был похож на Люка. И я не хочу, чтобы Люк был похож на меня. Смерть моей мамы изменила слишком многое.

Она мрачно кивает, но не впадает в смятение, что я ценю. Как человеку, выросшему в привилегированном обществе, Уилле присуща практичность. Ее мозг так работает. Я вижу это, когда она разговаривает с Люком. Она не чопорная и не требовательна к себе. Она практична, и мне это в ней нравится. Даже если она не может нормально принимать комплименты.

– Я видел, как она умирала в тот день. Я видел, как мой отец держал ее. Я видел, как он рыдал. – Я сжимаю челюсти и на мгновение опускаю глаза. – Думаю, мое детство тоже как бы умерло в тот момент.

Я смотрю в ее широко раскрытые зеленые глаза, которые теперь немного блестят. Ее клубничные губы слегка приоткрываются, и она снова кивает. Я ценю, что она не заполняет тишину бессмысленными словами.

– Может быть, я с детства был практичным. Стратегом? – Я вздыхаю и смотрю в потолок. – Я не хочу выглядеть мучеником или кем-то вроде того.

– Ты и не выглядишь, – отвечает она нежно и твердо.

– Но я еще ребенком видел нужду. Нашей семье была необходима помощь. И я решил помочь. Думаю, я никогда не останавливался. Чувство долга или что-то в этом роде. Я не жалею об этом, но у меня, например, не было ленивого, бестолкового лета. Когда я возвращался домой из школы, то присматривал за братьями, чтобы отцу не приходилось отпрашиваться с работы. Соседи тоже помогали. Миссис Хилл помогала с Люком, пока сама не стала слишком старой, чтобы успевать за ним. Но я не хотел, чтобы он все лето работал на ранчо или таскался со мной повсюду. Это развлечение на один день. Но не на два месяца.

– И вот появляюсь я. – Уголки ее губ приподнимаются, когда она слегка подмигивает мне. – Веселье.

Я вздыхаю:

– Ты очень веселая. Он боготворит землю, по которой ты ходишь.

Она смотрит на свои ногти и пытается не рассмеяться:

– Как и положено всем мужчинам.

Усмехаясь, я полностью перевожу свой взгляд на нее:

– Какой ты была в детстве?

Кончик ее носа подрагивает, когда она обдумывает ответ.

– Хотела бы я сказать тебе, что я сильно изменилась, но я не уверена.

В ее голосе слышится самоуничижительная пустота.

– Я всегда была веселой девушкой. Беззаботной. Когда я была маленькой, отец много путешествовал. Мама все время работала. У нас тоже были няни. Или родственники, которые помогали. Если подумать, это не так уж сильно отличалось от условий, в которых живет Люк. Так что не волнуйся, из него что-то да выйдет. Прямо как из меня.

Она произносит это как шутку, и я просто не понимаю, почему она так строга к себе. Почему она считает себя неудачницей, в то время как я вижу в ней умную, веселую, уверенную в себе молодую женщину? Ту, которая заставила меня умолять ее остаться.

Я пожимаю плечами:

– Я бы очень гордился им, если бы он стал таким, как ты.

Когда она наклоняет голову, одна мягкая прядь волос выбивается из прически и ласкает ее щеку.

– Правда?

– Да, Уилла. Чего еще я мог желать для него? Умный, независимый, с хорошим чувством юмора, с головой на плечах.

– Как ты думаешь, он предложит своей няне секс без обязательств?

– Господи Иисусе, женщина. – Я снова смотрю в потолок.

Она смеется, и это так мило. Словно колокольчики на ветру. Это первое, что я заметил в ней в тот день в кафе.

– Ну, если мы и шутить на эту тему не сможем, ситуация точно станет неловкой. Я думаю, что с Саммер и Реттом мы будем вместе до конца наших дней.

Реальность бьет по мне стальным шаром, а Уилла тем временем продолжает:

– Однажды, через много лет, мы станем седыми, будем распивать по огромному бокалу рома с пряностями и гоголь-моголя вокруг рождественской елки. Я буду шутить о том вечере, когда предложила отношения «друзья с привилегиями». Ретт застонет. Саммер закатит глаза и рассмеется из-за того, что я заговорила об этом столько лет спустя, хотя она уже давно об этом знала. Твоя женушка из маленького городка прижмет руку к груди, – Уилла имитирует это движение, – и будет скандалить весь вечер. А на самом деле она будет обходить меня стороной до конца наших дней. А я переживу ее, так что все в порядке. Шутка в ее пользу. Я выиграла. А мой муж привыкнет к моим выходкам, поэтому просто закатит глаза и продолжит пить.

Это смешно, и я должен рассмеяться. Но меня зацепило то, что она замужем за каким-то мужчиной, который закатывает глаза, глядя на нее. Мужчина, который не я. И я никак не мог уложить в голове тот факт, что не буду связан с этой женщиной до конца своих дней.

– Ред, не выходи замуж за мужчину, который закатывает на тебя глаза.

– Ты постоянно так делаешь.

Черт, нужно прекращать. Она заслуживает лучшего.

– И за меня тоже не выходи.

– Она пожимает плечами и продолжает: – Он станет одержимо проверять свой инвестиционный портфель, и все услышат, как мы ругаемся из-за этого позже вечером. Рождественское утро будет неловким, потому что он уйдет, и все будут говорить о том, что, очевидно, и третий брак Уиллы вот-вот развалится.

Мои плечи вздымаются от смеха, и я всеми силами прикрываю рот кулаком, чтобы не разбудить Люка.

– Ред, ты чокнутая. Но мне это в тебе нравится. Ты как чертов ураган.

Ее губы изгибаются в греховно-порочной усмешке.

– Иногда я ощущаю себя такой внутри. Но снаружи?.. Не знаю. Есть что-то в бескрайних просторах земли вокруг меня, что просто… успокаивает? Как будто больше ничего не нужно делать. Впервые за долгое время я чувствую себя остепенившейся.

– Эпицентр бури, – говорю я, изучая ее.

Мне трудно поймать взгляд ее зеленых глаз. Ее губы такие соблазнительные. Неудивительно, что я не могу перестать думать о ней. Она выглядит как куколка и отпускает шуточки, как ковбой.

Даже когда я работаю с коровами в разгар палящего полдня, она всплывает у меня в голове.

В отцовстве для меня всегда самой дикой вещью было то, что я никогда не расстаюсь с ребенком. Никогда не перестаю думать о нем. Беспокоиться. И каким-то образом всего за несколько недель Уилла заняла такое же положение.

– Эпицентр бури, – тихо повторяет она, пристально глядя на меня, после чего обводит взглядом мою комнату. – Может, ты и прав.

Когда она снова поворачивается ко мне, ее глаза блестят, а губы кажутся мягкими и влажными.

– Уилла, – говорю я предупредительно, потому что я достаточно взрослый и мудрый, чтобы распознать выражение ее лица.

– Да? – Она опускается на колени лицом ко мне.

– Что ты делаешь?

– Смотрю на тебя.

Я борюсь с желанием закатить глаза. Ей и так нелегко воспринимать себя всерьез, а я не хочу усугублять ее неуверенность.

– Зачем? – спрашиваю я хрипло.

– Потому что мне нужно твое внимание, когда я благодарю тебя.

– За что?

Она устало вздыхает:

– За заботу.

Я пожимаю плечами и отвожу глаза, не в силах выдержать тяжесть ее взгляда.

– Ты хороший человек, Кейд Итон.

От ее комплимента у меня мурашки по коже. Может быть, я тоже плохо принимаю похвалу. Но ради нее я могу стать лучше.

– Спасибо. И ты – исключительная девушка. – Я выдерживаю ее взгляд. Воздух между нами словно гудит, и все во мне хочет потянуться к ней. Прижаться губами к ее губам, запустить пальцы в ее шелковистые медные волосы.

– Звучит так, словно ты заполняешь мой табель успеваемости. – Она наклоняется ближе.

Но я отстраняюсь. Потому что она чертовски близка, а я слишком стар, и у меня слишком много всего за плечами.

Табель. Я уже чувствую, что мог бы.

Перекинув ноги на противоположный край кровати, я поворачиваюсь к ней спиной и запускаю руки в волосы.

– Рад, что тебе лучше. Отдохни немного.

Я направляюсь к двери, и мне приходится приложить титанические усилия, чтобы уйти от нее. Один быстрый взгляд через плечо подтверждает разочарование на ее лице. Отказ.

Два предложения за один вечер.

Оба были отклонены.

Когда за мной захлопывается дверь, я понимаю, что закрываю дверь и шансу с девушкой, сидящей на моей кровати. Потому что гордость не позволит ей попросить еще раз. А я все еще слишком одурманен тем дерьмом, в которое меня втравила Талия, чтобы позволить себе быть с ней. Я слишком напуган, чтобы хотеть чего-то настолько сильно, слишком напуган, чтобы заботиться о чем-то настолько глубоко.

Слишком боюсь, что мне снова разобьют сердце.

Какое сердце? Я упрекаю себя.

Я иду прямиком в ее комнату и забираюсь к ней в постель, пряный аромат ее апельсинового лосьона для тела окутывает меня, как сладчайшая пытка.

Я делаю глубокий вдох и прижимаю ладони к глазам.

А потом я лежу, уставившись в потолок, и вспоминаю выражение ее лица.

И чувствую тошноту.

* * *

– Я так волнуюсь! – восклицает Люк, когда мы подъезжаем к месту проведения родео в соседнем городке от нас.

– Я тоже. – Уилла улыбается, сидя на заднем сиденье грузовика. Она поехала с нами сегодня, потому что Люк попросил. Он не замечает напряжения между нами, легкого укола сердечной боли и упущенных шансов.

В другой жизни мы, возможно, работали бы вместе. Или у нас был бы роман. Но я знаю, что не могу сначала заполучить ее, а потом отпустить – это просто не в моих правилах. А еще я знаю, что она не хотела бы, чтобы ее удерживали.

Мы кружим друг друга в танце уже больше недели. Вежливые, но немного смущенные. Профессиональные и дружелюбные, но почему-то не такие игривые.

Она не написала мне о своих трусиках, а я бы хотел, чтобы написала. Она провела выходные у Саммер, а я бы хотел, чтобы она этого не делала.

Я в полном дерьме. И теперь мне приходится изображать ковбоя, потому что я сыграл с Уиллой в дурацкую игру «правда или действие» и был слишком ошарашен очертаниями ее киски, чтобы сказать «нет».

– Ты победишь, пап!

Я фыркаю в ответ. Скорее всего, нет, но я не говорю об этом Люку.

– Спасибо, приятель. С таким фанатом, как ты, трудно не выиграть.

Я подъезжаю к месту, где будет легко вывести лошадь. Ту самую лошадь с ранчо, за которой Уилла и Люк ухаживали всю неделю, как за выставочной пони. Ее темная в крапинку шерсть блестит. В ее гриве нет ни единого колтуна, в хвосте – ни единой колючки. По-моему, они даже смазали маслом ее копыта. Я не уверен, что Черничка в жизни выглядела так хорошо.

Припарковав машину, я рискнул взглянуть на Уиллу.

– Ты в порядке?

Она кривит губы. Она не хотела, чтобы это выглядело соблазнительно, но теперь каждая мелочь, которую она делает, ощущается как упущенная возможность. Эти губы должны принадлежать мне. Эти губы должны касаться моих губ. Обхватывать мой член. Стонать мое имя.

– Ага. Все хорошо. Мы, – она тычет большим пальцем себе за плечо, – пойдем осмотримся. Вернемся как раз вовремя, чтобы посмотреть на твой выход.

Я киваю, прежде чем окинуть взглядом людское море, думая о том, какой могла бы быть моя жизнь, если бы все сложилось по-другому. Был бы я здесь? В дороге? Загонял бы скот в загон?

– Может, купим мороженое? – спрашивает Люк, вылетая с заднего сиденья.

– Да, мы купим все сладкое, что только сможем найти, потому что до обеда еще далеко, – говорит Уилла, вылезая из грузовика, и я понимаю, что она сказала это, чтобы досадить мне.

– Зачет!

В окно я вижу, как Люк подпрыгивает, поднимая в воздух кулак. От этого движения его ковбойская шляпа падает прямо в рыхлую пыльную землю.

Уилла со смехом откидывает голову назад, затем приседает и поднимает шляпу, вытирая с нее пыль и одновременно говоря что-то Люку, чего я не могу разобрать. Что бы это ни было, он хихикает.

Она приседает и надевает шляпу ему на голову, слегка натягивая ее, в то же мгновение уголки ее рта растягиваются в самую заразительную улыбку.

Я и сам улыбаюсь им, сидя в машине. Люк улыбается еще шире. И когда Уилла протягивает руку и хватает его за кончик носа, я вижу, как его улыбка смягчается и становится немного тоскливой. В ответ он тоже тыкает ее в нос, и они некоторое время просто улыбаются друг другу.

У меня в груди все сжимается, когда я наблюдаю за ними. Родственные души во многих отношениях.

Они поворачиваются, чтобы уйти, и Люк берет Уиллу за руку. Они мило смотрятся вместе. Он одет как маленький ковбой, а на ней белая олдскульная футболка с логотипом «Пепси», пояс, напоминающий цепь, и распущенные волосы, спускающиеся волнами по спине.

Я представляю, что на ней надет пояс и больше ничего, но потом мой взгляд опускается на ее мучительно узкие джинсы. Те, что демонстрируют ее задницу, словно она звезда шоу. Те, что выступают над парой ковбойских сапог из змеиной кожи, позаимствованных у Саммер.

Я скажу Саммер, чтобы она держала их под замком, потому что они чертовски хорошо смотрятся на Уилле.

Она выглядит охренеть какой красивой. Точка.

И мне хочется кому-нибудь врезать. Потому что, судя по поворачивающимся головам, не я один замечаю, как хорошо она выглядит.

19

Уилла

Я не врала, когда говорила Люку, что мы будем купаться в сахаре. С Кейдом мне хочется пить, но это не вариант, когда присматриваешь за ребенком. Так что я налегаю на сладкое.

– Не могу решить, какой вкус мне нравится больше, – объявляет Люк, пробираясь со мной сквозь толпу.

– А зачем выбирать? Сахар с корицей и коричневый сахар не должны конкурировать. Мини-пончики – это победа, несмотря ни на что. – Я протягиваю Люку руку, когда толпа вокруг сгущается. – Держись поближе, приятель. Здесь много народу.

Ковбоев вокруг – насколько хватает глаз, но их у меня сейчас как раз хватает только для одного. Больше года я шутила с Саммер о спасении лошадей и скачках на ковбоях, но другие мне не нужны. Я была в порядке, пока он не начал заботиться обо мне. Придерживать мои чертовы волосы и гладить по спине.

Я до сих пор не могу смириться с тем, что люди обычно так и ведут себя с сотрудниками. И тот факт, что он это сделал, заставляет меня переосмысливать происходящее, потому что, если честно, отказ – новое для меня явление. И я немного зла из-за этого. Немного смущена.

Немного уязвлена, потому что Кейд такой хороший человек. Я бы хотела большего, чем просто секс, а он даже этого не хочет. Грубый удар по моему и без того хрупкому эго.

Я никогда не считала себя застенчивой, но прошлой ночью Кейд озвучил некоторые моменты, теперь уже не выходящие у меня из головы. Неосознаваемые ранее.

– А вот и дядя Ретт! – кричит Люк, сбивая меня с извилистой тропинки мыслей, на которой я заплутала.

Ретта не заметить трудно: длинные, до плеч, волосы и наглая ухмылка, превращающаяся в широкую улыбку, когда он слышит, как Люк выкрикивает его имя, и видит, как тот тащит меня за собой.

– Привет, маленький безумец. – Ретт подхватывает Люка и закидывает его себе на плечи, открывая ему лучший вид. Затем поворачивается ко мне и кивает: – Уилла.

– Привет, – улыбаюсь я в ответ. Мне нравится Ретт Итон. Особенно он мне нравится из-за подруги. Хуже всего, когда твои друзья встречаются с кем-то, кого ты терпеть не можешь, но к Ретту это не относится. Они идеальная пара, и я не могу дождаться, когда однажды увижу их безумно красивых малышей. Если, конечно, Саммер когда-нибудь назначит дату свадьбы. Потому что она всегда делает все по порядку.

– Привет, Уилла. – Рядом с Реттом возникает Джаспер, он на несколько дюймов выше и выглядит так, будто хотел бы оказаться где угодно, только не здесь.

Я запрокидываю голову, чтобы взглянуть в его голубые глаза. Они не яркие и искрящиеся, а глубокие и темные, почти синие.

– Господи, чем же вас кормят, гризли? Раньше я не замечала, чтобы ты был таким высоким.

Должно быть, он почти два метра.

Он улыбается, но в его улыбке есть что-то натянутое.

– Похоже, в наши дни для вратаря важен рост. Мне повезло, что я подхожу под все требования.

Его самоуничижительный ответ напоминает мне то, что сказала бы я сама: списала бы свое мастерство на удачу или тяжелый труд на генетику. Разница лишь в том, что он – игрок НХЛ, а я – бармен.

– Пойдем на трибуны – займем места получше. – Ретт хлопает Джаспера по спине и кивает мне, я иду за ним, а хоккеист держится ближе ко мне. Такое чувство, будто меня сопровождают телохранители. Люди расступаются, когда эти парни проходят мимо.

Еще они останавливаются и смотрят. Некоторые даже здороваются.

Когда мы поднимаемся по ступенькам трибуны, Ретт оглядывается, высматривая подходящее место. Люк все еще сидит у него на плечах, указывая куда-то. Джаспер идет передо мной, один его шаг равен двум моим. Но когда он оборачивается и замечает, что я отстаю, останавливается на площадке, а затем решает шагать не так широко. Он ничего не говорит, но я знаю: он прекрасно понимает, что мы должны держаться вместе. Здесь многолюдно, а эти деревенские парни чуть что готовы выступить.

Это подтверждается тем, что Ретт первым идет вдоль ряда, а Джаспер пропускает меня вперед, широко разводя руки в стороны и жестом приглашая пройти, а затем следует за мной. Когда мы усаживаемся, Люк оказывается рядом на соседнем сидении, а по бокам от нас – двое высоких мужчин.

В моей жизни случались вещи и похуже.

Люк тут же принимается рассказывать Ретту, как он собирается кататься на быках, когда вырастет. Мы с Реттом обмениваемся взглядами, понимая, что Кейд, скорее всего, упадет в обморок, если это действительно произойдет.

– Ты много знаешь об этих командных загонах? – спрашиваю я Джаспера, указывая подбородком в сторону ринга.

Он кивает:

– Да. Вообще-то, у меня и у самого неплохо получается. Мы все много тренировались в детстве.

– Правда? – вздергиваю я бровь.

– Нельзя вырасти на ранчо «Колодец желаний» и не научиться загонять скот в загон, плести веревку, резать и накидывать лассо.

– Ну блин. – Я слегка откидываюсь назад, обхватывая руками колено. – Я впечатлена, Джаспер Джервейс.

Он посмеивается, и в уголках его глаз показываются морщинки, как у Кейда.

Но на этом сходства заканчиваются. Джаспер тихий, но в нем есть мягкость. Он погружен в себя. Есть вещи, которые его тяготят. Годы, проведенные за барной стойкой, отточили мое чутье на людей, которые несут на себе невидимый груз. Он показался мне… грустным?

– А ты что-нибудь знаешь об этом? – спрашивает он, сосредоточив взгляд на большом земляном манеже. На одном его конце находится загон с кучей коров, а рядом – загон поменьше.

– Ни черта. Я езжу на модных скаковых лошадях.

– Хорошо, значит, в основном будет участвовать команда из трех человек. На всех этих тридцати коровах есть номера – три комплекта по десять – и судья назовет случайный номер. Затем они отделят трех коров с этим номером и загонят их в загон поменьше на противоположной стороне.

Я киваю и поджимаю губы:

– Понятно.

Джаспер тихонько хихикает.

– Задача всадника – предугадать, как они могут ускользнуть. Держу пари, ты думаешь, что это не так уж и сложно. Но коровы довольно умны и любят держаться вместе. Они хитрее, чем кажутся.

Меня это смешит. Коровы, с их большими широкими глазами и круглыми мокрыми носами, кажутся мне довольно милыми.

– Ты увидишь их в действии через пару недель, когда Кейд будет перегонять коров.

– Что? – наклоняю я голову.

– Да. Кейд тебе не рассказывал? Это как большая семейная встреча на ранчо. Мы обрабатываем коров. Делаем им прививки, готовим к осеннему осмотру, несмотря на то, что Кейд проверяет их почти каждый божий день. Потом большой обед. Музыка. – Он пожимает плечами и снова переводит взгляд на манеж. – Это весело.

– Звучит здорово. Жаль, Бо в отъезде.

На губах Джаспера играет улыбка.

– Да. Без классного клоуна все уже не так, как раньше. Но я думаю, Вайолет возвращается. Кажется, ты еще не знакома с их сестрой. Девчонка тебе понравится. Она модный жокей. Но это сюрприз для Харви, так что держи это в секрете.

Я подмигиваю ему:

– Значит, мы объединимся в нашей модности, да?

Ретт, должно быть, подслушал нас, потому что воскликнул:

– Господи. Ты, Саммер и Вайолет вместе – это будет ужасно. А если добавить Слоан? Это будет полный бардак.

Джаспер на мгновение замирает:

– Слоан приедет?

– Да, Вай на днях мне сказала. Она встречает ее в аэропорту.

Какой бы ни была его реакция, Джаспер скрывает ее за смешком.

– Да. Это будет отличное комбо.

– Кто такая Слоан?

– Наша кузина, – поясняет Ретт, а Джаспер поправляет:

– Их кузина, моя подруга.

– Чувак. Ты мой брат. Она наша кузина. Не надо так странно себя вести. Мы слишком стары для этого дерьма. – Ретт качает головой.

– Мы общаемся в городе. Ты же знаешь. Я ей не родственник. Она хороший друг.

Ретт закатывает глаза:

– Мне плевать на твою настоящую фамилию, Джас. Ты – Итон, нравится тебе это или нет.

Щеки Джаспера слегка краснеют, а губы подрагивают в улыбке.

– Мне это нравится, малыш Итон.

Я кручу головой от одного к другому, пока они переговариваются между собой.

– Боже правый. Вместе вы просто очаровательны.

– Слоан и правда хорошенькая, – объявляет Люк, выныривая на воздух из своего гигантского пакета с мини-пончиками.

– О-о-о-о. – Я подталкиваю его плечом. – Неужели кто-то влюбился?

Я сдерживаю грозящий вот-вот вырваться наружу смех. Люку не нужно, чтобы я смеялась над ним по этому поводу, как бы сильно мне этого ни хотелось.

Мальчик закатывает глаза, но его щеки вспыхивают.

Ребята хлопают Люка по маленьким плечам, пока его уши тоже не становятся красными.

– Она симпатичная, Люки. Никто этого не отрицает. Правда, Джас?

У Джаспера слегка дергается челюсть, но он все равно кивает и улыбается.

– Смотри! – Люк указывает на территорию за металлическими воротами. – Там папа!

И вот он… разминается и выглядит чертовски сексуально. Плечи расправлены. Черная шляпа и рубашка с серебряными застежками. Черные чапсы. Черные сапоги. Даже Черничка ему соответствует.

– Интересно, есть ли у него любимый цвет? – спрашиваю я под хор смеха.

– Он выглядит как Бэтмен-ковбой, – говорит Ретт.

– О-о-о. Мне нравится Бэтмен, – соглашается Люк, кивая.

Джаспер усмехается:

– Он выглядит встревоженным. Я предложил ему показать несколько упражнений, которые люблю делать перед игрой, на что он ответил, чтобы я, – пальцами он изображает кавычки, – забирал свое соевое мальчишеское дерьмо обратно в город.

Ретт разражается смехом. Но я ловлю себя на том, что немного защищаю его, хотя и знаю, что они шутят. Даже если это звучит как-то по-идиотски, как сказал бы Кейд.

– Он справится, – отвечаю я с уверенным кивком.

– Интересно, выстоит ли Черничка против этих лошадей? Она серьезно уступает тем шикарным лошадям, которых таскает с собой Лэнс, – вслух интересуется Ретт.

Я толкаю его локтем в ребра:

– Эй! Мы привели ее в порядок! Она выглядит прекрасно. Хватит к ним придираться.

– Я слышал, как папа говорил дедушке, что неважно, сколько стоит Черничка, ведь она самая большая сука, на которой он когда-либо катался, и ее подлое отношение уже делает ее победительницей.

Я закрываю лицо руками, все тело сотрясается от едва сдерживаемого смеха.

– Господи, Люк. Ты должен перестать подслушивать, – ругается Ретт, но широкая улыбка на его лице сводит на нет эффект устрашения.

Джаспер снова натягивает шляпу, и я уверена, что это делается для того, чтобы скрыть его затуманенный взгляд.

Я снова нахожу глазами Кейда, сидящего на лошади с высоко поднятым подбородком. Он излучает уверенность, и я не могу не задаться вопросом, чувствует ли он ее на самом деле?

Ковбой что-то говорит ему, и он запрокидывает голову в неудержимом хохоте, одной рукой он держит поводья, а вторая непринужденно опирается на ногу. Приятно видеть, как он веселится после долгих лет ответственности.

Я ничуть не жалею о своей смелости.

Жалею ли я о том, что вместо этого не заставила снять с меня купальник? Иногда.

Но он больше нуждался в чем-то для себя, чем в этом. В чем-то, где он сможет быть Кейдом Итоном, личностью, а не просто отцом-одиночкой и неутомимым хозяином ранчо.

Должно быть, на моем лице выступает глупая улыбка, потому что я чувствую, как меня подталкивают локтем.

– Приятно видеть, что кто-то так смотрит на Кейда. Защищает его, – говорит Джаспер. – Видеть его таким, какой он есть, а не тем, в кого превратили обстоятельства.

– Как-то глубоко для родео, – шепчу я, не желая вовлекать Ретта в этот разговор, чтобы тот не превратил все в большую шутку.

Джаспер пожимает плечами:

– Если бы не он, я бы не был там, где я есть сейчас. Было бы здорово видеть его счастливым.

Я согласно киваю. Приятно видеть его счастливым.

– А где бы ты был без него?

Джаспер не сводит глаз с площадки, наблюдая, как первая команда въезжает на лошадях. Глубоко вздохнув и не удостоив меня взглядом, он говорит:

– Если бы не братья Итон, я бы, наверное, был в могиле.

Когда Кейд выходит на поле, по нему и не скажешь, что он не участвовал в родео несколько лет – возможно, десятилетий. Он похож на короля, восседающего на своем коне. Сильные покатые плечи и покрытые венами предплечья. Как будто все вокруг должны падать на колени в его присутствии.

У меня сердце замирает при мысли о том, что я должна падать на колени перед Кейдом. Я бы хотела, чтобы он был менее ответственным. Чтобы он отмахнулся от всего этого давления и просто взял меня.

Я бы с удовольствием понаблюдала за тем, как столь уравновешенный Кейд полностью теряет самообладание.

С судейского стола называет номера коров, а Кейд с командой оценивают скот. Когда раздается звуковой сигнал, начинается отсчет времени, и трое мужчин на лошадях бросаются в бой.

Есть что-то завораживающее в наблюдении за Кейдом. Он знает, что делает. Такой уверенный. Такой хладнокровный и собранный. Он безумно умелый, и он никогда не казался мне настолько привлекательным, как сейчас.

Умелый на площадке.

Умелый на ранчо.

Умелый дома.

Я не могу удержаться и задаюсь вопросом, умелый ли он и в постели? И решаю, что он должен быть таким. Ни один мужчина не остается равнодушным к мнению людей о нем, если только он не знает, что может нанести серьезный удар.

Именно эта спокойная уверенность заставляет меня скрестить ноги и сжать бедра, вцепившись в край деревянной скамьи под собой.

Его предплечья блестят на солнце, а руки в перчатках сжимают поводья. Сухожилия на его загорелой шее напряжены, когда Черничка разрезает пространство и уклоняется, ее голова низко опущена, глаза сфокусированы на коровах, пытающихся проскочить мимо.

На ее обычно милой морде застыло злобное выражение.

Из-под шляпы трудно разглядеть выражение лица Кейда, но я подозреваю, что они с Черничкой зеркально отражают друг друга.

Я не знакома с этим видом спорта, но вот с другими – достаточно, поэтому понимаю, что Кейд и Черничка выглядят непревзойденно.

Они – живое доказательство того, что ежедневная работа на ранчо – это все, что им нужно для тренировки. Когда я наблюдаю за его работой, у меня мурашки бегут по коже, и я то и дело потираю руки, хотя на улице тепло.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как две коровы оказываются в загоне, и только последняя остается вертеться вокруг Лэнса.

Кейд наклоняется вперед и кладет руку на мускулистую шею Чернички, а затем скачет к нему на помощь.

И мне хочется быть этой лошадью. Хочется, чтобы его руки были на мне, а его вес давил мне на спину.

Жалкое дело – ревновать к лошади, но имеем то, что имеем.

Нужно с этим покончить. Немедленно. Тосковать – не мой стиль. Особенно по парню, который меня не хочет.

– О! Вот она! – визжит Люк и вскакивает со своего места, указывая на арену, где Черничка в резком повороте низко пригибается, ее задние ноги напряжены, а грива развевается в воздухе, который она быстро оставляет позади.

– Держи ее, Кейд! – кричит Ретт, тоже вскакивая на ноги.

Я смотрю на Кейда. Каждое его движение остается плавным и сбалансированным, пока Черничка отрезает путь корове и направляет ее прямо в загон к остальным. Я не знаю, как ведется подсчет очков, поэтому не понимаю, хорошо это было или нет, но я остаюсь под впечатлением. Вместе с Люком мы подскакиваем и начинаем аплодировать. Мальчик радостно поднимает на меня глаза, радуясь за папу.

– Правда он был хорош, Уилла?

– Люк, он был лучше всех! А ты видел Черничку? Она великолепна! У нас все получилось. – Мы стукаемся кулаками, и я замечаю брошенный на меня вопросительный взгляд Ретта, но игнорирую его. Я не знаю, как много Саммер ему рассказывает, и мне не нужно, чтобы каждый знал, что я по уши влюблена в Люка и вот-вот также полюблю его отца.

– Мы можем пойти к нему?

– Конечно, можем. Парни, вы идете? – спрашиваю я у Ретта и Джаспера.

– Естественно, – отвечает Ретт. – Пойдемте похлопаем старика по заднице за то, что он устроил такое хорошее шоу.

– Завтра ему, наверное, понадобится массаж, – добавляет Джаспер.

– Уилла сможет сделать, – небрежно замечает Люк.

И мы все замираем.

Ретт похож на чертова пса, которому досталась кость.

– Да? А Уилла с твоим отцом менялись местами во время массажа?

– Нет, только кроватями.

Мне не хватает воздуха, а Джаспер прикрывает рот ладонью.

– Я подхватила желудочную инфекцию, и Кейд предложил мне свою комнату на одну ночь, чтобы мне было близко до ванной, – объясняю я.

– Да. Но разве он не делал тебе массаж в ту ночь, когда вы танцевали на кухне? – Люк говорит это так невинно, но мои глаза все равно вылезают из орбит.

– Это… Это… – я смотрю на Люка.

– Что?

Я чувствую, как грудь заливает краской, а затем кладу руку Люку на плечо и отворачиваю от дяди, которому происходящее доставляет слишком большое удовольствие.

Закрыв ладонями уши Люку, я наклоняюсь к Ретту:

– Осторожно, Итон. Я знаю, где ты живешь.

– Да? И что ты же ты сделаешь? Придешь и выпьешь бутылку шампанского на задней террасе? Заплетешь себе косу и устроишь бой подушками с Саммер?

– Это я тебе заплету косу. А потом отрежу ее и надену как ожерелье за твои издевательства.

Он ухмыляется:

– Ты жестокая, Уилла. В этом твоя прелесть.

Я качаю головой и отворачиваюсь, безуспешно пытаясь сдержать улыбку на губах.

Мы спускаемся с трибун и идем вдоль ограждения к зоне подготовки. Парни все еще не спешились, но пиво уже распито, слышны болтовня и смех.

Заметив Кейда, Люк бросается к нему:

– Папа!

Лицо Кейда расплывается в лучезарной улыбке, когда он тянется вниз и втаскивает мальчика в упряжь перед собой. Он крепко обнимает его, и мое сердце сжимается при взгляде на его напряженные бицепсы.

– Отличная работа, – говорю я, рукой подзывая парней.

Ретт и Джаспер подходят следом, с силой пожимают Кейду руку и так хлопают его по спине, что даже со стороны на это больно смотреть.

– Вы придете сегодня отпраздновать нашу победу? – с улыбкой спрашивает Лэнс.

– Не-а. Извини, чувак, – отвечает Кейд, коротко кивнув в сторону Люка.

– Я могу взять Люка, – предлагает Ретт. – Мне нужно выспаться после стольких путешествий.

Кейд качает головой, явно не желая идти куда-то и используя Люка в качестве оправдания.

– А как насчет тебя, Ред? – спрашивает Лэнс, и я заметно вздрагиваю, потому что это прозвище ассоциируется у меня с Кейдом. Кажется, что только он может так называть меня.

Я поднимаю взгляд на Кейда: его челюсть сжата, зубы скрежещут, а на губах застыла гримаса.

И отмахиваюсь от ковбоя:

– Нет. Все нормально.

– Сегодня твой выходной, Уилла. Ты должна пойти, – отрезает Кейд.

Я слегка отступаю назад, глядя на него. Такое чувство, будто он только что дал мне пощечину. Как будто он пытается свалить меня на кого-то другого. Но он и сам не выглядит довольным.

В некоторые дни он ужасно много работает, и от раздражения я недоверчиво качаю головой.

Я чувствую себя безрассудной. Немного злобной. Я не горжусь этой стороной своей личности, но она все равно есть. Я злюсь, и я мщу.

– Спасибо за разрешение, Кейд, – говорю я, наблюдая, как Джаспер снова теребит поля своей шляпы, а Ретт смотрит на меня во все глаза. Я поворачиваюсь к Лэнсу. – Раз уж босс дал добро, то да. Давай сходим куда-нибудь.

В ответ он улыбается, точь-в-точь мальчик из соседнего двора.

– Хорошо, ковбойша. Поехали.

Он указывает длинной рукой в сторону трейлеров, припаркованных сзади.

Я вдыхаю сухой воздух прерий и наблюдаю за тем, как двигается его тело. Совсем не мой типаж.

Потому что, видимо, мой типаж – это задумчивый ковбой-засранец, чье красивое лицо мне сейчас хотелось бы растоптать каблуком сапога.

Но потом мне захотелось бы поцеловать его.

Только подойдя к Лэнсу, я оглядываюсь. Кейд все еще в седле, и его взгляд сосредоточен на мне.

Я выжидаю мгновение в надежде, что он что-нибудь скажет. Попросит меня остаться. Попросит меня пойти с ним домой. Мне нравится, когда он говорит «дом», как будто это наш дом.

Но он этого не делает.

Поэтому я ухожу.

20

Кейд

Я ненавижу себя. Хочу вернуть все назад, перекинуть Уиллу через плечо и утащить домой.

Туда, где ей самое место.

Но я свел ее с замечательным парнем, потому что убедил себя, что трахать няню – что-то за гранью.

Не нужно быть психологом, чтобы понять: проблема кроется во мне. Проблема в моей неуверенности. Если я не смог осчастливить женщину из маленького городка, которая была моего возраста и отчаянно хотела меня, то, черт возьми, как я мог сделать счастливой Уиллу?

Уход Талии ударил по моему самолюбию. Хотел бы я сказать, что скучаю по ней, но, скорее всего, я просто злюсь, из-за того что она предпочла мне других мужчин. Я проиграл. Я не соответствовал ей. И хоть она была мне не по сердцу, я старался изо всех сил быть хорошим мужчиной рядом с ней.

Но Уилла мне по сердцу. И я не хочу этого, но ничего не поделаешь.

Боже, я так старался невзлюбить ее, потому что понравься она мне, я бы стал наслаждаться ею. И после нескольких недель, проведенных в одном доме, и наблюдая за тем, как она становится для моего сына самым близким человеком, едва ли не матерью, я боюсь, что наслаждение ею превратилось в любовь.

И я понятия не имею, что с этим делать. Я никогда раньше не любил женщину по-настоящему. Никогда не хотел такую, как она.

– Я дам ей еще воды! – кричит Ретт, удаляясь с ведром.

– Спасибо! – бормочу я в ответ, прежде чем прерывисто вздохнуть и заглянуть в кабину грузовика. Люк уже спит там с включенным кондиционером. Очевидно, день принес множество эмоций. Уилла всегда поддерживает его в таком активном состоянии, что к вечеру он сильно устает.

Уилла слишком добра к нам.

– Ты сегодня был великолепен. – Джаспер прислонился к стенке моего трейлера, глядя на меня с легкой ухмылкой. – С моего места даже не было видно, какой ты старый.

Я качаю головой:

– Подожди, пока не начнешь плохо играть в хоккей. У меня припасено столько шуток про стариков для тебя. И для Бо, когда он наконец-то уйдет на пенсию.

– Ты что-нибудь о нем слышал? – поинтересовался Джаспер с надеждой.

– Не-а. За последнее время – ничего. Самому любопытно знать, где этот придурок.

– Да. Самое худшее – незнание. – Мы обмениваемся встревоженными взглядами. Оттого что Бо уехал, никому из нас легче не стало. В том числе и моему отцу.

– Ты и правда тупой, знаешь об этом? – Его глаза загораются, когда он меняет тему разговора.

Я с насмешкой спрашиваю:

– Это что, начало очередной шутки, старик?

– Нет, только если старение не означает, что ты отправляешь лучшую женщину, что когда-либо встречал, с другим мужчиной, у которого достаточно мозгов, чтобы это заметить.

Чувствуется теснота в груди и боль в горле. Я не знаю, означает ли эта боль, что я зол, печален или что внутри меня возникло место, где все слова, что я хочу сказать, застревают намертво.

– Хочешь что-то сказать, Джаспер?

Он наклоняет голову, и в его голубых глазах появляется несколько злобное выражение. То самое, что мелькает лишь из-под его вратарской маски. То самое, побуждавшее меня вставать в пять утра и тащить его прыщавую подростковую задницу на тренировки, потому что мужчина с таким взглядом не проигрывает.

Он был особенным, и я знал это.

Еще один брат или сестра нужны были мне как рыбе зонтик, но Джаспер должен был жить с нами, а не со своими дерьмовыми родителями. Я бы не хотел, чтобы было иначе.

– Единственное, что я хочу сказать, так это то, что последние лет тридцать ты потратил на то, чтобы все остальные были счастливы. Ты был предан долгу. Надежен. Самоотвержен. Ответственен. Ты заслуживаешь счастья, Кейд.

Ответственность. Это слово преследует меня, как чума. Преследует в страшных снах.

Чертова ответственность.

Он разворачивает свою массивную фигуру и направляется к модному внедорожнику, на котором ездит сейчас.

– Идешь на встречу выпускников? – задаю я вопрос, не зная, что ответить. Парень все время молчал, а потом вывалил все дерьмо.

– Ни за что не пропущу! – кричит он в ответ, даже не оглядываясь.

– Будешь бросать лассо?

Он удивленно хмыкает:

– Ни за что.

Каждый год он отказывается признавать, что собирается набрасывать лассо. Вроде как ему по контракту запрещено кататься на лошадях. Наряду с катанием на мотоцикле, прыжком с парашютом и запуском фейерверков.

Но каждый год я седлаю ему лошадь, и каждый год он на нее садится. Об этом не говорят, но парень по-прежнему отлично бросает лассо.

Ретт поит Черничку и ласково похлопывает ее:

– Вот так вот, Черничка, любим мы покрасоваться. Совсем по-итонски.

Я наблюдаю за этим из окна трейлера, но Ретт замечает меня.

– Тебе повезло, что она тебя терпит. – Произнося это, он приподнимает подбородок.

– Черничка? – уточняю я.

Брат мотает головой и выливает ведро воды из трейлера, пока я запираю дверь. Я все еще жду ответа на вопрос, но засранец молчит.

Все эти годы он болтал без умолку, а прямо сейчас ему вдруг нечего сказать.

– Увидимся дома? – окликаю его я, когда он направляется к машине Джаспера.

– Ага, – машет он через плечо.

– Передай Саммер, чтобы держала эти чертовы сапоги из змеиной кожи при себе! – кричу я в надежде заинтриговать его. Я бы предпочел спорить с Реттом, чем терпеть его холодность. Всю жизнь он ругался на меня, и я хочу, чтобы он продолжал в том же духе.

Он подходит к пассажирской двери, оборачивается и только тогда бросает на меня взгляд, поджав губ:

– Я не указываю Саммер, что ей делать. Даже если бы попытался, она бы не послушала. Лучший тип женщины, если хочешь знать мое мнение.

Он подмигивает и запрыгивает к Джасперу в машину. Прощаясь, они машут руками, и я уверен, что на обратном пути в Честнат Спрингс они будут болтать обо мне, как маленькие сплетницы.

Городские дамы им и в подметки не годятся.

Придурки.

Люк все еще спит, когда я сажусь за руль, а это значит, что в машине остаюсь только я и мои порочные мысли.

Я и мои сожаления.

Люк просыпается, когда мы выезжаем на гравийную дорогу, и умоляет заехать на ночь к дедушке. Он как сумасшедшая игрушка, которой вставили новые батарейки, и теперь она заряжена и готова терроризировать взрослых.

Я высаживаю его у отца. Как бы я его ни любил, но настроения играть и веселиться у меня нет.

Дома не слышно смеха. Нет музыки. Нет ни Уиллы, ни Люка, которые танцуют и поют на кухне, пока печенье готовится в духовке.

Там тихо. И я одинок.

Глубоко одинок.

И зол, что отослал ее прочь. Зол, что она сейчас развлекается с другим парнем. Возможно, с несколькими.

Бросив вещи, я приступаю к уборке, чтобы хоть как-то занять себя. Я прочесываю каждый угол, который никто никогда не увидит. Таким способом я хочу выплеснуть разочарование и отогнать ревность. Она бушует в венах, обжигая каждое нервное окончание.

Она уничтожает.

Я делаю перерыв, когда начинают болеть руки, и иду в душ. У меня стояк, но я слишком зол, чтобы мастурбировать, поэтому выхожу еще более возбужденным.

Побродив по дому, я решаю налить себе бурбона и пойти посидеть на крыльце. Я знаю, зачем я туда иду, но отказываюсь признать это. Я говорю себе, что отсюда открывается хороший вид, но когда я сажусь на верхнюю ступеньку и бросаю взгляд в сторону, то вижу маленькие каракули, нарисованные на перилах. Солнце и звезды. Счастливые лица и XOXO.

А еще сердечки.

Уилла нарисовала сердечки на моем крыльце, и теперь я застрял в мыслях о том, что настоящая причина моего присутствия здесь – это то, что я жду ее возвращения домой.

Я слишком болен ревностью, чтобы делать что-то еще.

21

Уилла

Я вздыхаю с облегчением, когда такси выезжает на гравийную дорогу. Так близко. Я никогда раньше настолько сильно не хотела домой…

Мне казалось неправильным гулять с Лэнсом и его приятелями-ковбоями без Кейда. Честно говоря, мне было весело, но мысли мои были далеко.

Мое сердце было где-то далеко.

Мне бы очень хотелось разозлиться, из-за того что Кейд решил, будто может следить за мной через моего лучшего друга, тогда как он мог бы легко написать мне сам, – но от мысли о том, что он беспокоится обо мне, в моем животе появляется странное неприятное ощущение.

Наверное, именно поэтому я попрощалась с ирландцами и улизнула, как цыпленок. Все ребята были настоящими джентльменами, но отмечали победу так бурно, что я просто не хотела там оставаться.

Тусовки в баре выматывают, и когда такси освещает темные проселочные дороги, я понимаю, что разрываюсь между желанием, чтобы это лето поскорее закончилось, потому что мне нужно побыть наедине с Кейдом, и желанием, чтобы оно никогда не заканчивалось, потому что я не хочу возвращаться к своей городской жизни.

Мы проезжаем под большими деревянными столбами, которые отмечают, где начинается территория ранчо «Колодец желаний».

– По этой дороге, а потом налево, – говорю я водителю, который в ответ лишь хмыкает. Я благодарна ему за то, что он оказался неболтливым, потому что на сегодня я уже вся выболталась.

Когда фары выхватывают из тьмы подъездную дорожку Кейда и освещают живописное ранчо, тело замирает от облегчения. Это не мой дом, но… чувствую я себя как дома.

Я прикладываю карточку к автомату таксиста, чтобы оплатить неприлично огромную сумму, и выхожу. Кейд сидит на ступеньке и смотрит на меня. Его локти упираются в колени, а в больших руках он держит стеклянный стакан.

В нем есть энергия. Сегодня вечером он выглядит опасным, и я настроена на схватку.

Когда такси отъезжает, я просовываю в зубастую пасть медведя руку, говоря:

– Ждешь меня, папочка?

Я хлопаю ресницами и вешаю сумочку на плечо.

Клянусь, он рычит.

– Уже поздно. Ты могла бы сообщить мне, когда вернешься. Ты все еще живешь в моем доме.

– Тогда, наверное, на выходных мне лучше оставаться в главном доме, чтобы не доставлять тебе неудобств, – огрызаюсь я в ответ, хотя на самом деле не хочу там оставаться.

Я хочу оставаться с ним.

– Может, тебе стоит вести себя как взрослая и докладывать, чтобы я не волновался… – прервался он, прежде чем добавить: – о том, что ты разбудишь Люка.

Ну и яйца у этого парня.

– Нежелание будить Люка – единственная причина, по которой я не начинаю орать на тебя прямо сейчас, Итон. И если мы собираемся говорить о том, как ведут себя взрослые люди, то, может, тебе стоит писать мне, а не моему лучшему другу?

Он встает, проводя руками по заднице брюк – выглядя при этом раздражающе хорошо, – а затем разворачивается ко мне спиной и бросает через плечо:

– Люк с моим отцом, так что можешь устраивать истерику по этому поводу, если хочешь.

У меня отвисает челюсть, и я повышаю голос:

– Ты беспокоишься, что я приду домой поздно и разбужу его, а его даже здесь нет?

Он продолжает идти, но я кидаюсь за ним, взбегаю по ступенькам и бросаю сумочку на веранду у его босых ног:

– Кейд! Я с тобой разговариваю. И это большая удача, учитывая, что ты только что передал меня своему другу, как будто я какая-то чертова игрушка, которой можно делиться.

Это останавливает его на месте, мышцы спины напрягаются. Все в его теле говорит о хищнике. Оно кричит: «Уходи от меня», но я слишком импульсивна, чтобы прислушаться к такому безмолвному предупреждению. Я подхожу ближе, сокращая пространство между нами, чтобы позволить его сосновому аромату окутать меня и опьянить.

– Думаешь, я просто какая-то шлюха, которую можно заложить друзьям?

Теперь он поворачивается, в его глазах пылает огонь.

– Я думаю, что не могу выбросить тебя из головы, как бы сильно ни старался. Я думаю, что ты чертовски соблазнительна, а я слишком сложный человек. Я думаю, что ты пахнешь как он, и я, черт возьми, этого не выношу.

Я моргаю, стараясь разглядеть его красные щеки, блеск в темных глазах, а также то, как его ноздри поднимаются и опускаются из-за тяжелого дыхания.

– Наглость. Какая наглость жаловаться на то, что я пахну как мужчина, с которым ты меня отправил и который оказался настоящим джентльменом. Мужчина, с которым при других обстоятельствах мне, возможно, было бы весело, потому что он чертовски веселый парень. Но вместо этого я всю ночь переживала из-за тебя, Кейд Итон. Из-за тебя, из-за твоей чертовой сварливой физиономии, из-за твоих дурацких широких плеч и круглой задницы в джинсах. Так что… пошел ты. – Я тычу пальцем в центр его твердой как камень груди. – И вдвойне пошел ты за то, что ревнуешь, хотя и не имеешь на это права. Если я пахну как он, то от тебя пахнет дерьмом.

Я отшатываюсь, но Кейд оказывается быстрее. Его сильные пальцы обхватывают мою руку, останавливая меня на месте. Я резко поворачиваюсь к нему лицом, и мое тело притягивается к его телу так естественно…

– Продолжишь в том же духе, и я вытрахаю всю грязь прямо из твоего прелестного ротика.

Я выгибаю бровь, глядя на него, и по моему телу пробегают мурашки. Воздух между нами раскаляется:

– Что, прости?

Он проводит тыльной стороной ладони по губам, как будто убирает фильтр, который был там все это время:

– Ты слышала меня, Ред. Если ты продолжишь так орать на меня, я поставлю тебя на колени, раздвину твои клубничные губки и дам тебе в рот, просто чтобы ты заткнулась.

У меня в голове все перемешалось. Передо мной не тот мужчина, с которым я жила последний месяц. Это другая его версия. Версия, которую он скрывает. Версия, с которой я могу работать.

Версия, которая мне нравится.

Слова звучат резко, но я достаточно хорошо знаю Кейда, чтобы понять, что его речи часто бывают необдуманными, а руки – всегда нежными.

Не сводя с него горящего взгляда, я медленно опускаюсь перед ним на колени, задирая подбородок, чтобы увидеть каждую вспышку эмоций в его глазах:

– Я, черт возьми, бросаю тебе вызов.

У него на скулах играют желваки. Я знаю, что он стоит на краю пропасти, но сдерживает себя. Я не какая-нибудь невинная маленькая девочка. Я знаю, когда мужчина хочет меня.

И Кейд Итон хочет меня.

Ему просто нужно позволить себе овладеть мной.

И я легонько подталкиваю его. Я облизываю губы и широко открываю рот, высунув язык и глядя ему в глаза. Самое дерзкое приглашение в мире.

– Черт, – бормочет он и властно делает шаг вперед. Все остатки сдержанности тут же лопаются и падают вокруг нас. Мое естество сжимается, а грудь почти вибрирует от предвкушения. Когда он, стоя надо мной, проводит широкой ладонью по моему затылку, я мурлычу от удовольствия.

– Ты просто чертова пытка, Уилла Грант. – Он роняет стакан на веранду позади себя, и тот приземляется с тяжелым стуком, чудом не разбившись о дерево. А потом подушечки его пальцев оказываются на моих губах и нежно обводят их.

Я подала ему себя на блюдечке, но он еще не набросился. Он смакует. И, судя по выпуклости спереди его джинсов, ему нравится то, что он видит.

– Чертова пытка. – Он засовывает два пальца мне в рот и проводит ими по моему языку так глубоко, что я едва не давлюсь. – Мужчина может вытерпеть ровно столько, сколько нужно, прежде чем сорвется.

Прикрыв глаза, я обхватываю губами пальцы Кейда, а ладонями прижимаюсь к его джинсам, чтобы сохранить равновесие. Я чувствую себя слишком уязвимой, немного не в своей тарелке и немного застенчивой. Но это то, чего я хотела.

Я хотела, чтобы он был жестким.

– Отсоси, Уилла. Докажи мне, что ты достаточно хороша для этой работы, и, может быть, я тебя трахну.

Я стону, его слова одновременно опьяняют и злят меня. В том, что он сказал, кроется вызов, а я никогда не была из тех, кто отступает перед вызовом.

Я принимаю его и тут же прижимаюсь к мускулистым бедрам Кейда, скользя губами вверх и вниз по всей длине его пальцев. Я почти ощущаю на них вкус бурбона.

– Подними на меня глаза, детка. Давай.

По моим щекам разливается жар, когда я заставляю себя поднять на него глаза. Его взгляд притягивает, а внешний облик крадет дыхание из легких и забирает его себе.

Его пальцы путаются в моих волосах, поглаживая голову, а я скольжу ртом вверх и вниз по его пальцам.

– Это моя девочка, – бормочет он, глядя мне в глаза. Теперь ничто в мире не кажется мне более правильным, чем эти слова.

Моя девочка.

Я провожу языком по его пальцам, и он стонет, а после хватает меня за волосы и поворачивает мою голову так, как ему хочется.

Он собирается задать темп.

И я отдаюсь ему, становясь мягкой в его руках. Я чувствую, как на губах скапливается слюна.

– Черт. Уилла. – Мое имя так приятно звучит в его устах, так дико и собственнически.

Доски крыльца впиваются мне в колени даже через джинсы. И когда он вынимает пальцы у меня изо рта с похотливым чавканьем, нити слюны, удерживающие его, рвутся у меня на глазах. Я почти слышу, как они со звоном разлетаются в стороны, словно лопнувшая гитарная струна.

Я улыбаюсь, как чертов Чеширский Кот.

Потому что надо мной стоит Кейд; он тяжело дышит и лихорадочно расстегивает ремень. Возится с пуговицей. Расстегивает молнию. И когда его толстый член натягивает ткань боксеров, мои руки освобождают его.

Все это происходит прямо на его крыльце.

Одной рукой он стаскивает с себя рубашку, а я тем временем облизываю губы и провожу ладонями по гладкой, горячей коже. Я почти наслаждаюсь этим. Вздыхаю от ощущения.

– Черт возьми, Рэд. Ты сильно этого хочешь? – рука Кейда возвращается к моим волосам, и я чувствую свою влажную слюну на его пальцах, в то время как другой рукой он проводит по моему подбородку.

Я шумно сглатываю и облизываю каплю спермы, блестящую на головке члена Кейда. Огромном члене Кейда. Мои глаза сияют от предвкушения. Как рождественским утром. Как будто я собираюсь поиграть с новой игрушкой.

– Да. – Я запечатлеваю поцелуй на головке. – Но только для тебя.

Со стоном он запрокидывает голову, обнажая горло и темную щетину на кадыке. Думаю, ему нужно было это услышать, а я даже не осознавала, что это правда, пока слова не слетели с моих губ.

Его руки все еще на моей голове, они благоговейно держат меня, когда я впервые обхватываю его член губами. Гладкая кожа, мягкий мускус, сплетенные пальцы.

Я мучительно медленно скольжу ртом по всей длине его члена, дыша через нос и заглатывая его так глубоко, как только могу.

Когда мне кажется, что дальше уже некуда, я сглатываю и беру еще чуть-чуть.

– Господи, Уилла. – Я улыбаюсь его задыхающемуся голосу. Кейд Итон вот-вот узнает, что фишка хорошего минета в том, чтобы получать от него удовольствие. И мне это нравится.

Мне все равно, что я стою на коленях, а он возвышается надо мной. Сейчас власть принадлежит мне. Сила заставить его кончить – в моих руках. И я опьянена этим.

Пока мой язык делает круговые движения, одна рука обхватывает основание его члена, а другая скользит назад, к яйцам. Мои пальцы работают синхронно, а губы усердно сосут.

Я стону, и он крепче сжимает мои волосы.

– Осторожно, детка. Прошло слишком много времени, и ты слишком хороша. Я пытаюсь продлить это, – его едва сдерживаемый голос хрипит с легкой дрожью.

Мне нравится этот звук. Он побуждает к действию. Если Кейд думает, что это на один раз, то он заблуждается. Я понимаю, что бывшая сделала с ним гораздо больше, чем я предполагала.

Делая минет, я задумываюсь о том, что, может быть, он гораздо более неуверен в себе, чем показывает.

Интересно, смогу ли я показать ему, насколько он для меня неотразим?

С этими мыслями я провожу по его тазовой кости и веду ногтем по линии, которая проходит чуть ниже того места, где начинается пресс. Затем двигаюсь вверх по дорожке волос к животу и провожу по нему рукой, ощупывая все линии и выступы.

Когда я поднимаю на него взгляд, его полуприкрытые глаза прикованы к моей руке. Заметив, что я наблюдаю за ним, он смягчает взгляд и проводит подушечкой большого пальца по моей щеке:

– Ты чертовски красивая, Уилла.

Из меня вырывается стон, и я опускаю ресницы, чувствуя прилив влаги в промежности.

– Мой член едва ли не полностью вошел в твой рот. – Он направляет мою голову в том ритме, который ему нравится, и я убираю ладонь с основания члена, решая исследовать его тело. Похоже, ему такое по вкусу, и больше всего на свете я хочу, чтобы ему было хорошо.

Я хочу, чтобы он возжелал большего.

– Ты ведь мечтала об этом, разве нет?

Я киваю, посасывая еще интенсивнее.

– Вот почему ты каждый божий день проводишь здесь, под моей крышей, сводя меня с ума. Дразнишь меня своей идеальной попкой, этими чертовыми сосками и шелковистыми волосами. Даже твой смех возбуждает меня. Ты знала об этом?

Я стону, наслаждаясь тем, что свожу его с ума. Скользя руками по его ребрам, я завожу их ему за спину и провожу по его мускулистой заднице так, как мне давно хотелось.

Я сжимаю ладонь, и он ускоряет темп, хватая пальцами мою голову, а ладонями закрывая мои уши. Успокаивающий белый шум наполняет мою голову, и я смотрю на него снизу вверх, наслаждаясь диким выражением его темных глаз.

Он сказал, что собирается трахнуть меня в рот, и именно это он и делает. Я держусь за него, но это длится недолго. Вскоре толчки Кейда становятся более продолжительными и жесткими. Его прищуренные глаза по-прежнему пристально смотрят на меня.

– Уилла, я вот-вот… – Он тяжело дышит и замолкает, пытаясь отстраниться от меня. Но я притягиваю его ближе, вытягиваю шею и слегка качаю головой, широко раскрывая глаза.

Его рот приоткрывается, совсем чуть-чуть, и кончик языка скользит по губам.

– Черт.

А потом я наблюдаю за тем, как он кончает. И это похоже на победу.

Его член дергается и пульсирует у меня во рту, и я сглатываю теплую сперму. Я не отрываю взгляда от его лица, даже когда он закрывает рот. Даже когда его руки мягко запускаются в мои волосы и переходят от захвата к поглаживанию. К нежным прикосновениям.

Когда он снова открывает глаза, я отстраняюсь, чувствуя, как он смягчается и как выравнивается его дыхание.

– Боже, Уилла, – выдыхает он, натягивая штаны, пока я вытираю губы.

Он приседает, приподнимая меня за собой, и прижимается своим ртом к моему, явно не заботясь о том, что в нем было. Потому что поцелуй обжигает. Его губы мягко прижимаются к моим, и когда я обхватываю его шею руками, то чувствую влажный слой пота.

Он отстраняется и прижимается своим лбом к моему.

– Прости, – шепчет он мне в губы.

– Тебе не нужно извиняться. Думаю, я провела время почти так же хорошо, как и ты. – Я тихо смеюсь, чувствуя его дыхание на своих влажных губах.

– Нет. Прости за то, что отпустил тебя сегодня вечером.

Я закатываю глаза, но никто из нас не двигается с места. Мы по-прежнему стоим под открытым небом на крыльце. По-прежнему поглаживаем друг друга.

– Ты мне ничего не разрешаешь, Итон. – Я вскидываю бровь, и он притягивает меня к себе, крепко обнимая сильными руками.

И это чертовски приятно.

– Прости, что не умолял тебя вернуться со мной домой.

Я прижимаюсь к нему, услышав долгожданное извинение.

– Ты хорошо умоляешь, – шучу я.

Он опускает голову и впивается поцелуем мне в шею.

– Добро пожаловать в мою жизнь, – снова забавляюсь я в попытке разрядить обстановку или просто подавить легкое чувство дискомфорта.

Объятия Кейда становятся крепче, и он прижимается губами к моему плечу:

– Я обещал себе, что не перейду черту. Что не буду все усложнять. Не буду запутывать наши отношения, раз ты так скоро уезжаешь.

Внизу живота образуется пустота, и чувство неуверенности выпрыгивает, как рыба из воды, потому что, находясь в его объятиях, я чувствую себя неуютно. Это похоже на клетку. Это похоже на извинение. И мои стены рушатся. Две минуты назад я чувствовала себя богиней, а теперь меня охватывает чувство страха.

Я отстраняюсь, одаривая его равнодушной улыбкой и как бы похлопывая по плечу:

– Ну, давай просто не будем усложнять.

Он слегка качает головой, кажется, удивленный моим ответом. Я поворачиваюсь и иду к входной двери.

Я драматизирую? Может быть. Вполне. Но когда дело касается Кейда Итона, моя гордость не выдерживает такого количества ударов. Если он будет постоянно отказывать мне или искать оправдания тому, почему это не может случиться, то в итоге я приму все близко к сердцу.

Не будем усложнять.

Думаю, единственное, что усложняет ситуацию, – это он сам.

Добравшись до своей спальни, я вхожу в комнату, закрываю дверь и глубоко вдыхаю.

Включив ночник на прикроватной тумбочке, я мысленно возвращаюсь к глупому Кейду Итону. Здоровенный сложный придурок с крепкими бицепсами и чертовски красивым лицом.

Позади распахивается дверь. Я поворачиваюсь и вижу, что Кейд стоит там, сжав руки в кулаки, в расстегнутых джинсах и все еще без чертовой рубашки, что на самом деле является жесточайшей шуткой. Его плечи шириной почти во всю дверную раму, а выражение лица я узнаю по его сердитому хмурому взгляду.

– Что, по-твоему, ты делаешь? – рявкает он.

Я фыркаю и отворачиваюсь, потому что сейчас он выглядит устрашающе:

– Хочу убедиться, что для тебя все не станет слишком сложным. Очевидно.

– Женщина. – У него всегда такой язвительный голос, когда он называет меня женщиной. – Ты с ума сошла? Ты думаешь, я три года и пальцем никого не касался, чтобы, прервав свою связь с таким исключительным человеком, как ты, позволить ему просто уйти?

Три года?

– Я…

– Нет. – Он поднимает руку. – Говорить буду я. А ты закрой рот и слушай. Потому что если бы ты позволила мне закончить то, что я говорил там, то ты бы не провела здесь ни секунды и не думала бы, что я не хочу усложнять отношения с тобой. Я сказал, что обещал себе не усложнять эти отношения. Ты молода, беспокойна, а я, по правде говоря, чертовски ревнив и не хотел бы, чтобы между нами было что-то поверхностное и легкомысленное.

Он проводит рукой по своим волосам:

– Я наблюдал за тобой и моим сыном. Я тосковал по тебе. Сегодня ночью я сходил с ума, думая о вас с Лэнсом. Я знаю, что не захочу отпускать тебя в конце лета, но я возьму то, что смогу. Потому что ты слишком особенная, чтобы от тебя отказываться. К черту мои обещания, вот что я хотел сказать.

У меня сжимается горло, когда он смотрит на латунную линию, отделяющую мое пространство от его. Произвольная и в то же время символическая. Как будто, когда мы пересечем эту линию, пути назад не будет.

– Я…

Он снова поднимает руку.

– Нет. Я не хочу больше разговаривать. Разве что для того, чтобы услышать твое объяснение, почему ты отсосала у меня, а затем ушла, не дав отплатить за это. С какими придурками ты встречалась, Ред?

Я поджимаю губы, наблюдая, как он пересекает границу моего пространства.

Это похоже на наше личное пространство.

– А теперь ложись на спину. Я хочу посмотреть, как ты будешь извиваться, когда я впервые попробую тебя на вкус.

22

Кейд

– Значит, тебе говорить можно, а мне – нет? – она скрещивает руки на груди, но на лице появляется легкая улыбка. Именно такой вид мне и нравится, а не подавленный, с которым она ушла несколько минут назад.

Для девушки с таким характером у нее серьезный случай неуверенности в себя. И я намерен прояснить для нее это вопрос.

– Мне нравится слушать тебя, Ред. – Я прокрадываюсь к ней в комнату, не упуская из виду, как она сжимает бедра. Я ухмыляюсь, потому что знаю, что она получила удовольствие от минета. Лучший минет в моей жизни, потому что ни одна девушка еще настолько не увлекалась.

– Но когда ты говоришь о том, что не соответствует действительности, я злюсь. Ты что-то придумываешь в своей хорошенькой головке и вертишь это там достаточно долго, чтобы поверить.

Она отступает, и ее глаза вспыхивают, когда я прохожу за ней в комнату.

– Думаешь, сам ты так не делаешь?

Я игнорирую вопрос. Делаю шаг. Разница в том, что я осознаю это.

– Ты даже не представляешь, насколько ты особенна. Насколько безумным я с тобой становлюсь. Я не перестаю думать о тебе с нашей первой встречи. – Она закатывает глаза, и я показываю на нее: – Вот так. Не делай этого. Единственный правильный ответ – «спасибо».

Ее ноги натыкаются на кровать, и она садится, прикусывая губу самым отвлекающим образом. Я встаю у нее между ног, вздыхая от близости и тепла ее тела, прижатого к моему. После стольких лет так чертовски приятно ощутить близость к кому-то.

Особенно к ней.

– Дай мне услышать это, детка. Скажи «спасибо».

Она откашливается, отводит взгляд:

– Спасибо.

– Умница. – Я беру ее за подбородок и поворачиваю к себе. – Так ты и будешь говорить мне весь вечер. Каждый раз, когда я тебя хвалю. Договорились?

По ее телу пробегает дрожь, хотя в глазах видна искра неповиновения. То, что меня восхищает. Я хочу разжечь из искры целый пожар, чтобы эта девушка ушла и сделала со своей жизнью то, что действительно хочет.

– Отлично.

Я позволяю себе улыбнуться, когда смотрю на нее сверху вниз.

– Хорошо.

– Почему ты улыбаешься? Это жутко. Ты не улыбался раньше.

Я качаю головой:

– Улыбался. Ты просто не замечала, потому что в такие моменты я пялился на твою задницу. А сейчас улыбаюсь в предвкушении.

Одна из ее бровей изгибается, взгляд скользит ниже по моему торсу, к промежности.

– Да. Вижу.

– Думаю, ты хотела сказать «спасибо». – Я провожу рукой по ее щеке и зарываюсь в волосы на затылке, затем наклоняюсь и целую. Из моей груди вырывается глубокий стон от ее послушания. Мне нравится, когда она такая безотказная. Такая жаждущая.

Ее мягкие губы податливы, а теплые руки неуверенно возвращаются к моему торсу и исследуют его.

От ее прикосновений по коже бегут мурашки, и я наслаждаюсь. За годы воздержания я и представить себе не мог, что когда-нибудь снова почувствую возбуждение, такое глубоко необходимое мне и так легко охватывающее мое тело. Просто есть искра. Мы ее не видим, но она вспыхнула между нами в самый первый день.

– Спасибо, – шепчет она мне в губы, и я не упускаю возможность проскользнуть языком к ней в рот. Заявить на нее права и не спешить. Не так, как с неистовым поцелуем на снопах сена, закончившийся конфузом. И не с минетом, пропитанным разочарованием.

Только отдельная комната и целая ночь впереди. Именно то, что мне нужно. То, что нужно нам.

Наши поцелуи неторопливы. Не стукаемся зубами, не возимся. Я давно никого не целовал, но помню, что первые поцелуи были неловкими, приходилось выстраивать ритм, не всегда возникала гармония.

Но с Уиллой иначе.

Все кажется правильным. За исключением…

– Детка, на тебе слишком много одежды, – говорю я, отстраняясь и прижимаясь лбом к ее лбу, после чего рукой тянусь к поясу ее джинсов и задираю заправленную в них хлопковую рубашку.

В ответ она откидывается назад и поднимает руки над головой, глядя мне в глаза, словно это какой-то вызов. Я улыбаюсь ей уголком рта, мне нравится, как она выглядит с пухлыми влажными губками. Порозовевшими щеками. Растрепанными от моих прикосновений волосами.

Черт, вспомнилось, что сегодня вечером другой мужчина прикасался к ее волосам. Не знаю, почему я зациклился на образе незнакомых пальцев, перебирающих ее блестящие медные пряди. На образе кого-то с более нежными ухоженными руками. На образе кого-то, у кого больше денег. На образе кого-то, кто может предложить ей больше.

Я опускаю взгляд на свои руки, где они касаются ее, где обвивают ее талию и молочную кожу, которой я любовался, стоило Уилле переступить порог моего дома.

– Все в порядке? – спрашиваю я, желая убедиться, что не делаю глупостей.

– Да, – почти отчаянно шепчет она.

Я провожу руками по ее торсу, и рубашка задирается. Это все равно, что разворачивать подарок: шелковистая кожа, а выше – простой бюстгальтер телесного цвета с кружевной накладкой и округлая упругая грудь над линией чашечек. Я снимаю футболку через голову и опускаю руку, чтобы расстегнуть застежку на ее бра, затем снимаю его и бросаю на пол рядом.

И отступаю на шаг, чтобы оценить Уиллу. Она опирается на кровать и смотрит на меня широко распахнутыми зелеными глазами, слегка опьяненными – но не от алкоголя. Ее грудь полная и тяжелая, темно-розовые соски стоят и направлены прямо на меня. Их украшают крошечные серебряные штанги, сверкающие на свету, и мне, черт возьми, хочется с ними поиграть.

Хочется поиграть со всем.

Если Уилла – игровая площадка, то я хочу на ней играть. И точка.

– Ты бесподобна. – Мои глаза обследуют ее фигуру, освещенную только теплым светом маленького ночника у кровати. – Чертовски идеальна. Я знал, что так и будет. Но, черт возьми, Уилла. Это слишком.

Румянец на ее щеках разливается по шее и груди. То, что она стоит передо мной обнаженная, не вызывает у нее дискомфорта, но вот то, что она то, что она слышит, вызывает. Я цокаю языком, а когда она поворачивается в мою сторону, бросаю на нее сердитый взгляд.

– Спасибо. – Ее голос дрожит, но во взгляде все же пылает огонь, грудь вздымается от ее чуть затрудненного дыхания.

Я ухмыляюсь, а она закатывает глаза, но губы ее подрагивают.

Посмеиваясь, я опускаюсь перед ней на колени и тянусь к ремню-цепочке на ее джинсах:

– Хочешь, чтобы я продолжил?

Она игриво огрызается:

– Итон, сколько раз женщина сама должна попросить тебя, прежде чем ты поймешь, что она действительно этого хочет? Тебе и правда нужно слышать, как я повторяю это вслух?

Я опускаю глаза, и мои руки обхватывают ее талию, скользя к основанию груди. Я глубоко вздыхаю от удара, нанесенного ей неосознанно. Когда кто-то выбирает других мужчин вместо тебя, я думаю, тебе это нужно услышать. По крайней мере, мне хотелось бы. Потому что то, что Уилла хочет меня, кажется совершенно неправдоподобным. Абсолютно безумным. К тому же я считаю невероятно сексуальным такое признание.

Я поднимаю голову и смотрю в ее яркие изумрудные глаза:

– Да, Ред. Мне действительно нужно слышать, как ты скажешь это вслух.

Ее губы приоткрываются, в глазах вспыхивает осознание, она садится прямее и тянет ко мне руки. И когда ее пальцы касаются кожи за моими ушами, а ладони – щетины, я закрываю глаза.

Прикасаться к ней – невероятно. А если касаются тебя? Черт. Я и не подозревал, насколько сильно мне этого не хватало.

Она впивается ногтями в кожу моей головы и на этот раз наклоняется для поцелуя, такого нежного, такого бережного.

Бережного, пока не прикусывает мою нижнюю губу, не сжимает мою голову ладонями и не произносит:

– Кейд Итон, если ты меня не разденешь, я сойду с ума и буду прятаться в своей спальне каждую ночь, трогать себя и вспоминать о том, как чертовски сексуально было сосать тебе на крыльце.

– Господи Иисусе, женщина. – Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в глаза, и сердце слегка замирает. – Я раздену. Но можно мне будет как-нибудь прийти и посмотреть на это шоу?

От улыбки ее щеки округляются.

– Определенно.

И она снова целует меня, с еще большей страстью. Ее руки обхватывают мою шею, а мои – ласкают ее грудь. Мягкую и упругую грудь, напоминающую о возрасте Уиллы, мысли о котором я отгоняю.

Вместо этого я просто наслаждаюсь чуть слышным постаныванием – реакцией на ласки, когда я провожу пальцами по ее соскам и сдавливаю их. Я просовываю язык ей в рот и принимаюсь наслаждаться тем, как покачиваются ее бедра, словно она не может насытиться.

Это придает сил. Это похоже на гребанный наркотик – видеть, как сильно она хочет меня. И я прерываю поцелуй только потому, что еще не закончил играть с остальными частями ее тела.

Я знаю, у меня будет еще много времени, чтобы поцеловать ее, потому что я не собираюсь останавливаться, пока она позволяет мне овладеть ею.

– Эта чертова грудь неделями виделась мне в мечтах, – говорю я, скользя губами по ее шее, покрывая поцелуями впадинку у основания и прокладывая путь вдоль ключиц. От того, как я облизываю ее худенькое плечико, по телу пробегает дрожь, и я улыбаюсь, потому что реакция доставляет мне чертовски много удовольствия.

– Спасибо. – Она запрокидывает голову, отчего ее грудь выпирает вперед, словно особое подношение.

Ощущение такое, что все становится на свои места. Каждая реакция отчего-то ярче. Каждое чувство сильнее. Объяснений у меня нет, но, возможно, они и не нужны. Может быть, урок состоит в том, чтобы просто расслабиться и позволить себе хоть раз насладиться чем-то.

Потому что я намерен полностью насладиться Уиллой Грант.

Я обхватываю ртом ее сосок, и тут же она вскрикивает:

– А! Не останавливайся, Кейд.

Я сосу сильнее, и ее тело извивается. Пальцами я сжимаю второй сосок, и металлический пирсинг придает дополнительные ощущения. Член мучительно упирается в ткань джинсов, а она еще даже не полностью обнажилась.

– Я охреневаю от тебя, Ред. Смотреть, как ты извиваешься? Слушать в стонах мое имя? Что мне теперь делать? – Я провожу языком по одной ее груди, а затем приникаю к противоположной, поглаживая влажный сосок.

– Трахни меня. Ты должен трахнуть меня, – молит она на одном дыхании. В ее словах слышится отчаяние, и мне нравится этот звук и вибрация у нее в груди, я чувствую ее губами.

Я опускаю руку и прижимаю ее к клитору. Даже сквозь джинсы ощущается жар. И когда я сниму с нее слои одежды, она будет чертовски мокрой.

Для меня.

– Правда? – Чуть отклонившись назад, я с силой прижимаю большой палец к джинсам. – Прямо здесь, Ред?

– Да. – Она откидывает голову, грудь блестит от моей слюны, а пальцы вцепляются в простыни.

Я тру, рисуя круги на джинсах, и мрачно усмехаюсь тому, как под натиском извиваются ее бедра.

– Кейд, – ее губы приоткрываются, произнося мое имя, а язык высовывается, чтобы смочить их. – Боже.

– Его здесь нет, детка. Только я. И мне надоело просить вежливо. Я готов взять. – Я беру в рот сосок, провожу языком по металлу и надавливаю на него. В ответ раздается легкий всхлип, такой же, как и ее всепоглощающий смех.

Намотав распущенные волосы на кулак, я притягиваю Уиллу к себе и шепчу на ухо:

– Я собираюсь содрать с тебя обтягивающие джинсы и насладиться вкусом того, что, как я уже и так знаю, окажется идеальной маленькой киской.

У нее по телу пробегает дрожь, но я продолжаю:

– Я заставлю тебя кончить мне в рот. И прежде чем ты успеешь оправиться от этого, я воткну в тебя свой член и заставлю кричать мое имя так громко, что тебя услышат во всем городе.

Глаза Уиллы удивленно вспыхивают, и она кивает.

– Хочешь так, Ред? Дай-ка я послушаю, как ты это скажешь.

В ее глазах пылает вызов, а подбородок упрямо вздернут:

– Тогда бери, Кейд. Попробуй меня. Трахни. Трахни так сильно, чтобы я забыла собственное имя. Мне никогда ничего настолько не хотелось. Сегодня ночью я твоя.

Моя грудь удовлетворенно вздымается, а руки принимаются отстегивать пуговицу на ее джинсах:

– А когда я закончу, что ты скажешь?

– Господи, – выдыхает она едва заметно, ее взгляд прикован к тому месту, где сейчас мои руки расправляются с ее джинсами. – От тебя, конечно, исходит энергия большого члена, но это что-то иное.

Я дергаю ее джинсы, и она нетерпеливо приподнимает бедра:

– Что ты хотела сказать?

– Спасибо, – с придыханием отвечает она.

– Вот это моя девочка, – мурлычу я, стаскивая с нее джинсы, и покрываю поцелуями ее бедра, по которым, когда я касаюсь щетиной нежной кожи, бегут мурашки. Я спускаю джинсы ниже колен, пока они не натыкаются на сапоги из змеиной кожи.

– Чертовы ботинки, – ворчу я, отодвигаясь и снимая их, пока не останавливаюсь.

– Нравятся? – Она вскидывает бровь так, как делает только она. И я без ума от этого. Молчаливый вызов.

– Они понравятся мне гораздо больше, когда я сниму их, и ты будешь передо мной абсолютно голая и открытая.

Она мурлычет:

– Саммер, одалживая их, сказала, что они приносят удачу.

Я отбрасываю один сапог и тянусь за вторым, качая головой.

– Вы, женщины, просто ведьмы. Даже не хочу знать, где они были. Сними их на хрен.

Уилла хихикает – ее никогда не смущали резкие слова. Она тянет носок, и сапог соскальзывает, что очень кстати, потому что ее голый смеющийся вид – афродизиак.

Джинсы сброшены.

Носков тоже нет.

– На тебе трусики, – ворчу я, разглядывая ее кружевные шортики с глубоким вырезом. Идеальные изгибы, от вида которых мой член пульсирует.

Она закусывает губу:

– Как ты и сказал.

– Ред, мои указания, – я натягиваю ее трусики высоко на бедра, так что они врезаются ей между половых губ, – почти всегда игнорировались.

– Иногда я следую им. А иногда нет. Нужно поддерживать интерес. К тому же я все жду, когда ты проверишь. В некотором роде, я надеюсь, что ты немного приструнишь меня, если застанешь без них.

– Черт. – Я поджимаю губы, не сводя глаз с ткани, исчезающей между нежными складочками кожи. Когда я тянусь вперед, рука дрожит, но я успокаиваю ее, проводя пальцами по влажной ткани, которая нас разделяет. Я испускаю стон, когда она вздыхает и разводит ноги шире, все еще опираясь ладонями о матрас за спиной.

– Ложись на спинку, детка. Я хочу, чтобы ты расслабилась.

– Как можно расслабиться, когда ты у меня между ног, Кейд? – спрашивает она. Но ложится.

– Это называется «спасибо», Ред?

Она смеется, но как-то хрипло. Голос доносится из глубины горла, прямо оттуда, где я недавно побывал.

– Это невероятно – я должен ущипнуть себя. – Второй рукой я обхватываю ее лодыжку и прижимаюсь губами к выступающей косточке. У нее даже чертовы лодыжки красивы.

– Ты невероятная. – Я ставлю ее ступню на край кровати и раздвигаю ей ноги.

– Спасибо, – благодарит она, приподнимая бедра.

– Все еще хочешь, чтобы я тебя трахнул, Ред?

– Да. – Ее руки блуждают по груди, теребя соски.

– Умоляй, детка. – Я прижимаю большой палец к ее клитору и наблюдаю за тем, как ее голова поднимается над холмиками грудей.

– Прости? – Ее глаза расширяются.

Не так давно в этой самой комнате она велела мне умолять ее. На этот раз власть в моих руках. Не в ее.

– Умоляй, Уилла. – Большой палец опускается ниже, и я слегка надавливаю – кружево задевает ее мягкие, влажные половые губ, и по ее ногам пробегает дрожь.

Ее голова откидывается назад, а пальцы сжимают соски.

– Умоляю, возьми меня, Кейд.

Она выгибает спину, и я провожу пальцем по кружевам, задевающим край киски, и продолжаю надавливать, пропитывая ткань.

Ее ноги раздвигаются ее шире, тело содрогается.

– Мне это нужно. Ты нужен мне.

В джинсах становится еще теснее от того, как она выделяет слово «ты»:

– Ты так сильно нужен мне, Кейд. Пожалуйста. Пожалуйста, трахни меня.

Я наклоняюсь между ее ног, нежно прикусываю через ткань и слышу сорвавшийся с губ стон:

– И чье имя ты будешь выкрикивать, когда кончишь?

– Твое. – Я мысленно бью себя в грудь, когда она так быстро отвечает.

Из заднего кармана я достаю бумажник, собираясь достать то, что, вероятно, является просроченным презервативом. Но она удерживает мою руку:

– Нет. Мне нужно чувствовать тебя.

Черт. И я этого хочу.

– Ты уверена?

Она издает новый стон – ответ на то, как я, опустив голову, лизнул промокшую ткань, чтобы ощутить вкус.

Она виляет бедрами, задыхается:

– Я на таблетках.

В груди разливается глубокий стон. Собственнический. Удовлетворенный.

– Какая же, черт возьми, ты грязная девчонка.

Я посасываю ее клитор через ткань, ощущая, как ее пальцы гладят меня по голове.

– Я в тебя кончу, и ты еще будешь меня за это благодарить. Но для начала, Уилла. – Я стягиваю с нее трусики и долго любуюсь розовым совершенством. – Я голоден.

Ее руки взлетают вверх, к лицу.

– О боже, – стонет она, когда я снова пробую ее на вкус.

А потом руки Уиллы снова опускаются мне на голову, а ноги обхватывают плечи, и я чувствую, что сам должен благодарить ее.

23

Уилла

Я умерла и попала в рай. Уверена. Потому что то, как Кейд владеет языком, – что-то из ряда вон выходящее. Он лижет меня. Посасывает. Кусает. А потом заставляет благодарить его.

Пока он стоит на коленях и собственнически ласкает меня грубой рукой, медленно погружая пальцы в мою киску, я превращаюсь в лужицу гормонов, растекшуюся на полу. Или, точнее, на кровати. Я извиваюсь и нараспев кричу его имя, как будто состою в секте, почитающих одиноких горячих папочек.

Я бы стала лидером секты. Без сомнений.

– Вот так, малыш, расслабься. Ты напрягаешься, Уилла?

– Не знаю, – глупо выдыхаю я, прежде чем приподняться на локтях и посмотреть на него сверху вниз. Он весь мрачен и предвкушающий, его губы блестят… ну, из-за меня.

– Я почти уверена, что моя душа вышла из тела.

– Расслабься. Я позабочусь о тебе. – Большим пальцем он проводит по сухожилиям на внутренней стороне бедра, и я со вздохом откидываю голову. Все тело расслабляется.

Пальцы скользят дальше, и я задыхаюсь, когда они касаются того самого места. Ни один мужчина не способен так легко за одну ночь находить клитор через джинсы и нащупывать точку G.

Но тот, кто стоит на коленях у меня между ног, может.

– Такая чертовски тугая. – Его пальцы скользят туда-сюда, и когда я опускаю на него глаза, его взгляд блуждает у меня между ног. Я чувствую, как растягиваюсь, когда его пальцы сжимают и разжимают меня.

– Такая чертовски влажная. – Его угольно-черные глаза поднимаются выше, жадно исследуя мое тело. – Я никогда в жизни не видел такой красивой киски, Уилла.

По правде говоря, я никогда особо не задумывалась, как выглядит моя киска. Она и так всегда прекрасно справлялась со своей задачей. Она была настоящей чемпионкой, если хотите знать мое мнение. Но я польщена комплиментом Кейда. Он старше. Опытнее. Если говорит, что красиво, то кто я такая, чтобы спорить?

Я облизываю губы, глядя на него сверху:

– Спасибо. – С каждым разом слова даются все легче. Удовлетворение на его лице – награда для меня. Поначалу меня это немного заводило, но ублажать Кейда, видеть удовлетворенное выражение на его лице – быстро стало моим любимым занятием.

– Хорошая девочка, – напевает он, прикасаясь к моему телу с таким трепетом, что я вздрагиваю. Он не торопится, не насаживает меня. Его движения неторопливы, он выжимает каждую каплю удовольствия из каждого уголка моего тела. Раньше подобного я не испытывала.

– Сейчас ты кончишь для меня, детка.

От того, как двигаются его пальцы, от его пристального взгляда, когда он играет с моей красивой киской – его слова, не мои – все накаляется. Ощущения. То, как тени играют на его красивом лице и точеных плечах. Как они напрягаются, когда он двигает рукой. Ощущение того, как его кончики пальцев вдавливаются в мягкую плоть моей ноги.

Как внезапно Кейд посасывает мой клитор, одновременно лениво погружая в меня пальцы. Он двигается плавно, словно поглаживая. Этот мужчина отработал движения до мелочей. Ритм скручиваний и надавливаний. Он играет моим телом, словно это инструмент, знакомый ему вдоль и поперек.

И когда напряжение проходит по моим бедрам, обволакивая позвоночник, я обхватываю его голову, прижимаю его лицо к своей киске и откидываюсь назад.

– Кейд! – восклицаю я, как и обещала, кончая. Ноги дрожат. Пальцы на ногах поджимаются. Ступни сводит судорогой, но он продолжает. Он не сразу останавливается, как поступают многие мужчины. Он не жаждет закончить прелюдию. Для него это не рутинная часть, и я думаю, в этом и кроется сексуальность.

Я улыбаюсь гладкому белому потолку, в свете лампы отливающему золотистым оттенком, и чувствую, как конечности расслабляются. И вместе с приливом удовольствия приходит и желание защитить его. Приходит прилив ярости, из-за того что кто-то смог его так сильно ранить. Что кто-то мог сбить Кейда с пути, как это сделала его бывшая.

Сопротивление. Ревность. Тоскующие взгляды. Уединенный образ жизни. Теперь все это приобретает гораздо больший смысл.

И я твердо намерена показать ему, как сильно его хочу.

Приподнявшись, я запускаю пальцы ему в волосы, ощущая тяжелое дыхание на своей влажной коже, а затем обхватываю его шею и притягиваю голову к своей. Я заглядываю ему в глаза, проводя большими пальцами по щетине на его щеках.

– Спасибо, – говорю я просто.

А потом целую его. Я чувствую на нем свой вкус, но мне все равно. Я хочу, чтобы он знал, как я ценю его. Наши языки сплетаются, а его мозолистые ладони танцуют по моим ребрам, отчего я почему-то дрожу, а внутри все искрится, хотя я только что кончила.

Поправка: хотя он только что заставил меня кончить.

– Это был лучший оргазм в моей жизни, – шепчу я в его влажные губы, вызывая у него усмешку. – А теперь снимай штаны и ложись на кровать. Я хочу отплатить тебе тем же.

Его губы скользят по моей щеке:

– Думаешь, теперь ты главная, Уилла? Восхитительно.

– Снимай штаны, мистер, – говорю я фальшивым авторитетным голосом, отвечая на его поцелуи, после чего спускаюсь по заросшей щетиной щеке к уху и игриво покусываю мочку.

Он резко выдыхает, но пытается встать, его пальцы ловко расстегивают джинсы, мускулистые предплечья пульсируют. Я рассеянно задаюсь вопросом, почему так зациклилась на его хмуром лице, когда у него такое тело, а сам он милый, властный и заботливый. О чем, черт возьми, я говорила? Уже не помню.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он, стягивая джинсы и обнажая внушительный член под тканью трусов. Я почти забыла, насколько он большой и что я поперхнулась, когда он с силой вошел мне в рот.

– Ты такой горячий. Какое у тебя потрясающее тело. Какой ты сладкий. – Когда я отрываю взгляд от его члена, он вскидывает бровь, и я добавляю: – Думаю, слова, которые ты ищешь, – это «спасибо, детка».

С ухмылкой он стягивает боксеры, явно не стесняясь своего тела:

– Нравится, когда я называю тебя деткой?

Я поджимаю губы, глядя на него. Чертовски нравится. Большую часть времени для меня это звучит приторно и пошловато, но когда он рычит и добавляет что-то грязное?

– Да. Нравится.

Он обходит меня, и я поворачиваюсь, чтобы полюбоваться его округлой мускулистой задницей – в джинсах она смотрится иначе. Каждая клеточка его тела излучает силу, и это не та сила, которую приобретаешь от долгих часов в спортзале. Его мышцы настоящие, плотные и твердые, но не слишком рельефные.

Его тело, кожа, морщинки вокруг глаз… все это доказательство многих часов тяжелой работы. И я не уверена, что когда-нибудь находила что-то более привлекательное, чем мужчина, который тяжело работает.

Он садится на кровать, облокачивается о спинку, выпятив грудь и вытянув перед собой длинные ноги, как король.

Кулаком он обхватывает толстый член и несколько раз подергивает. Как завороженная, я наблюдаю за ним, облизывая губы. Думаю, я бы с удовольствием понаблюдала, как он вот так кончает.

Его глаза загораются, когда он перехватывает мой взгляд:

– Детка, иди сюда и оседлай мой член.

Ему не нужно просить дважды. Я поворачиваюсь и ползу по кровати, затем провожу рукой по редким волосам на его груди, перекидываю через него ногу и сажусь сверху, а его руки ложатся мне на бедра. Я ощущаю стальную длину его члена, упирающегося в мою голую задницу. Он скользит по мне, когда я начинаю двигать бедрами и покачиваться.

Кейд хватает меня за подбородок и быстро целует в губы.

– Если ты хочешь, чтобы я трахнул тебя в задницу, тебе нужно только попросить.

Я упираюсь руками ему в грудь, пальцы сжимаются от его грубых слов:

– Наверное, ты заставишь меня умолять об этом.

Он смеется, глубоко и раскатисто. И под ладонями я ощущаю вибрацию. Мужчина, который так долго избегал смеяться в моем присутствии, теперь хохочет.

Его улыбка – выстрел прямо в сердце.

– Наверное, – легко отвечает он, прежде чем снова поцеловать меня. – А теперь насаживайся на член. Я хочу посмотреть на тебя.

– Господи Иисусе, Итон. Я теперь буду постоянно краснеть, после того как разденусь перед тобой. – Я завожу руку за спину и провожу ладонью по всей длине его члена, чувствуя, какая я мокрая, пока сижу у него на животе с широко разведенными ногами.

Он с шумом выдыхает, большими пальцами поглаживая серебряные штанги в моих сосках. По тому, как он постанывает, я понимаю, что ему нравится. Очень.

– Это по мне, Ред. Ты бы видела, как мило ты выглядишь с розовыми щечками. С идеальной грудью. Если ты не начнешь, я кончу на спину, а не в тебя.

– Черт. – Я провожу языком по нижней губе, затем, слегка прикусывая ее, становлюсь на колени.

Одной рукой опираясь на его круглое плечо, я опускаюсь, обхватывая пальцами пульсирующий член, а когда прижимаю его головку к своему входу, мы стонем в унисон.

В этот момент все кажется неотвратимым. Предвкушать почти так же приятно, как наслаждаться моментом. Я чувствую головку, немного вошедшую в меня. Он заполнит меня всю, поэтому, прежде чем сесть на него полностью, я провожу им по влажной киске и прижимаю к ноющему клитору.

– Господи, Ред. Ты пытаешься меня убить?

– Нет. Пытаюсь убедиться, что он поместится. – Я опускаю глаза, наблюдая за тем, как блестит член.

– Детка, будет в самый раз. Ты создана для меня.

Я кидаю на него взгляд, и в этот момент его бедра приподнимаются. Он входит в меня как раз в ту секунду, когда я опускаюсь на него. Я отчаянно хватаюсь за его предплечья. Ощущение наполненности и незнание, как реагировать на его слова, заставляют меня опустить глаза, и мы наблюдаем, как мое тело растягивается, чтобы принять его.

– Посмотри на себя, Уилла. Ты так хорошо приняла меня, – выдавливает он, его голос звучит напряженно и хрипло.

Я стону, чувствуя пульсацию наших тел. Кожа к коже. Ладонями я скольжу к его плечам, опускаюсь на пару сантиметров, после чего охватываю его во всю длину.

Кейд приподнимается, чтобы запечатлеть поцелуй между грудями, его руки скользят по моему телу, обхватывая округлую задницу.

– Черт, я будто в раю. Так горячо и туго. Только для меня.

Только для меня. Сердце замирает, и я обвиваю его шею руками. Целую его в макушку. Это сильный, стойкий, честный, трудолюбивый человек – тот, чья боль так глубока, что он прожил несколько лет, сомневаясь в собственной значимости. В собственной ценности.

Я ненавижу это. Ненавижу за него. Поэтому качаю бедрами, прижимаюсь его к груди и говорю:

– Только для тебя.

Ногти скользят по его плечам, вниз по сильной спине. Я снова прикусываю его мочку и прижимаюсь щекой к щетине. Мне нравится ощущать, как она скользит по моей коже в идеальном сочетании с грубыми подушечками его пальцев.

Я поднимаюсь и опускаюсь, принимая его во всю длину за раз и шипя ему в щеку от легкого жжения.

– Только для тебя, – тихо произношу я.

И мне кажется, я говорю серьезно.

Кто, черт возьми, знает, что я делаю? Я вот сама почти никогда не знаю. Бо́льшую часть времени я плыву по течению. Использую возможности.

И боже, никогда еще возможность не казалась мне настолько подходящей, поэтому я не подвергаю ее сомнению. Не размышляю над ней. Отдаюсь.

Ему.

Я притягиваю его голову и целую так, словно это наше последнее мгновение на земле. Атмосфера в маленькой спальне меняется. То, что начиналось грубо и игриво, переросло в нечто более чувственное. Но теперь мы более неистовы.

Наши руки блуждают. Он хватает мою задницу, приподнимая и опуская. Мои ноги дрожат, а голова откинута назад. Его борода покалывает мне грудь. Губы ласкают соски. Мои руки теребят его волосы.

Мы не говорим.

Но нам это и не нужно. Тела говорят за нас. Наши поцелуи влажные, беспорядочные и несовершенные.

– Кейд, – хнычу я, когда комната наполняется звуками влажных шлепков и его звериным мычанием. Моя грудь подпрыгивает. Его глаза стекленеют.

– Кажется, я вот-вот… – я замолкаю, разгоряченная, задыхающаяся и полностью потерявшая контроль. Поглощенная. Но он знает, что я пытаюсь сказать. Он знает, что мне нужно. Чего я хочу.

Его рука лежит у меня внизу живота, а пальцы скользят по нежному бугорку.

– Кончи для меня, детка, – выдыхает он.

– Да, – хриплю я. – Пожалуйста, не останавливайся.

– Никогда. – Таков его ответ. И это заводит, его гарантия задевает что-то во мне, и я кончаю.

– Кейд! – на этот раз я выкрикиваю его имя, а не просто зову. Я расслабляюсь, и, боже, это невероятные ощущения.

Мы сплетаемся в клубок стонов и напряженных мышц. Пальцы Кейда продолжают двигаться, а вторая рука обхватывает меня, прижимая к его телу.

Его член пульсирует, а затем он изливается, шепча мое имя мне в губы, и в этом есть что-то очень личное. Я пытаюсь перевести дыхание. Я сказала, что отплачу ему, и хочу сдержать данное обещание. Его слишком часто предавали.

Кейд обнимает меня так, что я чувствую все его большое тело. Он все еще внутри, и я льну к нему, касаясь щекой его влажной груди, а затем открываю рот, чтобы произнести слова, которые он хотел услышать.

Но Кейд опережает меня и, прижавшись щекой к моей голове, шепчет:

– Спасибо.

24

Кейд

Я просыпаюсь разгоряченным и возбужденным.

С улыбкой.

Волосы Уиллы рассыпаны по моему лицу, она дышит мне в шею, и та становится влажной и потной. Уилла перекинула через меня длинные ноги и руки и прижалась всем телом так близко, что сдвинь я ее на несколько дюймов, то она окажется на мне.

Мне не особенно удобно. И мне это чертовски нравится.

Я всегда списывал свою сухость на возраст, на то, что в тридцать восемь все уже позади. Я знаю, что я не старый, но в некоторые дни я чувствую себя именно таким. Изношенным и не имеющим сил, необходимых для начала новых отношений. Я слишком устал, чтобы справляться со взлетами, падениями и неизбежными драмами.

Но Уилла Грант вдохнула в меня новую жизнь.

После лучшего секса в моей жизни я потащил ее на кухню и накормил. Я приготовил нам блинчики. Мы разговаривали и смеялись. Но когда она размазала немного сиропа по губам, я не смог удержаться и слизнул его. И это закончилось тем, что я поставил ее на четвереньки прямо на деревянный пол в кухне. Затем мы перешли в душ. А потом она билась о кафельную стену, пока мы оба снова не кончили.

Она сказала, что больше не выдержит, но я затащил ее к себе в постель и исчез под одеялом, чтобы попробовать ее на вкус еще раз. И оказалось, что она большая лгунья, потому что выдержала не только это.

Я должен чувствовать себя измотанным, но, видимо, мой член об этом не подозревает. Потому что он проснулся и готов осквернить растянувшуюся в моей постели двадцатипятилетнюю девушку. Снова.

– Спокойно, парень, – бормочу я, потянувшись, чтобы поправить боксеры. Уилла вздрагивает, когда я двигаюсь, но моя вторая рука, приникая к ямочкам на ее спине, прижимает ее ко мне.

Мне все равно, что это физически неудобно. Когда Уилла рядом, я спокоен. Это как с Люком под одной крышей. Я знаю, что все в безопасности.

Хотел бы я сказать, что то же самое чувствовал и по отношению к маме Люка. Но это не так. Мысли о Талии возникают, только когда я чувствую себя уязвленным или неуверенным. Когда к горлу подкатывает горечь, и я думаю о потраченных впустую годах, пытаясь наладить с ней отношения, хотя в глубине души не хотел этого.

Самое ужасное, что я не могу заставить себя пожалеть о прошлом, потому что у меня есть Люк. И он – лучшее, что когда-либо случалось со мной.

Уилла кладет голову мне на грудь, проводя пальцами по редким волосам:

– Ш-ш-ш. Засыпай. Мне снится самый лучший сон.

Мысль о том, что Уилла – это еще одна из лучших вещей в моей жизни, возникает внезапно и пугает меня. Слишком рано. Она слишком молода. Это кажется слишком… невозможным.

– Ред, что тебе снится? – Я приподнимаюсь и целую ее шелковистые волосы.

Я чувствую, как ее грудь слегка вздрагивает, прижимаясь ко мне. Даже металл ее пирсинга теплый, потому что, конечно, она спит обнаженной:

– Что мой горячий босс вынес мне мозги прошлой ночью.

Я качаю головой.

– Нет, серьезно. Ты бы видел этого гребаного парня. Такой мрачный, задумчивый, с огромным членом.

– Уилла.

– С большими мозолистыми руками, с круглой задницей…

– Женщина. – Я переворачиваю Уиллу на спину, и она начинает смеяться – музыка для ушей. Опираясь на локти, я ложусь сверху. У нее на лице – игривая улыбка, а на щеках – след от подушки. Она напоминает сонную, нежную, зеленоглазую богиню.

Я снова качаю головой. Я часто так делаю. Раньше это было от раздражения, а теперь больше похоже на… недоверие.

– Женщина? Так ты благодаришь за комплименты?

– Будешь дразнить меня, и я заткну тебе глотку членом, чтобы ты снова замолчала, – ворчу я, но игриво. И она Уилла знает. Она понимает, как интерпретировать мои слова, и не обижается, так как умеет отделять мои шутки от ворчания. И во втором случае она обычно просто закатывает глаза или уходит.

Думаю, именно поэтому она открывает рот, словно готова вновь принять меня, но тут ее глаза расширяются, и она прикрывает рот рукой:

– Боже мой. Неприятный запах изо рта. Прости.

Я смеюсь. После того, что мы сделали прошлой ночью, утреннее дыхание меня не отпугнет.

– Уилла, я был с тобой, пока тебя рвало. Твое дыхание никогда не будет хуже, чем тогда.

Она прикрывает рот ладошкой, будто бы обидевшись:

– Придурок!

А я только сильнее смеюсь.

Я наклоняюсь, целую ее в лоб и шепчу ей на ухо:

– К твоему счастью, когда мой член окажется у тебя во рту, я не буду чувствовать запах.

Она беззвучно смеется, закрывая лицо руками и сотрясаясь всем телом. Я же плюхаюсь рядом – заразительное счастье охватывает и меня.

Мы лежим и смеемся, наши руки блуждают друг по другу, тела сплетены, но вскоре она вновь усаживает меня сверху, скользит по моему телу и просит трахнуть ее в рот.

– Итак… – Уилла сжимает руки на коленях, пока я завожу грузовик. Как будто за пределами моего дома реальность рушится, и Уилла начинает сходить с ума. – Что будем делать?

Мне следовало бы удариться в панику, но я чувствую себя на удивление спокойно. Есть в этом что-то слишком правильное, чтобы из-за этого волноваться. Я уже достаточно долго живу со своей головой, чтобы понимать, когда съезжаю с катушек, и это явно не тот случай.

– О чем ты? – отвечаю я, переключая передачу и по привычке оглядываясь. Я все еще проверяю, нет ли позади моего старого пса, который вечно носился по ферме, сжигая бесконечную энергию. Пса, которого Талия забрала с собой. Она буквально сказала, что хочет «собаку или ребенка». Я до сих пор не могу поверить, что эти слова слетели с ее уст. Для меня вопрос не стоял. Тот, кто ставил их в один ряд, точно не мог воспитывать моего сына.

– О том, что произошло между нами. Секс. Мы продолжим в том же духе. Или это на разок?

Щека у меня дрогнула.

– Детка, думаю, ты имеешь в виду на разок, и еще на разок, и еще на разок, и…

– Не называй сейчас меня деткой, Итон. Я серьезно.

– Как и я, Ред. Мне притормозить? Сможем добавить еще разок.

– Я тебя ненавижу. – Словно надувшись, она скрещивает руки на груди. Но я-то знаю, что это не так. Уилла не из тех, кто дуется.

– Верно. Но ты любишь мой член.

Она делает глубокий вдох, а затем издает восхитительный разочарованный рык:

– Неделями ты был лишенным чувства юмора придурком, и все, что тебе потребовалось для того, чтобы стать шутником, – пара оргазмов. Мне следовало раньше принять удар на себя.

Я сжимаю руль, пытаясь сдержать смех:

– Думаю, тебе стоит продолжать принимать удары.

Она поворачивает голову и смотрит на меня:

– Да?

Я пожимаю плечами, не отрывая взгляда от дороги:

– Да. Определенно.

– Почему?

Теперь я перевожу взгляд на Уиллу. Глаза прищурены, на лице читается неуверенность. Черт возьми, да это настоящее шоу.

– Потому что ты мне нравишься, Уилла.

Она тыкает в меня пальцем и пытается опровергнуть мои слова:

– Тебе нравится заниматься со мной сексом.

Я торможу посреди дороги. Машин нет, так что это не имеет никакого значения. А если бы они и были, то могли бы просто подождать, пока я не разберусь с этой женщиной.

Я поворачиваюсь к ней, положа одну руку на руль. Моя поза может показаться непринужденной, но выражение лица – нет. Уилла, должно быть, замечает это: ее плечи вздрагивают, когда она выпрямляется и вглядывается в мое лицо.

– Нет, Уилла. Ты мне нравишься. Ты мне небезразлична. Я не для того столько лет воздерживался от секса, чтобы просто снова начать им заниматься. У меня были возможности, но я от них отказывался, потому что мне было неинтересно. Нам не нужно делать из этого шоу, а с Люком рядом, возможно, и не стоит. Но ты мне интересна. И я не знаю, к чему это приведет и что все это значит. Я знаю только то, что твой отъезд в конце лета разобьет мне сердце, но я зашел слишком далеко, чтобы беспокоиться об этом сейчас.

Ее губы приоткрываются, словно она собирается что-то сказать, но закрываются снова. Видно, как она переваривает услышанное. Ее лицо красноречивее всяких слов. Я читаю ее мысли без труда.

Хотя Уилла и не высказывает это вслух, но, похоже, ответом она довольна.

Вслух же она говорит лишь:

– Спасибо.

Я решительно киваю и трогаюсь, протягивая ей раскрытую ладонь. Через несколько секунд ее тонкие пальцы проходят между моими, и пока мы едем к главному дому в ошеломленном, но дружеском молчании, я сжимаю ее руку.

– Папа! – Люк вылетает из-за угла дома моего отца, как летучая мышь из ада, когда я обхожу машину, чтобы открыть Уилле дверь. Клянусь, этот ребенок бегает, прыгает и карабкается куда-то без остановки… Он точно отнял у меня несколько лет жизни.

– Уилла! – кричит он, когда она выходит из машины.

– Ты не мой шофер, знаешь ли, – бормочет она, опираясь на мою руку, чтобы спрыгнуть на землю.

– В список проступков твоих бывших – помимо нежелания тебе отлизывать – добавляется еще и то, что они не открывали тебе дверь машины.

Она краснеет и, отстраняясь, отпускает мою руку.

Не касаться рук друг друга будет настоящей пыткой. Я понимаю это по тому, как ее пальцы скользят по моей ладони, словно желая удержать контакт как можно дольше.

К счастью для моего самолюбия, Люк бросается на шею сначала ко мне. Обнимая его, я подмечаю, насколько тяжелее он стал. Насколько выше. Он растет быстрее, чем я ожидал. Он растет чертовски быстро.

– Привет, приятель. Как твоя ночевка?

– Суперски! – Он громко целует меня в щеку, и я задаюсь вопросом, когда же он перестанет так делать.

Он соскакивает с меня и проделывает то же самое с Уиллой, только обнимает ее за талию. Она наклоняется к нему, и ее волосы рассыпаются вокруг него, когда они обнимаются. Уилла шепчет ему что-то на ухо, поглаживая по затылку и быстро целуя в макушку. В ответ Люк хихикает.

Я наблюдаю за ними, как влюбленный дурак, представляя то, что никогда не позволял себе представлять. За эти годы у Люка было множество воспитателей, учителей, друзей, но ни к кому из них он не был так привязан, как к Уилле. Он нуждался в ком-то вроде нее.

И, кажется, этим мы с ним похожи, потому что я не могу отвести от них глаз.

– У тебя инсульт, сынок?! – кричит придурок-папаша с крыльца так, что я подпрыгиваю на месте.

Я упираю руки в бока и бросаю на него самый красноречивый взгляд.

Он не глуп. И ухмыляется так, будто что-то знает. И я уверен, что знает. Но мне не нужно, чтобы он все усложнял, отпуская шуточки о минете на лужайке или о еще какой-нибудь хрени, которую придумывает развлечения ради.

Жду не дождусь, когда состарюсь и уйду на покой, буду говорить всякую ерунду, просто чтобы смотреть на реакцию людей и наслаждаться. Вот она – настоящая мечта.

– Просто устал, – решаю я ответить.

Харви с понимающей улыбкой прислоняется к столбику крыльца:

– Вот что случается, если в твоем возрасте засидеться допоздна на вечеринке.

Уилла выпрямляется, обнимая все еще прижимающегося к ней Люка:

– Это я была на вечеринке. Кейд остался дома, чтобы прибраться. Он очень аккуратный. В этом плане ты хорошо поработал.

Отец смеется:

– Этот мальчик убирается, только когда ему тревожно.

Черт.

– Что ж, должно быть, уровень его тревожности зашкаливает, – отпускает остроту Уилла, стараясь выглядеть непринужденно. Ее барменский подкол попадает в точку, но отец на него не клюет.

– Сейчас он выглядит необычайно спокойным, – отвечает он с улыбкой от уха до уха.

– Господи Иисусе, – бормочу я, пиная камешек в грязи под рабочим ботинком.

Уилла хихикает и отводит глаза. Мы оба знаем, что попались. Чертов орлиный взгляд старины Харви не упускает ни одной мелочи. И вот что я получаю за то, что пялюсь на Уиллу так, словно она подарок небес.

Прошло всего десять минут с того момента, как мы вышли из дома, а мне уже не удается сохранить наши отношения в секрете. Часть меня не хочет этого, но также я не хочу, чтобы на меня смотрели с жалостью, когда она уйдет. Я не желаю слышать неловкие покашливания и чувствовать спине утешающие похлопывания. А если наши отношения останутся тайной, они не будут знать, почему я несчастен. И такой вариант мне нравится больше.

– Какие планы на сегодня? – Я смотрю на Люка сверху вниз, предпочитая полностью игнорировать отца.

– Строить планы на мой день рождения! Уилла, ты ведь придешь? Даже если он выпадет на выходной?

Она улыбается, крепко сжимая его маленькие плечи:

– Ни за что не пропущу.

– А сыграешь на гитаре «Happy Birthday»?

Она смеется, и мой член твердеет. Наблюдать за игрой Уиллы – особое удовольствие. В голове сразу же всплывает картинка, как под приятную мелодию звучит ее мягкий скрипучий голос, как пальцы нежно касаются струн, а волосы рассыпаются по окрашенному дереву гитары.

Это почти так же сексуально, как когда она садится на брыкающуюся лошадь и скачет верхом.

– У меня есть идея получше, – говорит Уилла. – Я научу тебя ее играть.

У Люка округляются глаза:

– У всех на виду?

– Если захочешь. – Она треплет ему волосы, а я начинаю бросать беспокойные взгляды на каждого. Потому что день рождения Люка – единственный день в году, когда Талия любит выходить из тени.

Я смотрю на отца. Мы вместе много лет работаем на этой земле и научились довольно хорошо понимать друг друга, и я вижу, что он думает о том же, о чем и я.

Я никогда не стремился разлучить Талию с Люком. И много раз давал ей возможность стать частью его жизни, даже если она ими не пользовалась.

Думаю, меня это ранит больше, чем Люка. Для него она не имеет значения. Для меня же она должна была иметь значение. Я не могу смириться с тем, что она пропускает его взросление, но я никогда не пристыжу ее за это и не буду ограждать нашего сына, пока она не причиняет ему боль.

– Нам нужно обсудить встречу родственников и друзей, Кейд, – говорит отец. – Заглянешь на обед? Спланируем кое-что.

– И Уилла тоже пойдет! – Люк уже тащит ее к дому, сжимая крошечной рукой ее ладонь.

– У нее сегодня выходной, приятель, – напоминаю я ему. Грань между всем начинает стираться, поэтому я отчаянно стараюсь сохранить ее.

Она переводит взгляд с Люка на меня:

– Все в порядке. От тебя, дружок, мне выходной не нужен. Ты один из моих самых любимых людей на свете.

Сердце в груди замирает, и я резко втягиваю носом воздух. Оттого, как Люк улыбается, оттого, как он становится все выше, мою переносицу начинает щипать. Я сжимаю ее пальцами, тру и отворачиваюсь. Затем шагаю к дому, опустив голову, чтобы никто не увидел эмоций в моих глазах.

Но мне и не нужно смотреть на отца, чтобы он все понял. В конце концов, кто знает своего сына лучше, чем отец-одиночка? До того как он вышел на пенсию, мы вместе проводили долгие дни на пастбище, так что скрыть что-либо друг от друга практически невозможно.

– Тяжелый случай, парень, – говорит он, хлопая меня по плечу, когда я прохожу мимо.

И он как никогда прав.

25

Уилла

– Уилла! Нам пора.

Я резко поворачиваю голову на звук властного голоса Кейда, рявкающего на меня так, будто я на него работаю. Будто у меня сегодня не «выходной» и мы не провели ночь трахаясь. Я качаю головой и смотрю на Люка широко раскрытыми глазами.

– Нам нужно спрятаться от него, – говорит Люк, мгновенно бросая мелок на асфальт. Мы разрисовали всю подъездную дорожку сердцами разных цветов, форм и размеров.

Я киваю:

– Конечно, нужно.

– Придумал! – Он берет меня за руку, и я стараюсь не думать о том, какая липкая у него ладошка.

Хихикая под нос, я бегу за ним, к большому колодцу у дома. Между слоями камней проглядывает цемент, а сверху возвышаются старые деревянные балки. На веревке висит ведро, которое явно давно не использовали.

Это очаровательно и символично, здесь пахнет мокрым камнем и двором после ливня.

– Приве-е-е-е-ет! – Люк просовывает личико в отверстие и гогочет, как только приветствие эхом возвращается к нему.

Я опускаюсь на землю, увлекая его за собой:

– Тише, чертенок. Он услышит.

– Ой. Точно. – Люк заходится смехом. Такой счастливый дурашливый ребенок, хотя его концентрация внимания оставляет желать лучшего.

– Эй, Уилла?

– Да, Люк, – сухо отвечаю я, так как часть со словом «тише», очевидно, прошла мимо ушей.

– Иногда мне хочется, чтобы ты была моей мамой. – Ошеломленная, я смотрю на него во все глаза, и он продолжает: – Помнишь, день рождения? Когда меня держали под водой? Он сказал, что я не понравился даже своей маме.

Я хочу снова столкнуть его в воду.

– Ну, ты мне не просто нравишься, Люк. – Мой голос дрожит от переполняющих меня эмоций, но я не уверена, что он их уловил. – Я люблю тебя.

– Правда? – Его улыбка застенчиво-осторожная.

– Да. Этот парень настоящий говнюк.

Он прикрывает рот рукой, таращит глаза и шепчет:

– Он полный говнюк, и я тоже тебя люблю.

Тут же я притягиваю его к себе и чувствую, как его маленькое тело прижимается к моему, пока мы стоим на коленях.

– Люк! – Голос Кейда на этот раз раздается ближе. – Уилла! Почему подъездная дорожка выглядит так, будто ее заблевали в День святого Валентина?

Я зажимаю рот рукой, чтобы сдержать смех. Конечно, Кейд все воспринял именно так. Гребаный пессимист.

– Вы двое думаете, что вы смешные, да?

Свободной рукой я прикрываю Люку рот, потому что он не может успокоиться и вот-вот лопнет.

Ботинки Кейда сходят с асфальтированной части дорожки, и я слышу хруст гравия все ближе и ближе.

– Самое страшное… когда я найду вас, то накажу обоих.

Плечи Люка трясутся сильнее. Он знает, что его отец очень мягок, несмотря на грубую внешность. Не думаю, что он хоть раз в жизни наказывал сына.

А меня? В этом я не уверена. Кейд в спальне – это не папа Кейд. Мое тело вздрагивает в ответ – и мне совсем не смешно.

– Держу пари, вы… за сараем!

Мы слышим, как он подпрыгивает, а затем разочарованно вздыхает, когда место, где, по его мнению, мы должны были находиться, оказывается пустым.

Я поворачиваюсь и бросаю на Люка предостерегающий взгляд, потому что чувствую, как из его губ вырываются струйки воздуха. Я прошу его быть тише, на что он кивает и делает вдох через нос.

Тяжелые шаги Кейда приближаются.

– Как насчет… – он подходит к колодцу, но с противоположной стороны. Я бросаю взгляд на Люка и указываю вверх, надеясь, что он поймет, что мы собираемся прыгать.

Он кивает.

На пальцах я отсчитываю три.

Два.

Один.

– В колодеце!

Мы выскакиваем и кричим:

– Бу!

И, что вполне предсказуемо, Кейд подпрыгивает, его рост поражает, когда он отступает на шаг. На его красивом лице на мгновение появляется выражение крайнего изумления, и мы с Люком взрываемся хохотом.

– Попался, – с одышкой произношу я. – На этот раз обливать тебя не будем!

– Видел бы ты свое лицо! – тычет пальцем Люк.

– Ну вот и все. Вам обоим конец. – Кейд поворачивает кепку козырьком назад и подмигивает мне.

Черт. Он в курсе, что делает со мной, когда так носит кепку. Убейте меня своим членом, пожалуйста, сэр.

Люк разворачивается и направляется к главному дому. Кейд пропускает его немного вперед, а затем длинными шагами съедает расстояние между ними, подхватывает сына на руки и начинает щекотать. Люк извивается, и его хихиканье сливается с глубоким баритоном Кейда.

– Уилла! На помощь!

– Не волнуйся, Люк. Я иду! – Я героически оббегаю колодец и вонзаю пальцы в ребра Кейда.

Он визжит. Он прямо-таки визжит, и это наименее мужественный звук, который я когда-либо слышала от мужественного мужчины. Пока мы хохочем как сумасшедшие, сильный, быстрый и разозленный Кейд каким-то образом закидывает Люка на одно плечо, а меня – на другое.

Люк хлопает его по спине, задыхаясь в истерике:

– Отпусти меня!

Я сползаю чуть ниже и шлепаю его по заднице, что только раззадоривает Люка.

– Шевелись, папуля! – выкрикивает Люк, и горячее дыхание Кейда обдает мое голое бедро.

– Вы – две занозы в моей заднице.

– Как, черт возьми, ты нас таскаешь? Это ненормально. Отпусти нас.

– Женщина. Я могу поднять теленка, а вас я вообще не чувствую. – Его палец скользит по внутренней стороне моего бедра, и я вздрагиваю.

– Похоже, у тебя руки заняты, сынок, – окликает Харви, но я его не вижу. Да мне и не нужно видеть его, чтобы по голосу понять, что он улыбается.

– Почему бы мне не забрать у тебя этого чертенка?

– Да! Спаси меня, дедушка! – кричит Люк, дико извиваясь и сотрясая отца.

Кейд хмыкает и тут же опускает Люка на землю:

– Хороший план, папа. Разделяй и властвуй.

Я слышу, как Люк бежит по подъездной дорожке прочь от нас, и шепчу:

– Кейд, отпусти меня. Держу пари, все видят мою задницу.

– Не видят, – шепчет он в ответ.

– Откуда ты знаешь?

– Проверил. Я думал, вид может быть еще лучше. Обидно, если честно.

– Черт. Отпусти меня. Я не теленок.

Кейд только смеется.

– Веселитесь, молодежь! – кричит Харви, и меня поражает, насколько очевиден тот факт, что между нами что-то есть. – На днях я проезжал мимо и обратил внимание на вашу лужайку. Ей бы не помешал хороший…

– Пап, не начинай, – ворчит Кейд и идет к грузовику со мной на плече, как с мешком корма. Или с теленком.

– Поехали, Ред. Сегодня ты со мной. – Он звонко хлопает меня по заднице под восторженные визги Люка и удивленный возглас отца.

Кровь приливает к щекам, и я закрываю лицо руками. И хотя я пытаюсь убедить себя, что просто смущена, на самом деле я понимаю, что это все из-за второй стороны Кейда, которая что-то делает со мной.

И это что-то не позволит мне просто так уйти после концерта.

– Почему мы катаемся вместе в мой выходной? – спрашиваю я Кейда, сидя верхом на симпатичной гнедой лошади. Мне не хватает Такса, но я знаю, что сейчас он, толстый и счастливый, гуляет в поле и восстанавливает силы. Вероятно, он никогда в жизни больше не захочет прыгать. Вероятно, он думает, что уже вышел на пенсию.

– Потому что я хотел показать тебе земли.

Я скептически поглядываю на Кейда. Черничка низко склонила голову, совершенно расслабившись, пока мы ступаем между редкими тюками сена, сложенными за домом Кейда.

– Я видела эту землю, Кейд. И эти тюки сена мне тоже хорошо знакомы.

– Хороший год был для сена, – глупый ответ. Он весь такой серьезный, плечи напряжены, руки лежат на луке седла. Дурацкая кепка все еще надета козырьком назад.

– К тому же я чувствую себя на этой земле спокойно.

– Ты ведешь себя странно. – Я слегка прижимаю ноги к бокам своего мерина Рокета, подталкивая его вперед, чтобы поравняться с Кейдом. – Почему ты так странно себя ведешь?

– Я не могу пригласить тебя на романтическую прогулку?

Я поджимаю губы:

– Можешь. Но ты не обронил ни слова с тех пор, как мы вышли из твоего грузовика. У тебя такой вид, будто ты пытаешься разорвать поводья. А еще то и дело приоткрываешь рот, будто решаешься что-то сказать, но потом качаешь головой и закрываешь его с такой силой, что клацают зубы. И пока снова не открываешь рот, я слышу зубной скрежет.

Он поворачивается и бросает на меня раздраженный взгляд:

– Ты кто? Мозгоправ?

В ответ я притворно улыбаюсь:

– Не-а. Всего лишь его дочь.

Он тихо смеется и качает головой, глядя на плоский участок земли, который, кажется, вздымается ввысь, к скалистым горам. Все вокруг говорит о красоте: золотисто-зеленая трава, серые скалы и голубое небо с птицами.

– На следующей неделе у Люка день рождения. И в выходные мы устраиваем небольшую вечеринку. Ничего особенного. В семейном кругу.

Я молчу, потому что знаю, куда он клонит. Кейд уже упоминал это, и вопросов я не задавала, не лезла.

– Его мама всегда приходит.

– Так и должно быть, – отвечаю я, ведь это правда. – Кейд, это действительно не мое дело. Если Люк счастлив, то и я счастлива.

Он качает головой:

– Честно говоря, я не уверен, что с ней Люк счастлив. В девяти из десяти случаев это неловко. Он не знает, как себя вести с ней, а она, черт возьми, не знает, как вести себя с ним. С годами лучше не становится.

– Ладно, – только и могу сказать я. У меня нет догадок, зачем он мне все это рассказывает.

– У меня есть подозрение, что с тобой будет еще более неловко.

Шея напрягается, когда я сажусь повыше.

– Значит, ты не хочешь меня там видеть?

– Еще как хочу. – Ответ незамедлительный и твердый. Я выдыхаю – на несколько секунд я перестала дышать, чтобы не сорваться в случае, если бы он сказал «не хочу».

– Если ты хочешь поговорить о чем-то, что может расстроить Люка, то сейчас самое время.

Я киваю, опуская взгляд на пальцы, сжимающие поводья.

– Мне бы очень хотелось, чтобы ты была там, – повторяет Кейд, и кожей я чувствую тяжесть его взгляда. – Но ей это может не понравиться, так что я просто хочу тебя подготовить.

Я морщусь, оглядываясь на мужчину рядом:

– Почему я должна ей не понравиться? Я буду там в качестве няни.

Он двигает челюстью, и я вижу, как дергается его кадык, когда он сглатывает.

– Она… Я не знаю. – Теперь он усмехается, трогая бороду. – Понимаешь, я изо всех сил стараюсь не говорить о ней плохо, потому что в Люке половина ее, а в сыне я люблю все. Но, Уилла, его мама – чертов кошмар. Я не знаю, как благодаря моей самой большой ошибке у меня появился самый заветный подарок. Но так вышло.

– Ты такой взрослый, – язвлю я. Потому что это и правда так.

Он охает и поднимает глаза к небу:

– Талия, как ни странно, склонна к соперничеству. Я был для нее трофеем. Но как только она завоевала меня, то поняла, что ей нужен был другой. Я могу не говорить ей о наших с тобой отношениях, и тогда она не выпустит коготки. Но я не сумею скрыть любовь Люка к тебе. И это ее кольнет.

Я вздыхаю, так как чувствую себя не в своей тарелке из-за семейных волнений.

– Харви тоже все понимает. Он не самый большой фанат Талии. И он очень любит тебя.

– Да, ты отлично справился с тем, чтобы держать наши отношения в тайне, – шучу я, вспоминая, как он тащил меня, словно пещерный человек – тушу убитого зверя.

– Я и не пытался, Ред. И не хочу, если честно.

Я фыркаю:

– Странно.

Его губы подрагивают при взгляде на меня.

– Совершенно странно.

– Но я не злюсь.

Кейд добавляет:

– Знаешь, я даже рад этому.

Я искоса смотрю на него – черт, а он горяч. На самом деле это просто глупо.

– Опять этот твой счастливый хмурый взгляд?

Он мотает головой, смеясь:

– Я скажу Харви, чтобы подготовил тебя к вечеринке?

– Да, да. Нельзя годами иметь дело с кучкой пьяных идиотов и не научиться справляться с подобным дерьмом. Все будет хорошо. Давай просто поговорим о Люке. Ладно?

Он кивает, глядя на меня так, словно пытается понять, не испытываю ли я теперь стресса. И, честно говоря, я не беспокоюсь. Я не любитель драмы и бегу от нее, как от чумы. И если мне нужно будет улыбнуться, кивнуть и отойти на второй план, я так и сделаю.

– Ладно, – соглашается он, решительно кивая.

– Ладно. Хорошо.

Некоторое время мы смотрим друг на друга, пока мое лицо не озаряется улыбкой от пришедшей в голову идеи, как снять напряжение.

– Последний, кто доберется до гор, – тухлое яйцо! – срывается с моих губ, и я пускаю Рокета легким галопом, оглядываясь на Кейда, который ухмыляется мне, словно сумасшедшей.

– Вперед! – кричит он Черничке, и ее копыта стучат позади меня.

Я наклоняюсь вперед, чтобы дать Рокету немного пространства для галопа, а затем упираюсь руками ему в шею и ослабляю поводья. Он вытягивается, и когда я снова оглядываюсь, то понимаю, что Кейд не пытается догнать меня.

– Боишься, Итон?! – кричу я.

– Нет, малыш. Просто наслаждаюсь видом. Отсюда твоя задница смотрится просто великолепно.

Мы оба смеемся, и радость бурлит у меня в груди. Но я не сдаюсь. Хочет – пусть пялится на мою задницу, но его задницу я надеру.

– Спасибо! – благодарю я в шутку. Но в глубине души понимаю, что на шутку это не похоже.

Он как будто прокладывает путь к моему сердцу.

26

Уилла

Из задней двери высовывается голова Кейда, и у меня в груди начинают биться бабочки. По тому, как он осматривает двор, я понимаю, что ищет он меня.

– Привет, – только и говорю я с дальнего края джакузи, окутанная паром. Лето в самом разгаре. На дворе август, и ночи стали прохладными. Воздух свежестью обдает мою грудь и плечи, но горячая бурлящая вода ласкает тело, прогоняя озноб.

Мне совсем не холодно. Особенно когда на террасу выходит Кейд, босой, в тонких домашних брюках с низкой посадкой, в фирменной черной футболке, обтягивающей его бицепсы, и с волосами, растрепанными после душа и лежания с Люком.

– Да. – В его взгляде читается голод. – Думал прийти к тебе раньше, но, кажется, заснул там.

– Ничего страшного. Я была занята, – отвечаю я, не упуская из виду, как он наклоняет голову и прищуривается.

– Да? Чем же?

– Вспоминала прошлую ночь, – с вызовом отвечаю я, потягиваясь и демонстрируя ему набухшие под тонкой тканью фиолетового купальника соски.

Купальника, от которого он глаз не мог оторвать в прошлую нашу с ним встречу тут.

Но вместо того чтобы подойти, он облокачивается на толстую деревянную балку под крытой частью патио. Скрещивает руки на груди и смотрит на меня так, словно его это не касается. Однако, когда мой взгляд опускается ниже торса, я понимаю, что это не так.

– О какой именно части ночи? – Его голос грохочет, прокатывается по моей коже и проникает внутрь.

– Ну, сначала я вспомнила о том, как стояла перед тобой на коленях.

– На коленях ты выглядишь бесподобно, – мягко отвечает он. Под его взглядом сердцебиение учащается. И воспоминания о прошлой ночи будоражат нервные окончания.

– Лучше, только когда ты стараешься побольше взять в рот. Мне нравится наблюдать за твоими попытками.

Мои губы расплываются в улыбке.

– Спусти купальник, Ред. Дай взглянуть на твою идеальную грудь.

Большими пальцами я подцепляю бретельки, облизываю губы и сглатываю, стараясь уменьшить сухость в горле. Затем оттягиваю мокрый нейлон и ловлю его взгляд. Горящий, как раскаленные угли, и следящий за каждым движением.

– Хорошо. А пока будешь рассказывать о прошлой ночи, поиграй с сосками.

Он все еще стоит на месте, и я пытаюсь набраться храбрости, чтобы продолжить, потому что хоть в моей жизни и был хороший секс, но и он был далек от этого.

Или от Кейда.

Указательными и большими пальцами я сжимаю соски, отчего начинаю говорить с придыханием:

– Мне понравилось, когда ты кончил в меня. Прости, что убежала прежде, чем ты успел договорить.

Он моргает, будто несколько удивившись сказанному:

– Не извиняйся, Ред. Я давал не очень-то ясные сигналы.

Щипок. Надавливание. Поглаживание.

Правда вываливается наружу.

– Я тоже.

Я замечаю, как двигается его челюсть.

– В этих отношениях никто не ждет от тебя зрелого поведения, это мне уже далеко за тридцать.

Я вздергиваю нос, не желая, чтобы этот комментарий заставил меня почувствовать себя ребенком или подростком. У Кейда такой взгляд, что я отгоняю эту мысль и сосредотачиваюсь на другом слове.

Руки поглаживают округлости груди, и он наблюдает за мной, не упуская ничего из виду, пока его член натягивает ткань брюк.

– Так вот что это такое? Отношения?

Я хочу, чтобы он сказал «да», взял под контроль то, насколько необузданной я себя чувствую рядом с ним, и рассказал мне, как это будет. Потому что я хочу, чтобы между нами что-то было.

Но он говорит:

– Как тебе удобно, Ред. Можем перейти к ним постепенно. Можем отказаться от ярлыков. Можем решить потом, когда придет время. Но к какому бы варианту мы ни пришли, это важно для меня. Ты важна для меня.

Руки замирают. Кажется, вот он шанс велеть ему превратиться в пещерного человека и сказать мне, что я остаюсь с ним и Люком.

Я годами порхала и делала все, что вздумается, не привязанная ни к кому, кроме лучшей подруги и брата. Мне нравилось наблюдать за его карьерой, но все это было не для меня.

Здесь я будто обрела свое место. В этом доме. С Кейдом и Люком. Это произошло не сразу, но я чувствую, что мое место здесь. Вот только сказать об этом человеку, который только что ясно подчеркнул нашу разницу в возрасте или указал на мою незрелость как на причину поведения, – абсолютное безумие.

И он не ошибся. Я всегда была против того, чтобы взрослеть и остепеняться, но сейчас мне больше ничего не нужно. После стольких лет непонимания, чего я хочу от жизни, думаю, я наконец-то разобралась.

– Ты тоже важен для меня, Кейд, – вот на чем я останавливаюсь, потому что знаю, что ему нужно это услышать. Он уловил мою неуверенность, а я уловила его.

Мы поддерживаем друг друга. Мы приводим друг друга в порядок. Мы так идеально подходим друг другу.

– Хорошо. Но, Ред, кажется, я не велел тебе останавливаться. – Его голос меняется, приобретая игривый оттенок, и он широкими непринужденными шагами направляется к джакузи, по пути снимая рубашку и бросая ее на кирпичный пол патио.

– Да, но сейчас ты стоишь там, такой аппетитный, и мне хочется, чтобы ты поиграл с ними, – надуваю я губы и возвращаю руки на место.

С ухмылкой он опирается предплечьями на бортики джакузи.

– Чертовски отчаянная, – бормочет он, качая головой.

– Эй…

– Садись на бортик, детка. Ты сказала, что я могу смотреть, как ты ласкаешь себя, вспоминая о том, как отсасывала у меня на крыльце. А я знаю, что ты женщина слова.

Я практически мурлычу от комплимента. Потому что я действительно из тех женщин, которые держат слово. Я отчаянно предана, и это то, чем я всегда гордилась. Мне можно доверять, и я хороший друг. Может, я и не добиваюсь высоких результатов, но вы можете рассчитывать на меня, если вам понадобится закопать тело посреди ночи.

Я делаю, как сказал Кейд, и пар клубится над моей кожей, когда я забираюсь на бортик.

– Вот же. – Он закрывает рот кулаком и смотрит на меня так, словно я могу оказаться его последним ужином. – Этот гребаный купальник.

– Этот? – спрашиваю я, натягивая трусики так, что они врезается в киску, сводя Кейда с ума.

– Знаешь, той ночью я чуть было не сорвался.

– Я была бы не против.

– Нет, – спокойно отвечает он, приподнимая бровь. – Не смотри так на меня, Ред. Все было бы иначе, и ты это понимаешь. Я бы не знал тебя так, как знаю сейчас. Ты бы по-прежнему считала меня придурком.

– А кто сказал, что я больше не считаю?

Он бросает на меня неодобрительный взгляд.

– С тех пор, как я узнал тебя, и по сей день я… – Он отводит взгляд в сторону, тщательно обдумывая следующие слова, – стал заботиться о тебе так, как сам того не ожидал.

– И я, – отвечаю я, как идиотка, которая вовсе не хочет броситься в джакузи с признанием: «Вообще-то, мне кажется, я в тебя влюбилась! Хе-хе-хе».

Он смотрит на меня, но так, будто видит насквозь. Он смотрит на меня так, будто действительно знает меня, будто может вытащить все мои самые глубокие, самые темные секреты и неуверенность. Я чуть не хихикаю, потому что во многом он уже это сделал.

Интересно, догадывается ли он, что я теряю контроль над собой, когда дело касается его.

Решив, что мне все равно, я раздвигаю ноги и сдвигаю купальник, обнажаясь перед ним. Я улыбаюсь, когда одновременно вспыхивают его глаза и раздуваются ноздри.

– Ты был таким ревнивым той ночью, – говорю я. – Так злился. Не на меня, это я точно знаю. А на себя за то, что хотел меня. И я не могла дождаться, когда увижу, как ты сдашься.

Я провожу пальцами по киске, и на них остается смазка, но Кейд просто продолжает смотреть.

– Я был слишком груб, – говорит он, облизываясь, но не похоже, что он сожалеет.

– А мне понравилось. Нет, мне пришлось по душе. – Я слегка надавливаю на клитор, дразня себя под его взглядом. – Твои руки, держащие меня за волосы…

Осмелившись, я ставлю одну ногу на край и слышу исходящий от Кейда стон. Меня все больше и больше заводит его взгляд.

– Твой член у меня во рту… Твердые и шероховатые доски, кусающие колени… – Я снова дразню себя, погружая палец в киску, но пока только на одну фалангу. – Твои ноги так напряглись при моем прикосновении. Я чувствовала себя богиней. А вероятность того, что кто-нибудь мог нас поймать, приводила меня в восторг.

От напряжения он клацает челюстью. Я замечаю пульсирующие мышцы предплечий, когда он потирает руки. Будто бы ему просто нужно их занять, чтобы не разорвать это джакузи на части, добираясь до меня.

– Хотела, чтобы все узнали, чей это рот, Ред?

Я киваю. Он сглатывает:

– Ты и выглядела как богиня. Впрочем, как всегда. Видела бы ты себя сейчас. Великолепные медного цвета волосы, прилипшие к плечам. – Его взгляд скользит по мне. – Грудь выпирает и вздымается. Умоляет, чтобы ее трахнули. – Взгляд скользит ниже. – Задравшийся тонкий купальник доказывает свою бесполезность, так как он не может скрыть твое тело.

Его взгляд вспыхивает, опускаясь ниже, где я все еще ласкаю себя пальцами, а затем он продолжает:

– Эта тугая киска, выставленная на всеобщее обозрение. Молящая. Как и все клеточки твоего тела.

С моих губ срывается всхлип, а по всем конечностям разливается жар. Кажется, от его грязных слов я могла бы превратиться в пластилин. Мне нравятся эти грубости, полные благоговения. Восхищения. Одержимости.

– Хватит валять дурака, покажи, как красиво ты выглядишь с засунутыми в себя пальцами. – Его голос звучит сдавленно, когда он переводит взгляд на меня. Что-то изменилось в лице, но я не могу понять. Проявилась уязвимость.

Во взгляде можно прочесть, что он нуждается во мне так же сильно, как и я в нем. Одним плавным движением я ввожу в себя сначала один палец, а затем второй. Но он не смотрит вниз, его глаза вглядываются в мое лицо. И я заливаюсь румянцем.

Предполагалось, что будет грязно, немного игриво, но сейчас это напоминает поклонение, и он даже не прикасается ко мне.

– Тебе когда-нибудь говорили, какая ты невероятная? – Я сглатываю. – Какая веселая? Умная? Колкая?

Черт. Его слова словно удар бейсбольной битой в грудь. Они застали врасплох.

Изо рта у меня вырывается лишь тихий писк. И в попытке оправдаться я говорю:

– А как насчет красивой? Такие комплименты я получаю довольно часто. Потому что я вовсе не уверена, что хоть когда-нибудь слышала по отношению к себе «невероятная».

Прежде чем залезть в джакузи, он, все еще одетый в облегающие брюки, качает головой, а затем опускается в воду и подходит ко мне.

– Ты все еще в…

– Нет. Красивые девушки не вызывают у меня таких эмоций. – Одной рукой он обхватывает мою икру, второй – ласкающую киску руку, после чего берет ее под контроль, пару раз заставив меня войти в себя и выйти.

– А какие тогда? – Я дышу, наклонив голову и не сводя глаз с мужчины у меня между ног.

– С отсутствием самоконтроля.

И затем он приникает ко мне ртом. Моя голова откидывается, и я заражаюсь от него ощущением абсолютной неуправляемости.

Он сосет клитор. Облизывает губы. Мычит, будто ему нравится вкус. И продолжает управлять моей рукой.

– Не останавливайся, детка, – это единственное, что он говорит, когда убирает руку, чтобы обхватить мое бедро.

В итоге мои ноги обвивают его шею, а рука упирается в деревянный настил у джакузи, в то время как Кейд Итон укладывает меня и готовится полакомиться.

Напряженные мышцы спины и одежда под водой – доказательства того, что он не мог сдерживаться больше ни секунды, – подталкивают меня к обрыву.

К тому самому, к которому он подталкивал последние двадцать четыре часа.

Он всегда стоит у подножия, готовый подхватить меня, когда я упаду.

И я падаю.

Пальцы легко скользят внутрь и наружу, его опытный язык ласкает меня, и я бормочу:

– Кейд! Черт!

Покалывающее внутреннее напряжение взрывается и бежит вниз по бедрам. Вверх по позвоночнику.

Прямиком к сердцу.

Он охватывает меня руками и, затягивая в воду, скользит ими по моей заднице, ребрам и позвоночнику, после чего прижимает меня к себе и шепчет на ухо:

– Невероятно.

Я целую его заросшую щетиной щеку и замечаю, как приподнимается уголок его рта. Но я недолго смотрю на эту улыбку, потому что он поворачивает нас, опускает меня в воду, а сам встает надо мной.

И стягивает мокрую ткань, освобождая свой толстый гордый член.

Я облизываю губы, а он ухмыляется:

– Нет, детка. Сначала я трахну эти красивые сиськи, а потом ты сможешь попробовать меня.

– Ладно, идет, – отвечаю я, быстро приближаясь к нему.

Из его груди вырывается смешок:

– Такая нетерпеливая. Я добавлю это в список твоих достоинств. А сейчас положи мой член между своими сиськами и прижми их друг к другу. Теперь моя очередь.

– Любишь смотреть, да, Итон? – поддразниваю я его, выполняя сказанное.

– Люблю смотреть на тебя, Ред.

Я встряхиваю головой, будто бы это может разогнать порхающих у меня в животе бабочек. Никогда прежде я таким не занималась, но меня возбуждает его член, зажатый между моих грудей, на толстой головке которого блестит белая капля. Я поднимаю на Кейда глаза и улыбаюсь. Он облизывается, а затем сосредоточенно сжимает губы. Закинув руки за спину, он толкает бедра вперед, медленно и размеренно. Вода заменяет нам смазку.

Его рот слегка приоткрыт, точеные щеки выглядят впавшими, когда он наблюдает за тем, как его член скользит между моих грудей. Мы молчим. Думаю, мы оба в некотором трансе или, может быть, уже достаточно наговорились за сегодня.

Может, он ощущает себя таким же обнаженным, как и я.

Может, если я чувствую себя богиней, когда мы вместе, то он себя – богом.

Может, мы оба просто наслаждаемся этим чувством.

И возбуждение только нарастает, пока я наблюдаю за скользящим между моими сиськами членом. И каждый раз, когда глубокий хриплый голос Кейда шепчет: «Черт», у меня сжимается киска.

– Уилла, я сейчас кончу.

– Да, – шепчу я, прикусывая губу, после чего подставляю грудь под самым соблазнительным углом, наслаждаясь тем, что он теряет контроль.

И я чувствую это. Кейд замирает, а его член пульсирует и подергивается. Сперма выплескивается мне на грудь, попадая на подбородок, и я слышу стон, переходящий в тихий вздох, когда его рука поглаживает мой затылок.

Я поднимаюсь и встаю перед ним, облитая семенем:

– Было весело.

Из Кейда вырывается одобрительный смешок.

– Господи, не поспоришь. – Как бы оценивая проделанную работу, он окидывает меня взглядом.

– Как я выгляжу? – я вздергиваю бровь и выгибаю спину.

– Как будто ты моя, – рычит он.

Эти слова. Мое тело жаждет большего. Я хочу, чтобы и он был моим.

– Да? Тебе нравится, как я выгляжу?

– Вот так лучше. – Кейд проводит большим пальцем по моему подбородку и одним плавным движением обмазывает мои губы спермой. Затем он откидывается назад и смотрит на меня с озорной ухмылкой на лице: – Определенно моя.

– Ты дикарь, Итон. – Я слегка смеюсь и высовываю язык, чтобы попробовать на вкус то, что осталось на губах. – И мне это нравится.

– Хорошо, Ред. – Он скользит в воду, увлекая меня за собой, чтобы омыть нас. – Потому что сейчас я оттащу твою прекрасную задницу в свою пещеру, где ты всю ночь напролет будешь кончать.

Затем он подхватывает меня на руки и несет в дом.

Как настоящий дикарь.

Дикарь, который заставляет меня кончать всю ночь напролет.

27

Кейд

– Ты ведешь себя странно. – Я бросаю взгляд на Саммер, оглядывающую поле за домом так, словно это гала-концерт или что-то в этом роде. Они с Уиллой готовили вечеринку для Люка на лугу по его просьбе.

Там уже стоит надувной замок и тент, под крышей которого сидит странный парень, с ног до головы одетый в хаки; по-видимому, он принес детям змей и ящериц. Под другим тентом накрыт шведский стол, угощения для которого Уилла пекла несколько дней. Я знаю это, потому что глазурь попробовал, слизнув ее с шеи Уиллы.

Она оказалась чертовски вкусной.

Уилла приготовила лимонад с кусочками лимонов и клубники. Восхитительно. На столе маленькие тарелочки с эмоджи какашек, их они с Люком выбирали вместе. Скатерти в тон. Только Уилла могла вписать тарелки с дерьмом в интерьер и даже украсить ими праздник шестилетнего ребенка.

Я бы даже не позволил их ему купить, но она только рассмеялась и бросила их в корзину.

«Отличный выбор!» – сказала она, и Люк просиял.

– Да, знаю, – наконец отвечаю я Саммер. Потому что веду себя странно. Мы с Уиллой тайно встречаемся уже пару недель, и я больше не хочу скрываться. Я изо всех сил стараюсь не напугать ее до смерти своими серьезными намерениями. Но дело в том, что я как никогда серьезен.

Я совершал ошибки. Я принимал последствия. Годами я размышлял о своей жизни и о том, что меня может заставить снова дать кому-нибудь шанс.

И наблюдать за тем, как эта женщина готовит праздник века вместо задуманного мной барбекю на заднем дворе, – вишенка на торте.

Кажется, прошло очень мало времени, но это не так. Я бы не поддался происходящему, если бы не чувствовал, что это правильно.

– Кейд Итон. – Саммер смотрит на меня темными сверкающими глазами, она вглядывается в мое лицо и раскрывает рот от изумления. В яблочко. Однажды я сказал Ретту, что люблю ее, потому что они друг другу подходят, но ненавижу за то, что она умнее меня.

И сейчас мысль подтверждается.

– Да ты влюбился в мою лучшую подружку.

Я скрещиваю руки на груди и отвожу взгляд. Любовь. Я всегда сомневался, что смогу полюбить кого-то так, как об этом говорят. Мое сердце часто разбивали. Мама. Талия. А вторая и того слишком сильно повлияла на мою жизнь. Из-за нее я многого лишился, но об этом мне неприятно даже вспоминать, потому что взамен я получил Люка. Но я бы солгал, сказав, что никогда не желал что-то изменить в жизни, если бы судьба сложилась иначе.

Может, я бы занимался родео. Или объездил бы всю Северную Америку, зарабатывая продажей первоклассных лошадей.

Может, я бы целыми днями тренировался, а по ночам развлекался бы с фанатками.

Все эти «может». Но, наблюдая за Уиллой, раскладывающей маленькие утяжелители для скатерти от ветра, я понимаю, что ни одно из этих «может» не было правильным.

Судьба оказала мне услугу, приведя ее к моему крыльцу.

– Да, – ворчу я, все еще не глядя на тихо мурлыкающую Саммер.

Когда я бросаю на нее вопросительный взгляд, она подмигивает мне и обнимает. Она совсем крошечная, и объятия выходят неловкими. У нее не такой высокий рост, как у Уиллы, и не такие длинные руки и ноги.

– Ты должен признаться ей.

– Признаться?

Она пожимает плечами:

– Да, думаю, Уилла хотела бы знать.

Я фыркаю:

– Это ее отпугнет.

Ее губы медленно изгибаются в улыбке.

– Не думаю, что тебе удастся ее отпугнуть.

Это все, что она говорит, прежде чем еще раз сжать меня в объятиях и уйти.

Совершенно случайно она бросает неудобную правду, а затем просто оставляет меня наедине с самим собой, чтобы я хорошенько все проанализировал.

Вечеринка уже идет в самом разгаре, когда Талия решает осчастливить нас своим присутствием. Мне даже не нужно поворачиваться, чтобы понять, что она уже здесь.

– Мой малы-ы-ы-ыш! – слышится ее высокий слащавый голос.

Ее малыш. Не могу удержаться, чтобы не закатить глаза. Нелепо говорить такое ребенку, которого видишь раз в год и от которого ушел не попрощавшись.

Я вылавливаю глазами Уиллу – она разговаривает с моим отцом и родителями пришедших детей. На ней оранжевое платье в мелкий белый горошек с мягкой струящейся юбкой. Хочется посмотреть, что под ней.

Но сейчас, наблюдая за за тем, как она напряжена, как ее пальцы сжимают стаканчик с эмоджи какашек, мне хочется обнять ее за плечи и успокоить. Хочется что-нибудь сделать, чтобы ее щеки снова порозовели, потому что она бледнеет прямо у меня на глазах.

Хотя она была бы против. Уж слишком она жесткая и гордая. Поэтому я отвожу взгляд, ведь если продолжу смотреть, то все равно сделаю это.

Люк крепко обнимает Талию, как бы похлопывая ее по стройной спине, когда она прижимает его к себе. Мне бы хотелось, чтобы эта женщина явилась на праздник раньше, как и хотела, но она у себя на первом месте.

Это в ее духе.

– Дай-ка я на тебя посмотрю. – Она разодета, как светская львица. На ней облегающее платье и туфли на шпильках, которые утопают в траве, пока она оценивает сына.

– Как ты умудрился так быстро вырасти?

Я слышу, как Ретт фыркает.

Громко.

Достаточно громко, чтобы она бросила на него злобный взгляд.

А он просто улыбается в ответ:

– Привет, Талия. Давно не виделись.

Чертова нарушительница спокойствия. Я всегда прикусываю язык, когда говорю о ней с Люком, потому что хочу, чтобы он сам принял решение касательно матери. Если однажды он захочет наладить с ней отношения, я не хочу, чтобы он думал, будто я настраиваю его против. Это убивает меня, но я знаю, что так правильно.

Вот почему я сдерживаю смех, глядя на ее хрупкую улыбку и прищур. Снаружи она напоминает прекрасный мираж, но изнутри – сгнила. И если бы взглядом можно было убить, Ретт упал бы на месте.

К счастью, это невозможно, и он поднимает стаканчик с эмоджи какашек в ее сторону в молчаливом приветствии.

Позади раздается смешок, напоминающий смех отца. Но я не оборачиваюсь, потому что Люку неловко находиться в центре внимания, так что я думаю только о том, как бы поскорее до него добраться.

– Привет, Талия. – прерываю я неловкий момент, подходя к ней и протягивая руку для рукопожатия. Вместе с тем я крепко сжимаю плечо Люка.

– О, пожалуйста, Кейд. Неужели мы настолько отдалились, что уже дошли до рукопожатий? – хихикает она, и ее пронзительный голос действует мне на нервы. Он не напоминает перезвон колокольчиков, как у Уиллы в тот день в Le Pamplemousse или как, когда я возвращаюсь домой после долгого изматывающего дня.

И Люк чувствует себя не в своей тарелке, так как стоит в неловкой позе. Скорее всего, мой мальчик уже достиг того возраста, когда учишься складывать все воедино, считывать язык тела и делать собственные выводы.

Я стою как вкопанный, пока Талия обнимает меня. Одной рукой она тянется погладить мой затылок, но я хватаю ее за локоть и отвожу руку. Взамен того она быстро чмокает меня в щеку.

– О боже, – смеется она, – дай-ка я поправлю.

И вот она уже слюнявит большой палец и трет мою щеку, пытаясь стереть толстый слой губной помады с кожи.

Помечает территорию.

Талия ничуть не изменилась. Она постоянно играет в какую-нибудь игру. Разница лишь в том, что теперь я это понимаю. Раньше я этого не замечал. Видел только симпатичную обертку и желание.

Я был возбужден и глуп, а она – расчетлива.

– Все в порядке. Я сам. – Вокруг возобновляют беседу, и я отхожу в сторону, почему-то чувствуя себя гораздо лучше. Будто наша маленькая особенная семья перестала быть центром внимания. Мне ужасно хочется обернуться и проверить, как там Уилла, но я знаю, что Талия сразу же это заметит.

А я не собираюсь втягивать Уиллу в это дерьмо. Не раньше, чем у нас с ней все наладится. Официально.

Я уже должен был объявить. И сейчас ругаю себя. Пальцы так и чешутся прикоснуться к ней, успокаивающе и собственнически погладить ее по шее.

– Боже, Кейд. Ты как хороший виски. С возрастом становишься только лучше. – Талия протягивает руку и проводит наманикюренными пальчиками по моему плечу. Будто у нее есть право ко мне прикасаться. Будто она забыла, о чем мы переписывались на прошлой неделе. Она всегда вела себя развязно и, может, всегда была такой, когда появлялась раз в год.

Может, раньше меня это просто не беспокоило.

Тем не менее я отступаю еще на шаг, ставлю перед собой Люка и кладу ему руки на плечи:

– Как твои дела?

– Хорошо. – Она оглядывает поле. – Знаешь, живу в городе. Постоянно чем-то занята.

Я не знаю, чем она занимается, но мне все равно. Однажды она заявилась с мужчиной, лапая его так, словно это могло вызвать у меня ревность.

Не вызвало.

– В Калгари? – весело интересуется Люк.

– Да, милый. – Она смотрит на него сверху вниз, широко улыбаясь. – Красивый, весь в папу, но с голубыми глазами, как у мамы.

– Моя няня из Калгари! – отвечает Люк.

– Няня! Какая прелесть! – Она наклоняется и смотрит Люку прямо в глаза. – А она сегодня здесь? Я бы не отказалась с ней познакомиться.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, Люк уносится к Уилле. И я не могу винить его за то, что он хочет быть к ней поближе. Она для него утешение, в то время как другая женщина, живущая в часе езды, навещает его не чаще раза в год.

Я оборачиваюсь в тот момент, когда Уилла переводит взгляд с меня на Люка.

Когда Талия оглядывается и подмигивает мне.

28

Уилла

Эта сучка как заноза, которую я не могу вытащить. Вид ее ногтей, скользящих по шее Кейда, врезался мне в память. Она все время бубнила о себе да о себе, а я вежливо терпела только потому, что она родила одного из моих самых любимых людей в мире.

И я с этим считаюсь.

– Тебе, должно быть, уже надоело жить здесь?

С невозмутимой улыбкой я бросаю взгляд на визжащих детей в огромном надувном замке.

– Не совсем, – отвечаю я, отводя глаза от Саммер. Потому что в последний раз, когда я на нее посмотрела, она скорчила лицо и изобразила маленькие дьявольские рожки.

– А тебе не скучно? Ну то есть, я здесь выросла. Я знаю, каково это. Однажды почувствовав вкус города, трудно вернуться.

– Калгари не Париж, – язвительно замечаю я, потому что ведет она себя так, словно это какое-нибудь шикарное место.

– Но как ты проводишь дни? Я бы с ума сошла. Поэтому мне и пришлось уехать, понимаешь?

– Нет, не понимаю, – отвечаю я, потому что мое терпение на исходе, а характер не позволяет долго держать рот на замке. Напряжение нарастает, и идея поддаться своей рыжей натуре кажется мне все более и более привлекательной.

– Прости? – Ее большие голубые глаза широко распахиваются, а уголки розовых губ опускаются.

Конечно, она должна быть сногсшибательной. Кейд же не мог жениться на уродине, чтобы я не комплексовала. Или на ком-то даже с обычной внешность, но нет, она десять из десяти. Одиннадцать.

– Я не понимаю, о чем ты, – уточняю я. – Мне нравится жить здесь. Твой сын умный и веселый. Земля прекрасна. А Кейд усердно работает, чтобы обеспечить все это. Мне совсем не скучно.

Ее губы расплываются в волчьей улыбке:

– О. Понимаю.

Я не реагирую:

– Тебе придется пояснить.

– Все в порядке. У нас, у женщин, могут быть свои секреты. Мы с тобой не такие уж и разные. – Я удивленно вскидываю бровь и хочу сказать, что мы не могли бы отличаться больше, даже если бы захотели. – Я порекомендовала бы наслаждаться им, пока ты здесь. Но даже не надейся. Этот мужчина холоден, насколько вообще возможно. Я думала, что беременностью смогу привязать его к себе. Так и случилось.

У меня в голове все смешалось.

– Прости?

Она отмахивается и продолжает:

– Принимаешь противозачаточные, не принимаешь, кто может сказать? Понимаешь? Но он все равно был скучным. И женился на мне так, словно поставил галочку в списке задач. Конечно, у него большой член, но им многое не компенсируешь. Вот увидишь. Связь с малолеткой в конце концов подорвет его честь. – Она одаривает меня злобной улыбкой. – Наслаждайся поездкой пока что. Я все равно буду матерью его ребенка.

Я пообещала себе, что буду вести себя спокойно рядом с этой женщиной. Я стояла перед зеркалом и подбадривала себя, хотя такое поведение типично для меня, только когда я пьяна и уговариваю себя протрезветь. Но я твердила, что должна быть к ней благосклонна, не должна осуждать ее, не должна завидовать, и вот я это все делаю.

– Хорошо. Что ж, на этом остановимся, – объявляю я, хлопая в ладоши.

Она невинно моргает, но ее губы кривятся в довольной улыбке. Каждое ее слово было тщательно подобрано, чтобы задеть меня. И я позволила ей это сделать. Что тут можно сказать? Я никогда не умела скрывать своих чувств.

– Что будешь делать?

Я улыбаюсь ей самой фальшивой улыбкой, на какую только способна, и поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Я еще не в аду, леди. И пока могу не тратить время на общение с дьяволом.

Позади раздается тихий смешок, но я не останавливаюсь. Я пересекаю поле, игнорируя бросаемые на меня взгляды и стараясь сохранить безмятежное выражение лица. У меня такое чувство, что в данный момент я создаю впечатление серийного убийцы.

Сжатые в кулаки руки тоже могут выдать меня с головой.

Когда я вхожу в дом, сетчатая дверь с грохотом захлопывается за спиной, и моя уверенность как раз вовремя пошатывается. Переносица горит, и я трясу головой, чтобы смахнуть наворачивающиеся слезы.

Сейчас середина дня, у ребенка день рождения, и мне, черт возьми, нужно выпить, чтобы переварить слова дьяволицы. Или напрочь их забыть.

Я достаю из холодильника бутылку белого вина. Она скользит в моей влажной ладони.

И снова раздается дверной хлопок. Не поднимая головы, я ставлю бутылку на стойку и снимаю с нее обертку.

– Что ты делаешь? – в голосе Кейда слышится беспокойство. Он такой большой, что загораживает часть проникающего в кухню света.

– Пью, – бормочу я.

Мне не нужно смотреть на него, чтобы понять: он только что скрестил руки на груди, из-за чего стал казаться еще шире.

– Зачем?

– Затем, что мне нужно.

– Уилла. Посмотри на меня. – Его тон не оставляет места для возражения, поэтому я кладу руки на столешницу и смотрю на него в ответ. – Хорошо. Теперь расскажи, что происходит.

– Вот поэтому мне и нужно выпить.

Глядя на меня, Кейд проводит языком по зубам:

– Расскажи, что случилось, и я сам налью.

– Твоя жена только что сказала, что забеременела намеренно, – выпаливаю я. – Она говорила: «Принимаешь противозачаточные, не принимаешь, кто может сказать?» – Мой голос пронзителен и полон паники.

И тут этот человек ставит меня в тупик своим, черт возьми, смехом.

– Бывшая жена.

– Какого хрена ты смеешься? Я только что открыла для тебя, что сногсшибательная гадюка на заднем дворе обманом заставила тебя сделать ребенка.

Его плечи трясутся, а рука с рельефными венами прикрывает глаза.

– Конечно, обманом. – В его голосе слышится изумление.

– Разве это смешно? Разве ты не злишься? Она только что призналась, что вела себя как ужасный человек, а ты вдруг превратился в мистера Хихи-хаха? Она сказала, у тебя связь с малолеткой, со мной!

Приступ смеха только усилился, и Кейд хрипло спросил:

– Мистер Хихи-хаха?

– Тьфу! – рычу я от досады, я слишком взвинчена, чтобы сидеть здесь и смеяться над провокацией с отцом ее ребенка.

– Тебе нужно было жениться на ком-то, кто выглядит как модель Victoria's Secret, – возмущаюсь я, роясь в ящиках в поисках открывашки для вина. – А этот ее дурацкий голос, я такой только в порно слышала.

Еще ящик. Штопора все нет. Я поворачиваюсь к Кейду, теперь он сосредоточен исключительно на мне.

– Клянусь богом, если она еще раз прикоснется к тебе своими блестящими наманикюренными коготками, я оторву ей руки.

– Ты такая жестокая, Ред, – произносит он с глупым блеском в глазах, будто все это его просто забавляет. – Ты ревнуешь, детка?

Я снова отворачиваюсь, не желая видеть, какой он горячий, не желая видеть ее рядом с ним. У меня срыв, и мне отвратительна вся эта ситуация. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного, и новые ощущения чертовски сбивают с толку.

– Да, я ревную. У нее с тобой было все, а я всего лишь гребаная няня. – Боже, я ненавижу, как эти слова звучат из моих уст. Жар обжигает грудь. Смущение смешивается с изрядной долей зависти.

Я выдвигаю ящик стола и роюсь в нем, чтобы занять трясущиеся руки.

Пальцы натыкаются на что-то шелковистое в ящике, полном резинок, ножниц, зажимов и стикеров. Я хватаю, вытягиваю вещь и разглядываю ее у себя на ладони.

Черные трусики, которые я обронила в кофейне несколько недель назад.

Я поворачиваюсь к Кейду, держа черные трусики на пальце. Кейд ничуть не удивлен, он просто смотрит на меня с раздражением.

– Ты сохранил их? – требую я объяснения, и даже для меня самой я звучу возмущенно. – Ты сказал, что выбросил.

– Я соврал, – выдавливает он из себя.

– Почему?

– Потому что ты никогда не была просто няней, Уилла. – Грудь вздымается, когда я оглядываюсь на него, я словно застываю во времени. – Ты всегда была чем-то большим. Женщиной, с которой я хотел быть, но не позволял себе.

– Мне бы сейчас не помешало выпить, – говорю я, все еще глядя на него.

– Нет. Ты будешь стоять здесь и слушать меня. – Он приближается ко мне так близко, что сердце заходится. А кровь закипает в жилах.

Когда он оказывается передо мной, то приподнимает мой подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

– Я не злюсь из-за слов Талии, потому что мне плевать на нее и на ее выходки. У меня есть Люк. И я бы не променял его ни на что на свете. Как это произошло, уже не имеет значения, потому что мне действительно все равно.

Мое тяжелое дыхание служит фоном его глубокому хриплому голосу.

– Знаешь, что меня волнует? – Его пальцы впиваются в мою кожу. – Ты, Уилла. Я забочусь о тебе. Нет смысла ревновать, поверь мне.

– Но у нее было все. Все, чего я хотела и о чем не подозревала, что хочу, а она просто приняла это как должное и ушла. И теперь она здесь, ведет себя как ни в чем не бывало, и я завидую так, что зубы ноют. Я никогда не чувствовала ничего подобного и хочу, чтобы это прекратилось, – последняя фраза звучит как мольба, будто она способна унять комок беспокойства, засевший у меня в груди.

– Ты не хочешь того, что было у нее. Ты хочешь большего. Ты заслуживаешь большего. Кивни, если поняла.

С глубоким вздохом я киваю, не сводя с него глаз. Наши сердца бьются в такт.

– Но она…

Он обрывает меня:

– Кажется, я попросил тебя остановиться и выслушать меня?

– Да, но…

– Если ты не перестанешь нести эту саморазрушительную чушь, я заткну тебе рот. – Его рука нежно касается моей щеки. – Я люблю Люка. Ты любишь Люка. И нам троим хорошо вместе. Сегодня вечером она уйдет, а ты останешься. В конце лета ты уедешь, затем вернешься. И сейчас, черт возьми, ничего не закончится. Мы все обсудим. Ты поняла?

Я с трудом сглатываю, вглядываясь в его темные, серьезные глаза, нахмуренные брови, в напряженное выражение лица. Голосок в моей голове нашептывает, что все это шутка, но я достаточно хорошо знаю Кейда, чтобы понимать, что на такую тему он шутить бы не стал.

– Но…

В мгновение ока он разжимает мне челюсти и засовывает туда трусики. Зрачки расширяются, и я замираю на месте, слишком потрясенная, чтобы остановить его. И слишком возбужденная, чтобы хотеть останавливать.

– Никаких «но», Ред. Положи ладони на стол и наклонись.

Я все еще смотрю на него широко раскрытыми глазами, немного шокированная тем, куда зашел наш разговор. Нежно положив руку мне на плечо, он разворачивает меня, и мои руки скользят по гладкой столешнице.

– Вот это моя девочка, – шепчет он, надавливая мне между лопаток так, что тело прижимается к столешнице, а край прохладного мрамора впивается в бедра. – Весь день дразнила меня этим платьем. И все, о чем я мог думать, как наклоню тебя и проверю, что под ним надето.

Я стону сквозь ткань во рту, покачиваю бедрами и выгибаю спину в немом приглашении проверить.

– Так мне проверить? – мозолистыми пальцами он проводит по задней поверхности моих бедер, задевая подол моего любимого платья. По спине пробегают мурашки, и я слышу, как у него перехватывает дыхание, когда мягкая ткань приоткрывает мою голую задницу и собирается складками у основания спины. – Грязная девчонка. Разгуливаешь без трусиков. Ты же надеялась, что я проверю, да?

Я прижимаюсь щекой к прохладному мрамору и оглядываюсь на него, его взгляд прикован к моей заднице. Я киваю. Потому что да, хотела. Хотела, чтобы он затащил меня в ванную и трахнул у стены. Вытрахал все переживания.

Но я здесь, обнаженная в открытой кухне, а вечеринка проходит всего в нескольких сотнях метрах от нас.

Он массирует мои ягодицы, и я приподнимаю голову, чтобы выглянуть в окно и проверить, не идет ли кто.

– Что ищешь, детка? Думаешь, я бы остановился только потому, что кто-то вошел? – Его пальцы скользят между моих ног и касаются моей намокшей киски. – Может быть, Талия застанет нас, тогда я смогу прояснить ситуацию для вас обеих. Потому что могу пообещать тебе, что никогда никого не трахал так, как тебя.

Я сжимаюсь и стону.

– Тебе бы этого хотелось? – он хрипит. – Мне было бы все равно. Ты моя, Уилла. И плевать, кто об этом знает.

Его пальцы скользят внутрь, плавно и медленно. Одна рука надавливает мне на спину, когда он наклоняется и шепчет:

– Тебе же это нужно? Нужно, чтобы я нагнул тебя прямо здесь и сейчас, а потом отправил обратно со стекающей по твоим прелестным маленьким бедрам спермой?

Мысли мечутся. Черт. Это то, чего я хочу? Едва ли мне нужно раздумывать. Я хочу до боли. Скользя подушечками пальцев по поверхности столешницы, я оглядываюсь через плечо и киваю.

– Хорошо, – произносит он, расстегивая ремень. – Потому что я тоже этого хочу.

Через несколько секунд он снимает штаны и насаживает меня на член. И в этом нет ничего нежного. Как только он входит в меня, тело сжимается вокруг его твердого члена.

Одной рукой он обхватывает мое бедро, а другой давит на спину, удерживая меня на месте.

– Ты так хорошо смотришься на моем члене, Уилла, – рычит он, когда его бедра соприкасаются с моими, и я выгибаюсь, отталкиваясь от каждого его толчка и чувствуя себя такой же дикой и необузданной, как и он в этот момент.

Словно прочитав мои мысли, он склоняется ко мне и выдавливает из себя:

– Ты хочешь всего этого, Уилла? Дом? Детей? Ранчо?

Я снова киваю, потому что больше я ни на что не способна. Я хочу всего этого. С ним.

– А меня ты хочешь, Уилла?

– Да, – вскрикиваю я через мягкую ткань, судорожно кивая, когда он вновь врезается в меня. Я до боли хочу его.

– Отлично. Потому что мне надоело сдерживаться с тобой. Ты никуда не уйдешь. Твое место здесь, со мной.

Он поднимает меня, обхватывает рукой за талию и прижимает к своей груди. Щетиной он щекочет мне ухо.

– Три клитор, пока я тебя трахаю. И позволь рассказать тебе, как все будет.

Я откидываю голову ему на плечо и поднимаю край юбки. Второй рукой я ныряю между ног и начинаю себя ласкать в крепких объятиях Кейда.

– Ты будешь проводить в нашем доме столько времени, сколько захочешь, – говорит он, медленно входя в меня. – Ты будешь работать, где захочешь. Но у тебя всегда будет место здесь. Дом здесь. Я буду готовить тебе завтрак каждое утро. Буду оставлять записки, какие захочешь. Буду готовить тебе ужин каждый вечер. А перед сном каждую чертову ночь отлизывать в джакузи.

Да.

Я всхлипываю, почти повисая на нем от облегчения после сказанных им слов. Я даже не осознавала, как сильно мне нужно было услышать, что он хочет быть со мной. Дольше, чем несколько недель.

Затем он останавливается, оставляя на моей шее щетинистый поцелуй в то время, как его руки блуждают по моей груди, и я сосредотачиваюсь на дыхании через нос.

– Но эта киска моя, Уилла. – Он проводит губами по моей коже, пока я не теряю способность мыслить здраво. Я сильнее давлю на клитор, чувствуя, что приближаюсь к финишной черте.

– Киска, которую буду трахать только я.

Да.

Я трусь о него, каждое ощущение усиливается, становится более интенсивным. Прикосновение его бороды. Давление моих пальцев. Появляется головокружение.

Я стискиваю зубами ткань во рту.

Дрожу в его руках.

– Киска, в которую я буду кончать.

Да.

С этими словами он, толкнув меня на стойку, отпускает, перед глазами все расплывается, и я бьюсь в конвульсиях, невнятно выкрикивая его имя. Все мое тело охватывает огонь, и я кончаю под ним.

Мы – просто энергия, тепло и дыхание. Никогда в жизни я так не отдавалась. Никогда в жизни секс не воспринимался настолько остро.

– Моя. – Его рык становится совершенно диким, когда он кончает в меня, трепетно гладя по спине. Человек контрастов. Жесткие слова, пропитанные любовью. Грубые руки, наполненные нежностью.

Он вынимает трусики у меня изо рта. Я задыхаюсь и хватаю ртом воздух, но не из-за кляпа – оргазм был слишком сильным. Его дыхание тоже тяжелое, неровное, наша кожа влажная.

И я не думаю, что могу стать еще горячее, чем сейчас, когда он отстраняется и кладет руки мне на ягодицы, наблюдая за тем, как из меня капает сперма.

– Вот так, – добавляет он.

Я прижимаюсь лбом к прохладному мрамору и позволяю себе тихо рассмеяться.

– Господь.

Звонко шлепнув меня, он усмехается, и мне кажется, что его взгляд все еще скользит по моим самым интимным местам. Мне явно не стыдно, потому что я даже не пытаюсь встать.

– Я тебе говорил, что ты в этой позе выглядишь великолепно?

Прижимаясь лбом к мраморной столешнице, я все еще пытаюсь прийти в себя.

– Нет. Это первый раз.

Позади раздается удовлетворенный возглас, и я чувствую, как ткань скользит по моим ногам, а следом за ним и нежный поцелуй в спину.

– Тебе получше? – Кейд приподнимает меня и поворачивает лицом к себе, не отрывая рук от моего тела.

– Кажется, я в порядке. – Слегка застенчиво я улыбаюсь ему. То есть как мне может не стать лучше? Слова, которые выходят из уст этого человека, иногда просто шокируют.

Он со скепсисом обводит взглядом мое лицо.

– Мне лучше. Просто… – Я оглядываю себя. – Просто пойду приведу себя в порядок.

Я протягиваю руку за трусиками на стойке, но он хватает их первым.

На его лице появляется дьявольская ухмылка. Игривая? Или, может, игривый хмурый взгляд? Но дальше следует:

– Ни за что. Ты надеваешь их и возвращаешься в таком виде.

Я удивленно качаю головой, когда он опускается на пол и осторожно помогает мне надеть простое нижнее белье. Затем он с нежностью целует меня в живот и начинает прохаживаться по кухне, как будто ничего не было. И когда я перестаю смущаться настолько, чтобы поднять на него глаза, он наливает мне бокал белого вина и ждет у задней двери.

– Готова? – спрашивает он с ухмылкой. На щеке появляется ямочка, которую я раньше не замечала. Он по-мальчишески красив. И все-таки может быть моим.

– Я что, пойду на детский день рождения с большим бокалом вина и пунцовыми щеками? – уточняю я. Потому что это кажется безумием.

– Не забывай о своей только что оттраханной киске. Но этого никто не увидит. Я прикрыл ее ради тебя.

– Они догадаются. – Я указываю на него и подхожу.

Уголки его губ приподнимаются, он протягивает мне вино и шепчет, уткнувшись мне в щеку:

– Хорошо.

29

Уилла

– Прямо там, на дне рождения? – шепотом спрашивает Саммер через маленький столик в «Ле Памплемусе».

Я отпиваю из бокала мимозу и подмигиваю ей:

– На моем счету еще одна спасенная лошадь, Сам. Я практически активист по защите прав животных.

Она качает головой:

– Черт возьми. Эти Итоны – сумасшедшие.

– Да? Я, безусловно, нахожусь в своей стихии деревенских парней. Думаю, я просто не остепенилась, потому что городские парни хотят поговорить со мной о нефтяных фьючерсах и размере их банковского счета, как будто это компенсирует размер их ч…

– Уилла. – Саммер таращит глаза. – Мы на людях.

– Ты даже не знаешь, что я собиралась сказать.

Во взгляде читается, что она не в восторге.

– Я собиралась сказать «честность».

– Размер их честности?

Я пожимаю плечами и вновь отпиваю из бокала с шампанским:

– То же самое, если подумать.

– Боже мой. – Она смеется и делает большой глоток, глядя в окно. – Значит, всего лишь стихия. Или больше? Твой Кейд не кажется мне легкомысленным человеком.

Я вздыхаю, позволяя слову «твой» осесть в душе. Весь вечер я провела, прижавшись к Кейду, и на протяжении всей вечеринки ловила на себе его пристальные неприличные взгляды. А когда мы с Люком играли песню «Happy Birthday», мальчик аккомпанировал на маленькой гитаре, которую я ему подарила, и мне показалось, что все идет правильно, как и должно.

А когда я закончила играть, Талии уже не было. Мне бы хотелось почувствовать облегчение, но я только расстроилась, оттого что она ушла с вечеринки по случаю дня рождения собственного сына и даже не попрощалась с ним.

– Это не просто стихия, – отвечаю я. – Я еще пока не знаю, что собираюсь делать, – а разве когда-нибудь знаю? Но в чем уж я уверена: мы будем видеться чаще. Это недалеко, или, может, получится отыскать что-нибудь в Честнат Спрингс. Ретт вчера попросил дать ему уроки игры на гитаре. Ты в курсе? И придется предупредить Форда об увольнении из бара. Мне нравится наблюдать за ним, когда он злится на то, что что-то идет не так, как ему хочется.

Саммер прыскает. Они с моим братом знакомы, и присущая ему требовательность ей известна.

– Для тебя это важно, Уиллс. Не могу сказать, что предвидела это, когда подталкивала тебя к работе здесь. Честно говоря, думала, вы с Кейдом возненавидите друг друга.

Я откидываюсь на спинку стула:

– Вау. Спасибо, что подписала меня на то, чтобы провести лето с человеком, который, как тебе казалось, будет меня ненавидеть.

Она пренебрежительно машет рукой:

– Я не сомневалась, что ты справишься. К тому же с Люком весело.

Я блаженно вздыхаю:

– Да. Люк самый лучший. Кто бы мог подумать, что мне будет в радость проводить время с ребенком. Это даже не похоже на работу.

– О-о-о. Уилла, ты заразилась от ребенка детским бешенством?

Со стоном я устраиваюсь поудобнее:

– Ты отберешь мою феминистскую карточку, если я признаюсь, что на самом деле просто хочу жить в том домике на ранчо, давать уроки игры на гитаре, трахаться в джакузи и нарожать кучу очаровательных детишек?

Саммер таращит глаза:

– Помнишь, что мы на людях? Они здесь слушают все. И нет. Пока ты сама не захочешь, никто твою феминистскую карту не отберет. Я даже не понимаю, серьезно ты или шутишь. Но воспитывать хороших людей – важная работа. Если у тебя получится вырастить кого-нибудь менее испорченного, чем мы с сестрой, я бы сказала, что ты победила жизнь.

– Да. – Я грызу ноготь на большом пальце, обдумывая ее слова и прикидывая, шучу я все-таки или нет. И есть ли в моем желании что-то плохое. – Люк просто потрясающий, понимаешь? Кейд проделал с ним фантастическую работу. Он такой преданный.

– Боже правый. – Саммер снова пригубливает из бокала.

– Что?

– Вы двое. Сентиментальные и влюбленные. Это так странно.

Я бросаю на нее равнодушный взгляд:

– Спасибо.

– Странно и чудесно. Очень на тебя похоже.

Я обдумываю ее слова, прежде чем кивнуть:

– Выпьем за это.

Утром я сбежала из дома, потому что Кейд попросил Люка помочь ему перекопать дорожку к дому, которую он планирует замостить. Когда Харви, перебрав с алкоголем на вечеринке, споткнулся о край неровной брусчатки, Кейд тут же объявил, что собирается сделать «настоящий тротуар».

И, конечно же, он встал ни свет ни заря, чтобы наметить его края. И все это время на нем была эта гребаная кепка козырьком назад, из-за которой мне хотелось повалить его в грязь и оседлать.

Снова.

Вместо этого я позвонила Саммер и сказала, что мне необходим бранч. Бранч – наша фишка. Уже много лет. И из-за всех мыслей, что крутились в голове, мне нужно было что-то привычное. Кто-то знакомый, кто-то рассудительный и предельно ответственный.

Вместо этого Саммер сидела здесь и не мешала всему этому безумному дерьму вертеться у меня в мозгах.

На подъезде к ранчо на моем лице появляется улыбка.

– Уилла! – Люк швыряет лопату и несется ко мне, сто́ит мне только выйти из джипа – о работе так легко забыть.

Он бросается ко мне, будто мы не виделись много лет, и я улыбаюсь ему в волосы, поднимая его на руки.

– Привет, малыш.

– Может, пойдем поиграем на моей гитаре? – Он практически дрожит, когда я опускаю его на землю.

Кейд со смешком втыкает лопату в землю.

– Думаю, с подарком ты выиграла вечеринку, Ред.

– Дрон мне тоже очень понравился, пап. – Люк, будучи чувствительным ребенком, быстро поворачивается, явно желая успокоить отца. Он все время боится задеть взрослого мужчину.

– Я знаю, приятель. Но гитара потрясающая, правда?

Люк расплывается в такой широкой улыбке, что кажется, ему больно.

– Совершенно потрясающая! – восклицает он.

– Почему бы тебе не пойти и не потренироваться на ней, а я пока помогу твоему папе? После этого покажешь, чему научился, ладно?

Я замечаю, как его маленькие пальчики двигаются, словно им не терпится поиграть. Парень заболел гитарой, и тут уже ничего не поделаешь. Скоро расскажу о нем своему отцу – наверняка тот будет в восторге.

– Отлично, – улыбается он как полный чудак, и дает деру, а затем буквально вприпрыжку заходит в дом. Мое сердце сжимается от того, как он счастлив.

Но на крыльце он останавливается и поворачивается ко мне:

– Эй, Уилла, ты ведь не скоро уедешь, правда?

Я чувствую, как взгляд Кейда скользит по моему телу. Он замер. И будто весь мир наблюдает за нами. Оба этих милых мальчика пялятся на меня, тем самым ставя в неловкое положение.

Я беззвучно открываю и закрываю рот, бросаю взгляд на Кейда в попытке уловить знак, что я не перехожу черту. Его руки в перчатках сложены на черенке лопаты, а загорелое, заросшее щетиной лицо блестит от пота.

Он чертовски привлекателен.

Слишком хорош, чтобы с ним расстаться, это точно.

– Нет, приятель. Не думаю. Во всяком случае, не насовсем. Я бы слишком по тебе скучала. Ты не против?

Его круглое лицо смягчается, и когда он кивает, волосы падают ему на лоб.

– Да, я бы тоже по тебе скучал. И папе было бы очень одиноко без тебя.

С милой улыбкой он поворачивается и скрывается за дверью, будто не оставил нас с Кейдом наедине с глазами на мокром месте.

– Ты с ним не поговорил?

Кейд трет глаза рукой в перчатке:

– Нет. Подумал, что прежде должен поговорить с тобой.

Он шмыгает носом:

– Ты в порядке? Я не переборщила?

– Вовсе нет. – Он прочищает горло. – Просто соринка в глаз попала.

И снова трет глаза.

– Круто, круто. Мне тоже, – говорю я, слезливо подмигивая ему.

– Как прошел бранч? – Он снова принимается копать.

Никогда бы не подумала, что мужчина, подготавливающий место для тротуара, может возбуждать, но вот она я, любуюсь тем, как под футболкой вздымаются его плечи, а жилы в предплечьях пульсируют на солнце.

– Хорошо.

– Ты действительно собираешься остаться? – спрашивает он, не поднимая глаз. Вместо этого он бросает за спину лопату земли и продолжает работать.

– Ты не отвлечешься на время разговора?

– Не-а, – отвечает он хрипловато.

– Ты вчера был весь мой, Кейд. «Ты – женщина. Стоять тут. Лизать киску каждый день», – говорю я в жалкой попытке изобразить Тарзана.

Но он не засмеялся.

– Ну, сегодня я больше беспокоюсь о том, что ты будешь мыслить здраво и поймешь, что твое место в городе, где ты занимаешься всякой модной ерундой.

– Послушай, – он втыкает лопату в землю так, словно хочет повредить ее, и, наконец, поднимает на меня взгляд, – если тебе всего этого здесь недостаточно, я бы предпочел, чтобы ты просто уехала сейчас. Я не шутил насчет того, что сказал вчера. И это кажется важным.

– Я… – Он отводит взгляд, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Я больше не хочу жить в страхе. Но также я не хочу, чтобы меня снова выставили дураком.

В груди снова возникает болезненное ощущение. Будто внутри тяжелый камень. Этот человек заслуживает гораздо большего, чем то, что он получил.

– Кейд, посмотри на меня.

Его челюсть сжимается, но он не смотрит в мою сторону, не отводит глаз от земли.

Туда я и иду. И сажусь перед ним прямо в грязь.

– Какого хрена ты творишь, женщина? – ворчит он, когда я поднимаю к нему лицо.

– Пытаюсь привлечь твое внимание. – Я вытягиваю ноги перед собой и опираюсь на ладони, чувствуя под ними прохладную влажную почву. Здесь пахнет землей, кремнем и сосновыми иголками.

Здесь пахнет домом.

– Ты привлекла мое внимание, когда…

Я закатываю глаза и отмахиваюсь:

– Да, да. Когда бросила свои трусики к твоим ногам.

– Нет. Когда я впервые услышал, как ты смеешься.

Это заставило меня замолчать.

– В кофейне. Я стоял позади тебя и не мог перестать думать о том, какой невероятный у тебя смех. Такой чертовски легкий и теплый. Мне тоже захотелось смеяться.

Я облизываю губы, смотря на него.

– Я, черт возьми, боюсь, Уилла. Я боюсь, что ты слишком молода. Что ты еще недостаточно пожила. Что я не твоего уровня. Я боюсь, что меня тебе будет мало и ты уйдешь. А я снова застряну здесь, в руинах. И на этот раз вместе с Люком. – Свободной рукой он поправляет кепку и снова отводит взгляд.

– Я тоже боюсь, – выпаливаю я. – Но не настолько, чтобы не попробовать.

Он пристально смотрит на меня. Тяжело. На самом деле это нервирует. А потом он сдавленно произносит.

– Да, я тоже.

Я широко улыбаюсь ему и успеваю заметить тень улыбки на его губах, прежде чем он снова принимается за работу.

– Я позвоню брату и уволюсь. Будет весело.

– Если тебе нужно вернуться в город на некоторое время, я не против. Возможно, тебе захочется остаться там подольше.

– И что? Притворимся, что не живем вместе вот уже почти два месяца? Может, мне переехать в главный дом к Харви?

Он даже бровью не ведет.

– Так у нас появился бы шанс нормально встречаться. Может быть, небольшая дистанция пошла бы тебе на пользу. Или мы могли бы ездить каждый день друг к другу.

Я закатываю глаза и скрещиваю ноги:

– Заткнись, Кейд. Хватит быть таким взрослым.

– Ну кто-то же должен, – ворчит он, перекидывая очередную лопату земли через плечо, выглядя при этом очень сексуально.

– Эй, а знаешь, что бы сейчас пошло двору на пользу? – Я прижимаю указательный палец к губам, притворяясь, что осматриваю участок.

– Что?

– Хороший минет.

Кейд издает хриплый смешок и качает головой:

– Господи, помоги мне, где я нагрешил?

Так мы проводим остаток дня. Он копает. Я смеюсь над ним. И наконец выходит Люк и играет нам песню, которую сочинил сам.

В кои-то веки я чувствую себя спокойно. Будто в жизни все идет так, как и должно.

30

Кейд

Джаспер запрыгивает на лошадь, и мое лицо расплывается в улыбке.

– Спасибо, что пришел.

Он подмигивает:

– Как же я мог пропустить. Обожаю сидеть в сторонке, чтобы не нарушать контракт.

Я качаю головой:

– А мы просто в восторге, когда единственный и неповторимый Джаспер Джервейс украшает нашу жизнь своим присутствием, пока мы работаем со скотом.

Выражение его лица меняется, он смотрит сухо и немного саркастично. Никому слава не принесла больше дискомфорта, чем ему.

– Расслабься. Ты же знаешь, это одно из моих любимых событий в году. Очень рад тебя видеть.

– Ты говоришь мне расслабиться? – В его голосе слышится удивление.

Из-за ограды позади меня доносятся возгласы. Все здесь. Уилла, Саммер, Ретт и друзья из города.

Я поворачиваюсь и замечаю две вспышки светлых волос, вальсирующих к загону, и остолбеневшего отца, будто бы перед ним восстал из мертвых Элвис Пресли.

– Вайолет! Ты же меня до сердечного приступа доведешь, милая! – Отец обнимает нашу сестренку, она такая миниатюрная, что почти исчезает в его объятиях.

– Сюрприз, папа!

Он прижимает ее к себе.

– Ну разве не красавица? – затем оборачивается к нашей кузине. – Ты тоже, Слоан. Кто бы мог подумать, что фермерские девочки вырастают в таких прекрасных женщин.

Боже, Харви переполняют эмоции. С тех пор как Слоан стала кем-то вроде прима-балерины, она навещает нас только время от времени, а Вайолет и того реже. Она сама превратилась в сенсацию: всемирно известная наездница на скаковом коне живет с семьей на побережье.

И снова не могу сдержать ухмылку. В последнее время это происходит все чаще и чаще.

Я подъезжаю, Джаспер идет следом.

– Сестренка, – говорю я.

– Брат. – Приветливо глядит она на меня снизу вверх. – Улыбающимся тебя не узнать.

Спешившись, я хмурюсь и обнимаю ее:

– А где Коул?

– Твой краш? – язвит она, потому что да, мне он нравится. Она замужем за хорошим человеком.

– Он разбирается с крошечными человечками, чтобы я могла разобраться с коровами.

– Да? – Я отстраняюсь и бросаю на нее скептический взгляд.

– Да, черт возьми. – Она хлопает в ладоши, готовая к вызову. – Спорим, я набрасываю веревку все еще лучше, чем ты.

Я лишь качаю головой и поворачиваюсь к Слоан. И хоть она и стоит рядом с Вайолет, все ее внимание, как и в детстве, приковано к Джасперу.

А он, как и в детстве, ни о чем не подозревает.

Говорит, они «хорошие друзья». Может, так оно и есть, и я надумываю.

Знаю только, что раньше все смотрели на Джаспера так, словно он вот-вот сломается. А Слоан – так, будто он дар небес.

– Рад встрече, Слоан. Давно не виделись. Ты еще танцуешь? – наверное, прозвучало глупо, но знал бы я еще, как сказать иначе. Сам я не большой любитель балета.

Она одаривает меня улыбкой, и, прежде чем успевает заговорить, Вайолет хватает ее за левую руку и вскидывает ту вверх.

– Она готовится к свадьбе!

– Свадьба? Черт, Слоан. Ты от нас скрывала. – Я тянусь обнять ее. – Поздравляю. И когда знаменательный день?

– Думаю, в ноябре, – мягко отвечает она и бросает взгляд в сторону Джаспера.

– В этом году? – уточняет Джаспер.

– Да. – Она поправляет выбившуюся прядь, не отводя от меня глаз.

– Кто он? Я его знаю? – спрашиваю я, скрестив на груди руки и чувствуя тычки Чернички сзади.

– Господи, ребята. – Вайолет машет перед нами рукой. – Не слишком ли много контроля? И вы еще удивляетесь, зачем мне понадобилось переезжать и почему я не могла ни с кем встречаться здесь. Ей уже за двадцать. Можете не играть роль телохранителей.

Мы с Джаспером фыркаем.

Но Вайолет лишь вскидывает голову, не обращая внимания на нашу реакцию.

– В понедельник, когда Слоан повезет меня в аэропорт, мы поужинаем втроем, так что я буду единственной, кто вынесет ему приговор.

Теперь смеется Слоан и слегка качает головой:

– Ты имеешь в виду, единственной, кто встретится с ним? Ведь ты единственная, кто не контролирует? Верно?

Теперь в дело вмешивается Ретт:

– О-о-о. Тебя раскусили. Похоже, ты не так уж от нас и отличаешься, фантазерка.

– Да, да, – с ухмылкой отмахивается Вайолет. – Просто покажи всем этот булыжник и перестань докапываться до меня. Это веселит Кейда, что само по себе странно.

Губы Слоан растянуты в улыбке, но щеки подрагивают. Я бы улыбался не так, если бы собирался жениться на Уилле через пару месяцев. Она скромно протягивает руку, и, как все и думали, на ее пальце сверкает крупный камень. Как и хотели в ее семье.

Кругом слышатся поздравления. Все охают и ахают при виде кольца, а Джаспер спешивается и одаривает девушек мягкой улыбкой. Он ерошит волосы Вайолет и поздравляет Слоан.

Та тянется к нему, в его медвежьи объятия, прижимается лбом к его груди, а он гладит ее по волосам.

Я вспоминаю, что так же глажу Уиллу, и сразу же начинаю искать ее в толпе: она стоит рядом в облегающих джинсах и, улыбаясь, держит за руку нашего мальчика.

И, черт возьми, как же хорошо они смотрятся.

– Ви, знакомься – Уилла. – Я не уточняю ее роль. Не называю ее своей няней, потому что это неправда. И не называю ее подругой, потому что это тоже, черт возьми, неправда.

– О-о-о! Да! Уилла! – Вайолет поворачивается, и на лице у нее появляется искренняя улыбка при взгляде на Уиллу и Люка.

– Я так много о вас слышала, – говорит она, направляясь к ним.

– Взаимно, – улыбается в ответ Уилла, и я понимаю, что они поладят.

Я не упускаю из внимания, что Вайолет подмигивает мне через плечо Уиллы, когда они обнимаются.

Харви и его чертов длинный язык. Он треплется о нас с Уиллой всем и каждому с того дня, как я закинул ее себе на плечо. Как будто если он расскажет достаточному количеству людей, то у нас с ней все точно получится.

– Готовы? – кричу я, желая поскорее закончить это шоу и откинуться на спинку стула, попивая пиво Cold Brew. Возможно, я еще пущусь во все тяжкие со своей девочкой и узнаю, выполнила ли она мои указания.

Скорее всего, нет. И это мне в ней нравится.

Черт, я люблю ее и точка.

Ты должен ей признаться. Слова Саммер часто всплывают в голове. Должен, но я чертовски напуган, так что откладываю мысли в сторону и беру себя в руки. С этим мы разберемся в другой день.

Через час все лошади уже оседланы, и мы приступаем к работе. Вакцинация. Метки. Болтовня ни о чем.

И знаете, а сестренка и правда накидывает веревку все еще лучше меня.

Щелчок, и меня впечатывает в металлическую панель.

– Черт!

– Кейд? – Джаспер с Реттом соскакивают с лошадей и мчатся ко мне.

– Черт, вот дерьмо! – Я прижимаю к груди руку, и ее пронзает жгучая боль.

Парни перелезают через ограждение.

– Джаспер, не смей заходить сюда, ты, сумасшедший ублюдок. Получишь травму, и вся страна меня возненавидит. – В этом году Олимпиада. И по моей вине не должны вывести из строя первого вратаря нашей страны.

– Слишком поздно, засранец, – спрыгивая ко мне, бормочет он, пока Ретт регулирует ворота, чтобы коровы не смогли приблизиться.

Я держу руку в надежде, что если хоть минуту подышу носом, боль пройдет.

Я давно в этом деле и знаю лучше.

– Перелом? – кричит Ретт, а Джаспер бросает на меня равнодушный взгляд, говорящий о том, что я должен показать ему руку.

– Ты – чертов хоккеист. Не врач.

– Я достаточно умен, чтобы сделать обоснованное предположение. – Джаспер смотрит уже стервозно. И, честно говоря, он довольно хорош.

С раздраженным вздохом я протягиваю ему правую руку, мизинец и безымянный палец которой выглядят опухшими.

– Ну да. Перелом, – объявляет Ретт.

– Откуда тебе знать, отставной наездник?

Он пожимает плечами:

– Ну, я знаю, как выглядит перелом. Это он и есть.

– Согласен, – бросает Джаспер, надвигая кепку на глаза.

– Как в анекдоте. Заходят как-то хоккеист с наездником в кабинет врача…

– Кейд. Тебе нужно сделать рентген.

Я облокачиваюсь на металлическую ограду позади и стону:

– Это была последняя партия. Я просто хотел пива и горячую ванну.

– Не проблема, брат. – Ретт хлопает меня по плечу так, что боль отдается в пальцах. – Возьму тебе баночку в дорогу. И еще: Саммер сказала мне больше никогда не ходить в то джакузи. Какого хрена ты там делал?

– Да пошел ты, Ретт. Я использую хлорные таблетки и регулярно проверяю воду.

– Вода уже залетела? – бросает он через плечо, убегая.

– Придурок, – бормочу я, осторожно придерживая ладонь трясущейся рукой.

– Что мне сделать? – мягко спрашивает Джаспер.

– Позови Уиллу, – отвечаю я. Потому что она – единственный человек, который мне сейчас нужен.

Джаспер понимающе смотрит на меня, а затем кивает и уходит. Через несколько минут он возвращается уже с Уиллой.

Уилла выглядит бледной, глаза прищурены, но она не суетится вокруг меня. Это не в ее характере, и, кажется, за это я люблю ее еще больше.

– Какая приятная встреча, Итон. Пытаешься геройствовать и ломаешь себе пальцы? – юмором она отгоняет тревогу, и я вовсе не против. Сарказм хорошо отвлекает.

Возвращается Ретт и протягивает уже открытое пиво.

– Нет. Он пытался геройствовать и самостоятельно вытаскивал ногу теленка.

Я поднимаю бутылку, обращаясь к Уилле:

– За тебя, детка. Сегодня ты будешь медсестрой.

– Да? – Она подходит ближе, касается пальцами моего плеча, ведет их вниз к запястью и берет меня за руку. Бросив взгляд на быстро темнеющие пальцы, она добавляет: – Кажется, медсестрой я наряжалась на прошлый Хэллоуин.

Господи. А во что она на Хэллоуин не наряжалась?

Я застонал и прикрыл глаза, услышав смех братьев. Последнее, что мне сейчас нужно, так это каменный стояк в придачу к сломанным пальцам.

– Ладно, чемпион. Поехали в больницу. – Уилла поглаживает меня по спине. – Парни, я беру его. Девочки присматривают за Люком. Думаю, он в раю: две блондинки крутятся исключительно вокруг него.

– Поговорим о фигуре матери, – шутит Ретт под дружные стоны. Пусть он скажет что-нибудь неуместное прямо сейчас.

– Гребаный клоун, – бормочу я, рассеянно целуя Уиллу в макушку.

На мгновение становится жутко тихо, и я понимаю, что только что поцеловал няню своего ребенка на глазах у этих шутников и даже не задумался об этом.

Уилла откашливается, чтобы нарушить тишину.

– Мы закончим с коровами и приедем в больницу, – говорит Джаспер.

Ретт фыркает:

– Он всего лишь пальцы сломал. Думаю, выкарабкается.

На меня находит смех, потому что все это полный отстой, а Ретт достоин похвалы.

– Спасибо, ребята.

И мы молча уходим к припаркованной у сарая машине. Когда я встречаюсь взглядом с Уиллой, то замечаю, что ее глаза широко раскрыты и полны беспокойства, поэтому я шепчу ей:

– Не переживай, детка. Со мной все будет хорошо.

Она шмыгает носом и расправляет плечи.

– Я знаю, – твердо говорит она, напустив на себя суровый вид.

– Ты перепугалась? – спрашиваю я, устраиваясь на пассажирском сиденье своего грузовика.

– Конечно, – спокойно отвечает она, запрыгивая на водительское место. – Я знаю, насколько хорошо ты можешь меня трахать левой рукой.

Я хихикаю, и улыбка не сходит с моего лица всю дорогу до больницы, потому что в мире есть только один человек, способный меня рассмешить в такой момент.

И осознание того, что именно Уилла и есть этот человек, настигает меня именно сейчас.

Мой человек.

Больница в Честнат Спрингс небольшая. С персоналом вечные проблемы. А время ожидания – зверское.

Думаю, ожидание в несколько часов не должно меня удивлять. Сначала общая зона ожидания. Потом рентген. И наконец мы проходим в отдельную комнату, где ждем еще и доктора.

Уилла все это время держит меня за руку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони, и это каким-то чудом притупляет боль.

К нам в приемную, глядя в планшет, заходит доктор, и Уилла вытаращивает глаза:

– Уинтер?

Врач вскидывает голову, удивление в ее ледяных глазах мелькает лишь на секунду.

– Уинтер, сестра Саммер? – выпаливаю я, потому что слышал истории об этой женщине. Отчужденная сестра Саммер. Как в крупной семейной драме. Однажды за пивом Ретт рассказал мне об их ссоре, и тогда история напомнила мне сюжет мыльной оперы.

Чертовы богачи.

– Да, – она поджимает губы и цокает каблуками по полу, закрывая дверь. – Единственная и неповторимая. Уверена, вы слышали только хорошее, – сухо говорит она и добавляет: – Но я гарантирую: ваши пальцы в хороших руках, мистер Итон.

Боже, еще одна женщина, которой не помешала бы постоянная похвала. Я наблюдаю за ее скованными движениями, за тем, как она поджимает губы, когда смотрит на Уиллу. Они с Саммер одновременно похожи и нет.

Уинтер и Саммер… Кто бы с ними это ни сделал, он заслуживает пинок под зад.

– Уинтер, как ты? Что ты тут делаешь? – спрашивает Уилла мягким настороженным голосом, пока врач натягивает перчатки.

Уинтер игнорирует вопросы. Они будто даже не отражаются на ее лице.

– Давайте взглянем на ваши пальцы, мистер Итон. – Она протягивает мне руку, и я, морщась, подаю ей ладонь. Ее изящные пальчики ощупывают так нежно, что я их почти не чувствую.

– Оба пальца сломаны. Переломы довольно чистые, но, судя по тому, что я вижу на рентгеновских снимках, все же присутствует несколько костных осколков. Мы могли бы провести хирургическое вмешательство…

– Я не…

Она резко обрывает меня пристальным взглядом:

– Я еще не закончила.

Боже правый, эта женщина наводит ужас. Я закрываю рот и широко распахиваю глаза, показывая, что она может продолжать.

– Как я уже сказала, мы могли бы сделать операцию и закрыть на этом вопрос немедленно, но я предпочитаю избегать хирургического вмешательства, когда это возможно. Второй вариант – наложить гипс и дать костям срастись самостоятельно. Понадеемся, что осколки рассосутся сами по себе, и посмотрим на ваше самочувствие. Если они по-прежнему будут вызывать дискомфорт, мы сможем их позже. Это компромисс. Пусть заживает быстрее сейчас, но не факт, что операция не понадобится позже или у вас все еще будут проблемы, и вам придется ложиться в больницу дважды. Решать вам.

Она очень прямолинейна. Очень конкретна. Кому-то может показаться, что ее манера поведения оставляет желать лучшего, но мне нравится. Она говорит со мной так, будто я способен принять решение, и не навязывает метод лечения.

Ее голос мягче, чем я ожидал, исходя из услышанных историй, и глаза не такие злые. Они скорее… печальные. Окаймленные темными кругами.

– Существуют варианты физиотерапии и альтернативные методы лечения, которые могут помочь в реабилитации после подобной травмы, – продолжает она, делая пометки в лежащей перед ней карте.

– Альтернативные методы лечения? – спрашиваю я, скривив лицо.

Она с хлопком стягивает перчатки и что-то записывает.

– Для начала я бы рекомендовала иглоукалывание, – отвечает она, не поднимая глаза.

– Хорошо. – Я бросаю взгляд на Уиллу, которая все еще смотрит на сестру лучшей подруги так, словно перед ней призрак. – Давайте пойдем консервативным путем.

– Отлично. – Она улыбается, но в улыбке сквозит боль. – Я позову кого-нибудь, чтобы вами занялись, а потом сможете отправиться в путь. Уверена, вы устали ждать.

Она встает и выходит за дверь, олицетворяя собой безукоризненный профессионализм.

И Уилла устремляется за ней.

31

Уилла

– Уинтер, – громко шепчу я, следуя за ней по бежевому коридору со странной зеленой полосой, идущей по стенам на уровне середины двери. Зачем они вообще в больницах? Особой привлекательности не придают. – Уинтер, стой.

Саммер уже год пытается связаться с ней, но каждый раз получает отказ. Я не уйду из больницы, пока не поговорю с ней.

Она поворачивает за угол, но останавливается в маленьком закутке у вендинговых аппаратов.

– Что? – огрызается она и, вздернув нос, начинает рассматривать свои ногти.

С Уинтер мы познакомились, будучи подростками. И много времени проводили вместе, когда Саммер лежала в больнице. Вообще, Уинтер не такая уж и плохая, как о ней думают. Ей просто нелегко пришлось. И ни деньги, ни образование не помогали в этом вопросе. Чего не доставало Уинтер – так это любви.

Я не отвожу от нее глаз, тяжело дышу, и преодоленное расстояние не может оправдать мою одышку.

– Просто хотела обнять тебя, – говорю я.

Она медленно моргает длинными ресницами и поднимает взгляд на меня. Отношения этих сестер прервались лет в двенадцать.

– Обнять?

Теперь я вижу, как она осунулась. Чересчур худая. Чересчур уставшая.

– Да, подруга. – Я раскрываю объятия. – Тащи сюда свою тощую задницу.

Она на мгновение отводит взгляд, словно упаковка картофельных палочек в вендинге становится вдруг дико интересной. А затем, чуть ссутулившись и все еще избегая смотреть в глаза, шагает ко мне.

Мы обе вздыхаем. Удивительно, как взрослые могут все испортить. Именно это и произошло с Саммер и Уинтер, и я была рядом и наблюдала за происходившим.

Была я и в больнице, сидела у кровати Саммер, а Уинтер к ней тайком выбиралась из дома. Но только когда Саммер спала. И до сих пор мы негласно храним это в секрете.

Уинтер всем казалась безразличной, но я-то знаю, что она любит младшую сестру, даже несмотря на то, что мама убедила ее, будто она не должна этого делать. Даже несмотря на то, что она не знает, как выразить любовь.

Их отец, Кип Хэмилтон, не идеален, но и не воплощение зла, как мама Уинтер.

Я думаю о Люке, о том, как изменилась бы его жизнь, если бы Кейд и Талия сохранили отношения и стали бы несчастны.

Он мог бы повторить судьбу этих девушек.

– Как жизнь? – шепчу я, а она не отпускает. Более того, ее пальцы впиваются мне в джинсовую куртку и держат, словно я единственный спасательный круг на тонущем корабле.

– Все в порядке. – Голос дрожит, и я чувствую, как вздымается ее грудь. – Черт. Это неправда. Все в полном беспорядке. И я потеряла ребенка.

У меня сводит живот, и к горлу подкатывает тошнота. Год назад, когда у них с Саммер все разрушилось, она была беременна.

Она все еще прижимается ко мне.

– С одной стороны, я опустошена: было столько попыток. А с другой – мне легче, теперь я не привязана к нему до конца жизни. Какое же я чудовище!

Сквозь смех она плачет, а я еще больше удивляюсь. Уинтер не свойственна эмоциональность. Она всегда была холодной, сдержанной – особенно в зрелом возрасте. И я едва узнаю женщину в своих объятиях.

– Ты не чудовище. – И я действительно так думаю. Никто не заслуживает жить в мире, где их единственная семья – неверный муж и манипулирующая мать. – Ты заслуживаешь гораздо большего, Уинтер.

Она хмыкает, будто не верит.

– Вы все еще вместе? – спрашиваю я, имея в виду живого, дышащего отброса, за которого она вышла замуж.

– Вроде того, – цедит она.

– Он тебя не заслуживает.

Она прижимается сильнее. Боже, как ей не хватает объятий.

– Я знаю, – мягко отвечает она. – Я просто рада, что у Саммер есть ты. Видит бог, никто другой не принес ей ничего хорошего.

Потрясенная услышанным, я отстраняюсь и снова вглядываюсь в стоящую передо мной женщину. Она всегда холодна и закрыта, ее невозможно разгадать.

– Что ты делаешь здесь, в Честнат Спрингс?

Прежде чем отпустить меня, она фыркает и потирает нос:

– У меня ротация. Отличный повод уехать от него на несколько дней.

От него. От дурака-мужа. От которого нужно уйти и от которого она должна была уйти еще год назад.

Не могу не задаться вопросом, сыграла ли близость к сестре роль в выборе больницы.

– Саммер хотела бы поговорить с тобой. Увидеться, черт возьми. Дверь всегда открыта, ты же знаешь?

Уинтер закатывает глаза, и я будто вижу, как она занимает оборону.

– Да. То и дело приходящие от нее сообщения намекают на это.

– И? Прими приглашение. Она любит тебя, хочешь ты в это верить или нет.

Уинтер отмахивается и снова начинает разглядывать свои ногти.

– У тебя там что-то застряло? – интересуюсь я, ведет она себя грубо. – Мои глаза здесь.

– И что мне делать? Просто вернуться в жизнь сестры после всего, что между нами произошло? После того, как я с ней обращалась? Она, наверное, меня ненавидит.

– Да, Уинтер. Именно так ты и поступишь. Потому что она тебя не ненавидит.

– Я… Я не знаю, как все исправить. Мне стыдно, – тихо признается она.

– Не стыдись. Всем нам время от времени нужно начинать все с чистого листа. Заглядывай. Может, немного развеселишься.

Она фыркает:

– С вами обеими? С чего бы мне вообще пытаться? Вы с Саммер так тесно общаетесь, что у вас и месячные, уверена, приходят в одно и то же время. Синхронизировались во всем. Помню, как вы каждый месяц объедались фастфудом, а потом жаловались на колики.

Я смеюсь, пока не цепляюсь за сказанное. Незадолго до начала месячных я становлюсь раздражительной. Пью таблетки уже несколько дней, но пока ничего.

На днях Саммер жаловалась на колики, а я просто смеялась, как пьяная идиотка.

Кровь отливает от лица. Кажется, будто она перетекает в ноги, и те тяжелеют, а в голове роятся вопросы, о которых я и думать себе запрещаю.

– Ты как? – В голосе Уинтер слышится беспокойство.

– Я… – Я прижимаю ладони к щекам. Как я могла не обратить внимание? – Черт. Какое сегодня число?

Уинтер оглядывает меня, и в ее глазах читается понимание.

– Вот дерьмо. – Она чуть отступает. – Ты позволила этому ковбою сделать тебе ребенка, Уилла Грант?

Выезжаем мы уже под покровом ночи, и меня это вполне утраивает: в темноте Кейду не так хорошо видно мое лицо.

Он устал. Я устала.

И я в шоке.

Пока Кейду накладывали гипс, Уинтер достала тест на беременность. Результат на крошечного Итона был положительный, и я просто сидела в приемной, уставившись в стену.

Уинтер побыла со мной некоторое время. Она не утешала, но все равно от ее присутствия было лучше. И только тест показал положительный результат, она замолчала и замкнулась в себе.

Неловкая ситуация.

– Ты в порядке? – поинтересовался Кейд, вырывая меня из мыслей.

– Я? Да? Отлично. А что? – Я чуть поворачиваюсь к нему, чтобы взглянуть на нахмуренные брови и красиво очерченное лицо. Я даже не злюсь, даже не грущу. Как ни странно, я спокойна.

Но я переживаю за него.

– Потому что ты вцепилась в руль так, будто пытаешься его задушить.

– А, – киваю я.

– Уинтер тебе что-то не то сказала? Она нам нравится? Или мы ее ненавидим? Я должен с тобой на что-то злиться? Потому что если ты злишься, то и я буду. Просто скажи, как тебя поддержать.

Черт, какой же он милый. В его словах то и дело проскальзывают грубые нотки и ворчание, но я знаю, что он говорит то, что думает.

Меня пугает, что, попав в ловушку первой беременности, сейчас он почувствует себя так же. Прикованным. Вынужденным обеспечивать женщину и ребенка, в необходимости которых в своей жизни он так и не смог убедиться.

И вот опять.

– Нет, – тихо отвечаю я. – Уинтер была душкой. Надеюсь, у них с Саммер наладится. Думаю, им обеим это нужно.

– Со мной все будет в порядке, ты же знаешь. – Он тянется к моей руке, наши пальцы переплетаются, и изо рта у меня вырывается чуть слышный вздох. Его прикосновения всегда помогают почувствовать себя лучше.

Более приземленной. Более собранной. Более уверенной.

С Кейдом Итоном я чувствую себя самой собой, как никогда раньше, и теперь придется гадать, чувствует ли он то же самое или ведет себя так из чувства долга. Опять же. Наши отношения только зарождаются, и как бы я ни хотела семью – даже с Кейдом, – признаться, мне представлялось все иначе.

– Я знаю, – отвечаю я, но не знаю, верю ли. И не знаю, что станет с нашими отношениями, после того как я скажу об этом вслух. Согласится ли он, чтобы все повторилось?

Знаю, что я должна сказать ему. Но слова застревают у меня в горле, чем ближе мы подъезжаем к ранчо. Чем больше он гладит меня по руке, тем сильнее волнение и вина за последние пятнадцать минут, проведенные в тишине.

Мы едем молча, но я чувствую, он подозревает, что что-то случилось, потому что я не болтливая, как обычно. Он бросает нервные взгляды в мою сторону, будто чувствует себя не в своей тарелке.

Как и я.

Мы подъезжаем к дому, я паркую машину, но продолжаю сидеть, уставившись в лобовое стекло.

– Слушай, Ред, я стараюсь не быть властным засранцем, но я хочу знать, что происходит в твоей хорошенькой головке. Я вижу, что там крутятся шестеренки. Я вижу это по тому, как ты сидишь. По тому, как напряжена твоя рука. Обычно я не могу заставить тебя замолчать, пока не засуну трусики тебе в рот. А это? – Он жестом показывает между нами. – Это странно.

Из меня вырывается грубый смешок, а на глаза наворачиваются слезы. Я выдергиваю руку из его ладоней и тру лицо, чтобы хоть как-то восстановить кровообращение в голове, потому что мне кажется, что я живу в каком-то альтернативном мире грез. Как будто все это происходит не со мной.

Судя по всему, нужно действовать как с пластырем – сорвать. Быстро, безболезненно покончить с этим, потому что я не могу справиться с таким уровнем тревоги в теле.

– Я беременна, – эти слова звучат уверенно и спокойно. Гораздо увереннее и спокойнее, чем чувствую себя я.

Кейд непонимающе смотрит на меня. Его рот открывается и закрывается снова, он мотает головой, будто это поможет заставить реальность вернуться.

– Сюрприз? – неловко говорю я и еще более неловко добавляю: – Прости.

Голова идет кругом, и я чувствую, что мне не помешало бы побыть одной, чтобы собраться с мыслями и переварить происходящее, потому что после сказанного все кажется гораздо более реальным.

– Я только что в больнице узнала и пыталась набраться смелости рассказать тебе. Извини.

– За что ты извиняешься?

– Я не специально. – Он моргает, глядя на меня. – Клянусь, я принимаю противозачаточные, но, очевидно, когда тебя тошнит два дня, схема уже не так идеально работает.

Он проводит рукой по заросшему щетиной подбородку и глубоко вдыхает. Боже, он не произносит ни слова, а мое беспокойство растет в геометрической прогрессии, делится.

Как клетки.

Черт. Да что не так с моей головой?

– Просто ты так молода. – Не те слова, которые я хотела бы сейчас услышать.

– Боже правый. Ты ведешь себя так, будто я глупый подросток. Мне двадцать пять! Перестань обращаться со мной как с ребенком. Это оправдание оскорбительно, – с волнением выдыхаю я. – Думаю, мне нужно провести ночь одной и все обдумать.

Он хмурится и молчит, поэтому я продолжаю:

– Да, да. Это именно то, что мне нужно. И тебе тоже.

Уровень тревоги все повышается. Я ощущаю приближение невероятной паники, поэтому опускаю глаза и зарываюсь в свою огромную сумку в поисках обезболивающих для него. Рукой нашариваю что-то длинное и тонкое, вытаскиваю… морковку?

Из глаз текут слезы, паника нарастает, и я просто откидываю морковь на заднее сиденье.

– Это была морковка? – первые слова Кейда, после того как я сообщила о беременности. Уверена, отличный знак.

Наконец я нахожу флакон с обезболивающим, оставленный Уинтер в комнате на прощание.

– Вот.

– Почему у тебя в сумочке морковь?

Господи. Я и правда сломала ему мозг. Хотя как его обвинишь?

– Сегодня переночую в главном доме.

На секунду он закрыл глаза:

– Черта с два.

Я выпрыгиваю из грузовика, иду к своему джипу и забираюсь на водительское сиденье. Справляюсь ли я? Наверное, все же нет. Но сейчас такой момент, а он только и делает, что хмурится и спрашивает про морковку.

Кейд хватается за дверцу моей машины прежде, чем я успеваю ее захлопнуть, и сверлит меня взглядом.

– Извини, – говорю я. – Я прекрасно понимаю, что не справляюсь.

– Нам нужно поговорить. – Он снова замолкает, и от дурного предчувствия в животе поселяется страх.

– Мне нужна ночь один на один с собой. Чтобы собраться с мыслями. И тебе тоже.

Я жду, что он начнет спорить, и какая-то часть меня хочет, чтобы он взял и закинул меня на плечо, как в тот день, когда мы с Люком прятались от него. Тогда он еще шлепнул меня по заднице и рассмеялся, но теперь он лишь коротко кивает, и у меня сводит живот.

Он захлопывает дверь и барабанит по капоту, пока я негнущимися пальцами поворачиваю ключи в замке зажигания. Я делаю глубокий вдох и переключаю передачу. Отъезжая, я чувствую проходящую по телу дрожь, слезы на щеках и отчаяние, оттого что сбросила на Кейда бомбу и оставила одного.

Даже сворачивая за угол, я вижу его силуэт на подъездной дорожке.

И последняя мысль, прежде чем я потеряю его из виду, заключается в том, что он заслуживает лучшего, а не повторения прошлого. Потому что он настолько благороден, что готов связать жизнь со мной и ребенком.

Даже если это не совсем то, чего он хочет.

32

Кейд

Мне не нужно проводить ночь одному, чтобы собраться с мыслями. Но по выражению ее лица я понял, что это нужно ей. Такой взгляд я уже видел – взгляд оленя, попавшего под свет фар.

Уилла гордится тем, что плывет по течению, но теперь на ее пути появились пороги, и они сводят ее с ума. За очень короткое время многое для нее изменилось. Я хорошо помню это чувство, но теперь оно ощущается чуть иначе.

Я бы предпочел, чтобы она сходила с ума вместе со мной, но также я понимаю, что не стоит давить на независимую женщину, поэтому и позволил ей уехать.

Но я запрыгиваю в грузовик и еду за ней в главный дом, не собираясь сидеть в одиночестве, пока они с Люком вдвоем находятся под одной крышей.

Куда они, туда и я. Просто это правильно.

Я притормаживаю и глушу двигатель, не сводя глаз с окна гостевой комнаты. Когда свет выключается, я выхожу из машины и пробираюсь внутрь через парадную дверь. Наверное, мне стоит подумать о будущем ребенке – и я подумаю, – но прямо сейчас в моих мыслях только Уилла. Успокаивать ее. Быть с ней рядом.

Оберегать ее.

Я вхожу в тускло освещенную гостиную и вижу отца, сидящего в глубоком кожаном кресле с бокалом бурбона.

С ухмылкой как у гребаного психа.

– Чему ты улыбаешься?

– В кои-то веки ты принял правильное решение.

Я сверлю его взглядом:

– В кои-то веки? Какого черта это значит?

– Налей себе выпить, присядь и перестань строить из себя придурка. Ты меня ни капли не пугаешь.

Тяжело вздохнув, я направляюсь на кухню, наливаю бурбона на три пальца и возвращаюсь в гостиную, на диван.

– Ты правильно поступил, что пришел за ней. Но если с самого начала будете друг перед другом хлопать дверью, у вас будут проблемы.

– Она не хлопала дверью. Ей нужно побыть одной.

– Я вижу, ей нужно побыть вдали от тебя. – Я хмурюсь. – Что ты сделал? – Подливает он масла в огонь.

– Ничего. – Я не спешу продолжать, а вместо того склоняю голову. – Ну, точнее, не совсем. Кое-что произошло, и я мог бы отреагировать лучше. Я отстранился.

При взгляде на меня ястребиные глаза сужаются.

– Это связано с Талией?

Я отмахиваюсь:

– Нет.

Талия впорхнула, заварила кашу и снова исчезла. Как всегда, не задумываясь о последствиях.

– Ну, введи меня в курс дела. Может, твой старик и сумеет помочь.

Я откидываю голову на спинку дивана и разражаюсь язвительным смехом:

– Она беременна.

Я чувствую на себе взгляд отца и краем глаза вижу, как он задумчиво отпивает из бокала.

– Неужели я в детстве слишком часто позволял тебе смотреть, как быков сводят с телками, мальчик?

Из меня вырывается стон.

– Ты имеешь что-то против презервативов?

– Пап.

– Какой-то кинк[6] на размножение?

Я прикрываю глаза ладонью:

– Никогда больше не говори со мной об этом. То, что ты вообще знаешь этот термин, – в целом слишком для меня.

– Почему ты сидишь здесь со мной?

– Потому что я просто смотрел на нее и молчал, когда она мне рассказала. Я перебирал в голове все, что хотел ей сказать, а потом ушел в себя. Мне не хочется, чтобы она чувствовала себя в ловушке из-за меня или из-за этого. – Я покрутил пальцем, показывая на ранчо.

– А ты спросил, чувствует ли она себя в ловушке?

– Нет. Я, как полный идиот, несколько раз задал вопрос, почему у нее в сумочке морковь.

– Даже слышать не хочу, каким странным дерьмом вы, дети, увлекаетесь.

– Господь. Пожалуйста, просто убей меня, пока ты не сказал что-нибудь еще, после чего мне захочется почистить уши кислотой.

Отец и не думает останавливаться, но я слышу шутливые нотки в его голосе. Ему весело наблюдать за моими мучениями.

– Вам двоим необходимо поговорить. Я знаю, что Талия испортила жизнь тебе, но не позволь ей испортить жизнь вам. Если тебе нужна эта девушка, если нужен этот ребенок, ты должен сказать ей об этом. Если нет, то тебе нужно поработать…

При упоминании о том, что я не хочу ее, в теле закипает ярость.

– Хочу, – резко выдыхаю я, – я хочу. Хочу и ее, и ребенка.

– Тогда хватит возиться со мной, тупица. Я ухожу спать. Дети, вы меня утомили.

Он с треском ставит бокал на стол и уходит, не проронив больше ни слова. А я? Я беру свой бокал и тихо прохожу по дому. К двери Уиллы.

Я опускаюсь на пол и прислоняюсь к стене. Я планирую дождаться рассвета, закинуть ее на плечо и отнести домой.

Возможно, ей нужно время, чтобы все обдумать.

Но мне-то точно не нужно.

Я просыпаюсь, когда падаю на пол у ног Уиллы.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Опираясь на руки, я сажусь и трясу головой, чтобы протрезветь и прогнать головную боль после бурбона. Затем потираю глаза и заглядываю в лицо женщины, с которой проведу остаток жизни.

Прислонившись к дверному косяку, я смотрю на нее с минуту. Охватываю всю ее.

Она само совершенство.

– Ты пьян? – Ее взгляд падает на пустой стакан рядом со мной. – Почему ты так смотришь на меня? – Она скрещивает руки на груди и выставляет ногу вперед.

– Я не пьян. – Уже нет.

– Ты спал здесь?

– Да.

– Почему?

– Потому что мне не нравилось, что ты одна.

– Уф. – Она закрывает глаза и откидывает голову назад. – Очень романтично.

– Мне не нужно было ничего обдумывать.

Она наклоняет голову:

– Да? Ты поэтому сидел там, хлопал глазами и спрашивал про морковку?

Я не могу сдержать смех:

– Про морковку мне действительно интересно узнать. Но хлопал глазами я потому, что пытался оценить ситуацию и понять, как следует реагировать. Извини, что промолчал. Мне следовало о многом сказать.

С тяжелым вздохом она опускается к противоположному дверному косяку, и мы оказываемся лицом к лицу.

– Однажды, соврав о противозачаточных, от тебя залетела женщина, перевернувшая твою жизнь с ног на голову, так что я понимаю, как могла напугать тебя забеременевшая няня, по ее словам, принимающая противозачаточные.

Я хмурюсь:

– Уилла…

– Клянусь, я не лгала. Клянусь, я пью таблетки. Уинтер предположила, что из-за желудочной инфекции и рвоты могло все нарушиться, и пусть я думала о том, что когда-нибудь мы заведем миллион детей, я не шла на это специально, хотя на самом деле не так уж и расстроена; а еще это звучит ужасно, потому что я не хочу заманивать тебя в ловушку, так что…

– Уилла!

Ее глаза расширяются, и она откидывается назад. Я протягиваю руку и кладу ее босые ноги себе на колени.

– Еще немного, и у тебя легкие откажут, если будешь говорить такими предложениями, детка. И нет никого другого, с кем бы я предпочел оказаться в ловушке.

Она моргает, а я вожу пальцами по изгибам ее ступней и лодыжкам.

– Я ноги не побрила.

Мне становится смешно.

– Это неважно. Разве ты не понимаешь? Я влюблен в тебя, Уилла. Колючие ноги, непонятно откуда взявшиеся морковки у тебя в сумочке, беременная ты, не беременная. Я хочу тебя.

Слезы выступают у нее на глазах, и севшим голосом она произносит:

– Но с тобой такое уже случалось, и я не хочу становиться частью этого дерьма. Не хочу, чтобы ты был со мной из-за каких-то обязательств. Никто о нас не знает. Мы еще ни о чем серьезно не говорили. Ты не признавался мне в любви. Но теперь, раз я беременна, все это должно произойти? Это кажется… вынужденным.

– Уилла. – В моем голосе звучат нотки отчаяния. – Ничего не вынужденно. Мы уже стояли на этом пути. Мы не два несчастных человека, которые пытаются починить то, что и раньше не работало. Мы были счастливы.

– Да. Были. Но это в твоем характере – взвалить на себя ответственность, прежде чем успеешь хоть что-то понять, ведь твой первый позыв – это забота о других, а не о себе.

Глядя на нее, я могу только хлопать глазами. Разговор идет не так, как я ожидал.

– Уилла, прекрати…

– Нет. – Она поднимает руку. – За все те разы, что ты просил меня заткнуться и слушать, теперь настала твоя очередь, Кейд.

Она убирает с меня ноги и встает.

– Я не хочу быть еще одним обязательством в твоей жизни. Еще одним бременем. Еще одной причиной, по которой ты упускаешь все то, что всегда хотел сделать. А может, и нет. Может, это счастливая случайность. Но получить травму, затем узнать шокирующую новость, а потом напиться до потери сознания, – она показывает на пустой стакан, – неподходящий рецепт для такого дела.

Еще один тяжелый вздох, и случайная слеза скатывается по ее щеке. Я тянусь, чтобы вытереть ее.

– Я возвращаюсь в город…

Я открываю рот, чтобы возразить, но она прищуривается и жестом приказывает молчать.

– На несколько дней. Мне нужно пойти к врачу и все уточнить. И я хочу, чтобы ты немного подумал. Хочу знать, что отношения построены не на неудачных противозачаточных и дурацкой желудочной инфекции. Так что не нужно ехать за мной. У тебя есть выбор, и ты волен решать. Я хочу, чтобы ты обдумал варианты, ведь раньше тебе никто не давал выбора, Кейд. А ты этого заслуживаешь.

Тело сжимается от каждого ее слова. В глубине души я знаю правду. Но то, что она говорит обо мне и моей жизни? Все так. Столько лет потрачены на то, чтобы исправить все вокруг… В итоге у меня не было даже шанса сесть и погрустить о том, что я никогда ничего не выбирал.

Она садится напротив на корточки и обхватывает мое лицо руками:

– Больше всего на свете я хочу для тебя счастья. Ты заслуживаешь счастья.

Она нежно целует меня в лоб, поднимается, подхватывает отброшенный стакан и уходит.

Всем сердцем меня тянет последовать за ней, но иногда любить кого-то означает давать ему пространство, которое он хочет. Пространство, которое ему необходимо. По крайней мере, сейчас.

Так что мне остается только сидеть здесь. И размышлять о вариантах. О том, что Уилла – единственный вариант, который мне нужен.

И о том, что я буду уважать ее желания до тех пор, пока у меня не закончится терпение.

Тогда я закину ее на плечо и привезу домой.

33

Уилла

– Когда на прием? – спрашивает Саммер, набивая рот теплым печеньем.

– Завтра. – Я даже не могу попробовать испеченное своими руками печенье. Меня тошнит, и беременность тут ни при чем.

– Волнуешься? – Беспокойство отпечатывается в каждой черточке ее лица.

– По поводу? Я уверена, анализ крови только подтвердит то, что я уже и так знаю.

Она кивает:

– Я видела, что мусорка в ванной полна твоими знаниями. Сколько тестов ты купила?

– Двадцать.

– Вполне разумно. – Она снова кивает и откусывает еще кусочек.

– Мне нужно было удостовериться.

– Как ты вообще умудрилась так много пописать?

Меня смешит ее вопрос. Пусть уж моя лучшая подруга выберет какую-нибудь бессмысленную деталь и зациклится на ней.

– Много воды. Думаю, еще неделю на нее не буду смотреть. Помнишь, как от «Егермейстера» мне поплохело?

Она смеется:

– Да. Тебя тогда стошнило в такси, и водитель спросил, не пила ли ты «Егермейстер» – вся машина им пропахла.

Меня передергивает.

– Я до сих пор не прикасалась к нему после того случая. Впрочем, сейчас у меня такая реакция и на воду.

– Тебя тошнит?

– Немного, – признаюсь я, – но вряд ли из-за гормонов.

– Из-за Кейда?

– Да. И из-за Люка. Я волнуюсь. И скучаю, а ведь прошел только день с тех пор, как я уехала. Я не должна настолько зависеть от него. Я должна найти в себе силы выдержать день вдали, не скучая так сильно, что становится плохо. Я даже заснуть не могу, – рычу я с досадой.

Саммер с мягкой улыбкой протягивает руку, чтобы убрать мне за ухо выбившуюся прядь.

– Уилл, добро пожаловать в любовь.

Я зажмуриваюсь и откидываюсь на спинку дивана:

– Худшее, мать его, чувство. Почему людям нравится влюбляться? Одержимость, эмоциональность и привязанность. Влюбленность переоценена, если хочешь знать мое мнение.

– Я знаю, что ты шутишь, когда расстроена.

– Господи. Вы с Кейдом сговорились против меня что ли? Почему вы оба это подмечаете? Оставь мои странности в покое.

– Уилла, грустить – это нормально. Нормально чувствовать себя подавленным. И более чем нормально, что тебе нужно пару дней побыть одной, чтобы все переварить. Или переосмыслить. Ты можешь вывернуть все наизнанку так, что тебе покажется, будто все иначе, чем на самом деле.

Я закрываю лицо руками, по щекам текут слезы:

– Как на самом деле? Я не знаю.

Саммер поглаживает меня по спине, потому что она своего рода ангел, посланный на землю. Она лучше многих из нас.

– Я не знаю, как на самом деле. Но вижу так: два умных и любящих взрослых человека справляются с трудностями наилучшим им известным способом.

Я всхлипываю.

– Два человека, оба в прошлом немного потерянные, оказываются на одном пути и идут по нему вместе.

Я опускаю голову и уже не скрываю слез. Кажется, Саммер пытается заставить меня выплакаться.

– Два человека, которые счастливее в обществе друг друга, чем поодиночке. – По голосу слышно, что и она плачет. – Им лучше вместе, чем порознь.

Я поворачиваюсь и обнимаю ее, думая, а не свалить ли неконтролируемое рыдание на гормоны.

– Только не заставляй его ждать слишком долго, Уилл, – шепчет она мне на ухо. – У него без тебя сердце разрывается.

Она говорит о разбитом сердце, и я теряю остатки контроля. От моих слез намокает рукав ее кофты, потому что я думала, мне нужно личное пространство.

Но и у меня без Кейда разрывается сердце.

34

Кейд

Все, что мне требуется в главном доме, – мешки с цементом из сарая. Все, что мне нужно, – изматывающий физический труд. Одиночество. Вдали от жалостливых взглядов и властной семьи.

Но вот я смотрю на Люка, кричащего «привет» в колодец. Это должно заставить меня улыбнуться, но сегодня улыбаться трудно.

Улыбаться, когда Уиллы нет рядом, – невозможно.

– Пап, как думаешь, внизу кто-нибудь живет?

Окей. Жутко.

– Нет, чувак, там просто куча монет.

Он с любопытством склонил голову:

– Монеты?

С тяжелым вздохом я бросаю сумки по обе стороны от себя и подхожу к колодцу.

– Да. Мы с мамой бросали в колодец монетки и загадывали желания. – Я смотрю вниз, в черную дыру и ощущаю родство с ней. Пустота. Эхо.

– С бабушкой? – Люк знает все о бабушке Изабель, хотя ни разу в жизни ее не видел.

– Да. Она назвала ранчо в честь колодца. Когда они с дедушкой покупали землю, он сказал ей, что выбор названия за ней.

– Что ты загадывал? – Он снова заглядывает в темноту, и я кладу руку ему на плечо. Видеть его склонившимся над краем слишком волнительно.

Почесывая бороду другой рукой, я ломаю голову. Не могу вспомнить. Кажется, прошла целая вечность. Будто это было в другой жизни.

– Наверное, конфеты.

Люк одобрительно кивает:

– Умно. Сбывалось?

Уголки моих губ дрогнули. У него всегда получается поднять мне настроение. Зная мою маму, уверен, многие наши желания сбылись.

– Обычно, да.

– У тебя нет монетки? Я хочу загадать.

В животе возникает тяжесть, легкие сжимаются. Такой простой вопрос, и все же для меня он имеет огромное значение. Я делаю для своего мальчика то, что когда-то сделала для меня мама.

Я молча достаю из кармана бумажник и расстегиваю кармашек для мелочи.

– А важно, какая именно монета?

– Нет, дружок. – Я сую ему в руку серебряную монету и, убирая портмоне, останавливаюсь, затем слегка качаю головой и достаю еще одну.

Себе.

– Ладно, – начинаю я, сглатывая нехарактерный ком в горле. – На счет три. Закрой глаза.

Люк зажмуривается, и его лицо становится серьезным. Он очень сосредоточен.

Я запускаю пальцы в его мягкие, как шелк, медные пряди и закрываю глаза.

– Раз… два… три…

Плеск воды от упавших в нее монет смешивается со звоном ветряных колокольчиков на заднем крыльце.

С закрытыми глазами я загадываю Уиллу.

Жизнь с ней.

Семью с ней.

Старость и смех с ней.

Я открываю глаза и вижу, что Люк задумчиво смотрит на меня.

– Что ты загадал? – интересуюсь я в надежде на легкий ответ. Думая, что он будет нелепым. Несерьезным.

Вместо этого – удар под дых.

Он наклоняет голову набок и заглядывает в темный колодец:

– Я пожелал, чтобы Уилла вернулась.

В глаза будто песок попал, когда я притянул сына к себе, и он обнял меня.

И голос предательски сорвался на словах:

– Я тоже, дружок. Я тоже.

35

Уилла

С положительным результатом анализа крови на руках я сажусь в джип и отправляюсь обратно на ранчо «Колодец желаний».

В то время как городские улицы переходят в автострады, которые, в свою очередь, переходят в проселочные дороги, я думаю о том, как все изменилось с моего последнего приезда. Как я прилетела сюда по прихоти, с развевающимися по ветру волосами и без капли ответственности на радаре.

Да. Все изменилось. Радикально.

Но, как ни странно, я спокойна.

Последние пару дней я лила слезы, а я не плакса. Я строила планы, а я не предусмотрительна. У меня свежий взгляд на вещи. Мне потребовалось время, чтобы разобраться в ситуации.

Я поняла, что мне лучше с Кейдом, чем без него. И думаю, ему тоже лучше со мной. И я намерена сказать ему об этом, а потом наблюдать за тем, как он закатывает глаза.

Должно быть романтично.

По мере пути мысли все сильнее и сильнее опутывают меня, и беспокойство растет. В голову лезет «а что, если…».

Я включаю самую бодрую музыку восьмидесятых, какую только удается отыскать, и нервно грызу ногти в надежде, что ему этого хочется так же сильно, как и мне. В надежде, что не загнала его в тупик.

Доехав до длинной подъездной дорожки, я паркую джип, делаю несколько глубоких вдохов, ерзаю на водительском сиденье и снова повторяю ободряющую речь пьяной девушки. Вот только я абсолютно трезва, и мои заботы гораздо серьезнее, чем то, что я выгляжу потной или спотыкаюсь перед горячим парнем в баре.

Я умный дееспособный взрослый человек. У меня есть любящая семья и друзья. Для меня это просто очередная возможность начать новую главу в жизни. И я чертовски запуталась.

Покачав головой на собственные слова, я завожу джип и направляюсь прямиком к маленькому красному дому Кейда.

К маленькому красному дому со свежеуложенным тротуаром перед входом.

К маленькому красному дому с милым темноволосым мальчишкой на крыльце, бренчащим на гитаре.

К маленькому красному дому с мужчиной, от которого чаще бьется сердце, а щеки горят от одного его хмурого взгляда, который я ловлю на себе сейчас.

И я задаюсь вопросом, а хмурый ли это взгляд? В его лице сквозит любовь, сквозит страстное желание такой силы, что мышцы в груди сводит.

Я спешно паркуюсь, чтобы выйти из машины и вдохнуть с ним один и тот же воздух.

Мои мальчики.

– Уилла! – Тут же гитара Люка остается лежать на крыльце, и он мчится по лужайке ко мне. – Я так рад, что ты вернулась.

– И я, дружок. И я, – говорю я, обнимая мальчика. Но взгляд прикован к его отцу, стоящему там же в джинсах, узких, как вторая кожа, с небрежно упертыми в бока руками. Чертова кепка надета задом наперед.

Деревенский парень, выглядящий так же хорошо, как Кейд Итон, должен быть вне закона.

Но в действительности он мой.

– Привет! – выдыхаю я, не в силах отвести глаз.

– Привет, Ред, – отвечает он, не двигаясь с места. Его сын цепляется за меня, как маленький крабик клешнями.

– Как дела?

В ответ он открывает рот, и я начинаю нервничать. Возможно, поступая так, как, по моему мнению, было лучше для Кейда, я прострелила себе ногу.

Но он произносит:

– Лучше, ты же здесь.

И я понимаю, что это не ложь.

Слегка похлопав Люка по спине, я говорю:

– Люк, не мог бы ты зайти в дом на пару минут? Нам с твоим папой нужно поговорить наедине. И я узнаю, если ты решишь подслушивать.

Робкая улыбка озаряет его лицо, и я улыбаюсь в ответ. Ярко-голубые глаза, покрытые летним загаром щеки… Я никогда еще не влюблялась ни в кого настолько сильно и настолько быстро, как в Лукаса Итона.

– Ладно. Но сначала хочу показать тебе дорожку, которую мы сделали. – Он переплетает свои маленькие пальчики с моими и тянет с гравийной дорожки на свежезалитый асфальт. Кажется, еще сырой.

Когда мы подходим ближе, мои догадки касательно мокрого асфальта подтверждаются. Воздух пропитан запахом мела, но меня заставляет остановиться оформление дорожки.

По всей ее длине в асфальт вдавлены блестящие камни, образующие форму сердца.

– Простота – скукотища. Поэтому мы решили украсить! Они такие же, как в тот день, когда мы рисовали мелом на дорожке у главного дома! – восклицает Люк.

Я поднимаю глаза на Кейда:

– Прямо как на День святого Валентина, когда кого-то будто стошнило сердцами?

Уголки его губ дергаются, но он лишь кивает.

– А вот здесь, – Люк тащит меня к дому, – мы написали наши инициалы в сердечках.

– Супер! – восклицаю я, крепко обнимая его.

Он радостно кивает, прикусывая губу, и выглядит обалдеть каким гордым.

– А это – твое. – Он указывает на сердце по соседству с тем, на котором выбиты инициалы «К. И.», только на нужном значится «У. И.»

– Мои инициалы – «У. Г.», дружок.

Я снова прижимаю его к себе, и он хихикает. Ни о чем не подозревая.

– Я знаю. Но это папиных рук дело. Я ему то же самое говорил.

Я резко поворачиваю голову к так и не сдвинувшемуся Кейду, в глазах которого читается страх, будто я могу исчезнуть, стоит ему только моргнуть.

– Но он ответил, что это ненадолго.

Я яростно моргаю, отчаянно пытаясь не развалиться на части прямо здесь, перед ними, и с моих губ срывается всхлип, который можно было бы принять за смех.

– Я в восторге, Люк. Дорожка прекрасна.

Я снова притягиваю его в свои объятия, вдыхая воздух носом в попытке успокоиться.

– Хорошо. Я так рад твоему возвращению! Если бы ты не приехала сегодня, папа отправился бы в город за тобой.

Смешно. Так по-кейдовски.

Обняв меня напоследок, Люк взбегает по лестнице к двери. Но, как и прежде, останавливается, а затем оглядывается на нас с Кейдом, довольно улыбается и говорит:

– Вот видишь, папа? Я же говорил тебе не грустить. Я говорил тебе, что она вернется. Наши желания сбылись! Она слишком сильно любит нас, чтобы уйти.

Дверь хлопает и скрывает за собой Люка.

А я начинаю плакать и прячу лицо в ладони. От потрясения. От облегчения. И, возможно, от гормонов.

– Ну, ну, – тянется ко мне Кейд через несколько мгновений и, заключив в сильные объятия, крепко прижимает к груди. – Детка, не плачь. Тебе не нужно плакать. Мне кажется, если ты заплачешь, то заплачу и я. А я не плакса.

– И я не плакса! – всхлипываю я, прижимаясь к его рубашке и глубоко вдыхая исходящий от него сосновый аромат, которого так не хватало последние несколько дней.

– Но клянусь, я не перестаю плакать с тех пор, как уехала отсюда.

Он нежно покачивает нас в мягком тихом танце. Единственная музыка – щебетание птиц и легкий ветерок на сенокосе. Он молчит. Он просто держит меня, пока мое дыхание не выравнивается, а напряжение не исчезает из тела.

Наконец он приподнимает мою голову за подбородок, так что я вынуждена посмотреть на него. Точеные мужественные черты его лица – желанное зрелище.

– Ред, ты сейчас внимательно слушаешь? Последние дни я только и делал, что размышлял о собственной жизни, и мне нужно тебе кое-что сказать.

Я киваю и поджимаю губы – молчаливое обещание выслушать его, а не просто отпускать замечания.

Глубоко вздохнув, он начинает:

– Спасибо тебе. Спасибо тебе за то, что ты стала первым человеком в моей жизни, кто поставил меня на первое место и дал мне право выбора. Не уверен, что заслуживаю такого подарка, но знаю, что никогда его не забуду. – Большими пальцами он проводит по моим скулам, держа само лицо в ладонях. Трепетно. Нежно. С невероятной любовью. – Ты права, что когда-то мной руководил долг. Но мне, тридцативосьмилетнему мужчине, потребовались годы, чтобы снова кому-то довериться. Было предостаточно времени подумать, где я ошибся. Ты – не легкомысленно принятое решение. И связывать себя узами брака с нелюбимым человеком из какого-то неуместного чувства долга – не та ошибка, которую я планирую совершить дважды.

По моей щеке скатывается слезинка, и он тут же смахивает ее, поглаживая меня по волосам, как и всегда.

– Я рад, что ты не расстроилась из-за ребенка, я тоже не расстроен. Но я хочу прояснить, что у тебя есть выбор. Все варианты в мире. И я буду с тобой. Несмотря ни на что. Да, мне хочется возвращаться домой к вашему с Люком смеху. Хочется слушать, как ты играешь на гитаре, пока я готовлю ужин. Хочется оставлять тебе записки на память. Но я совсем не хочу, чтобы ты чувствовала себя связанной.

Слезинки бегут одна за другой, и он ловит каждую. Как и всегда – крепкий и надежный.

– Мне и правда нравятся твои записки, – шепчу я.

– Тогда я буду продолжать их писать.

– Но я все равно считаю, что готовлю лучше, – выдыхаю я и понимаю, что попытка снять напряжение с помощью юмора безуспешна, но надежд не оставляю.

Кейд стонет, но игриво:

– Нам придется научиться соглашаться с противоположным мнением, потому что я тебя не отпущу.

– Люк со мной согласен, – возражаю я, скользя руками по его груди.

– Это довольно мило, когда вы двое объединяетесь против меня. Но придется позаботиться о том, чтобы новый ребенок был в моей команде. Тренировать нужно с детства.

Облегченно вздохнув, я снова льну к его груди и нежусь в объятиях. И говорю:

– Я вовсе не чувствую себя связанной. Неделями я с ужасом представляла отъезд. Прощание с тобой. С Люком. С этим местом. Впервые у меня появилось ощущение, что я осела… что я дома. Никогда прежде не представляла, что жизнь будет развиваться вот так.

– Ты расстроен?

– Ни капельки, – твердо отвечает он. И я вижу: он серьезен.

– Я наблюдал за вами с Люком несколько месяцев и восхищался тем, какой потрясающей мамой ты однажды станешь. Мамой, которую я желал Люку… – на секунду он замолкает. – А ты расстроена?

– Ни капельки, – шепчу я в ответ, и он целует меня в макушку, а затем прижимает к груди. Где слышится ровное сильное биение его сердца.

– Отец знает о беременности.

– Хорошо.

– Спросил, нет ли у меня кинка на размножение.

Я прячу лицо в ладони, смех сотрясает тело.

– Нет, он не мог.

– Мог.

– Господь Иисус, – бормочу я тонким голосом. В нем все еще слышатся слезы.

– Забудь об Иисусе. Расскажи мне о морковке. Уже несколько дней не могу из головы ее выкинуть.

– Женщина, которую ты знаешь всего пару месяцев, говорит тебе, что залетела, а беспокоит тебя только морковка у нее в сумочке?

Он ухмыляется и слегка тянет меня за волосы, так что теперь наши лица находятся друг напротив друга.

– Да, – пожимает он плечами. – Твое появление в моей жизни кажется правильным. Как и в жизни Люка. Мы будто бы… каким-то образом обретаем смысл. И еще один маленький человечек тоже. Все складывается. Единственное, что не имеет смысла, так это чертова морковка.

Я снова смеюсь: все, что он только что сказал, так на него похоже. Он не бросается словами и не старается впечатлить. Сказал по существу и просто открыл свое сердце. Кажется, самое меньшее, что я могу сделать, – это объяснить про морковку.

– Мы с Люком кормим лошадей… Думаю, так она и оказалась в сумке.

– Думаешь?

Попалась.

– Ну, если честно, я не помню, как она там оказалась. Может, морковка у меня еще с тех пор, как я жила в городе.

– Но прошло же уже несколько месяцев. – В его голосе звучит неподдельный ужас. А не передумает ли он строить будущее с девушкой, у которой в сумочке хранится старая морковка?

– Да, – неуверенно отвечаю я, прикусывая губу.

– Трусики и морковь. – Он качает головой и поглаживает меня по спине, пока мое дыхание не выравнивается. – Не терпится увидеть, что еще выпадет из твоей сумки.

Несколько минут мы стоим перед домом, молча прижавшись друг к другу, рядом с сердцем, которое он сделал для меня и где высек мои будущие инициалы. Как будто он так уверен во мне и в нас.

Как будто нам лучше вместе, и он знает это.

– Я люблю тебя, Кейд, – бормочу я, уткнувшись в него.

– Я тоже люблю тебя, Ред.

А затем он просто обнимает меня еще крепче, и, надеюсь, никогда не отпустит.

36

Кейд

– Вот бы ты поскорее родила, и у нас уже был бы ребенок. Я как на иголках. – Саммер подпрыгивает на заднем сидении моего грузовика. И в зеркало заднего вида я практически вижу излучаемую ею радость.

– Сам, попридержи коней. Я на третьем месяце, – парирует сидящая за мной Уилла.

– Она только об этом и говорит, – смеется Ретт, барабаня по пассажирской дверце как раз над смастеренным им блестящим плакатом для завтрашнего торжества. Он гласит: «Вполне неплохо. Для пенсионера».

Чертов урод.

– Уф-ф. Малыш будет очаровательным. Я уже готова стать классной тетей.

С тех пор, как мы поделились новостью о беременности, ажиотаж вокруг будущего ребенка не утихает. Все на седьмом небе от счастья.

Особенно Люк.

Когда мы ему рассказали, он расплакался от счастья. И я вместе с ним. От одной мысли, как быстро поменялась жизнь, закололо в переносице. Все так внезапно.

На данный момент это чертовски важная для меня тема.

– Чувак. – Уилла хлопает моего брата по плечу. – Читай между строк. Хватит валять дурака и постарайся сделать так, чтобы наши дети выросли лучшими друзьями.

Лицо Ретта становится серьезным, и он качает головой, но я замечаю, как у него дрогнули уголки рта. Прямо как в детстве, его это уже тогда выдавало с головой.

– Даже не знаю, что тебе ответить, Уилла. Мы все пробуем, пробуем и пробуем, но без толку. Это изматывает, понимаешь? И я задаюсь вопросом, а может, все дело в противозачаточных.

– Иди в жопу. – Я принял эстафету и ткнул брата в грудь.

– Нет, детка, просто у тебя нет кинка на размножение, – вставляет Саммер. Эти слова вырываются из нее с фырканьем и сопением.

– А вот это я запомню, навсегда, – говорю я и стискиваю зубы, чтобы сдержать улыбку.

– Навсегда, – хором раздается ото всех пассажиров грузовика. И я чувствую, как Уилла слегка сжимает мое плечо. Я протягиваю руку и накрываю ее ладонь своей: кроме шуток, мы оба волнуемся.

Мы озадачены и не совсем готовы, но счастливы. Чертовски счастливы. Никогда прежде я не чувствовал себя лучше, плывя по течению. Как бы банально это ни звучало, я никогда не чувствовал себя более умиротворенным.

Годами я жил с ощущением покинутости. Злости. Будто у всех вокруг все получается с лету, а я погряз в ответственности.

А потом в город ворвался ураган Уилла и перевернул все с ног на голову самым чертовски лучшим образом.

Я сжимаю ее ладонь и, поднося к губам, целую костяшки пальцев женщины, которую я выбрал. Жизни, которую я выбрал.

– Господи. Да кто ты вообще такой? – Ретт выглядит немного потрясенным.

Настал черед Саммер, и она ударяет Ретта по макушке.

– Какого хрена все меня бьют?

Я усмехаюсь, когда Саммер произносит:

– Потому что ты этого заслуживаешь.

В таком настроении мы приближаемся к месту проведения родео, и хаос канадского чемпионата поглощает нас.

Выступить здесь – давно забытая мечта. Длительное затворничество как упущенная возможность чего-то, для чего я был слишком стар и слишком занят.

Пока Уилла не залезла в джакузи и не предложила мне попробовать. Оказалось, нашу гонку оценили, и мы прошли в финал.

А это значит, что я не позволю моим не до конца зажившим пальцам остановить меня.

Черничка спокойно воспринимает все, что я делаю в седле. И колючий характер не позволяет ей пугаться. Каждый раз, когда мимо проходит очередная лошадь, она прижимает уши, и я улыбаюсь. Ее не назовешь белой и пушистой, но она хороша в своем деле.

Отец уводит Люка на трибуны, а остальные остаются со мной в зоне ожидания.

– Нервничаешь? – Уилла сжимает мою ногу и смотрит снизу вверх. От того, как она сияет, появляется ком в горле. Завитые волосы. Новые, чертовски сексуальные, сапоги, которые будут так хорошо смотреться, когда она обовьет ногами мой торс. Она пока не раздета, но джинсы слишком плотно облегают ее задницу, так что я продолжаю на нее пялиться.

– Нет, – отвечаю я и провожу рукой по ее волосам.

– Люблю, когда ты меня гладишь, – вздыхает она и с тихим смешком прикрывает глаза.

– Вы все чертовски странные, – язвит стоящий неподалеку Ретт и с дерзкой ухмылкой кладет руку Сам на плечи. – На твоем месте я бы не стал волноваться из-за группиз, Уилла. Кейд, вероятно, настолько впечатлен откровенными ухаживаниями, что демонстрирует это всем.

Уилла непонимающе смотрит на моего брата:

– О чем ты, Ретт? Я – группиз.

Она складывает сердце пальцами и смотрит на меня через импровизированную рамку.

– Кейд? Лэнс? Джош? – судья выкрикивает имена членов нашей команды, и я, подмигнув моей девочке, ухожу.

Мы вступаем на площадку, и аллюр Чернички переходит в гарцевание, эффектную пробежку.

А площадка не просто место проведения ярмарки в маленьком городке. Это настоящая арена, с полными трибунами и шумной толпой, собравшейся ради представления.

Я и не смел мечтать, что когда-нибудь окажусь здесь.

Я оглядываюсь в поисках копны медных волос. Уилла там, с улыбкой она одной рукой держится за металлическую панель забора, а второй – поглаживает живот, и смотрит она на меня так, словно я достал с неба Луну. И ради нее я бы это сделал.

Я бы сделал это ради всего, что она мне дала за столь короткое время.

За любовь, которую Люк прежде не знал.

За причину, по которой я снова улыбаюсь.

За человека, с которым можно поговорить после стольких лет молчания.

За любовь, которую я никогда не знал. И не уверен, что заслуживаю ее, но остаток жизни проведу так, чтобы ее сохранить. Но об этом позже.

Я снова перевожу взгляд на загон со скотом и внимательно слушаю, под какими номерми выходят участники. Затем я начинаю воплощать мечту всей своей жизни.

Звучит сигнал, и шумная толпа расступается – для меня теперь существует только то, что находится между ушами Чернички.

Она подрезает. Бежит. Разворачивается. Меняет траекторию.

В руках теплая кожа поводьев, и я чувствую себя так, будто выехал на обычную прогулку. Она никогда прежде так хорошо не выступала. Как будто бы знает, что это оно. Большое шоу. Наш единственный шанс.

Кажется, мы разделываемся с коровами за считанные секунды, и я оглядываюсь, будто здесь должно быть еще что-то. Будто мы что-то упустили. Будто все происходит в замедленной съемке, но, судя по тому, как Лэнс привстает на стременах и вопит как сумасшедший, я понимаю, что мы справились. И справились довольно неплохо.

Догадка подтверждается, когда судьи объявляют наши баллы, и мне остается только качать головой, улыбаться как псих и искать глазами Уиллу.

Она забралась на верхушку забора и, сложив у рта ладони рупором, кричит, словно чокнутая. Моя чокнутая.

Она здесь ради меня.

Свист Саммер разносится по всей арене, а Ретт с ухмылкой трясет в воздухе своим дурацким плакатом.

Но от Уиллы не отвести глаз. Я еду к ней через переполненную арену, а затем притягиваю за шею и целую.

Целую крепко. Целую так, чтобы выразить то, для чего не подобрать слов.

– Кейд Итон, я тебя люблю и чертовски горжусь тобой, – шепчет она мне на ухо и поглаживает по шее.

– И я тебя люблю, детка, – отвечаю я, как раз перед тем, как она снимает с моей головы черную ковбойскую шляпу и нахлобучивает на свою.

Я вскидываю бровь:

– Ты же знаешь правила, Ред?

– Надеваешь шляпу – садишься верхом на ковбоя. – Уилла подмигивает мне; как же она очаровательна в моей шляпе. Мне следовало надеть ее на мою девочку уже давным-давно. Еще в первый день, когда я увидел ее в кофейне.

Скривив губы и покачав головой, я поворачиваюсь, чтобы уехать и немного попраздновать со своей командой, потому что этот счет, черт возьми, почти невозможно превзойти.

Но не успеваю я далеко отъехать, как позади слышится свист и:

– Отлично выглядишь, папочка!

А затем – самый прекрасный смех, напоминающий перезвон колокольчиков: легкий, воздушный и трогательный.

Этот смех я услышал несколько месяцев назад и сразу же стал одержим им. Как и женщиной, чей взгляд из-под полей шляпы я ловлю, оборачиваясь.

И в этот момент я допускаю, что, возможно, я все-таки бессердечен, потому что прекрасная девушка с медными волосами и задорной улыбкой украла мое сердце.

Эпилог

Уилла

– Какие вкуснее? – спрашиваю я Люка, сидящего на другой стороне стола, и морщусь. Уже несколько дней продолжаются ложные схватки, и я, чтобы хоть чем-то занять себя и отвлечься, пеку печенье. Ребенок не оставляет попыток выбить из меня все дерьмо, и я чувствую себя выброшенным на берег китом. Как по мне, человек, который сказал, что беременность – это нечто прекрасное, заслуживает мучительной смерти.

В последние дни радость сменилась желанием выписать ребенку уведомление о выселении.

Только Люк не дает мне сойти с ума. Только Люк вызывает у меня улыбку. Сразу как он выпрыгивает из школьного автобуса, мы ковыляем домой, и я достаю две тарелки печенья.

В одной руке у Люка печенье с макадамией и белым шоколадом, а в другой – с драже и арахисовым маслом. Он поочередно откусывает то от одного, то от другого, как истинный ценитель.

И, полагаю, за последнее время Люк им действительно стал. Нам приходится постоянно чистить ему зубы, чтобы компенсировать вред от потребления сахара.

Его глаза закрыты, а указательный палец драматично направлен вверх. Я не могу сдержать смех.

– С драже, – объявляет он.

– Да. Думаю, ты прав. – Со стоном подтверждаю я, присаживаясь на соседний табурет и откусывая кусочек.

– Эй, Уилла, – поворачивается он.

– Эй, Люк, – подмигиваю я в ответ.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Всегда пожалуйста.

В его широко распахнутых голубых глазах появляется нотка неуверенности, и он поджимает губы:

– А как ребенок будет тебя называть?

– Ну, младенцы не умеют говорить, Люк, так что, скорее всего, он будет лепетать какую-то чушь.

Он фыркнул и закатил глаза – точная копия отца.

– Я имею в виду, когда научится говорить. Он будет называть тебя мамой?

Я жую и всматриваюсь в его лицо. Я знаю его меньше года, но все равно удивляюсь, как сильно он изменился.

– Думаю, да.

Люк со вздохом опускает плечи и переводит взгляд на печенье.

– Как ты думаешь… – Он снова поднимает на меня глаза. – Как ты думаешь, ничего, если я тоже буду называть тебя мамой?

Во мне играют гормоны, я часто-часто моргаю, глядя на маленького мальчика с широко распахнутыми милыми глазками.

– Чувак, ты можешь называть меня как вздумается. Я знаю, что я не твоя мама, но люблю тебя как родного. Ты в курсе, что сначала я полюбила тебя, а потом твоего отца?

В его глазах вспыхивает искра.

– Правда?

Я киваю, тяну его к себе и обнимаю за плечи:

– Правда.

Он обхватывает меня за талию. Вернее, за то, что от нее осталось. И я чувствую, что сейчас я только живот и грудь.

– И я тебя люблю, Уилла. Даже несмотря на то, что ты, кажется, описалась.

Я наклоняюсь проследить за его взглядом:

– Окей. Самое время звонить твоему папе.

Кейд врывается в палату, как на ринг. Он бросается ко мне, и я еле сдерживаюсь, чтобы не засмеяться над свирепым выражением его лица. Смерть мамы стала для него серьезной травмой, и я понимаю, как он обеспокоен сейчас.

Мы много говорили о ней. Изабель Эмма Итон. Женщина с очаровательными голубыми глазами, с которой они вместе бросали монетки в колодец желаний.

– Ред, – выдыхает он и притягивает меня к себе, от него пахнет соснами и потом. Самый мужественный аромат.

Он приехал прямо с полей. Харви отвез меня в больницу, а Ретт на квадроцикле отправился на поиски Кейда. Хоть я и так все время держала себя в руках, но его присутствие успокаивало.

– Как ты себя чувствуешь? Я приехал, как только смог. – Широкой ладонью он поглаживает меня по голове, и я закрываю глаза. Мне нравится, когда он так делает.

– Уже лучше, – отвечаю я, когда он целует меня в лоб.

– Все в комнате ожидания. Я сказал им уйти.

Я хихикаю, но начинается сильная схватка. Я стискиваю руку Кейда и ловлю ртом воздух, но изо рта вырывается безумный ревущий звук.

Он продолжает гладить меня по волосам и не отнимает руки, хотя я сжимаю ее изо всех сил. Мы ходим. Я качаюсь на фитболе. Сижу в ванной. И когда поднимаю глаза на Кейда, говорю:

– Мне жаль, что после этого волшебство исчезло.

Он отвечает:

– Ничего страшного, я пережил достаточно отелов.

Мой истерический смех перерастает в схватки, более продолжительные и сильные, чем все предыдущие, и когда они наконец отпускают, Кейд помогает мне лечь в постель. Я говорю ему:

– Я знаю, что ты не сравнивал меня с коровой.

– Я бы никогда, – с усмешкой отвечает он. И как бы сильно не хотелось ударить его за шутку, все же тянет его обнять.

Этот мужчина, который еще пару месяцев назад казался таким холодным и печальным, перевернул весь мой мир и научил ценить себя. Не так, как я ценила раньше, совсем иначе: проще, спокойнее. Ценить себя просто потому, что это я.

Кроме того, он принес незнакомое мне прежде чувство удовлетворения собой. Чувство гордости и сопричастности. Он словно открыл мне глаза.

С самого начала все с Кейдом Итоном шло наперекосяк. И ни у него, ни у меня в жизни ничего не происходило правильно.

Так что, может, эта неправильность идеальна для нас?

Я теряю сознание в море нежного шепота, крепких объятий и сводящей с ума боли. Моментами я жалею об отказе от эпидуральной анестезии.

Но рядом с Кейдом я сосредоточена. Его присутствие успокаивает. А когда приходит время тужиться, он шепчет мне на ухо, как сильно любит меня.

И я не просто знаю, я это чувствую.

Наша малышка, Эмма Уотсон, появилась на свет здоровой. Она брыкается, кричит, и от любви к ней у нас по щекам текут слезы. А кроме того, она появилась на свет, и большой мягкий папа крепко держал ее за малюсенький пальчик.

Желания, о которых я раньше и не подозревала, сбылись здесь, в родильной палате. Медсестры кладут крошечное тельце мне на грудь, и я с удивлением рассматриваю ребенка.

Светлые глаза. Темные волосы. Она – это мы.

– Она прекрасна, – шепчу я.

– Обе мои девочки прекрасны. – Кейд забирается на кровать и обнимает нас обеих.

Кто знает, сколько мы ей любуемся. Зачарованные. Счастливые. И когда Люк присоединяется к нам, мы чувствуем себя цельными.

Примечания

1

Творческое хобби, которое позволяет с помощью изображений, кусочков ткани и других материалов делать памятные альбомы. – Здесь и далее примеч. перевод.

2

В перев. с англ. red – «красный», что отсылает нас к ярко-рыжим волосам Уиллы.

3

Национальная хоккейная лига.

4

Элемент рабочей одежды ковбоя, который надевается поверх обычных штанов, чтобы защитить ноги всадника во время езды, от укусов лошади, от ушибов при падении и пр.

5

Уничижительное обозначение женщины, которая не вышла замуж и не имеет личной жизни.

6

Использование нетрадиционных сексуальных практик, концепций или фантазий.

Content

Элси Сильвер
Бессердечный

1 Кейд

2 Уилла

3 Кейд

4 Уилла

5 Кейд

6 Уилла

7 Кейд

8 Уилла

9 Кейд

10 Кейд

11 Уилла

12 Кейд

13 Уилла

14 Кейд

15 Уилла

16 Кейд

17 Уилла

18 Кейд

19 Уилла

20 Кейд

21 Уилла

22 Кейд

23 Уилла

24 Кейд

25 Уилла

26 Уилла

27 Кейд

28 Уилла

29 Уилла

30 Кейд

31 Уилла

32 Кейд

33 Уилла

34 Кейд

35 Уилла

36 Кейд

Эпилог Уилла

Примечания