Федоров Михаил Юрьевич

Охота на либерею

Михаил Юрьевич Федоров

© Федоров М.Ю., 2023

© ООО «Издательство „Вече“, 2023

ОБ АВТОРЕ

Михаил Юрьевич Федоров родился в шахтёрском городе Коркино, на Урале, в 1969 году. В 1986 году поступил в высшее военное училище МВД в городе Орджоникидзе (ныне Владикавказ). В 1988–1989 гт. участвовал в ликвидации массовых беспорядков в республиках Средней Азии и Закавказья. После окончания училища в 1990 году получил распределение в наукоград Арзамас-16 (ныне Саров) Нижегородской области — город, где создана первая советская атомная бомба. После развала СССР уволился из войск, вернулся на малую родину.

Работал в милиции, а также в печатных и электронных средствах массовой информации Челябинской области в должностях от репортёра до редактора газеты. В 2010 году переехал в посёлок Серебряные Пруды Московской области.

Первая книга вышла в издательстве ЭКСМО в 2014 году. Повесть "Пиар по-старорусски" написана в жанре юмористического фэнтези. В 2016 году стал победителем Международного литературного конкурса имени С.В. Михалкова на лучшее произведение для детей и подростков. Повесть "Два всадника на одном коне" рассказывает о событиях, предшествующих Куликовской битве, а также о самой битве глазами 15-летнего мальчика, воспитанника рязанского князя Олега.

Выбор тематики объясняется давним, ещё с детства, увлечением историей. Повесть "Два всадника на одном коне", название которой делает явную отсылку к ордену тамплиеров, призвана связать европейскую и русскую историю XIII века. К сожалению, школьная программа составлена таким образом, что при изучении отечественной истории сложно сопоставить события, происходившие на Руси, с европейскими событиями. Повесть "Два всадника на одном коне" создаёт такую связь, хотя при её написании сделан ряд допущений, которые, впрочем, укладываются в общепризнанные исторические рамки.

Роман "Охота на либерею" рассказывает о событиях 1571–1572 гг., когда само существование Русского государства висело на волоске. Несмотря на то что битва при Молодях менее известна, чем Куликовское и Бородинское сражения, она превосходит их по значимости и стоит в одном ряду с битвой за Москву в декабре 1941 года.

Несмотря на некоторое количество допусков, сделанных автором исключительно ради придания повествованию динамизма и интриги, основные события изложены в соответствии с академической исторической наукой.

ПРОЛОГ

Рим, начало осени 1571 года

Молодой человек, одетый в бархатный вишнёвый берет с петушиными перьями, невзрачный коричневый плащ и низкие шнурованные сапоги зелёной кожи, споткнувшись о выбоину, пересёк мостовую и подошёл к небольшому двухэтажному дому на северной стороне улицы. Строение ничем не выделялось среди череды добротных каменных особняков. Таких в Риме, центре католического мира, много. Здесь вполне мог жить купец или промышленник средней руки. Но молодой человек знал, что это не так, хотя хозяином дома действительно числился купец Алессандро Инганнаморте.

Юноша остановился, собираясь с духом. Он знал: стоит переступить порог этого дома на окраине Рима, и обратного пути у него не будет. Инганнаморте! Хорошую же фамилию выбрал себе хозяин дома. Итальянский язык не был для посетителя родным, но он знал, что в переводе это означает "обманувший смерть".

Откуда взялась такая странная фамилия? Досталась она купцу от предков, или придумана самим Алессандро? Душа каждого добродетельного христианина и без того бессмертна. Впрочем, отцы Церкви утверждают, что бессмертна любая душа, разница лишь в сути её загробного существования. Но разве любой путь, кроме попадания в рай, можно считать бессмертием?

Может, Алессандро выбрал столь необычный номен в надежде стать бессмертным во плоти, или история семьи содержит некие сведения, объясняющие его появление? Или купец считает, что заслужил бессмертие, предоставив свой дом в распоряжение столь могущественной силы? Той силы, чья власть распространяется не только на Рим и на все области Италии, а на куда более обширные территории. Впрочем, решил молодой человек, довольно размышлять о вещах, не относящихся напрямую к его делу…

Да, власть ордена иезуитов велика не только в католических государствах, но и в тех, что отпали от истинной Церкви. Только там власть неявная, тайная. И даже те державы, которые никогда не знали католичества, вскоре окажутся подконтрольными Святому престолу. Иначе и быть не может, ведь этого хочет Бог.

Юноша решительно постучал в дверь. Почти сразу послышались лёгкие шаги, заскрипели петли, и перед ним предстал неприметный человек лет сорока в чёрном трико и поношенном зелёном камзоле. И хотя роста привратник был небольшого, ширина плеч и величина кистей рук говорили о его огромной силе. Окинув гостя внимательным взглядом, он посторонился и произнёс:

— Проходите, вас ждут.

Кто ждёт и для чего, пояснять он не стал. И гость, и тот, кто его ожидает, прекрасно осведомлены о целях сегодняшней встречи.

Молодой человек поднялся на второй этаж и вошёл в скромно убранную комнату с плотными чёрными шторами на окнах. За столом, на котором не было ничего, кроме бронзового канделябра на три свечи, сидел старик. И хотя одет он был в обычную одежду, в какую одевается большинство римлян среднего достатка, искушённый человек легко узнал бы в нём священника. Манера держать себя, положение головы и особенно рук выдавали в сидевшем высокопоставленного служителя Святого престола.

Гость почтительно встал посередине комнаты, не решаясь сесть в присутствии старшего по возрасту и положению человека.

— Садись, Петер.

Молодой человек взял стоявший у стены стул и, поставив его у стола, опустился на мягкое сиденье. Священник вытер со лба пот — в комнате было жарко. Он встал и подошёл к окну. Молодой человек вскочил со стула.

— Садись, садись, — сделал жест рукой священник. — Я всего лишь открою окно. Оно выходит на двор, поэтому не будем опасаться, что нас подслушают.

Он усмехнулся:

— А если кто-то и решится на такое, я ему не позавидую.

Священник отодвинул штору и приоткрыл одну створку окна. Слабый ветерок прошелестел по комнате, коснувшись русых волос молодого человека, который снял свой роскошный берет и держал его в руках.

— Итак, начнём, — сказал священник, снова садясь за стол, — аббат Кератри рекомендовал тебя как ревностного католика, желающего вступить в орден. Так?

— Так, отец провинциал[1]. Я являюсь терциарием[2], но хотел бы стать полноправным членом ордена.

— Обычно молодые люди прежде, чем стать членами ордена, проходят обучение в новициате, но в некоторых случаях мы делаем исключение. — Речь отца провинциала лилась ровно и бесстрастно. — Для этого должны сложиться определённые условия, и сейчас они сложились.

Молодой человек сидел в напряжённой позе, внимательно слушая отца провинциала. Тот, по достоинству оценив внимательное ожидание юноши, доброжелательно улыбнулся, слегка приподняв уголки губ.

— Во-первых, ты ревностный католик. Во-вторых, страстно желаешь вступить в орден. В-третьих, ты, судя по отзывам, не по годам благоразумный человек, и в-четвёртых, хорошо знаешь язык московитов. Всё верно?

— Могу дополнить, отец провинциал, что язык московитов я знаю не просто хорошо, а отлично. Мои предки издавна жили в Мюнстере и много лет состояли в Ганзе[3], торгуя с русскими землями. И хотя сейчас от той торговли остались только воспоминания, дед, который знал их язык, обучил ему и меня. И те немногочисленные московиты, с кем мне довелось разговаривать, нередко принимали меня за своего. Хотя не буду скрывать — чаще всего моё произношение было не настолько правильным, чтобы не возбуждать подозрение русских.

Молодой человек умолк. Молчал и провинциал, обдумывая сказанное. Наконец он произнёс:

— Это очень хорошо. Чтобы ты понял, насколько сложна и запутана история, в которой тебе предстоит принять самое деятельное участие, начну издалека. Доводилось ли тебе читать сочинения секретаря второй канцелярии Флоренции господина Макиавелли[4]?

— Да, отец провинциал. Я знаком и с его трудом "Государь", и с "Историей Флоренции", и с…

— Хорошо, хорошо, — прервал его собеседник. Значит, ты знаешь, насколько сложно захватить, а особенно удержать, земли, населённые людьми с другим языком и другой религией?

— Да, я основательно изучил его труд. И… я согласен с ним.

На лице отца провинциала появилось удовлетворённое выражение: кажется, мальчик совсем не прост, к тому же очень грамотен. У него явно большое будущее!

— Я рад, что могу пропустить долгие объяснения и перейти к главному.

Петер по-прежнему сидел на стуле в напряжённой позе, внимательно слушая отца провинциала.

— Сейчас объединённый флот Католической лиги готовится к большому сражению с флотом Османской империи. Силы примерно равны[5]. Далее. Нынешним летом вассал турецкого султана — крымский хан совершил набег на Московское царство, которое ведёт войну с католическим государством Речью Посполитой. Но если на море нам выгодно поражение турок, то на Руси нам выгоден их успех. Тебя это не удивляет?

— Нет, отец провинциал. Враг врага далеко не всегда является другом. Морально всё, что способствует славе и могуществу Святой католической церкви.

— Совершенно верно, — благосклонно кивнул иезуит, — политика — вещь сложная и хитрая, и в ней дважды два не всегда будет равняться четырём. Иногда это три, иногда пять, а порой — ноль или бесконечность. И искусство обращать врагов в друзей также было одним из талантов этого великого циника, господина Макиавелли. Если не в друзей, то хотя бы в союзников. Но сделать нашими союзниками турок сейчас невозможно — они сильны, фанатичны в вере, и, самое главное, их правители прекрасно понимают, что, безраздельно владея восточной оконечностью Средиземного моря, держат под своим контролем сухопутные пути в богатые Персию и Индию. И не потерпят торговых соперников. А вот в случае Московского царства всё иначе. Во-первых, русские — христиане, пусть и немного не такие, как мы. Во-вторых, они сильно страдают от набегов крымского хана.

Петер молчал, внимая словам отца провинциала. За окном мелькнула какая-то маленькая, незнакомая ему птичка, уселась, вцепившись коготками прямо в деревянную раму, и стала деловито долбить клювом — очевидно, разглядела там какую-то букашку. В комнате раздался громкий стук, многократно усиленный пустотой помещения. Отец провинциал недовольно поморщился, подошёл к окну и, распахнув створку, коротким жестом прогнал птицу. После чего продолжил рассказ, говоря всё так же размеренно и невозмутимо.

— Видишь ли, Петер, сейчас, когда пол-Европы поражено реформатской проказой, взор Святого престола обращается на Восток. Там сейчас сложилась любопытная ситуация. Московия, этот погрязший в ереси оплот восточного христианства, находится на грани краха. С запада на неё давят Польша и Литва, а с юга она недавно подвергалась опустошительному набегу вассала турецкого султана — крымского хана. Столица сожжена, а центральные области государства страшно разорены. Там уже несколько лет буйствует чума[6]. В связи с этим возникают большие возможности для Святой церкви. Ты меня понимаешь?

— Не совсем, отец провинциал.

Священник вздохнул:

— В том-то и дело, что мы пока не знаем, как вести себя в отношении Московии. Мы недостаточно хорошо знакомы с положением в этой стране. Несомненно одно: мы не можем быть простыми наблюдателями, мы обязаны действовать. Для этого ты и направляешься в те края с самыми широкими полномочиями. Но о твоей принадлежности к ордену не должен знать никто. Правитель Московии царь Иван — решительный и крайне жестокий человек.

— Что я должен там сделать?

— Тебе необходимо войти в доверие к царю Ивану, разведать общее состояние дел в государстве и принять решение о дальнейших действиях.

Петер замялся:

— Отец провинциал, смогу ли я? Один, в чужой стране.

— Ты будешь не один. В Московии действует наш брат, коадъютор[7], настоящее имя которого тебе знать пока не надо. В силу ряда причин он должен оставаться незаметным, но помощь окажет всегда. Запомни название города: Каргополь. Там он подойдёт к тебе под видом местного жителя и даст инструкции.

— Как я его узнаю?

— Никак. Это он тебя узнает. Аббат Кератри без твоего ведома показывал тебя ему. Так лучше для всех. А чтобы ты не сомневался, он незаметно для окружающих произнесёт первую строку нашей молитвы.

— Pater noster, qui esincaelis[8], — сказал Петер, сразу догадавшийся, о какой молитве идёт речь.

— Верно, сын мой.

— Каким образом я попаду в Московию? Ведь на её западных границах война.

— Ты сейчас отправишься в Лондон. Там под видом купца взойдёшь на корабль и отплывёшь северным путём вокруг Скандинавии в московитские земли. Потом, продав свой товар, объявишь, что собираешься с торговыми целями совершить путешествие в столицу государства. После того как корабль уйдёт, ты останешься один, потому что до весны морская торговля замирает из-за невозможности пробиться сквозь льды. Направляясь от устья реки Двины, где разрешено торговать иностранным купцам, в столицу, ты остановишься в Каргополе. Там и получишь, как я уже сказал, инструкции. Затем продолжишь путь в Москву. Всё понятно?

— Какой товар я должен взять в Лондоне для продажи московитам, чтобы не вызвать подозрений у английских чиновников и таможенников?

— Это ты должен решить на месте. Думаю, оружие, ведь страна воюет. Русские нуждаются в оружии, и, если ты его привезёшь — это расположит их к тебе. Но если посчитаешь нужным выбрать что-то другое, я возражать не буду. В Лондоне тебе лучше выдавать себя за протестанта, ведь английская королева Елизавета[9], этот бастард в юбке… — Отец провинциал поморщился. — Очень не любит католиков.

— Мне это будет несложно, — вставил Петер, — я выдам себя за жителя Саксонии, где много протестантов.

Отец провинциал благосклонно кивнул:

— Хорошо. Да, кстати. Аббат Кератри рассказывал, что в Реймсе ты состоял при местном университете и неплохо знаешь книжное дело?

— Да, отец провинциал.

— Что ж, это хорошо. Знания лишними не бывают. В Московии живёт на удивление дикий народ, и даже многие аристократы лишены тяги к наукам и искусству. Однако либерея[10] царя Ивана, по имеющимся у нас сведениям, состоит из чрезвычайно редких и ценных книг. В том числе из таких, в которых содержатся сакральные[11] знания. Но не будем торопиться с выводами. По некоторым данным, твои приобретённые в Реймсе навыки работы с книгами вполне могут пригодиться.

Отец провинциал поднялся. Вслед за ним встал и Петер.

— Когда я должен отправляться?

— Завтра же. Деньги получишь сегодня у Джузеппе, который присматривает за этим домом. Желаю удачи, мой мальчик. И будь предельно осторожен. Очень осторожен. А после возвращения из Московии вопрос о твоём полноценном членстве в ордене будет решён положительно. Разумеется, при положительном исходе дела.

Петер кивнул и направился на выход. Внезапно отец провинциал остановил его:

— Ты запомнил название города, где должен получить инструкции?

Петер обернулся:

— Каргополь, отец провинциал.

— Ступай.

Петер вышел из комнаты.

Глава 1

ДВА ИЕЗУИТА

Недалеко от Каргополя, поздняя осень 1571 года

— Стреляй! Стреляй! — кричал седок, бросая пустую аркебузу с дымящимся стволом в розвальни, где под грубой льняной дерюгой скрывалась большая куча какой-то поклажи. Возница сноровисто вытащил из-под мешка с сеном, который служил ему облучком, два заряженных пистолета и прицелился в ближайших разбойников, один из которых, схватив лошадь под уздцы, резко осадил её, не давая проезду. Ба-бах! Выстрелы прозвучали одновременно. Один из нападавших навзничь упал на снег, а второй, хватаясь за ногу, завопил и тоже повалился в сугроб. Чуть поодаль лежал без движенья третий, сражённый метким выстрелом из аркебузы.

Трое оставшихся нерешительно топтались в стороне. Возница достал из-за пазухи кистень[12] и пихнул локтем седока. Тот, опомнившись, извлёк откуда-то длинный кинжал и легко соскочил с саней на дорогу.

— Ну что, разбойнички, — насмешливо прищурясь, произнёс возница, — теперь вас трое против двоих. Что думаете-то?

Он сделал шаг в их сторону. Те, не ожидая, что выглядевшая лёгкой добыча внезапно окажется такой зубастой, непроизвольно подались назад. Возница вновь понимающе усмехнулся.

— Может, вы нас и одолеете. Да только и мы в вас дырок понаделаем. Добычу возьмёте, а выживете потом — зимнем в лесу-то, да израненные?

— Пожрать бы чего, — хмуро сказал один из разбойников.

Одет он был в драный армяк с полуоторванным правым рукавом и видавшую виды войлочную шапку. Глаза его внимательно, с прищуром смотрели на возницу, словно оценивая, в какой момент удобнее нанести внезапный удар. Похоже, именно он был предводителем разбойничьей ватаги. В руках он держал длинную пику, которую так и не успел применить.

— Попросили бы — может, я вам и так дал бы?

Разбойники угрюмо молчали. Возница, внимательно кося на них взглядом, подошёл к розвальням, гружённым какими-то мешками, и достал из котомки начатую ковригу.

— Вот, берите. И не разбойничайте больше. А то долго не проживёте.

С этими словами он кинул хлеб старшему. Тот бросил пику и обеими руками схватил ковригу.

— Бывайте, разбойнички.

Оглядываясь, возница и седок заняли свои места и тронулись дальше. Остановились, отъехав от места схватки не меньше, чем на версту.

— Теперь можно и игрушку наладить. Как считаешь, а?

— Не знаю, — ответил седок. Он не понял, о чём спросил его возница.

— Ещё вёрст пятнадцать ехать. Мало ли что.

Возница достал из-за пазухи небольшой непромокаемый кисет с порохом, из мешка с сеном — второй кисет, с пулями, и принялся привычно и сноровисто заряжать пистолеты. Потом засунул их под мешок и снова взял вожжи.

Дорога была укатанной, бойкой. Лошадь шла по плотному снегу рысцой.

— Зачем ты дал им хлеб? — спросил седок, недовольно хмурясь.

Возница взглянул на него сочувственно:

— Так понимать же надо.

— Что?

— Какие же это разбойнички? Мужики беглые, вот кто. В Ливонии война, на южных рубежах — война. Крымцы вон — Москву сожгли. Стольный град! Какие сёла татары или поляки с литвой не пограбили, с тех бояре три шкуры дерут. Всё на войну! Да чума ещё. Ну а человек — не каменный же. Каждому от Бога своя мера терпения отпущена. Одному хоть спину в клочья измочаль кнутом, он отлежится и снова за работу. А другой долго терпеть не станет. Боярину — вилы в живот, а сам — в лес разбойничать. Или на Дон. Как его за это винить?

Седок не отвечал. Возница покосился на него и продолжил:

— Ты их разглядел? Худющие, в рваньё одеты. Вряд ли зиму переживут. Озоруют, конечно, но не от хорошей же жизни. Я им хлебушка дал — и душа моя перед Богом чиста. А что там дальше будет — я им не пастух. Помог как умел — авось образумятся.

Он помолчал немного и, не видя поддержки, произнёс:

— Хотя если бы ты их первым не заметил и из пищали не пальнул, лежать бы нам с тобой сейчас в лесу под кусточком, снегом припорошенными. Весны дожидаться. Если, конечно, волки раньше не найдут. Благодарствую.

Было уже далеко за полдень. Северный день зимой короток. Ещё немного — и начнут сгущаться сумерки.

— Каргополь, вон! — внезапно сказал возница, улыбаясь и указывая кнутом на появившиеся вдали купола церквей. — Проскочили, слава Богу. Скоро в тепле будем.

— Хорошо. Езжай быстрее, голуупчик.

Теперь в речи седока слышался едва заметный акцент. Говоривший немного приглушал звонкие звуки и растягивал слова, как большинство жителей северогерманских земель. Но если бы не иноземная одежда, видневшаяся под тёплым тулупом, его легко можно было принять за русского. И в самом деле: мало ли кто как слова произносит. Может, у него просто зуб болит или язык от рождения такой — корявый?

Вскоре сани въезжали в городские ворота. Уже темнело, и стражники торопились запереть их на два толстенных лиственничных бруса. Возница направился к ближайшему постоялому двору, что находился совсем неподалёку от городской стены, и, оставив лошадь с санями у входа, коротко бросил:

— Посиди пока. Я пойду узнаю.

Немец согласно кивнул. За долгий путь от устья Двины он уже привык, что жители северных окраин Московии особой приветливостью не отличаются. Но и грубыми их назвать было бы неправильно. Скорее, суровый северный быт воспитал людей особого склада — немногословных и скупых на выражение чувств.

Через некоторое время возница появился вместе с хозяином постоялого двора. Слуги уже открывали ворота, и вскоре сани стояли в ограде, а распряжённую лошадь отвели в стойло и насыпали в ясли отборного овса.

— Пойдём, что ли, в избу, — произнёс возница, — ужинать будем.

— А твой товар? Его не надо охранять?

— Нет.

Возница не стал ничего объяснять и первым пошёл в дом. Немец, повесив через плечо дорожную котомку и оставив аркебузу в санях, последовал за ним. Хозяин почтительно открыл дверь и придерживал её, пока приезжие входили в избу.

В помещении было чисто. В центре стояла большая русская печь с кирпичной трубой. Вдоль стен расставлены пять столов с лавками. Немец ожидал увидеть вместо привычных на родине окон прорубленные в толстенных сосновых брёвнах отверстия, затянутые бычьим пузырём или промасленной бумагой, но ошибся. Окна были, хоть и небольшие. С рамами и даже со стеклом вместо обычных промасленной бумаги или бычьего пузыря. Это говорило о том, что постоялый двор считается богатым, и останавливаются здесь люди состоятельные.

На столе, что находился в углу, под божницей, стоял деревянный подсвечник с восковой свечой и сидели четверо мужиков. По виду — торговцы средней руки, одетые в добротные штаны, льняные рубахи и короткие войлочные боты, в каких ходят в жилище. На печке сушились валенные сапоги. Когда гости вошли в помещение, один из них оглянулся и воскликнул:

— Эвона как! Иван Никитич, здравствуй, родной! А я думаю — кого это на ночь глядя принесло? Кто это с тобой?

Иван опустился на лавку, махнув рукой немцу, приглашая присесть рядом.

— Привет всей честной братии. А это басурманин, Петером кличут. Немчин, по делам купеческим к нам прибыл. В Москву направляется. Я подрядился его до Каргополя доставить.

Расторопные слуги принесли залитое горячей водой толокно, мясную закуску и бутылку вина. Иван поднял глаза на иконы, перекрестился и принялся за еду. Петер сидел, что-то бормоча про себя. Потом тоже взял ложку и начал есть.

Купцы, давая Ивану с Петером время насытиться, расспросами им не докучали, а принялись обсуждать свои дела. Речь шла о поставке в устье Двины строевого леса, пеньки да воска. Вот уже лет пятнадцать, как приходили туда корабли аглицких да галанских немцев[13], привозя изделия своих мастеров и забирая русский товар. В месте торга возле Михайло-Архангельского монастыря уже стоял острог и начал расти городок[14], пока безымянный.

— Так вот, — произнёс высокого роста дородный купец средних лет, — продал я голландцам восемьдесят пудов воска.

— Почём платили? — перебил его сосед, тщедушный старичок с жидкой бородкой и живым, цепким взглядом.

— Двести денег[15] за пуд. Заплатили всё сразу. Да ещё мёд, по сто пятьдесят за пуд. И вижу по глазам — рады-радёхоньки басурмане, что сделка такая у них удачная получилась. Ну, думаю, кажется, продешевил я. А как проверить? Это надо в их земли ехать, чтобы узнать, почём они мёд да воск торгуют.

— Эх, мне бы ваши годы, — снова вмешался старый купец, — я бы на месте не сидел. Следующим летом был бы в их Амстердаме. Или у аглицких немцев в Лондоне.

— Сказывают, у голландцев сейчас большая война идёт[16], — вступил в разговор самый молодой из собравшихся, — испанцы хотят их под руку своего короля привести, а те артачатся.

— Боязно так-то, — вставил своё купец, до сих пор внимательно слушавший собеседников, — они-то у себя там всё знают. Кому товар сдать, у кого взаймы взять. А мы припрёмся со своей мордой да в их калашный ряд — только потратимся да опозоримся. У нас там ни лавок, ни складов. Так и будем в порту стоять, что ли? Так ведь там и за постой судов деньги берут.

Старичок презрительно рассмеялся:

— А вот голландцы, да и другие басурмане не боятся в новые места ходить. Вон, к нам же путь по морю нашли. И выходит, что снимают пенку с нашего варенья, а мы только сидим и жалуемся, что они за наш товар настоящей цены не дают.

— Так что ж, получается, надо всё-таки за моря идти? — спросил нерешительный купец.

— А вот давай у басурманина узнаем.

Петер к тому времени съел толокно и мясо и держал в руке медный стакан, который был уже наполовину пуст.

— Слышь, Петер, как думаешь, надо нам за моря с нашим товаром ходить или нет?

Иноземец задумчиво глядел в стакан, как бы размыш-ляя — допить вино сразу или немного подождать?

— Купец, оглох, что ли?

Петер перевёл взгляд на собравшихся:

— Товар при перемещении увеличивает стоимость. Поэтому тот, кто товар перемещает, и имеет с его продажи много денег. Очень много.

— Вот и я об этом говорю! — воскликнул старый купец. — И мы, покуда не станем сами торговать за границей, настоящей прибыли и не увидим!

Тут в разговор вмешался Иван, который уже поужинал и тоже допивал своё вино:

— Пока война не закончится, никто торговать за границей не сможет. Кораблей торговых у нас нету, и построить их не на что. Какую прибыль с торговли имеем, всё царские мытари на войну забирают…

— Ну, не всю, — вставил нерешительный купец.

— Цыц! То, что нам остаётся, — смех один. Голландцы небось за такие барыши и с места не сдвинулись бы.

— Голландия — страна морская и богатеет с морской торговли, — сказал Петер, — голландцы открывают новые пути в дальние страны, и оттого их негоцианты становятся самыми богатыми и самыми уважаемыми среди купцов разных стран.

— Складно чешет басурманин! — произнёс старик. — Мы так не можем. Эх, мне бы годков сорок скинуть, я бы тряхнул мошной по заморским базарам!

— Хватит про дела заморские говорить, — перебил его Иван, — давай лучше про наш интерес.

— И впрямь, — согласился старик, — поболтали, и хватит.

— Привёз я рыбий зуб[17]. Двенадцать пудов. А ты, я слышал, обоз на Москву собираешь?

— Верно. В какую цену отдашь?

— Как и в прошлом году.

— Несподручно. Москва сгорела, денег у людей мало, всё на стройку да на войну идёт.

— Так рыбий зуб — то же золото, только морское. Долго не залежится. И в цене всегда будет.

— Так-то оно так, да если б спрос большой был, ты б его иноземцам там, у моря, продал, а не вёз в Каргополь. Скинуть бы надо.

Пока они торговались, за окном захрустел снег, дверь едва приоткрылась и в образовавшуюся щель протиснулся маленький щуплый человек, одетый в какое-то рваньё и стоптанные валяные сапоги. Оглядевшись, он заканючил прямо от дверей:

— Люди добрые, подайте божьему страннику на пропитание. Век буду Бога за вас молить.

Он подошёл к столу, за которым сидели купцы и стал нагло толкать каждого левой рукой, протягивая правую для подаяния.

— Это ещё кто такой? — спросил удивлённо Иван. — Что-то я его раньше здесь не видел.

— Человек божий. Бродит меж дворов, просит на пропитание. Всё обещается уйти на Соловки на богомолье, да, видно, никак не соберётся.

— Давно ли появился?

— А кто его знает? Месяц или два, не больше. Да, наверно, в начале нынешней осени и появился.

— Поосторожнее бы с этими божьими людьми. Наболтают какой-нибудь крамолы, а ты потом отвечай перед воеводой, что государева воровства[18] не помышлял.

— Не, он тихий. Ходит, бормочет что-то. То по-русски, то не пойми что. Одно слово — блаженный.

Иван полез за пазуху и, достав одну московскую деньгу, протянул нищему. Петер тоже, достав из мошны малую монетку, протянул попрошайке, при этом взглянув на него как-то странно. Тот задержался у немца чуть дольше, чем возле русских купцов, губы его шевельнулись, но произнёс ли нищий при этом какие-то слова, неизвестно. Никто ничего не расслышал. Потом он, кланяясь и крестясь, попятился к выходу и скрылся за дверью.

— Где ночует-то бедолага? — спросил Иван.

— Да кто знает? Ночует где-то. Никто и не узнавал, у всех своих забот хватает.

— Хозяин, — вдруг сказал Петер, — где тут можно по малой нужде сходить?

— Да вон, за дверь выйдешь и направо. Дальше сам увидишь.

Немец вышел из избы, плотно прикрыв за собой дверь.

— Как по нашему-то хорошо говорит, — сказал хозяин постоялого двора, — почти не отличить от русского.

— Да, — согласился Иван, — я и сам поначалу удивлялся. Так он ещё и боевой. Мы верстах в пятнадцати отсюда разбойничков встретили. Вёл себя отважно.

— Чем встреча закончилась? — сразу заинтересовались купцы.

— Двое на том свете, один, может, и выживет. Немец первым из пищали своей стрельнул, не растерялся. Потом уж и я из пистолетов пальнул.

— Выходит, не зря серебром за заморские игрушки платил?

— Выходит, так. Вот и помогли.

— Как пальнул-то? — спросил старый купец. — Неужто фитиль на пищали всю дорогу зажжённым держал?

— Не. Пищаль-то заряжена была, а фитиль запалил прямо перед встречей с разбойничками. Чуйка у него, что ли?

— Без чуйки ни купцу, ни путешествующему не прожить, — согласился здоровяк. — А ты-то пистолеты тоже заряженными держал, что ли?

Иван достал из-за пояса оружие:

— Во, глянь. Колесцовый замок[19]. Если пистолет заряжен — можно в любой миг палить. В дороге незаменимая вещь.

Здоровяк взял один пистолет и стал с интересом его рассматривать, изучая устройство…

…Петер, выйдя из избы, огляделся по сторонам. Вокруг было темно, только из окон постоялого двора падал неяркий свет.

— Эй! — послышалось откуда-то сбоку, из темноты.

Петер пошёл на голос.

— Приветствую тебя, брат терциарий, — произнёс давешний блаженный на латыни, — как добрался?

— Приветствую тебя, брат коадъютор. Всё прошло хорошо.

— Зови меня просто — брат Гийом. Времени у нас мало, поэтому буду краток. Запоминай, что я скажу. Тебе надлежит по прибытии в Москву войти в доверие к царю Ивану. Главная задача — найти, где хранится его библиотека, также именуемая либереей, и сделать так, чтобы она попала в руки наших польских друзей.

— Либерея? — переспросил Петер. — Мне хорошо известно книжное дело, ведь в университете города Реймса я состоял при хранилище древних рукописей. Брат Гийом, неужели это собрание книг настолько важно?

— Очень важно. Её основу составляют книги, вывезенные бабкой царя Ивана больше века назад из Византии. Там могут быть не только неизвестные нам работы древних писателей и историков, но и труды по медицине, алхимии и магии. Многие в Риме сильно заинтересованы в их приобретении. Кроме того, царь Иван при взятии магометанских столиц Казани и Астрахани вывез оттуда несколько возов свитков и книг, написанных в глубинах Азии. Эти документы были туда доставлены ещё монгольскими завоевателями, и какая мудрость там хранится — мы можем только гадать. Одно несомненно — никчёмные книги не станут перевозить за много тысяч лиг[20].

— Брат Гийом, я в Московии человек новый. Как мне за короткое время завоевать расположение царя Ивана, чтобы он мне доверил такую большую тайну?

Послышался какой-то шум, будто мягко хлопнула дверь в избу. Коадъютор понизил голос и стал говорить шёпотом, тревожно озираясь по сторонам.

— Тебе следует знать, что в Москве очень благожелательно относятся к иноземцам, принявшим их веру. У царя сейчас одна забота — как отразить будущим летом нашествие варваров. Нет никакого сомнения, что они совершат набег, чтобы довершить начатое дело и окончательно добить московитов. Это в наших интересах. Раздробленное царство Московское станет лёгкой добычей католических воинов Польши и Литвы. И тогда, как и византийцы сто тридцать лет назад, они легко пойдут на унию со Святой церковью. И надеюсь, что на этот раз уния станет более успешной[21]. Но тс-с-с-с. Тихо.

Он замер, тревожно вслушиваясь в ночь. Послышались осторожные шаги. Коадъютор покопался за пазухой и вытащил плоскую деревянную коробку, завёрнутую в кусок не очень чистой ткани. Потом извлёк из неё короткую бронзовую трубку и осторожно достал небольшой тёмный шарик, прихватив его грязной тряпицей. Петер с тревогой наблюдал за действиями коадъютора. Тот, приложив палец к губам, сделал несколько осторожных шагов в сторону, откуда приближался неизвестный человек. Потом вставил шарик в трубку, поднёс её ко рту и резко дунул.

Кто-то негромко вскрикнул, и послышался звук падения на утоптанный снег тела. Коадъютор убрал таинственную трубку и спрятал коробку за пазуху.

— Пойдём посмотрим, кто это за нами следил.

Они подошли к лежащему на снегу человеку. Петер всмотрелся в молодое лицо с едва пробивающейся бородкой.

— Да это же работник на здешнем постоялом дворе! — воскликнул он. — Что ты с ним сделал?

— Он уже в лучшем из миров, — кротко закатив глаза, произнёс мнимый блаженный, — и вскоре предстанет перед высшим судиёй.

— Зачем надо было его убивать? — спросил Петер.

— Здешний воевода очень хорошо вьшолняет свои обязанности. И у него везде свои соглядатаи.

— А может, он случайно вышел из избы?

— А может, и не случайно.

— Он появился, когда мы уже закончили говорить. Ты же сам велел мне молчать, когда мы услышали его шаги! Да и говорили мы с тобой на латыни, а московиты другого наречия, кроме своего, не знают.

— Верно говоришь. Но мы не можем рисковать. Если есть даже ничтожная вероятность, что этот юноша — лазутчик воеводы, знает латинский язык и мог услышать наш разговор, то надо сделать всё от нас зависящее, чтобы он никому ничего не мог рассказать. Помни — цель оправдывает средства[22].

Петер послушно склонил голову.

— Брат Гийом, что это за дьявольское оружие, с помощью которого ты… — Он замялся. — Сделал так, чтобы этот человек никому ничего не рассказал?

Коадъютор благосклонно выслушал, как его собеседник иносказательно назвал убийство, и ответил:

— Наши братья несут свет истинной веры в самые отдалённые части мира. Кое-где обращаемые в католичество язычники познакомили их со своим способом бесшумной борьбы с врагами. А многие южные растения очень ядовиты.

Петер молча кивнул. Коадъютор подошёл к мёртвому и взял его за подмышки:

— Он не слишком тяжёлый. Спрячем тело в снегу, и до весны его не найдут. А завтра ты уйдёшь с обозом в Москву и будешь вне досягаемости каргопольского воеводы и его палачей.

Они оттащили убитого в сторону и опустили в сугроб. Потом нагребли поверх тела большую кучу снега.

— Ветер поднимается, — сказал коадъютор, — это хорошо. К утру заметёт, и не разберёшь, где старый сугроб, а где новый.

Они направились в сторону постоялого двора. Когда оставалось совсем немного, коадъютор сказал:

— Запомни имя: Генрих фон Штаден. У русских он известен как Андрей Володимирович. Обратишься к нему — на первых порах поможет. Но потом ты должен рассчитывать только на себя.

— Он состоит в ордене? — спросил Петер.

— Нет, — с сожалением произнёс коадъютор, — это человек без совести и принципов. И очень любит деньги. За деньги он представит тебя царю, но позже будь осторожен. Он воевал в польском войске против русских, но потом решил, что у царя Ивана сможет получить больше золота, чем у поляков. А предавший однажды предаст всегда. Он родом из Мюнстера, как и ты, поэтому, думаю, у вас найдётся о чём поговорить.

— Мой дед покинул Мюнстер почти полвека назад. А родители матери родом из Гамбурга. Я родился во Франции, в городе Реймсе.

— Неважно. У тебя произношение как у жителя северогерманских земель, этого будет достаточно. Закончим беседу. Ты слишком долго отсутствуешь, могут возникнуть подозрения. Иди.

— Брат Гийом, а ты где будешь ночевать? Не лучше ли тебе тоже вернуться на постоялый двор? Ночи здесь очень холодны.

— Господь всегда приютит верного слугу своего.

Коадъютор попрощался с Петером и направился куда-то в сторону. Скоро он исчез в темноте. Терциарий же вернулся на постоялый двор. Когда он появился в избе, за столом сидели только Иван и старый купец.

— Петер, ты где ходишь? Исай Кузьмич завтра утречком с обозом в Москву уходит. С ним и отправишься.

— Хорошо. Какую плату возьмёшь, Исай Кузьмич? — спросил немец.

Старик хитро прищурился:

— Дорога дальняя, всякое может случиться. Поэтому два золотых гульдена.

— Достаточно и одного, — отрезал немец, — я знаю цену золота.

Потом добавил:

— Но так и быть, пусть будет два. Но в пути я не хочу заботиться о пище. Вы будете меня кормить.

— Ты пойдёшь с обозом, поэтому будешь под моей защитой. А вооружённая охрана стоит дорого, — напомнил Исай Кузьмич.

— Два гульдена хватит, — жёстко сказал немец, — это плата за охрану и пищу. Этого очень достаточно.

Русские купцы переглянулись.

— Немец своё дело знает, — произнёс Иван, — и боец хороший, и купец рачительный.

Исай Кузьмич согласно кивнул головой:

— Ну, вот и договорились. А сейчас всем спать. Выступаем рано.

Глава 2

В ДОРОГЕ

Каргополь — дорога на Новгород, конец осени — начало зимы 1571 года

После убийства работника постоялого двора и расставания с Петером брат Гийом направился к дому, который служил ему пристанищем в этом городе. Темнота и усиливающаяся вьюга хорошо укрывали его от чужих взглядов. Брат Гийом всегда был осторожным, вот и сейчас он, отойдя в сторону, наблюдал, как метель уничтожает следы на том месте, где он разговаривал с Петером.

Снег разошёлся не на шутку, и вскоре всё вокруг было укрыто холодным белым полотном. Исчезли не только их следы, но и следы всех путников, что приехали вчера на постоялый двор. А таких, как посчитал аккуратный иезуит, было пятеро. А значит — пять повозок, запряжённых одной, а то и двумя лошадьми. Всё скрыл снег — теперь ни один, даже самый опытный, следопыт не разберёт, что же случилось сегодня вечером возле постоялого двора. Конечно, тело работника найдут — возможно, что уже на следующий день. Что его не отыщут до весны — это он Петеру только ловко пообещал, чтобы юноша, ещё не привыкший к постоянному риску, сопровождающему деятельность иезуитов в странах, исповедующих неверную религию, не слишком испугался. Хотя, кажется, у него крепкие нервы и убийство человека не очень огорчило молодого человека. "У мальчика неплохие задатки, — подумал коадъютор, — думаю, из Московии он вернётся настоящим иезуитом".

Он ночевал у богомольной старушки, считавшей его кем-то вроде православного подвижника. Протянув с порога глупой бабе руку — на, мол, целуй — Гийом прошёл в избу, состоящую из одной комнаты, чуть ли не половину которой занимала огромная печь. Старуха, облобызав тыльную сторону ладони мнимого подвижника, засуетилась, доставая из устья печи глиняный горшок с варевом и ставя его на стол.

— Ешь, ешь, божий человек, — прошамкала старуха, почёсывая спину, — я уже повечеряла.

Гийом подвинул к столу тяжеленную лавку, которая по случаю вечернего времени уже стояла у печи. Он, живя в доме больше месяца, никак не мог понять — как тщедушная старушка её ворочает, ведь даже ему это даётся нелегко. Самое интересное, что он ни разу не видел, как она это делает — все перемещения массивной лавки, основанием которой служили два толстых сосновых полена, осуществлялись в то время, когда его не было дома.

Брат Гийом, перекрестившись на тёмный лик какого-то православного святого на божнице, присел за стол и, взяв протянутую бабкой деревянную ложку, стал хлебать варево. Он почти не чувствовал вкуса — кажется, это полба. В каше не было ни единого мясного волокна — дом достатком не отличался. Да это и неважно. Сейчас главное — потуже набить живот, ведь завтра ещё до рассвета ему надо отправляться в путь. А мясо можно и в дороге поесть.

Гийом ещё перед тем, как встать к бабке на постой, спрятал котомку с солониной, крупой, хлебом и маленьким медным котелком в сугроб у забора, основательно присыпав тайник снегом — чтобы собаки не нашли. Благо снег в здешних краях выпадает рано. Но своего пса у старухи не было — уже легче — а уличные во двор вряд ли забредут, поэтому припасённая в дорогу снедь, скорее всего, будет в сохранности.

Наевшись, брат Гийом положил ложку, отодвинул горшок и, встав, вновь перекрестился на икону. Затем поклонился старухе.

— Благодарствую, хозяюшка.

Старуха как-то странно всхлипнула, шмыгнула носом и кинулась целовать Гийому руку. Потом убрала со стола горшок с ложкой и, отойдя в сторону, встала у стены.

— Спать пора, — сказал брат Гийом, — завтра ухожу. На Соловки мне надо.

Старуха снова шмыгнула носом.

— Куда ж ты? Зима на дворе. Да хоть бы обоза какого дождался.

Про обоз — это она верно сказала. Одному человеку зимой в лесу да в дальней дороге — верная смерть. Не от холода, так от волков. Но то обычному человеку.

— Бог не оставит верного раба своего.

Старуха по ступенькам взобралась на полати, а брат Гийом придвинул лавку к стенке печи. Кирпичное сооружение остывало медленно, и до утра точно останется источником тепла. А утром он уйдёт. Брат Гийом давно научился быстро переходить ко сну. Для этого надо только освободить голову от мыслей — всяких, нужных и ненужных, светлых и тёмных, насущных и не очень. Когда-то он пытался приводить чувства в порядок с помощью молитв, но они почему-то именно в подобных ситуациях, когда надо было быстро заснуть накануне тяжёлого дня, оказались не очень действенны. Но позже, когда он три года жил среди лапландцев, местный языческий колдун научил его освобождаться от суеты мира сего. Надо же — лапландский колдун — но и от него можно взять что-то полезное! Конечно, брат Гийом никому не рассказал об этом. Чего доброго, он тогда мог и под суд инквизиции попасть — в те годы он был совсем молодым иезуитом, не имевшим перед орденом и Святой католической церковью никаких заслуг. Сейчас, конечно, его инквизиции не отдали бы — уж больно ценен он для ордена, но епитимью наложили бы обязательно, а это… это ему не надо. Да и Церкви ни к чему.

Брат Гийом расслабил тело и представил, что находится внутри яйца с неповреждённой скорлупой. Он начал растворять мысли, сжигая их синим огнём, чувствуя при этом, как в душу приходит умиротворение. Обычно для засыпания ему было нужно не более минуты, но сейчас необходимо точно определить момент завтрашнего пробуждения. Время предстало перед ним в виде прозрачной линии, идущей из невообразимой дали в непостижимую бесконечность. Линия была разделена на большие отрезки — тысячелетия, те на более мелкие — века. Брат Гийом, уже находясь на грани сна, отыскал на ней совсем коротенький отрезок — день сегодняшний, уже переходящий в завтра, и сделал мысленную отметку в виде тоненькой риски, пересекающей её сверху вниз. Для верности подвесил там колокольчик, который, слышимый только ему, должен был зазвенеть, разбудив в нужный момент. Спустя неуловимое мгновение брат Гийом спал…

…Колокольчик не подвёл. Да и не было ещё случая, чтобы он подводил. Брат Гийом открыл глаза. В избе было тихо, только шебуршали в углу мыши, да по руке пробежало какое-то быстрое насекомое. Брат Гийом щёлчком пальца сбил его на пол. Сел на лавке, опустив босые ноги на пол из широких толстых сосновых досок. В избе было ещё тепло, но по полу уже тянуло холодным воздухом. Брат Гийом намотал на ноги портянки, обулся, взял с подголовья серый льняной полукафтан, подшитый шерстяной тканью и обильно покрытый заплатами. Одежда была тёплой, но брат Гийом сознательно придал ей такой вид, чтобы на неё не польстился бы ни один самый алчный разбойничек, коих ему довелось повидать в здешних краях уже немало. Полукафтан был измазан сажей, а к короткой поле прочно присох, въевшись в ткань, ошмёток коровьего навоза.

Брат Гийом осторожно подошёл к двери и взялся за ручку. За спиной что-то громко зашуршало. "Вот же неугомонная старуха, — раздражённо подумал иезуит, — и не спится ей". Он обернулся. Хозяйка дома стояла возле печи и грустно смотрела на него.

— Не хотел будить тебя, хозяюшка, — первым заговорил брат Гийом, — благодарствую за хлеб, за соль.

— Негоже так — тайком уходить, — сказала старуха. Голос её не выражал осуждения, но брат Гийом дрогнул.

Он поступил неосмотрительно, нарушив неписаные законы местных жителей. И если старуха что-то заподозрит… Брат Гийом тайком ощупал левый рукав. Пальцы ожидаемо наткнулись на тонкую полоску стали.

— Сын у меня скоро из Москвы придёт, — всё так же равнодушно произнесла старуха, — думала, благословление ему дашь. Время нынче военное. Авось поможет.

Брат Гийом облегчённо вздохнул. Его опрометчивость оказалась не настолько явной, чтобы бабка догадалась, что он здесь чужой.

— Как звать чадо? — елейным голосом спросил он.

— Ефимом крещён.

— Я помолюсь за него.

Старуха внезапно кинулась к нему и бухнулась на колени, обнимая изъеденные молью валеные сапоги иезуита. Брат Гийом, привыкший невозмутимо встречать любые неожиданности, остался неподвижен, бесстрастно глядя на неё сверху вниз. Старуха подняла к нему лицо. По щекам её обильно катились слёзы.

— Помолись, божий человек, помолись! — страстно заговорила она. — Сынок мой в государев полк повёрстан. По весне за Москву стоял, едва отсиделся в кремле от окаянных басурман. Стрелой был ранен в грудь, едва жив остался[23]! Помолись, родной, век тебе благодарна буду, и сынку скажу, чтобы тебя…

Старуха на мгновение запнулась, не в силах сообразить, чем её сын может помочь человеку, который, в её представлении, и так ближе к Богу, чем он. А встретятся ли они, чтобы помочь божьему человеку ратным делом? Да бог весть! Тут не знаешь, что через месяц будет, да что там через месяц! В Каргополь басурмане, конечно, не дойдут, так ведь сынок далеко, да и божий человек уже уходит.

Брат Гийом перекрестил её:

— Буду молиться за раба божьего Ефима. Не печалься, хозяюшка. Вижу, вижу, как через две седмицы явится он домой. Жди и готовься.

Иезуит ещё раз перекрестил старуху и осторожно освободил ноги от её охвата. Перекрестился сам, подняв глаза на божницу и на прощанье глянул на хозяйку дома. Она стояла на коленях, высоко держа мокрое от слёз лицо. Глаза её светились такой радостью и надеждой, что в сердце брата Гийома, всегда послушное его воле, сделало несколько лишних ударов.

Но нет, прочь, прочь сострадание и жалость! Сострадания достойны лишь католики, а все остальные — не важно, христиане или нет — лишь средство достижения цели.

— Жди, — повторил брат Гийом и вышел из избы.

Во дворе он, раскидав сугроб, отыскал свою котомку со съестными припасами, перекинул через плечо и, хлопнув калиткой, покинул приютивший его дом. В окне, освещённом изнутри слабым огоньком масляной плошки, едва виднелось лицо старухи, крестившей его на дорогу.

Брат Гийом знал, что обоз на Москву уходит из Каргополя ещё затемно. Он должен выйти вместе с ним, чтобы избежать расспросов бдительных стражников — кто он такой да по какому поводу и куда направляется в такую рань, и почему один? Иезуит быстро шёл по заснеженным улочкам северного города, с удовлетворением убеждаясь, что ночная метель была не слишком обильной. Человеческие следы, конечно, замело, но колею, наезженную большим количеством саней и натоптанную сотнями лошадиных копыт — нет.

Обоз на Новгород ушёл три дня назад, и брат Гийом надеялся, что его следы остались достаточно хорошо заметны, чтобы не сбиться с дороги, направляясь за ним. Из-за выпавшего снега стало заметно теплее. Иезуит заметил это интересное свойство северных территорий ещё в молодости, в Лапландии: обычно сразу после снегопада немного теплеет, и вновь мороз наступает лишь спустя два-три дня.

Новгородский обоз ушёл три дня назад, догонять его придётся не меньше пяти, а то и шести дней, даже учитывая, что движется он медленнее идущего налегке человека, привыкшего к длительным пешим переходам. Оставалось только надеяться, что за это время не будет нового снегопада, и он не встретит волков. Хотя у него есть чем противостоять им, но лучше обойтись без этого.

Когда брат Гийом вышел к городским воротам, московский обоз только начал выходить за стену. Иезуит стоял за углом ближайшего дома, наблюдая, как сани проезжают под надвратной башней. Приближаться к санному поезду он не хотел: Петер мог заметить коадъютора, а это лишнее. Нет, мальчик, конечно, лишь равнодушно скользнёт по нему взглядом, даже узнав. Но не надо им пока видеться. Брат Гийом давно решил, что любой человек должен знать лишь то, что ему необходимо для выполнения задания. И знание того, каким способом он покинул Каргополь, Петеру для выполнения его миссии не нужно. Кому-то столь щепетильное отношение к сохранению тайны могло показаться странным и преувеличенным, но оно давно уже составляло часть сущности иезуита и не раз выручало из довольно сложных ситуаций.

Когда осталось полтора десятка саней, он вышел из-за дома и подбежал к последним. Замыкающий вожатый, одетый в полушубок и валяные сапоги до колена, шёл слева от лошади, держа в руках поводья. Возле облучка лежали пищаль и кистень, из свинцового била которого топорщились острые железяки. Он, сдвинув брови, грозно посмотрел на иезуита, явно требуя объяснений. Тот заговорил первым, посчитав, что лучше самому направлять разговор в нужное русло.

— В добрый путь, православные, — сказал брат Гийом, крестясь сам и перекрестив поочередно сурового вожатого и весь обоз.

— Кто такой? — спросил, не меняя выражения лица, вожатый.

— Спешу с богомольем на Соловки. Решил вот выйти пораньше.

— Почему рассвета не дождался?

— Дни наступают короткие. Станешь рассвета дожидаться — до темна много не пройдёшь.

Аргумент показался вожатому убедительным, поэтому лицо его немного смягчилось.

— Как же ты один зимой, да в такую даль? Тут же до моря, почитай, пять сотен вёрст.

— Вот и вышел пораньше, чтобы до ближней деревни засветло добраться. Тут вёрст тридцать будет.

Вожатый с сомнением посмотрел на него:

— А дальше как? В здешних краях порой от деревни до деревни и по восемьдесят вёрст бывает. За светлое время пешим ходом никак не пройдёшь.

— Не пройдёшь, — согласился иезуит, — да я ведь и в лесу заночевать могу. Знающий человек многое может.

Беседуя таким образом, они пересекли городскую черту. Привратные стражники не обратили на них никакого внимания. Когда обоз отошёл от города на полверсты, брат Гийом попрощался с возницей, перекрестив его на прощанье и пожелав доброго пути. Тот в ответ лишь посмотрел на него почти приветливо и махнул рукой — мол, ступай. Иезуит потоптался на месте, дожидаясь, пока последние сани удалятся на полсотни саженей, и огляделся. Из города за полверсты его не разглядят — в такой-то темноте. Да и зачем разглядывать? Это днём стражники смотрят, кто приближается к городским стенам. А открытое пространство вокруг города никому не позволит быстро и незаметно подойти к Каргополю. Вожатый последних саней тоже ни разу не оглянулся — да это и понятно. Впереди долгий трудный путь. Какое ему дело до богомольца?

Брат Гийом немного прошёл по дороге вслед уходящему обозу. Вскоре от неё отделилась полузанесённая снегом колея, резко уходившая на закат — к Новгороду. Иезуит зашагал по ней, сожалея, что не удосужился приобрести лыжи. С ними было бы куда сподручнее! Спрятал бы в лесу, чтобы ни у кого не было вопросов — что это за богомолец такой — с лыжами! Но брат Гийом был уверен, что Петер появится в Каргополе значительно раньше, и он, дав новичку нужные инструкции, успеет покинуть город с новгородским обозом. Впрочем, неважно. Отсутствие лыж только немного замедлит его передвижение, а когда он догонит обоз, они станут не нужны.

Иезуит бодро зашагал по Новгородской дороге. Он рассчитывал нагнать обоз ещё до Вытегры — небольшого городка у Онежского озера, где, как он был убеждён, будет сделана двух-трёхдневная остановка, чтобы люди и, главное, лошади отдохнули. По его прикидкам, до Вытегры было не меньше недели пути. Обоз шёл напрямки, по замёрзшим болотам и покрытым льдом руслам рек и речушек. Наверняка летом тот же путь займёт куда больше времени: здешние края славятся своими болотами, на обход которых приходится тратить немало времени.

Вскоре рассвело. Брат Гийом продолжал шагать, не чувствуя усталости. Хотя ему было уже немного за пятьдесят, сухощавое, жилистое сложение и привычка к долгим переходам выработали у него колоссальную выносливость, невероятную для людей другого склада. И даже возраст пока не мог победить его целеустремлённость и многолетнюю закалку.

Когда короткий зимний день начал клониться к закату, иезуит сделал короткий привал, быстро перекусив солониной, и, оттаяв в ладони снега, запил. Обедал он, лёжа у ближайшего к дороге дерева, высоко задрав на ствол ноги, чтобы уставшие мышцы хоть немного отдохнули.

Он не боялся, что запах мяса почуют волки и нападут на него. Наверняка серые хищники сейчас идут вслед за обозом, источающим вкусные запахи конины и человечины. Но вот когда он догонит обоз — следует опасаться.

Иезуит вновь нащупал тонкую полоску железа в хитром кармане внутри левого рукава кафтана. Вытащил оружие и полюбовался на него, немного наклоняя и поворачивая голову влево и вправо, чтобы получше разглядеть клинок под тусклыми лучами невысокого северного солнца. Это был выполненный из превосходной толедской стали испанский стилет с очень небольшой крестовиной. Лет пятнадцать назад его по заказу брата Гийома выковал Себастьян Фернандес[24], один из лучших оружейников Испанской империи. Клинок был трёхгранным и значительно короче, чем у обычного боевого стилета — пять с половиной пулгад[25].

Небольшая длина оружия делала его неэффективным в открытом бою, но в деле, которым занимался брат Гийом, значение стилета было трудно переоценить. Его легко спрятать в одежде, а при необходимости незаметно извлечь и заколоть противника, особенно, когда тот не ожидает нападения. И того не спасут ни латы, ни кольчуга. Твёрдая упругая сталь превосходно раздвигает кольца самой хорошей кольчуги и великолепно проникает под броню на стыке лат, оставляя мало шансов противнику иезуита. А уж незащищённый человек просто обречён.

Брат Гийом мог одним ловким ударом быстро умертвить самого сильного человека. Он знал, куда надо ударить, чтобы любой здоровяк умер почти мгновенно. Висок, сердце и печень — и если ты не готов к нападению, то противостоять ему невозможно. Иезуит поцеловал клинок, который не раз выручал его в опасных ситуациях, и убрал в потайной карман. Пока использовать его нет надобности, но хорошо, что он всегда под рукой.

Брат Гийом встал, отряхнул кафтан от снега и вновь пустился в путь. Отыскать место для ночлега он сумеет и на закате, а пока солнце ещё стоит на небе, пусть даже близко к горизонту, он должен идти. Обоз следует нагнать как можно скорее.

Когда красное солнце наполовину погрузилось в лесную чащу, брат Гийом принялся искать ночлег. Холода он не боялся. Да и какой сейчас холод? Вот если через месяц или два, когда от неимоверной стужи трещат деревья и птицы падают на землю, замерзая на лету, — тогда и надо беспокоиться.

Он сошёл с дороги и, не слишком углубляясь в лес, быстро вырыл в снегу яму. Прикрыл её сверху ветками и забросал снегом, оставив лишь небольшой лаз. На пол настелил елового лапника. Костёр пока можно не разводить — только первый день из города. Это потом, если дорога затянется на много дней, постоянный холод выстудит тело, и без костра обойтись будет невозможно. И горячая пища сытней стылой и лучше разгоняет кровь. Но пока можно и так, сейчас ведь и стужи особой нет. Он забрался в своё логово, устроился поудобнее и расслабил мышцы. Надобности вешать колокольчик сейчас не было: он должен хорошо отдохнуть перед завтрашней дорогой. Впрочем, коадъютор был уверен, что проснётся задолго до рассвета. Способность быстро восстанавливать силы после тяжёлой дороги всегда помогала ему в пути. А в пути он провёл значительную часть своей жизни.

…Брат Гийом ещё затемно открыл глаза и, даже не размяв немного затёкшее во время сна тела, почувствовал, что отдохнул он хорошо. Организм, натренированный многолетними упражнениями, сам определил, когда пришло время просыпаться. Он вылез из своего временного снежного жилища и потянулся. Нет, всё-таки лет пятнадцать назад он проснулся бы раньше. По каким-то неуловимым признакам брат Гийом чувствовал, что до рассвета осталось не очень много времени. Всё-таки возраст не щадит и самых выносливых, и тут ничего не поделать.

Он оглянулся напоследок на приютившую его рукотворную берлогу и, равнодушно отвернувшись, вышел из леса. Заставший его в Каргополе снегопад не коснулся этих мест. Новгородская дорога была в том же состоянии, в котором он оставил её вчера. Ни один человек — пеший или конный — не проехал по ней ночью. Иезуит превосходно умел читать следы, и был в этом уверен. Оглянувшись на начавший розоветь восток, он зашагал вслед за обозом…

Вечером он всё же решил развести костёр. Солонины у него было не очень много, и её стоило поберечь. Он сварил в небольшом казанке немного перловой крупы и плотно поужинал горячим. Да, горячая пища, особенно в дороге, куда лучше вчерашней холодной сухомяти!

Оставшуюся от ужина кашу он предусмотрительно выскреб из казанка и завернул в припасённую заранее чистую тряпицу. За ночь перловка превратилась в твёрдый холодный комок, который на следующий день послужит ему дорожной пищей. Он знал, что её надо отламывать или откалывать стилетом небольшими кусками и есть, предварительно оттаивая во рту. Чтобы побыстрее догнать обоз, днём в пути ему не следует делать остановок для приготовления еды.

На пятый день брат Гийом заметил волков. Он не испугался, только в очередной раз нащупал в рукаве верный стилет с маленькой крестовиной. Интересно, насколько велика стая? Если пять или шесть зверей — можно почти не беспокоиться. Если больше… Коадъютор знал, что всё решится сегодня. Вряд ли голодные хищники будут медлить, видя одиноко бредущего человека. Хорошо ещё, что они обнаружили его в начале дня, ведь случись это вечером, ему пришлось бы опасаться ночного нападения. Тут уж было бы не до сна.

Иезуит продолжал идти по дороге, немного наклонив тело вперёд — в таком положении меньше устаёшь. Котомка, ставшая почти невесомой, болталась за спиной, лишь твёрдый бок казанка при каждом шаге мерно постукивал по рёбрам. Следы лошадиных копыт и деревянных полозьев выглядели уже совсем свежими. Да и появление волков ясно говорило о том, что обоз недалеко. Когда он разберётся с волками, его одиночество закончится. Если разберётся.

Звери, изначально маячившие вдалеке, подошли поближе. Иезуит насчитал восьмерых хищников. Он вздохнул. Отбиваться от волков ему было не впервой, и он знал, что надо делать. Но риск всё равно был велик. Смерти брат Гийом не боялся, его больше огорчало, что в случае гибели он не выполнит поручение, данное ему орденом и Святой церковью. Волки приближались. Впереди бежал вожак — крупный, матёрый, с шерстью, подёрнутой белым. Волки ведь, как и люди, седеют. Брат Гийом подумал, что они с волком чем-то схожи — оба уже немолодые, опытные, презирающие смерть.

Вожак намного обогнал стаю, лишь в нескольких шагах позади бежал молодой волк, остальные же отстали на много саженей. Брат Гийом презрительно усмехнулся, отметив про себя, что он так и подумал — "на много саженей". Здорово же он сроднился с этой страной, если даже думать начал русскими мерами. Но хватит об этом, волки уже совсем рядом. Иезуит уже видел, что тот, второй, волк лишь немного уступает вожаку в размере и, скорее всего, хочет занять его место в стае. Отсюда и стремление не отстать от него на охоте, и даже превзойти, доказав всем, что стае с ним будет лучше.

Стилет давно лежит рукоятью в ладони правой руки. Походная котомка откинута в сторону — чтобы не мешала в схватке. Волк прыгнул, его голова оказалась на уровне груди человека. Как уже понял иезуит, это был прыжок отчаяния. Старый зверь понимал, что силы его совсем не те, что раньше, и надеялся лишь на неопытность намеченной жертвы и на то, что стая достойно оценит его охотничью сноровку, поставив выше этого молодого выскочки.

Брат Гийом легко увернулся от смертоносных зубов и нанёс один точный и сильный удар стилетом — чуть позади левой передней лапы волка. Удар оказался удачным, и, прежде чем старый волк опустился на землю, он был мёртв. Одновременно коадъютор почувствовал сильную боль в икроножной мышце. Второй волк, видя, что жертва отвлеклась на вожака, вцепился зубами ему в ногу, легко разорвав старый войлок. Брат Гийом коротко вскрикнул от боли и попытался достать волка стилетом, но тот отскочил в сторону и остановился, неподвижно глядя на него. А стая неумолимо приближалась.

Брат Гийом сделал шаг, осторожно ступив на раненую ногу. Пока идти можно, но скоро нога начнёт неметь, он не сможет быстро передвигаться, и стая разорвёт его, даже если он и успеет достать стилетом одного-двух хищников. Была надежда, что волки, не чуждающиеся поедания своих больных или раненых товарищей, займутся трупом вожака. Но что мешало им предварительно убить его? Может, если он окажется подальше отсюда, волки сочтут, что лучше близкое, доступное мясо здесь, чем мясо опасное чуть поодаль?

Коадъютор сделал несколько шагов, убеждаясь, что каждый следующий даётся ему тяжелее предыдущего. Оставшиеся шесть волков подбежали одновременно и тут же стали рвать на куски труп своего недавнего предводителя. На человека они не обращали никакого внимания. Неужели ему удастся спастись? Иезуит стал осторожно отступать, стараясь, чтобы его перемещение было медленным и незаметным для стаи. Краем глаза он заметил какое-то движение.

Тот, второй, волк, удачно избежавший удара стилетом, направлялся в его сторону. Он, безусловно, был новым вожаком, и стая это понимала. Ему только следовало закрепить своё новое положение убийством этого опасного существа — человека, так ловко расправившегося с прежним вожаком. Волк, считая, что раненый уже не так опасен, спокойно приблизился к нему почти вплотную и прыгнул, целясь на этот раз в шею, чтобы завершить дело одним ударом.

К этому времени брат Гийом едва стоял, с трудом удерживая вертикальное положение. Раненая нога совсем онемела, и опираться на неё стало невозможно. Но момент прыжка он видел прекрасно, и встретил зверя так же, как и прежнего вожака. Но, не имея возможности нанести столь же твёрдый и верный удар, что и в первый раз, попал чуть ниже — в верхнюю часть брюшины. Хотя стилет не предназначен для режущих ударов, одна из граней оружия сделала короткий надрез, удачно задев крупный кровеносный сосуд.

Волк захрипел от боли и откатился в сторону. Он барахтался в снегу, из раны толчками выходила кровь, а он постепенно терял силы и затихал. Вой сменился скулением, потом хрипом, и наконец волк затих, лишь дёргаясь в предсмертных конвульсиях. Стая как будто ждала этого. Оторвавшись от пиршества, звери повернули головы в сторону человека. Раздалось едва слышное рычание, которое тут же стало громче. Волки медленно направились в его сторону. "Это всё, — подумал брат Гийом, — одного или двух я ещё одолею, а потом смерть. Такая нелепая смерть, и так далеко от Рима. И не в бою, а от зубов страшных хищников. И никакой исповеди, никакого отпевания".

— Что вам ещё надо? — закричал он волкам. — Мяса вам теперь хватит надолго! Убирайтесь!

Волки не слушали его и подходили всё ближе. Вот осталось пятнадцать шагов, вот десять. Они не спешили, словно наслаждаясь беспомощностью жертвы. Брат Гийом тяжело дышал, сжимая в руках стилет. Неужели всё? Волки начали обходить его, явно опасаясь столь опасной добычи, погубившей двоих самых сильных членов стаи.

Дыхание его стало частым, а кровь в висках стучала всё громче. Это напоминало звон колокола — боммм! боммм! Он не слышал больше ничего, только это пульсирующее "боммм"! Волки почему-то остановились и пригнулись. Неужели их испугало это "боммм" в его голове? Волки прижали уши и, повернувшись, кинулись наутёк, бросив полурастерзанное тело старого вожака и ещё подрагивающего в агонии молодого волка. Брат Гийом видел, как позади последнего волка взлетела белая пыль, как бывает, когда в снег попадает пуля. Он с трудом обернулся: саженях в пятидесяти от него по белому полю сноровисто шли на лыжах три человека. Первый закидывал за спину пищаль с дымящимся стволом.

Лыжники, не обращая внимания на убегающих волков, подошли к нему. Первый, который, очевидно, был старшим, внимательно посмотрел на кровоточащую ногу иезуита:

— Никак пулей задел?

— Это волки, — с трудом произнёс брат Гийом, — успели, но и я тоже.

Державшийся до этого из последних сил, он опустился на снег.

— Да ты двоих положил, — одобрительно произнёс старший, — ну, хват!. Прямо волкодав!

И тут же, повернувшись к одному из своих спутников, сказал:

— Скидывай, видишь — человек идти не может.

Дальнейшее брат Гийом помнил смутно. Помнил, как его везут на связанных наподобие салазок лыжах, как старший разглядывает его стилет, который иезуит не успел спрятать в потайной карман. Потом — длиннющий обоз, дым костров и горячий горький напиток, которым его поил маленький худой человек, чем-то похожий на него самого. Чужие руки, стаскивающие рваный валяный сапог, стынущую головешку и резкую боль в ноге. Место прижигания ему потом смазали каким-то жиром и замотали чистой тряпицей.

Вытегру брат Гийом почти не видел. Двое суток, пока обоз отдыхал, он метался в жару, и перед глазами мелькали только низкие дома из толстенных брёвен да золотая луковица православного храма.

— Останешься? — спрашивал спасший его лыжник, которого звали Епифаном. — Оклемаешься, потом дальше пойдёшь.

— Нет! — кричал иезуит. — У меня обет. Обещался в Софию[26] до Рождества!

— Успеешь до Рождества, — увещевал его Епифан, проникшийся к иезуиту уважением после того, как увидел, что тот в схватке со стаей убил двух волков, — отлежись, поправься. Я скажу здешним, чтобы приглядели за тобой.

— Нет! — хрипел брат Гийом. — Не будет оказии. А мне аж невмоготу — в Софию надо.

— Хорошо, — смирился Епифан и прищурился: — Шкуру-то я с твоего волка снял. Ну, ту, которая целая осталась. Что делать-то?

— Себе забирай.

— И то, — согласился Епифан.

Когда через два дня обоз покидал Вытегру, брат Гийом почти пришёл в себя. Выступали затемно, и городок быстро растворялся в предутренней черноте. Начиналась метель. "Успел", — подумал иезуит, наблюдая, как ветер гонит плотные облака мелких колючих снежинок, переметая неширокую дорогу на Новгород.

Спустя две с половиной недели, когда обоз подходил к древнему городу, иезуит чувствовал себя совсем здоровым. Он даже встал с розвальней и шёл рядом с санями, освобождая лошадь от лишнего груза. Как-то раз к нему подошёл Епифан, который был в обозе стражником и разведчиком.

— Слышь, волкодав. Видел, ножик у тебя нездешней работы. Откуда такой?

Епифан глядел спокойно и даже доброжелательно, но брат Гийом почувствовал себя неуютно.

— Выменял у заморских гостей, — ответил он, стараясь быть предельно спокойным, — там, на Двине, где аглицкие да галанские немцы торг ведут.

— Много взяли? — поинтересовался Епифан.

— Две дюжины соболиных шкурок.

— Во как. Так ты соболя промышляешь?

— Случалось. Я ведь не всегда богомольцем был. Это под старость пора о божеском думать.

— Верно, — согласился Епифан. Было видно, что ответ иезуита удовлетворил его любопытство.

К ним подошёл стражник, на чьих лыжах брата Гийома везли к обозу:

— Пришли. Господин Великий Новгород!

И он указал рукой вперёд. Там, вдалеке, у самого горизонта, едва различимые в морозном стоялом воздухе, словно вырастали из земли купала старинного храма Святой Софии.

Глава 3

В НОВГОРОДЕ

Новгород, зима 1571–1572 годов

Обоз подошёл к Новгороду в первой половине дня. Влекомые лошадьми тяжело гружённые сани легко скользили по вставшему Волхову. Местами неокрепший ещё лёд начинал потрескивать под полозьями, и тогда вожатые приостанавливали дровни и розвальни, пуская их через реку в других местах.

Брат Гийом знал, что обоз, с которым он пришёл в Новгород, привёз оружие и необработанные крицы[27]. Он был составлен в Каргополе из местных грузов и привезённого с устья Двины заморского товара — также преимущественно оружия. Каргопольские оружейники не справлялись с работой, поэтому воевода решил отправить в Новгород кричное железо — пусть на месте решают, что им больше нужно — сабли или бердыши, да сами и куют. Так раньше не делали, ведь крицы проще обработать сразу, пока они раскалённые, выковав из них что нужно. Но теперь другого выхода не было: болотной руды в Каргополе много, а печей кузнецких по нынешнему времени не хватает, вот и приходится везти в Новгород крицы, а не только лишь готовое оружие. Конечно, затратно это, надо будет на повторный нагрев истратить уйму угля, чтобы раскалить до состояния, когда можно выбить из них тяжёлым молотом шлак и всякое другое, что железу не нужно. Но тут уж ничего не поделаешь.

Два года назад царю Ивану донесли о готовящейся в Новгороде измене, и он отправил на расправу государевы полки, самолично возглавив их. Они учинили в городе такой погром, что не успевали закапывать тела замученных людей. Пытали всех, на кого падало малейшее подозрение, не разбираясь — муж перед тобой, баба или чадо. Сколько тогда убито народу — не знал никто. Царёвы люди сначала вели учёт, считая "лучших" людей, а потом забросили — руки не доходили!

Коадъютор усмехнулся: а ведь хорошо он тогда придумал! Некий Петрушка — никчёмный человечишко, драный кнутом за кражу на Новгородском торге солёной рыбы, крепко осерчал на купеческий город и по совету незнакомца, которым был он, Гийом, донёс царю Ивану, что новгородские бояре задумали перекинуться на сторону польского короля Сигизмунда. Что потом стало с глупым человеком — брат Гийом не знал. Да и какая разница? Своё дело он сделал, а на большее не способен[28].

Царя Ивана долго убеждать было не надо: Новгород издавна, помня о былых вольностях, стремился уйти из-под руки православного царя, выторговав у нового покровителя лучшие условия. И сейчас, когда идёт тяжёлая война, сделать это проще простого. Вот и отправились пятнадцать тысяч царёва войска усмирять настоящий или мнимый заговор. И проредили новгородское население настолько, что стал город почти беззащитен перед врагом внешним — поляками да литовцами. Поэтому и направил сюда каргопольский воевода обоз с оружием — чтобы было чем от латинян отбиваться. Людишек воинских, конечно, так быстро не набрать, но… пусть хотя бы так, чем никак.

Обоз остался позади. Завтра здешний воевода начнёт раздачу готового оружия местному немногочисленному гарнизону. Брат Гийом сердечно попрощался с Епифаном и первым делом, даже не заходя в Софию, направился к известному ему дому. Если бы Епифан или кто другой из обоза, знающий его, увязался следом, пришлось бы сначала идти в храм, чтобы подтвердить своё богомолье. Но у них сейчас и без того немало забот — надо же всех разместить, лошадям корму задать, да мало ли что ещё!

Брат Гийом, глядя по сторонам, шёл по новгородским улицам, наблюдая ожидаемое безлюдье. Доводилось бывать ему в Новгороде в прежние времена, и видел он, что население сократилось едва ли не вдвое. Если сейчас Сигизмунд[29] подойдёт к городу с добрым войском, овладеть Новгородом будет не очень трудно. Но нет — иезуит вздохнул — уж несколько лет в здешних краях буйствует чума, и поляки опасаются, что взятие Новгорода обойдётся им не менее тяжко, чем древнему царю Пирру его победы.

Иезуит не знал, остался ли нужный ему человек в живых после того погрома. Человек он состоятельный, такого могли ограбить, даже не разбирая, есть ли на нём вина. И даже не разбирая, доносил на него кто-то или нет. Коадъютор подошёл к дому. Добротное двухэтажное каменное строение выглядело нежилым. Но ворота оказались заперты — и это внушало надежду. Если бы дом разграбили, а хозяина утопили в Волхове, тут всё было бы нараспашку.

Иезуит подошёл к калитке и стал в неё стучать — сначала кулаком, потом, развернувшись — ногой, обутой в починенный в обозе валенный сапог. За воротами загавкал пёс. Его лай был густым, гулким, низким и размеренным. Словно он знал цену своему лаю и не собирался шуметь зря.

Коадъютор продолжал бить ногой в калитку, и грохот стоял такой, что где-то в соседнем доме тоже залилась лаем собака. Судя по всему, мелкая пакостная собачонка, чья ценность как сторожа заключалась лишь в обнаружении посторонних и в поднятии шума. Собачонка в исступлении заходилась лаем, время от времени переходя на вой и хрип. Она явно пыталась доказать хозяину, что тот недаром её кормит. Коадъютор даже заслушался, признавая за шавкой право на существование в качестве церковного набата, что извещает всех о приближение врагов. Даже не набата, а маленького такого, писклявого набатца.

За калиткой послышались шаги, но иезуит их сразу и не расслышал, внимая виртуозному визгу, на который в конце концов перешла соседская собака. Калитка резко отворилась, едва не ударив иезуита по лбу. Он отступил на шаг назад, разглядывая отворившего её человека.

Это был здоровенный, стриженный "под горшок" молодой парень, одетый в дерюжные штаны и льняную некрашеную рубаху, виднеющуюся из-под накинутого по случаю выхода из дома овчинного кожуха. На ногах у него были валенные сапоги, только не драные, как у брата Гийома, а хорошие, новые, даже не разношенные как следует. Парень смотрел на него исподлобья недобрым взглядом.

— Кто такой, что надо?

В его голосе не было ни капли доброжелательности.

— Богомолец я, — смиренно ответил иезуит, — пришёл в Софию поклониться Богу нашему Иисусу и древним святыням. Да только при храме переночевать негде после известных событий. Не пустите ли переночевать? Передай…

— Здесь не богадельня, — равнодушно ответил парень, оборвав разговорившегося посетителя, — пошёл вон.

И закрыл калитку. Послышались удаляющиеся шаги. Брат Гийом мысленно обругал себя за ненужную болтовню. Сразу, сразу нужно было говорить.

— Передай Луке Ильичу, — крикнул он через забор, — что пришёл известный ему богомолец!

Когда он произнёс имя хозяина дома, шаги на мгновение замерли, но потом возобновились. Где-то далеко хлопнула дверь. Иезуит остался у калитки, переминаясь с ноги на ногу. Ноги начинали мёрзнуть. Мороз, как будто дав поблажку идущему из Каргополя в Новгород обозу, сейчас решил отыграться и ударил по-настоящему. Под стрехой дома сидел воробей, нахохлившийся и распушивший свои немногочисленные перья. Даже со стороны было ясно, что ему очень холодно. "Вот и я, как этот воробей, — подумал иезуит, — если в дом не пустят, придётся к обозу возвращаться. При храме сейчас ночевать не позволят. Дом для паломников два года назад спалили, а больше там приютиться негде".

За калиткой послышался хруст снега. Предусмотрительный коадъютор заранее отступил на шаг, и распахнувшаяся калитка его не коснулась. На пороге стоял тот же парень. Лицо его добрее не стало.

— Проходи, — сказал он, отступая в сторону, чтобы дать гостю дорогу.

Брат Гийом прошёл во двор. Здесь было чисто, ухожено, снег аккуратно собран в кучи. Он огляделся: где же тот пёс, что не желает гавкать понапрасну? Судя по голосу, это должна быть очень немалая собака. Когда он был здесь в прошлый раз, будка была под крыльцом. И тогда там жил другой пёс, не такой басовитый.

Так и есть: дверка сбоку крыльца аккуратно прикрыта и заперта на засов. Чтобы, значит, пёс на него не бросился. Хорошо! Другой дворни, кроме парня, видно не было, а раньше Лука Ильич, помнится, держал десятка полтора слуг.

— Проходи в палаты, — сказал из-за спины парень, который уже запер калитку изнутри и подошёл к нему почти вплотную.

Брат Гийом поднялся по ступенькам на крыльцо и отворил дверь. Парень держался позади, и иезуит почувствовал в его поведении угрозу. Нет, сейчас угроза была едва уловимой, но совершенно ясно, что, если хозяин прикажет, он убьёт любого, и ни страх Божьего наказания, ни, тем более, людского его не остановит. Люди такого склада часто встречались иезуиту в странствиях. Они признают лишь силу и деньги. И легко меняют хозяина, если кто-то предложит им лучшие условия. Призывы к совести здесь бесполезны.

Лука Ильич встретил гостя в центральной комнате дома. Был он в годах, высоким и дородным. Одет по-домашнему, в простое. С момента последней встрече чуть более двух лет назад в комнате ничего не изменилось. Большая русская печь с изразцами, на которых встаёт солнце и синий петух, задрав бородатую голову, радуется восходу светила. Слюдяные косящатые[30] окна, богато украшенные резьбой. Резьба же — на припечном столбе, правда, брат Гийом ни тогда, ни сейчас не понял, что хотел вырезать неведомый ему мастер. Стол покрыт цветастой красно-жёлтой скатертью с узорами в виде цветов и веточек деревьев. А стоящие возле него лавки мало чем напоминали тяжеленные лавки в доме глупой каргопольской старухи: выполненные с большим мастерством ножки явно говорили, что такую лавку легко поднимет даже отрок.

Хозяин дома сидел во главе стола на стуле, покрытом красивой тонкой резьбой. "Неудивительно, что русские так любят резьбу по дереву, — подумал брат Гийом, — при изобилии в стране леса это искусство должно было развиться непременно. И, надо признать, они добились в нём больших высот".

Парень, впустивший коадъютора, куда-то исчез, а Лука Ильич, пристально глядя на иезуита, произнёс:

— Садись уж. Вижу ведь, не пустой у тебя интерес, рассказывай. Сейчас Степан каши принесёт — заодно и поснедаем.

Иезуит присел на скамью. Хозяин дома молчал. Молчал и коадъютор, не подавая виду, что ему надо о многом расспросить купца. Наконец в комнату вошёл давешний парень с подносом, на котором стояли две плошки из обожжённой глины, над которыми поднимался пар, источая запах хорошо пропаренной свинины. Здесь же лежали две небольшие деревянные плашки толщиной с полвершка.

Степан ловко держа поднос одной рукой, положил перед хозяином и гостем плашки, на которые поставил горшки с варевом, после чего направился к выходу.

— Ложки! — рявкнул Лука Ильич.

Суровый Степан оглянулся, молча кивнул и вышел из комнаты. Вернувшись, принёс не только ложки, но и бутылку тёмного стекла, плотно закрытую залитой смолой пробкой и две медные стопки.

— Ну, хоть об этом не надо было напоминать, — проворчал Лука Ильич.

Он открыл бутылку и разлил вино. Как отметил про себя брат Гийом, хотя уже шёл рождественский пост, хозяин дома приверженности к церковным правилам не выказывал. Что ж, надо соответствовать. Хотя у католиков сейчас тоже пост, это малый грех, который простится ему ради торжества Святой церкви. Брат Гийом, не выражая никаких эмоций, поднял наполненный до краёв стакан.

— За встречу! — произнёс Лука Ильич и выпил вино. Брат Гийом последовал его примеру.

Хозяин дома и коадъютор принялись за кашу, которая оказалась много вкуснее, чем те кушанья, которые иезуит ел последние несколько месяцев. Она содержала не только свиное мясо, но и масло и какие-то приправы, делавшие её невероятно ароматной и аппетитной. После того как всё было съедено, хозяин вновь разлил вино.

— Теперь можно и поговорить.

Брат Гийом выпил и отодвинул пустую чарку. Он не любил опьянение: в его деле голова должна всегда быть свежей, уж больно велика ставка, и эта ставка — не только его жизнь, но и порученное ему Святой церковью дело. Опасность могла возникнуть в любой момент, и будет лучше, если он встретит её со светлой головой, работающей должным образом. А вино хорошо лишь для того, чтобы налаживать связи с недалёкими людьми, и для того, чтобы в нужный момент вывести их из дела, напоив или просто подмешав в питьё правильное снадобье, которое у него, конечно же, имелось при себе.

— Для чего ты здесь? — прямо спросил хозяин дома, в упор глядя на гостя.

Взгляд его, оценивающий, с прищуром, моментально сказал иезуиту, что его ждёт в этом доме. Всё-таки недаром он столько лет выполняет особые поручения ордена, научился, ох научился распознавать человека не только по словам, но и по взгляду, по одежде, по движениям тела и жестам рук или пальцев. А слегка захмелевший Лука Ильич и не пытался скрыть своё отношение к гостю. Или, может быть, просто забыл, что с ним надо быть предельно осторожным.

— Вот, пришёл узнать, как поживаешь, — ответил коадъютор, — два года назад в Новгороде было много нехорошего. Решил узнать, могу ли я ещё рассчитывать на гостеприимство старого друга.

Разумеется, это неправда. Никакими друзьями они не были. Никогда. Просто когда-то давно, лет десять назад, брат Гийом, верно оценив, что за человек Лука Ильич, предложил ему избавление от надоедливой московской опеки над древним торговым городом, обещав взамен всякие блага, включая и свободную торговлю с Ливонией, Польшей и даже немецкими землями — как было встарь, при пращурах. Загорелся тогда купец, ох загорелся, унёсся в мечтах в райские золотые кущи. Даже католичество тайно принял, сохраняя для видимости православный обряд. Да только вот не всё вышло, как задумывал.

Перекинуться от царя Ивана к его врагам сразу не удалось — война затянулась, и стало слишком опасно что-то делать. А теперь он выглядит сильно напуганным. И неудивительно — после такого-то погрома.

— Как спасся? — спросил иезуит, расценив молчание собеседника как нерешительность.

— Твоими советами, — ответил, помолчав, Лука Ильич, — кого надо — подмазал, кого надо — на расправу сдал. И в розыске государевых врагов показал особое тщание.

— Гляжу, ты слуг поменял. А новых взял куда меньше, чем раньше было.

— А, ну их, — махнул рукой Лука Ильич, — болтают всякий вздор, да и видели много.

Иезуит догадался, что прежних слуг хозяин дома отдал на расправу, лишь бы избавиться от свидетелей, которые, чего доброго, сболтнут лишнего — по глупости или по злому умыслу.

— Святая церковь по-прежнему нуждается в таких людях, как ты, — сказал брат Гийом, — будущим летом с Русским царством будет покончено. С полудня придут орды конных варваров, с заката ударят католические воины, и тогда древний Новгород вновь сможет выбирать себе правителя. А одним из людей, кто поведёт город в новую жизнь, станешь ты, Лука Ильич. А мы тебе поможем.

Коадъютор всем своим естеством почувствовал, как напрягся хозяин дома. Взгляд его стал твёрдым, решительным. Никаких сомнений нет — ещё миг, и он крикнет своего не ведающего сомнений Степана, а может, и других слуг, и тогда живым ему отсюда не уйти. Он тронул левый рукав, где привычно нащупал твёрдую сталь. Надо немедленно перевести мысли Луки Ильича на что-то другое!

— Мой наставник извещён о тебе, — торопливо произнёс иезуит, — он сейчас в Москве, и разговор с тобой я веду с его дозволения. И он согласен, что такие люди нам нужны.

Напряжение резко спало. Лука Ильич обмяк на своём красивом стуле, даже расплылся, словно студень на тёплой печке. Что толку убивать этого латинянина, если об их связи знает ещё кто-то? Пусть даже сумеет он незаметно скинуть тело в волховскую прорубь, наставник этот всегда может сам заявиться, чтобы разузнать — куда это подевался его человек после посещения дома уважаемого купца Луки Ильича? Да это ещё бы бог с ним, можно и того встретить, как этого. Нет, куда опасней, если он шепнёт в Разбойный приказ о государевом воровстве, о том, что он давно состоит в сношении с врагами державы! Тогда ещё великим счастьем будет, если удастся унести ноги, бросив всё имущество. Но он ведь не князь Курбский[31], служить новому хозяину на ратной стезе не сможет. Что ж тогда прикажете — нищенствовать, что ли? Нет, пусть поживёт здесь да проваливает куда угодно. Может, его медведь в лесу задерёт!

— Тебе от меня что надо? — угрюмо спросил Лука Ильич.

Иезуит понял, что он снова обхитрил недалёкого человека.

— Чтобы католическим воинам было легче в бою, надо бы всё разузнать о здешнем войске — сколько человек, как они вооружены, много ли боевых припасов и еды заготовлено. Готовы ли биться до смерти или согласятся уйти за плату или из страха.

Лука Ильич насмешливо фыркнул. После внезапного приступа страха он уже совершенно пришёл в себя.

— Экий ты быстрый! Ну, скажем, войск здесь немного. Это все знают. Точно не скажу, но уж сам пошустри. Что касается оружия — сам же с обозом пришёл, знаешь. Насчёт огневого зелья и свинца не скажу. Новгородских купцов к воинским поставкам не допускают, всё сами из Москвы да из других мест везут. А готовы ли войска до смерти биться — это ты сам у них спроси. Тебе ответят. В Разбойном приказе, на дыбу вздёрнув.

— Это верно, — согласился иезуит, — столько всего сразу и не узнаешь. Тогда я сам.

— Давай, давай, — ухмыльнулся Лука Ильич, — узнавай.

— Только вот жить мне негде. Я ведь могу на тебя рассчитывать?

Купец в раздумье забарабанил пальцами по столешнице.

— Московская власть — до лета, — напомнил коадъютор, — а дальше другая власть будет.

— Ну хорошо, — недовольно произнёс хозяин дома, — если спросят, скажешь — богомолец, а я тебя приютил.

— Конечно, — улыбнулся иезуит, — я так всем и говорю.

— Степан! — крикнул купец, давая понять, что разговор окончен. — Определи божьего человека.

Вбежавший Степан кивнул и коротко бросил иезуиту: — Пойдём.

…Так и прожил брат Гийом эту зиму в доме купца Луки Ильича. Каморка, куда его поселили, ему не понравилась, и он, побродив по большому дому и основательно его изучив, выбрал другую — ту, что была ближе к выходу. Но не на улицу, а на зады, откуда можно незаметно ускользнуть, если возникнет такая надобность. А надобность вполне могла возникнуть.

Не каждый день, но три-четыре раза в неделю, покидал коадъютор гостеприимный дом. Выстаивал долгие церковные службы, его даже стали узнавать, и батюшка благосклонно улыбался, видя такое рвение.

Завёл пришлый богомолец себе знакомых — и на торгу, и среди прихожан, и просто среди соседей купцовых. Некоторые даже стали у него благословления спрашивать — как та каргопольская старуха. И завидовали Луке Ильичу, что в его доме живёт такой боголюбивый человек, приговаривая:

— Вот же счастье человеку: и денег куры не клюют, и есть через кого Богу в самое ушко шепнуть!

Всё выведал брат Гийом — и сколько в Новгороде ратников, и всё-всё-всё, о чём говорил с Лукой Ильичом. Разве что настрой стрельцов узнать не смог, побоялся. Прав ведь купец: как тут узнать? В лоб ведь не спросишь, и вправду сразу в пыточную потащат. А окольными путями выведывать, вокруг да около — тоже потащат, только чуть позже.

Пробовал, конечно, брат Гийом, среди прихожан разговоры вести — у кого кум-сват-брат в городовых казаках, что думают о войне. Сетовал, что сильны поляки да литовцы и слушал, что люди в ответ говорят. Да только мало что говорили. Больше охала да ахали, да бормотали про супостата окаянного, которого победим, Бог даст. А особо богомольные старушки кивали головами и отвечали невпопад, даже не слушая, что божий человек говорит. Им хватало и того, что он просто говорит.

Лишь один хмурый мужичок в добротном овчинном полутулупе, послушав богомольца, коротко и сумрачно бросил:

— Ты бы, божий человек, больше о церковном думал, а не о мирском.

И ушёл куда-то, не оглядываясь. Брат Гийом всполошился, собирался тут же бежать из города, но, вернувшись в купеческий дом, успокоился. Он ведь всего лишь посетовал, что враг силён и надо всем вместе встать против супостата. За отчизну он радеет, а кто за неё сейчас не радеет? А мужичок тот пропал, и больше на глаза иезуиту не попадался.

Так продолжалось до весны. Когда с крыш уже закапало, брат Гийом решил уходить из Новгорода. Потеплело, будет не столь тяжко, как зимой. И уходить лучше с обозом, так безопаснее. Как раз через недельку отправляется один в Москву. Туда и ему надо. Что ж, недельку можно и подождать. Иезуит подошёл к Луке Ильичу, который всю зиму почти не замечал нежеланного гостя, поклонился по-православному обычаю.

— Извини, Лука Ильич, что стеснил тебя. Ухожу я скоро, а к тебе одна лишь просьба.

— Какая ещё? — не то чтобы недовольно, но и без особой радости спросил купец.

— Придёт вскоре к тебе человек от меня, передашь ему вот это.

И протянул ему свёрнутый в трубку и стянутый льняной ниткой лист бумаги, на котором на латыни были изложены все его зимние наблюдения. Купец опасливо взял свиток.

— Скажет человек, что пришёл от известного тебе богомольца, ты отдашь ему свиток, и он уйдёт. И не бойся, на ночлег он не попросится.

Лука Ильич хмуро кивнул и унёс свиток — прятать. Только и осталось брату Гийому, что дожидаться выхода московского обоза. Только и осталось… Но обоза он не дождался.

Решил он прежде времени из дома не выходить — мало ли… Дом был хорошо защищён — в этом брат Гийом за три месяца убедился. Кроме Степана жили здесь ещё четверо слуг — как на подбор, здоровенные, хмурые да неразговорчивые. И вооружённые: у каждого был добрый нож. Видел иезуит здесь и луки, и топоры боевые, и сабли. Правда, насколько хорошо охрана владеет оружием, удостовериться не довелось — случая не было.

Через три дня после того, как передал свои наблюдения Луке Ильичу, в калитку раздался громкий стук. Брат Гийом, всегда настороже, тут же взобрался в комнаты на втором ярусе и глянул сверху. Сердце похолодело: стрельцы, все в чрёном. Вдесятером! Государевы люди! И понятно, за кем они пришли. И хотя где-то в самом нутре теплилась надежда, что это не за ним, а купец что-то набедокурил, проверять ему не хотелось. Даже если и за купцом — всё одно пытать будут всех. И если у них появится хоть малейшее подозрение… Об этом даже думать не хотелось. За всё свою жизнь брат Гийом ни разу не попадал под розыск, всегда ему удавалось ускользнуть. Но он прекрасно понимал, что, если он попадёт в руки этих людей, живым ему совершенно точно не уйти!

Пока неторопливый Степан медленно шёл к калитке, ещё не зная, что размеренное течение его жизни уже закончено раз и навсегда, иезуит скатился с верхнего яруса в свою каморку. Похватал заранее заготовленное: толику денег, солонину, верхнюю одежду. Когда Степан только открывал калитку, он уже подбегал выходу, ведущему на противоположную сторону дома. Но что такое?

Дорогу ему преградил один из Купцовых слуг. Такой же, как Степан, здоровенный и неумолимый. Если сейчас он станет ему что-то объяснять, то пропал — от государевых людей ему не уйти. Почему же за ним всё-таки пришли? Неужели тот мужичок, которому он неловко сболтнул?.. Да и не сболтнул ничего такого, однако…

— Стоять!

Здоровяк стоял, вяло и нагло улыбаясь. Кажется, он радовался, что наконец-то может показать силу, выполняя приказ хозяина не выпускать странного гостя из дома без его ведома.

Рука иезуита метнулась к левому рукаву. Стилет едва блеснул в полутёмном коридоре. Один, два, три! Целых три удара точно в печень. Здоровяк, всё ещё улыбаясь и не успев ничего понять, повалился на пол. Брат Гийом перепрыгнул через него. Скорей, скорей!

Он выбежал на улицу. Где-то за спиной раздавался шум. Неужели купцовы слуги решились схватиться с государевыми людьми? Недоумки! Иезуит пробежал двор и перелез через забор. Теперь подальше, подальше отсюда. И как можно скорее!

Да, теперь его путь в Москву будет другим — немного медленнее и опаснее, но ему не привыкать. Главное — он сумел уйти. Жаль, что вся его зимняя работа пропала, но так порой случается. Он-то жив, и сможет ещё много сделать во славу Господа нашего Иисуса, Святой церкви и ордена!

Догнать его присланные воеводой стражники так и не смогли — иезуит исчез из города. В тот момент, когда купец Лука Ильич испустил дух на дыбе, а толмач предоставил воеводе перевод обнаруженного при нём послания, написанного богомерзким латинским письмом, брат Гийом, уже перебравшись через Волхов, шёл через Валдай, представляясь во встречающихся ему сёлах и деревнях привычно — паломником. Только на этот раз путь его лежал в Москву.

Глава 4

ЕГОРКА ШАПОВАЛ, БЕГЛЫЙ ХОЛОП

Рязанский уезд, начало лета 1571 года

Плохо быть холопом! Кто-кто, а Егорка это отлично знает. Потому что они вместе с сестрой Дашуткой с недавних пор и есть холопы. Как же так получилось? Да очень просто.

Матери он не знал — умерла, когда Егорку рожала. А отец его, Василий, хорошим был валяльщиком, отчего и прозвище получил[32]. Валял не только шапки — тёплые, долговечные, но и войлочные полотнища. Будучи ещё свободным человеком, взял у боярина Ивана Дмитриевича Бельского[33] под кабальную запись семь рублей серебром. Хотел мастерскую новую поставить да работников нанять, но не вышло.

Уже выстроенная возле речушки валяльная изба с водяным колесом[34], всем инструментом и запасом шерсти сгорела в одну ночь: то ли уголёк из печки случайно выкатился, то ли подпалил кто — так и не дознались. Но в кабальной грамоте срок выплаты указан строго, а про отсрочку в случае пожара ничего нет. Не успел вернуть деньги в срок — пожалуй в кабальные холопы, пока долг не выплатишь. А как его выплатить-то, коль деньги в рост давались? Была б мастерская — ещё куда ни шло. С прибыли через год-другой можно и рассчитаться. А коль ничего нет — только и остаётся, что на боярина работать. Тот как раз тоже валяльную избу выстроил. И на том же месте, где прежняя, сгоревшая, стояла, что Василий ставил. Вот и думайте сами. А боярин Иван Бельской — в любимчиках у царя. На такого правды не доищешься.

Все деньги, что боярин давал за работу, уходили на выплату роста[35], а главный долг так и оставался не тронутым. И никак его больше не отдать, потому что получал Василий за труд столько, сколько он своим работниками, если б удалось задуманное, платить постеснялся бы. А полотнища и шапки он валял хорошие, купцы к его мастерской в очередь выстраивались. Ну, теперь, выходит, не к его, а к боярской.

И ведь ясно же, что хитрый боярин нарочно так делает, чтобы не выбраться Василию из кабалы. А после смерти чтобы его долг по наследству к сыну перешёл. К Егорке, то есть. Хоть и запрещено по царскому указу в кабальные холопы раньше пятнадцати лет записывать, но ведь не век же ему дитём быть. Стукнет и пятнадцать, и будет он потом всю жизнь отцовский невольный долг выплачивать.

Егорка как умел помогал отцу. Уже всё освоил и мог сам, без отцовской помощи, из кучи шерсти в углу избы изготовить добрую стопку войлочных полотен — годных, плотных, хоть сейчас к царскому двору. И сапоги зимние из такого войлока получались — сносу не было[36].

В кабале жить — радости мало. Да тут ещё случилось совсем уж худое — заболел отец. Выпил в жаркий день холодного квасу — и слёг. Болел недолго — через неделю схоронили. Бывает же так — нежданно-негаданно. Поплакал Егорка, а что поделаешь? Надо дальше жить, отцовский долг выплачивать. Так и остались они вместе с сестрой при боярском дворе. Конечно, не при самом боярине — тот постоянно в Москве на царской службе, а в имении его, в Рязанском уезде. Только и радости-то было — голуби. Держал их Егорка на чердаке валяльной избы да приторговывал по-малому.

А весной пришли крымчаки. И знали ведь все, что идут они, но надеялись — авось их эта участь обойдёт стороной. Тут-то Егорка и задумался. И в самом деле: что им с Дашуткой терять? Дожидаться, что ли, пока татары придут, или дальше прозябать в рабстве безо всякой надежды на свободу? И решил — бежать! А нищему собраться — только подпоясаться. Дашутка, даром, что старшая сестра, слушалась Егорку беспрекословно. Видела, какой работящий да разумный у неё братик растёт. Да и сама понимала, что жить в рабском состоянии — не радость. На неё уж соседские парни засматриваться начали, а как попали они в кабалу к боярину — словно отрезало. Тут ведь как? Женишься на холопке без уговору с хозяином — сам холопом станешь. А разрешения боярин не даст — зачем это ему? Да и что это за семья, где муж — свободный, а жена — холопка?

Однако пару дней пришлось подождать. Собрал незаметно сухарей, достал и заточил отцовский нож. Хороший нож, не ремесленный, а настоящий боевой. Где отец его взял — Егорка не знал. Хотя что удивляться-то? Все вокруг, кто имел возможность, оружие запасали — то ли от татар защищаться, то ли от своих разбойничков.

Уже за день до бегства полез Егорка голубей кормить и там, на сеновале, наткнулся на самый настоящий охотничий лук! Оступился случайно, когда клетки с голубями закрывал, и упал в самый угол в душистое прошлогоднее сено, а рука по стене скользнула и наткнулась на какую-то деревяху. Заинтересовался Егорка, стал в сене копаться, и вот он — лук! А откуда он там взялся, сомнений-то и не было. Конечно, отец спрятал. То ли так, на всякий случай, то ли сам подумывал увести семью из неволи, но не успел.

Хороший лук, упругий, только тетива немного ослабла. Но Егорка знает, как её натянуть. Пошарил ещё в сене — вот и саадак со стрелами. Сколько их там? Пересчитал — двенадцать штук. Не густо, конечно, но в дорогу, наверное, хватит. А куда идти — он уже решил. Обойдут они Москву сбоку, а сами укроются в какой-нибудь небольшой деревушке в стороне от татарского нашествия. А там объявят, что они с сестрой — свободные, а деревню их татары спалили. Кто его знает — может, в той суматохе, что надвигается, никто и разбираться не будет? Всё одно это лучше, чем на месте оставаться.

На следующий вечер, как закончил работу, собрал Егорка все припасы — сухари, полбы пшеничной в крынке на первое время, а также нож, лук со стрелами, кресало с кремнем и, подумав, лопату. Неудобно, конечно, с лопатой в дороге, но на стоянке она — первая помощница. Лопата добрая, дорогая: черенок берёзовый, а сама цельнокованная, не то что у других — деревянные, а железом только режущая кромка покрыта.

Как стемнело и село угомонилось, забрался Егорка в последний раз на чердак и открыл клетки с голубями. В темноту они, конечно, не полетят, а как солнышко встанет — весь мир перед ними! Если Егорка на свободу уходит, пусть и голуби туда же летят.

Хорошо ещё, валяльная изба на краю села стоит, особо хорониться не надо. Хотя все и спят — мало ли, кто по нужде на улицу выйдет. Поднялись они с Дашуткой на высокий берег реки, оглянулись в последний раз на село — и в лес. До утра надо уйти подальше.

Ночь выдалась светлая. Хотя и не полнолуние, а так… Четвертьлуние. Но всё равно идти по лесу можно. От дороги старались далеко не отходить, чтобы самим было видно, кто там идёт или едет, а их — нет. Ночью, конечно, вряд ли кто-то появится, ну а вдруг? Какой-нибудь неугомонный вздумает в боярское поместье податься. По поручению или просто по собственной прихоти. Схватят их, потом не открестишься. Снова в холопы попадёшь, да ещё спину кнутом измочалят — за побег-то. По дороге, конечно, быстрее идти, чем по лесу, но нет уж. Медленнее-то иногда, оказывается, вернее.

Идут они по лесу — лунный свет сквозь сплетение веток пробивается, сучья под ногами хрустят, что-то шуршит сбоку, сверчки стрекочут, вдобавок ещё филин вдалеке заладил своё "угу" да "угу".

— Братик, — шёпотом спросила Дашутка, — а если мы лешего встретим — что делать будем?

Улыбнулся Егорка — не встречал он за всю свою почти что пятнадцатилетнюю жизнь лешего. И кикимору болотную не встречал. Даже домового — и того. А разговоры про них слышал только от самых взбаламошных соседей. А вот Дашутка верит, хотя и старше его — что поделаешь, она ж девчонка. Вот подрастёт — тоже перестанет верить, недаром же они с Егоркой родные. Отец ведь тоже не верил. Егорка в отца. А может, Дашутка в маму? Кто его знает — верила мама или нет? Ну ничего, Егорка сестре объяснит, что не надо бояться нечисти. Может, её вообще не существует. Скорее всего.

— Ну, если и встретим — что ж тут такого?

— Страшно.

— Что страшного? Он лес охраняет, мы ему к чему?

— Говорят, если ему кто не понравится, может обидеть. Нечисть ведь всяким колдовством владеет.

— А вот смотри, что у меня есть, — достал Егорка отцовский боевой нож, который Дашутка ещё не видела, — это ножик, заговоренный против всякой нечисти. Если леший к нам пристанет, я его ножиком ткну в левую пятку, он и уйдёт.

Дашутка, открыв рот, посмотрела на удивительный ножик, которого боится леший, и даже потрогала клинок пальцем.

— Теперь не боишься?

— Нет. Братик, а где ты его взял?

— Калики перехожие подарили. На, говорят, Егорка, волшебный ножик, будешь им от всякой нечисти отбиваться.

Врёт, конечно, Егорка. Вспомнил, как ещё совсем маленьким слышал сказку от соседского деда Кирилла. А сказка про то была, как калики перехожие дают волшебный меч богатырю, который, хворый ногами, тридцать лет сидел на печи, а потом чудесным образом исцелился.

Но Дашутка этой сказки не слышала, поэтому не поняла, что Егорка над ней подшучивает. Она теперь успокоилась и шла, не вздрагивая от каждого лесного шороха.

— Егорка, а когда у нас калики перехожие были?

— Что? А-а-а-а, в прошлом году. Шли они к святым местам да у нас остановились.

— А я не помню.

— Да они только одну ночь у нас и были. Пришли поздно, уже стемнело. Ты спала. Ушли — ты тоже ещё спала.

— Ясно. Слушай, а почему лешего ножиком колоть надо в левую пятку?

— А в какую?

— Ну, не знаю. Может, вообще не в пятку.

— А куда?

— Не знаю.

— В пятку, в пятку, не сомневайся. Знаешь, как говорят: "душа в пятки ушла"? Это вот как раз про нечисть и говорят. Вот в самую душу их колоть и надо.

— Егорка, ты меня обманываешь, что ли? Она же нечисть, у неё души нет. Так батюшка Илья говорил.

— Да? — смутился Егорка. Про то, что у нечисти отсутствует душа, он слышал впервые.

— Ты не знал, что ли?

— Как не знал? — уже уверенно произнёс Егорка. — Знал, конечно. Только знаешь, у них просто такой души, как у нас, нету. У них своя душа, нечеловеческая.

— Правда? — недоверчиво спросила Дашутка.

— Конечно. Ты не сомневайся.

В лесу уже светлело — приближалось утро. Егорка посмотрел на сестру: видно же, что устала, но держится хорошо. Понимает, что останавливаться сейчас нельзя. Но передохнуть всё же стоит. Иначе скоро свалится от усталости.

— Стой, сестрёнка. Давай перекусим.

Поели они полбы прямо из крынки. Сначала кинули туда несколько сухарей, а как те размякли — и поели. Крынку выскребли дочиста, потом Дашутка её ополоснула в ближайшем ручье — авось ещё пригодится в дороге. Егорка положил крынку в торбу заплечную, и они снова тронулись в путь.

В полдень в лесу даже лучше, чем на дороге. Там — пылища, жара, а в лесу прохладно и солнце глаза не слепит. Только вот мошки всякие одолевают, но это можно и потерпеть. Так и шли они почти весь день. Останавливаться больше не стали. Только в полдень съели по сухарику да запили водой.

Когда солнце уже клонилось к закату, они как раз проходили возле очередного ручья, которыми так богаты здешние леса. Егорка огляделся и сказал:

— Всё, сестрёнка, заночуем здесь.

Отошли они подальше в лес, чтобы с дороги огонь видно не было, и стали место готовить для ночлега. Дашутку Егорка отправил в лес — гриб-трутовик искать[37]. А сам взялся яму под костёр копать. Выкопал он лопатой ямку в полторы пяди[38] глубиной, сбоку — нору, вроде как поддувало у печки. Наломал мелких дров, потом дождался, пока сестра принесла трутовик, выбил кресалом искру — и готов костерок! Дым от такого не в небо уходит, а по земле стелется. В сотне шагов пройдёшь — и не заметишь. Если ветер, конечно, в другую сторону, и дыма нет.

Потом решил накопать на ужин корней лопуха, сейчас как раз самое время. В конце весны и в начале лета они толстые, а позже израстают, становятся пустыми и для еды не годятся. Знает Егорка, где лучше всего копать — там, где земля с песком, и вода рядом. То есть на берегу ручья. Там и корни будут сочные, и копать их легко. Оставил он сестру за костерком присматривать, а сам взял лопату и отправился за корнями.

Когда вернулся, пламя уже прогорело, и в костровой ямке тлели красные угли — в самый раз, чтобы корни запекать! Хоть и большую яму Егорка выкопал, всё равно за один раз все корни запечь не получилось, пришлось дважды костёр палить. Во второй раз уже опаска была — смеркается, костерок хоть и бездымный, огонь всё равно издалека виден. Ну, да бог миловал — никто на огонёк не пришёл.

Пока Егорка запекал корни, Дашутка отошла в сторону и вскоре вернулась, неся полную горсть жимолости.

— Смотри, братик, что я нашла!

Егорка обрадовался: кисловатые синие ягоды — хорошая прибавка к их скудной пище. Попробовал — понравилось: жимолость была сочной, спелой. Ещё немного — и отойдёт, срок уже выходит.

— Дашутка, там много ещё?

— Много. Хорошо бы с собой в дорогу нарвать, да только нести не в чем.

— А крынка на что? Только в дорогу мы завтра утром и нарвём, а сейчас хватит и пары горстей.

Когда солнце село, они поужинали печёными корнями и жимолостью, запили родниковой водой и легли спать. Где-то вдалеке по-прежнему угукал филин, что-то незримое шуршало вокруг, стрекотало и потрескивало, но Егорка на это внимания не обращал — уж больно устал за день. Про Дашутку и говорить нечего, за день так бедная умоталась, что заснула сразу, как только прилегла. А про лешего даже и не вспомнила. Да и что его бояться, когда у братика чудесный заговоренный ножик есть?!

Первая ночёвка в пути прошла мирно, без приключений. Не зря Егорка елового лапника нарвал, да и земля вокруг костра прогрелась, так что они не мёрзли. Наутро наскоро перекусили, запечённые корни сложили в заплечную торбу, потом вдвоём нарвали жимолости, сколько поместилось в крынку, и отправились дальше.

Ноги после вчерашнего долгого перехода болели у обоих. Это потому, что привычки к ходьбе нет — откуда ей взяться-то? Но делать нечего, позади рабская доля, впереди — воля. Если повезёт, конечно.

Это только поначалу идти было тяжело, а потом ноги у Егорки стали как деревянные, и он их почти не чувствовал. Как дубовые колоды переставляешь — бум-бум. Он даже испугался, что топает слишком громко, и его могут услышать с дороги, но потом успокоился: в лесу землица мягонькая, вся в прелой листве и рыжих иголках. Тут если кто-то и потяжелее Егорки пройдёт — шагов не услышишь.

Солнце уже перевалило за полдень, как услышали они впереди какой-то шум. Непонятно — то ли разговор, то ли повозка скрипит по дороге. Пошли осторожнее. Задумался Егорка: надо бы разведать, что там, а то мало ли какая опасность на лесной дороге может встретиться.

— Дашутка, — сказал негромко, — ты посиди здесь пока, а я пойду разузнаю.

Она кивнула молча и уселась под деревом, где стояла. Хорошая всё-таки у него сестра, умная. Без лишних расспросов всё понимает. Разве что в нечисть верит.

Пошёл Егорка на шум, спрятался за кустом и стал смотреть. Оказывается, дошли они до развилки. И как раз на том самом месте, где дорога раздваивалась, стояли три человека. Старик с длинной седой бородой, как у их соседа, деда Кирилла, женщина лет тридцати и маленькая девочка. Судя по одежде — крестьяне.

Они громко говорили, не зная, в какую сторону им теперь идти. Женщина показывала на ту дорогу, вдоль которой шли Егорка с Дашуткой, старик — на другую. А девочка просто прижималась к материнскому сарафану и ничего не говорила.

Вдруг она испуганно вскрикнула и взмахнула рукой в ту сторону, где сидел в кустах Егорка. Старик и женщина перестали спорить и тоже стали испуганно озираться.

— Мама, мама, там кто-то на нас смотрит! — громко сказала девочка.

"Вот же глазастая какая, — подумал Егорка, — или это я плохо спрятался?" Он вышел из-за куста.

— Мил человек, — сказал старик, увидев у Егорки лук, — нечего у нас грабить. Сами еле ноги унесли, пустые идём.

— Откуда идёте?

— Да из села Успенского. Вотчины боярина Никиты Васильевича Морозова. Татары село спалили, мы еле ушли.

А Егорка и не знал даже, что тут неподалёку есть такое село.

— Ночью налетели, мы впотьмах до леса добрались, тем и спаслись. Что было на себе — в том и идём. Ничего у нас нет.

— Я не разбойник, — ответил Егорка, — мы с сестрой сами от татар спасаемся.

О том, что они сбежали из кабалы, говорить не стал. Чем меньше народу будет об этом знать, тем лучше.

— А вы что раскричались-то? Мы шли по лесу, так вас издалека слышно. Хорошо, что я вышел. А если бы кто другой? Татары или разбойники?

Старик смутился: действительно, не подумал об этом.

— И куда вы теперь идёте?

— Да вот, — ответила женщина, — решаем, в какую сторону бежать.

— И куда решили?

— Дочка хочет в ту сторону, — старик показал дорогу к бывшему Егоркину селу, — а я в другую.

— Туда нельзя, — сказал Егорка, — мы оттуда пришли, и там тоже татары.

Хотя когда они из деревни ушли, никаких татар ещё не было, но если они в округе появились, то все сёла и деревни пограбят да пожгут, можно не сомневаться. Да и незачем этим людям туда идти, даже если там и всё спокойно. Вдруг расскажут кому-нибудь, кого по дороге встретили?

— Пойдёмте вместе. Веселее всё-таки. Только не по дороге. Мы с сестрой уже два дня через лес идём.

Старик почесал затылок:

— Да, пожалуй. Меня дед Кузьма зовут. Это моя дочь Анна и внучка Варенька.

— А меня Егор зовут. Сестру — Дашутка. Она в лесу прячется.

— Дедушка, Егор хороший, — вдруг сказала Варя, — пойдём вместе с ним.

Дед Кузьма внимательно посмотрел на внучку, но ничего не сказал, только кивнул. Потом так же внимательно глянул на Егорку и сказал:

— Пойдёмте в лес, нечего тут стоять, в самом деле.

Дед Кузьма оказался человеком бывалым. Взял Егоркин лук, повертел в руках, натянул тетиву, подняв оружие до уровня глаз. Потом попробовал его на изгиб и похвалил:

— Добрый лук. Только ты его пока держи про запас. Стрел немного, авось пригодятся в пути. А пропитание мы и без лука раздобудем.

Вечером, когда они размещались на ночлег неподалёку от какой-то речки, он отошёл куда-то в сторону. Вернулся, держа в одной руке несколько мелких птичьих яиц, а в другой — стерлядь, чуть меньше аршина длиной. Егорка аж рот раскрыл от изумления. Яйца — это ещё понятно. Как он сам-то не догадался поискать птичьи гнёзда, не пришлось бы одними лопушиными корнями питаться. А вот стерлядь откуда? Ни сети, ни удочки у старика не было.

Дед Кузьма, делая вид, что не замечает Егоркиного изумления, взял у него нож, деловито почистил рыбу, выпотрошил и порезал на крупные куски.

— Соли нет, — сказал он, — но мы, чай, не бояре. И так сыты будем.

Потом похвалил бездымный костерок и стал копаться в углях, ожидая, когда они прогорят и настанет пора запекать рыбу. Дашутка угостила всех собранной накануне жимолостью. Старик от своей доли отказался, отдав её дочери и внучке.

— Дед Кузьма, — спросил Егорка, — как ты сумел стерлядь-то раздобыть?

Тот усмехнулся:

— А я рыбьему царю давний приятель. Его как-то мужики у нас поймали за то, что он сети рвал, хотели поленьями побить, а я спас. Вот с тех пор он мне с рыбёшкой-то и помогает.

Дашутка слушала деда Кузьму, раскрыв рот. А Егорка смутился. До сих пор он подшучивал над сестрой, а теперь, выходит, и над ним самим шутят. Старик посматривал на него по-доброму, хитро прищурясь. Видно было, что ещё немного, и он, насладившись Егоркиным удивлением, расскажет всё сам. Но тут в разговор вмешалась Дашутка. Ей показалось, что старик насмехается над Егоркой, и она решила вступиться за брата:

— А у нас нож есть, заговоренный против всякой нечисти. Его калики перехожие подарили. В прошлую ночь на нас леший напал, так братик его в левую пятку кольнул, тот и отстал.

Дед Кузьма сначала аж онемел от неожиданности. Даже рот раскрыл нараспашку, словно гордясь всеми своими четырьмя зубами. Потом глянул на горящие глаза Дашутки и захохотал. Она так самоотверженно кинулась на защиту брата и так походила на отважную волчицу, готовую биться с врагом, даже если тот намного сильнее её, что Егорка тоже улыбнулся. Отсмеявшись, дед Кузьма спросил:

— Это ты ей рассказал про заговоренный нож-то?

Егорка кивнул.

— Молодец. Язык, вижу, у тебя подвешен хорошо. И в леших, водяных и чертей не веришь?

— Не верю.

— Опять молодец. Нет их. Только всякие дураки и верят.

Потом повернул лицо к Дашутке:

— И ты, внученька, тоже молодец. Вот так и надо всегда. Своих в обиду не давай и, чего бы тебе это ни стоило, кидайся на выручку и бейся, как волчица за своих волчат бьётся.

Они посидели ещё немного у погасшего костерка, потом дед Кузьма сказал:

— Я так думаю, идти нам надо в Сергиеву обитель. Сейчас не знаешь, где лучше. А там стены высокие, от любого врага отсидеться можно. Дорогу я знаю. Доберёмся, а там видно будет, что делать.

Потом, когда уже укладывался спать на пахучие еловые ветки, неизвестно зачем произнёс:

— А Варенька у нас — глазастенькая. Далеко видит.

Через семь дней они без особых приключений добрались до Сергиевой обители[39].

Глава 5

КАК ЛОВИТЬ РЫБУ РУКАМИ

Сергиева обитель, лето 1571 года

Когда подошли к Сергиеву монастырю, дед Кузьма велел Егорке идти за ним, а остальных оставил сидеть в кустах, пока не станет ясно, всё ли спокойно. Мало ли — вдруг татары и монастырь тоже разграбили? Подошли к опушке леса, и дед Кузьма, выглянув из-за толстенного соснового ствола, стал зыркать прищуренными глазами по сторонам — осматриваться. А Егорка рядом стоит и тоже смотрит, правда, ничего особенного он так и не заметил.

Монастырь выглядел как крепость: высокие стены, башни. Ворота хоть и деревянные, но окованы железом. Над стеной возвышается каменная церковная колокольня. Перед крепостной стеной бежит речка-невеличка.

— Вроде спокойно, — сказал дед Кузьма.

— Ага, — подтвердил Егорка.

Вдалеке скрипнули ворота, одна створка подалась, и из монастыря вышли двое монахов. Один нёс два топора, второй держал на плече двуручную пилу.

— В лес, брёвна заготавливать, — сказал дед Кузьма, — стало быть, и правда всё спокойно. Пойдём за нашими. Эх, чую, накормят нас в обители настоящей кашей! А то в брюхе больно уж скучно стало.

— Зачем им пила и два топора? — спросил Егорка. — Их ведь всего двое.

— Пилить будут вдвоём, а топоры — чтоб сучки рубить. Тоже вдвоём. Чего второму-то без дела простаивать?

Анна, Варенька и Дашутка терпеливо ждали, когда вернутся дед Кузьма с Егоркой. Варя встретила их словами:

— И что вот ходили? И так же ясно, что татар здесь нету.

Анна погладила дочь по голове…

На полпути к монастырским стенам они встретили монахов, что отправились за дровами. Дед Кузьма перекрестился и произнёс:

— Здравствуйте, божьи люди. Ищем защиты в Сергиевой обители от разорения басурманского.

Монахи были молодые, ещё бороды как следует не отросли. Один высокий, тощий, второй ему по плечо, но побойчее, да и держится уверенней. Он и ответил деду Кузьме:

— Здравствуйте, здравствуйте, люди добрые. Стало быть, тоже от татар бежите?

— От них, от них, — подтвердил дед Кузьма, — и много народу прибежало уже?

— Да почитай каждый день по полусотне приходят. А то и по сотне. Уж и не знаем, как всех накормить.

— Бог не оставит рабов своих, — вставил высокий монах.

— Цыц, — оборвал его коротышка, — не лезь, куда не просят.

Дед Кузьма и Егорка переглянулись: низкорослый монах не очень-то вежливо оборвал своего набожного товарища.

— Я брат Сергий. Принял монашеское имя по основателю обители. Это, — он небрежно махнул рукой в сторону своего товарища, — брат Мелхиседек. А вам сейчас в монастырь да спросить отца Алексия. Он настоятелем поставлен трудников[40] принимать и по работам распределять. Только уж не обессудьте: разносолов особых у нас нет. Закрома монастырские хоть и богаты, но народу в последние десять дней приняли много. Приходится ужиматься.

— Ничего, — смиренно кивнул дед Кузьма, — мы привыкшие.

Брат Сергий перекрестил их, и монахи пошли дальше. А беглецы направились к монастырю, где их уже ждали. Створка, которую закрыли после того, как вышли монахи, снова скрипнула и распахнулась. Вскоре они, перекрестившись перед надвратной иконой[41], оказались на земле Сергиевой обители.

Ни разу до этого не видел Егорка каменных строений. А тут сразу так много! Троицкий храм, да ещё один строится, поварня и трапезная. Остальные церквушки, часовенки и другие монастырские сооружения, хоть и деревянные, но выстроены недавно, даже брёвна потемнеть ещё не успели.

Первым делом встретившие их у ворот монахи отвели прибывших к тому самому отцу Алексию, о котором говорил брат Сергий. Алексий оказался человеком примечательным. Ещё не старый, высокий, дородный, и во взгляде его сквозило нечто такое пронзительное, от чего хотелось поёжиться. Аж мурашки по спине побежали! Он взмахом руки отпустил монаха, который привел беглецов, и начал расспрашивать:

— Ну, рассказывайте, люди, кто такие, откуда, какого сословия и что умеете делать?

Первым начал отвечать дед Кузьма:

— Меня Кузьмой зовут. Бежим мы от окаянных татар. Село наше сожгли, а мы бежали в чём враг застал. И ничего прихватить не успели. Едва дошли, в пути всякие лишения испытывая.

— Что умеешь делать, Кузьма?

— Разную работу знаю. Сено косить, дрова заготавливать, за скотиной ходить. А вот землицу пахать уже не смогу, стар стал. Но огород в порядке содержать сумею. Ещё рыбацкое дело знаю, охотницкое ремесло, воинскую службу.

— Экий ты ушлый, — усмехнулся отец Алексий, — такие обычно и разбойное ремесло знают. Признавайся — поди, в молодости кистенём-то помахал вволю, а?

Дед Кузьма заметно смутился, а Егорка подумал, что Алексий, наверное, прав. Уж больно разнообразными оказались умения старика. Вот скажите — у кого из обычных людей получится без рыбацких снастей быстро поймать рыбу? Да вряд ли кто сможет, потому что никому такое умение не нужно. А вот разбойнику, который скитается по лесам, — просто необходимо. Интересно, как он всё-таки добыл ту стерлядь?

Отец Алексий заметил смущение Кузьмы, но расспрашивать ни о чём больше не стал. Видно, и впрямь много всякого народу укрывается от беды в Сергиевой обители. Мало ли, кто чем раньше занимался. Сейчас всех надо накормить да к делу приставить, чтобы от каждого польза была. А кто чем раньше занимался — не всё ли равно? Потом разберёмся, если досуг будет.

— А остальные кто?

— Это дочь Анна и внучка Варенька, отрок Егор и сестра его Дарья.

Отец Алексий внимательно посмотрел на них, задержав взгляд на Егорке:

— Отрок, по глазам вижу, настырный. Ну да ладно. Какого сословия будете?

— Вольные земледельцы мы, — ответил дед Кузьма, — а Егор с Дарьей по дороге к нам прибились.

— Это вы к нам прибились, — рассердился Егорка, — мы бы и сами по себе вышли куда надо.

Отец Алексий с внимательным прищуром глянул на него:

— С таким-то нравом холопом тебе точно не бывать. Или сбежишь, или до смерти запорют за дерзость. Кто таков будешь, дерзкий?

— Крещён Егором. Отец мой войлоки валял и мне ремесло передал. Сам умер недавно. А сестра, Дашутка, дома по хозяйству суетилась. Вольные мы.

— Сейчас все сказываются вольными, — произнёс отец Алексий, — бояре-то или на войне, или под татарскими саблями погибли, или сгинули без вести. Вон боярин Иван Бельский, приближённый царя и первый военачальник, когда татары Москву палили, поспешил с войском на помощь, да задохнулся в своём московском доме от дыма. А детишки его все в младенчестве умерли. Вот и пресёкся древний род. И деревушки с сёлами его все пожгли да пограбили окаянные.

Он вздохнул сокрушённо. А Егорка сразу догадался, что ему нужно отвечать отцу Алексию. Как будто нарочно тот упомянул о злой судьбе их боярина. Ясно же, что, после того как Егорка с сестрой сбежали из неволи, пришли в село татары и всё спалили. И грамота кабальная тоже, конечно, не уцелела.

— Мы как раз и жили в его селе. Когда татары пришли, бежали. Вот решили в Сергиевой обители укрыться.

Отец Алексий ещё раз внимательно посмотрел на Егорку, потом перевёл глаза на сестру:

— А ты что скажешь, отроковица?

Дашутка потупила взгляд и едва слышно пробормотала:

— Как братик сказал, так всё и было. Еле ноги унесли от злыдней.

Отец Алексей помолчал, потом произнёс задумчиво:

— Куда же вас определить-то?

Он на мгновение задумался и сказал:

— Анна, Варвара и Дарья пойдут в поварню — народу много прибыло, всех кормить надо. Ты, Кузьма, отправишься на колокольню — будешь свысока глядеть, не приближаются ли враги. Там уже один сидит, да тяжело одному-то. Будете друг друга менять. Теперь ты, Егор… Валяльной мастерской у нас нет. Пойдёшь-ка ты…

Он опять задумался.

— Даже не знаю, куда тебя пристроить. За огородом и скотом у нас есть кому ходить. Дрова заготавливать? Мал ещё, тут сила мужицкая нужна.

— Да я сильный! — обиженно вскрикнул Егорка.

— Помолчи. Вижу, что от дела не бежишь. Пока при мне, а потом приставлю тебя, куда будет надобность.

— Отец Алексий, — спросил дед Кузьма, — а где ж нам спать-то?

— Анна и отроковицы при поварне. А где — сами пусть со старшей поварихой определятся. А ты с Егором — при колокольне будете. Сена, что ли, кинете или лапника елового — там и переночуете.

— А как…

— Народу много, — нахмурился отец Алексий, — перин на всех не напасёшься.

Потом обратился к Анне:

— Ступай в поварню, говорю. Спросишь там Марфу — она старшая повариха. Скажешь, что я прислал.

Потом к Кузьме:

— Ты давай быстро на колокольню, там человек сидит с ночи, пусть хоть до ветру сходит. Да и обедня скоро — звонарю поможешь. А ты, Егор, пошли со мной…

Так и стал жить Егорка в Сергиевой обители. Спал он в каморке при колокольне вместе с дедом Кузьмой и вторым наблюдателем — совсем седым старичком по имени Ларион, успевшим сбежать из Москвы перед самым приходом татар.

Весь день Егорка выполнял разные поручения отца Алексия, а вечером шёл к колокольне, чтобы посидеть наверху вместе с дедом Кузьмой. Тому нравилось, когда выпадали такие минуты — уж больно ему Егорка полюбился. Однако на вопрос, как ему удалось без рыбацких снастей поймать стерлядь — только посмеивался, повторяя сказку про рыбьего царя.

За лето Егорка привык к своему положению. Хоть и не сладко и не всегда сытно, всё одно лучше, чем в холопах у боярина Бельского! Отец Алексий был им доволен: все поручения Егорка выполнял в срок, да ещё от себя добавлял что-то сверх порученного. Если отправляли его на конюшню, не только помогал корм подносить да навоз выгребать. Выпросит у конюха скребницу, щётку да копытный крючок и вычистит лошадь сверху донизу. Приходил обязательно с морковкой, а то и с хлебушком. Лошади его даже узнавать стали и встречали приветственным ржанием. А потом схрумкают морковку и стоят спокойно, благодарные, пока Егорка их чистит.

Однажды вечером, когда Ларион, кряхтя, полез на колокольню, дед Кузьма сказал:

— Ладно, поделюсь секретом, как рыбу без снастей ловить. Пойдём на речку.

Они вышли из монастыря на берег речки Копнинки, что бежала у самой стены.

— Ну, показывай, — потребовал Егорка.

Дед Кузьма усмехнулся:

— Здесь не годится.

— Почему?

— Речка хоть и малая, да берега крутые. Пойдём на отмель. Я тут приметил одну, с колокольни-то.

Они пошли влево по берегу и вскоре на излучине реки перед ними предстала обширная отмель, которая, как сразу догадался Егорка, весной заливается талыми водами.

— Рыбу без снастей надо ловить только на мелкой воде. Если, конечно, у тебя в знакомцах рыбьего царя нету.

Он лукаво взглянул на Егорку.

— Вот смотри — выбираем место, где у самого берега воды хотя бы на пару пядей и садимся на камушек ждать рыбку.

Он подошёл к речке и присел, внимательно всматриваясь в течение. Вода на такой небольшой глубине была прозрачной, а у самого дна виднелись стайки мальков, суетливо снующих туда-сюда. Изредка проплывала рыба покрупнее. Некоторые просто становились у берега и шевелили ртом. "Пасутся, словно коровы на лугу", — подумал Егорка.

Дед Кузьма сидел без движения. Очевидно, размеры появившихся рыб его не устраивали. Но вскоре откуда-то сбоку приплыл довольно крупный голавль длиной не меньше чем в четверть аршина. Он остановился у берега и тоже стал шевелить ртом. Наверное, здешняя водная трава показалась ему вкуснее, чем в другом месте.

Егорка даже заскучал и стал зыркать по сторонам, глядя на чаек, которые рыбачили неподалёку. Зависают там, где вода поглубже, и высматривают добычу, потом быстрый и короткий бросок, негромкий всплеск — и вот уже птица удаляется, неся в клюве трепещущую добычу.

Вдруг где-то совсем рядом тоже послышался всплеск. Егорка дёрнулся и стал вертеть головой. И как же это он пропустил! Дед Кузьма уже стоял, торжествующе держа в руке извивающегося голавля. Рыба билась так сильно, что казалось, ещё немного — и она выскользнет из руки старика. Но не тут-то было!

Кузьма резко откинул добычу подальше от воды и обернулся к Егорке:

— Ну что, видел?

Догадавшись по виноватому виду, что момент ловли тот прозевал, только улыбнулся и сказал:

— Слушай меня. Ловить рыбу голыми руками можно, хотя сноровка для этого нужна особая. Однако если научишься — то голодным спать не ляжешь. Эта рыбацкая снасть будет с тобой до самой смерти. Смотри ещё раз, да не отвлекайся.

Они снова присели у воды. Взбаламученная вода уже успокоилась, и рыбки вновь начали подходить к берегу.

— Гляди, — сказал дед Кузьма, — видишь краснопёрка стоит — рукой дотянуться? Кажется, что просто, но это рыбка маленькая, легко промахнуться, а если и схватишь, скорее всего, она в ладошке извернётся и уйдёт. Лучше всего размером выбирать — как давешний голавль или чуть меньше.

— А крупнее?

— Крупнее можно. Только выбирай добычу по силам. Окуньков и ершей лучше не тронь. Они колючие, руку поранишь — долго потом нарывать будет. То же и щука. Она хоть не такая колючая, но чуть ошибёшься — цапнет за палец. Кожу снимет, а то и мясо. У ней зубы видел какие? Внутрь загнуты. Если что схватит — потом не вырвешь.

Дед Кузьма молниеносно опустил руку в воду и вытащил оттуда краснопёрку, которая тут же отправилась вслед за голавлем.

— Мелковата будет, — сказал он, — ну ничего. Поешь рыбки — будут ноги прытки. Это у меня просто навык добрый, иначе такую мелюзгу не поймал бы.

— А можно я попробую? — спросил Егорка.

— Что ж я — запрещать тебе буду? Лови.

Егорка присел у самой воды, дождался, пока успокоится поднявшаяся муть и, выбрав рыбку покрупнее, попытался схватить её. Но ткнулся пальцами в песок, даже не задев добычу. Дед Кузьма только посмеивался, глядя, как Егорка, пыхтя, выслеживает голавля, который был даже чуть крупнее, чем тот, первый.

— Стой, стой. Послушай меня.

Но Егорка опять попытался схватить рыбу, и опять у него ничего не получилось. Вода вокруг него стала мутной от поднятого со дна песка. Испуганные мальки разбежались в разные стороны, словно овечки при виде волка. Крупная рыба тоже не спешила приходить на взбаламученную отмель. Он повернул к деду Кузьме разочарованное лицо.

— Что, не ловится рыбка? — спросил тот. — Это тебе наука. Показалось, что у меня так просто да быстро получается? Так ведь и я не сразу этому делу научился. В воде ведь всё не так видится, как на берегу. Тебе кажется, что рыба в одном месте, а она чуть в стороне. Ты её, может, пальчиками-то заденешь, а в горсть не схватишь. Вот смотри.

Он дождался, пока уляжется песок во взбаламученной Егоркой воде, и одним ловким движением вытащил на берег зазевавшегося пескаря.

— Во! Рыбка невелика, а в уху сгодится.

— Я ещё попробую.

— Завтра попробуешь. Сейчас возвращаться надо. Скоро вечерню пробьют. А монахи не любят, когда трудники на службу не ходят.

Они отправились в монастырь, и когда проходили ворота, раздался первый удар колокола. За спиной послышался конский топот. Егорка оглянулся: к монастырской стене приближался небольшой отряд всадников в чёрных кафтанах. К лошадиной сбруе были приторочены собачьи головы. Впереди всех трясся на коне дородный боярин с важным видом в такой же, как у всех, одежде, только с золотыми пуговицами. И шапка на нём была не простая суконная, а с собольей опушкой. Сразу понятно, что главный здесь — он.

— Ишь ты, — только и сказал дед Кузьма, склоняясь перед ними.

Егорка чуть замешкался, но один из всадников стеганул его плёткой, и он поневоле скрючился в поклоне.

Когда отряд въехал в монастырь, дед Кузьма выпрямился и произнёс:

— Государевы люди[42]. Кусают, как собаки и выметают всё лишнее из державы. Вот и тебя куснули. Ну, чисто всадники преисподней, тьфу ты, прости господи!

Они вошли в ворота. Чёрные всадники уже спешились, а тот, что в дорогом кафтане и шапке с опушкой, о чём-то разговаривал с отцом Алексием, который как раз вышел из своей кельи. Егорка ещё подумал, что говорят они, как старые знакомые. Да и что удивляться-то? Наверняка же государевы люди не в первый раз в обитель наведываются.

Какой-то щуплый мужичок в изношенных лаптях тащил ведро с помоями — выливать за монастырскую стену.

Егорка на него и налетел, заглядевшись, как отец Алексий и старший над государевыми людьми хлопают друг друга по плечам. Помои выплеснулись из ведра, мужичонка заругался:

— Ах ты, шлында! Гляди, куда прёшь!

Егорка похолодел: по голосу он узнал, кто это. Голос из той, другой, жизни. Где Егорка был кабальным холопом боярина Бельского, и о которой ему хотелось поскорее забыть. Конечно же, это Иван по прозвищу Елдыга[43] — склочный, нехороший человек. Завидовал тем, кто лучше его живёт, и всё время норовил напакостить. Поговаривали, что это он и спалил валяльную избу, да только свидетелей нет, и никак ведь не докажешь, даже если это и правда. Выходит, сумел сбежать, когда татары деревню жгли. Лучше бы кто добрый спасся!

Елдыга мельком взглянул на Егорку, но ничего не сказал, взгляд на нём не задержал и потащил ведро дальше. Тут задумаешься. Узнал или нет? Чего доброго, сболтнёт, что Егорка кабальный холоп, а он ведь свободным сказался. Что теперь делать? А может, всё же не узнал?

Егорка в ту ночь долго ворочался на лежанке. Рана от удара плётки набухла кровью и ныла, не давая заснуть. Да и мысли всякие нехорошие в голову лезли. Только когда уже стало светать, он закрыл глаза. И в тот же момент, как ему показалось, кто-то толкнул его в бок. Егорка с трудом поднял веки: перед ним стоял Ларион.

— Ступай-ка, отрок, к отцу Алексию. Зовёт он тебя. Да поспеши. Дело у него к тебе. Долго спишь. Солнце давно взошло.

Егорка подскочил. Было совсем светло. Видно, что уже давно прошли и заутреня, и завтрак. Деда Кузьмы нигде не было. "На колокольне, конечно", — подумал Егорка. Он протёр глаза и побежал к отцу Алексию.

В келье того не оказалось. Егорка почесал затылок: где же он мог быть? Потом решил, что будет спрашивать у всех встречных — авось кто и подскажет. Первой ему попалась Варя. Егорка обрадовался: девочка после того памятного путешествия стала ему почти родной.

— Здравствуй, Варя. Как вы там поживаете? Как сестрёнка?

— Здравствуй, Егор, — серьёзно, как взрослая, ответила Варя. — Работаем. Народу, сам знаешь, сколько бежало в Сергиеву обитель. Всех накормить надо. Дарья сейчас маме помогает, толокно варит. А я вот на огород иду щавелю нарвать для борща.

— А как…

— Да хорошо всё у сестрёнки твоей. Никто не обижает. Отец Алексий строгий, баловать никому не даёт. Он, кстати, в кузню пошёл, если ты его ищешь.

— Ага, его, — растерянно сказал Егорка, — а как ты…

— Ой, ладно, — перебила его Варя, — заболталась я тут с тобой, меня же со щавелем ждут.

Она помахала ему рукой и побежала в огород.

Где находится кузня, Егорка знал. Задерживаться ему не хотелось, ведь в Сергиевой обители не любят, когда распоряжения старших выполняются медленно. Поэтому он припустил бегом и вскоре увидел отца Алексия, который стоял возле кузни и негромко беседовал с тем самым боярином с золотыми пуговицами и в собольей шапке, что прибыл вчера во главе отряда. Егорка остановился поодаль, ожидая, когда они закончат разговор.

— …прибилось всякое отребье. Государь сильно надеялся, что помогут обуздать высокородную дурь да выявят врагов внутренних. А они как власть почуяли — и ну сводить счёты со своими недругами. Сами ложный донос делают, сами же и суд беззаконный творят, и расправу. Да что говорить! Вокруг тебя много народу крутится, и сам не хуже меня знаешь, что творится.

Отец Алексий согласно кивал головой, лукаво щурясь:

— Так ведь и сам ты, Михайло, из людей государевых будешь.

— Верно, отец Алексий. Только ведь я не о собственном благе пекусь, а о державе. Но мало таких как я, мало. Вон, как татары к Москве подошли, из государевых людей только один полк и набрали. Остальные — кто хворью отговорился, кто просто без отговорок не пришёл. А из земских уездов — пять полков! Сразу видно, кто за отечество больше радеет. Привыкли, нелюди, привыкли беззащитных людей мордовать, а как почуяли, что сабли татарские близко — испугались, попрятались, как тараканы запечные. Вот государь сейчас и подумывает — может, разогнать эту шайку?

— Ты, Михайло, потише говорил бы. А то неровен час — услышит кто и донесёт.

— Не боюсь я, отец Алексий. И царю то же самое в лицо говорю. Потому и в чести у него. Вот и в Сергиеву обитель по делу государеву он меня направил.

— В чести-то в чести, да только нрав у царя переменчив. Не забывай об этом. Ну, да ладно. Тебе к наместнику, наверно, надо?

— Был уже. Только он всё больше делами духовными занимается, а я для другого сюда послан.

— О деле твоём знаю. Помогу, чем смогу. Чай, не впервой.

— Что с Москвой случилось, ты знаешь. Сейчас только кремль неприступной твердыней и остался, а весь город в пепел обратился. Чую, долго он ещё отстраиваться будет. Хотя людишки уже копошатся. Завалы разбирают, начали новые срубы ставить, да только небыстро всё это.

— И о том знаю.

— Да только на будущий год снова татары придут. И если не встретим их как следует — рухнет держава. Добьют всё, что нынче не сумели.

— Ну так встречайте. А мы поможем.

— За тем и пришёл. Надо новые полки набирать да оружие ковать. А у тебя тут много народу прибилось, и мастерские кое-какие есть.

— Ты скажи, что делать, а мы уж постараемся.

— Главное сейчас — пушки да пищали.

— На это дело железо нужно. У нас есть, только мало. Не хватит, на всё-то войско.

— Руду болотную привезём, а вот кузнецов, что оружейное дело знают, надо среди мужичков подыскать.

Отец Алексий задумался:

— Что ж, хорошо. Один мастер у меня есть. Он начнёт да других обучит.

— Вот и ладно. А ещё нужны мне люди в новые полки. Войск в Москве совсем мало, все в Ливонии стоят. Государь направил знающего человека ратных людей в немецких землях набирать, да только много не наберёшь ведь. Больно уж они дороги. Да и доверия наймитам немного. Чуть плату задержишь — на врага не пойдут. А то и вовсе перекинутся.

— За деньги в чужой земле бьются хорошо, но не отважно, — согласился отец Алексий, — так ты сам среди мужичков клич кинь. Злые они, У многих татары семьи побили или в полон увели. А кто сам, израненный, в обитель пришёл. Такие в бою твёрдо стоять будут.

— Оставлю-ка я здесь, отец Алексий, Осипа. Он воинскую науку лучше других знает. Пусть мужичков обучит как правильно воевать. А за пропитание ты не беспокойся. Государь о нуждах Сергиевой обители знает, на днях будет обоз с хлебом и разными крупами. И на мужичков хватит, и на братию.

Отец Алексий кивнул головой и, глянув на Егорку, поманил его рукой:

— Иди-ка сюда, отрок!

Егорка подошёл и склонился перед ними.

— Кто таков? — спросил боярин.

— Егорка я. Село татары сожгли, а мы…

— Пришёл в начале лета, — перебил его отец Алексий, — с тех пор при обители. Толковый и до работы злой. Знает валяльное ремесло, только оно в обители пока без надобности. А ты вот в Москве станешь оружейные мастерские восстанавливать — так прибери отрока. Авось пригодится. Сам потом благодарить будешь, что такого дельного помощника тебе нашёл. А я ещё в Москву кое-кому отпишу, пусть приглядят за парнишкой.

— Может, Ерпыль о нём позаботится? — спросил боярин. — А то недосуг мне.

— Ерпыль при дворе, а отрок пусть пока подальше от двора держится. А что дальше будет — бог весть.

— Отец Алексий! — взмолился Егорка. — Да как же я… У меня же сестра здесь. Кто о ней позаботится?

— Помолчи, — осадил его священник, — я лучше знаю, где тебе применение найти.

Егорка замолчал, огорчённый. Боярин внимательно посмотрел на него:

— Неужто и впрямь взять?

— Возьми, возьми.

— Ну, так и быть. В Москве сейчас рабочие руки сильно нужны. Кузнец с него, конечно, пока никакой. Но пусть в подмастерьях походит, науку узнает. А там видно будет. Если следующее лето переживём.

— Ступай, собирайся в дорогу, — сказал отец Алексий, — а о сестре не беспокойся, я прослежу, чтобы её не обижали. Тебе в Москве лучше будет.

И, когда Егорка уже повернулся, чтобы уйти, негромко добавил:

— И безопаснее.

Оглянулся Егорка: о чём это отец Алексий? Да только тот стоял, спокойно и доброжелательно глядя на него. Пояснять свои слова не стал, а спрашивать его не захотелось.

Когда Егорка объявил деду Кузьме, что завтра уходит вместе с боярином Михаилом Семёновичем Микулинским в Москву, тот не удивился:

— Езжай, езжай. Хуже не станет.

— Да ты что, дед Кузьма? Здесь же Дашутка остаётся. Как она без меня?

— Как до сих пор, так и сейчас будет. Отец Алексий верно поступает. Думаешь, я ничего не вижу? Я, внучек, скоро уже семь десятков лет живу, повидал кое-что и в людях разбираться умею. Думаешь, не заметил, как ты вчера смутился, когда с этим столкнулся, что с помойным ведром шёл? Ну, думаю, наверняка что-то он про тебя знает такое, что ты скрываешь. А поскольку мал ты, да злых дел поэтому вряд ли успел натворить, чтобы тебя за разбой искали, то, наверное, беглый холоп. Верно ведь?

Егорка молча кивнул. А что тут скрывать? Дед Кузьма не выдаст, это же ясно.

— А утречком, пока ты спал, видел я, как он подходил к отцу Алексию и что-то ему рассказывал. Ну, думаю, пришла к нашему Егорке беда.

Он помолчал немного и продолжил:

— Но Алексий-то наш добрым человеком оказался. Придумал, как тебя спасти. Доносчик, наверно, хотел за свой донос награду получить, но не вышло. Так что ты иди, иди, чтобы глаза ему не мозолить. А то вдруг ещё кому расскажет, а тот окажется не таким, как отец Алексий. Так что езжай, и как разбогатеешь, в церкви свечку за здравие отца Алексия поставь.

Вечером, во время ужина, к Егорке подошла Варя:

— Счастливого пути. Жаль, что уезжаешь.

— А ты откуда знаешь? — удивился Егорка.

— Мама сказала. Но мы с тобой ещё встретимся. Следующим летом.

И ушла, не говоря более ничего и не оглядываясь.

Когда уже укладывались спать, дед Кузьма приволок сильно поношенный кафтан из сермяги[44]:

— Держи. Это тебе отец Алексий передал. Скоро осень на дворе, а ты без верхней одёжки. В Москве-то неизвестно как будет.

Егорка тут же примерил обновку. Хотя какая это обновка, если разобраться? Обноски — так вернее. Кафтан оказался немного велик, но это ему на руку. Молод ещё, вверх тянется, а когда новый кафтан раздобудет — да кто ж его знает? А этот, хоть и ношеный, но если следить за ним да прорехи вовремя зашивать, ещё долго прослужит.

На следующее утро, едва рассвело, отряд боярина Микулинского выехал из Сергиевой обители. Вместе со всеми трясся на самой смирной лошадке и Егорка с надетым через плечо отцовским луком, с непривычки с трудом держась в седле, у которого была приторочена торба со всем его небогатым скарбом.

Глава 6

ПЕРВЫЕ ДНИ В СТОЛИЦЕ

Москва, осень 1571 года

К вечеру второго дня после выезда из Сергиевой обители отряд боярина Михаила Микулинского подходил к столице. Вёрст за десять до Москвы им встретился стрелецкий стан. Стрельцов было много — с полтысячи, а то и более. Егорка до сих пор с ними не сталкивался, если не считать немногочисленную охрану приходивших в Сергиеву обитель обозов, поэтому, раскрыв рот, уставился на синекафтанное войско, которое занималось чем-то непонятным.

Вся огромная масса вооружённых людей выстроилась на пустоши у берега неизвестной Егорке речушки в несколько колонн, каждая из которых состояла из шести рядов. Первый ряд, подняв пищали, выцеливал что-то вдалеке. Стоявший у колонны начальник махал рукой и командовал:

— Пали!

Стрельцы дружно кричали:

— Ба-бах!

Тут же опускали пищали и уходили назад, а на их место вставал второй ряд, становясь первым. Они тоже что-то выцеливали, кричали "ба-бах" и уходили назад. Так продолжалось довольно долго. Отряд боярина Микулинского остановился, чернокафтанные стрельцы с усмешкой поглядывали на своих ярких собратьев. Сам Микулинский сначала хмуро смотрел на происходящее, затем, хлестнув коня нагайкой, поскакал в сторону войска.

Один из гарцующих на коне Егоркиных спутников, средних лет рябой верзила, прозванный за неугомонность нрава Шилом, крикнул громко:

— А это кто тут у нас — никак скоморохи?

Чернокафтанные стрельцы дружно захохотали. Глядя на них, засмеялся и Егорка, хотя он и не понял, что смешного делало встреченное ими войско.

— Эй, вы, — крикнул кто-то рядом с Егоркой, — громче "ба-бах" кричите, а то татары не испугаются!

— А если тихо кричать, то пуля дальше десяти саженей не полетит! — добавил другой голос. — Давайте, глотки лужёные, голосите громче!

Вокруг Егорки все покатывались со смеху. В синекафтанном строе возникло замешательство. Стрельцы прекратили притворную стрельбу и молча смотрели на насмехающихся, медленно закипая.

— Да вы не только кричать громко умеете, — не унимался Шило, — но и глядите отважно! Доброе воинство, доброе — всех козявок в округе распугали! Ещё бы — таким-то криком!

Егорка поёжился: он видел, что ещё немного, и синекафтанные не выдержат насмешек и бросятся на его товарищей. Стрельбы и поножовщины, конечно, не будет, но бока им намнут знатно. Он стал озираться: может, сбежать, пока не поздно — а то не поглядят, что отрок? Но бежать было стыдно — пусть даже стрельцы Микулинского и не правы, но он вместе с ними, стало быть… Что "стало быть" — Егорка сказать не мог, но знал, что бежать сейчас — значит, совершить нечестный поступок. А нечестных поступков он за всю свою жизнь, пусть пока и недолгую, не совершал, и не хотел совершать в дальнейшем.

В среде синекафтанных возник ропот, который, усилившись, стал похож на дальние раскаты грома. Егорка понимал, до всеобщей свалки осталось совсем немного. Вот здоровенный черноволосый детина с тёмно-рыжей бородой сделал шаг вперёд, за ним другие, и ещё, и ещё. Вся масса стрелецов пришла в движение, быстро ускоряя ход. Начальники, командовавшие обучением, что-то кричали, но их никто не слушал. "Ой-ёй-ёй, — подумал Егорка, — кажется, пора бежать". Чернокафтанные стрельцы, словно не замечая численного превосходства противника, усмехаясь, доставали из ножен сабли, и разворачивали их обухом — тупой стороной — чтобы никого случайно не зарубить. Они, кажется, были даже рады схватке, словно она давала возможность, встряхнуться после долгого ратного безделья.

До бегущих синекафтанников оставалось уже саженей тридцать, когда между ними и стрельцами боярина Микулинского откуда-то сбоку стремительно врубились двое. Стрелецкий голова в синем кафтане лупил стрельцов тростью по спинам головам и громко кричал:

— А ну, всем стоять, батогов захотели?!!

Боярин Микулинский просто вынул саблю из ножен, и, не разворачивая её обухом вперёд, смотрел на бегущих, открыто и по-доброму улыбаясь им. Но в улыбке его было нечто, отчего задние стрельцы замедлили шаг и остановились, за ними — те, что бежали впереди. И лишь самые первые в горячке предвкушаемой драки не слышали и не видели ничего, но таких было уже немного, не более полусотни. Стрелецкий голова[45], догнав бегущего впереди других черноволосого зачинщика, сбил его конём на землю и, проскакав ещё несколько саженей, остановился, развернувшись лицом к стрельцам, которые, недовольно ворча, наконец-то остановились и медленно потянулись обратно. Распря была пресечена в зародыше.

Боярин Микулинский, сурово взглянув на своих стрельцов, не сказал ни слова, а лишь пришпорил коня и поскакал неспешной рысью в сторону Москвы. Чернокафтанники вложили сабли в ножны и последовали за ним. Последним трусил на своей лошадёнке Егорка, слушая стрелецкие разговоры:

— Жаль, размяться не вышло, — произнёс самый молодой, который был старше Егорки лишь годика на три.

— Ничего, скоро крымчаки придут — разомнёшься, — ответил стрелец лет тридцати с едва заметным шрамом на шее.

— Поскорей бы.

— Навоюешься ещё.

— Слушай, дядя, — не унимался молодой, — а что это они там бабахали?

Стрелец со шрамом посмотрел на него насмешливо:

— Ты сколько уже служишь?

— Ещё полгодика — и год будет. Огромный срок! Из городовых казаков взят боярином Микулинским за лихость в рубке.

— А в городовых казаках сколько состоял?

— Ну, это совсем много, — ухмыльнулся молодой, — ещё бы месяца три — и полгода точно было бы.

— Заметно.

Некоторое время они ехали молча.

— Дядя, что заметно-то?

— Что ещё года нет, племянничек.

— Слушай, да ты не кочевряжься. Объясни толком, что это было?

— Дело это было, — ответил старший и снова замолчал, словно наслаждаясь неведением молодого. Но тот долгого молчания не выносил:

— Да скажи ты толком.

— Приём это боевой. Пищаль ведь быстро не зарядишь, верно?

— Верно. Я, конечно, уже много умею, но до тебя далеко, — подольстился молодой.

— Первый ряд стреляет из пищали и уходит назад, второй становится вперёд и тоже стреляет. А пока передние стреляют, задние ряды — заряжают. Потом третий, четвёртый и другие. Потом снова первый. Понял?

Лицо молодого растянулось в улыбке:

— Понял! Это чтобы ворогу роздыху не давать.

— Всё верно, — подтвердил старший, — у немцев этот боевой приём называется "улитка". По-ихнему — караколь[46].

— Тогда зачем мы насмехались над ними?

— Затем, что навык придёт, когда приём этот — с порохом и пулями. Всё, как в бою, по-настоящему. А голова у них — то ли пороху пожалел, то ли ещё чего. А без пороха толку мало. Стрелец должен не только бабахать, должен он успеть зарядить пищаль, пока другие палят, и от других не отстать. А на это навык нужен.

Вдалеке раздался пищальный залп, почти сразу — ещё один, и ещё. Егорка насчитал больше двадцати залпов, потом сбился. Вдалеке затихло. Старший удовлетворённо произнёс:

— Кажись, боярин наш их голове разум на место поставил.

Молодой, сняв шапку, почесал вихрастый льняной затылок:

— И откуда ты всё это знаешь, дядя?

— А оттуда, племянничек. Не век же мне в десятниках ходить. Начальнику кроме отваги в бою ещё и разум нужен. Чтобы хорошо воевать — надо много знать.

Молодой сделал подчёркнуто озадаченное лицо и придурковато открыл рот:

— Во-о-о-о как! Да ты в сотники, а то и в головы метишь?

— Конечно. Коль будет на то божья воля, — усмехнулся десятник и, пришпорив коня, поскакал чуть быстрее, давая понять своему молодому товарищу, что разговор на этом окончен. Издалека уже гораздо тише вновь донеслись пищальные залпы.

Молодой стрелец оглянулся на Егорку и весело подмигнул ему. Но Егорке показалось, что в глазах у него кроме нарочитой весёлости затаилось ещё что-то, и подумал, что десятник, конечно, прав — каждый человек должен стремиться к чему-то большему, чем то, что он имеет сейчас. А иначе зачем жить-то, ни к чему не стремясь? Мимо проплыла стрелецкая застава. Сторожа, узнав въезжающих, лишь помахали им руками. Отряд боярина Микулинского был в столице.

В Москве Егорка до сих пор не бывал. Но слышал от других, что город это большой, богатый. Много здесь разных красивых домов, есть даже каменные. А уж про церкви и говорить не приходится: некоторые ставили приезжие итальянские мастера ещё лет сто назад, во время правления деда нынешнего царя.

Егорка знал, конечно, что татары при набеге жгут всё, что гореть способно, но надеялся всё же увидеть, хоть и обгоревший, но величественный город. Но боже мой, какое жалкое зрелище представляла собой Москва! В ней не осталось ни одного уцелевшего дома, только кое-где торчали из груд обгоревших брёвен закопчённые печные трубы, да неприступной твердыней высились кремлёвские стены, преодолеть которые осаждавшие так и не смогли.

Среди руин бродили немногочисленные уцелевшие московские жители, кое-где стучали топоры: люди отстраивали свои жилища, как-никак осень уже, ещё немного — и холода. Но таких было мало, большинство москвичей погибло во время взятия города и пожара. А многих увели в полон.

В кремль въехали через Фроловскую башню[47]. Охранявшие её нарядные стрельцы в алых кафтанах и жёлтых сапогах, узнав боярина, пропустили отряд. Егорка весь извертелся. Перед кремлём он, задрав голову, глядел на храм, построенный лет десять назад в ознаменование взятия Казани[48]. Он так вертел головой, что та аж закружилась, чуть с коня не упал. А в кремле заробел: кругом церкви, колокольня вон какая высоченная торчит[49], да и стрельцы ходят, важные все, нарядные, с бердышами[50], берендейками через плечо да с пищалями!

Возле Большой палаты[51] боярин велел всем спешиться и дожидаться его, а сам вошёл в здание. Не было его довольно долго. Солнце уже начало заходить, похолодало, Егорка даже стал поёживаться. Он успел проголодаться, да и двухдневное путешествие верхами здорово его утомило с непривычки. А тут ещё боярин ушёл и не торопится возвращаться! Что он там делает, интересно? Неужто с самим царём разговаривает?

Из-за кремлёвских стен не было видно, на какую глубину солнце погрузилось в землю, но по сгущавшимся сумеркам и всё усиливающемуся холоду было ясно, что ещё немного — и наступит ночь. Наконец боярин появился на крыльце. Ничего не объясняя, он кратко и мрачно бросил:

— Ночуем здесь. Мест нет, везде уже стрельцы спят. Кто где найдёт — там и переночует. Встречаемся на заутрене в храме Успения Пресвятой Богородицы. Всё, разошлись.

— Боярин, на голодный желудок как спать-то? — спросил кто-то.

— Поговори ещё, — рассердился Микулинский, — вот после заутрени и позавтракаешь. Завтра всё будет, а сейчас ищите, где приткнуться.

Больше недовольных не было, все стали по два-три человека разбредаться кто куда. Вскоре Егорка остался один.

— А с тобой что делать? — с сомнением спросил боярин. — Наверное, и не найдёшь, где переночевать?

— Не знаю, — ответил тот.

— Значит, не найдёшь.

Он почесал под бородой и, подумав, сказал:

— Хорошо. Устрою я тебя в царских палатах. Чай, не развалятся от одного лишнего отрока. Пойдём. Только вот ужина не будет.

Ночевал в ту ночь Егорка хоть и на голодный желудок, но в тепле. Ещё перед царскими палатами заприметил он чуть в стороне конюшню — туда и сбегал, притащил себе на лежанку охапку сена. Конюхи-то — раззявы, и не заметили ничего!..

…А после заутрени отвёл его боярин на Малый Оружейный двор, что стоял на берегу Яузы и сдал мастеру Никите по прозвищу Ухарь. Был мастер молод, ростом выше среднего, худощав и жилист. Не плечист, но руки его, обвитые толстыми венами и бугрившиеся мышцами, ясно говорили о его силе. Сидел он на чурбаке, закатав по локоть рукава рубахи и сложив руки на кожаный передник, а рядом в печи бушевало пламя.

— Прими отрока, Никита, — сказал боярин.

Кузнец внимательно взглянул на него, потом на Егорку. Неторопливо распрямившись, встал перед ними в полный рост.

— Можно и принять. Только что это за отрок такой, коль за него сам боярин Михаил Семёнович Микулинский хлопочет?

— Это не я хлопочу. Отец Алексий из Сергиевой обители просит принять его в Москве и к делу приставить.

— Во как! — удивился Никита. — Надо же. Отец Алексий зазря не попросит. Выходит, так нужно. Чистой жизни и помыслов человек. Что ж, пусть остаётся. Посмотрю, есть ли у него склонность к кузнецкому ремеслу.

— Я валяльное ремесло знаю, — встрял Егорка, — могу войлоки валять, могу шапки.

— Войлоки сейчас не нужны. Видел, с Москвой что стало?

— Видел.

— А как татары будущей весной придут — то и сожгут всё, что нынче не дожгли. Кремль вон — не смогли взять, так захватят с собой людей, знающих осадное дело — и возьмут, и земли разорят вчистую. И не станет тогда Святой Руси. А войлоками от них не отобьёшься, тут пищали да сабли нужны.

— Ты смотри за мальцом, — сказал боярин, — я отцу Алексию обещал, что его пристрою, а его обманывать — большой грех. Я и сам буду подходить, смотреть, что тут да как.

— Да ты, Михаил Семёнович, и без того подходишь. Пищали-то мои всегда нужны.

— Так ещё больше подходить стану, Никита. А тебе я его отдал, потому что мастер ты хороший да человек разумный. С помощником дело у тебя быстрее пойдёт.

Никита в сомнении почесал затылок.

— Учи его дельно, мастер, а мне пора.

— С Богом, Михаил Семёнович, — сказал кузнец.

Боярин, не произнеся больше ни слова, ушёл, а Никита, повернувшись к Егорке, сказал:

— Ну что, отрок, ты дело пытаешь или от дела лытаешь?

Егорка насупился:

— От работы никогда не бегал. Войлок какой угодно сам сваляю, без помощи. Хоть плотный, хоть мягкий, хоть толстый, хоть тонкий. Хотя тонкий да плотный труднее, конечно. Но всё равно сделаю, не раз делал уже. Хочешь, шапку тебе сваляю? Была бы шерсть да валяльная снасть.

— Забудь про войлок, Егор. Забудь, пока татар не отгоним. Сейчас для нас важнее железное ремесло. Ты пока смотри да запоминай, что и как я делать буду. А потом, после работы, и поговорим.

Он подошёл к горну и поднёс ладонь с растопыренными пальцами к топке. Пламя уже начало гаснуть.

— Прогорело, кажись, пора и за дело.

Никита клещами вытащил из печи железную крицу. Положив её на наковальню, принялся молотом обрабатывать металл. Прищурившись от летевших во все стороны искр, он бил и бил по крице, пока из ноздреватого комка не стала получаться однородная плотная масса.

Егорка, раскрыв рот, смотрел, как Никита расплющивает крицу на наковальне, превращая её в толстую и широкую железную полосу Даже подошёл поближе, чтобы лучше разглядеть волшебное действо. И надо же такому случиться: засмотревшись завороженно на кузнецкое священнодействие, он споткнулся и полетел носом вперёд, чуть не уткнувшись в наковальню.

Но это ещё полбеды! В тот же самый момент Никита, переворачивая крицу на наковальне, неловко перехватил её клещами, не удержал и она полетела туда же, куда только что кувыркнулся Егорка.

Тяжёлая раскалённая болванка угодила на правую руку, чуть повыше кисти. Могла бы и голову задеть, да Егорка в последний миг сумел увернуться, а вот руку не уберёг. Послышался мерзкий хруст. Егорка взвыл от боли и вскочил, словно ошпаренный. Да что там ошпаренный! Раскалённая докрасна железяка была горячее самого крутого кипятка.

Егорка стоял, на его глазах против воли наворачивались слёзы. Бывает и так: вроде и не хочешь плакать, а они текут и текут. Стыдно даже. Левой рукой он придерживал кисть правой, которая болталась свободно, как плеть. Он уже не кричал, а только тяжело дышал.

Никита быстрым движением закинул остывающую болванку в печь, а сам внимательно осмотрел Егоркину руку:

— Э, да у тебя, кажется, кость сломана. Да и ожог.

Он подошёл к стоящей в углу кадке с постным маслом, в котором закаливал булатные клинки и, зачерпнув немного, осторожно размазал по ожогу.

— Вот так. Главное — сразу, как обожжёшься, маслом смазать, потом лучше заживать будет. Кость я тебе срастить не смогу. Знаешь что? Давай-ка беги в кремль. Там у меня брат Данил лекарем у царя служит. Спросишь стрельцов на воротах, они покажут, куда идти.

Егорка кивнул и вышел из кузни. Никита уже на пороге накинул ему на плечи кафтан. А то мало ли: вдруг не вернётся сюда, а без кафтана зябко. Да и вернётся ли? Какой из него работник, со сломанной-то рукой?

Короткий в общем-то путь от устья Яузы до кремля показался Егорке длиннющим. Чуть ли не длиннее, чем тот, что они с сестрой проделали от их села до Сергиевой обители. Ожог огнём горит, боль от сломанной кости немного поутихла, и лишь с каждым шагом отдаётся не только в руке, но, кажется, и в голове, и даже во всём теле. Как будто накатывает горячая упругая волна боли. Шагнул — волна, ещё шагнул — ещё волна. Всю его спину покрыла испарина, а с кончика носа капал пот. Временами он останавливался, чтобы передохнуть. Оказывается, терпеть боль — это тоже работа, причём очень тяжёлая.

Егорка шёл по берегу Москвы-реки, думая только об одном: поскорее бы добраться до кремля. Вроде вот он рядом, но когда каждый шаг отдаёт болью во всём теле, а кажется, что идти ещё — ой-ой-ой сколько.

Но вот наконец и стены. Ещё чуть-чуть… Он подошёл к воротам при Тайницкой башне. Там трое стрельцов в зелёных кафтанах, опершись о бердыши, попросту маялись бездельем, о чём-то неторопливо беседуя. На Егорку они не обратили никакого внимания.

— Мне… к лекарю, — едва слышно произнёс он. — Рука.

Один из стрельцов повернулся к нему:

— Эй, малец, что с тобой?

— Да ты глянь, — ответил ему другой, — хворый он.

— Мне к лекарю Данилу.

Старший из стрельцов подошёл к Егорке:

— Что с тобой?

— Болванка… раскалённая на руку упала. Кость сломана, кажется.

Стрелец посмотрел на его руку, махнул своим:

— Пропустите.

Потом снова Егорке:

— Знаешь, куда идти?

— Нет.

— В Большую палату. Это…

— Я знаю, где. Был уже здесь.

— Иван, — крикнул старший, — проводи мальца! Плох больно.

Рослый рыжий стрелец кивнул и сказал:

— Пошли. Как тебя звать-то?

— Егорка.

— Пойдём, Егорка. Помогу лекаря найти, а то ты по незнанию долго здесь мыкаться будешь.

Найти Данила-лекаря оказалось несложно. Спустя совсем небольшое время рыжий стрелец сдал больного высокому рыжебородому молодому мужчине в синем кафтане. Жил он рядом с царскими палатами в отдельной светёлке. Едва завидев Егорку, спокойно и деловито сказал:

— Вижу, ожог. Брат прислал, что ли?

Егорка кивнул.

— Кажется, ещё что-то?

— Наверное, кость раздроблена.

Данил взял его руку и пробежался пальцами от запястья до локтя, отчего Егорка чуть не застонал, крепко стиснув зубы.

— Плохо дело, — задумчиво произнёс Данил, — похоже, что кость не только сломалась, но ещё и края сместились. Долго тебе лечиться придётся.

Видя, что Егорка едва держится на ногах, спохватился:

— Да ты садись на лавку.

Он вышел куда-то, но вскоре вернулся, неся четыре небольшие дощечки. Положил их на лавку возле Егорки, достал с полки склянку с притиранием и обработал место ожога. Потом наложил кусок чистого холста, а сверху принесённые дощечки, сложив их таким образом, что рука оказалась внутри, словно меч в ножнах. Егорка терпел боль из последних сил, едва не впадая в беспамятство. Данил плотно перевязал дощечки тонким прочным шнурком и сказал:

— Вот теперь хорошо. Молод ты, кости быстро срастутся. Сейчас главное — ничего тяжёлого не поднимать, даже здоровой рукой. А то вдруг споткнёшься, упадёшь. Кости ещё раз сместятся — калекой навечно останешься.

Егорка уже даже говорить не мог, только кивал вслед словам головой.

— Ну всё, — сказал Данил, — иди теперь домой.

— Нет….

— Что?

— Нет дома.

— Татары сожгли?

— Наверное. Я в Москве второй день. Идти некуда. Из Сергиевой обители с боярином Микулинским пришёл, он меня к твоему брату и определил.

— Вот как… — озадаченно сказал Данил.

— Не знаю, куда идти.

Данил задумался. Потом вздохнул:

— Ну, стало быть, деваться некуда. Пока кость срастётся — у меня жить будешь. А там — кто знает? Жизнь сейчас такая — неясно, чего ждать от завтра. Чай, не обеднею, прокормлю тебя.

Так и остался Егорка при лекаре. Вечером тот дал выпить какой-то горький отвар, говоря:

— Попей, боль-то и поутихнет. Без этого не заснёшь ведь.

Вскоре, действительно, Егорка почувствовал, как накатывает на него сонная усталость, а глаза против воли начинают смыкаться. Данил уложил его на широкой лавке, укрыв кожушком, хотя в этом не было необходимости: в помещении от хорошо протопленной печки стояла теплынь.

— Ничего, ничего — ночью у тебя жар может быть. Не помешает.

Но жара не было. Видно, лечебный отвар оказался очень хорош: не было у Егорки ни жара, ни озноба. Только рука болела по-прежнему. Он с трудом свернул свой видавший виды кафтан и положил его под голову. И сон пришёл мгновенно — словно бродил-бродил рядом, ожидая, когда же Егорка уляжется на скамью, что выделил ему Данил, а дождавшись, набросился и одолел сразу, без борьбы.

На следующий день, в обед, Данил принёс овсяной каши в горшке, а когда Егорка поел, сказал:

— Здесь без дела сидеть не принято, коли ты на государевой службе.

— Как это?

— Ну, я на государевой службе, а ты вроде как у меня на службе. Стало быть, тоже на государевой. Или не согласен?

— Согласен, согласен.

— Вот и хорошо. А посему вот тебе ступка с пестиком — натрёшь мне к вечеру вот этих зёрен.

Он достал из сундука, что стоял в углу светёлки, небольшую медную ступу с пестиком и холщовый мешок, плотно набитый сухими плодами репейника.

— Вот это всё натереть? — ошарашенно спросил Егорка.

— Да.

— Так зёрна из колючек ещё нашелушить надо!

— Ну так нашелуши.

— А как же я — одной-то рукой?

— Так ты постарайся.

Егорка только растерянно кивнул: а как тут откажешься? Данил ему руку лечит, жить к себе пустил. Получается, кругом Егорка перед ним в долгу.

После обеда Данил куда-то ушёл, а Егорка принялся за репейник. Понятно, что до вечера все семена не перетрёшь, но надо сделать хоть что-то, чтобы его усердие было видно. Он принялся одной рукой шелушить репейные плоды, тщательно отделяя семена от плевел и отгребая их в сторону. После того как набралась изрядная кучка, взял в левую руку пестик и придерживая ступку локтем больной правой руки, начал тщательно толочь зёрна. Когда те оказались перетёрты достаточно мелко, поискал, куда бы можно их высыпать. Никакой ёмкости не нашёл, однако на сундуке увидел холст, от которого Данил вчера отрывал кусок, что положил под дощечки на рану. Решил, что оставшегося вполне достаточно, чтобы высыпать на него перетёртое. Освободив таким образом ступку, принялся снова шелушить репейник…

Когда с заходом солнца Данил вернулся в светёлку, на холсте оказалась внушительная куча перетёртых репейных зёрен. Он сначала с недоумением рассматривал: что же это такое, потом, вспомнив о задании, которое дал своему больному, и улыбнулся.

— Сообразил, выходит, как лучше сделать?

— Ну да, — ответил Егорка.

— Ты всегда такой сообразительный?

— Не знаю.

— Если не знаешь, значит, всегда.

Егорка не понял, почему Данил так сказал, но спрашивать не стал. Хочет так считать — пусть считает. Лишь бы от себя не гнал.

Засиживаться они не стали. Уже стемнело, Данил запалил лучину, собрал натёртые Егоркой семена и высыпал их в берестяной туесок, который тут же спрятал в сундук. На сундук же и улёгся, подложив под голову подушку из плотного холста, набитую соломой.

Перед тем как гасить лучину, оглянулся на Егорку:

— Ты как там? Удобно?

— Удобно.

— Может, под голову что положить?

— И так хорошо.

Данил встал, взял свою подушку и кинул Егорке:

— Лови. Тебе сейчас поудобнее лежать надо, чтобы во сне руку не повредить.

— А ты как?

— Завтра новую принесу. Спи.

И задул лучину. Егорка сначала хотел спросить — чего он вчера-то ему подушку не дал, если надо, чтобы было удобнее? Потом решил, что тот, наверное, просто привык жить один, не подумал о нём. Ну и ладно. Рука уже почти не болела, только ныла в том месте, где была сломана. И брать ей ничего нельзя было. Данил сказал, что через месяц-полтора можно будет снять лубки, не раньше. А до этого самое большее, что можно делать, — только зёрна перетирать в ступке, да и то осторожно…

…На следующий день Егорка с утра занялся тем же, что и накануне. Теперь у него появился навык, и дело пошло быстрее. К обеду горка перетёртых зёрен достигла внушительного размера, а мешок с репейником был уже почти пуст.

В обед Данил пришёл не один, с ним был небольшого роста и неприятного вида человек в сером суконном кафтане и жёлтых сапогах. По тому, как почтительно обращался с ним Данил, сразу было понятно — человек это влиятельный и наделённый большой властью.

— Вот, Иван Трофимович, присядь.

Он пододвинул незнакомцу тяжёлую лавку.

Обладатель жёлтых сапог важно сел и упёрся руками в колени, что придало ему вид готового к сражению бойцового петуха.

— Сейчас я тебе, Иван Трофимович, снадобье приготовлю.

Он взглянул на перетёртые Егоркой зёрна, негромко бросил ему:

— Молодец.

Потом отодвинул холст и полез в сундук. Достав оттуда два туеска. В одном оказались какие-то чёрные сушёные ягоды, а в другом жёлтые цветки, тоже сушёные.

— Вот эти ягоды можно так есть, а можно кисель сварить, а из цветочков отвар сделать и пить три раза в день. И твой пон… твой недуг вскоре пройдёт.

Важный человек сердито зыркнул в сторону Егорки, но ничего не сказал. Встал молча, забрал снадобье и вышел. Данил весело подмигнул Егорке. Когда шаги за дверью стихли, тот спросил:

— Данил, а это кто такой?

— Окольничий Земского приказа, вот кто. Иван Трофимович Челяднин.

Видя, что Егорка слушает его равнодушно, добавил:

— Большой человек. К царю вхож в любое время. Да откуда тебе знать, три дня как в Москве.

— А что у него за недуг?

— Об этом, Егор, не говорят.

— Почему?

— Это же его недуг. Ты сам к нему подойди да спроси. Если захочет — скажет.

Конечно же, Егорка ни к кому подходить не стал. Ему показалось, что окольничий и внимания на него не обратил. Ну, почти. Однако, как вскоре выяснилось, очень даже обратил. На следующий день Егорка сидел в Даниловой светёлке, смотрел в окно и считал ворон. Шелушить больше было нечего. Вдруг дверь без стука открылась, и на пороге появился окольничий. Один, без Данила. Он уставился на Егорку пронзительным немигающим взглядом и усмехнулся. А усмешка была такой, что Егорку аж передёрнуло. Как будто тот всё про него знал: и про жительство в Сергиевой обители, про бывшего разбойника деда Кузьму и особенно про его холопье состояние и бегство из села накануне прихода татар.

— Тебя, что ли, отец Алексий так расхваливал? — скрипучим, неприятным голосом спросил он.

— Не знаю, — растерялся Егорка.

— Чего сразу-то ко мне не подошёл?

Егорка молчал. Откуда ему знать, что должен был, оказывается, подойти к этому человеку? По своей воле — да никогда бы. Лучше уж улыбчивому да доброму Данилу репейные зёрна в ступке одной рукой тереть.

— Собирайся, — снова произнёс окольничий, — мне будешь помогать.

— А Данил… — попытался возразить Егорка.

— Ему и без тебя забот хватает. Бери одёжу да пошли.

Егорка послушно схватил свой старый, подаренный отцом Алексием кафтан, и вслед за окольничим вышел из светёлки. Кажется, в его жизни начинается что-то новое. А вот хорошим оно будет или плохим — ещё неизвестно.

Глава 7

ПЕТЕР НАЧИНАЕТ ДЕЙСТВОВАТЬ

Москва, зима 1571–1572 годов

Обоз шёл до Москвы целый месяц. Поднимались рано, сразу после завтрака выступали. Привала на обед не делали, для этого у каждого была припасена краюха хлеба, чтобы в животе не было совсем уж скучно. Вечером останавливались на ночлег в какой-нибудь деревушке, а то и в чистом поле. А как иначе, если деревни в этих краях редки? Ставили сани в несколько рядов, готовили ужин и засыпали у костров, поочерёдно меняясь ночью для охраны обоза.

Эта мера была нелишней. Петер хорошо помнил разбойничков, что промышляли возле Каргополя, а тут ведь начинались более обжитые места. Народу погуще — стало быть, есть кого грабить. Вот и сменяли друг друга сторожа с заряженными пищалями. Как-то раз все были разбужены среди ночи выстрелом. Это один из сторожей заметил шевеленье в ближайших кустах и, не раздумывая долго, пальнул по качнувшимся веткам.

Вскочивший первым Исай Кузьмич тут же вытащил из кожаной торбы заряженный пистолет. Обозники победнее схватились за сабли и луки. А когда стали осматривать лес, натолкнулись только на волчьи следы. Очевидно, голодные хищники, привлечённые запахом людей и лошадей, намеревались сытно закусить, да выстрел их отогнал. Стая долго ещё кружила возле обоза, сопровождая его несколько дней. Но потом, видя, что поживиться здесь не выйдет, волки отстали и пошли искать себе более лёгкую добычу.

Как-то раз встретили вооружённых кистенями да саблями мужиков совершенно разбойничьего вида. Те, глядя на обоз вприщурку, напасть всё же не решились, смущённые многолюдством охраны. В общем, когда вдали показались обгорелые руины столицы, Петер уже не считал, что две золотые монеты, что запросил Исай Кузьмич — чрезмерная плата. Попасть из Каргополя в Москву можно было только с обозом, одинокого же неопытного путешественника в зимнее время ожидала неминуемая смерть — от разбойников ли, от стужи или от диких зверей.

Москва показалась на двадцать девятый день пути, вскоре после восхода солнца. Исай Кузьмич, неоднократно ранее бывавший в столице, разглядев, что стало с великим городом, вытянулся лицом, перекрестился и протяжно произнёс:

— Ах ты, Боже мой!

Уже совсем рядом с Москвой обоз поравнялся с длиной вереницей дровней[52], везущих сосновые брёвна. Исай Кузьмич откашлялся и степенно поздоровался с последним возницей:

— Бог в помощь. Что, отстраивается Москва?

Возница оглянулся и ответил:

— Во славу божью. Отстраивается, вестимо. Каждый день лес возим.

— А ну как татары придут и опять всё спалят?

— Может, и придут, — неторопливо ответил возница, — да спалят ли? В Москве все кузницы сабли да бердыши куют, стволы для пищалей крутят[53]. Пушечный двор[54] и днём, и ночью пушки льёт. Люди от усталости с ног валятся.

— С ног, говоришь, валятся? — спросил Исай Кузьмич. — Хорошо это.

— Что ж хорошего? Кто не справляется — бьют нещадно. Почитай, у всех спины в отметинах.

— Лучше встретить татарина с битой спиной да с пищалью, чем с небитой в полон идти.

Возница ничего не ответил, лишь зыркнул сердито глазами да взялся за вожжи. Петер подошёл к Исаю Кузьмичу, провожавшему взглядом дровни, и спросил:

— И теперь ты куда?

Тот посмотрел на него:

— Торговать буду. Сейчас в Москве во всём нужда. Народу мало, но золотишко, думаю, у бояр осталось. А ты ступай куда знаешь. Два золотых гульдена я отработал.

— Подскажи, где мне найти Андрея Володимировича, что из немцев?

— Да откуда ж мне знать? Я о таком и не слыхал даже. Слушай, а ты давай догоняй дровни-то, у возницы и спросишь.

Петер оглянулся: дровни отъехали уже саженей на сто. Но шли небыстро, можно и догнать, если припустить бегом. Он хлопнул в знак благодарности Исая Кузьмича по плечу и произнёс:

— Благодарю, старик. Может, ещё увидимся.

И, не оборачиваясь на оставленный обоз, побежал по хорошо накатанной дороге. Вопреки ожиданию, догнать лесовозов удалось не сразу. Очевидно, торопясь доставить брёвна по назначению, они стали подстёгивать лошадей, и те пошли неспешной рысью. Но тот ход, что для лошади неспешен, пешему человеку не по силам. Разве что бежать во весь опор. Но долго ведь так не пробежишь, особенно зимой: и воздух морозный дыхание сбивает, и одежда движения сковывает. Так что пришлось Петеру бежать почти версту, прежде чем он приблизился к последним дровням на пятьдесят саженей. Чувствуя, что больше состязаться с лошадьми невозможно, он начал кричать:

— Стойте, стойте!

Последний возница обернулся и, увидев выбившегося из сил человека, остановился. Запыхавшийся Петер наконец догнал дровни. Едва отдышавшись, спросил:

— Добрый человек, знаешь ли ты, где мне найти человека, которого зовут Андрей Володимирович?

Возница, уловив в его речи немецкое произношение, спросил:

— Ты тоже, что ли, из немчинов будешь?

— Так, выходит, знаешь?

Возница ничего не ответил. Он взял вожжи и встряхнул ими. Лошадь пошла шагом. Отдышавшийся Петер больше не отставал от дровней.

— Так знаешь? — повторил он.

— Кто ж его не знает?

— Где мне его найти?

— Да кто ж его знает?

— Как? — растерялся Петер. — Все его знают, а где его найти, никто не знает? Разве такое возможно?

— Возможно, возможно. Сейчас и не знаешь, кого где найти. Татары всё спалили, если кто и живой остался, неизвестно, где обитает.

— Так Андрей Володимиро…

— Да жив, жив твой немчин. Видел его в Москве дней десять назад. Возле Пушечного двора крутился. А где живёт — не знаю. Его дом ведь тоже спалили.

— Значит, о нём можно спросить на Пушечном дворе?

— Можно и так. Можно и по-другому.

— Как по-другому?

— Он ведь ближний человек у царя. Ступай сразу в кремль, там и спросишь.

— Спасибо за совет.

— Не стоит благодарности.

Дальше они шли молча. Когда дровни въехали на улицы Москвы, возница повернул сани направо, махнув рукой на прощанье, а Петер зашагал к кремлю. Найти его было нетрудно. Сохранившиеся соборы и башни кремля хорошо были видны из любой точки города. Особенно сейчас, когда большая часть столицы представляла собой кучи засыпанных снегом обгорелых брёвен. Вскоре он стоял возле Фроловской башни, глядя на разряженных в яркие кафтаны стрельцов.

Те не обращали на него внимания: вокруг царила суета, много народу сновало во всех направлениях. Есть чем охране заняться! А Петер раздумывал: попытаться самому пройти в кремль или спросить у стрельцов, где найти Андрея Володимировича? Наконец решил, что лучше всё же спросить. Он подошёл к стрельцу, которого посчитал за старшего, и произнёс:

— Здравствуй. Я ищу Андрея Володимировича. Мне сказали, что он ближний человек у царя Ивана Васильевича и живёт в Кремле.

Старший из стрельцов исподлобья внимательно посмотрел на него:

— Сам немчин, что ли?

— Да. И хотел бы увидеть Андрея Володимировича.

— Зачем он тебе?

— О том я ему скажу…

Старший помолчал, раздумывая, что бы такое ответить дерзкому иноземцу. В конце концов решил, что лучше не ссориться, тем более что он, кажется, с Андреем Володимировичем знаком, а тот в чести у царя. Нет уж, лучше с ним по-хорошему.

— Иди в Большую палату, там спросишь. Повезло тебе. Не каждый день он в кремле, больше в своём имении отсиживается.

— Как мне найти Большую палату?

— Ступай прямо, там сам увидишь.

Петер прошёл ворота и направился в глубь кремля. Он уже отошёл шагов на пятьдесят, как услышал крик:

— Эй, постой!

Он оглянулся и увидел, что один из стрельцов, охраняющих ворота, машет ему рукой.

— Постой, немец! Вот он, твой Андрей Володимирович!

Петер посмотрел, куда указывал стрелец, и увидел, что совсем не с той стороны, куда он направлялся, медленно едет на коне плотный, крепкий человек в песцовой шубе, богато разукрашенной шапке с собольей опушкой и в сапогах из зелёного сафьяна[55].

Петер развернулся и побежал обратно, стараясь успеть к воротам прежде, чем Штаден покинет кремль. Убедившись, что он может и опоздать, издали закричал:

— Guten Tag, Herr Staden.

Штаден закрутил головой по сторонам, пытаясь понять, от кого исходит знакомое с детства приветствие. Увидев бегущего Петера, заинтересованно повернул коня в его сторону.

— Guten Tag, Herr Staden, — повторил запыхавшийся Петер.

— Wer bist du, Knabe?[56]— спросил Штаден.

— Mein Name ist Peter[57].

— Dusprichst Russisch?[58]

— Да, и очень хорошо, — по-русски ответил Петер.

— В таком случае нам лучше перейти на этот язык.

Он наклонился к Петеру и негромко произнёс, улыбнувшись:

— Они не любят, когда в их присутствии говорят непонятно. Поэтому я и стараюсь всё время говорить на их языке. Вот смотри.

Он коротко кивнул в сторону стрельцов.

— Эти стражи уже начали подозрительно поглядывать на нас, когда мы заговорили на языке нашей родины. Наверное, им кажется, что мы плетём некий заговор против государя.

Петер согласно кивнул.

— К тому же… — Штаден снова улыбнулся. — Хорошо знать чужой язык — это есть хорошо.

Как отметил Петер, Штаден говорил по-русски заметно хуже его, но слова почти не коверкал, и лишь речевые обороты выдавали, что языком он владеет куда слабее, чем родным.

— Итак, мой юный друг, — покровительственно произнёс Штаден, — расскажи, кто ты, откуда, куда и с какой целью направляешься.

— Зовут меня Петер, я родом из Мюнстера, но долгое время жил в Реймсе.

Они прошли ворота и удалились от них на расстояние, достаточное, чтобы их Никто не слышал.

— Теперь можно говорить на немецком. Здесь можно уже не опасаться, что нас услышат чужие уши, — сказал Штаден по-немецки. — В последнее время мне нечасто приходилось говорить на родном языке.

— Хорошо, — согласился Петер.

— Итак, как ты здесь оказался и чего хочешь?

— Я пришёл с торговым обозом от Каргополя, а туда попал от Белого моря. Я купец, в устье реки Северная Двина прибыл торговым кораблём из Лондона, и хочу разведать, какими товарами можно торговать с русскими, чтобы иметь наибольшую выгоду. Сюда я привёз мушкеты, уже продал их и сейчас раздумываю, что я мог бы отсюда вывезти. У меня далекоидущие планы, и я надеюсь, что ты поможешь мне.

Штаден усмехнулся:

— Мальчик, я старше тебя и лучше знаю людей. Поэтому буду с тобой предельно откровенным. Чтобы пускаться в такой длительный и опасный путь, который проделал ты, нужны веские основания. Ты не захотел, по примеру других негоциантов, взять товар на побережье и отплыть, пока навигация не закрыта из-за льда, и сейчас утверждаешь, что проник в глубь русских земель, чтобы иметь больше выгоды от этой торговли, чем имеют другие торговцы.

Петер кивнул.

— Но я тебе не поверю. Дело в том, видишь ли, что держава эта находится на последнем издыхании. С запада на неё давят, и очень сильно, ливонцы, поляки и литовцы, с юга — крымские татары. На востоке, видя слабость Московии, поднимают головы покорённые не так давно народы. А на севере — ледяной океан. Деваться им некуда! В таких условиях налаживать долгосрочную торговлю с этой страной — значит ступать на путь разорения. Будущей весной, я уверен, татары придут опять, и тогда от русской державы останутся одни осколки, которые тут же станут добычей хищных соседей. Это будет так, юноша, я не вижу для русских иного пути. Поэтому я делаю вывод, что ты преследуешь иные цели, а меня пытаешься каким-то образом использовать для их достижения. Если я не прав, жду возражений.

Петер немного помолчал, собираясь с мыслями. Молчал и Генрих фон Штаден. Наконец Петер произнёс:

— Я в Москве первый день, но увиденное уже успело немного удивить меня. Русские не считают, что их дело проиграно, и активно готовятся встретить врага.

— Да, это так, — подтвердил Штаден.

— Они отстраивают город, изготавливают оружие. Много оружия! Я пришёл с обозом от Каргополя, там было много всяких товаров, в том числе рыба и другие морские продукты, которые каргопольские купцы скупают у прибрежных жителей. И железо. Они не похожи на испуганных людей. Они готовятся.

— Всё верно, верно, мой мальчик. Да только не всегда, далеко не всегда победа достигается только лишь мужеством. Один мужественный человек бессилен против тысячи трусов. А татарские воины к тому же не трусы. Нет, совсем не трусы. Основные силы русских заняты в Ливонии, а оставшихся в Москве недостаточно для отражения предстоящего набега, даже если они соберут в войско жителей всех окрестных сёл, которые, к тому же не знакомы с воинским искусством. Они обречены. И я уверен, что те купцы, с которыми ты пришёл к устью Северной Двины, прекрасно это понимают. Вот и не торопятся удаляться от побережья в своих даже самых дерзких мечтаньях. Поэтому я и считаю, что ты лукавишь, ведь на глупца ты не похож. В этом я после беседы с тобой убеждён!

Петер вспомнил слова брата Гийома: "Это человек без совести и принципов. И очень любит деньги". И понял, как с ним надо говорить, чтобы привлечь на свою сторону. Раз он не верит в благие побуждения, значит, с ним надо быть предельно циничным. Только такой язык ему понятен. Петер рассмеялся, глядя сквозь прищуренные веки на реакцию растерянного Штадена. Выждав небольшую паузу, он сказал, продолжая улыбаться:

— Я вижу, ты действительно хорошо знаешь людей. А здесь, в этой дикой глуши, и сам стал чутким, как дикий зверь. Да, ты прав, Генрих. Я действительно не собираюсь налаживать долгосрочные торговые отношения с этой почти погибшей страной. Откровенность в обмен на откровенность. Как ты был честен со мной, так и я буду честным с тобой. Я всего лишь собираюсь провернуть одно очень выгодное дело, и для этого мне надо встретиться с царём Иваном Васильевичем. И я надеюсь, что в этом ты мне поможешь.

— А что за дело? — сразу заинтересовался Штаден.

— Извини, Генрих, но этого я сказать не могу.

— В таком случае зачем же я буду тебе помогать?

Петер снова усмехнулся:

— Некоторые весьма влиятельные люди будут очень недовольны, если кто-то, кроме меня, узнает об их причастности к этой сделке. Поэтому я и не могу тебе этого сказать. А помогать ты мне, возможно, станешь вот почему.

С этими словами Петер вытащил из-за пазухи небольшой кожаный кошель, туго набитый золотыми монетами. Глаза Штадена жадно блеснули.

— Вот это ты получишь после того, как я встречусь с царём.

Петер проницательно взглянул Штадену прямо в глаза:

— Генрих, я вижу, что твою голову посещают всякие ненужные мысли. Я хоть и младше тебя, но тоже неплохо разбираюсь в людях. Эти деньги ты получишь только после того, как я встречусь с царём. В противном же случае… Помни, что мои слова о влиятельных людях, которые стоят у истоков этого дела — правда. И они знают, к кому в Москве я обращусь прежде всего.

Штаден загасил жадный блеск в глазах и перевёл тяжёлое дыхание. Надо же, столько в жизни повидал, но каждый раз, когда появляется возможность одним махом сильно поправить своё благосостояние, у него учащаются дыхание и сердцебиение. И ничего с этим не поделать, как ни старайся!

Петер понимающе усмехнулся:

— Генрих, я всего лишь хочу немного ограбить эту страну перед её кончиной. Всё равно на том свете ей материальные блага ни к чему. И хочу, чтобы ты за хорошую плату помог мне в этом. За очень хорошую, учитывая, что тебе и делать-то почти ничего не придётся.

— Хорошо, — медленно произнёс Штаден, — я готов помочь тебе. Но где гарантия, что ты отдашь мне деньги после того, как я выполню обещание?

— Ну как тебе не стыдно, Генрих? Мы же с тобой дети одного отца — нашего родного Мюнстера. А разве братья обманывают друг друга?

— Я многое в жизни повидал, — сквозь зубы процедил Штаден, — в том числе и такое.

— Но я не из таких. Я даю тебе слово, что ты всё получишь сполна.

Штаден внимательно посмотрел в глаза Петера. Потом отвёл взгляд:

— Не знаю, почему, но я тебе верю. И это удивительно, потому что я ни во что не верю с пятилетнего возраста, когда узнал, что приносящий подарки Санта-Клаус — никакой не Санта, а просто Клаус, переодетый брат матери. А может, ты, несмотря на юный возраст, всего лишь убедительный лгун?

— Всё намного проще, Генрих. Я предельно честен с собой. Ну просто не могу тебя обманывать.

— Но русских ты собираешься обмануть.

— Они чужие. Для них одна честность, для нас — другая.

— Мне почему-то кажется, — негромко сказал Штаден, — что у тебя всегда наготове и третья честность. А если надо, то будут и четвёртая, и пятая. Но всё-таки я готов помочь тебе. Кажется, я догадываюсь, какие люди стоят за твоей спиной.

Дальше пошли молча. Зимний день короток, и солнце уже начало садиться. Они вышли из Москвы и двигались по накатанной санями дороге. Подковы коня Штадена были с шипами и оставляли за собой характерный следы с выбоинами, а при каждом шаге в воздух взлетало крошево покрытого тонкой ледяной коркой снега.

— Далеко ещё? — спросил Петер.

— Полмили, не больше, — ответил Штаден, — скоро будем.

Потом добавил:

— Я буду у царя через два дня. Тогда и тебя ему представлю.

— Договорились…

…Спустя два дня из имения Генриха фон Штадена, или Андрея Володимировича на русский лад, выехали два всадника. Одним был хозяин имения, а вторым его гость. Штаден убедил Петера, что являться к царю пешим нельзя — к всаднику же и отношение иное, да и пешком вторично проделывать этот путь не стоит. Верхами и быстрее, и устанешь меньше. Попутно он, понятно, продал гостю одну из своих лошадей, не забыв взять с Петера золотой гульден за доживающую свой век кобылу.

Верхом Петер ездить умел, хотя и не был первоклассным наездником. Но до Москвы недалеко, и лошадей они не гнали, а шли рысью, лишь изредка стегая их плётками. Вскоре они уже въезжали в ворота под Фроловской башней. На этот раз стрельцы не обратили на Петера никакого внимания, ведь он был спутником самого Андрея Володимировича.

У Большой палаты они спешились, оставив лошадей у коновязи и поднялись на крыльцо. Стрельцы в вишнёвых кафтанах беспрепятственно пропустили их внутрь. Штаден пошёл первым, велев Петеру держаться следом.

Они прошли по коридору и, поднявшись по широкой крутой лестнице, вошли в палату. Государь, царь и великий князь всея Руси встретил их, сидя у окошка и глядя на улицу. Одеяние на нём было простое, домашнее: обычная льняная рубаха тонкого тканья длиной до колена и невзрачные штаны из дерюги. Услышав, что кто-то вошёл в комнату, он повернул голову и негромко произнёс безразличным дребезжащим голосом:

— А, это ты, Андрюшка. А я думаю — кого это чёрт несёт?

— Великий государь… — начал Штаден.

— Да ладно тебе. Говори, что надумал.

— Ставлю кузницу, буду для войска сабли да бердыши ковать.

— Ты лучше стволы для пищалей куй. Бердышей у нас много, а пищали приходится у иноземцев закупать. А они за это серебро да золото желают. А оно нам и самим нужно.

— Как скажешь. Если надо, буду и стволы ковать, и пушки лить.

— Вот это молодец!

Царь встал, и Петер увидел, что он росту выше среднего, худощав и широкоплеч. Тёмно-русая борода с проседью была густой, но не очень длинной.

— А это кто с тобой?

— Это сын моего брата, торговый гость.

Глаза царя заинтересованно блеснули:

— Гость? И чем же ты, гость, торгуешь?

— Продал в устье Двины прямо с борта корабля триста пятьдесят мушкетов работы лондонских мастеров, — ответил Петер. — За что со мной произведён предельно честный и полный расчёт.

— Да ты и по-русски говоришь прекрасно. Молодец! А что мушкеты сразу в Москву не привёз? Они нам скоро ой как пригодятся.

— Государь, я первый раз на Руси, и не знаю, как, к кому обратиться для перевозки столь тяжёлого груза. А ваши купцы дали хорошую цену. Но я…

— Хорошую, — ворчливо перебил его царь, — а мне вдвое-втрое больше предложат. Только о своей мошне и думают, ироды. Ты в следующий раз вези прямо сюда, в Москву. Я тебе дам денег столько, что перекроет затрату на перевозку, и пусть эти крохоборы в трудную для державы годину цены на оружие не задирают. Будет так! Видит Бог, я мою державу без защиты не оставлю!

Последние слова он произнёс громко, и прозвучали они так величественно, что царь даже посуровел лицом и засверкал глазами. Переход от полного безразличия к активности был так стремителен и внезапен, что Петер понял, что царь Иван — человек, подверженный быстрой смене настроения и воздействовать на его мысли и поступки нужно, используя эту особенность его характера. Петер всю долгую дорогу от Каргополя до Москвы думал, каким же образом он сможет добиться от царя доверия? И кажется, он этот способ нашёл. Но действовать надо без промедления, пока разгорячённый Иван расположен к нему и готов благожелательно выслушать любую его просьбу.

— Государь, — едва дрогнувшим голосом сказал Петер, — есть у меня к тебе просьба.

— Говори, — разрешил царь, — если дельная, исполню.

— Возможно, просьба моя покажется тебе невыполнимой или неискренней, но знай — я говорю от всей души, совершенно искренне.

Голос его теперь совершенно явно дрожал, выдавая сильное волнение.

— Чего тянешь? — поднял брови Иван. — Давай уж говори.

— Государь, матушка моя родом из русских земель, но так, видно, предписано свыше, что мужем ей стал католик, мой отец Иоганн Хайнен. Они уехали из Новгорода и жили в Немецкой земле, и поэтому по крещению я католик.

Голос Петера звучал взволнованно, прерывался, по щеке потекла слеза, оставляя за собой мокрую дорожку. Его речь стала страстной и сумбурной.

— Государь, я с самых юных лет впитывал рассказы матери о её родине, и так уж было угодно — не знаю кому, судьбе или Богу, но только душа моя к католической вере никогда не лежала. А сейчас, когда я приехал сюда, вот здесь…

Он ударил себя кулаком в грудь.

— Вот здесь что забилось часто-часто, и понял я, что не католик, хотя и всегда исправно ходил к мессе[59]. Но здесь, на Руси: сначала в устье Двины, потом в Каргополе и в Москве, когда я увидел эти дивные купола в форме луковиц, услышал русскую речь, я почувствовал, что это — моё, родное. И я не могу, да и не хочу этому противиться.

Голос Петера стал совсем тихим, и он почти прошептал:

— Государь, я чувствую себя православным. Позволь мне принять истинное крещение.

Царь озадаченно смотрел на него. Такого поворота он не ожидал, хотя повидал в жизни всякого. Про Штадена и говорить нечего. Нижняя челюсть у него слегка отвисла, по подбородку катилась слюна, и он смотрел на Петера с изумлённым и опасливым восхищением: до такого убедительного вранья ему было ой как далеко! Теперь он ни капли не сомневался, какие влиятельные силы стоят за спиной этого ловкого молодого человека.

— Позволь, государь!

Петер опустился на колени и стоял перед царём, глядя на него снизу вверх. Его лицо было мокрым от слёз. Царь, не отрывая от Петера взгляда, подошёл к двери и ударил в неё кулаком. Потом ещё и ещё. Штаден начал тревожно переминаться с ноги на ногу. Государь явно был выведен из себя, и как он поведёт себя дальше — неизвестно.

— Эй, кто там! — крикнул царь. — А ну, быстро ко мне.

За дверью послышался топот и в комнату ворвались двое стрельцов с бердышами и пищалями.

— Живо Кирилла[60] ко мне. Живо!

Стрельцы ринулись выполнять царёв приказ.

— Стойте.

Они остановились.

— Охраняйте дальше. Я сам к нему пойду. Ему ведь восемьдесят уже.

Царь приобнял Петера за плечи и вышел с ним из палаты. Штаден шёл следом. Теперь он уже боялся этого юношу, способного на такие неожиданные и решительные поступки. Петер представлялся ему человеком, сделавшим шаг в пропасть, но не упавшим, а каким-то непостижимым образом воспарившим ввысь.

Спустя короткое время в Успенском соборе состоялся обряд крещения, который провёл митрополит Московский и всея Руси Кирилл. Крёстным отцом стал сам царь Иван Васильевич, а новообращённый православный получил имя Пётр Иванович.

На выходе из собора царь сказал:

— Теперь ты мой крестник и мой подданный. А прозвище твоё пусть будет Немчинов. Жить станешь в кремле.

В стороне, не решаясь подойти, стоял Генрих фон Штаден.

Глава 8

ЦАРСКАЯ ЛИБЕРЕЯ

Москва, зима — начало весны 1572 года

Служба Егоркина у Ивана Трофимовича Челяднина оказалась несложной. То сбегать да передать кому-то распоряжение, то отнести куда-нибудь свиток, исписанный чётким уставом[61] или беглым полууставом. А то и просто помочь писарям прибраться в помещении приказа.

Поскольку разносить письма пешком — занятие долгое, велел Челяднин Егорке обучиться верховой езде. С тех пор, когда рука немного зажила, почти каждый день скакал тот на коне под присмотром кого-нибудь из охранявших кремль стрельцов. А вскоре и присмотра не понадобилось, потому что научился Егорка держаться в седле уверенно и даже загордился: вон он какой ловкий наездник! Правда, сам понимал, что против опытных всадников его умение — пшик, мелочь, и неизвестно ещё, сумеет ли он выдержать долгий конный переход. Хотя что там "неизвестно"! Конечно, известно, что не сумеет.

Егорка ежедневно ходил к Данилу, чтобы тот смотрел, как сращивается перелом. Ожог зажил быстро, а вот кость болела уже больше месяца. Хотя лубки лекарь ему уже снял, но руку нагружать не велел, даже сам подошёл к окольничему — попросить за Егорку. Иван Трофимович кивнул в ответ, и ничего тяжелее писем да веника тот не поднимал. Даже на коне наловчился скакать, держа поводья одной, здоровой, рукой.

Жил теперь он совсем рядом с царскими палатами, только вход не через красное крыльцо, а другой, незаметный, сбоку. В одной каморке с ним жил Глеб, старший писец Земского приказа. Раньше у него был свой дом в Стрелецкой слободе в Заречье[62], да сгорел вместе со всей Москвой, а семья погибла в пожаре. Вот окольничий и позволил ему жить в кремле, пока дом не отстроит. Был Глеб человеком умным, знал несколько языков, и Иван Трофимович очень его ценил.

Однажды вечером Глеб вернулся из приказа с небольшим свитком под мышкой. Устроился у окошка, развернул пергамент и стал читать. Когда стемнело, запалил лучину и дальше читал при её свете, пощипывая русую бороду с недавно появившейся сединой. Егорка, лёжа на своей скамье, долго наблюдал за ним, не решаясь спросить, но в конце концов не выдержал:

— Глеб, а ты что там читаешь?

Тот не торопясь повернул к нему голову:

— Сочинения эллина Полибия о древней истории.

И снова углубился в чтение. Егорка помолчал немного и снова спросил:

— Интересно?

— Интересно, — не поворачиваясь, ответил Глеб и намотал прочитанный кусок пергамента на палку.

— А что там интересно?

Глеб отложил пергамент и повернулся к Егорке:

— Ну, давай спрашивай, что хотел. На все вопросы отвечу, только потом не отвлекай.

Егорка почесал затылок:

— У меня вопросов много. Сразу все говорить?

— Сразу, — подтвердил Глеб.

— Ну, сначала, расскажи, кто такой Полибий. Где он жил и когда. И в какой стране, и кто тогда страной правил…

— И почём в той стране лыко для лаптей? — усмехнувшись, вставил Глеб.

Но Егорку было уже не остановить.

— И какие ещё греки про стародавние времена писали, и латинцы тоже. Да и немцы, и испанцы, и турки, и…

— Демоны-песиголовцы, — снова подковырнул его Глеб.

— А такие есть? — удивился Егорка.

Глеб только вздохнул в ответ.

— И ещё я хочу знать, почему зимой холодно и дни короче, чем летом, и где край земли, и научиться говорить, как и ты, по-польски, по-татарски и по-немецки, и ещё…

— Довольно, довольно, — сказал Глеб, — ну ты и размахнулся. Тут одним днём или даже годом не отделаешься. Чтобы это изучить, много сил да времени потратить надо.

— Да я всегда… — начал было Егорка, но Глеб не стал его слушать.

— Если хочешь, сейчас и начнём. Согласен?

— Да.

— Хорошо. Учением будем заниматься по вечерам. Лучины нащепи, чтобы не в потёмках сидеть. А я уж помогу тебе, чем смогу.

— Согласен, согласен, — радостно вскрикнул Егорка.

— Если согласен, то помолчи и, когда хочешь что-то сказать, спроси разрешения. Понял?

Егорка, плотно сжав губы, закивал. Глеб недовольно поморщился:

— Сейчас мог бы и словами сказать, если я спрашиваю.

— Понял, что надо спрашивать разрешения.

— Ну тогда слушай ответы. Сначала про то, где находится край земли. Ты в снежки играть любишь?

— Играю, конечно, — сказал Егорка, — только сейчас недосуг.

— Вот и представь, какой снежок — круглый. Представил?

— Да.

— И земля наша такая же круглая. Понятно?

— Непонятно. А откуда ты знаешь?

— Об этом говорили ещё древние эллинские мудрецы, но им мало кто верил. Но истина в конце концов победила. Полвека назад португалец на службе у испанского короля на пяти кораблях отплыл из своей отчизны на запад, и всё время плыл в этом направлении. Три года длилось путешествие, моряки испытывали всякие лишения, а сам начальник погиб в далёких морях от рук туземцев. Но самое главное, Егор, это то, что всё время плывя на запад, они вернулись обратно в Испанию с востока! Вот это и подтверждает учение древних эллинов. Поэтому на твой вопрос про край земли я могу ответить, что края у неё не существует. Ясно?

— Ясно.

— А ещё тебе надо научиться читать и писать.

— Я согласен, — радостно сказал Егорка, — сейчас начнём?

— Сейчас ты будешь спать, — ответил Глеб, — а начнём завтра.

Он свернул свиток и убрал его в сумку, в которой носил всякие принадлежности для письма. Потом задул лучину, лёг на лавку и вскоре захрапел. А Егорка долго ещё лежал, не смыкая глаз. Он представлял, как пять кораблей плывут по безбрежному океану и борются с непогодой. Правда, все корабли были похожи на лодку, на которой перевозили у их села путников на другой берег Оки. Разве что с парусами. И течение морское всё усиливается, усиливается, и вот уже корабли не слушаются опытных кормчих, устремляются вперёд и падают с края земли вслед за океанскими водами куда-то вниз. Последнее, что слышно, — это вопль героического то ли португальца, то ли испанца: "Врали всё древние эллины, у земли есть край!" И только крики чаек вслед.

Кто-то тронул его за плечо:

— Эй, вставай!

Егорка открыл глаза. Уже наступило утро, за окном занимался медленный серый рассвет.

— Пошли в поварню, а то без завтрака останемся.

В тот день он не мог дождаться, когда же настанет вечер и они сядут с Глебом за обучение грамоте. Егорка загодя настрогал толстый пучок лучины. А вечером, когда уже стемнело, Глеб появился в каморке с книгой. Усадил Егорку рядом с собой и спросил:

— Знаешь, что это такое?

— Знаю. Книга.

— Это, Егор, первая книга, напечатанная на Руси. Повествует она о деяниях святых апостолов. По ней ты и будешь учиться.

— А напечатанная — это как?

— Это значит, что её не писцы писали, а печатали на Печатном дворе. Видел у Ивана Трофимовича гербовую печать?

— Видел. На ней орёл двуглавый.

— Мастер вырезал печать, её намазывают краской и прикладывают к бумаге — получается оттиск. Так и с этой книгой. Сначала все буковки отливают из свинца, потом складывают из них слова, смазывают краской и прикладывают к ним лист бумаги. Вот так печатная книга и получается.

— Долго это всё, наверно.

— Сначала долго, пока буковки в слова не сложишь. А потом можно много книг напечатать, пока писец только одну перепишет.

— Глеб, покажи мне буквы.

— Вот, смотри. Видишь, большая буква? Она называется "покой". За ней поменьше — "есть". Читаем вместе — пе…

Егорка смотрел в книгу и не видел там никакого "покоя", ни "есть". Все буквы сливались перед глазами в один большой замысловатый узор. Он даже зевнул от разочарования, что ничего не понимает. Потом Глеб показывал другие буквы — твёрдо, глаголь, живете и остальные. Только Егорка мало что понял. Вот зачем, скажите, буквы такими похожими по начертанию придумывать? Поди ж разбери, где там ер, а где — ерь[63]? А есть ещё ять — тоже не сразу отличишь. Учение затянулось допоздна, но толку от него не было никакого. В конце концов Глеб взглянул на него озабоченно:

— Вижу, начинать надо не с книги. Завтра будешь по буковке азбуку учить. И писать сразу. А сейчас живо спать. Голова должна быть свежей каждый день, а для этого нужен крепкий сон.

На следующий день Глеб, вернувшись со службы, принёс покрытую воском дощечку и деревянную палочку, острую с одного конца и закруглённую с другого.

— Держи, Егор.

— Что это?

— Вощёная дощечка. Смотри.

Он провёл острым концом палочки по воску. На нём осталась прямая линия. Затем добавил к ней ещё две:

— Вот, видишь? Это буква "покой". А если неправильно напишешь, то переворачиваешь стилос и затираешь ошибку.

И он тупым концом стёр "покой" с дощечки.

— Как это называется? Стилос?

— Так древние эллины называли, а наше пращуры говорили — "писало".

— А эллины тоже на табличках писать учились?

— Не только учились, они и письма писали на них и сделки заключали.

— Так ведь воск тает. Да и зацепишь случайно табличкой за что-нибудь, и нет написанного.

— Они их хорошо хранили. А эллинские мудрецы записывали свои мысли на восковую табличку, поправляли, если видели ошибки, и только потом переписывали на пергамент. Бумаги эллины не знали.

Он щёлкнул Егорку по носу:

— Вопросов пока не задавать. Вот научишься читать, сам про всё узнаешь.

Глеб стал быстро рисовать на дощечке буквы:

— Смотри, вот это аз, это буки, веди, глаголь.

— Я же не успеваю запоминать! — взмолился Егорка.

Писарь щёлкнул его по макушке:

— Захочешь научиться — запомнишь!..

С этого дня они занимались каждый вечер. Вскоре для Егорки книги и рукописи уже не казались сборищем непонятных значков. Он научился разбирать написанное и напечатанное, и даже сам кое-что карябал на вощёной табличке. Глеб, видя, что его ученик уже умеет различать буквы, только сказал:

— Вот и умница. А дальше давай сам. А то мне недосуг, больно уж дел много.

Егорка и не возражал. Оказывается, это так приятно — самому узнавать что-то новое, да ещё от человека, который жил много лет назад. Ну и пусть, что лишь со страниц книги или из пергаментного свитка. Если человек посчитал нужным записать свои размышления, может, они того стоят?

Иван Трофимович, узнав, что Егорка учится читать, обрадовался и сразу же взялся проверять, насколько хорошо тот освоил грамоту. Правда, потом, разочаровавшись, дал ему подзатыльник и велел уделять обучению больше времени.

Егорка подлез было к Глебу с просьбой обучить его греческому и немецкому языку, но тот тоже дал ему подзатыльник и сказал:

— Брысь. Сначала одно дело закончи, потом за другое берись.

Он притащил откуда-то толстую книгу и сунул Егорке:

— На вот, почитай, откуда есть пошла русская земля. Как освоишь, спрошу. Потом будем дальше заниматься.

Егорка осторожно открыл ветхую книгу. С трудом складывая буквы в слова, прочёл: "По потопе трое сыновей Ноя разделили землю — Сим, Хам, Иафет. И достался восток Симу: Персия, Бактрия, даже и до Индии в долготу, а в ширину до Ринокорура, то есть от востока и до юга, и Сирия, и Мидия до реки Евфрат, Вавилон, Кордуна, ассирияне, Месопотамия, Аравия Старейшая, Елимаис, Инди, Аравия Сильная, Колия, Коммагена, вся Финикия[64]".

Он погрузился в книгу. Грамотой Егорка владел пока нетвёрдо, поэтому чтение занимало много времени. Окольничий, видя, что его помощник с утра до вечера сидит над книгой, никаких поручений ему не давал.

Через неделю Егорка перевернул последнюю страницу. С непривычки к чтению все эти древние Изяславы, Святополки и Всеволоды перемешались у него в голове. Как и дела их — злодейские и героические. Решив про себя, что потом, когда вся эта каша уляжется, надо будет ещё раз перечитать книгу, он отнёс её Глебу.

— Неси Ивану Трофимовичу, — сказал тот, — книга из царской либереи, ключи только у окольничего и есть.

Про царскую либерею Егорка слышал впервые. Что это за либерея такая? Относя книгу окольничему, он робко спросил:

— Иван Трофимович, а царская либерея… Что там?

Окольничий взял книгу, отложил в сторону и сказал:

— Что, готов постигать знания с утра до ночи? Похвально, похвально. Вот грамоту в полной мере освоишь, позволю брать и другие книги. А если ещё и язык какой выучишь — совсем хорошо. Знаешь что? Давай-ка ты для начала научишься говорить и читать по-гречески. Там ведь, в царской либерее-то, больше всего сочинений древних эллинов хранится. Может, посажу тебя за стол — будешь древнюю мудрость на русский язык перекладывать. Хочешь?

— Не знаю, — сказал Егорка.

— Значит, хочешь, — подвёл итог Иван Трофимович.

— Я же ещё русскую грамоту не всю освоил, — робко сказал Егорка, — а вдруг не получится?

И испуганно втянул голову в плечи — а ну окольничему ответ не понравится? Ещё, чего доброго, опять драться станет. Но тот сегодня был настроен благодушно. Встав из-за стола с толстой столешницей из хорошо оструганных сосновых досок и, воодушевляясь, он произнёс:

— Пусть только попробует не получиться! Чего мы с тобой тогда ждём, Егор? А? Вот прямо сейчас пойдём в хранилище вековых истин, и я сам тебе всё покажу и расскажу.

Он открыл стоящий в углу большой сундук. В нём оказалось несколько десятков факелов. Взяв один, открыл другой сундук, поменьше и, достав тяжеленную связку ключей, велел Егорке идти за собой. Спустившись вниз и не выходя из помещения приказа на крыльцо, он подошёл к малозаметной двери в углу. На ней висел большой замок, почти не тронутый ржавчиной. Иван Трофимович стал перебирать ключи, а найдя нужный, вставил в замочную скважину и повернул два раза. Замок он так и оставил в скобе, снова закрыв его на ключ.

— Ходят тут всякие. Упрут ещё. Лучше бы с собой взять, да тяжёл больно.

Он почему-то вдруг стал невероятно сварливыми, и даже голос его изменился. Теперь он казался каким-то скрипящим и вечно недовольным. От недавнего благодушия не осталось и следа. Как будто, ступив через порог, окольничий поменялся весь — с ног до головы. Иван Трофимович достал кресало и стал высекать огонь. Добыв его, запалил факел и поднял над головой.

Они спустились в подвал. Окольничий, который в правой руки нёс факел, а в левой — связку ключей, направился в самый угол, махнув рукой, чтобы Егорка шёл за ним. Вдоль стен стояли многоярусные напольные полки, на которых лежало что-то, плотно укутанное дерюгами. Егорка из любопытства попытался заглянуть под них, но окрик окольничего заставил его отказаться от этого намерения.

Там, в углу, в темноте скрывалась окованная толстыми полосами железа низенькая дубовая дверь с полукруглым верхом. В скобах висел большой замок вычурной формы. Егорка заинтересованно осмотрел его и даже ощупал. Кажется, изделие было иноземной работы.

— Куда руки тянешь? — сердито проскрипел окольничий. — Факел лучше держи.

Он сунул Егорки в руки палку с обильно просмоленной паклей на макушке. Из пламени падали вниз горящие капли.

— Свети сюда.

Егорка почтительно встал рядом, стараясь держать факел повьппе, чтобы замок был хорошо виден. Окольничий стал перебирать ключи, время от времени поглядывая на замочную скважину.

— Кажется, этот.

Он попытался засунуть ключ в скважину, но у него ничего не вышло. Тогда он снова стал перебирать связку, выбрал другой и повторил попытку. На это раз ключ вошёл легко, но так и застыл в одном положении — ни туда, ни сюда. Окольничий подёргал его, пытаясь повернуть сначала в одну, потом в другую сторону, бормоча себе под нос вполголоса:

— Ох уж эти мне заморские умельцы. Понапридумывают, а православный человек потом разбирайся в потёмках.

Следующая попытка также оказалась безрезультатной, и Иван Трофимович снова стал перебирать связку. Она была не просто большой, а огромной. Егорка прикинул, что не меньше тридцати ключей. Наконец нужный был найден, и со словами "как же я забыл — такая причудливая бородка" окольничий трижды со скрежетом провернул ключ. Потом поднял дужку замка и снял его со скобы. Вытащив ключ, протянул замок Егорке:

— На, носи с собой. Здесь оставлять не будем. Утащат ещё. Вещь дорогая, надёжная.

— Да кто его возьмёт, в подвале-то… — начал было Егорка. — Может, и его тоже закрыть, как тот, снаружи?

— Мало ли. А вдруг?

— Да и кому он без ключа нужен?

— Неси, — прикрикнул Иван Трофимович, — ишь, говорливый какой не по чину.

Егорка послушно взял замок в левую руку, обречённо при том вздохнув.

— А факел сюда давай. Первым пойду.

И он шагнул в скрывающуюся за дверью черноту. Егорка про себя считал шаги: зря, что ли, он счёт освоил! Да и кто его знает, может, пригодится. Говорил же Иван Трофимович как-то, что лишним никакое знание не бывает.

Ход постепенно снижался. Они вышли на развилку. "Двести пятнадцать шагов от входа", — про себя отметил Егорка. Окольничий, не останавливаясь, пошёл налево.

— Интересно, а с другой стороны что будет? — вслух произнёс Егорка и испугался.

Он не хотел это говорить, просто подумал, а слова как будто сами из головы выскочили.

— Что-что, — сварливо отозвался Иван Трофимович, — что надо, то и будет. Не твоего ума это дело. Радуйся, что царскую либерею увидишь.

Через несколько ходов влево наискосок отошёл ещё один ход. Но он был таким узким, что в него вряд ли кто-то протиснулся. Ну разве что если очень худенький. Его и не заметно сразу, особенно если идёшь вторым и факела в руках нет.

Как прикинул Егорка, они спустились уже довольно глубоко. Удивляло, что подземелье было сухим, как будто и не протекала неподалёку большая река. В самом деле — если рядом много воды, то вода должна быть и в земле, и в подземном воздухе. Но свод хода был сух — ни капельки на стенах, ни малейшей влаги.

Они шли по подземному ходу уже несколько минут, и Егорка даже удивлялся — как его сумели вырыть-то? Да тут одной земли надо столько наверх вытащить — гору насыпать можно! А каменный свод? Тоже небыстрая работа.

Внезапно Иван Трофимович остановился. Егорка, размышляя над сложностями, которые приходилось преодолевать строителям подземного хода, задумался и ткнулся лбом ему в спину. Окольничий ойкнул, от неожиданности чуть не выронив факел и зашипел:

— Ты что, совсем под ноги не смотришь, дубина?

Егорка виновато молчал. Иван Трофимович, пошипев ещё немного для порядка, спросил:

— Ключи-то хоть не потерял, недотёпа?

Егорка протянул связку.

— Держи. — Окольничий сунул ему в руки факел и повернулся к двери.

На этот раз долго возиться не пришлось. Очевидно, он уже вспомнил, какой ключ к какому замку подходит. Наконец, распахнув настежь дверь, шагнул в подземное хранилище, велев Егорке держать факел повыше. Они огляделись.

Помещение сначала казалось небольшим, и лишь потом Егорка разглядел, таким оно выглядело из-за того, что было почти полностью заставлено сундуками и завалено книгами и толстыми свитками, на округлых боках которых виднелись какие-то письмена.

— Вот оно, приданое царёвой бабки, — торжественно произнёс окольничий.

Он подошёл к ближайшему от дверей сундуку и ласково погладил его по крышке:

— Здесь хранятся сочинения великих эллинов. Ты знаешь, кто такие Пиндар, Аристофан, Полибий?

— Полибия знаю, — встрепенулся Егорка, услышав знакомое по разговору с Глебом имя.

— Конечно же, не знаешь, — не слушая его, сказал окольничий, — да откуда тебе их знать? Их даже из бояр вряд ли кто знает. Им бы всё больше на саблях рубиться, пьянствовать да людей губить. А книжную мудрость почитают уделом священников. Глупцы.

— Про Полибия мне Глеб рассказывал, — произнёс Егорка, — а Пиндара[65] Аристофаном[66] я не знаю.

— Были, были такие люди, — сказал Иван Трофимович, — жили они много веков назад, но память о себе оставили в этих свитках. Память на все времена.

— А что они там написали? — поинтересовался Егорка.

Но окольничий его не слушал:

— А в том сундуке — латиняне. Цицерон[67], Вергилий[68], Светоний[69].

Егорке казалось, что Иван Трофимович говорит не по-русски, настолько обильно его речь бьша пересыпана чужими, неизвестными именами. Но окольничий говорил о них с теплотой, как о близких родственниках.

— А вон там направо в углу семь сундуков — из Казанской добычи. Государь велел после взятия Казани собрать все книги и свитки, что уцелели при грабеже и отправить в Москву. Правда, с тех пор заняться ими было недосуг. Смотрел я как-то — там всё больше басурманским письмом написано. Но это ещё бы ничего, знающие люди в Москве есть. Но некоторые книги попадаются — и не разобрать, то ли каракули детские, то ли письмо неведомое.

— А зачем они нужны, если всё равно никто прочитать не может? — робко спросил Егорка. — Может, они и не нужны совсем?

Окольничий посмотрел на него, как поп на еретика:

— Не нужны? Да ты знаешь, за сколько тысяч вёрст отсюда находится земля, в которой они написаны? Думаешь, татары зря их у себя хранили? Нет, нужны они нам, нужны. И если сейчас никто не может прочитать, что здесь написано, значит, надо найти такого человека, который сможет. Эх, с этими набегами всё никак руки не доходят. Ну ничего, татар отобьём, поищу таких людей. Посланникам нашим скажу, пусть там, в басурманских землях, поспрашивают. Авось найдут кого. Конечно, найдут.

Егорка почтительно слушал своего наставника. Иван Трофимович замолчал, вздохнул и, открыв сундук с римскими свитками, стал в нём копаться. Достав несколько, удовлетворённо хмыкнул и сказал:

— Публий Корнелий Тацит[70]. Хорошо про германские нравы писал. И сейчас полезно почитать. Возьмусь на досуге. А ты на вот… — Окольничий покопался в сундуке. — Возьми русскую книгу, не так давно из Литвы привезена. И в грамоте поднатореешь, и новое узнаешь.

И он протянул Егорке увесистый фолиант в обложке из толстой кожи:

— Про устройство мира здесь, как учёные люди видят.

Видя, что факел скоро погаснет, а Егорка просто заскучал в подземелье, коротко бросил:

— Осознал, какие сокровища?

И, не дождавшись ответа, добавил разочарованно:

— Да откуда тебе… Тяму не хватает[71], мал ты да мудрости книжной не знаешь. Ничего, поумнеешь ещё. Пошли обратно. А то придётся в потёмках рыскать.

Глава 9

БРАТ ГИЙОМ

Москва, начало весны 1572 года

Брат Гийом добрался до Москвы в начале весны. Тепло пришло раньше, чем обычно, и днём с крыш уже вовсю текло, а ночью некрепкий морозец схватывал зернистый снег непрочной плёнкой ледяной коросты. Москва-река взбухла, надулась, но ещё не вскрылась, угрожая в любой момент взбудоражить горожан пушечной пальбой лопающегося под напором талых вод льда.

Ещё при подходе к Москве коадъютор решил, что появляться в стольном городе в образе богомольца не следует. Уж больно он намозолил всем глаза в Новгороде — вдруг да напишет тамошний воевода в Москву, что есть такой странный человек в драном валенном сапоге, который оставляет после себя писанные богомерзкой латынью нехорошие письма, где указано всё — и сколько войск в городе, и как они вооружены, и сколько пушек на стенах. Тогда всех странствующих, пришедших поклониться святыням, Разбойный приказ будет хватать с особым тщанием, а что схваченные под пыткой молчать не будут — это само собой. Никто ж не молчит.

Вот и поменял иезуит ещё вёрст за пятьдесят от Москвы свои приметные валенные сапоги, один из которых был изодран волком по дороге на Новгород. Новые сапоги на нём были — только что из-под валяльного стана, сшитые суровой просмоленной ниткой, и подбитые от начинающейся весенней слякоти толстой бычьей кожей.

Неприметный свой тёплый кафтан, перепачканный землёй и навозом, сменил он на добротную одежду из некрашеного сукна. Новый кафтан был не столь тёплым, как прежний, но для весеннего времени годился. На первой же ночёвке пришил он внутри левого рукава потайной карман для стилета. На голову купил крепкий треух из заячьей шкурки. Мех неноский, быстро вытирается, но ему ведь надолго и не надо. Потеплеет — он его продаст или просто выбросит, чтобы не таскать обузу.

После приобретения новой одежды денег у брата Гийома почти не осталось, но это его не беспокоило. Достаточно добраться до Москвы — и деньги появятся в количестве, достаточном для выполнения возложенной орденом задачи. В этом он не сомневался.

Москва встретила его обгорелыми развалинами, кое-где белели уже свежими брёвнами новые срубы, над которыми поднимались в тихом воздухе длинные прямые сизые дымки, устремлявшиеся в небо наподобие стрелецких пик. Только сейчас брат Гийом осознал, насколько сильно пострадал город.

Где же ему остановиться? Те москвичи, кто сумел отстроить своё жилище, если кого и приютят, то лишь своих близких — бродящие вокруг люди им ни к чему. Идти в церковь? Там тоже вряд ли приютят: каменных церквей в Москве немного, а деревянные после татарского набега ещё не восстановили. А уж постоялые дворы — и подавно. Впрочем, ему ведь не надолго — на ночь-другую, а потом он сумеет связаться с нужными людьми. Значит, надо всё же рискнуть и остановиться в церкви как паломник. Брат Гийом огляделся, выискивая взглядом луковичные купола с крестами. Заметив вдалеке несколько, направился туда.

Остановившись на берегу Яузы, присмотрелся. Это был монастырь, состоящий из нескольких каменных строений с прокопчёными от недавнего пожара стенами. Вон прошёл высокий тощий монах, не обратив на него никакого внимания. Моста через реку не было, но лёд ещё хранил зимнюю твёрдость, поэтому брат Гийом решил не искать переправы и направился к монастырю напрямки — через реку. Рыхлый, подтаявший лёд не потрескивал, а слегка проминался под не слишком увесистым иезуитом, давая понять, что до ледохода осталось совсем немного времени.

Перейдя Яузу и догнав замеченного им монаха, брат Гийом поклонился:

— Отец, дозволь переночевать в обители. Сегодня пришёл, мне бы только осмотреться.

Монах остановился и не слишком любезно посмотрел на него с высоты своего немалого роста:

— А ты кто такой будешь?

— Михаилом зовут. Жил в Заречье. Дом окаянные спалили, вот сейчас мыкаюсь.

— Татары уже скоро год как ушли. Где шлялся-то всё время? — не унимался монах.

— Подался прошлым летом, как Москва сгорела, к племяннику во Владимир. У него и жил.

— А сейчас почто пришёл?

— Шестой десяток мне, работник из меня плохой. А племяннику и так несладко. Вот и ушёл.

— А здесь сладко, что ли?

— И здесь несладко. Да только приторговывал я. Выходило неплохо. Авось с божьей помощью и сейчас что выйдет. Тут и знакомые купчишки были, вот и хочу поискать — может, остался кто в живых. Сообща-то — всё лучше.

— А во Владимире тебе не торговалось?

— Племянник мой — гончар. С ним много не поторгуешь. Что сделал — только то и продал. Нет у него склонности к торговому делу.

Монах смотрел на него, усмехаясь и ковыряя пальцем заплату на рясе:

— Письмо знаешь?

Брат Гийом замялся. Писать по-русски он умел, но вряд ли его умения было достаточно для монастырских дел. Торговые записи вести — ещё куда ни шло, но вот что-то большее… Монах верно растолковал его заминку:

— Жаль. Монастырь наш ещё от преподобного Андроника[72] славен переписью книг.

Брат Гийом закивал:

— Да, отец. В торговом деле, конечно, грамотность нужна, но не такая учёная, как в монастыре.

Монах снова усмехнулся:

— Ты ж гол как сокол. Чем торговать-то собрался?

Брат Гийом уже начал вскипать: "и какое дело ему до того, как я собрался торговать"? Но вслух ничего не сказал. Напротив, лишь улыбнулся доброжелательно:

— Вот сразу видно, что ты от торговых дел далёк. Если найду я старых знакомцев, смогу взять у них деньги в рост, а с прибыли и отдам. А люди меня знают — дадут! И не сомневайся.

Глупость, конечно: никто ему в долг без залога не даст. Но монах, очевидно, и впрямь в торговых делах не смыслил совершенно, потому как только махнул рукой в сторону невысокого каменного строения недалеко от церкви:

— Ступай. Поможешь братии лёд с мостовой у ограды сдолбить и в Яузу скинуть — переночуешь. Но не больше двух ночей. И без тебя места мало.

И пошёл по своим делам. А большего брату Гийому и не надо! Завтра найдёт он нужных людей, может, и одной ночёвки будет достаточно.

Вечером, уже в монастырской трапезной, цепляя большой деревянной ложкой из общего казана полбу, в которой по случаю Великого поста не было ни одной жиринки, брат Гийом думал. Первый человек, которого он должен найти, служит в кремле. Должность у него малая, но и того достаточно. Коадъютор давно понял, что подкупать лучше малых людей — они и стоят меньше, и не настолько на виду, как большие, а видят и слышат всё не хуже и не меньше их. Вот и сейчас — человечек чину небольшого, но вхож в самые высокие палаты, и внимания на него никто не обращает. "Надо будет его о Петере расспросить, — подумал иезуит, — возможно, способный юноша многого достиг при московском дворе".

Переночевав вместе с десятком монахов тут же, в трапезной — других свободных помещений не было — он утром после завтрака покинул монастырь. Некогда ему больше отковыривать лёд от мостовой — есть более важные дела! Тощий длинный монах, что встретил его вчера, крикнул что-то в спину, но брат Гийом даже не обернулся. Он направлялся в кремль, растворяясь в предрассветной мгле.

К счастью, ночь была морозной, и лёд к утру не утратил остатка зимней прочности. Напротив, появившиеся было на его поверхности талые лужицы промёрзли насквозь. Половодье, видно, откладывалось ещё на несколько дней. Коадъютор перешёл Яузу по льду и повернул налево. По видневшимся вдалеке башням кремля, он определил расстояние — примерно три версты.

Иезуит шёл берегом, почти не глядя на разворачивающееся перед ним в медленно светлеющем воздухе запустение. Впрочем, вон с другого берега доносится гусиный гогот и сердитый женский крик. Кое-где поднимаются прямые в утреннем безветрии дымки. Дымит чёрными угольными клубами кузня, возле которой стоят сани-розвальни и трое стрельцов грузят на них целый ворох наконечников пик и бердышей без древков. Видно, кузнец куёт оружие по требованию стрелецкого или бронного приказов. Коадъютор подошёл поближе. В утренних сумерках он был почти не виден.

Стрельцы уже укутывали поклажу просмоленной рогожей. Затем один из них, с посохом, что, как знал иезуит, указывало на начальственное положение, подошёл к молодому кузнецу.

— Бердышей и пик больше не надо. Их и так довольно, да и Устюг Железный без дела не стоит. Велено тебе, Никита, ковать стволы для пищалей и сорок.

Кузнец кивнул:

— Мне б железа. То, что в прошлый раз привезли, всё сработал.

— Всё будет. И уголь, и руда, и крицы, и полосы железные.

— С железом работа быстрее пойдёт.

Стрелецкий начальник развёл руками. Он держался с кузнецом как с равным, из чего брат Гийом сделал вывод, что происхождения тот не знатного, а начальственное своё положение выслужил умением и отвагой в бою.

— Тут уж не от меня зависит. С чем обоз придёт — то и получишь.

Он пожал кузнецу руку и быстрым шагом направился за уже тронувшимися с места санями. Никита же, повернувшись в сторону кузни, заметил застывшего невдалеке иезуита. Глаза его оценивающе сузились. Ох, как не любил брат Гийом такой взгляд у людей, с которыми он разговаривал! Так смотрят, когда подозревают в чём-то, или, того, хуже, уверены, что собеседник — враг и его следует немедленно тащить в Разбойный приказ — пусть там разбираются, даром, что ли, они жалованье государево получают? Следовало немедленно разрушить зарождающееся у кузнеца подозрение, что человек, слышавший его разговор со стрельцами, вражеский лазутчик.

— Тебе что надо? — слишком спокойно спросил Никита. — Чего ищешь?

Он сделал несколько шагов в сторону коадъютора. Тот тоже шагнул ему навстречу, нарочито приволакивая правую ногу.

— Слышал, работы у тебя прибавится, — сказал иезуит, стараясь быть предельно убедительным, — возьми в помощники. Тебе ведь сейчас нужен будет помощник, так?

Кузнец остановился. Подозрительность медленно стекала с его лица. Кажется, этот человек и вправду подслушал их разговор нечаянно.

— Годиков-то тебе сколько, дядя?

— Шестой десяток недавно разменял.

Кузнец усмехнулся:

— Какой же из тебя помощник в кузнецком деле? Мелок ты. Сразу видно — силёнок мало, а годков много. Да ещё ноги нездоровы. Ты и полдня в кузне не выстоишь. У меня был по осени отрок — с непривычки споткнулся да неудачно под крицу попал, которую я выронил. Руку себе раздробил. Но он-то молодой, а на молодых всё быстро заживает. Нет, проку от тебя не будет. Ступай уж, не могу тебе помочь. Хотя постой.

Никита, сбегав в кузню, вынес оттуда большой ломоть хлеба:

— Держи. С Богом!

Иезуит с видимой благодарностью принял хлеб и впился в него зубами, чтобы показать этому изначально недоверчивому кузнецу свой голод. На том и расстались. Никита направился в кузню, где подручный топтался на ножных мехах, для поддержания необходимого жара направляя в печь ровный постоянный поток воздуха. Нет, ещё один помощник не был нужен Никите.

А брат Гийом, прожевав откушенное, спрятал остаток хлеба в суму: сейчас он был сыт, а запас никогда лишним не бывает. Как только он отошёл от кузни на достаточное расстояние, мнимая хромота исчезла, и он снова зашагал по направлению к кремлю упругой походкой бывалого в переходах человека.

"Просто поразительно, насколько беспечны русские, — думал иезуит, — другие народы к сохранению военной или торговой тайны относятся с куда большим тщанием". Он вспомнил Венецию с её легендарным Арсеналом[73], в котором покоятся секреты, неведомые и Святому престолу. Или остров Мурано, где стеклодувам запрещено даже ступать на материк, чтобы не допустить раскрытия секретов своего мастерства[74]. А ведь он только что, просто прогуливаясь по Москве, стал обладателем ценных сведений: оказывается, у русских перед новым набегом крымчаков холодного оружия имеется в достатке, а вот оружия огневого боя не хватает. О том, что у них мало бойцов, которых можно выставить против татар, он и без того уже знал. Если русские не смогут поразить противника издали из пищалей и пушек, то в рукопашной схватке они обречены — уж больно их мало. А то, что издали они не смогут — это точно, раз не хватает стволов. И вряд ли они успеют до лета сделать их в нужном количестве — уж больно небыстрое это дело. А это значит… это значит, что все силы надо направить на похищение царской либереи, предстоящее летом сражение русские проиграли уже сейчас!

Коадъютор прошёл устье Яузы и шагал теперь берегом Москвы. До кремля оставалось с полверсты. Сейчас перед ним стояла задача — найти своего человека. Через ворота стражники его вряд ли пропустят — уж больно невзрачный у него вид. Будь он одет побогаче — тогда возможно, особенно, если держаться уверенно. Но на богатую одежду у него уже не было денег. Можно слёзно упросить стрельцов впустить его — мол, пришёл издалека, ищу племянника, что служит в кремле. Пустят ли? Неизвестно. Или попросить кого-то из входящих, чтобы позвали на ворота Стёпку, младшего подьячего Печатного приказа. Никто, конечно, искать Стёпку нарочно не станет — у каждого своих дел полно — но авось сжалятся над пришлым человеком, позовут, коли встретится в кремле случайно. Или дождаться, когда он вечером направится из кремля домой? Ох, не хотелось бы ждать долго! Да и неизвестно, где он сейчас живёт — может, в кремле. От города ведь мало что осталось.

Уже почти рассвело. Слева он увидел наплавной мост через Москву и сделал зарубочку в памяти: оказывается, успели отстроить после прошлогоднего набега. Перед ним шёл, время от времени зевая и размашисто крестя рот, высокий крепкий человек в добротном коричневом кафтане, волчьей шапке и зелёных кожаных сапогах. Видно, только что перешёл реку по мосту. Направлялся он в сторону Беклемишевской башни кремля. Брат Гийом шёл следом, гадая — он или не он? Может, обогнать да оглянуться? Можно, конечно, но лучше внимания к себе не привлекать.

Бездомная собака — много их, после набега-то — стала ластиться к здоровяку, надеясь на подачку. Она забегала вперёд, умильно глядя ему в лицо, повизгивая и махая хвостом. Но тот оставался безучастным к попытками бедного животного выпросить еду. И лишь когда собака стала особенно назойливой, со злобой пнул её сапогом в бок:

— А ну, пошла вон, басурманская морда!

Несчастное животное, получив сильный удар, скуля, отскочило в сторону и, отбежав на безопасное расстояние, залилось протестующим лаем — впрочем, недолгим. От наплавного моста шли другие прохожие, которые, возможно, будут более благосклонны к собачьим страданиям.

Брат Гийом усмехнулся и, когда они прошли Москворецкие ворота[75], только что открытые стражей, догнал здоровяка и, не обгоняя его, бросил:

— Здравствуй, Степан. Как поживаешь?

Степан остановился и неторопливо развернулся в сторону иезуита. Ни на лице его, ни в фигуре, ни в манере поведения его не было ничего, что выдавало бы человека, выдающего государевы секреты врагу. Степан кроме дородства и высокого роста имел простодушное жизнерадостное лицо, на котором, казалось, не было места для хитрости или двойной жизни. Оно так и лучилось недалёкой честностью, служебным рвением и ненавистью к государевым врагам. При виде иезуита Степан не выказал ни страха, ни удивления. Напротив, широкое лицо его сделалось ещё шире из-за растянувшегося в щербатой улыбке рта:

— Дядя! Где же тебя носило!

И он бросился обнимать брата Гийома, который от выглядевшего таким искренним обретения считавшегося пропавшим родственника даже слегка оторопел, хотя удивить его было очень сложно. Здоровяк сжал иезуита в объятиях и приподнял над землёй, покрытой подтаявшим снегом, шепча в ухо:

— Ты — мой дядя из-под Коломны. Дом сожгли, сам едва спасся. Ясно?

— Да, — едва слышно ответил коадъютор.

Степан осторожно поставил его на снег. Дальше они пошли вместе, беседуя, словно и впрямь были родственниками. Когда рядом в пределах слышимости не оказывалось никого, переходили на разговор об истинной причине появления иезуита в Москве.

— Скажи-ка мне, Степан, есть ли при дворе некий иноземец — молодой, лет восемнадцати, который пришёл в Москву в начале зимы?

— Так это тоже ваш? — снова растянул рот в улыбке Степан. — Есть такой. Петром Ивановичем прозвали.

— И чем же он при дворе занят?

— Так он крестник самого государя. Пришёл, говорит, не хочу быть поганым католиком, желаю принять православную веру. Царь прослезился, сказывают, и сам стал его крёстным отцом. А крестил митрополит. Сейчас вокруг царя крутится. Вчера вон из подземелья три сундука книг для него, по царёву распоряжению, притащили. С вечера сел разбирать. — Степан хмыкнул. — Глазёнки-то у него разгорелись, как те книжки увидал. Наверное, всю ночь разбирал, а сейчас дрыхнет.

Брат Гийом задумался:

— Слушай, Степан, как бы мне его увидеть? Можешь устроить?

— Не могу. Не хватало ещё тебя в кремль тащить. Тогда, если что, на подозрение попаду. А мне на дыбу неохота.

— Мы делаем общее дело, Степан. И ты получаешь от Святого престола деньги. А в Москве это очень не любят.

Вопреки ожиданию, Степан не испугался завуалированной угрозы, а лишь задумался.

— Слушай, дядя. Тут сказывают, он каждый день к обедне ходит в Покровский храм — вон он, видишь?

Они подходили к воротам под Фроловской башней, и красивейший храм стоял во всём великолепии справа от них. Иезуит кивнул.

— Ты поброди там. Он обязательно нищим денежку принесёт — всегда ж приносит. Вот и свидитесь.

Брат Гийом кивнул. Кажется, этот Степан и правда стоит тех денег, что он ему платит. Но кроме встречи с Петером у него в Москве есть ещё дело, и не одно. Он должен проследить, как Петер распорядится царской либереей, доступ к которой недавно получил. Сумеет ли убедить царя вывезти её из Москвы в укромное место? И какое именно место? Хорошо, если ему удастся встать во главе отряда, который будет вывозить книги. Но это всё — вопрос времени. Сейчас ему надо где-то остановиться — не при церкви же ему жить — и лучше, если в доме Степана, который объявил его своим дядей.

— Где живёшь? — спросил коадъютор.

— Там же и живу. Ты же знаешь. Дом отстроил.

Выходит, деньги у него есть. Наверное, не только от Святого престола берёт — тех денег на быструю постройку дома взамен сгоревшего у него точно не хватило бы.

— У тебя поживу, — не спросил, а уведомил Степана иезуит.

Тот спокойно кивнул:

— Да живи — мне-то что. — Улыбнулся во весь рот. — Дядя же как-никак. Только постой у меня дорого стоит.

— Деньги ты скоро получишь.

— Вот и хорошо, дядя. Тогда я пошёл. Вечером жду.

Степан на прощанье хлопнул иезуита по плечу широкой, как сковородка, ладошкой, да так, что тот едва не присел — тут же, на покрытую неровной ледяной коркой мостовую Красной площади.

Подьячий ушёл, а иезуит, растирая занывшее после удара плечо, задумался. Степан, конечно, человек без совести, в этом он напоминает Генриха фон Штадена, или Ивана Володимеровича, как называют его русские. И в определённых обстоятельствах мог стать опасным. Но за деньги способен на многое. И только что в очередной раз доказал, что может быть очень полезным.

Кажется, он уверен, что при необходимости даже без оружия легко справится с его назойливым опекуном-иезуитом. Наивный! Он ничего не знает о стилете с маленькой крестовиной и о том, как ловко брат Гийом им владеет. А самое главное, о том диковинном оружии, что привёз из Бразилии брат Алессио. Несведущий человек его и за оружие-то не посчитает. Что касается Степана — то… Пока он приносит ценные сведения, пусть живёт. Господь наш Иисус Христос и Святая Дева Мария не позволят этому бессовестному человеку взять верх над посланником истинной Церкви!

Брат Гийом огляделся. Город просыпался. Через ворота под Фроловской башней неторопливо прошёл небольшой конный разъезд, направляясь в кремль. Вот выехали двое всадников и поскакали куда-то быстрой рысью. На площадь въезжали первые сани торговцев. Ах да, сегодня же воскресенье, значит, будет большой торг! Что ж, это даже хорошо, в густой толпе он не будет так заметен.

До обедни Петер не появится, значит, у него есть полдня. Иезуит задумался. Надо ли посетить другого нужного ему человека или нет? Деньги для выполнения возложенной на него орденом задачи он сможет получить у Петера. А если не сможет? Станет ли Степан требовать плату сразу или согласится подождать? Нет, лучше не надеяться на Петера. Неизвестно, располагает ли он нужными средствами. Конечно, перед царским крестником открыты многие двери, но, возможно, именно сейчас у него нет денег.

Брат Гийом решительно направился к северной окраине Китай-города. Там, возле крепостной стены, прежде жил человек, немало сделавший для Святой церкви. Был он православным священником немалого ранга и боярином древнего рода, поэтому в деньгах Святого престола не нуждался. Помогал истинной Церкви только из расположения к ней. Его брат Гийом старался беспокоить лишь в исключительных случаях, чтобы не замарать возможными подозрениями: мнительность царя Ивана была хорошо известна, и расправа не заставила бы себя ждать. Орден имел на него свои виды, намереваясь использовать, если вдруг принятие Русским царством католической веры будет иметь хоть малейшие шансы на воплощение. Но пока об этом не могло быть и речи. А вот в будущем, когда государство после набега татар придёт в упадок…

Как и все оставшиеся целыми каменные строения Москвы, дом протопопа Давида носил следы недавнего пожара. Но в покрытые сажей оконные проёмы уже вставлены рамы с чешуйками слюды, а сгоревшие ворота заменены новыми, отделанными причудливой резьбой и покрашенными зелёной краской. Сразу было видно, что хозяин дома не бедствует. В эти-то ворота и постучал коадъютор, добравшись до Китайгородской стены.

Слуга, одетый просто, но добротно, открыл калитку, внимательно посмотрел на иезуита и, выслушав его, крикнул во двор кому-то не видимому братом Гийомом:

— Известный богомолец пришёл. Передай там боярину.

Пока второй слуга выполнял поручение, иезуит разглядывал обувку открывшего — короткие прямые чёботы[76], пошитые из нескольких слоёв грубой прочной дерюги. Обувь, как и отделка дома, явно были сделаны недавно, из чего брат Гийом заключил, что прежние слуги, скорее всего, погибли прошлым летом, поэтому для вновь набранных и были пошиты новые чёботы — простые, недорогие, но надёжные.

Вскоре появился второй слуга и, слегка поклонившись, пригласил иезуита в дом. Он держался немного скованно, затрудняясь решить, как ему вести себя с необычным гостем: вроде простой человек, а не побоялся прийти в дом к такому важному боярину, да ещё протопопу[77]. И, самое главное, тот его сразу принял! Поэтому слуга не определился, какую степень подобострастия выказывать посетителю. Брат Гийом только посмеивался про себя, наблюдая терзания сопровождающего его слуги.

Давид встретил гостя в светлице. Одет он был в домашний кафтан-однорядку[78] и отличался большим ростом и плотным сложением. Но не оплывшей жирком дородностью всегда сытого и малоподвижного человека, нет — он казался олицетворением здоровой и неумолимой силы, для которой не существует преград. Такому только прикажи — и дело будет непременно сделано, каким бы несбыточным оно ни казалось. Только вот людей, кто мог бы ему приказать, было немного: Давид числился приближённым самого государя. Он самим видом своим вызывал у впервые видевших его людей почтение: казалось, вся древность рода и значимость многочисленных заслуженных пращуров нашли выражение в этом немалом теле.

Хозяин дома приветствовал гостя без церемоний:

— Здравствуй, божий странник. Голоден?

Брат Гийом поклонился малым поклоном, как приветствуют старых друзей:

— Здравствуй, Давид.

На мгновение задумался и добавил:

— От угощения не откажусь.

Конечно, вечером он поужинает у Степана, но время только к обеду, можно и подкрепиться. Брат Гийом в странствиях выработал для себя правило — от угощения не отказываться, потому как в его-то неспокойной жизни неизвестно, что будет уже через миг. Может, вечером ему придётся бежать, спасая свою жизнь? Кто знает?

Давид глянул на стоящего у двери слугу и сделал едва заметный жест головой. Спустя совсем небольшое время на столе стояли свежая каша, солёные грибы, кислая капуста и бадейка со сбитнем. На деревянном блюде покоилась изрядная коврига ржаного хлеба.

— Ешь, — произнёс Давид, перекрестившись на икону, и глянул искоса на гостя — великий пост, скоромного не будет.

Иезуит кивнул в ответ и принялся за еду. Некоторое время они ели молча, и лишь когда каша была съедена, хозяин дома, налив себе и гостю сбитня в медные бокалы, спросил:

— Ну, говори, с чем пришёл?

— Не хотел я к тебе идти, — ответил иезуит, отрываясь от пищи, — да нужда заставила.

— Поиздержался, поди? — поинтересовался Давид.

— Поиздержался.

— Велю отсьшать серебра.

— Благодарю, Давид.

Хозяин дома отхлебнул сбитня, внимательно посмотрел на гостя:

— С чем на этот раз пожаловал?

— Узнать хочу, готов ли государь, чтобы выслушать глашатаев истинной Церкви?

Давид вздохнул:

— Не готов. Беседы с ним веду, — помаленьку, потихохоньку — в лоб-то ведь не спросишь. Но не хочет он во время войны говорить об этом. Народ ведь… Народу не объяснишь, что вместе общего врага бить сподручнее, а турки с татарами — враг сильный и настырный. Раздоры меж христианами делают нас слабее. А для многих латиняне ничем не лучше татар.

— Грустно это.

Давид прищурился:

— Слышал я, что лютеране да кальвинисты тоже кричат, что турки лучше, чем папа[79].

— Не ведают они, что творят.

— А индульгенции? — Давид презрительно сморщился. — Как убедить государя принять новую веру, когда католики творят такое непотребство?

— Это в прошлом, — ответил иезуит, — папа запретил индульгенции[80].

Давид выдохнул:

— Хоть какая-то хорошая весть.

Иезуит допил сбитень:

— Много ли в окружении царя истовых приверженцев православной веры?

— Хватает. Но это пока.

— До прихода татар?

— Да! — Давид в сердцах хватил кулачищем по столешнице. — Только и остаётся, что на окаянных надеяться. Как побьют наше войско, так сторонников у царя и поубавится. И ведь непременно побьют! Войска мало, пороху мало. А может, и к лучшему, что мало? Через поражение, через смерть придут люди к пониманию, что вместе лучше, чем порознь. Вот тогда и настанет наше время. А уж я-то государю нашепчу, что делать.

Он на мгновение остановился, задумался, понизил голос:

— А кто знает, может, тогда государь уже другой будет? А Фёдор Иванович[81] — умишком-то мя-а-аконький. Ему что ни посоветуешь — всё сделает. А если уж правильные люди в окружении будут…

Давид замолчал и посмотрел на иезуита:

— Вот так-то, божий странник.

Он снова налил себе и гостю сбитня. Выпив, глянул на иезуита:

— Серебра отсыплю, сколько скажешь. Татар летом ждём. А там — наше время грядёт.

Брат Гийом покидал дом Давида[82], пряча за пазухой увесистый кошель, плотно набитый московскими мечевыми[83]монетами. Он торопился на Красную площадь. Подходило время обедни, когда Петер должен был появиться в Покровском храме…

…На Красной площади вовсю шёл торг. Малые и большие купцы одной рукой крестились, слыша колокольный звон, а другой отпускали товар. Брат Гийом прошёл мимо торговых рядов, не обращая внимания на зазывал. Он решил войти в храм и отстоять обедню, чтобы наверняка не пропустить Петера, если тот действительно ежедневно приходит сюда.

Он скользил взглядом по многолюдью площади, не находя в толпе молодого терциария ордена иезуитов, притворно принявшего чужую веру ради торжества истинной Церкви. И только у самого входа в храм он заметил знакомую фигуру, одетую в богатую русскую одежду. Хотя брат Гийом разговаривал с Петером лишь один раз, да ещё раз, ещё раньше, видел в Реймсе, он прочно сохранил в памяти его манеру держать себя, жесты, поворот головы. Поэтому узнал сразу.

Петер раздавал нищим милостыню. Дождавшись, когда он, перекрестившись на входе, уже собирался войти в храм, брат Гийом подошёл ближе и произнёс негромко, чтобы его голос слышал только Петер:

— Pater noster, qui es in caelis.

Глава 10

ОГРОМНАЯ ЦЕННОСТЬ

Москва, начало весны 1572 года

Петер уж три месяца жил в Москве. Быть царским крестником оказалось приятно и нехлопотно. Любые прихоти его исполнялись быстро, и нужды он ни в чём не знал. Только приходилось ежедневно видеться с царём, вести с ним долгие беседы да выполнять различные поручения. Впрочем, тоже необременительные.

Однажды царь предложил ему возглавить отряд "государевых людей", взяв под начало наследников именитых боярских семей. Но Петер уже достаточно пожил в Москве, чтобы понять, что эти одетые в чёрное люди уважением не пользуются и вызывают лишь страх и тщательно скрываемую ненависть. Причём у всех сословий. Да и ссориться с влиятельными боярами ему не хотелось. И так на него стали посматривать искоса: иноземец, выскочка, а у царя в любимчиках. А если возьмётся командовать старинными боярскими родами — тут только ходи да оглядывайся: не зарежет ли тебя кто в тёмном углу?

Нет, раздражать бояр без надобности Петеру не хотелось, не для того он здесь. Главное — выполнить свою миссию, а что там дальше будет — то Бог ведает. Для успеха дела он был готов поссориться хоть со всей Москвой, но без особой необходимости этого делать не стоило. Поэтому от предложения царского отказался, сказав:

— Зачем это, государь? Я и так люблю тебя, как родного отца. И даже больше, ведь ты — мой отец перед Богом. Я готов выполнить любое твоё поручение и сложить свою голову, если тебе это будет надо.

Лицо его при этом было настолько честным, а голос звучал так искренне, что царь едва не прослезился, что Бог послал ему такого верного подданного. И оставил при себе для выполнения особо важных поручений.

Петер долго думал, как навести царя на разговор о либерее, не вызвав подозрений. А то, в самом деле, все вокруг готовятся к татарскому набегу — куют бердыши, льют пушки, обучают войсковому строю неопытных ополченцев. Какая там либерея, не до того сейчас! Но, зная интерес царя к обустройству жизни в Европе, решил сыграть именно на этом.

Однажды, когда Иван Васильевич был в хорошем расположении духа, они беседовали, сидя за столом в царской светлице. Государь интересовался, чем Петер занимался до того, как решил заняться торговлей. Вот тут-то Петер и понял, что настало подходящее время подвести царя к обсуждению нужной темы.

— В детстве я был учеником хранителя либереи, — сказал он, — а книжное хранилище находилась в нашем университете, который основан, основан…

Петер на мгновение задумался и сказал:

— Он основан от дня сегодняшнего примерно четверть века. Там изучают медицину, богословие, каноническое и гражданское право, а также различные искусства. В либерее той есть труды по многим предметам, которые необходимы для постижения наук. Есть и древние рукописные свитки, и книги, напечатанные совсем недавно. И всё это в таком большом количестве, что несведущему человеку разобраться невозможно. В мои обязанности входило составление списков, которые именуются каталогами, внесение в них новых книг и наведение порядка на полках, чтобы можно было легко найти нужный фолиант[84]. Но такая жизнь показалась мне скучной, и я сменил её на полную опасностей и приключений жизнь торговца, а теперь стал твоим крестником и как верный подданный готовлюсь отразить нападение татар.

Иван Васильевич задумчиво чесал шею под бородой, глядя немигающими глазами перед собой.

— Либерея, говоришь? Фолиант?

— Да, государь. Там были не только фолианты, но и книги другого формата — in quarto, in octavo. В Реймсе многие состоятельные люди хранят дома различные книги, и не только богословского содержания. И я, признаться, был очень удивлён, что твои бояре не имеют столь полезной для души привычки.

— Бояре, бояре, — раздражённо сказал царь, — моим боярам только бы людей мордовать. Верных слуг из них с полсотни едва наберётся, а остальные…

Он разочарованно махнул рукой и замолчал, насупившись. Молчал и Петер. Насколько он успел изучить нрав царя, сейчас надо было выждать немного, а потом разговор сам перейдёт в нужное ему русло. Так и оказалось.

— Знаешь, Петруша, — хвастливо произнёс царь, — а ведь либерея и у меня есть. В подземелье храню. Да такая, что твоя с ней не сравнится. Там ведь приданое бабки моей, Софьи. Была она дочерью последнего византийского императора да привезла в Москву тридцать телег книг и свитков, спасённых из горящего Царьграда. А за время, что прошло с тех пор, мои послы из заграничных странствий привозили и новые книги. В Казани стрельцы спасли из пламени татарские учёные книги — так всё туда же сложили. Был у меня басурманский поп учёный, умел читать и по-русски, и на многих восточных и южных языках. Начал было разбирать казанскую добычу да на русский переводить, да помер. Отравили, наверное, — уж это у нас умеют[85].

— Это очень интересно, государь, — взволнованно сказал Петер, тщательно скрывая радость, что его хитрость подействовала, — дозволь взглянуть да разобрать, что там за книги хранятся!

— Что, заёрзал, крестник, — усмехнулся царь, — я ведь давно приметил, что из тебя хороший книжник или купец получится. Ну не воинский у тебя склад! А мне сейчас воины нужны.

— Государь, дозволь на либерею глянуть! Не знаю, плохой я или хороший воин, но ты же знаешь — за тебя я голову сложу не задумываясь. А сейчас помогу книги разобрать, да подскажу, как их использовать. От этого большая польза державе может быть.

Царь внимательно посмотрел на него:

— Вижу, вижу, крестник, что честен ты в помыслах. Пусть будет так. Разрешу тебе взглянуть на либерею. Перетрясёшь сундуки, посмотришь, что там к чему. А уж окончательно со всем разберёмся, как татар отобьём. Если отобьём. На том ведь свете книги ни к чему.

— Так давай, государь, прямо сейчас и глянем.

— Какой же ты настырный, крестник. Вижу, что не терпится. Ну, хорошо, пусть сейчас. Эй, кто там, а ну, войди!

Створки двери распахнулись, и в светлицу вошли двое стрельцов охраны.

— Приведите ко мне Челяднина да факелов побольше захватите.

Стрельцы кивнули и, не говоря ни слова, вышли из светлицы…

…Через некоторое время Иван Трофимович Челяднин, высоко подняв факел, осторожно ступал по подземному ходу, в котором был всего несколько дней назад. Вслед за ним тоже с факелами в руках шли царь Иван Васильевич и его крестник. У входа в хранилище книг окольничий остановился, всучил свой факел Петеру и, открыв замок, распахнул дверь настежь. Ступив первым через порог, он шагнул в глубь помещения, давая проход спутникам.

Немец, увидев, какое книжное изобилие его окружает, заурчал, как кот при виде таза, до краёв наполненного сметаной, и стал вертеться по сторонам, решая, с какого сундука начать знакомство с либереей. С пылающей пакли в разные стороны полетели капли кипящей смолы.

— Ты поосторожней, Пётр Иванович, — прикрикнул окольничий, — эти богатства многие века пережили! Не хватало сейчас их спалить.

Царь отнял у крестника факел:

— Ты, Петруша, возьми что надо да вели отнести наверх. Два или три сундука. Там и разберёшь. И мне доложишь. А здесь в самом деле не надо с факелом мельтешить. А как разберёшь, что за книги в тех сундуках и какая от них польза, я и решу, что с ними делать. Может, сам и станешь на русский язык перетолмачивать…

— Иван Васильевич! — восторженно сказал Петер. — Я даже сейчас, ещё не разобрав книги, вижу, что среди них много очень древних. Вот, например, эта.

Он поднял дрожащими от волнения руками книгу форматом в четверть листа, лежащую на крышке большого сундука, окованного толстыми железными полосами.

— Ихтифалеика[86] пера великого Вергилия. Книга эта считается утерянной. Считалась. О ней остались только упоминания, хотя при жизни поэта её читали все образованные люди. Посмотрите, как превосходно выделан пергамент, на котором она написана. Он очень тонкий и почти без желтизны. Наверняка его делал большой мастер. А по начертанию букв я могу сказать, что этой книге примерно восемьсот лет. Где-нибудь в Италии или Бургундии её можно обменять на небольшой замок. А что хранится в остальных сундуках, я даже представить не могу.

— Эва как, — только и сказал царь, озадаченно почесав затылок.

Окольничий молчал. О ценности приданого царёвой бабки он догадывался, но не предполагал, что она настолько велика. Петер, возбуждённый от открывшегося книжного богатства, взял у оцепеневшего царя свой факел и, пытаясь разглядеть, что скрывается в темноте, полез в угол, перешагивая через сундуки и дрожа от нетерпения. Капли смолы вновь полетели во все стороны.

— Стой, Петруша, стой! — закричал царь. — Вернись, спалишь ведь все мои итальянские замки.

Окольничий, метнувшись за Петером, силой вырвал у него факел. Царёв крестник стоял, тяжело дыша. Он уже приходил в себя. Челяднин хлопнул рукой по лежащей на ближайшем сундуке книге: та уже начинала тлеть от попавшей на неё горящей смолы.

— Прости, государь, — сказал Петер, — увидев столь редкие и ценные книги, я просто потерял голову. Прости.

— Ну, ничего, ничего, — ответил царь. — Ты давай выбирай, что наверх нести. А мы с Иваном Трофимовичем тебе посветим.

Петер долго рылся в сундуках, бормоча что-то на латыни и вставляя изредка русские слова.

— Превосходно, превосходно. Какое богатство!

Иван Васильевич терпеливо ждал, когда его крестник выберет нужные книги и свитки. Наконец Петер указал на три сундука:

— Берём вот эти.

Потом он подошёл к стене, взял охапку лежащих внавалку свитков и положил сверху одного из сундуков.

— Вот, государь. Разберу их, потом и за остальных возьмусь.

Царь кивнул головой и сказал окольничему:

— Ты там распорядись насчёт людишек, чтобы поклажу наверх вытащили. Пусть крестник занимается тем, к чему у него душа лежит… Авось какая польза и будет.

Они направились к выходу, не говоря друг другу ни слова. И только когда уже поднимались по крутой лестнице наверх, царь произнёс, как бы про себя, ни к кому не обращаясь:

— Всё равно в битву все пойдут. И воины, и книжники.

Вскоре отправленные окольничим писцы Земского приказа уже тащили наверх тяжеленные сундуки с древними книгами, чтобы поставить в царской светлице, где их уже поджидал Петер. Желание узнать, какие книжные сокровища содержатся в сундуках, было настолько велико, что он решил эту ночь не спать. Находка "Ихтифалеики" вселяла надежду, что его ожидают большие открытия. Теперь он понимал, почему не названные братом Гийомом высокопоставленные римляне так сильно желают заполучить эту либерею. Надо же — такая великая ценность досталась этим варварам, которые не знают, что с ней делать! Он открыл первый сундук и стал перебирать старинные книги.

Когда стемнело, Петер велел принести свечи — много свечей, и запалил сразу несколько, чтобы не напрягать глаза при книжной работе. Он кропотливо разбирал целый век пролежавшие без употребления книги. Да, бабка нынешнего царя приехала из Рима в Москву ровно сто лет назад[87]!

За дверью светлицы прошли несколько человек, стараясь ступать осторожно, но это у них получалось не очень хорошо. "Стрельцы, наверное, — подумал Петер, доставая из сундуков свитки и книги, — велено им, чтобы меня никто не тревожил". Потом он погрузился в изучение книг настолько глубоко, что топот стрелецких сапог его совершенно не тревожил — он его просто не слышал. За окном всхрапнули потревоженные чем-то стоящие у дверей кони, проскакал полуночный всадник, коротко и громко велевший стражникам открывать ворота не мешкая, потому как следует он по государеву делу. Где-то орали песню пьяные, правда, быстро затихшие под чьими-то суровыми окриками — всё это также не коснулось его ушей. Он был не здесь.

Впитанная с детства любовь к книжной мудрости полностью захватила Петера. Он тщательно разбирал вытащенные из сундука книги, вписывая их названия в реестр, который он составлял тут же — на больших плотных желтоватых листах. Один лист, другой, третий. Петер дивился, насколько богатой оказалась царская либерея. Если там, в подземелье, его при виде открывшегося богатства охватил какой-то щенячий восторг, то теперь это было спокойное благоговение знающего человека, по достоинству оценившего, что находится перед ним! Огромное количество редчайших рукописных книг и свитков, которые оставили после себя знакомые и не знакомые ему мудрецы, многие из которых уже тысячу, две, а то и три тысячи лет как лежат в земле неизвестно какой страны. Уже, наверно, и народов, к которым они принадлежали, не осталось, а свитки остались!

Вот хорошо сохранившийся свиток, испещрённый письменами, которыми пишут люди пророка Мухаммеда. Тут даже рисунки есть — человеческая нога, голова, ребёнок в утробе матери. Жаль, что он не умеет читать на языке мусульман — наверняка это медицинский трактат, принадлежащий перу великого Авиценны или кому-то из его учеников! Но ничего, при Святом престоле наверняка есть сведущие люди — они разберут, что здесь написано.

Вот снова рисунки — на этот раз какие-то строения, напоминающие боевые башни и стены. Это, кажется, труд по фортификации. Правда, написан он на языке жителей далёкой империи, которые все остальные народы считают дикарями. Даже христиан! Да, это китайское письмо. Снова надежда только на римских грамотеев.

На глаза Петеру попался папирус, который покрывали греческие буквы. Греческий язык он знал хорошо. Так это же Фукидид — его "История Пелопоннесской войны"! А это что тут же? "О природе охлоса" — да ведь даже о существовании этой работы великого грека не известно ничего! А это значит, она присутствует только здесь, на этом столе! Свиток выглядит очень старым, неужели писал сам великий историк? Тогда ему около двух тысяч лет. Боже мой, боже, мой, и это лишь совсем малая часть того, что хранится в московском подземелье!

И какой умник распорядился сто лет назад выпустить Софью из Рима со всем этим богатством? Кто, скажите?!! Неужели при дворе Сикста четвёртого[88] не нашлось никого, кто по достоинство смог бы оценить, что именно увозит с собой племянница последнего императора Византии? И, главное, куда — к этим дикарям, которые даже не сумели распорядиться свалившимися на них богатствами и не нашли ничего более умного, чем бросить их в грязное подземелье?!! Тысячу раз прав был отец провинциал, когда ориентировал его на изучение и доставку в Рим этого сокровища! И он, Петер, сделает всё — как возможное, так и невозможное, чтобы выполнить поручение.

Если раньше полученное в Риме задание было для Петера чем-то отвлечённым, аморфным, хотя и обязательным к исполнению, то теперь оно приобрело форму и структуру. Оно представлялось ему в виде длинного ломаного коридора, где на каждом изломе его подстерегают страшные опасности — смертельные ловушки, неведомые чудовища или опытные убийцы. И теперь оно стало целью его жизни. Да, именно так: пока он находится в Московии, это цель его жизни! И не настанет в его душе покой, пока сундуки с книгами не будут выгружены с повозок и не поставлены перед базиликой Святого Петра, чтобы позже занять достойное место в библиотеке Ватикана! Да, библиотека дикого царя Ивана должна оказаться в библиотеке Святого престола, чтобы хранящимися в ней знаниями, да что там знаниями — самим фактом своего нахождения в правильном месте способствовать величию Святой католической церкви!..

…Когда утром царь, зевая, появился в светлице, Петер ещё не спал. На столе стоял бронзовый итальянский канделябр с пятью рожками, из которых торчали наполовину сгоревшие свечи, а неподалёку были разбросаны несколько свечных огарков. Рядом лежала стопка листов плотной бумаги, исписанных ровными столбцами латинских слов.

— Докладывай, крестник, что сделано, — приказал царь.

Петер обернулся: глаза его, красные от бессонной ночи, казались безумными.

— Да ты никак рехнулся, — испугался Иван Васильевич.

— Нет, государь, нет. Я переписал все книги, которые находились в этих трёх сундуках. И я… я поражён. Это огромное, огромное богатство. Правда, некоторые рукописи я не смог прочитать, а по начертанию знаков на одном из них я узнал письмо, которым писали жители Древнего Египта. Это и неудивительно, ведь Египет долгое время являлся провинцией Византийской империи. Очевидно, какой-то любитель древностей привёз старинный папирус в Константинополь и сохранил его в либерее для жителей грядущих эпох, то есть для нас.

— А на кой ляд он, если прочитать нельзя? — удивился царь.

— Это сейчас нельзя. Возможно, в глубинах Африки ещё удастся найти человека, умеющего читать египетское священное письмо[89].

— У нас и без Африки забот полно.

— Государь, сила государства не только в войске, но и в знаниях. И чем больше в державе внимания уделяется наукам и искусству, тем более оно устойчиво. Великий завоеватель древности Аттила выиграл много сражений и мог бы править всей Европой. Но проиграл лишь одно. И его могучая армия рассеялась, а воинственные гунны стали служить другим царям и вскоре забыли о своём происхождении. Это случилось именно потому, что кочевая держава Аттилы не знала наук и искусства, этой великой объединяющей силы. Это как раствор, что скрепляет каменную кладку в единое целое. Не будет наук и искусств — и любое государство рассыплется, как рассыпается каменная стена, не скреплённая надлежащим образом.

Царь озадаченно выслушал пламенную речь Петера.

— Хорошо, убедил ты меня. Пусть лежат египетские свитки, пока сведущий человек не объявится.

— Дозволь, государь, другие сундуки наверх вытащить да составить опись книг, в них содержащихся, как я уже сделал с этими.

Он взял со стола лист бумаги, исписанный латинскими названиями, и протянул царю. Но тот, взяв его и пробежав глазами, вернул обратно:

— Нет, крестник. Вчера хотел, чтобы занимался ты только бабкиным наследством, да передумал. Летом татары придут, и может случиться, что некому будет книгами заниматься. Может, и книг никаких не будет, если возьмут они кремль. Всё спалят, окаянные, все мои итальянские замки из кремлёвского подземелья. Поэтому оставляй сундуки, где стоят, а опись Ивану Трофимовичу отдашь. А сам давай-ка отсыпайся, да завтра с утра будет у меня к тебе поручение. Поедешь в Сергиеву обитель.

— Зачем, государь?

— Там отец Алексий наладил несколько кузниц. Пищали и бердыши привезёшь. Возьмёшь с собой полусотню стрельцов, десяток подвод.

— Государь…

— Сделаешь так, как я сказал, — остановил его царь негромкой фразой.

И Петер осёкся. В короткой реплике царя звучала власть. И ослушаться приказа было совершенно невозможно. Черты лица Ивана Васильевича стали суровыми, заострились, окаменели, и даже борода топорщилась как-то особенно непреклонно. Нет, не зря Петер считал, что умеет читать по лицам людей. Если царь всё уже решил, то спорить с ним было опасно. Можно было легко лишиться его расположения, а это чревато многими осложнениями! И совершенно ему не нужно.

— Хорошо, Иван Васильевич, — склонил голову Петер.

Так уж сложилось у них за минувшие полгода, что Петер называл царя по имени в тех случаях, когда хотел исподволь напомнить, что является его крестником. А сейчас, когда тот раздражён, такой намёк был необходим, чтобы возникшее между ними малое недоразумение не стало большим.

— Ступай, Петруша, — смягчился царь, — ступай поспи. Нам ещё так много надо сделать. На тебя сильно надеюсь.

Петер поклонился, вышел из царской светлицы и направился в свою спальню. Несмотря на усталость, он долго лежал без сна. Безусловно, либерея русского царя — явление уникальное. И надо приложить все силы, чтобы доставить её к Святому престолу. Но как? Всё, от него зависящее, он сделал. Стал не просто приближённым царя, но и его крестником. Как будто ненароком, не возбуждая подозрения, узнал, где хранятся драгоценные книги, и даже сумел составить каталог для содержимого трёх сундуков. Но пока доступ в хранилище ему закрыт. Кажется, царь Иван оценил значение либереи. И, судя по всему, он совсем не уверен в победе над татарами. Как всё это можно использовать для достижения намеченной цели?

Петер сел в кровати. Кажется, он придумал, что надо делать. Если царь решит, что книги нужно спасти любой ценой, можно предложить вывезти их из кремля на хранение в какое-нибудь безопасное место. Главное — отправить сундуки с книгами из Москвы, а дальше совсем не обязательно везти их туда, куда прикажет Иван Васильевич. Да конечно же! Только надо знать, куда везти.

Обрадованный найденным решением, Петер снова улёгся, закрыл глаза и моментально заснул. Спал он крепко, без сновидений. Но сон его был недолгим. С недавних пор он заметил за собой такую особенность: если предстояло выполнить какое-то неотложное дело, то сон длился ровно столько времени, сколько необходимо, чтобы восстановились силы. Вот так и сейчас.

Пробуждение наступило мгновенно. Петер переходил от сна к бодрствованию быстро, без промежуточного состояния, этой сладкой полудрёмы, когда так не хочется вылезать из-под тёплого одеяла. Он встал, позёвывая и размышляя о том, куда бы вывезти царскую либерею. Так ничего и не придумав, Петер отправился обедать, после чего решил выйти из кремля.

Пройдя Фроловские ворота, он остановился у Покровского храма. Несколько нищих стояли у входа с протянутыми руками. Петер дал каждому по деньге[90] и, перекрестившись, собирался войти в ворота, как услышал за спиной негромкое:

— Pater noster, qui es in caelis.

Сердце забилось чуть быстрее, но Петер совладал с собой и, обернувшись, увидел невысокого человека. Одет он был в добротный кафтан из грубой серой ткани, заячий треух[91] и валяные сапоги — словом, как зажиточный слободской человек[92]. Но Петер узнал его сразу. Перед ним стоял брат Гийом.

— Запалим свечи за усопших, — сказал он Петеру по-русски и первым вошёл в церковь, перекрестившись по-православному.

Он зажёг свечу от лампады, поставил её перед ликом Сергия Радонежского и стал что-то шептать, размашисто крестясь. Петер следовал его примеру, больше всего на свете сейчас желая, чтобы они поскорее покинули церковь, и брат Гийом рассказал, какие события произошли после их встречи в Каргополе.

Когда они вышли на площадь, брат Гийом сказал:

— Спустимся к реке. Здесь слишком людно.

Вдоль кремлёвской стены они подошли к Беклемишевской башне, напоминавшей о казнённом много лет назад отцом нынешнего государя, Василием Ивановичем, боярине Иване Беклемишеве[93]. Мимо, направляясь к Тайницкой башне, прошёл стрелецкий караул.

Пропустив стрельцов, Петер и брат Гийом приняли чуть правее и спустились к реке. Лёд на Москве начал подтаивать, но был ещё крепок.

— Я слышал, ты получил доступ к либерее, — сказал брат Гийом на латыни, — ты и вправду очень способный человек. Аббат Кератри оказался прав.

— Но как, как? — воскликнул удивлённый Петер. — Откуда тебе, брат Гийом это известно? Я лишь вчера сумел настолько расположить к себе царя, что он открыл мне местонахождение либереи. Мне даже удалось поднять три сундука и составить каталог их содержимого.

— Слуги Всевышнего есть даже в таких местах, которые весьма далеки от Святого престола, — туманно ответил брат Гийом, — и тебе лучше этого не знать. Ты выполняешь свою миссию хорошо. И как бы тебе ни приходилось трудно, знай, что твои друзья всегда рядом и помогут в трудную минуту. Сейчас у тебя возникли затруднения, поэтому появился я. Мне известно, что тебя волнует. Ты не знаешь, когда и куда вывозить либерею. Верно?

— Да, брат Гийом.

— Вывозить следует непосредственно перед приходом татар. Перед близкой угрозой её уничтожения царь Иван легче согласится отправить сундуки с книгами в какое-нибудь безопасное место. И ты должен сопровождать этот обоз.

— Хорошо, брат Гийом.

— Но обоз должен изменить направление и оказаться в совсем другом месте.

— Я понимаю это, брат Гийом.

— Это место должно быть в пределах досягаемости наших польских друзей и подальше от степных дикарей. Мы пока не решили, в какое место отправить книги, но ясно, что оно должно быть вблизи западных пределов Русского царства.

— Я думаю так же, брат Гийом.

— Ты сейчас должен сделать всё возможное, чтобы не впасть в немилость царя. Его настроение очень переменчиво, и вчерашний фаворит может легко оказаться в опале. Из-за непостоянства его характера ты, чужой русскому народу человек, и стал царским крестником, в то время как многие честные и умные люди были убиты или сосланы.

— Я сделаю всё, чтобы не потерять расположение царя.

— Хорошо, терциарий. Когда станет известно место, куда следует доставить либерею, я сообщу тебе. Мне несподручно часто видеться с тобой, поэтому скоро прибудет твой помощник и защитник. Родом он из Шотландии, а зовут Сеорас Макдугал. Решение о его визите в Московию было принято давно, год назад, но тебе до времени не было необходимости знать об этом. Теперь ты знаешь. Вдвоём вам будет легче работать.

— Брат Гийом, почему мне сразу об этом не сказали?

Коадъютор внимательно посмотрел на него:

— Это твоё первое задание. Мы пока не знаем, насколько хорошо ты способен тайно трудиться во славу Святой церкви, хотя у меня уже сложилось благоприятное впечатление о тебе. По мере того как ты будешь набираться опыта, тебе будет оказано большее доверие.

Голос брата Гийома стал каким-то особо мягким, доверительным:

— Знаешь, Петер, когда-то очень давно, когда я был совсем не намного старше, чем ты сейчас, я получил задание от самого Игнатия Лойолы[94] отправиться на север Норвегии. Передо мной стояла задача выяснить, насколько привержены католичеству дикие племена, кочующие, не зная границ между государствами, по всему северу Скандинавии. В то время протестантская зараза только набирала силу и в Швеции, и в Норвегии, которая является частью Датского королевства. Поэтому в окружении Святого престола у многих было мнение, что мы, используя этих дикарей, способны хоть как-то препятствовать распространению в этих странах учения Лютера.

Петер, внимательно слушавший коадъютора, решился прервать его, задав вопрос:

— И это мнение было ошибочным?

— Да. Они совершенно не представляли, что там происходит. У меня было задание прожить среди дикарей три года, проповедуя среди них слово божие. И я честно выполнил его. Но…

Коадъютор разочарованно цокнул языком.

— У тебя ничего не вышло?

— Совершенно ничего. Конечно, тогда я был молод и не так искушён, как сейчас. Но даже у опытного проповедника не вышло бы ничего, я в этом абсолютно уверен. Эти люди были закоренелыми язычниками. Они верили в целый сонм богов, высекали из дерева идолов, перед которыми совершали кровавые жертвоприношения. И, как я ни старался, мои усилия были пустыми.

— Брат Гийом, они ведь могли принести в жертву и тебя?

— К, счастью, нет. У них не было человеческих жертвоприношений. Они лишь забивали оленей и оставляли перед своими божками немного мяса или мазали губы идолов кровью — считалось, что этого достаточно. Иногда их боги довольствовались шкурами животных. Что у меня ничего не получится, я понял уже к концу первого года.

— Тогда почему ты не вернулся в Рим раньше?

— Потому что мне было сказано — находиться среди них три года. И всё это время я не видел ни одного христианина. Правители дикарей платили дань королевским чиновникам, но это случалось раз в год, и я в это время находился далеко от места передачи северных мехов в королевскую казну. Да я и не стремился к такой встрече, понимая, что она может раскрыть, кем я являюсь.

— И ты вернулся в Рим ни с чем?

Брат Гийом задумался:

— Не совсем так, Петер. Да, поручения я не выполнил. К концу третьего года моего пребывания среди дикарей к ним стали проникать лютеранские миссионеры, и я счёл за лучшее покинуть этим места, да и назначенный срок к тому времени вышел.

— Брат Гийом, из твоих слов следует, что какая-то польза от твоего пребывания среди них всё же была?

— Да, была. По прибытии в Рим я предоставил в орден подробный отчёт о своей работе, который был оценен по достоинству. Я точно следовал полученным инструкциям, приобретя способность долгое время работать, не имея никакой связи с единомышленниками. Сначала это казалось мне невероятным, но три года — достаточный срок, чтобы ощутить уверенность в своих силах. После этого мне стали давать всё более важные и ответственные задания. Во славу Святой церкви.

Брат Гийом перекрестился по-католически — слева направо. Петер последовал его примеру, благо, что людей вблизи не было, и никто не смог бы разоблачить в них лазутчиков Рима.

— Мне кажется, ты что-то не договариваешь, — произнёс Петер.

Брат Гийом усмехнулся:

— Ты проницателен, терциарий. Это хорошо. Действительно, за три года я приобрёл много полезных знаний и умений. Я могу ночевать в зимнем лесу, не разводя костра, могу совершать дальние пешие переходы, и, думаю, в этом я сильнее тебя, хотя ты младше более чем на тридцать лет. Я умею мгновенно засыпать и просыпаться в нужное время, оставаться благоразумным во время всеобщей сумятицы. И многое другое, о чём сейчас и не вспомнишь, но эти знания сами всплывают в памяти, когда в них возникает необходимость. И, хотя этому меня научили языческие колдуны, я использую это во славу божью и Святой церкви.

Повисла тишина. Петер сглотнул набежавшую в рот слюну:

— Ты ведь… научишь меня всему этому, правда?

— Конечно, юноша, но лишь при одном условии.

— При каком же?

— Если ты не будешь ничего бояться и всё твоё естество, все твои помыслы будут направлены на достижение одной цели — величия нашей Святой церкви, — торжественно произнёс коадъютор.

— Иначе я не оказался бы здесь, брат Гийом.

— Верю, верю, Петер. Поэтому делай то, что должен, и свершится, чему суждено[95]. Я уже после возвращения от северных дикарей изучил язык московитов, потому что мне предстояло нести им свет католической веры. И теперь знаю его настолько совершенно, что они видят во мне своего. И это в течение одного года. Всё во славу божью, и ты тоже сможешь совершить невозможное, если очень захочешь!

Брат Гийом сделал глубокий вдох и шумно выдохнул, закрыв глаза.

— Итак, Петер, мы с тобой говорили о том, что скоро в Москву приедет твой помощник. Ты запомнил его имя?

— Да, брат Гийом, — спокойно ответил Петер, — это Сеорас Макдугал. Я всё помню.

— Хорошо. Ты знакомства с ним не скрывай, но и к царскому двору не приводи. Будто приехал он по тем же делам, что и ты — налаживать торговые связи. И знай: как бы ни было тебе трудно, я всегда рядом и приду на помощь. Но лучше, если такой необходимости не возникнет. Прощаться не будем, просто каждый пойдёт туда, куда ему надо.

Брат Гийом и Петер, не прощаясь и не говоря больше ни слова, разошлись в разные стороны.

Глава 11

ТАЙНОПИСЬ

Москва, весна 1572 года

Однажды утром Егорка застал в приказе Ивана Трофимовича читающим какой-то свиток. Тот так увлёкся, что, кажется, не замечал ничего вокруг. С тех пор как Егорка научился читать, у него при виде любого свитка или книги прямо зуд начинался: до ужаса хотелось узнать, что там написано. Ему уже не раз доставалось от окольничего за неуместное любопытство, и даже степенный Глеб как-то раз отвесил звонкий щелчок в лоб, но ничего поделать с собой Егорка не мог.

Вот и сейчас, видя, что окольничий весь погрузился в чтение, подошёл неслышно и заглянул в свиток. И его лицо тут же разочарованно вытянулось: понять, что написано, было совершенно невозможно. Письмо оказалось не русским и не немецким, а непонятно каким. Егорка даже засомневался — а буквами ли оно написано? На первый взгляд казалось, что это просто какие-то каракули, вроде как ребёнок бездумно водил пером по бумаге. Не оборачиваясь, окольничий спросил:

— Что, непонятно?

Зря, выходит, Егорка думал, что тот его не заметил. Получается, заметил и нарочно дал заглянуть в свиток.

— Не понятно.

— А вот чтобы не лез, куда не просят, подставляй лоб.

Вздохнув, Егорка наклонил голову: что ж поделаешь, виноват, так виноват. Но Иван Трофимович щёлкать его по лбу не стал и лишь сказал:

— Иногда неуместное любопытство человеку жизни стоит. Помни об этом.

Спокойно так сказал, но почему-то проняло Егорку на этот раз лучше, чем любой, даже самый сильный щелчок. Видно, понял Иван Трофимович, что щелбаны и даже розги не помогут унять ребячье любопытство. И произнёс эти слова как-то по-особенному, доходчиво.

— В послании этом нет ничего тайного, — продолжил окольничий, — да и не понял бы ты ничего, даже если бы день над ним просидел, потому как написано оно по-особому. Как раз, чтобы такие, как ты, любопытные, не лезли.

— А если нет ничего тайного, зачем его по-особому писать?

— Верно, незачем. Сейчас незачем. Но я требую, чтобы все послания писали тайнописью. А то ведь вдруг отправитель считает, что ничего заслуживающего внимания в письме нет, а на самом деле есть.

— Как так может быть?

— Очень просто, Егор. Человек на своём месте видит как бы маленький кусочек картинки, и ему кажется, что там ничего особенного. Другой на своём месте — то же самое. А когда все эти кусочки собрать воедино, то и получается целая картинка. И видит её только тот, кто собрал все кусочки. Понятно?

— Не очень.

— Ну тогда слушай дальше, — вздохнул окольничий, — вот, к слову, зрячий человек привёл трём слепым лося и велел сказать, что это такое. Один ощупал морду и сказал, что это лошадь, второй ощупал рога и сказал, что это соха, а третий…

Тут Иван Трофимович задумался.

— Э-э-э… третий ощупал… ну, скажем, хвост, и сказал, что это баран. А на самом деле это не то, не другое и не третье. Это лось.

— Разве у барана и лося похожие хвосты?

— Не спорь. Немного похожи. Но не в этом дело. Я думаю, ты понял.

— Ну, понял.

— Так вот и я как зрячий из этой притчи. Вижу лося целиком. И хочу, чтобы те, кто перехватит послание, оставались слепыми. Чтобы не видели даже малого кусочка всей картины. Для того и пишут мне всегда тайнописью.

— Я понял. Больше не буду смотреть.

— Вот как раз сейчас ты и будешь смотреть, — сказал окольничий, — но не всё, а только то, что я покажу. А для этого надо… Что для этого надо, Егор?

— Для этого мне надо научиться понимать тайнопись.

— Верно. Сегодня и начнём. Пора тебе полезным делом заняться, довольно пол мести вместе с этими бездельниками.

Он кивнул головой в сторону входящих в помещение приказа писцов.

— Сейчас, только ответ напишу, сразу и займёмся.

Егорка присел на скамью рядом с окольничим, и на этот раз тот его не гнал и листы не отворачивал. А когда стал писать ответ, Егорка ничего разобрать не мог. Казалось, Иван Трофимович водит пером без всякого порядка. Иногда Егорке чудилось, что он начинает различать некоторые буквы, но они тут же терялись в затейливой вязи кривых линий, проводимых почти без отрыва пера от бумаги.

Наконец он закончил писать ответ, посыпал бумагу мелким сухим песком, потом стряхнул его, сдул пыль, и, свернув письмо в трубку, перевязал толстым шерстяным шнурком. Крикнул:

— Глеб!

Тот подошёл степенно, неторопливо. Видно было, что он у окольничего на особом счету и слово "бездельник" к нему совершенно не относится.

— Запечатай сургучом да отправь в Белоозеро.

Глеб молча кивнул, взял у него из рук свиток и удалился так же степенно, как и подошёл.

— А мы с тобой, отрок неразумный, сейчас займёмся тайнописью.

Иван Трофимович принёс чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и вывел на нём букву "аз". Но не уставом или полууставом, а какой-то особенной прописью, с волнистыми линиями и завитушками.

— Что видишь?

— Аз, — ответил Егорка.

Окольничий снова склонился над бумагой и стал водить по ней пером, перекрывая новыми письменами прежнюю "аз". Остановившись, повернул лист к Егорке:

— А теперь что?

На бумаге была дикая мешанина кривых линий, которые пересекались и накладывались одна на другую. Очень похоже на послание, которое читал окольничий перед приходом Егорки.

— Непонятное что-то. Не могу разобрать.

— Здесь написано "аз есмь альфа и омега". Откуда это, знаешь?

— Не знаю.

— Дубина! Это Откровение Иоанна Богослова. Означает: "Я есть начало и конец".

— Теперь буду знать.

— Погляди ещё раз на бумагу. Различаешь буквы?

Егорка стал вглядываться в замысловатую надпись, и — о чудо! — он вдруг стал узнавать отдельные буквы. Правда, если бы Иван Трофимович не сказал ему, что здесь написано, он бы ни за что не догадался.

— Кажется, различаю…

— Кажется ему… Надо, чтобы не казалось, а сам, без помощи различал. Понятно, как это делается?

— Что ж тут непонятного? Одна буква пишется поверх другой, и они так переплетаются, что с непривычки прочитать написанное невозможно.

— Верно. Вот ты и учись читать то, что другие не видят. И сам учись так писать. Тут моя помощь тебе не нужна. Главное — побольше самому писать или читать написанное. Глеб тебе поможет, я ему скажу, чтобы не прогонял.

— Хорошо, Иван Трофимович.

— Но это самый простой способ тайнописи. Применяется, когда нет времени использовать что-то посложнее или когда послание не очень важное. И если человек читать её приучен, то скрыть написанное не получится. А для сокрытия есть другие способы.

— Какие?

— Их много. Есть литорея[96] простая, есть мудрая. Есть тарабарское письмо. Иногда пишут русские слова латинскими буквами, да вдобавок к этому ещё и ещё литореей. Такую тайнопись стороннему человеку прочитать вдвойне труднее. Иногда греческим письмом или глаголицей.

— А что такое глаголица?

— Это старое славянское письмо, которое было до кириллицы. Буквы там очень уж замысловатые, если писать быстро — сложно слишком. А вот для тайнописи сойдёт.

Егорка с сомнением почесал затылок:

— Я только-только русское письмо выучил, а тут вон сколько всего.

— Если захочешь — выучишь и это, — сказал окольничий, — а часто, чтобы скрыть написанное, мы используем тайные чернила.

— Как это — тайные?

— Это самое простое, но если не знать, что в послании есть надпись тайными чернилами, не за что не догадаешься. Пишешь самое обычное послание — например, как бы от приказчика своему купцу-хозяину. Ну, что там они могут писать? Какие цены на пеньку или на воск, или почём голландцы на Двине строевой лес торгуют. Никому, кроме купцов, это не интересно, а ты между строчек тайными чернилами пишешь то, что тебе надо, и человек, к которому такое письмо попадёт, знает, что надо делать, чтобы его прочитать.

— Получается, написанное тайными чернилами не видно?

— Не видно, Егор, не видно.

— А что за чернила, Иван Трофимович?

— Разные они бывают. Обычное коровье молоко хотя бы или сок лука, яблока или брюквы. Или квасцы, которые при выделке кож используют. Написанное ими становится невидимым.

— Как же его делают видимым?

— Надо всего лишь подержать бумагу над свечкой. Молоко от этого буреет, другие тайные чернила тоже прозрачность теряют, и написанное становится видно.

За стеной внезапно послышался топот, дверь отворилась, и в приказ вошёл человек в дорогом, но запылённом от дальней дороги кафтане.

— Кто здесь окольничий Земского приказа Иван Трофимович Челяднин? — спросил он громким голосом.

— Не шуми, гонец. Я окольничий. Говори, с чем прибыл?

— Послание тебе из Сергиевой обители.

— С каких пор монахи стали отправлять послание с мирянами?

— Ничего не знаю, окольничий, я сын боярский, забирал из обители выкованные там по царскому приказу бердыши и сабли. Отец Алексий дал письмо и велел вручить тебе.

— Так давай письмо, давай, — сказал Иван Трофимович. — И не шуми ты так.

Сын боярский протянул ему свиток и вышел из приказа.

— Давай, Егор, посмотрим, что там мне отец Алексий написал.

Окольничий сломал сургучную печать, развернул свиток и показал Егорке.

— Так… написано скорописью. Кое-где монокондил. Знаешь, что такое?

— Нет.

— Знаешь, знаешь. Это то, что я тебе вначале показывал. Когда буквы одна на другой пишутся. А скоропись — это когда полуустав пишется быстро и буквы как бы связаны друг с другом. Давай глянем, что же нам тут накарябано?

Он положил перед собой лист и стал внимательно всматриваться. Потом перевернул его и снова попытался прочитать.

— Эва отец Алексий намудрил. Даже перемудрил…

Он морщил лоб, пытался прочитать и так, и эдак, но ничего не получалось.

— Рука у старика, что ли, ослабла? Разборчиво написать не может. Или это у меня глаз былую зоркость потерял, — бормотал окольничий, силясь разобрать написанное.

Наконец сердито отодвинул лист от себя. Прочитать послание он так и не смог. Со стороны дверей послышалось громкое:

— Что, Ерпыль[97], не осилишь написанное?

Иван Трофимович, а вслед и Егорка оглянулись. Перед ними стояли отец Алексий и боярин Михаил Микулинский. Лицо окольничего расплылось в улыбке. Он встал с лавки и радушно развёл руки в стороны:

— Здравствуйте, братья. Давно же я с вами не виделся.

Он поочерёдно обнялся с отцом Алексием и с боярином. После чего подвинул лавки к столу. Окольничий громко пыхтел, рассаживая гостей. Егорке сразу было ясно, что видеть их он очень рад.

— Вы ко мне по делу какому или так, по пути зашли?

— Сам же говоришь, — давно не виделись, — ответил отец Алексий, — а старых друзей забывать — грех. Поговорить надо, старое вспомнить.

— Новое рассказать да о новом узнать, — вставил боярин.

— Ну, коли так, то давайте вечерком и свидимся. Писцы мои как уйдут, здесь и посидим, и поговорим.

— Это можно, — ответил отец Алексий, — возвращаюсь в обитель я завтра поутру, а вечерком можно и посидеть.

— Велю слугам принести наливочек, — сказал боярин, — да закусок всяких.

— Так ведь Великий пост идёт, Михаил, — напомнил ему отец Алексий.

— Ах да, — спохватился боярин, — тогда прикажу сбитня сварить да каши гречневой.

Тут его взгляд упал на Егорку:

— Что-то мне рожа твоя знакома. Кто таков будешь?

— Здравствуй, Егор, — улыбнулся отец Алексий, — я тебя сразу приметил. Ты, я вижу, у Ерпыля нашего на особом счету.

— Без твоего слова не взял бы к себе, — ответил за Егорку окольничий, — а взял и не жалею. Работящий растёт да разумный.

— А-а-а-а, — протянул боярин, — так это я тебя из Сергиевой обители прошлой осенью привёз. Так?

— Так, боярин, — ответил Егорка.

— Так я ж тебя к кузнецу определил. Как здесь оказался? Ушлый ты, я смотрю.

— Он у Никиты и дня не проработал, — ответил за Егорку окольничий, — крица на руку упала, кость раздробила. Ему лекарь наш, Данил, срастил руку-то, а потом и от отца Алексия послание подоспело. Вот он и здесь. Пусть к моему ремеслу привыкает. Не дурнее других, чай.

— Ну, ты говорливый какой, — ухмыльнулся Микулинский, — а двадцать с лишком лет назад под Казанью ловко только саблей махал. Помнишь, отец Алексий, нашего Ерпыля двадцать лет назад?

Священник смиренно кивнул головой, но Егорка видел, что в глазах его прыгали весёлые огоньки.

— Ступай, Егор, — сказал окольничий, — чем заняться, ты знаешь. Завтра утром придёшь, спрошу. На вот бумагу.

Он протянул два листа — один наполовину исписанный и второй — чистый. Уже выходя, Егорка услышал, как окольничий спросил:

— Что это за послание вы мне передали? Ничего непонятно.

Отец Алексий молча улыбнулся в бороду, а боярин рассмеялся:

— Это мы хорошо придумали, зная любовь твою к мудрствованию. Изрядно повеселились, наблюдая, как ты силишься разобрать эти каракули.

— Так там ничего не написано?

— Нет.

— Вот же шутники!

Егорка захлопнул за собой дверь. До вечера он был свободен. Задание Ивана Трофимовича он, конечно, выполнит, это недолго и нетрудно. Но думал он сейчас совсем не об этом. Оказывается, сварливый и всезнающий окольничий Иван Челяднин, важный боярин Михаил Микулинский и добрый отец Алексий — давние и хорошие знакомые. Но собрались они сегодня не только для того, чтобы вспомнить дни былые, но и ещё для чего-то. И ему ой как хотелось узнать — для чего именно? А как это сделать? На ум ему ничего не шло. Прокрасться в приказ, спрятаться там и подслушать? Так ведь там и спрятаться негде. Да и как, на глазах у всех туда вернуться, если Иван Трофимович отослал его в каморку осваивать монокондил и скоропись?

Егорка вспомнил, как он однажды помогал писцам Земского приказа таскать старые, ненужные свитки в хранилище. Кое-кто хотел их отправить в печь, но окольничий сказал: "Пусть лежат, авось пригодятся". Вот и выносили они из приказа старую переписку с царскими воеводами да наместниками. А много накопилось — за двадцать-то лет.

Но не это было главным. Выносили не через ту дверь, через которую все входят, а через другую, что в дальнем углу. Там такой узенький проход, ещё одна дверь, потом комната, из которой было три хода. По одному из них и таскали книги в хранилища. Один из оставшихся вёл неизвестно куда, наверное, в царские палаты, а последний выходил на улицу. И там, кажется, не было охраны. Или всё же была?

Егорка отнёс в каморку бумагу и решил разведать, точно ли можно незаметно подобраться к той двери, через которую они носили старые свитки. Спустившись из своего жилища вниз, он подошёл к двери, которая вела в хранилище старых свитков, и попробовал её открыть. Дверь отворилась легко, и даже петли не заскрипели. И — о чудо — при них не было охраны!

Стараясь ступать бесшумно, он прошёл по проходу и попал в ту самую комнату с тремя выходами. По какому же идти? Вот этот, точно, в хранилище, значит, ему не туда. Другой поворачивал направо. Он осторожно подкрался к повороту и, присев, выглянул из-за угла. И чуть не вскрикнул от неожиданности. Проход за поворотом поднимался вверх и там, на ступеньках, саженях в семи от него стояли двое стрельцов во всём вооружении. И бердыши, и пищали, и даже, кажется, сабли.

Егорка на какое-то время аж дышать перестал. Хорошо ещё, стрельцы не смотрели в его сторону, а о чём-то негромко разговаривали. Наверное, мягкости его шагов сейчас позавидовали бы и кошки. Медленно, осторожно он отошёл от угла и направился по последнему проходу.

И это оказалось то, что ему было нужно. Пройдя саженей десять и повернув два раза, он упёрся в низенькую дверь, за которой был Земский приказ. Обрадованный, Егорка уже собирался уходить, чтобы вернуться вечером, но тут послышался стук двери, а потом затопали чьи-то сапоги, и громкий голос спросил:

— Почему на входе никого нет и дверь не заперта?

"Наверное, стрелецкий десятник, — мелькнула мысль, — теперь не выбраться".

Он прижался к стене, стараясь слиться с ней. Если его сейчас найдут, не оправдаешься, что зашёл только из любопытства. Царь опасается заговоров, а про Малюту[98] ходят слухи — один страшнее другого. Прав, ой как прав был окольничий, когда говорил, что неуместное любопытство может стоить жизни!

Где-то вдалеке лязгнул засов — закрывали наружную дверь, потом снова послышались шаги, и вскоре всё стихло. Но выбираться сейчас, когда стрельцы настороже, не стоило. Попадёшь в лапы Малюты — и тогда уж точно пропал!

Егорка решил затаиться, а что дальше — там видно будет. Он не раз уже замечал за собой такое: в первый момент пугаешься, даже трясучка начинается, а потом привыкаешь и начинаешь себя вести совершенно спокойно. Чувство опасности не проходит, но голова ясная-ясная, а совершать скорые и глупые поступки совершенно не хочется.

Вот так и сейчас. Егорка решил держаться подальше от стрельцов, поэтому пробрался к самой двери, что вела в Земский приказ, и присел возле неё. В проходе было почти совсем темно, и лишь с той стороны, где был вход в царские палаты, виднелось светлое пятно. То ли окно там, то ли свечи палят или лучину. Нет, у царя лучину не палят. Наверно, и свечи ради охраны тоже не зажгут — больно дороги. Окно, это точно!

Из-за двери послышался глуховатый, но вполне различимый голос:

— Всё, ребятушки, всё. Приходите завтра. А сейчас отдыхайте, я отпускаю.

"Окольничий писцов выгоняет, — догадался Егорка. — сейчас отец Алексий с боярином придут".

Некоторое время за закрытой дверью был слышен шум — это собирались и уходили писцы. Потом всё стихло. Егорка, вслушиваясь в тишину, и сам не заметил, как заснул. Сколько он спал, неизвестно. И сна никакого не видел. А проснулся, как от толчка. Кажется, в приказе упала на пол лавка. От неожиданности он дёрнул головой и сильно ударился о дверь. Треск, как ему почудилось, при этом был настолько громким, что и пищаль, наверное, тише стреляет. Егорка испуганно огляделся. Он представил, что сейчас сюда вбегут стрельцы и потащат его на расправу к Малюте. Но всё было тихо. Наверное, этот треск был только внутри головы, а другие его и не расслышали. Егорка пощупал лоб: на нём вздувалась шишка. И, судя по скорости набухания, она будет большой, а по цвету — как спелая слива. Он было приуныл, но из-за двери донёсся хорошо различимый голос боярина Микулинского, продолжающего разговор, начавшийся, пока Егорка спал:

— …и никто не знает, как этот иноземец царю в доверие влез. Даже крестником его стал. Многие родовитые бояре недовольны, что немец такую силу взял. Уж на что Штадена недолюбливают, так Пётр Немчинов дальше его пошёл. Православие принял, по мнению многих — не по-настоящему, а лишь для своей выгоды. А царь с ним советуется, поручения важные ему даёт. А как такое случилось — все только затылки чешут.

— Не бывает, чтобы человек, воспитанный в католичестве, так внезапно принял бы православие, — сказал отец Алексий, — и меня это удручает. Сдаётся, много бед этот Пётр Немчинов может принести державе.

Какое-то время стояла тишина. "Наверное, кашу уминают", — с тоской подумал Егорка. Только сейчас он почувствовал, насколько голоден. Ещё бы, ведь он только позавтракал, а сейчас уже время к вечеру. Он даже пообедать не успел. И чёрт его дёрнул идти на разведку, не поев досыта!

— Вот что я вам скажу, — произнёс Иван Трофимович, — я к этому басурманину давно приглядываюсь. Человек он книжный, знающий. Недавно вот был в том хранилище, где либерея царицы Софьи хранится да привезённые из Казани свитки и книги. Он и впрямь обрадовался, увидев, какое там богатство. Уж я-то в людях разбираюсь. Но что он задумал, с какой целью к царю в доверие втёрся — непонятно. Но точно не с добрыми намерениями. Глаз у него нехороший. Плохой глаз, лживый.

Они помолчали, потом окольничий добавил:

— Был гонец зимой от Каргопольского воеводы. Может, совпадение, а может…

И он снова замолчал.

— Да не тяни ты, — сказал боярин, — говори, что знаешь.

Окольничий вздохнул:

— Немец въезжал на Русь через торг, что в двинском устье. Потом пошёл на Каргополь, а уж оттуда с обозом — на Москву. Он об этом сам царю рассказывал.

— Ну да, для немецких купцов летом это самый верный путь, — подтвердил боярин.

— У каргопольского воеводы дело поставлено хорошо, везде свои соглядатаи. Место бойкое — только успевай приглядывать. Так умер его соглядатай. А прислуживал он как раз на том постоялом дворе, где наш немец останавливался. И как раз в то самое время. Не знаю, случайность или нет.

Они снова замолчали, черпая ложками гречневую кашу. От неё шёл такой запах, что у Егорки аж живот судорогой свело от голода.

— А ведь совсем молоденький паренёк был. Отрок. И чего бы ему помереть вздумалось?

— Так не убили же?

— То-то и оно, что не убили. Вышел он для чего-то с постоялого двора. И не вернулся. На следующий день только и нашли в сугробе, когда собаку пустили.

— Может, задушили? — спросил отец Алексий.

— От удушения свои следы остаются, легко различимые.

— Яд?

— Яд подают с едой или питьём. А как его можно было отравить на улице — неизвестно. Нет, не яд.

— Тогда что?

— Случается, что и молодые ни с того ни с сего умирают.

— Это уж кому Господом какой срок написан, — сказал отец Алексий.

Окольничий раздражённо отмахнулся:

— Да только видели, что немец этот тоже выходил с постоялого двора якобы по нужде. Выходило двое, а вернулся один. И немец этот сейчас среди ближних к царю людей. Тревожно мне.

— Так надо царю сказать! — воскликнул боярин.

— Можно и сказать, — спокойно ответил окольничий, — да только посчитает царь, что это наветы завистников. И дела не исправишь, и сам в опалу попадёшь. Тут надо бы разобраться сначала, потом уж к царю подходить.

— Как разобраться-то?

— Глядеть надо, с кем немец встречается, что говорит, чем интересуется. Воевода пишет, крутился в Каргополе какой-то блаженный. Долго крутился. И вроде как заходил на постоялый двор, когда немец там сидел. А после этого пропал, как не бывало.

— Неужто его поджидал?

— Тоже неизвестно.

— Беда будет, коль не раскроем немца, — сказал боярин.

— Для чего же ему царская либерея? — спросил отец Алексий. — Выгоды с того ему никакой.

— Я тоже думаю, что никакой, — ответил окольничий, — хотя он и говорил, что там есть книги, имеющие великую ценность. Но только ведь пока она в Москве, что имеет ценность, что нет — для него никакой разницы. Нет, не для того он здесь.

— А ты воеводе отпиши-ка, — сказал отец Алексий и замолчал.

— Что, что отписать-то?

— О подозрениях своих отпиши. Пусть он там присмотрит, за новыми людьми-то.

— А ведь верно, — задумчиво сказал окольничий, — коли царёв крестник сам ничего в Москве сделать не сможет, наверняка помощник к нему прибудет. И Каргополь — то самое место, где его перехватить можно.

— Если, конечно, он этим путём пойдёт, — добавил боярин Микулинский.

Они снова замолчали. Егорка понял, что пора выбираться. Услышанного и так слишком много, чтобы переварить в одночасье. Он осторожно встал и, подкравшись к большому проходу, выглянул. Там было пусто. Стрельцы, очевидно, по-прежнему стояли на лестнице у входа в царские палаты.

Егорка медленно подошёл к входной двери. Она оказалась закрытой изнутри на засов. Вот завтра крику будет, когда увидят, что дверь кто-то открыл, да ничего не поделаешь. Он, стараясь не шуметь, отодвинул засов и открыл хорошо смазанную дверь. На улице уже стемнело. Эх, ужин прошёл! Видно, придётся сегодня спать на голодный желудок. Егорка осторожно прикрыл за собой створку и вышел из здания.

Глава 12

ВСТРЕЧА С ВАРЕЙ

Москва, начало лета 1572 года

К какому сроку ждать татар, в Москве не знали. Обычно ходили они в набег в начале лета, но с дальних застав докладывали — всё тихо. И немногочисленные беглецы из крымской неволи сообщали — не заметно весной обычных при набеге приготовлений. А неизвестность — хуже всего, вот и торопились, готовились встретить врага в любой миг.

Егорка как-то заметил, что на площади у кремля плотники сколачивают из толстых дубовых досок большие щиты с дырками. Назначение их он понять не мог, поэтому долго крутился рядом, но плотники были суровы и неразговорчивы. Егорка молча наблюдал, как они перед тем, как забить гвоздь, натирают острие воском. Изнывая от любопытства, он подошёл к самому старшему плотнику. Известно ведь — пожилые люди обычно добрее молодых.

— Дяденька, а зачем гвозди воском натирать?

Плотник зыркнул на него недовольно, но всё же буркнул сквозь зубы:

— Это чтобы гвоздь легче в дерево входил.

— А отец всегда без воска забивал.

— Он у тебя кто?

— Шаповалом был. Умер уже.

Плотник немного смягчился и в дальнейшем отвечал на Егоркины вопросы спокойно:

— Понятно, что не плотник. Наверно, кроме сосны да липы, дела ни с чем не имел?

— Не знаю.

— То-то же, что не знаешь. Сосна — дерево мягкое, гвоздь в него легко идёт. А дуб твёрдый, особенно когда сухой. Вот мы гвозди воском и натираем. Их так забивать легче. Гвозди дороги, их гнуть да ломать нельзя. Ясно?

— Ясно. Не ясно только, что это вы из дубовых досок сколачиваете?

— Гуляй-город это.

— Что?

— Гуляй-город. От татар отбиваться.

— А что это?

— А ты у стрельцов поспрашивай. Они тебе лучше моего расскажут.

Егорка отошёл от плотников. Подумал ещё, что надо бы у окольничего спросить, что за гуляй-город такой. Онто должен знать не хуже стрельцов. Сам ведь в молодости в походы ходил. Хоть и кричит, и ругается, но в общем-то невредный. Не зря же Егорку приютил.

Мужики меж тем закончили сколачивать щиты. Откуда-то прикатили низенькие телеги на широких колёсах с железными ободами. Плотники, привязав к углам щитов верёвки, начали поднимать их стоймя и крепить на повозках. Егорка ещё заметил по краям какие-то крючья, петли. Наверное, чтобы сцеплять щиты между собой. Когда последний был поднят и прочно закреплён на повозке, стрельцы куда-то увезли их с площади.

Егорка уже догадался, что это такой передвижной забор, наверное, чтобы в поле от татарской конницы защиту иметь.

С этим вопросом он и подошёл к окольничему. Тот посмотрел на него задумчиво, пожевал губами, потом сказал:

— Верно мыслишь. Не зря тебя отец Алексий хвалил. Да, против татар в поле выстоять невозможно, коли спрятаться не за что. Пальнёшь из пищали раз, другой, а потом всё равно достанут и порубят в крошево, если раньше стрелой не достанут. А вот если ты в гуляй-городе укрылся — тут-то им и незадача вышла. Из-за стен можно и из пищалей, и из лёгких пушек палить, и от стрел укрываться. А уж если они решат спешиться да в рукопашную пойти — что ж, добро пожаловать, мы не против.

— А сжечь его могут?

— Сжечь? Конечно, могут. Только полевая битва скорая, а гуляй-город для долгой осады и не предназначается. Для того крепостные стены есть. А в поле он — первая подмога.

Окольничий замолчал, о чём-то думая. Егорка подождал немного, ожидая, что тот скажет ещё что-нибудь. Но, видя, что тот продолжает безмолвствовать, решил сам начать разговор:

— Иван Трофимович, а раньше в сражениях гуляй-город сильно помогал?

Тот встрепенулся и, глянув на Егорку, произнёс:

— Что? Гуляй-город? Помогал, конечно. Если б не помогал — его бы делали разве?

— А здорово это кто-то придумал! Правда?

— Да, здорово, — сказал окольничий, — да только не сегодня. И не нами. Давно придумано. Чехи ещё полтора столетия назад такие гуляй-города делали[99]. А в сочинениях древних латинян указано, что германцы в войне с ними ставили повозки со щитами в ряд, чтобы защитить себя от римских стрел. Говорил же я тебе, Егор, что в древности всякое бывало, просто мы сейчас многое забыли. Поэтому даже непонятные книги выбрасывать нельзя — авось пригодятся.

Егорка согласно кивал головой, хотя — вот хоть убей! — не помнил, чтобы окольничий ему такое когда-то говорил. Нет, про старинные непонятные книги говорил, а про то, что всё уже раньше придумано, просто мы забыли — нет. Не говорил.

— Да бог с ним, с городом этим. Знаешь, где в кремле пушкари стрелецкие сидят?

Егорка удивился такому внезапному повороту в мыслях окольничего, но удивления не показал и бойко ответил:

— Знаю, конечно. Возле Фроловской башни.

— Вот пойдёшь туда, найдёшь десятника Кирилла Антонова, скажешь, я прислал. Пусть он тебя приставит к делу.

— Хорошо, Иван Трофимович.

— Неимоверная битва грядёт, Егор. Скоро решится, быть ли державе русской или нет. Войск в Москве мало, почитай все в Ливонии бьются. А сила на Москву идёт великая. Больше, чем прошлым летом. Поэтому все в битву пойдут. Ты пойдёшь. И я пойду. И все мои писцы. Пусть у них воинского навыка и нет, но в трудной дороге и жук — мясо. Ступай.

Таким Егорка окольничего не видел ни разу. Вся его крикливость внезапно подевалась неизвестно куда. И взгляд у него был — словами не передать. И тоскливый, и решительный одновременно. И ещё какой-то… непонятный. Егорке аж не по себе стало.

— Ступай, ступай, Егорка, — сказал окольничий, видя, что тот мешкает, — Кирилл скажет, чем заниматься, он человек дельный. Ночевать можешь на прежнем месте, пока время не придёт.

А что за время и куда оно должно прийти — так и не сказал, и Егорка спрашивать не стал. И так ясно, что все сейчас трудятся для того, чтобы встретить татар достойно. Для того мастера, что с железом работают, льют пушки и куют пищали, а плотники сколачивают для гуляй-города дубовые щиты с бойницами. Мужики из окрестных сёл да деревень сами идут в войско, даже те, кто сроду оружия в руках не держал. Берут не всех, конечно. А тех, кого берут, в стрелецкий строй не ставят. Воинскому ремеслу ведь быстро не научишься. Необученного в сражение отправлять — всё равно что на плаху.

Но и без этого в войске есть чем заняться. То ли в помощниках у розмыслов[100], то ли просто в обозе ходить — мало ли, какая там надобность случится. Коня подковать, сбрую починить, кашу сварить или порох к пушке поднести.

Интересно, а Иван Трофимович его считает тем жуком, который в трудной дороге — мясо, или сказанное относится только к писцам? Егорка вспомнил, как окольничий хвалил его и ругал ленивых писцов, и подумал, что, наверное, он всё-таки не жук. Хотя какой с него боец? Из пищали ни разу не стрелял, только с лука. И на саблях рубиться не может. Грамоту знает — тут не поспоришь, да ведь только в бою она, грамота эта, без надобности. У стрельцов читать умеют, наверное, только сотники да полковники. Ну, может, десятники какие. А простые стрельцы — ни-ни. Однако в бою каждый из них стоит десяти… Да что там десяти — двадцати, ста Егорок.

Расстроившись от таких рассуждений, он подошёл к Фроловской башне. Кирилл Антонов оказался на месте.

Это был высокий, крепкий стрелец лет сорока с густой русой бородой с едва заметной проседью. Одет в бурые сафьяновые чёботы и кафтан, но не в стрелецкий, а простой, какой носят жители слободы. Узнав, что Егорку прислал окольничий Земского приказа Иван Челяднин, сказал коротко:

— Добре. Приставлю тебя к сороке.

Егорка раскрыл рот:

— К чему?

Во как! Вот стоило только коснуться военного дела, сразу узнал про гуляй-город, а тут ещё сорока какая-то. Выходит, чтобы обучиться военному делу, надо много знать. Это не просто из пищали палить да на коне скакать. Хотя на коне скакать тоже надо уметь.

Кирилл улыбнулся:

— Сороковая пищаль. Узнаешь ещё. Сегодня ты мне не нужен, подходи завтра после обеда, вместе пойдём пищаль из кузни забирать.

Этого Егорка точно не пропустит, конечно, придёт, интересно же! А сейчас делать было нечего, а идти обратно в кремль, к окольничему, ему не хотелось. Егорка вышел на площадь перед кремлём. Стоял воскресный день, и в Москву съехались крестьяне из ближайших деревень — торговать. Стояли и московские ремесленники со своим товаром. Но и тех и других было немного: после прошлогоднего разорения исправных хозяйств вокруг Москвы почти не осталось.

Егорка прошёлся вдоль рядов. Вот мужик продаёт прошлогоднюю пшеницу. Знающий человек сразу скажет — лежалая, на хлеб не годная. А Егорка — знающий. Такую разве что скоту скармливать. Рядом стоят два совсем маленьких телёнка, губами шлёпают. Девочка лет пяти слезами заливается, обнимает их, какой-то вкусняшкой с ладошки кормит. А они тыкаются в её руку большими розовыми носами, мычат что-то благодарно. Вот и отец — по виду, крестьянин среднего достатка. Стоит, хмурится. Видит же, что доча расставаться с ними не хочет. А что делать? В хозяйстве каждая копеечка на счету.

Рядом с продавцом телят расположился гончар. Горшки, крынки, миски — выбор богатый. Егорка подошёл, глянул повнимательней, звонко щёлкнул ногтем по округлому боку — хорошие крынки! Видно, что мастер свои изделия обжигал на совесть. Такие протекать не будут и прослужат долго, пока кот, прыгая с лавки на стол, не заденет и не опрокинет на пол, или ребёнок неразумный не разобьёт, играя. И узор на них нарисован — с выдумкой! Не просто ломаные черты да завитушки — вон цветочек невиданный лепестки топорщит, на другом птички — то ли петух, то ли ворона, то ли сама Жар-птица. Сразу и не поймёшь, но всё равно красиво. И синенькие, и красненькие, и бурые — всякие!

За гончаром стояли две телеги с разнообразным товаром — купец средней руки привёз товар на продажу. Здесь лежали вперемешку и горшки, и шорные изделия, и ухваты без рукоятей, и внавалку выделанные овчины, и многие другие полезные в хозяйстве вещи. Егорка подошёл, заинтересованно попробовал ногтем заточку плотницкого топора без топорища, что лежал на второй телеге, и уже собирался идти дальше, как услышал за спиной:

— Егорка!

Голос был знакомым. Очень знакомым! Он обернулся, и от удивления аж глаза расширились:

— Варенька! Ты откуда здесь?

Девочка деловито сложила руки на груди и степенно произнесла:

— Да вот. С товаром пришла. Торг веду.

Она выглядела теперь иначе, чем раньше, в Сергиевой обители, когда они виделись в последний раз. Новый сарафан с рубахой, яркий платок с какими-то невиданными цветами или, может, с Жар-птицей, как у гончара, — Егорка так и не разглядел. Лишь на ногах так же, как и год назад, были обычные лапоточки. Но сразу видно — новенькие, только что сплетённые.

Пока Егорка, раскрыв рот, переваривал эту новость, она всё так же важно произнесла:

— А ты, вижу, в Москве освоился. Не бедствуешь.

Он наконец пришёл в себя и сразу стал важным.

— Да я… Вот к битве готовимся. Завтра сороку пойдём из кузни принимать. А ты как здесь?

Варя улыбнулась в ответ, но спрашивать, что такое сорока, не стала.

— Говорю же — торгуем мы. Мама дома осталась, а мы с Акинфием Дмитриевичем денежку зарабатываем. Он сейчас по рядам пошёл — прицениться, а меня оставил товар сторожить.

Кто-то сильно хлопнул Егорку по плечу, и над ухом раздался громкий голос:

— Кто такой? А ну, признавайся — красть пришёл?

Он обернулся. Высокий мужик лет сорока с чёрной всклокоченной бородой пристально смотрел в глаза и грозно хмурил брови.

— Акинфий Дмитриевич, — вступилась Варя, — это же Егорка, мы с ним вместе от татар бежали. Ну я же тебе рассказывала, и мама рассказывала. Помнишь?

Брови Акинфия Дмитриевича сразу заняли своё обычное место, а губы растянулись в широкой улыбке.

— Ну, здравствуй, Егор. А Варенька твоя мне уже все уши прожужжала про своего ухажёра.

Голос его теперь тоже был не грозным, а обычным, приветливым. Услышав про "ухажёра", Егорка покраснел, а Варя захихикала, прикрываясь своим нарядным платком. Акинфий Дмитриевич, глядя на них, по-доброму усмехнулся в бороду и сказал:

— Варенька, я с товаром постою, а ты можешь пока по рядам походить.

Потом, вспомнив о чём-то, покопался в котомке, что держал через плечо, вынул что-то, завёрнутое в чистую льняную тряпицу и протянул ей.

— А это чтобы ходить веселее было.

Варя радостно всплеснула руками:

— Яблочная пастила! Какую я люблю!

— Из Коломны только что обоз подошёл, — сказал Акинфий Дмитриевич, — такую пастилу к царскому двору поставляют.

Егорка с Варей пошли вдоль торговых рядов. Меж тем на площадь въезжали новые телеги и выстраивались для торговли, соблюдая порядок, чтобы не загораживать никому проход. Варя отломила от пастилы кусок и протянула Егорке:

— На, попробуй.

Егорка взял у неё лакомство и осторожно разжевал. Пастилу он пробовал впервые. На вкус оказалось как перетёртые сушёные яблоки с мёдом. Егорка проглотил последний кусок и спросил у Вари:

— Ну, рассказывай.

Девочка тоже доела пастилу и как раз собирала с тряпицы последние оставшиеся крошки. Взяв последнюю и свернув тряпицу, сжала её в кулаке. Вздохнула:

— Потом нюхать буду.

— Варя, ты как в Москве-то оказалась?

— Мама с Акинфием Дмитриевичем поженились, вот и всё.

— Где ж вы его нашли?

— В Сергиевой обители и нашли. Он туда за товаром приезжал. Как маму увидел, сразу влюбился и женился.

— Вот так просто — влюбился и женился?

— Ага. Разве в мою маму можно не влюбиться? Она ведь добрая и красивая.

Варя снова захихикала:

— А там, в Сергиевой обители, вокруг Дашутки твоей какой-то молодой боярин увивается. Мы с Акинфием Дмитриевичем там недавно по торговым делам были.

— Какой боярин? — встрепенулся Егорка. — Не обижает?

— Не знаю, какой. Одет богато. Он мимо проходил, ему в Каргополь надо было, оружие всякое забрать. Сестрёнку твою увидел — сохнет теперь. Гребень серебряный подарил. Про родителей спрашивал. А Дашутка говорит — братик в Москве, а родителей нету.

Егорка помрачнел.

— Да ты не бойся, — увидев его опасения, сказала Варя, — за ней отец Алексий присматривает. Под защитой она. Да и боярин тот незлой. Он жениться хочет, правда. Я знаю.

— А дед Кузьма где?

— Он в обители остался. При звоннице по-прежнему и живёт. Говорит, так ему лучше. Корзины плетёт. Он всё и рассказал, когда мы приехали.

— А этот твой Акинфий Дмитриевич — купец, что ли?

— Купец. Только маленький. У него приказчиков нет совсем. Всё сам делает. Вот, и я ещё помогаю.

— А мама?

— Дома сидит. Просто у неё скоро мой братик родится. Нельзя ей на торг. Бережёт её Акинфий Дмитриевич.

— Почему братик? Может, сестричка?

— Братик. Я знаю.

Варя остановилась и взглянула Егорке прямо в лицо. Ему вдруг показалось, что её серо-голубые глаза распахнулись шире ясного летнего неба и заполнили всё вокруг. А голос Варин звучал, как колокольный звон, пронизывая воздух, кремлёвские стены да и его самого. И он как будто существовал сам по себе, отдельно от Вари.

— Я знаю, Егорка, знаю.

— Что ты знаешь? — тихо, почти шёпотом спросил он.

— Знаю, что у меня будет братик. Знаю, что ты готовишься в битву. Знаю, кто победит.

— И кто победит?

— Мы. И ты останешься среди живых, только раненый. Или больной. Но погибнут многие.

Егорка тряхнул головой и огляделся по сторонам. Наваждение пропало. Рядом хихикнула Варя:

— Ты что такой чудной?

Егорка с подозрением посмотрел на неё, но Варя лукаво щурила левый глаз, будто насмехаясь, не забывая при этом дожёвывать последние крошки пастилы. Он огляделся по сторонам. Всё было как обычно.

— Ты сейчас что-то говорила?

— Ну да. Говорила, что мы победим и что ты придёшь раненый, а может, больной. Но скоро поправишься.

— А-а-а-а, ясно.

— А потом мы с тобой поженимся.

Егорка аж поперхнулся от неожиданности и закашлялся.

— Не скоро, конечно, — рассудительно произнесла Варя, — через пять лет. Или через шесть. Я ведь маленькая ещё. Как подрасту — так сразу и поженимся. И уйдём с тобой отсюда далеко-далеко. Туда, где много простора и воли, где нет и никогда не будет холопов. Да, всё так и случится.

Варя старательно похлопала его ладошкой по спине.

— Прекращай кашлять.

— Интересно, где это сейчас холопов нет? — спросил Егорка. — В райских кущах, что ли?

— Сама пока не знаю, — вздохнула Варя, — наверное, потом узнаю, попозже.

Они дошли до последней телеги в ряду. С неё торговали изделиями из бересты.

— Ну вот и всё, — произнесла Варя. — Пора возвращаться.

Они развернулись и пошли в обратном направлении.

— Акинфий Дмитриевич добрый? — спросил Егорка.

— Ты же сам видишь, — ответила Варя, — был бы злой, мама бы за него не пошла. Я думала, что таких добрых и не бывает. Оказывается, бывают. У него семья в пожаре погибла. Вот он на маме и женился. А дочке его лет было, как мне. Он иногда на меня посмотрит — чуть не плачет. Мама говорит, что он меня балует, хотя я и неродная.

Егорка вспомнил про пастилу и мысленно согласился с Вариной мамой.

— Я рад, что у вас всё так хорошо. Если бы ещё бы дед Кузьма с вами был!

— Не хочет он в городе жить. Говорит, тесно.

— А вы где живёте?

— Да тут недалеко. На берегу Неглинной. Старый дом в прошлом году сгорел, так Акинфий Дмитриевич новый отстроил. Говорит, что у каждого должен быть свой дом. Чтобы было куца прибыток нести. Он почти все свои сбережения на строительство потратил, вот сейчас и торгует по-малому. Но у него всё будет хорошо. Я знаю.

Они подошли к телегам, с которых торговал Акинфий Дмитриевич, и остановились рядом. Тот как раз продавал крестьянину два топора. Взяв деньги, спрятал их в мошну у пояса и подозвал Варю:

— Ну что, доченька, погуляли?

— Благодарю за пастилу, Акинфий Дмитриевич. Очень вкусно. Я и Егора угостила.

— Благодарю, — вставил Егорка.

— Акинфий Дмитриевич, — сказала Варя, — мы с Егором проходили мимо телеги, так там продают овёс. За десять четвертей[101] просят двадцать пять рублей. А в Сергиевой обители готовы платить по тридцать пять. А тут и езды-то всего ничего.

Егорка снова чуть не закашлялся. Верно, они проходили мимо телег, гружённых овсом. Но о цене никого не спрашивали. Как она узнала?

— Хорошо, Варенька, умница ты моя. И как это я пропустил?

— Они, наверно, только что подошли, вот ты и не увидел, — сказала Варя.

— Ты с Егором здесь постой, я пойду с торговцем по рукам ударю, а деньги отдадим, как свой товар сбудем. Да и телеги порожними будут.

Он отправился к торговцу овсом договариваться о сделке, а Егорка только дивился: когда это Варя успела всё разузнать? Она дёрнула Егорку за рукав:

— Ну Егор, ну что ты такой? Просто когда мы там проходили, как раз какой-то крестьянин к овсу приценивался.

Я и запомнила. А в Сергиевой обители Акинфий Дмитриевич, когда мы там в последний раз были, разговаривал с отцом Алексием про овёс и цену называл.

Варя стала рассказывать, как они жили в Сергиевой обители после отъезда Егора. Как они с мамой готовили еду на всех, нашедших там приют, как дед Кузьма показывал ей искусство ловли рыбы голыми руками.

— Я и сама пробовала ловить, — взахлёб рассказывала Варя, даже два раза рыбку рукой задела. Чуть-чуть. Но поймать не получилось.

— Ничего, — сказал Егорка, — мы с тобой сходим на Яузу и там вместе попробуем ловить.

Варя внезапно погрустнела и даже носом зашмыгала:

— Нет, Егор. Ты скоро из Москвы уйдёшь. Сейчас не получится рыбу руками ловить.

— А когда?

— Потом. Осенью, наверное. Или на следующий год.

Вскоре вернулся радостный Акинфий Дмитриевич. Он поторговался с продавцом и сумел скинуть цену на два рубля с десяти четвертей.

— Овса много, на наши телеги не влезет. У него только на торге десять четвертей, а во дворе — ещё десять. Завтра едем к нему в усадьбу, надо будет пять подвод приготовить. Варенька, сейчас собираемся домой.

— Как скажешь, Акинфий Дмитриевич.

Егорка понял, что пора уходить.

— Ладно, пошёл я. Потом встретимся. Я сюда буду часто приходить.

— Всё будет хорошо, Егор, — сказала Варя. — Встретимся в конце лета. Я к тебе приеду.

И помахала ему рукой.

Егорка повернулся и пошёл к воротам под Фроловской башней. Отойдя шагов на тридцать, он остановился. Как будто кто-то гладил его по голове большой, сильной и доброй рукой. Он оглянулся. Варя смотрела вслед, осеняя его крёстным знамением.

Глава 13

ДЕД КУЗЬМА

Сергиева обитель, начало лета 1572 года

После того как Анна вышла замуж за Акинфия Дмитриевича и вместе с Варей ушла с ним в Москву, дед Кузьма заскучал. Уходить вместе с дочерью и внучкой он не захотел, считая, что в обители ему будет спокойнее и свободней.

Он по-прежнему просиживал днями на колокольне, хотя особой надобности в этом не было: татар в это время ещё не ждали, а других врагов в окрестностях не водилось. Разве что забредёт разбойничья ватажка, но её ведь с колокольни не разглядишь — чай, не воинство. Разбойники больше всё тайком да тайком, а уж Сергиеву обитель грабить и самый дерзкий атаман не решится. И не потому, что место святое — что разбойникам та святость! А потому, что уж больно много в ней воинских людей — то привезут чего, то увезут. Так можно и головушку свою буйную сложить.

Чтобы не быть обители совсем уж в тягость, начал дед Кузьма корзины плести. Натащит на колокольню ивовых прутьев — и сидит целыми днями, работает. А как закончатся — идёт в лес, благо разведал он в полуверсте от обители на берегу речки Кончуры богатые заросли ивняка.

Как будто их нарочно кто-то для прутьев готовил: густые, обильные, прутья срезать удобно и подойти легко, даже ног не намочив. Натащит дед Кузьма прутьев за день, а потом неделю корзины плетёт. Отец Алексий даже ворчать начал:

— И куда столько корзин? Без надобности они нам в таком числе. На торг разве что?

— Да хотя бы и на торг, — отвечает дед Кузьма, — всё прибыток, а не убыток. А лучше пусть в чулане лежат. Авось пригодятся.

— Авось, авось, — передразнил его отец Алексий, — только место занимать будут.

Но в душе, видимо, с дедом Кузьмой согласился, потому что больше ничего не сказал, а корзины и впрямь начали выставлять на торг, когда окрестные мужики съезжались к монастырю на воскресный базар.

Дарья после того, как Анна с Варей ушли в Москву, так и осталась при поварне. Она давно там освоилась, и Марфа, старшая повариха, нарадоваться не могла, что у неё такая усердная и расторопная помощница.

Со времени последнего набега прошёл уже год, и народ, спасавшийся за мощными стенами Сергиевой обители, разбрёлся кто куда: кто в свои сёла да деревни — отстраивать сожжённые дома, кто в войско, а малое количество осталось при монастыре. Работы у поварих было теперь не в пример меньше, чем в прошлое лето. Кроме Марфы и Дарьи были здесь ещё три бабы, да каждый день отец Алексий присылал кухонных мужиков из числа паломников да трудников для всякой тяжёлой работы — дров наколоть, воды натаскать или ещё для чего, что бабам делать несподручно.

Дарья была самой младшенькой, и её частенько отправляли в лес, когда приходила пора грибов и ягод. Пусть отдохнёт от тяжёлой кухонной работы! Грибы и ягоды — всё ж полегче, чем стоять с тяжёлым черпаком у котла или плиты. Понятно, что одну её никто в лес не отпускал. Сопровождал Дарью дед Кузьма, который в каждый поход в лес пополнял свой запас ивняка — в самом деле, зачем время впустую терять?

Когда сначала Егорка, а потом Анна с Варварой ушли в Москву, дед Кузьма с Дарьей стали ближе. Оба хорошо помнили, при каких обстоятельствах познакомились, как и совместный поход от лесной дороги в глухом лесу Рязанского уезда до Сергиевой обители. Дарья даже стала называть его не "дед Кузьма", а просто "дедушка" и частенько таскала ему из поварни самые лакомые, самые жирные куски, отчего тот даже слегка округлел, залоснился и нет-нет, да и расправит плечи, словно вспомнив молодые годы. Каким орлом летал! Да, орлом, и хоть силушка сейчас совсем не та, что прежде, но орлиность никуда не делась. Так и хочется порой сунуть пальцы в рот и разразиться молодецким посвистом, от которого ранее, по заверениям деда Кузьмы, быки и кони-тяжеловозы шарахались в сторону, а всякая летучая мелочь вроде голубей и ворон — так вообще на лету падала замертво!

Опекал он Дарью, здорово опекал. За год в обители стала она девицей видной: высокая, статная, ладная. Ступает плавно, глядит весело. Вот и крутились возле неё всякие — даром что Сергиева обитель. Придёт иной паломником, а как Дарью увидит, так и забывает, для чего пришёл. И каждому надо в поварню, каждый напрашивается у отца Алексия в кухонные мужики — хоть немного, да побыть рядом. Авось да обратит на него внимание красавица — а там уж как получится.

Дед Кузьма таких парней примечал да приглядывал ещё, как на них Дарья смотрит. Да только она никому не улыбнётся — не по нраву ей ухажёры! Дед Кузьма с ними разговаривал просто. Выберет место без сторонних глаз и поговорит — да спокойненько так, негромко! И прямо в глаза смотрит — по-особому, с прищуром. И отставали парни от его названой внученьки! Иные — здоровяки, подковы руками гнут, а почему-то отводили взгляд от спокойного дедовского прищура. Хотя, казалось бы, им один лишь раз развернуться — и нет деда.

А особо непонятливым дед Кузьма показывал, как ловко он умеет ножиком махать. И снизу удар, и сверху, и сбоку в брюшину или в висок. Да быстро так! С непривычки даже не уследишь, где прошла полоска смертоносной стали. Нет, не ради угрозы, а ради того лишь, чтобы умение своё показать. Но после такого разговора даже самые непонятливые понимали всё и больше его внученьку не тревожили.

Неделю-полторы Дарье никто не докучал, а потом пришёл обоз из Москвы. Большой обоз, из семидесяти подвод. При нём — отряд из сотни стрельцов, во главе которых стоял молодой чернокафтанный боярин.

Доставили на подводах в обитель крупы и всякое съестное, чего в монастыре не делали или делали недостаточно, а дальше обоз должен был идти в Устюг Железный да в Каргополь. В Устюге предстояло погрузить в телеги русское оружие, а в Каргополе — иноземное, что должны были доставить из устья Двины. Тогда и стало известно, что татар в Москве ожидают во второй половине лета. Торопился боярин, боялся, что не успеет к битве. Да только заметил дед Кузьма, что день, другой — а стоят стрельцы в обители. Вроде и телеги разгрузили, и лошади отдохнули от недолгого пути из Москвы, а не уходят. А на третий день пришла к нему в каморку Марфа — старшая повариха. Посмотрел дед Кузьма на неё удивлённо, но ничего не сказал.

Только видит, мнётся баба, не решается начать. И чего тогда пришла-то?

— Да говори уж, — не выдержал он наконец, — так и будешь пыхтеть здесь?

И тут Марфу прорвало, словно плотину в половодье. Забилась, запричитала:

— Ой, скажу, Кузьма, ой, скажу! Что это делается-то? Дарьюшка наша, голубушка, как доченька мне, а тут такое! Не могу больше терпеть, сил моих никаких нету!

Похолодел дед Кузьма, оборвал кликушу:

— Цыц! А ну, говори внятно, что с Дашуткой случилось!

— Боярин, боярин этот, чёрный, как ворон! — Марфа опустилась на лавку.

— Что — боярин?!! — прикрикнул на неё дед Кузьма.

— Ходит всё вокруг Дашутки нашей, всё ходит да вздыхает! А мы-то и сказать боимся. Важный такой боярин, сказывают, в чести у царя! На такого управу разве найдёшь? А Дашутка наша — сиротка ведь!

— Цыц, говорю! Рассказывай, как дело было!

— Да как было? Ходит, говорю, вздыхает!

— Коль вздыхает — это ещё не страшно. Что ж ему теперь — не дышать, что ли?

— Так ведь Дашутка наша!..

— Тьфу ты, — рассердился старик, — да можешь ты толком объяснить, что было? На вот тебе корзину новую. Будешь в неё бураки складывать. — И кивает в угол, где стоят полтора десятка вчерашних корзин.

То ли слова эти неуместные про корзину успокоили Марфу, то ли выкричала всё, что в себе держала, да только умолкла она как-то сразу, носом шмыгнула и заговорила без крика:

— Боярин этот, что обоз из Москвы привёл, он ведь сразу хотел уйти из обители, да только случилось так, увидел он Дашутку. И не уходит теперь.

— Вздыхает? — спросил старик.

— Ага, — кивнула Марфа. — Он тогда в поварню пришёл, чтобы узнать, чем его стрельцов кормить будут.

— Заботится, значит, о своих.

— Заботится. Приходит он в поварню, а там Дашутка стоит. — Марфа впервые с начала разговора улыбнулась. — Весёлка в руках, кашу мешает. Раскраснелась вся, глаза блестят — жарко ведь, у казана-то. А у самой прядка волос из-под платочка выбилась. И весёлая такая, ну, чисто царевна! Он и обездвижел. Ну словно как столб встал, и ни с места! Рот раскрыл. И долго так стоял, над ним уж посмеиваться начали. Потом оклемался, ушёл. И снова пришёл.

— Он вздыхает, значит. И всё?

— И ещё ходит.

— Но Дарью не обижает?

— Не обижает.

Дед Кузьма усмехнулся:

— Доходится до того, что государево поручение не выполнит. Тогда не до вздохов будет.

Марфа посмотрела на него глупыми и добрыми глазами:

— Так делать-то что будем?

— Вразумлять.

— А как это?

Старик встал:

— Где мне этого боярина найти?

Марфа тоже поднялась, глядя ему в глаза, словно собачонка на хозяина:

— Так где ж? Бродит вокруг поварни. Дарьюшка наша там же.

Дед Кузьма усмехнулся:

— И правда, пойду вразумлю несмышлёныша.

— Как же… Боярин же.

— А что — бояре несмышлёнышами не бывают? Ещё как!

Уже выходя из своего жилища, обернулся, поправляя на поясе нож:

— Да ты корзину-то возьми!

Марфа стрельнула глазами на стопку корзин в углу каморки:

— Кузьма, слышь, я две возьму?

— Бери, бери.

…Боярин и впрямь крутился у поварни. Молоденький совсем, на год-два, не больше, постарше Дарьи. Подошёл к нему дед Кузьма, поклонился, как по чину положено:

— Здравствуй, боярин. Ты почто внучку мою беспокоишь?

Спокойно заговорил дед Кузьма, не как с теми шалопаями, что докучали Дарье раньше. Потому как понимать надо: боярин же! Если разъярится, может, никого не спрашивая, плёткой отходить, а то и под кнут подвести. Тогда и Дарьюшку защитить некому будет — возьмёт её боярин силой.

Но видел старик теперь — даром, что ли, столько лет живёт — не из таких он. Случается порой, что увидит парень девку — и так она его зацепит, что совсем дурным становится, как будто его дубиной по голове огрели. Такой, как кутёнок малой, — тыкается мордочкой везде, не понимая, что ему делать. Знал, знал дед, что выхода у него только два — либо сложить буйную голову на войне, потому как жизнь без зазнобы — всё равно что смерть, либо соединиться с ней — в церкви ли, без — всё равно. И ещё знал, что никогда боярин не сможет обидеть Дарью, скорее, отдаст себя на растерзание диким зверям. Или — в омут с головой.

Посмотрел на него боярин глазами — почти безумными: — Так ты дед её?

Кивнул старик, и тут же бухнулся перед ним боярин на колени, дед Кузьма аж отпрянул испуганно:

— Не могу я, не могу без неё! Отдай её за меня! Знаю, что не ровня она мне, да только жить без неё не могу! Всё равно мне, что без приданого, что из простых она! У меня знатности да богатства на десятерых хватит!

Озадачился дед Кузьма:

— Вот, значит, как.

Задумался. Оглянулся на Дарью. Стоит та у казана, елозит в вареве весёлкой. Кажется, совсем ей неинтересно, о чём там дед Кузьма с молодым московским боярином говорят. Но старика не проведёшь: сразу заметил, что стоит Дарья к ним лицом, чтобы удобнее было разглядывать — что там происходит. И сама, хоть и глядит в казан, нет-нет, да подымет взгляд и снова — в казан смотрит. Усмехнулся про себя дед Кузьма: ясно же, что приглянулся ей боярин, а сразу сказать — не по чину. Ни по крестьянскому своему состоянию, да и не по-девичьи! Снова повернулся к боярину, который так и стоял перед ним на коленях, глядя снизу вверх глазами, в которых булькала пузырями надежда. Приобнял за плечи, сказал негромко:

— Да ты встань, встань, боярин. Нельзя тебе так, перед простым-то. Разговоры будут.

Поднялся молодой боярин:

— Что мне те разговоры? Я и через разговоры переступлю, и…

Споткнулся парень — понял, что надо остановиться. Не дай бог, услышит кто, через что он готов переступить. Через волю родительскую, через Церковь православную или через царя? За первое разве что наследства отцовского лишишься, а за второе и третье можно и в пыточную угодить. Тогда прощай не только женитьба, но и сама жизнь. "Хорошо, хорошо, — подумал дед Кузьма, — значит, может-таки держать себя в руках, хоть и заносит его по молодости". Взял он боярина под локоток, словно бы ровня они по положению, и тихонько отвёл в сторону, подальше от бабьих ушей да длинных языков. Заговорил спокойно, рассудительно:

— Вот что, юноша. Послушай старого человека. Дело у тебя государево, и выполнить его следует немедля. А то ведь — сам знаешь, царь наш на расправу скор. Посему езжай-ка ты, куда велено, а как вернёшься — там и поговорим.

— Да как же…

— Езжай, езжай, — оборвал его дед Кузьма, — а я за Дарьюшкой пригляжу. Если люб ты ей — всё и решится к общему согласию. А если нет — не обессудь! Но вижу, что приглянулся ты ей. Кажется. Если всё так — езжай спокойно.

Боярин аж задохнулся:

— Да я… Туда-сюда обернусь… Да…

— Вот и ладненько. Ступай.

Глянул ещё раз боярин на Дарью, та тоже, уже не стесняясь, посмотрела на него.

— Вот ещё.

— Что?

— Хотел сам подарить, но всё никак не решался. Передай ей, дед, от меня.

И протягивает старику серебряный гребень. А на гребне том — и солнышко с луной, и цветы, и даже ящерки. И где только взял? Не из Москвы же вёз. Сунул деду Кузьме гребень в руки, глянул ещё раз на Дарью и пошёл. А спустя короткое время обоз из семидесяти телег со стрелецкой сотней выходил через монастырские ворота. Ох, не терпелось боярину вернуться обратно с выполненным государевым поручением!

Подошёл дед Кузьма к Дарье, протянул гребень:

— Держи, внученька. Велено тебе передать.

Взяла Дарья, крутит дорогой подарок в руках, не знает, что с ним делать.

— Говорила с ним?

Закраснелась Дарья, кивнула глубоко, да так голову опущенной и оставила. Старик погладил её по голове.

— Не пугайся, Дашенька, кажется, всё у тебя будет хорошо. Гребень-то спрячь, потом волосы им приберёшь. А сейчас ступай к котлу. И ничего не бойся. Мы с отцом Алексием приглядим за тобой.

Направилась уже Дарья к котлу, да только вспомнил дед Кузьма, о чём ещё не спросил. Окрикнул:

— Как звать-то молодого? А то я спросить не догадался. Стар совсем.

— Василием, — тихо ответила Дарья. — Василий Бутурлин[102].

— А-а… — начал дед Кузьма.

— Люб, люб он мне. — Дарья повернулась и, подбежав к старику, обняла его, заговорила горячо: — Люб он мне, с первого взгляда. Только сказать я не смела. Дедушка, о чём вы с ним говорили? Когда он вернётся?

— Всё хорошо, Дарьюшка, — улыбнулся старик, — хочет он к тебе сватов засылать. Готовься.

Девушка покраснела ещё больше, хотя казалось — дальше некуда.

— Пути ему до Каргополя и обратно — месяца два. Как бы Егорку, братика твоего, известить? Хотя у него сейчас другие заботы — государевы. Ну, да — что ни сбудется, всё к лучшему.

Так и решили: ждать, когда Василий Бутурлин вернётся из поездки. А дальше — да кто ж в нынешнее время дальше загадывает? Загад не бывает богат…

…К середине лета дед Кузьма корзины плести перестал. Для нужд обители он их изготовил столько, что на несколько лет хватит. И на базаре при монастыре мужики их брать перестали — сколько надо, уже купили, да многие и сами плели. Раз только приезжал в обитель Акинфий Дмитриевич с Варей по торговым делам — попутно и часть корзин забрал. Поделился, конечно, старик с внучкой и зятем радостью.

А дальше так и бездельничал старый разбойник, сидя на колокольне. Даже за Дарьей не особо приглядывал. Её теперь все звали "боярская невеста", и даже самые отпетые охальники обходили за три версты — а ну как кто-то что-то нехорошее подумает и жениху нажалуется? Да и деда Кузьму опасались. Вот и сидел он на колокольне, радуясь жаркому солнышку, да думы думал.

Эх, какое же житьё у него было в молодости! Да что там в молодости — годков до тридцати пяти знатно помахал он кистенём! Ой, знатно! А добыча ватажная — не крестьянская, даётся легко и легко же уходит. Так, может, и сгинул бы в ватаге, когда царь Иван плотно взялся за разбойничков, здорово досаждавших торговому люду. Разбойничий век недолог. Но нет. И отчего же он оставил всё, когда и лет ему уже было изрядно, и у товарищей по опасному ремеслу в чести?

Хорошо помнил дед Кузьма, как всё случилось. Ватага у них тогда была большая, до сорока человек. Разбойничали всё больше в Казанских владениях[103]. Награбят там — и бегут на Русь. Там никакой хан не достанет. Вот и в тот раз вышли они в поволжском лесу на черемисскую[104] деревню. Небольшая деревушка, и мужиков немного. Лёгкая добыча. Пограбили, конечно, всё, до чего дотянулись. Мужики кинулись защищать свои семьи да дома, да против большой ватаги силёнок у них мало. Детишки и бабы, кто успел — в лес убежали. Да только не все успели.

Вспомнил дед Кузьма, и слеза навернулась. Тридцать лет прошло, а всё стоит перед глазами. Хотя и до этого творил он страшные вещи, да только как-то просто, походя: сотворил — и дальше пошёл, не оглядываясь и не жалея. А тут пожалел. Да только потом, после.

В обыкновении у них было после грабежа убивать всех, кто был живым и кого нельзя увести на продажу. А на продажу брали — если только загодя с покупателем уговор был — а такое нечасто случалось, хлопотно больно, при их-то жизни.

Убивали не только домашнюю скотину, но и людей. И не щадили никого — будь то мужик, баба, старик или чадо. Вот и тогда заходит он в хату, из которой уже всё, что можно, вынесли, и видит краем глаза — шевелится кто-то. Глядь — девчоночка лет пяти из-под лавки выглядывает. Волосы распущены, глазёнки чёрные — луп-луп.

Увидела, что её заметили, и глубже под лавку забилась, а лавка широченная — если б не выглянула, может, он её и не заметил бы.

Вытащил Кузьма девчонку черемисскую из-под лавки, а та аж закостенела в страхе. Даже кричать не может. Ручки на груди скрестила, сжалась в комочек — не разжать. Посмотрел тогда он ей в глаза и равнодушно ножиком… И бросил маленькое тельце тут же.

— Ах ты, боже ж ты мой, — простонал дед Кузьма, — что же я за зверь такой! Хуже зверя!

Нет у зверя такого, чтобы убивать больше, чем нужно для пропитания. А у людей есть! Но почему, почему? Может, это не люди созданы по образу и подобию божьему?

С той поры и не стало ему покоя. На первой же ночёвке проснулся в крике — товарищей разбудил. Всё виделись ему во сне эти чёрные глазёнки. Луп-луп. Промучился до утра, не выспался. А днём надо было уходить — казанцы обязательно погоню вслед пустят!

И так чуть не каждую ночь: только заснул — чёрные детские глаза глядят на него и мигают. Ни слов, ни другого звука, ничего. И появился страх. Нет, не людей он боялся. Страх перед чем-то неведомым. Казалось ему, сотворил он нечто настолько страшное, что нет ему места среди людей. И товарищи, с кем пройдено немало вёрст, и с которыми побывал он в таких передрягах, что рассказать — едва ли кто поверит, стали казаться ему зверьми. Да, сильными, смелыми, но не людьми, а зверьми. И находиться рядом с ними было совершенно невозможно, никак невозможно.

Отстал он тогда от ватаги. Незаметно отстал. Отошёл будто по малой нужде — и пропал в лесу. И из добычи ничего с собой не взял. Блуждал по лесу долго — дней двадцать. Благо с пропитанием всё было хорошо — лето как-никак, ножик всегда на поясе, да руки при нём. А рыбу руками ловить он выучился давным-давно. Его за такое мастерство в ватаге рыбьим царём и прозвали.

Вышел из казанских владений к православным, и как-то со временем всё наладилось. Семья появилась, дочь, потом внучка. Глаза те черемисские снились всё реже, пока не перестали вовсе. Освоил крестьянское дело, ремесло кое-какое. Да в церковь стал хаживать. Службы отстаивал, свечки покупал и возжигал чуть ли не каждое воскресенье — всё старался грехи свои замолить. Замолил ли? Кто его знает.

Только на исповеди он ни разу не обмолвился о своих деяниях — о тех, в другой жизни. Незачем кому-то знать про глаза, которые виделись ему по ночам много лет. Не верил он попам. Сам не знал почему — но не верил…

— Де-ду-шка!

Дед Кузьма уже успокаивался. Кажется, Дашуткин голос?

— Де-ду-шка!

Так и есть: стоит под колокольней и смотрит вверх. А в руках лукошко. Никак в лес собралась? После того как её стали звать боярской невестой, Дарью работой на поварне особо не утруждали. Но и уходить девушка пока не хотела. Работала — но в полсилы. А вот в лес стала наведываться чаще — то жимолость собрать, то землянику. А теперь вот — клубника пошла.

Старик глянул с колокольни вниз:

— Что, Дарьюшка? В лес собралась?

— Да. Только одной несподручно. Пойдёшь со мной?

— Уже иду.

Старик быстро спустился, поскрипывая деревянными ступенями, вниз. Дарья стояла, легонько помахивая большой корзиной его, деда Кузьмы, плетения. Девушка за последние полтора месяца сильно изменилась. Держится гордо, смотрит смело. Она и раньше не заискивала ни перед кем, а теперь и вовсе появилось в ней что-то такое, что вроде сразу и не видно, но любой, даже кто её не знает, сразу догадается — не крестьянская это девка. Видел это и дед Кузьма, да только для него она так и осталась тем испуганным ребёнком, которого он встретил год назад на лесной дороге, убегающую от крымчаков.

Улыбнулся ей:

— Ивняка срежу. Давненько корзин не плёл.

…В лесу сейчас клубники полно: на каждой поляне — словно кто бусы из лала[105] рассыпал. Ходи — только ноги поднимай да смотри, куда ступать, чтобы не подавить. Присела Дарья на полянке, руками быстро-быстро перебирает. Вот уже дно корзины покрыто алым, вот на четверть. Ловко это у неё получается!

Дед Кузьма встрепенулся. Засмотрелся, как ладно Дарья клубнику собирает, пора бы и своё дело сделать. Много прутьев ему без надобности, всё равно корзины девать некуда. Но толику срезать надо — хоть будет, чем себя занять. А корзины потом всё равно пригодятся. Не сейчас, так через год. Или через два.

Отошёл он в сторону и стал нарезать прутья. Провалился лаптем в воду — эх, да ладно. Не осень, чай. Набрал вскоре охапку в пол-охвата — довольно, больше незачем. А краем глаза косит в сторону Дарьи — вон она, корзина уже больше чем на половину в красном. Споро это у неё получается! Встала Дарья, перешла в другое место — видно, здесь уже выбрала всё. Из-за веток и не разглядишь. Положил старик охапку прутьев на землю — потом подберёт, как настанет время в обитель возвращаться. Вложил нож в поясной чехол толстой кожи. Надо бы выйти поглядеть — где названая его внученька притулилась. Но лишь два шага сделал он, как охватили сзади чьи-то большие и сильные руки, зажали крепко рот, чёрная борода с обильной проседью легла на правое плечо, и незнакомый голос сказал негромко:

— Ну, здравствуй, рыбий царь. Не сразу я тебя узнал.

Сердце застучало громко. Голос, хоть и не узнал он его — словно из той, другой жизни. Из прежней. Где разбойная ватага, кровь, смерть… И чёрные глаза маленькой черемисской девочки.

— Тихо, тихо. Кто тут ещё?

Рука ослабла и сползла со рта. Старик обернулся. Перед ним стоял… Что-то смутно знакомое. Нет, не узнать.

— Насупа[106] я. Узнаёшь?

Теперь узнал его дед Кузьма, узнал! Только тогда, в ватаге, был он совсем молоденьким пареньком. Кто он и откуда — спрашивать было не принято. Если захочет — сам расскажет. Но не рассказал.

— Тебя ведь потом искали. Думали — может, ногу подвернул. А вона как свидеться пришлось!

Растянул рот в улыбке дед Кузьма. Дарьюшка, Дарьюшка. Только бы не заметили тебя! Конечно же, Насупа здесь не один. Сколько же их? Надо выведать, а там и поглядим.

— Старый я стал, — растянул он рот ещё больше, — вот, при Сергиевой обители состою. Я ведь потом, как от вас ушёл, с другими ватагами гулял. И по Волге, и по Дону, по Яику. Да стар стал. А ты всё прежним промышляешь?

— А как же? — ухмыльнулся Насупа. — Мужицкое ремесло не для меня.

— Ватага-то большая? — прищурился старик. — Как у нас тогда была?

Не успел Насупа ответить. Откуда-то сбоку почти бесшумно, как лешак, подошёл парень. Белобрысый, лет двадцати, конопатый. Одет в рваньё, но в сапогах. Соображает! Обувка — первое дело. И кистень за поясом. Рукоять затёртая, аж блестит — сразу видно, поработал им изрядно.

— Насупа, — радостно блеснул глазами парень, — там девка! Ладная — спасу нет. Ты как?

Насупа нехорошо осклабился:

— Иди позабавься. А я пока со старым товарищем потолкую.

Похолодел дед Кузьма: нашли-таки его Дарьюшку! Что же теперь будет? Парень, мельком взглянув на него, убежал, а Насупа в упор посмотрел в глаза:

— С тобой девка?

— Со мной.

— Тебе-то она уже без надобности.

Издевается Насупа, понимает, что ничего старик сделать не сможет. Со стороны поляны донёсся истошный Дарьин крик и тут же смолк. Насупа снова улыбнулся.

— Обитель мы не ограбим. Но пощиплем изрядно. На это у меня людей хватит.

Значит, атаманом он в ватаге! Застонал дед Кузьма, сгорбил плечи, согнулся, словно от неизбывного горя. Насупа на него почти не смотрел, поглядывая больше в сторону поляны. Как же ты глуп, атаман, что не посчитал старого разбойника равным себе бойцом, как глуп! Рука старика неуловимым ловким движением извлекла нож из поясного чехла. Насупа успел лишь перевести на него удивлённый взгляд, как повалился прямо в заросли ивняка, подминая немалым своим телом гибкие прутья. На виске его краснела небольшая ранка.

Дед Кузьма выбежал на поляну. Дарья молча и настолько яростно отбивалась от насильника, что тот никак не мог с ней совладать и успел лишь задрать подол, обнажив красивые белые девичьи ноги, уже начавшие наливаться полнотой. Поглощённые борьбой, ни Дарья, ни разбойник не заметили, как появился старик и в несколько быстрых шагов преодолел разделяющее их расстояние. Эх, только бы хватило сил!

Парень без звука отвалился от Дарьи. Он, как и Насупа, умер мгновенно: дед Кузьма бил наверняка. Потом сидели на траве, тяжело дыша, — не от усталости, а от волнения.

— Не успел?

Дарья замотала головой, плотно сжав губы:

— Нет.

— Слава богу.

И тут девушка расплакалась. Она кинулась старику на грудь и рыдала, трясясь всем телом. Тот ласково гладил её по спине:

— Всё прошло, внученька, всё прошло. А теперь давай пойдём. Тут целая ватага, надо предупредить монахов. А то атаман грозился, хотят пощипать они Сергиеву обитель.

— Да, дедушка, да!

Дарья решительно вскочила на ноги. Помогла подняться старику, который после пережитого напряжения, казалось, совсем ослаб. Они осторожно, стараясь не шуметь, стали пробираться к монастырю. Покинув поляну, пошли быстрее и уже совсем недалеко от монастырских ворот увидели выходящую из лесу длинную вереницу телег, гружённых укутанным от дождя просмоленной дерюгой оружием. Спереди и сзади обоза шли конные и пешие стрельцы. Обоз Василия Бутурлина обернулся за полтора месяца!

— Вот и ладно, — произнёс старик, — сейчас и с ватажниками поквитаемся.

Василий Бутурлин, узнав, что появившиеся у монастыря разбойники едва не обесчестили его невесту, сам встал во главе отряда, отправившегося на поиски разбойничьего стана. Отряженные им в розыск стрельцы ещё до входа в лес зарядили пищали и запалили фитили. Вскоре откуда-то не очень издалека донеслась обильная пальба. Из полусотни отряженных стрельцов в живых остались все, и лишь трое вернулись ранеными: разбойники нападения не ожидали, поэтому появление стрельцов с готовыми к стрельбе пищалями ввергло их в уныние, и о сопротивлении почти никто не думал. Спастись удалось совсем немногим, а на кладбище близ монастыря появилось почти четыре десятка свежих могил.

Глава 14

КАК СТРЕКОЧЕТ СОРОКА

Москва, лето 1572 года

Разведчики донесли — татар следует ждать во второй половине лета. Это было на руку — есть ещё время, чтобы выковать побольше оружия и обучить новобранцев. На следующий день, после заутрени, Егорка был у Фроловских ворот. Кирилл Антонов уже поджидал его. Вскоре к ним подкатила телега, в которую была запряжена белая в яблоках лошадь. Пожилой возница, одетый в льняную рубаху и штаны из дерюги, сидел боком, покачивая ногами, обутыми в новые лапти. Рядом с ним стояли две чем-то туго набитые вместительные сумки.

— Здравствуй, Кирилл, — сказал незнакомец.

— Здравствуй, здравствуй, — ответил Кирилл, — ну что, пошли за сороками.

Он присел на телегу, возница цокнул языком и дёрнул вожжи. Лошадь тронулась, а Егорка, подскочив к телеге, запрыгнул на неё.

— Брысь, — сердито буркнул незнакомец, — молод ещё. И Дымка старенькая, её беречь надо.

Дымка заржала, как будто соглашаясь с хозяином. Егорка молча слез с телеги и пошёл рядом. Незнакомец ему не понравился. Нет, то, что он о лошади заботится — хорошо, но мог бы и по-другому сказать. А он и не сказал даже, как его звать-величать.

— Василием меня звать, — словно подслушав Егоркины мысли, сказал возница, — дядька Василий, стало быть.

— Ясно.

— А ты, значит, Егор, — сказал Василий, — вот и познакомились.

И снова умолк, думая о чём-то своём.

Кирилл, видя, что Егорка хмурится, подмигнул ему:

— Что, опечалил тебя Василий? Не бойся, он незлой. Не в духе просто. Не выспался, наверное.

— Я и не боюсь, — ответил Егорка, — чего мне бояться?

— Это верно. Вам не дуться друг на друга надо, а дружить. В сражение вместе пойдёте. Он у нас знатный мастер по части огневого боя. А ты у него в помощниках будешь.

Егорка кивнул. Ему не привыкать. Вон Иван Трофимович — уж на что сварливым сначала показался, а ведь какой хороший человек! А что ругается часто — так что ж с того? Не дерётся же. А если и дерётся, то совсем чуть-чуть. И всё за дело.

Они вышли из кремля и, повернув направо, направились вдоль стены. У реки свернули налево и мимо наплавного моста двинулись по берегу вниз по течению. До устья Яузы было версты полторы, но идти им пришлось долго. В этой части Москвы обгорелые развалины домов разбирали почему-то неспешно, и им часто приходилось обходить кучи всякого мусора и головешек. Дойдя до Яузы, повернули налево и пошли вдоль реки. Егорка уже догадался, куда они направляются. Конечно же, на Малый Оружейный двор, где его пребывание оказалось таким недолгим и закончилось так плачевно. И где кузнецом был Никита, родной брат придворного лекаря Данила.

Когда они вошли во двор, из трубы кузни валил густой чёрный дым. Никита как раз загружал в печь руду для утренней ковки. Увидев гостей, он оставил помощника, который стоял у ножных мехов и мерно закачивал в топку воздух. Со стороны казалось, что он просто переминается с ноги на ногу.

— С вечера всё готово, — сказал Никита.

Увидев Егорку, сразу его узнал:

— Здравствуй, Егор. Как твоя рука?

— Здравствуй, Никита. Брату твоему буду век благодарен. Как будто и не ломал.

— На молодых заживает как на собаке.

— Ну, не скажи, — вмешался в разговор Кирилл, — в приборе Андрея Палецкого[107] одному молоденькому пареньку повозка ноги переехала, так хроменьким остался. В пушкари назначили, чтобы меньше ходить. Сейчас за лошадьми глядит.

— Всякое бывает, — сказал Никита, — брат, может, и вылечил бы.

— Да, Данила рядом не оказалось, в походе было дело.

— Хватит про каличных, — сварливо сказал Василий, — не для того мы здесь, чтобы пустое болтать. Показывай сороку.

— Так вот, — ответил Никита, — под навесом стоят.

— Две, что ли? — спросил Василий. — Про две уговор был.

Никита, не отвечая на вопрос, подошёл к навесу и гордо сказал, указывая рукой:

— Три!

— Три? — изумился Кирилл. — Не зря тебя Ухарем прозвали. Другим дай бог за это время две успеть сделать.

— Три сороки, у каждой двадцать один ствол в три ряда, — сказал Никита. — Хоть сейчас ставь на колёса да в бой.

— Хорошо, хорошо, — ответил Кирилл, — сейчас мы их и опробуем. Егор, тащи с телеги заряды да порох. Хорошо, я с запасом взял. Как знал!

Егор подошёл к телеге и схватил ближнюю к нему сумку. Она оказалась тяжёлой, так что от мысли в один присест принести обе он отказался.

— Разворачивай в сторону Яузы, — сказал Кирилл, — чтобы никого не зацепить ненароком.

Василий подошёл к телеге и, взяв лошадь под уздцы, подвёл к навесу. "Ну вот, — подумал Егорка, — сначала велят сумки нести, потому всё равно сороку на телегу ставят". Кирилл, Василий и Никита, не обращая на него внимания, с трудом подняли первую сороку и поставили её на телегу.

— Лошадь выпряги, — посоветовал Никита, — а то понесёт, если к огневому бою не приучена.

Василий молча кивнул и принялся выпрягать лошадь. После чего отвёл её подальше и привязал к дереву, чудом сохранившемуся после прошлогоднего пожара. Кирилл открыл сумки. В одной оказались пули, в другой — порох и войлочные пыжи.

— Смотри, Егор, как сороку заряжают, — сказал Василий, — во вторую будешь сам заряды забивать.

— Никита, шомпола выковал? — спросил Кирилл.

— По три на сороку, — ответил тот, — забыл принести. Сейчас.

Он ушёл и вскоре вернулся, неся охапку металлических прутьев. Егорка не раз видел у стрельцов деревянные шомпола, но думал, что в бою они неудобны. Мало ли — в спешке сражения, забивая пулю, и сломать недолго. После этого пищаль становится немногим лучше дубины. Сломанный шомпол ещё вытащить надо из ствола, а без него утрамбовать порох в стволе невозможно. А если порох не утрамбовать, то он может не загореться, и выстрела не будет. Только и остаётся, что махать пищалью, как дубиной.

Кирилл с Василием принялись заряжать сороку. Для этого в каждый ствол сначала засыпали положенную меру пороха, потом пулю и поверх всего — пыж, после чего тщательно утрамбовывали всё это шомполом. Возились они довольно долго, Егорка даже успел заскучать. И чему там учиться? Просто всё.

Наконец все стволы сороки были заряжены. Василий аккуратно насыпал порох в жёлоб, соединяющий затравочные отверстия стволов.

— Готово. Никита, уголёк не найдётся?

— Неужто без кресала пришли оружие проверять? — усмехнулся кузнец. — Эх, вояки.

— У меня есть, — сказал Егорка.

Кресало это ещё из дома. Как собрался в бега, так и таскал его с тех пор с собой. Неизвестно ведь, когда пригодится, а ноша нетяжёлая. Он протянул кресало Василию. Но тот отказался со словами:

— Вот ты давай и пали. Интересно небось?

Егорка кивнул, довольный, что ему доверили самому стрельнуть из сороки.

— Фитиль тоже забыли, — сказал Кирилл. — Моя вина.

— Ничего, — ответил Василий, — на один-то раз можно сухую траву зажечь.

Он нарвал у кузни высохшей от постоянного жара травы и протянул Егорке. А тот уже высек искру и раздувал трут.

— Подходи сбоку, — посоветовал Кирилл, — если все стволы сразу шарахнут — отдача будет сильной.

Егорка поднёс горящий клок травы к желобу. Огненная дорожка побежала к затравочным отверстиям стволов, оставляя за собой дымный след. Раздался первый выстрел, сразу вслед за ним вразнобой пальнули остальные стволы. Привязанная лошадь испуганно заржала, а сороку окутало плотное облако дыма, которое стало быстро рассеиваться. Егорка, не знавший, что при выстреле образуется так много дыма, кашляя, отбежал в сторону и некоторое время стоял с непроизвольно выступившими слезами, не в состоянии видеть ничего вокруг. Вскоре, проморгавшись, он вернулся к сороке.

Кирилл и Василий тоже подошли и стали осматривать стволы и даже засовывать пальцы в дуло. Довольный Кирилл обернулся к Никите:

— Хорошо сделано. Давай вторую.

Первую сороку они сняли с телеги, положили на землю и установили следующую.

— Давай, Егор, заряжай, — сказал Кирилл.

Егорка кивнул головой и принялся поочередно забивать в стволы порох, пулю, пыж и утрамбовывать всё шомполом. Порох, пуля, пыж. Порох-пуля-пыж. Порох-пуля-пыж, порох-пуля-пыж, порох-пуля…

Оказывается, одному заряжать сороку долго. Пока Егорка, пыхтя, работал шомполом, Кирилл, косясь на него краем глаза, беседовал с Василием и Никитой.

— На первый взгляд хорошо, — сказал Василий, — ну, да бой рассудит, хороша ли сорока.

Никита, кажется, даже обиделся:

— Я тебя не знаю, и ты меня не знаешь. А вот Кирилл знает. Я уже десять лет оружие кую и ни разу нареканий не слышал.

— Конечно, — ответил вредный Василий, — если оружие плохо сделано, его владелец уже ничего сказать не может, потому что убили его в сражении.

И он нахально улыбнулся, глядя Никите прямо в глаза.

— Ах ты… — уже всерьёз рассердился тот и сделал шаг вперёд.

Но Кирилл уже встал между ними:

— Драки не будет. Не для того мы здесь. Ты, Василий, язык свой попридержи и знай, где и что сказать можно. Тебя за язык неразумный уже и били, наверное?

Тот в ответ лишь усмехнулся. Егорка так и не понял, били его или нет. Скорее всего, били.

— И ты, Никита, в драку не лезь. Василий хоть на язык остёр и, случается, шлёпнет что-нибудь, не подумав, но человек он надёжный.

Никита, сердитый, отошёл в кузню посмотреть, не перестал ли помощник качать меха. Но тот всё так же топтался на месте, исправно подавая воздух в печь. Поскольку крица ещё не была готова, Никита вернулся назад, уже более спокойный. А Василий между тем продолжал зудеть:

— Неплохо было бы проверить, на сколько шагов бьёт сорока. А то вдруг плюётся, как пьяный себе на рубаху.

— Как же я тебе это проверю? — удивился Кирилл. — Это только бой покажет. Да и не проверяют никогда, на сколько шагов пули летят. Выстрелила — и то ладно.

— Тебе, может, и всё равно, а мне — нет. Я же буду из неё палить.

— Ну и что ты хочешь? — спросил Кирилл. — Как думаешь проверять-то?

— Давай вместе подумаем. Вот мы сейчас пальнули в сторону реки, а между кузней и рекой что?

— Да ничего нет.

— Вот и неправда. Есть.

— Что?

— Видишь, всё бурьяном заросло. Это ведь такая зараза, чуть в хозяйстве запустение, прёт вверх как опара. Выше человеческого роста. Вот у нас соседнюю деревню татары пожгли да всю в полон угнали — так в одно лето так бурьяном затянуло, что сейчас и не видно, где какой дом стоял. А если б люди остались, то, может, такого и не было бы…

— Ты мне давай не про татар рассказывай, а говори, что придумал.

— Я не про татар, а про бурьян. Видишь, между кузней и рекой тоже всё бурьяном заросло? Мы из сороки пальнули — только траву и посекли. А далеко ли пули полетели — и не видно. А давай-как травку-то эту скосим да по Яузе и пальнём. На воде-то хорошо видно, куда пуля упала.

Кирилл задумался:

— А ведь верно говоришь. Хорошо придумал. Косить-то умеешь? Тут травы не меньше полдесятины[108] будет. Надо всем браться.

Егорка заряжал уже последний ствол. Пули для сороки были раза в полтора крупнее обычных, пищальных, поэтому и пороху на заряд приходилось тратить больше. Интересно, сколько боевых припасов берётся в поход? Часто из сороки ведь не постреляешь — вон сколько времени уходит на заряжание.

— Готово! — сказал он.

— Косить умеешь? — спросил Василий.

— Умею, — ответил Егорка.

А кто не умеет? В деревне скотину все держали, даже тот, кто ремеслом себе хлеб зарабатывал. Парное молоко — вку-у-у-усное!

— Никита, косы есть? — спросил Кирилл.

— В хозяйстве есть пара. В работе нет — только оружие кую.

— Надо бы всем взяться. Косить много.

— Могу у соседей спросить. Только вы без меня, тут крица готова, сейчас ковать стану.

Дом кузнеца стоял рядом с Оружейным двором, поэтому ходил он недолго и вскоре вернулся, принеся три серповидные косы с короткими ручками[109]. И отправился в кузню ковать крицу.

— Становимся друг за другом в затылок и чуть левее, — сказал Кирилл, — пройдём один раз до реки и обратно. Этого должно хватить.

— Точно, хватит, — произнёс Василий, оценивающим крестьянским взглядом окидывая заросший бурьяном участок.

Он и встал первым, за ним Кирилл и последним — Егорка. Василий оказался умелым косцом. Кирилл с Егоркой едва прошли половину пути до реки, а он уже стоял у воды, и, тяжело дыша, поджидал товарищей.

— Навык потерял, — сказал, как бы извиняясь, он, — давно не косил. Всё война да война.

Егорка с уважением посмотрел на него: ясно же, что человек с крестьянским трудом знаком хорошо, вон как споро работает. Кирилл — сразу видно, человек воинский, такой если и косил, то совсем немного, чтобы только лошадь прокормить. А про Егорку и говорить нечего. Он толком и покосить-то не успел, всё больше отец, а он лишь учился. А когда отец умер — тут уж не до косьбы стало.

Пока они с Кириллом отдыхали, Василий взял косу и стал выкашивать полосу в обратном направлении от реки и до кузни. Глядя на него, те тоже взялись за дело. Словом, ближе к обеду бурьян на нужном участке был скошен.

Никита к тому времени уже выбил молотом из крицы весь шлак, разделил на три части и из одной уже выковал вполне годную саблю, оставалось только приладить рукоятку да заточить. Две другие лежали в углу кузни, остывая. Его помощник куда-то ушёл и вернулся с двумя граблями, которые поставил у стены.

— Никита! — крикнул Кирилл. — Пошли сороку испытывать!

Кузнец подошёл, взглянул на прокошенную в бурьяно-вой чащобе полосу и спросил:

— Собираетесь в сторону Яузы палить?

— А куца же ещё?

— Ты сам прикинь: до берега саженей тридцать, да река шириной саженей пятнадцать. А на том берегу люди могут быть. Вдруг кого зацепим?

— Так ведь там никого нет. Москва чуть ли не пустая стоит.

— Всё равно лучше телегу с сорокой откатить подальше от берега.

— На сколько?

— Саженей на пятьдесят,[110] а то и чуть поболе.

Кирилл почесал затылок:

— Василий, запрягай лошадь.

Тот уже направился к Дымке, которая, увидев хозяина, радостно заржала.

— Не надо, — остановил его Никита, — долго больно. Что ж мы, вчетвером телегу с сорокой не откатим? На пятьдесят саженей ведь, а не на версту.

И он первым подошёл к телеге. Кирилл, Василий и Егорка подтолкнули, и она легко пошла, лишь иногда подскакивая на мелких камнях, попадавшихся по пути.

— Хватит, что ли, Никита? — спросил Кирилл.

— Еще маленько. Видишь, в горку толкаем? С горки пуля лучше летит.

Они откатили телегу ещё немного.

— Хватит, — сказал запыхавшийся Кирилл.

Никита с сомнением оценил расстояние до реки и ответил:

— Ну, пожалуй, хватит.

Теперь от сороки до противоположного берега Яузы было не меньше ста саженей.

— Давай, Егорка, учись из сороковой пищали палить.

Тот достал из-за пазухи кресало и стал высекать огонь. Трут загорелся сразу.

— Сбоку, сбоку подходи, — снова посоветовал Василий.

Но Егорка и так хорошо запомнил первый неудачный опыт. И когда огненная дорожка побежала по наполненному порохом жёлобу, сделал шаг в сторону и зажал уши.

Трах-тарарах-бабах! Снова облако дыма окутало телегу, но на него никто не смотрел. Все — и Василий, и Никита, и Кирилл, — прикрыв лицо от солнца, глядели на реку.

— Надо же, — удивлённо сказал Василий, — у дальнего берега падают. Ни одного всплеска ближе нет. И правда, хорошая сорока, Никита.

Вдалеке послышался гусиный гогот. Закричала женщина.

— Эх, говорил же, надо подальше было отойти, — в сердцах сказал Никита, — кажись, подстрелили кого-то.

Женщина на противоположном берегу Яузы уже не кричала, а визжала от ярости, перемежая визг отборным ругательствами:

— Ироды брыдлые, аспиды злобные, что вытворяете-то! Марфушку мою до смерти убили, чтоб вам черти на том свете на уголёк не поскупились!

Оказывается, заряд сороки на излёте накрыл стадо кормящихся у берега домашних гусей, и совершенно случайно одна из пуль напрочь снесла гусыне голову. И хотя до крикуньи было не меньше полутораста саженей, голосила она так громко, что все прекрасно слышали её визгливые крики.

— Соседка, Матрёна, — сказал Никита, — теперь до вечера орать будет.

Василий приложил руки ко рту раструбом и закричал даже громче Матрёны:

— Ну так съешь её во славу царя Ивана!

Егорка от его крика аж вздрогнул, а в ухе что-то задрожало и зачесалось. Не ожидавшая такого ответа, Матрёна перешла на совсем уж пронзительный крик, костеря своих обидчиков такими словами, каких Егорка раньше и не слышал. Даже Кирилл с Никитой озадаченно хмыкали, а Василий сказал с уважением:

— Складно чешет, шельма. Сразу видно — большая мастерица в этом деле. Надо бы запомнить тройку-другую оборотов, авось и пригодятся когда-нибудь.

Телегу откатили обратно к кузне, отстрелявшую сороку опустили на землю и поставили последнюю, третью. Егорка принялся её заряжать, а Никита спросил:

— Ну что, откуда теперь палить будем?

— Да оттуда же, — ответил за всех Василий, — откуда ж ещё? А соседку твою я сейчас утихомирю.

Он снова сложил руки раструбом и закричал:

— Убирай своих гусей и сама уходи. Мы сейчас снова палить станем!

Матрёна кричала в ответ что-то гневное, но Василий её не слушал:

— Уходи, говорю, пока не поздно. Уже заряжаем.

И добавил, совсем уж громко:

— Дура!

Егорке показалось, что его щекочут в ухе травинкой. Он даже перестал заряжать сороку и затряс головой. А потом засунул палец в ухо, надеясь выковырять оттуда зуд. Правда, когда Василий перестал кричать, зуд прошёл сам.

На этот раз он зарядил все стволы куда быстрее, чем в первый раз. Порох-пуля-пыж. Всё просто! Когда он забил заряд в последний ствол, Матрёна с гусями уже убралась с берега.

Телегу по намеченному уже пути закатили на прежний пригорок, и Егорка привычно полез за кресалом. Это выстрел оказался не хуже прежнего. Было видно, как пули падали у противоположного берега Яузы, но на этот раз никого не задевая. Василий довольно поглаживал бороду.

— Ну, Никита, порадовал ты меня. Немного найдётся сороковых пищалей лучше твоих. Видно, что мастер ты добрый:

Никита разве что в улыбке не расплылся.

— Ну вот, так бы сразу. А то начал тут ругаться.

— А я не люблю сразу, — ответил Василий, — человека сначала узнать надо. Вот тебя я теперь узнал. Вижу, что оружейник ты отменный.

— Сороковая пищаль — это ещё что! Я вот недавно винтовальную пищаль[111] сделал. Ещё до прошлогоднего пожара начинал.

— Винтовальная пищаль? — заинтересованно переспросил Василий. — Это что ещё за зверюга?

— А пойдёмте покажу.

Они вместе с Кириллом направились к кузне, оставив Егорку у телеги.

— Стойте, стойте, — закричал тот, — я что, один её назад покачу?

— Дымку впряги, — посоветовал Василий, обернувшись, — сумеешь?

Пришлось Егорке идти за лошадью и самому впрягать её в телегу. Всё-таки самым младшим быть не очень хорошо. Всякая нудная и мелкая работа тебе достаётся, пока не освоишься. Так, оказывается, в любом ремесле, и в воинском тоже.

Пока он ходил за лошадью, впрягал её и подгонял телегу к кузне, Никита принёс свою диковинную пищаль. Он стоял, гордо держа её перед собой. Пищаль была невзрачной и без приклада.

— Я такую у одного немецкого боярина видел. Очень он её берёг, потому что больших денег стоит. Одну такую можно на несколько обычных обменять.

— Чем же она хороша? — спросил Кирилл.

— Бьёт вдвое дальше, и пули ложатся кучнее. Одно плохо — заряжать долго. В обычной-то пищали всё просто: пулю по гладкому стволу шомполом протолкнул, и всё. А тут ведь внутри ствола резьба, как на винте, пуля, как волчок, летит, крутясь, из-за этого и дальность больше, и точность лучше. Но пока по резьбе её от дула до казённой части протолкнёшь — много времени уходит. Молотком приходится забивать. Вот если бы придумать, как её не с дула заряжать, а с казённой части — тогда другое дело.

— И сколько простых пищалей за одну такую дают?

— Не знаю. Немец не сказал, а я и расспрашивать не стал. Мне зачем? Я кузнец-оружейник, а не дьяк приказный. Вот, уже почти готова, я уж и приклад столяру заказал. Потом подгоню под свою прихватку и в битву с ней пойду.

— Как же ты нарезы внутри ствола делал? — спросил Василий.

Никита улыбнулся:

— Дело непростое, но возможное. Много таких пищалей не сделаешь, уж больно много сил да времени на них тратишь.

Василий хлопнул его по плечу:

— Второй раз ты меня сегодня порадовал. Как пойдём в поход — давай в полк князя Воротынского, рядом биться будем. Скоро уже.

— Приду. Как только объявят о походе, приду.

— Ну, тогда давай сороки на телегу грузить, нам пора.

Они уложили сороковые пищали на телегу, Василий уселся спереди и дёрнул за вожжи. Дымка взмахнула хвостом и тронулась с места.

— А вы пешком пойдёте, — сказал он, обернувшись, — лошадка старая, и так вместо двух сороковых пищалей три везём.

Так и пошли обратно: Василий на телеге, а по бокам Кирилл и Егорка.

— Надо бы так же все сороки принимать от мастеров, — задумчиво сказал Кирилл, — только место подобрать, чтобы не задеть никого. Да и простые пищали тоже. — Он вздохнул. — Время сейчас не то, всё скорее и скорее надо.

— Знатно наши сороки стрекочут, — хмыкнул Василий, — а Егорка-то — ловкач. Как он лихо гусыню подстрелил. Умелый воин растёт.

Егорка чуть не поперхнулся от обиды. А кто другой если бы стрелял — неужто как-то по-другому было?

— Не трогай парня, — вступился Кирилл, — ему ещё сегодня все стволы от нагара чистить.

Глава 15

РУССКОЕ ВОЙСКО

Москва — Коломна, лето 1572 года

Год прошёл, как бежал Егорка от холопской доли. Уже забывать начал, что это такое — быть холопом. Он полностью освоился в Москве. Не только отвозил куда надо опечатанные красным сургучом бумажные и пергаментные свитки, но и бегал по поручению Ивана Трофимовича или Глеба на площадь, покупал там что-нибудь для приказа или просто десяток расстегаев с рыбой или пару крынок сбитня. Научился торговаться с ушлыми московскими купцами, да так, что те за въедливость и принадлежность к приказу Ивана Челяднина прозвали его "земской перец". Ни разу не уходил он с площади без того, чтобы даже самые опытные да жадные торговцы не сбавили объявленную изначально цену. Торговался он так яростно, что самые умные даже уговорились сразу скидывать ему десятую часть цены, лишь бы убирался с торга побыстрее, не соблазняя своим примером других покупателей.

Несколько раз встречал он на торге Акинфия Дмитриевича с Варей. Правда, больше у него времени не было, чтобы поговорить с девочкой так же долго, как при первой встрече в Москве. С приходом лета все в кремле, чувствуя приближение большого сражения, носились, словно угорелые. В столицу везли оружие из Каргополя, Устюга Железного, из устья Двины. Всё надо было принять, учесть, раздать прибывающим войскам. Но в Москву войск прибывало немного. Князь Михаил Воротынский, которого царь назначил командовать войском против татар, стоял в Коломне, поэтому всем было предписано идти сразу туда. В Москву заходили лишь те, кто не мог миновать столицу по пути в Коломну.

Как-то раз перед обедом в Земский приказ явился гонец от царя и объявил, что Иван Васильевич ждёт главу приказа у себя. Все знали, что "ждёт" означает, что надо бросать все дела и мчаться как можно быстрее в царёвы палаты, а иначе государь может прийти в плохое расположение духа, и тогда случится что-нибудь очень неприятное. Иван Челяднин, как сидел за столом, так сразу отложил перо, стряхнув с него остаток чернил, и, присыпав написанное песком, поднялся и быстрым шагом вышел из комнаты. Отсутствовал он недолго, появившись в приказе всё таким же быстрым шагом.

— Глеб, оставляй всё, отправляешься в Коломну. Возьми с собой кого-нибудь. Да вот, Егорку возьми. Он отрок путёвый, будет тебе в помощь.

Глеб степенно поднял глаза на Челяднина:

— Когда выезжать?

— Немедля. Стрельцы с вами пойдут. Десяток.

Глеб бросил взгляд на лист бумаги с прерванным на половине письмом.

— Это без тебя есть кому сделать. Ступай. Государь велел. В Коломне войско собирается, надо опись сделать — сколько, откуда. Дело важное, государево.

Глеб встал из-за стола:

— Так я готов. Саблю только захвачу.

— Егорка, а ты чего сидишь?! — прикрикнул на отрока Челяднин. — Бегом вниз, у крыльца Глеба дождёшься. Всё равно сабли у тебя нет.

Егорка подскочил с места. Он по заданию Глеба составлял опись поставленных в Москву подвод с камнем для мостовой и так увлёкся, что пропустил момент, когда Иван Трофимович появился в приказе, и только громкий крик Челяднина оторвал его от подсчёта берковцев[112] мостильного камня, ввезённых в Москву за прошедшую зиму.

— Давай, давай, шевелись! — подгонял его взмахами рук Челяднин и даже попытался дать подзатыльник, но Егорка недаром уже считал себя опытным работником и, ожидая это, ловко увернулся от вздорного окольничего.

Выскользнув вслед за Глебом из приказа, он спустился к крыльцу. Там гарцевали на конях десяток стрельцов. Ещё два взнузданных коня с пустыми сёдлами стояли у коновязи. Стрелецкий десятник без интереса глянул на него:

— Старший кто будет?

— Глеб, — коротко ответил Егорка, ловко вскакивая в седло.

Десятник одобрительно хмыкнул. Егорка не понял — одобрение относилось к его ловкости или к тому, что спутником будет Глеб, которого все в кремле хорошо знали и уважали. Расспрашивать не стал — ещё чего! Он не нуждается в признании кого бы то ни было. Вскоре по ступенькам степенно спустился Глеб с большой кожаной сумкой через плечо. Коротко приветствовал стрельцов и протянул сумку Егорке:

— На. Да смотри, не потеряй. Там чернила, перья да бумага.

Он помог Егорке приторочить сумку к седлу, затем взобрался на коня, и спустя короткое время кавалькада уже выезжала из кремля через ворота у Тайницкой башни. Стрельцы в зелёных кафтанах равнодушно проводили их взглядами: много народу сейчас мотается туда-сюда, а это ведь свой брат, стрелец. А с ними Глеб, писарь Земского приказа, да отрок Егорка — их-то они уже давно знают.

Повернув после ворот налево, они вскоре выехали к наплавному мосту через Москву[113]. Ступив на противоположный берег реки, всадники бодрой рысью направились через болотистую низину в Заречье[114]. Егорка тайком взглянул на Глеба: где-то здесь совсем недавно стоял дом, где жила его семья. Но теперь некогда оживлённый район стрелецких и купеческих слобод представлял собой унылое зрелище: одни обгорелые руины, бурьян, чертополох да стаи чёрных ворон, которые, словно чуя гулявшую здесь недавно смерть, не желали покидать приглянувшееся им место. Редко-редко где белели свежими бревенчатыми стенами возведённые после ухода татар дома.

Глеб печально оглядел представшую перед ними картину и стал смотреть прямо перед собой, застыв, словно языческий истукан. Егорка неловко отвёл взгляд. Ему стало стыдно, что он так пристально разглядывал своего наставника. И хотя Глеб ничего ему не сказал и даже, кажется, не заметил Егоркиного нескромного интереса, всё равно. Не надо так — чай, он не на представлении же скоморохов-кукольников.

Вскоре сгоревшие слободки закончились, и они вышли за городскую черту. Хорошо выезженные лошади шли ходко. Даже те, что достались Егорке и Глебу, прекрасно слушались незнакомых седоков, не делая попыток показать свой норов. Солнышко припекало жарко, и у Егорки из-под шапки даже потекли струйки пота. Глеб тоже скакал, весь взопревший. И лишь стрельцы как будто не чувствовали жары. Вскоре впереди и чуть правее появилась группа всадников, скачущих в том же направлении, что и они.

— К Воротынскому торопятся, — сказал стрелецкий десятник, не проронивший с момента выезда из кремля ни слова. Впрочем, остальные, включая и Егорку с Глебом, также не отличались словоохотливостью.

Глеб вопросительно посмотрел на него.

— Больше некуда, — пояснил десятник, — сторонних людей здесь быть не может — татары много народу побили. А кого не побили, того в полон увели.

— А разбойники? — поинтересовался Глеб.

Десятник энергично замотал головой:

— Нет, этим здесь делать нечего. Кого грабить-то? Да воинские люди рыщут повсюду. Нет, разбойникам здесь не место. Если в другую сторону от Москвы — на полночь — тогда да. Стоит опасаться. Туда ведь татары не дошли, места неграбленые.

Егорка подумал о Сергиевой обители — до неё ведь тоже не дошли. Выходит, сестрёнке надо опасаться? Но нет, какое там! Там всё время царёвы люди — то мешки с крупами привезти, то железо да оружие увезти. Там разбойникам поживиться не дадут.

Десятник замолчал, а остальные и не думали говорить. Так и ехали дальше молча. Лишь когда солнце коснулось нижним краем той линии, где небо встречается с землёй, десятник заговорил снова:

— Заночуем вон в той рощице.

И указал нагайкой на появившуюся вдалеке купу старых берёз.

— Светло ещё, — возразил Глеб, — а нам велено быть в Коломне не мешкая.

— И нам велено, — ответил десятник, — только лучше завтра встанем с рассветом да отправимся по холодку. Так и нам легче будет, и лошадям.

Он взглянул на Глеба, улыбнулся:

— Чего лоб морщишь, земской? Послезавтра к вечеру будем в Коломне. Ты уж положись на меня. Я ж не пером по бумаге карябаю, знаю, что и как.

Глеб кивнул в знак согласия, и вскоре отряд спешился на краю рощи. Привыкшие к походам стрельцы тут же запалили костёр, и Егорка с удивлением увидел, что на треноге уже болтается невесть откуда взявшийся небольшой казан, из которого вкусно пахнет ячменной кашей. Один из стрельцов, отъехавший сразу после остановки, вернулся с тремя утками. Выстрелов Егорка не слышал, а для ловли силками просто-напросто не было времени. Стало быть, это он так ловко из лука управился.

Вкусная каша и печёная в углях утка — да просто царский ужин после такого перехода! Стрельцы, правда, выглядели совсем бодрыми, а вот Егорка, и особенно Глеб, чувствовали себя уставшими: сказывалось постоянное сидение в приказе. Егорка ещё подумал тогда, что надо побольше упражняться в верховой езде — ему ведь как самому молодому, кажется, предстоит немало ездить по служебным надобностям, как только полностью освоится в приказе. Да и на предстоящую вскоре битву его возьмут — в этом он нисколько не сомневался. А там умение ездить верхом — первое дело! Или второе, после умения стрелять.

Стрельцы стреножили лошадей и пустили их пастись посреди поляны в самой серёдке рощи. Егорка с Глебом последовали их примеру. Натащили каждый себе сколько мог сухой прошлогодней травы, положили под головы сёдла — а земля-то уже тёплая, прогретая, хотя лишь самое начало лета стоит. Хорошо! Заснул Егорка, едва коснувшись головой седла — так устал с непривычки…

…Утром костёр разводить не стали, позавтракали холодной кашей и холодной утятиной. Егорка оценил предусмотрительность десятника, разрешившего вечером съесть одну утку, а две оставить на утро. В самом деле: сейчас, перед длинным дневным переходом, стоило подкрепиться основательнее.

Хорошо отдохнувшие кони ржали и пританцовывали на месте, желая как можно скорее отправиться в путь. Вскоре отряд снова скакал по степи, обильно усыпанной берёзовыми и осиновыми рощицами. Изредка слева показывались излучины причудливо петляющей в здешних краях Москвы-реки. На реке Егорка увидел несколько стругов.

— Тоже к Воротынскому, — указал головой десятник, — не время сейчас для торговых гостей.

После Бронниц река резко ушла на закат, и отряд двигался, определяя путь по солнцу. Никакой дороги под копытами лошадей не было, лишь степь, частые купы деревьев да солнце. Десятник снова оказался прав: солнце здорово припекало, и хорошо, что они вышли так рано, успев проделать значительное расстояние по утреннему холодку. А сейчас можно и сбавить ход, чтобы не утомлять лошадей без надобности.

Ближе к вечеру на их пути оказалась небольшая деревушка. Дотла сожжённая — а иных в здешних краях после прошлогоднего набега быть не могло — но кое-где поднимается дымок, бабы варят что-то, даже детишки бегают голопузые. Домов, конечно, нет, но пяток землянок Егорка заметил. И чем только живут люди? Но живут. Лишь на кладбище здешнем много свежих холмиков с грубыми деревянными крестами. Глеб скрипнул зубами — вспомнил, наверно, семью.

— Ничего, ничего, — едва слышно пробормотал он, — от битья железо крепнет.

И больше — ничего, лишь задышал глубоко. Какой-то белобрысый трёхлетний бесштанный карапуз подбежал к проходящей у деревни кавалькаде. Он что-то кричал, улыбаясь до ушей, подпрыгивал на месте и приветственно махал руками, сжатыми в маленькие крепкие кулачки. К нему подошли ребята чуть старше, тоже улыбаясь весело, — очевидно, нечасто мимо деревни проходил конный отряд, а прошлогоднюю беду они в силу малолетства или забыли, или даже не поняли, отчего они тогда прятались в погребах от страшных людей нездешнего облика. Отойдя от деревушки саженей на пятьдесят, Егорка оглянулся. Ребятишки уже отвлеклись на что-то другое, радуясь жаркой погоде да ясному солнышку, счастливые в своём неведении.

Переночевали верстах в десяти за деревней, а утром десятник, осмотрев окрестности ночёвки, сказал:

— К обеду будем на месте.

Так и вышло. Около полудня вдалеке замаячили шатры, проскакал небольшой конный разъезд. Вскоре дорогу преградил другой разъезд, из двадцати всадников. Были это не стрельцы, а непонятно кто. Одеты и вооружены хорошо: все в кольчугах, поверх которых надеты летние кафтаны, кожаные сапоги до колена, шапки хоть и затёртые, но с опушкой, и из хорошего, плотного войлока. Уж в войлоке-то Егорка хорошо разбирается! Старший разъезда выехал вперёд.

— Кто такие, куда путь держите?

— Из Земского приказа, — ответил Глеб, — по распоряжению государя, будем опись войска делать.

— Грамота имеется?

Глеб жестом подозвал Егорку, наклонился к притороченной суме и, покопавшись, вытащил бумагу с орлёной печатью. Протянул старшему:

— Вот.

Тот принял грамоту, внимательно прочитал, разглядел пристально печать, после чего вернул бумагу.

— Ступайте прямо. Мимо кремля к монастырю[115]. Там князя и найдёте.

Старший уже потерял к ним всякий интерес. Разъезд неспешным шагом направился в сторону от реки, которая снова была видна, появившись вскоре после отъезда с последней ночёвки.

— Как там — идут ратники? — крикнул ему в спину Глеб.

Старший обернулся:

— Идут. И конные, и пешие, и на стругах.

— Много ли?

— Увидишь.

Разъезд пошёл быстрее и вскоре скрылся за небольшой берёзовой рощей. Егорке показалось, что старший говорил как-то без особой радости, даже, скорее, с грустью. "Наверное, народу мало, — подумал он, — хотя ведь и конные идут, и пешие, да ещё и по воде. Если бы мало было, государь не отправил бы их опись делать. Или всё равно отправил бы?"

Пока Егорка предавался размышлениям, Глеб со стрельцами удалился саженей на пятьдесят. Спохватившись, он тронул бока своего коня каблуками старых кожаных сапог с заплатами на голенищах и, перейдя на намёт[116], бросился догонять отряд. Где-то вдалеке дымили костры — время-то обеденное, ратников кормить пора.

Русский лагерь раскинулся на стыке Оки и Москвы. Две реки, встречаясь, образовали небольшой полуостров, где и стояли шатры, и дымили костры, от которых веяло вкусным запахом варева, обильно сдобренного мясом. У Егорки аж слюни потекли: мясо — не дичь, оно и наваристей, и сытнее. "Ко времени поспели", — мелькнуло в голове.

Ратники в русском лагере были самые разные. И стрельцы в кафтанах разной расцветки, и городовые казаки в тегиляях[117], ратники в чудных железных шлемах с загнутыми полями и просто мужики самого разбойничьего вида с саблями да пищалями. Кто-то сидел у костра, поедая только что сваренную кашу, кто-то слонялся без дела.

Самое печальное, как заметил Егорка, что князя Воротынского нигде не было видно, и пока они его ищут, всё сваренное уже будет съедено, и им придётся ждать вечера. Прибывшие стрельцы разместились прямо посреди лагеря, а Глеб, подозвав Егорку, отправился искать князя.

Воротынский нашёлся на берегу Оки. Подошли пять стругов с ратными людьми из Мурома, и князь встречал прибывших, справляясь о числе и вооружении ратников. Глеб с поклоном подал ему царскую грамоту. Воротынский молча принял, пробежал глазами и вернул Глебу:

— А что не со Стрелецкого приказа прислали?

— Не знаю, княже. Государь сказал, не время сейчас рядиться, кто да чем занимается. Все одно дело делаем, а как супостата из державы изгоним, тогда и поглядим.

— И то верно, — согласился Воротынский и кивнул головой на струги: — Вот тебе прибывшие. Полторы сотни из Мурома. Других завтра перепишешь. Да пиши, пиши, народ прибывает. — Он вздохнул. — Хотя хотелось бы побольше. Сказывают, крымский царь всех собрал, кто в седле сидеть может. И не одни татары — ногайцы, касоги, черкесы, даже от турок ратники будут. Ну, да Бог нам поможет.

Воротынский крупно, размашисто перекрестился и направился к лагерю. Глеб мотнул Егорке головой — мол, чего стоишь — доставай бумагу, перья, чернила. Егорка, спохватившись, стал вытаскивать писарские принадлежности, с тоской думая, что пообедать теперь точно не получится. И остаётся надеяться, что на ужин-то он наестся от пуза.

В этот день, кроме муромцев, никто больше не пришёл, и Глеб с Егоркой да сопровождающими их стрельцами отправились размещаться на ночлег. С трудом найдя свободное место, прикрытое от ветра невысоким пригорком, они стреножили коней и развели костерок. Десятник сбегал куда-то, притащил кусок солонины, покрошил мелко и бросил в казанок.

Егоркин желудок вздрогнул в предвкушении: последний раз он радовался пище только рано утром, когда они отправлялись в путь после ночёвки. А днём не было времени — после муромцев они с Глебом переписывали других ратников, и было как-то не до еды.

Лишь после того, как каша была съедена, Егорка почувствовал, насколько он устал. Хотя в Москве ему довольно много приходилось ездить на коне, но вот совершать трёхдневные переходы — ещё нет. Непростое это дело. Стрельцы выглядели бодрыми, словно и не было этого перехода длиной более сотни вёрст, а у Егорки и ноги болели, и седалище. Судя по тому, как кряхтел, устраиваясь на ночлег, Глеб, ему тоже с непривычки было несладко.

Когда они легли, Егорка, поправляя под головой седло, спросил, глядя в темнеющее небо, где ярко светила какая-то большая, яркая, похожая на шляпку серебряного гвоздя, звезда, рядом с которой по одной появлялись звёзды поменьше:

— Глеб, а зачем переписывать всех прибывших?

— А? Что? — Глеб, уже начавший засыпать, встрепенулся. — Кого переписывать?

— Всех, кто на войну пришёл. Зачем? Воеводы сами разберутся, сколько войска, кого куда в сражении ставить.

Глеб зевнул:

— Вот ты в приказе чем занимался перед отъездом?

— Считал, сколько камня для московских мостовых привезли.

— А зачем его считать — всё равно замостят ведь, учитывай ты или нет.

— Ну, наверно, людям, которым его добыли и привезли, платить надо. И посчитать, сколько камня осталось привезти, чтобы замостить все дороги. Это ж всё не просто так, везде учёт нужен.

Глеб внимательно посмотрел на него и спросил со значением:

— Ну?

— И на войне тоже так, получается?

— Конечно. Вот пришли люди — они оторвались от своего дела, а у них ведь семьи. Их кормить надо. А многие по набору пришли — им тоже денежка нужна. Видел там иноземцев в железных шапках?

— Видел.

— У этих война — это как у гончара горшки лепить или у крестьянина землю пахать. Они этим живут, и им всё равно, за кого воевать. Таким вовремя не заплатишь — или убегут, или к врагу перекинутся. Так что нужен учёт, Егорка.

Глеб снова зевнул:

— Да и кроме этого… с оружием пришли многие, но не все. Можно, конечно, их в посохи[118] определить, да только много их, которые без оружия. Лучше дать бердыш или пику. Или лук — пусть воюют, если умеют. А для пищалей припасы нужны — и порох, и свинец. Даже фитиль — он тоже денежек стоит. Стрельцам на войну положено каждому два аршина фитиля, два фунта пороха, свинца — не помню уже, сколько. Коням — овёс, людям — крупы, рыбу да солонину. И всё это надо посчитать, отмерить, привезти. Война ведь — дело недешёвое.

А ведь так оно и есть, и как он раньше о том не подумал? Пока Егорка размышлял о рассказанных Глебом вещах, тот заснул и уже начал похрапывать.

— Глеб, а Глеб!

Но Глеб его не слышал, он что-то спросонья пробубнил под нос и перевернулся на другой бок. Егорка потеребил его за полу кафтана:

— Глеб, Глеб. Да не спи ты!

Писарь поднял голову, спросил страдальчески:

— Ну чего тебе ещё?

— А как во время войны всё это записать? Тут ведь — одного ранили, одного убили, а потом ещё кто-то прибился. Никаких ведь писарей не хватит, чтобы всё точно учесть.

— Не хватит, — согласился Глеб, — а знаешь, как говорят — кому война, в кому мать родна?

— Я такое не слышал.

— Есть такие ушлые люди, которые поставят пороху десять пудов, а запишут — двадцать. А потом с казны платы требуют. Так же и со свинцом, с фитилями и конским кормом. А кто его потом разберёт — то ли так было, то ли оно при переправе через реку утопло, то ли супостат захватил. Обогащаются нечестивцы, чтоб им на том свете уголька под котёл пожарче.

Егорка захлопал глазами:

— Так ведь это…

— Да, Егорка, нехорошее это дело. И называется оно "воровство государево". За него на дыбу вздёргивают, ноздри рвут да головы рубят. Если поймают, конечно.

— А ловят?

— Ловят, как же не ловить? Да только люди — они ведь жадные. Когда перед глазами золото блестит, ничего не боятся. Да ладно бы, если б только сами страдали, они и семьи свои в такие беды впутывают!

— Глеб, а как…

— Послушай, Егорка… — Голос Глеба стал вдруг твёрдым и недовольным. — Ты спи лучше. Завтра у нас много работы, и поблажек я тебе не дам. А если ты меня сейчас ещё разбудишь, я тебя — нагайкой по заднице.

Ни слова больше не говоря, он отвернулся и снова захрапел. Вслед за ним заснул и Егорка.

Наутро, как и обещал Глеб, работы у них было много. Егорка бродил от одной ратной ватаги к другой и старательно выводил на бумаге: "Да в большом же полку быта с митрополита и со владык: детей боярских 430 человек, голичан и коряковцов и костромич и балахонцов 1000 человек с их головами; з головами стрельцов: з головою с Осипом Исуповым 500 человек, с Михаилом со Ржевским 500 человек"[119].

Приходилось следить, чтобы одних и тех же ратников вслед за Глебом не записать дважды. Хорошо ещё, тех, что с оружием да со своим воинским припасом пришли, было куда больше, чем безоружных, — хоть тут им полегче, не надо указывать. Люди шли небольшими отрядами — по суше, конные да пешие и по рекам: по Москве — с полуночи и по Оке — с восхода да заката. Весь берег Оки вдоль монастыря был утыкан прибывшими стругами. Войско медленно собиралось в единый кулак, готовясь в нужное время ударить по врагу. Но пока бойцам заняться было нечем.

Самые молодые ратники от вынужденного безделья даже дуреть начали. Егорка видел, как от стрельцов и городовых казаков[120] вышли по сотне самый непоседливых и выстроились в несколько рядов. Потом от каждого строя вышли по заводиле и пожали руки.

— Как всегда — ногами не пинать, лежачих не бить, за кафтан не хватать, — сказал один.

— Сзади не бить, свинчатку не держать, злобы ни к кому не иметь, — добавил второй.

Они отошли к своим, и противники стали сближаться. И началось! Егорка и раньше видел такое, только народу у них в деревне было немного — двадцать мужиков сойдутся по окончании полевых работ застоявшуюся кровушку разогнать — и то хорошо. А до соседнего селения далеко, чтобы устраивать стенка на стенку. А здесь — сразу двести человек бьются, и не крестьяне или ремесленники, а ратные люди!

Вокруг собралась толпа: одни подбадривали стрельцов, другие — казаков. Иноземцы о чём-то судачили по-своему, загибали пальцы, как будто считали. Егорка подумал, что это они, наверное, об заклад бьются — кто победит.

Участники битвы свято блюли договор. Никто не пинался, в спину не бил и с ног соперника, схватившись за одежду, не валил. А если бы кто-то вздумал утаить в руке свинчатку, его бы сами товарищи разоблачили бы и с позором изгнали из потасовки. Лежачих, если они после ловкого да сильного удара не могли сами встать, оттаскивали в сторону, чтобы сгоряча не потоптали.

Егорка видел, что в кулачном бою необязательно быть рослым и иметь пудовые кулаки. Нередко средних статей боец сбивал наземь соперника на голову выше его. Происходящее так заинтересовало его, что он даже забыл, для чего он здесь находится. Так и стоял, держа в одной руке перо, в другой бумагу, и, открыв рот, наблюдал, как постепенно редеют ряды каждой стороны. Вдруг кто-то крепко ударил его по плечу. Даже чернильница, болтающаяся на шее на медной цепочке, подпрыгнула, и, если б не была плотно закрыта, наверняка половина чернил выплеснулась бы на Егоркину рубаху. Он оглянулся: перед ним стоял Глеб, и лицо его предвещало всякие беды.

— Ты для чего сюда, паршивец, поставлен? — ледяным голосом спросил писарь. — Кулачные бои разглядывать или делом заниматься? Ты здесь для дела государева, посему никаких тебе зрелищ! А ну, бегом опись делать.

— Так ведь… — робко начал Егорка.

Он хотел сказать, что многие ещё не переписанные ратники всё равно здесь собрались, но не успел. Мощный подзатыльник заставил его против воли пробежать несколько саженей, мелко семеня ногами. Стоявшие в толпе ратники оглянулись, отвлекшись от наблюдения за боем, и засмеялись. Послышались голоса:

— Так его, так.

— Ишь, бездельник.

— Дело — прежде всего.

Пристыженный Егорка пошёл восвояси. Глеб отправил его переписать донских казаков, и он честно бегал по всему берегу за их атаманом, Михаилом Черкашенином, но тот лишь посмеивался, глядя на старательного отрока, всё время отговариваясь занятостью. Хотя Егорка видел, что ничем он не занят, разве что конной скачкой да рубкой лозы. В конце концов Егорка атаману надоел, и тот сказал:

— Ступай отсель, отрок. И передай старшему, что без надобности ему знать, сколько здесь казаков. Пришли мы по доброй воле, а что не понравится — так же и уйдём.

Егорка, получив такую отповедь, задумчиво почесал затылок правой рукой с зажатым в нём пером, испачкав при этом волосы чернилами. Потом пристроился поудобнее на ближайшей кочке и старательно вывел: "Да в большом же полку Мишка Черкашенин с казаки"[121]. Зря, что ли, он уже больше полугода служит в Земском приказе? Знает, что и как писать, если писать нечего…

А народ всё подходил и подходил. Из Дедилова, Ржева, Суздали, из Новгородской земли. Даже из Чернигова! И в этот день, и в следующие. Глеб с Егоркой уже двадцать дней жили при войске. Они уже записали всех, кто прибыл ранее, и лишь заносили на бумагу вновь прибывших. Поток ратников постепенно иссякал[122]. Когда в течение трёх дней не пришёл никто, к Глебу прибежал посыльный от Михаила Воротынского, маленький, щуплый человечишко с серьёзным, даже надменным лицом. "Такой, наверно, и пищаль не подымет", — подумал Егорка.

— Князь к себе требует, — произнёс посыльный. — И не мешкая!

И удалился, преисполненный собственной важностью и важностью выполненного задания. Глеб лишь насмешливо посмотрел ему вслед.

— Ну, коли князь требует, то надо идти. Собирайся, Егорка, кажется, дело государево мы выполнили.

Но Егорка и сам уже видел, что ратники убирают шатры, прибывшие на стругах спускаются к реке, где гребцы уже вставляют вёсла в уключины, а всадники приторачивают к сёдлам походные сумы. Глеб отсутствовал недолго. Вернувшись, бросил коротко:

— В Москву.

— А войско? — спросил Егорка.

— Войско — в Серпухов. Князь решил там оборону держать.

— Глеб, может, я с войском пойду? — робко спросил Егорка. — Всё равно ведь из Москвы в Серпухов все уйдут.

— Что?!!

Егорке показалось, что волосы на голове Глеба поднялись, словно зубчики на гребне. И даже опасливо отпрянул — вдруг писарь опять решит дать ему подзатыльник?

Но Глеб сдержался:

— Слушай, Егорка, дивлюсь я на тебя порой. То ты разумен не по годам, то такую ересь несёшь — хоть святых выноси.

— Ты на государевой службе, отрок. — Вставил стрелецкий десятник, слышавший их разговор.

Глеб кивнул головой:

— Верно. Ты, Егорка, на государевой службе и выполняешь государево поручение. Тебе велено сделать опись и представить Ивану Трофимовичу Челяднину. А он представит государю. И если тебе не сказали, что можешь после выполнения поручения отправиться с войском, значит, нечего об этом и думать. Значит, могут быть для тебя иные задания. А могут и не быть — не тебе это решать. Ты человек маленький, видишь кусочек картинки и не можешь судить обо всём. Вот как вернёмся в Москву, может, тебе сразу и скажут — иди в Серпухов. Или не скажут. Тогда будешь другим делом занят.

Егорка вспомнил, как по весне окольничий рассказывал ему притчу про лося и трёх слепых. Правы они, наверное — и Челяднин, и Глеб, и десятник. Да только так ведь хочется побыстрее вместе со всеми в сражение! Но пока… стрельцы садятся на коней, а Глеб указывает на прежнюю кожаную суму:

— Садись в седло, помогу пристроить.

Вскоре их небольшой отряд уходил на полночь, на Москву. Егорка оглянулся: по едва видимой уже Оке медленно ползли маленькие фигурки стругов, лишь крыльппки вёсел слаженно взлетали над водой. Берегом шли пешие ратники, да вдалеке оседала поднятая конницей пыль.

Глава 16

В ПОХОД!

Москва — Серпухов, лето 1572 года

Василий велел Егорке прочистить стволы их сороки, а заодно и тех двух, которые ещё не передали другим бойцам. Сказал, мол, их надо чистыми держать, не то в сражении худо будет. Так ведь до сражения ещё вон сколько! Да и в дороге в стволы снова пыль набьётся. Снова чистить, что ли? Не проще ли потом, уже перед битвой, — один раз?

Василий на Егоркины доводы отвечать ничего не стал, буркнул только:

— Сказано чистить — значит, чисти.

Егорка тогда подумал, что это, наверное, оттого, что его после поездки в Коломну из Земского приказа отрядили в полное распоряжения Василия — мол, пусть, перед битвой от бумажного духа отвыкнет, а воинского наберётся.

Прочистить шестьдесят три ствола — не шутка. Василий притащил откуда-то чуть не целую охапку пакли, велел использовать малую часть, а остальное оставить в сохранности и ушёл куда-то. Егорка сначала не хотел чистить, думал: "посижу просто так, а скажу, что чистил — всё равно стволы почти не грязные". Но потом, осмотревшись, решил так не делать: народу кругом полно, кто-то да расскажет Василию, что отрок его распоряжения не выполнил.

Подзатыльников Егорка не боялся, хуже, если Василий нажалуется Челяднину. Очень уж окольничий не любил, когда кто-то не выполнял то, что ему по положению выполнять следовало. Из приказа после битвы, может, и не выгонит, но благоволения его Егорка лишится надолго. А в том, что из битвы он вернётся живым, Егорка не сомневался — уж очень ему запомнилось Варенькино предсказание — тогда, на торге на Красной площади. После слов её поселилось в Егорке это убеждение, хотя все говорили, что битва будет ужасной, потому что войск у нас много меньше, чем у татар, и биться придётся в степи. Одна надежда и была, что на гуляй-город.

Егорка взопрел уже после первого десятка стволов. А в сражении, когда враг подступает, их, что ли, так же долго чистят? Он провозился до самого вечера. Хорошо, хоть темнеет поздно. Когда он чистил предпоследний ствол, подошёл Кирилл. Проверил, хорошо ли всё сделано. Глянул с усмешкой на уставшего Егорку, похлопал по плечу:

— Молодец. Считай, уже на четверть воин.

Потом добавил, заметив Егоркин кислый вид:

— В бою так чистить и не надо. Шомполом остатки сгоревшего пороха выбьешь — и довольно. Глянешь, чтобы не слишком грязно было, и сыпь порох снова. Не до того, чтобы вычищать до блеска. Этим можно и после сражения заняться.

Задумчиво почесал затылок:

— Навыка у тебя мало. Надо бы тебе в помощники ещё кого-то взять. А то пока вы вдвоём с Василием справитесь — может, второй раз и стрельнуть уже не успеете. Татары ведь ждать не будут. Ладно, ступай спать.

Весь следующий день Егорка был занят тем, что помогал Василию с Кириллом, которые ставили сороки на колёса. Откуда-то привезли на телеге небольшие одноосные повозки, отдельно — шесть колёс. Сначала Василий прикрепил к осям колёса, обильно смазав ступицы дёгтем. Потом они вместе с Кириллом начали устанавливать сороки на повозки, крепя их деревянными клиньями и пеньковыми верёвками.

Егорка с интересом вертелся рядом, стараясь не мешать. Иногда Василий или Кирилл говорили:

— Малец, а ну-ка, подсоби!

Не обижаясь на "мальца", он кидался помогать: подержать какой-нибудь клин или принести что надо. Когда первая сорока была установлена на тележку, Егорка с интересом оглядел её и даже покатал её туда-сюда. Тележка оказалась непростой. Сорока на ней свободно крутилась вправо и влево, её даже немного можно было наклонить вперёд и назад.

— Гляди, гляди, — сказал ставший вдруг добрым Василий, — нам с тобой скоро из неё палить придётся как-никак. Знаешь, как эта тележка называется?

— Нет.

— По-немецки — лафет. Придумали, как пушки перевозить и ловчее для боя устанавливать. А я покумекал да лучше их сделал. Видишь, посерёдке круг вращательный?

— Вижу.

— Это чтобы в бою выстрел в нужную сторону направить. Весь лафет-то крутить туда-сюда не так уж и легко, а когда сорока на круг установлена, то попроще будет.

— А зачем она вперёд и назад наклоняется? — спросил осмелевший Егорка.

— Если враг рядом, то мы стволы пониже поставим, а если далеко, то можно и повыше поднять, чтобы выстрел в землю не пришёлся. Ясно?

— Ясно.

— А вот это, глянь, упор, чтобы при выстреле сороку назад не отбрасывало.

Егорка осматривал и трогал сороку со всех сторон, как будто бы раньше вдоволь не натрогался, заряжая, а потом чистя её.

— А остальные сороки куда?

— Сейчас мы их на колёса поставим, а кто из них палить будет — бог весть. Без дела стоять не будут. Отвезём голове, а он уж решит, кому отдать.

Пока Василий с Кириллом крепили на тележки остальные сороки, Егорка вертелся возле первой, которую он уже считал своей. Залез ещё раз шомполом в стволы, проверил крепление, свободно ли она крутится туда-сюда и легко ли её наклонять и поднимать…

Когда Егорка пришёл на следующее утро, то увидел, что возле сороки сидит какой-то незнакомый парень. Огненно-рыжий, одетый в обычные холщовые штаны и рубаху, на ногах лапти. По виду немного старше Егорки, да и ростом повыше. Но каким же он был худым! Егорке его даже жалко стало. Он, наверно, не то что пищали, и сабли не подымет.

— Ты кто такой? Чего здесь крутишься? — насупив брови, спросил Егорка, стараясь придать голосу грозное звучание.

Парень смутился, даже глаза в сторону отвёл. Сразу видно — принял его за начальника.

— Я… Мне сказали, что я…

Он замялся.

— Ну, говори, что тебе надо, — сказал Егорка, сдвинув брови ещё грознее, хотя, казалось, дальше уже некуда.

— Мне сказали, чтобы я помогал здесь.

— Где?

— Сказали, сорока… кажется.

— Кто сказал?

— Кирилл.

Егорке внезапно стало его жалко. Сразу видно, человек для военного дела совсем не годится. Ему бы где-нибудь в покое найти занятие — проку больше было бы. Но, видно, совсем плохо у нас с людьми, если даже такого решили на войну отправить.

— Как звать-то?

— Мелентий.

— А я Егор.

— Я знаю, мне сказали, что ты у меня наставником будешь.

Егорка аж загордился: надо же, никогда наставником не был, а тут вдруг стал!

— Ну хорошо, научу тебя, что сам умею. А ты откуда взялся-то, Мелентий?

— Из Учалова.

— Учалов? Это где? Что там?

Внезапно у Мелентия задёргались губы. Он попытался что-то ответить, но не смог произнести ни слова внятно. На его глаза навернулись слёзы, которые он попытался незаметно смахнуть. Егорка озадаченно посмотрел на него:

— Экий ты нежный. Что случилось-то, говорю?

— Случилось, — еле слышно произнёс Мелентий и разрыдался, уже не скрываясь.

— Хочешь угадаю?

Мелентий затряс головой, но как-то непонятно: то ли хотел сказать "да", то ли "нет".

— Жил ты поживал свободным человеком, а потом пришли татары, всё сожгли, всех, кто был с оружием, убили, а остальных увели в полон. Так?

— Да.

— У всех так. Но никто не плачет. Для того мы и здесь, чтобы больше такого не было.

Мелентий вытер глаза и произнёс, всхлипывая:

— Я уже не плачу.

Егорка почесал затылок:

— Слушай, а ты раньше кем был? Ну, до того, как татары пришли? Что не из крестьян — сразу ясно. Крестьяне такими плаксивыми не бывают. Не до этого им, работать надо. Да, наверно, никто не бывает.

— Из крестьян я, — сказал Мелентий.

— Да? — удивился Егорка и развёл руками. — Ну, тогда даже не знаю, что и сказать.

— Только меня ещё в малолетстве отдали в монастырь к богомазам в учение.

Богомазов Егорка за всю свою пятнадцатилетнюю жизнь ещё не встречал. Даже когда жил в Сергиевой обители, видеть не доводилось. Нет, наверное, были там монахи, которые иконы пишут, да только не угадаешь ведь — то ли это богомазы, то ли нет. Они ведь, когда встретишь их в храме или в трапезной, от обычных людей ничем не отличаются. А тут вот довелось увидеть.

— Ты знаешь, Егор, как иконы пишут?

— Нет, откуда? Я ведь шаповал. Если захочешь узнать, как войлоки валяют — обязательно расскажу.

— Как-нибудь потом. А иконы… Это ведь только вам, со стороны, кажется, что всё просто: взял доску, намалевал — вот и икона.

— Мне не кажется, — вставил Егорка.

— Ну, тебе не кажется — другим кажется, — встрепенулся Мелентий, заговорив на знакомую тему, — а там ведь всё имеет значение. Сначала надо доску выбрать, и ещё не каждое дерево на это пойдёт. Из Царьграда раньше греки привозили иконы — так там всё больше на кипарисовых досках пишут, а у нас — на липе да ольхе. Можно ещё на лиственнице, но на ней часто смола выступает. Из-за смолы не берут и ель с сосной. Но мало дерево подходящее выбрать, надо ещё и доску как следует подготовить.

— Как?

— Сначала высушить. Но не на печи, а просто на воздухе. На печи доска сохнет быстро, но почти всегда трескается. А на воздухе под навесом вода из неё уходит медленно, и доска получается прочная, звонкая. Но это не быстро. Доска вот хоть и не толстая, лучше её полгода, а то и год подержать.

— Что, и зимой на воздухе сушить? Много ли так насушишь?

— Нет, зимой в избе, только не в самом жарком месте.

— А потом что?

— Потом, когда доска хорошо просохнет, начинаем готовить основу. Для этого сначала делаем небольшое углубление, мы его ковчегом называем. Потом варим из муки клей и наклеиваем на доску льняную тряпицу. Тщательно так наклеиваем — чтобы складок не было и чтобы полотно плотно к доске пристало. Потом опять сушим.

— Долго сушим?

— Нет, на этот раз день-два. А сами в это время готовим левкас.

— Что готовите?

— Это по-гречески. Берём рыбий клей, который делают из осетра или стерляди, добавляем немного льняного масла и перемешиваем. А потом добавляем к этому мел. Получается левкас.

— А рыбий клей как делают?

— Это я не знаю. К нам в монастырь его привозили из Нижнего Новгорода. Говорят, из плавательных пузырей, которые в щёлоке вымачивают. Так вот, этот левкас наносим на высушенное полотно, что наклеено на доску. Тут тоже не всё так просто. Наносить надо тонким слоем, да чтоб везде он был одинаковой толщины. Как один слой высохнет — наносим второй, и так несколько раз.

— Надо же, сколько всего.

— И это ещё не всё. Потом левкас надо ещё так сгладить, чтобы неровностей не осталось. Для этого хорошо подходит пемза.

— Это что такое?

— Пена вулканическая.

— Что? — Егорка с интересом посмотрел на Мелентия.

— Её из дальних стран привозят. Это когда огнедышащие горы извергают из недр своих расплавленный камень, некоторые капли попадают в воду и сразу застывают. И получается каменная пена. Она лёгкая, даже в воде плавает.

Егорка, раскрыв рот, слушал Мелентия. Про огнедышащие горы и пемзу он слышал впервые в жизни.

— Так вот, левкас сначала обрабатывают пемзой, а последний, верхний, слой многие мастера просто разглаживают рукой. После этого доска готова к писанию лика.

— Ишь ты, — только и сказал Егорка, — а я и не думал, что ты так много знаешь. Мастер уже, наверное?

Мелентий вздохнул:

— Нет ещё. Но обязательно стану, как татар отгоним.

— Их сначала отогнать надо, — ответил Егорка, — а для этого учись палить из сороки.

Юный богомаз боязливо поёжился:

— Егорка, я не смогу, наверное.

— Сможешь, — уверенно сказал Егорка, — это не сложнее, чем иконы писать.

— Да я никогда к воинской жизни склонности не имел. Мне живое существо жизни лишать никак нельзя. Я даже курицу зарубить не могу. В монастыре рубили, так они без голов по двору бегали, как вспомню — плохо становится. Руки потом дрожат, и сон нейдёт. Я после этого целый день кисть в руках держать не мог. Отец Борис как увидел такое, запретил мне в птичнике появляться. Говорит — лучше краски растирай да левкас замешивай.

Егорка озадаченно почесал затылок:

— Да-а-а-а… Даже не знаю, как ты воевать будешь. В бою ведь смерть всегда рядом ходит. И не захочешь, всё равно увидишь.

Не знал он, конечно, как в бою бывает, с чужих слов говорил. Но уж больно хотелось в глазах Мелентия выглядеть бывалым воином.

— Егор, — с надеждой заглянул тот к нему в лицо, — а может, я просто туда смотреть не буду?

— А как же ты воевать будешь?

Мелентий вздохнул:

— Как-нибудь. Я помогать буду. А из сороки палить я не смогу.

— Кто ж тебе позволит из сороки палить? Ты будешь стволы чистить да заряжать. А палить мы с Василием будем.

— Правда, Егор?

У него даже лицо посветлело — так обрадовался, что самому стрелять из сороки не придётся. Егор понимающе похлопал его по плечу:

— Гляди, как это делается.

Он вытащил металлический прут:

— Это шомпол. Им прочищают ствол от нагара и забивают заряд.

Егорка показал, как прочищают ствол, потом добавил:

— А заряжают так: сначала засыпается мера пороха, потом засовываешь туда пулю, а после пули — пыж. И всё это шомполом забиваешь в ствол до самого низа. То есть до казённой части. Ясно? Порох, пуля, пыж. Порох, пуля, пыж. Повтори.

— Порох, пуля, пыж. Порох, пуля, пыж, — послушно произнёс Мелентий, — Егор, а зачем пыж забивать?

— Зачем-зачем. Так надо, — ответил Егорка. — Ты не болтай, а учись шомполом работать.

Мелентий стал послушно ковырять железным прутом в стволе. Не хватало ещё, чтобы он усомнился в Егоркиных воинских знаниях. Хотя с этим вопросом он тоже думал подойти к Василию, но тот всё время был так сердит, так неприступен, что было просто-напросто боязно спрашивать.

Вскоре пришёл Василий. Посмотрел на долговязого тщедушного Мелентия, скривился, буркнув сердито:

— Никого получше не нашли?

Но на Мелентия его недовольный тон почему-то действовал мало.

— Василий, — спросил он, глядя горящими от любопытства глазами, — а зачем в ствол пыж забивать?

— Чего? — не сразу понял тот.

— Зачем пыж забивать? В ствол.

На удивление, Василий посмотрел на него с интересом и ругаться не стал, а вполне спокойно сказал:

— Верно спрашиваешь. Хвалю. В любом деле всегда надо до сути докопаться — тогда и успех будет. Пыж для того, чтобы заряд удобнее в ствол забивать, и для того, чтобы пуля сама собой оттуда не вывалилась раньше времени. Понятно?

Мелентий закивал головой — понятно! А Василий, чуть поворотясь, отвесил Егорке подзатыльник. Не то чтобы очень уж сильный, но обидный:

— А этот-то и спросить не удосужился.

Егорка гордо дёрнул головой:

— А чего спрашивать, я и так это давно знаю.

— Да? И когда узнать успел? — ехидно осведомился Василий. — Неужто когда по гусям метко палил?

— Когда надо, тогда и узнал, — огрызнулся Егорка, — давно уже. Я ж почти год в Москве живу, а здесь стрельцов много. Не у кого спросить, что ли?

Василий посмотрел на него недоверчиво, но спорить не стал и лишь сказал:

— Завтра в обед выступаем в Серпухов. Полк князя Михаила Воротынского из Коломны туда перебрался. С собой брать ложку, кружку и чем ночью накрываться. Котелок на троих я возьму.

Егорка обрадовался. Ну наконец-то он попадёт на войну! Сколько можно быть на побегушках у окольничего. Он человек, конечно, хороший, и много нового и интересного Егорка от него узнал, да только хотелось чего-то другого, настоящего А не бумажки всякие разносить.

На радостях, даже не попрощавшись ни с кем, он бросился в свою каморку — собираться в поход. Хотя чего там собирать-то? Кружку и ложку, как сказал Василий. А чем в походе укрываются — так это кафтаном, а он у Егорки всегда с собой. Вернее, на себе.

Бегом поднялся он на крыльцо и, не заметив, что дверь открылась, со всего маху влетел головой точнёхонько в живот какому-то худощавому боярину в нарядном кафтане. Тот только охнул от неожиданности и даже присел на корточки. Егорка чуть было не покатился кубарем обратно по ступенькам, но всё же с трудом устоял на ногах, согнувшись, в поясе. А как разогнулся и поднял глаза — и обомлел аж: да это же царёв крестник Пётр Иванович! Тот самый, про которого тайно говорили окольничий, боярин Микулинский и отец Алексий. И которому как с гуся вода — то ли так и не рассказали царю про подозрения, то ли тот действительно посчитал, что это завистники оговаривают его любимца.

Рядом с ним на крыльце стоял ещё один немчин, Андрей Володимирович. Видно, они о чём-то разговаривали, когда Егорка таким непочтительным образом прервал их беседу. Пётр Иванович быстро оправился от удара и только слегка кряхтел, морща лицо. Наказывать или даже ругать Егорку он не стал. Его лицо стало каким-то удивительно благожелательным, даже медовым. Он участливо спросил:

— Не ушибся ли ты, отрок?

— Извини, Пётр Иванович, — сказал Егорка, — торопился в каморку. Виноват.

— И зачем же ты туда торопился?

— Завтра выступаем в поход. Надо приготовиться.

— Ты сильно хочешь выступить в поход?

— Конечно, Пётр Иванович. Кто же не хочет? Все хотят.

Второй немчин негромко хмыкнул при этом.

— Ну тогда ступай, ступай, — ласково сказал Пётр Иванович и похлопал Егорку по плечу. Тот сразу юркнул дверь и скрылся в здании.

После чего Петер обратился к Штадену по-немецки:

— Видишь, Генрих, даже такие юнцы рвутся в бой. Он не особо расстроился, что с разбегу налетел на меня. Хотя я мог велеть высечь его. И это было бы в соответствии с местными нравами. Окажись на моём месте какой-нибудь чванливый русский боярин, он так бы и поступил. Но этот юнец выше того, чтобы переживать из-за столь мелких неприятностей. Для него предстоящий поход — главное в жизни. Для всех них это сейчас главное. Мне кажется, ты поторопился отдать победу татарам. И меня это огорчает.

— Ты уже не боишься говорить на родном языке? — спросил Штаден, намекая на слова, сказанные при знакомстве.

— Нет, не боюсь. Тогда я был никому не известным иноземцем, а сейчас царёв крестник. Я православный и поэтому стал одним из них. А вот ты не принял их веру, поэтому остался чужим.

— Ты не стал одним из них, Петер. И при случае тебе на это укажут. Всё припомнят: и ложное принятие православия, и то, что ты пользуешься особой доверительностью царя, не совершив при этом ничего полезного для державы.

— Это возможно, — согласился Петер, — и когда мне начнут припоминать, я постараюсь быть подальше от Москвы.

— Ты уже собрался бежать?

— Генрих, я честно расплатился с тобой за услугу. И, думаю, ты ещё ни разу в жизни не получал так много денег за столь пустяковое дело.

— Это верно.

— Поэтому будь любезен, не лезь в мои дела. Да, кстати. Царь Иван намерен отправить в сражение всех, кто способен держать в руках оружие, оставив совсем незначительный гарнизон для охраны столицы. И думаю, тебе не удастся избежать похода.

— Благодарю, Петер, что предупредил.

— Как видишь, я не забываю земляка, и делаю для тебя всё, что в моих силах.

— Надеюсь, наша дружба продолжится и после того, как мы покинем эту негостеприимную страну.

— Несомненно, Генрих.

Продолжая беседовать, они вышли из кремля.

…Наутро Егорка поднялся рано. Казалось бы — чем до обеда заниматься, коль всё нужное в поход уже собрано? Но вот не спится, в такое утро, и всё. Даже не позавтракав, он отправился к Фроловской башне, где под охраной стражи стояла их сорока. Его все знали в лицо, поэтому препятствовать никто не стал.

Егорка погладил лафет, после чего заглянул и дунул в каждый ствол сороки. Потом достал паклю и начал протирать стволы сверху. Стрельцы у ворот смотрели на него, ухмыляясь в бороды:

— Глянь-ка, — сказал самый молодой, — прямо как девицу обхаживает.

Несколько стрельцов засмеялись, а тот из них, что постарше, сказал:

— Тебе самому неплохо бы так свою пищаль обхаживать. Да ещё и ржавчину с бердыша соскрести. А то десятник тебе задаст.

Стрельцы снова засмеялись, но на этот раз над обескураженным шутником. Очевидно, его оружие и в самом деле не отличалось чистотой. Но Егорка их не слушал, ему было всё равно. Когда он уже заканчивал чистку, услышал над ухом:

— Егорка, привет. Ты уже здесь? А я с утра на реку сходил порыбачить.

Перед ним стоял Мелентий, держа в одной руке удочку, а в другой толстый прут, плотно унизанный рыбой разной величины и разных пород. Тут были и голавли с красными плавниками, и полосатые окуньки, две небольшие стерляди, щука и даже сом. Правда, совсем маленький.

Стрельцы загомонили, обсуждая улов Мелентия, а Егорка спросил:

— Когда же ты успел?

— Да посидел с удочкой на утренней зорьке. Я рыбалку страсть как люблю. И всю рыбью повадку знаю. Вот стерлядь и сом — рыбы придонные, на них крючок и надо закидывать поглубже. А голавль выше ходит, там его и ловлю. Только надо знать, какая глубина в этом месте…

— Что с рыбой-то собрался делать? — прервал его Егорка.

— Давай в костре запечём. Я знаю, как это лучше сделать. Надо её глиной обмазать и в угли закопать. Потом глина засохнет и отвалится. Рыба получится — вкуснючая-а-а-а. Давай, Егорка, а? А то в походе не до рыбалки будет. А в Серпухове река есть?

— Есть в Серпухове река, — сказал тот стрелец, что пытался посмеяться над Егоркой, — мальцы, вы как рыбку приготовите, и о нас не забывайте.

— Ладно, — решился Егорка, — пошли на берег. Там и костёрчик сварганим. А то я сегодня не завтракал. Всё равно, говорят, раньше обеда не выступим.

Они отправились к реке и вскоре сидели у костра, в котором ярко полыхали дрова.

— Сухие слишком, — сказал Егорка с сомнением, — угли прогорят быстро.

— Чтобы не прогорали, их надо водичкой полить. — ответил Мелентий и, сбегав к реке, принёс в пригоршнях воды и плеснул в пламя.

— Жаль, горшок не догадались взять, — с сожалением сказал он, — сейчас набегаемся, с пригоршнями-то.

Они принялись вдвоём таскать воду в пригоршнях и поливать костёр. Вскоре пламя утихло и пылающие дрова превратились в мирно тлеющие головешки. Глины, правда, они не нашли, поэтому просто закопали рыбу в золу.

— Потом кожуру просто почистим — и всё, — поделился знаниями Мелентий.

— А знаешь, — сказал Егорка, — я ведь рыбу даже руками ловил. Просто голыми руками.

— Да ну? — От удивления Мелентий даже закашлялся. Он уже начал свыкаться со славой бывалого рыбака, а тут такое!

— Ну, как бы сказать, — решил Егорка на этот раз быть честным, — меня дед Кузьма учил ловить. У него получалось, а у меня пока не очень. Я, правда, рыбу хватал, но удержать не мог. А потом, как в Москву попал, не до рыбалки было. Надо будет в Серпухове ещё попробовать, пока татар ждём.

— Егор, а Серпухов далеко?

— Сказывают, вёрст с сотню от Москвы. Налегке в три дня дойдёшь. А с обозом — дня четыре, не меньше.

Мелентий поковырял прутиком в углях.

— Кажись, готова рыбка.

— Доставай тогда. А то у меня уж живот подвело от духа рыбьего.

Запах и в самом деле стоял такой, что у голодного Егорки непроизвольно заурчало в животе. Вокруг них, громко мяукая, уже нарезали круги несколько котов, взявшихся неизвестно откуда, а вдалеке сидела, не решаясь подойти, кудлатая дворняга.

Друзья раскидали головешки, вытащили рыбу и принялись её есть. Егорка перекидывал горячие куски с ладошки на ладошку и дул на них, стараясь побыстрее остудить. Кошачьи вопли зазвучали громче. Егорка, жуя добрый кусок стерляди, сказал, взглянув на солнце:

— Пора возвращаться. Время к обеду.

Они оставили рыбьи головы и хребты котам и, захватив оставшихся голавлей и сома, отправились в кремль. За их спиной раздавалось истошное боевое мяуканье: коты решали, кому первому приступить к пиру. Собака лишь только слабо потявкивала, всё так же сидя в отдалении. Вступать в сражение с толпой голодных котов она явно не собиралась. Мелентий бросил ей припасённую стерляжью голову, и они вприпрыжку побежали к кремлю.

Когда Мелентий с Егоркой вошли в ворота, сорока уже стояла, готовая к походу. Василий запряг в лафет свою Дымку и сам сидел на телеге, крутя головой по сторонам. Увидев своих помощников, облегчённо вздохнул:

— Думал, испугались, не придёте.

Егорка задохнулся от возмущения:

— Да как ты…

— Ладно, вижу, что ошибся, — усмехнувшись, оборвал его возмущение Василий. — Становись рядом. Вон видишь на лафете мешки? Это порох, пули да пыжи. За порохом следи особо. Если в дороге дождь будет — укрой, чтобы не намок. Если намокнет, можно выбрасывать. Вот тебе дерюга просмоленная, укутаешь.

К Мелентию подбежал молодой стрелец:

— Ну что, рыбку испекли? Давайте сюда.

Тот взял сома, протянул Василию, а остальное отдал стрельцу. Мимо них, глухо топая сапогами, прошла стрелецкая сотня. Потом ещё и ещё. Прокатилась пушка, влекомая невысокой крепкой лошадкой караковой масти. Василий степенно доел рыбу и взял в руки вожжи. Дымка, знающая нрав хозяина, без лишних понуканий тронулась с места…

…На четвёртый день к вечеру вышедший из Москвы отряд стоял у бревенчатых стен Серпухова. Князь Михаил Иванович Воротынский сам встречал подкрепление. По его виду было понятно, что количеством и вооружением прибывшего войска он доволен.

— Пушки, сороки — в гуляй-город, — распорядился он, — неча им глаза мозолить[123].

Его сотники деловито размещали пушки за щитами гуляй-города, чтобы они стояли не кучей, а были распределены вдоль всей ограды. Пришедшим войскам тут же определялось место, где становиться. Кое-где уже дымили костры и вешали на треноги котлы.

— Добре, добре, — похвалил Воротынского Василий, — время попусту не тратит. С таким воеводой можно на любого врага идти.

Егорка невдалеке увидел щиты, похожие на те, что недавно сколачивали на Красной площади. Некоторые были сделаны не из толстых досок, а из половинок брёвен, обращённых расколотой стороной к врагу. Во многих были бойницы, предназначенные для установки сорок и для стрельбы из пищалей. Чтобы посторонний глаз не увидел, что творится за щитами, бойницы прикрыли холстами. Пушки тоже пока прятали от чужих глаз за щитами.

— Дельно, — снова похвалил Василий, — вижу, князь Воротынский своё дело хорошо знает.

К ним подбежал стрелецкий десятник:

— Вы с сорокой езжайте вон туда, к третьему щиту от котла.

Он указал рукой направление.

— Там бойница как раз для сороки. Слушаться будете меня.

— Ишь ты какой быстрый, — сказал Василий, — а кашей-то угостишь?

— Как будет готова — подходите к котлу, не обижу.

И десятник, больше не задерживаясь с ними, куда-то убежал. Василий благожелательно хмыкнул и направил Дымку в указанное место. Пока устанавливали сороку у бойницы, подоспела каша, и вскоре Василий, Егорка и Мелентий сидели вокруг своего котелка и хлебали пропахшее дымом варево.

Глава 17

ОБМАН

Москва и западные пределы Русского царства

После ухода в Серпухов последнего отряда в Москве стало совсем тихо. К полуночи и в кремле все угомонились. Окольничий Иван Челяднин, сотник Наум Соколов и полтора десятка стрельцов, освещая себе путь факелами, спустились в подземелье и стали выносить наверх сундуки с книгами и свитками. Некоторые были такими тяжёлыми, что четверо крепких стрельцов едва могли дотащить их из каморки до выхода из подземелья. Там их подхватывали другие и грузили на телеги.

Погрузка продолжалась довольно долго. Окольничий остался внизу, следя, чтобы стрельцы вынесли из подземелья все сундуки и отдельные книги, не упустив ничего. Наконец, когда всё подняли наверх, он вышел к обозу и пересчитал сундуки на телегах, сверяясь со списком. Потом достал из-за пазухи печать и бадейку с застывшим сургучом. Наум пламенем факела нагрел бадейку, и окольничий стал запечатывать сургучом каждый сундук, прикладывая царскую печать с двуглавым орлом.

Петер стоял и молча наблюдал за всем этим действом. Когда всё было закончено, окольничий коротко бросил:

— Ждите.

И ушёл наверх, в палаты. Спустя некоторое время он вернулся с царём, которого сопровождал Пётр Иванович. Было видно, что, несмотря на позднее время, Иван Васильевич ещё не ложился. Он подошёл к обозу, молча посмотрел на сундуки, потом жестом подозвал к себе крестника и начальника стрельцов. Нахмурив брови, долго смотрел им в глаза, потом произнёс:

— Вы уж постарайтесь, ребятушки, доведите обоз до нужного места в целости и сохранности. Большая мудрость в книгах этих, да грех на мне — в заботах повседневных всё недосуг было разобрать да к делу приспособить. Эх! Даст Бог, всё закончится хорошо — вот тогда и разберёмся. При всех обещаю: лучших писцов посажу списки с греческих и латинских книг делать. Да и с басурманских тоже. Чтобы в случае пропажи бабкиного наследства остались для поколений грядущих. А если не найдётся на Руси человека, знающего язык, на котором они написаны, — доставлю откуда угодно. Хоть из Неметчины, хоть из Персии, хоть даже из китайской земли, хоть и нет у нас пока прямого пути туда. Потому что негоже, когда вековая мудрость втуне лежит.

— Не беспокойся, государь, — сказал Петер, — головы сложим, а книги доставим куда ты велел.

Он проделал большую работу. Каждый день намекал царю, что исход битвы неизвестен, а книги неплохо бы и убрать подальше из Москвы. Петер хорошо выбрал время. А в ночь перед уходом последнего отряда прямо заявил, что время уже не терпит и вывозить книги надо прямо сейчас. Иван Васильевич тогда в знак согласия молча кивнул ему. Как и ожидал Петер, старшим над стрельцами царь поставил его — дабы разместить книги в подобающих условиях. Никто лучше него это сделать не мог.

— Хорошо, — ответил царь, — да только лучше бы и головы на плечах сохранить.

— Пора выступать, — осторожно заметил окольничий, — уже далеко за полночь. Надо бы до рассвета подальше от Москвы отойти.

Он был недоволен, что во главе отряда, сопровождающего обоз с книгами, поставлен царёв крестник, но поделать ничего не мог. Успокаивал себя только тем, что путь до Волока Ламского[124], где предстояло временно разместить книги, недолог, а тамошний воевода был ему известен как дельный и суровый начальник.

— С Богом, — перекрестил стрельцов царь, — ступайте. Крестник, ты за старшего будешь!

Первый возница причмокнул языком и дёрнул за вожжи. Телега тронулась. За ней потянулись другие. Лошади, привычные к хождению в обозе, шли друг за другом, покачивая косматыми головами. За обозом шагали стрельцы, ступая как в дальнем походе — небыстро и размеренно. Царь и окольничий дождались, пока все они скрылись за кремлёвскими воротами, но долго потом ещё вслушивались в ночную тьму. Когда топот сапог и лошадиное фырканье наконец утихли, царь сказал:

— Громко идут.

— Так ведь, государь, тридцать телег и сотня стрельцов. Как тут негромким быть?

— Всё равно громко.

— Ночь, Иван Васильевич. А ночью все звуки громче кажутся.

— Как думаешь, успеют вернуться до битвы?

— Кто знает… Сейчас непонятно, какая дорога будет длинной, а какая короткой. Если всё хорошо, то, конечно, успеют.

— Утром сторожа должны вернуться.

— Ложись спать, Иван Васильевич. Чаю я, деньки приходят — не знаешь, когда и выспаться получится. А сторожа вернутся — я тебя разбужу да и доложу всё, что они разведают.

— И то верно, Иван.

Они повернулись и взошли на высокое крыльцо Большой палаты.

Обоз вскоре вышел из Москвы. Обгорелые руины, которые за год так и не разобрали полностью, остались позади. Городских стен не было, и восстанавливать их даже не начинали. На первой же заставе у окраины города обоз остановили:

— Кто такие?

Наум вышел вперёд:

— Это я. Сотник московского стрелецкого полка Наум Соколов. Со мной царёв крестник Пётр Иванович Немчинов.

Старший из охранявших заставу стрельцов, низкорослый смуглый крепыш в вишнёвом кафтане подошёл к нему и осветил факелом лицо. Потом так же внимательно рассмотрел царёва крестника:

— Верно. Что везёте и куда направляетесь?

— Везём поклажу, а направляемся вдаль.

— Посмеяться решил? — нехорошо усмехнулся крепыш.

Вперёд выступил Петер:

— Стрелец, какие у тебя сомнения? И сотника, и меня ты знаешь. Может, передать царю, что приказ пропустить обоз ты хотел бы услышать от него самого?

Старший усмехнулся:

— А ты меня не пугай, царёв крестник. Я много раз бывал в таких передрягах, так что моли Бога, чтобы тебе ни разу в жизни в них не оказаться. А спрашиваю для порядка. Сейчас некоторые бояре бегут из кремля и скарб свой вывозят, чтобы татарам не достался. Вот мы их и останавливаем, чтобы они своей трусостью сумятицу не подымали.

— Мы по царёву приказу идём. Вот смотри: печати на сундуках царские.

Старший подошёл к первой телеге и осветил сундук. Убедившись, что его не обманывают, обернулся к страже и крикнул:

— Печати орлёные! Пропускай.

Стрельцы расступились, давая лошадям и людям проход. Петер встал рядом со старшим стрельцом и молча наблюдал, как мимо катятся телеги. Когда прошла последняя и возле них топала сапогами сотня Наума Соколова, сказал:

— Ты хорошо служишь, стрелец. Я обязательно доложу об этом государю.

— Ступай, ступай, — не слушая его, махнул рукой старший.

Петер, кивнув на прощание головой, побежал за стрельцами. Вскоре обоз скрылся в темноте.

До утра шли без остановок. Вскоре небо стало светлеть, начали чирикать первые птицы. Петер за полгода с лишком, что прошло после зимнего путешествия, отвык от долгой ходьбы, и у него начали гудеть ноги. А стрельцы, как ни в чём ни бывало, шли, изредка перекидываясь шутками. Когда время уже стало приближаться к обеду, Наум сказал, оглядевшись по сторонам:

— Привал.

Обоз только что прошёл перекрёсток лесных дорог. Стрельцы без лишних слов остановили лошадей, отвели их в сторону и тут же стали разводить костёр. На последней телеге оказался котёл — а Петер даже не заметил, когда его успели погрузить! Как оказалось, там был не только котёл такой вместимости, что в нём вполне можно было сварить кушанье на всю сотню, но и мешок пшена. И только когда в воздухе запахло пшённой кашей, Петер понял, как он проголодался.

— Два часа отдыхаем, — сказал Наум, — потом снова в путь.

Он стоял возле котла и, зачерпнув деревянной ложкой кашу, пробовал, готова ли она. Петер примерно прикинул, обоз отошёл от Москвы не меньше чем на тридцать вёрст. Теперь он решил, что настало время поговорить со стрелецким сотником:

— В путь, — согласился он, — да только не туда, куда шли.

— Что-о-о-о? Против царёва слова?!!

Брови сотника сошлись у переносицы, а рука сама собой схватилась за рукоять сабли.

Петер от неожиданности даже отступил на шаг. Наум, взяв себя в руки, отпустил саблю, но всё же тяжело дышал и хмурил брови:

— Поясни, царёв крестник, свои слова.

— Поясняю. Мы идём не в Волок.

— Царь ясно сказал, что в Волок Ламский.

— Это он мне ясно сказал, куда надо идти. А про Волок на Ламе было сказано, чтобы все это слышали. После привала мы поворачиваем обоз и лесными дорогами уходим в намеченное место. А все в Москве пусть продолжают думать, что обоз идёт в Волок.

Наум угрюмо молчал.

— Помнишь, что царь при прощании говорил?

— Помню.

— Вот сам и подумай: если это такие ценные книги, неужели он отправил бы их под охраной всего лишь сотни стрельцов и всем объявил, куда идёт обоз?

— Не знаю я, Пётр Иванович.

Наум и в самом деле выглядел растерянным.

— Кому же, как не своему крестнику, царь доверит такую тайну?

Последний довод окончательно убедил сотника, что Петер говорит правду.

— Ну что ж, — со вздохом сказал он, — пойдём, куда скажешь.

После отдыха, когда самое жаркое время дня прошло, сотня засобиралась в путь. Отдохнувшие лошади ржали и весело фыркали, когда возницы похлопывали их по шее.

Петер вынул из-за пазухи карту, которую вручил ему Гийом при последней встрече, и сверился с солнцем. Неудовлетворённый этим, достал компас, посмотрел, в какую сторону указывает стрелка, и уверенно повёл обоз, держась немного левее от первоначального пути. Было уже не так жарко, тени становились длиннее, приближался вечер.

Петер, который обычно шёл возле первой телеги, указывая путь, остановился и дождался, пока с ним поравняются стрельцы. Наум всегда шёл вместе с ними, следя, чтобы никто не отставал и чтобы в случае внезапного нападения было удобнее командовать сотней.

— В день надо делать по тридцать-сорок вёрст.

— Сколько дней идти? — спросил Наум.

— Дней десять.

— А ты сам-то выдюжишь?

— Если надо — выдюжу.

— Ну-ну. Посмотрим.

До вечера им никто не встретился. Петер этому не удивился. Он знал, что местность вокруг Москвы сильно опустошена после прошлогоднего набега татар, а те немногие, кто сумел избежать смерти или плена, сейчас в составе ополчения готовятся к сражению. В деревнях остались только старики, женщины и дети. Да и то, наверное, не все. Он вспомнил того мальчика, как там… Егорку, что ли? На родине, во Франции, такого юного в битву не взяли бы. Да и на земле предков, в Мюнстере, скорее всего, тоже. А здесь считают, что он уже вступил в возраст воина, и никого не удивляет, что мальчик, которому нет даже шестнадцати лет, готовится встретить врага. Он сам видел, что оружия заготовлено немало, а решимости русским не занимать. Да, их войско намного меньше, чем у татар, но всё же… Нет-нет, прочь сомнения! Сделано уже очень много, и отворачивать с выбранного пути нельзя. Может, стоило приложить больше усилий, чтобы помешать русским изготавливать в таком количестве аркебузы и алебарды, или как они там их называют — пищали и бердыши? Но как? На Пушечный двор даже царёву крестнику без разрешения не пройти, а кроме этого, у них так много малых кузниц! Даже если бы его свободно пускали на Пушечный двор, что он мог бы сделать? Да если и попытался бы — это сразу вызвало бы подозрения, ведь царю каждый день докладывают, сколько изготовлено оружия. И если окажется, что количество вдруг стало меньше, чем накануне, начнётся такое! Его даже передёрнуло, когда он вспомнил, что слышал о царском любимчике, рыжем Малюте Скуратове. Нет, он всё верно сделал. Штаден всё же прав. Русскому царству не пережить нынешнее лето. И брат Гийом говорил то же. Да и поздно сейчас терзаться сомнениями, настало время действовать! Он доставит книги к Святому престолу и станет наконец полноправным членом ордена.

Успокоившись, Петер снова остановился и, дождавшись, когда Наум поравняется с ним, сказал:

— Пора останавливаться на ночлег. Почти с полуночи в пути.

Наум согласно кивнул и громко крикнул:

— Стой! Ночуем здесь!..

…В пути обоз не встречал никаких препятствий. Изредка попадались почти безлюдные деревеньки, ещё реже — крупные сёла. Люди молча смотрели на них, ничего не спрашивая. Если идут стрельцы куда-то — значит, по государевому делу, как же иначе?

На стоянках некоторые стрельцы отлучались, взяв с собой луки. Из пищалей Наум запретил стрелять — мало ли, кто рядом ходит, не стоит без необходимости обнаруживать себя. Добытая охотниками дичь пришлась кстати. Без неё однообразная пища из пшена быстро бы всем надоела.

Каждое утро Петер доставал компас с картой и определял, в каком направлении сегодня идти. Он быстро понял, что в незнакомой местности, даже имея карту и компас, легко заблудиться, поэтому решил идти от одного городка до другого, если они не сильно отклонялись от нужного ему пути. Карта, которую дал ему брат Гийом, оказалась на удивление точной, и было совершенно непонятно, где он её мог достать. Разве что украл в кремле[125].

Выбранный способ перемещения оказался удачным. Петер каждый день отмечал на карте пройденный путь и видел, что они всё ближе и ближе подходят к указанному братом Гийомом городку. Афанасий Чердынцев — это имя крепко врезалось в память. Так зовут верного человека, в доме которого предстоит спрятать ценный груз.

По подсчётам Петера, к вечеру девятого дня до назначенного места осталось не больше тридцати вёрст. Или даже двадцати пяти. Это хорошо. Можно не торопиться, чтобы войти в город уже в темноте. Лишние глаза им ни к чему. Хотя день солнцестояния уже давно прошёл, всё равно смеркается ещё поздно.

Последний день путешествия выдался хмурым. К вечеру тучи опустились совсем низко и стал накрапывать дождь. Петер остановил обоз в дубовой роще недалеко от города и стал осматриваться: нет ли какой опасности?

— Наум! — подозвал он сотника. — Отправь стрельцов разведать, всё ли ладно вокруг.

— Уже отправил, — ответил тот.

Стрельцов не было довольно долго. Когда спустя некоторое время дозор вернулся, оказалось, что всё спокойно и в округе пяти вёрст нет ни одной живой души. Лишь вдалеке торчали деревянные башенки небольшого городка. Начинало смеркаться, а из-за пасмурной погоды казалось, что уже глубокий вечер и вот-вот настанет полная темнота. Обоз вышел из рощи и направился к городу, стены которого представляли собой жалкое зрелище. Петер их и стенами постеснялся бы назвать. Скорее — бревенчатый забор. Частокол, тын! Такая "крепостная стена" при осаде бесполезна. Помочь она может только для отражения нападения разбойничьей шайки или небольшого татарского отряда. Но даже пара сотен конных всадников возьмёт такое укрепление с лёгкостью. Ведь в малом городке много войск не поместится. Вряд ли здесь есть больше полусотни стрельцов. Скорее всего, оборона целиком возложена на местных жителей, которые надеются на то, что столь незначительный городок не привлечёт ничьего внимания, чем на укрепления и на собственное воинское искусство.

Когда обоз подошёл близко к воротам, на его стенах началась суета: кто-то забегал, выкатили пушку, которая, судя по всему, была единственной. Раздался предупредительный выстрел из пищали. Обоз остановился. На стене, прямо над воротами, появился какой-то человек в стрелецком кафтане и прокричал:

— Кто идёт? Отвечай!

— Царёв крестник Пётр Немчинов и сотник стрелецкий Наум Соколов! — ответил сотник.

Его голос звучал густо, зычно, и слова разносились далеко, даже вспугнув в ближайшей берёзовой роще стаю ворон.

— А не врёшь ли ты? — спросили со стены.

— Так спустись да сам проверь.

В это время на стене рядом с переговорщиком появился ещё какой-то человек и что-то начал ему доказывать. После короткой перепалки прозвучал новый вопрос:

— Кто из вас царёв крестник? Пусть выйдет.

— А ещё что тебе… — начал было Наум, но Петер одёрнул его и выступил вперёд:

— Я крестник. Знаете меня?

— Подойди поближе! — крикнули со стены.

Петер подошёл. Тогда тот, что влез на стену вторым, обернулся и сказал что-то страже. Тут же загремел крепостной засов, и створки ворот начали открываться. Двое горожан распахнули их и держали, пока обоз входил в город.

Петер ошибся. У ворот их встречал всего десяток городовых казаков да человек тридцать жителей городка, которые держали в руках бердыши или кистени. Пищалей почти ни у кого не было. А семеро оказались вооружёнными обычными охотничьими луками.

К Петеру сразу подошёл пожилой человек среднего роста в ношеном кафтане из грубой шерстяной ткани и добротных козловых сапогах.

— Здравствуй, царёв крестник! Пожалуй в мой дом. И стрельцов своих тоже приглашай.

Потом он обернулся к стрелецкому десятнику, только что спустившемуся вместе с ним со стены:

— Я их себе забираю. Напою, накормлю.

И пошёл первым, показывая, куда направлять лошадей. Хотя показывать-то особо было и нечего. Городок оказался настолько маленьким, что заблудиться в нём было совершенно невозможно. А куда идти — это Петер понял сразу, вспомнив, что, по словам брата Гийома, купец Чер-дынцев, который встретит его, — самый богатый здешний житель.

Дом самого богатого жителя впечатлял. Если все остальные строения городка были деревянными, этот оказался каменным, причём сложенным явно не вчера. Хорошо подогнанные камни кладки на стыках поросли мхом. Просторный дом, казалось, даже немного врос в землю. Где-то сбоку ворковали в темноте голуби. Петер огляделся: невдалеке стояла голубятня, возле которой возвышался шест с перекладиной.

Слуга открыл ворота, и обоз начал заходить на просторный двор. Хозяин командовал:

— Телеги вот здесь ставьте в три ряда, лошадям сейчас овса прикажу задать. А вам кашу сварганим. Только уж не обессудьте, стрельцы, завтра надо будет уходить, а то я на прокорме такой оравы разорюсь.

— Уйдём, уйдём, — сказал Наум, — там татары, наверно, уже к Москве подошли. Отдохнём денёчек и уйдём.

— Ну, денёчек я вас прокормлю, — сказал хозяин.

— Как звать-то тебя, хлебосольный?

— Чердынцев я. А по имени — Афанасий Никитич.

Слуги уже разжигали прямо во дворе дома костёр, чтобы готовить еду на сто человек. Улучив момент, когда хозяин дома отойдёт в сторону, Петер отправился следом и обратился к нему:

— Надо бы поскорее поклажу разгрузить. Показывай, куда.

Тот обернулся к нему:

— Да в подвал, родной, в подвал. Куда же ещё. У меня там и место приготовлено.

— Ну так показывай, сейчас стрельцов отправлю сундуки таскать.

Петер подошёл к Науму:

— Пока каша варится, надо бы сундуки в подвал снести.

Наум кивнул и крикнул:

— А ну, всем сундуки таскать, куда хозяин укажет!

И сам первый пошёл к телегам. Стрельцы, радостно гомоня в ожидании скорого ужина, начали снимать сундуки и носить в подвал, двери которого хозяин уже открыл и спустился с факелом вниз, освещая путь.

Уже стемнело. Двое слуг тоже зажгли факелы и встали — один наверху, у телег, второй — на ведущей в подвал лестнице, чтобы никто не оступился в потёмках.

Петер спустился вниз. Подвал оказался на удивление большим. Его даже скорее можно было назвать не подвалом, а подземельем, потому что он представлял собой сложную систему ходов. Стены были выложены большими нетёсаными камнями. "Не удивлюсь, — подумал Петер, — что какой-нибудь тайный лаз выходит отсюда за крепостную стену".

Афанасий Чердынцев стоял в дальней комнате подвала и распоряжался, как расставлять сундуки. Петер подошёл к нему:

— А что тут у тебя с подземными водами? Не подтапливают подвал?

Тот усмехнулся:

— Дом не дураками ставлен. Дед мой, царствие ему небесное, место выбрал хоть и у речки, да на бугре. А двор хоть и имеет уклон, да в нём особые канавки каменными плитками выложены, чтобы все подземные воды в Басурманку стекали.

— Дельно, — похвалил Петер, — хотя нашей поклаже здесь всё равно недолго лежать.

— Кто знает, — ответил Афанасий, — дед мой всегда говаривал, что малое следует хранить как большое — и всегда в прибытке будешь. А он в жизни кое-что повидал. В молодости по заморским странам с товаром ходил. Да что и говорить: ушлым человеком был мой дед. И дотошным. Он-то и положил начало нашему купеческому роду.

— И чем же ты торгуешь здесь, в этом маленьком городишке? — спросил Петер. — Сомневаюсь, что от этого будет хорошая прибыль.

— Здесь торговля малая, — согласился Афанасий, — да только мои приказчики далеко ходят с товаром. И в Москве торгуют, и на Белом море. Вот как бы не война с татарами — и с ними торговали бы. Но ладно, война — не навсегда же. Торговля главнее войны. Вот отобьём татар, наверное, в Москву переберусь. И в Крыму мои приказчики будут сидеть.

Петер ничего не ответил купцу. В словах и действиях этого человека он видел одни лишь противоречия. С одной стороны, тот связывает свою дальнейшую жизнь с Русским царством, с другой — помогает ему вывезти за московские рубежи эту великую ценность — древнюю либерею. И в этом, кажется, есть какая-то тайна. А может, всё проще и нет никакой тайны? Недаром же Чердынцев говорит, что торговля главнее войны? Может, для него всё это — только удачная торговая сделка?

В это время в подвал спустились стрельцы с последним сундуком. Петер тщательно пересчитал — все! На двадцати четырёх подводах было по три сундука, на шести — по два. Восемьдесят четыре сундука стоят здесь, в подвале дома купца Чердынцева в этом маленьком городке у западных пределов царства Русского. Что ж, свою задачу он выполнил. Теперь остаётся ждать польских и литовских солдат. Да постараться, чтобы самого под горячую руку не зарубили.

Внезапно наверху послышался гомон, потом затопали сапоги, и в подвал бегом спустился Наум:

— Выходи, царёв крестник, беда пришла!

— Какая беда? — спросил Петер.

От осознания честно выполненного дела он расслабился и сейчас желал бы только одного — поскорее заснуть. Но Афанасий воспринял слова Наума по-другому:

— Говори, что случилось, ну!

— Татары.

— Что? — нахмурился купец.

— Сейчас прибежали от ворот, говорили, видели десятка два или три татар.

— Три десятка — мелочь, — сказал Петер, — мы их легко побьём.

— Да только ускакали они. Говорят, хорошо видели, полнолуние же сегодня. Вышли из лесу, покрутились перед крепостью и обратно ушли. Как бы большой отряд не привели.

— Вот не было печали, — нахмурился Афанасий, — ну, пошли, сами поспрашиваем, что там со стены видели.

Наум стал подниматься наверх, а купец придержал Петера и негромко сказал:

— Поклажу твою надобно сохранить. Если татары возьмут город, пропадёт.

— А что делать? Как сохранить?

— Я недаром самую дальнюю комнату в подвале выбрал. Татары до утра не появятся, и мы с тобой за ночь должны заложить её камнями. У меня тут, внизу, они всегда припасены.

— Ты что — предвидел, что ли?

— Что предвидел? — удивился Афанасий.

— Что комнату с книгами замуровывать придётся.

— Ах, это, — усмехнулся купец, — нет. Я просто дедовы заветы хорошо помню.

Глава 18

НАКАНУНЕ СРАЖЕНИЯ

Москва — Серпухов — Молоди

— Государь! Гонец с важным донесением!

Иван Трофимович Челяднин быстро вошёл, почти вбежал в царскую светлицу без поклона. Другому бы подобная дерзость не сошла с рук, но окольничему, которого царь ценил за большие знания, преданность и честность, такая вольность в не терпящих отлагательства случаях разрешалась. Но надо отдать должное — негласной привилегией Челяднин не злоупотреблял, и если позволил сейчас появиться без положенных придворных церемоний, значит, дело действительно было срочным.

Царь пребывал в меланхолии: город стоял почти пустым, и лишь в кремле было какое-то движение. После долгих месяцев напряжённого труда всё вокруг как будто остановилось, и заняться было нечем. Только и оставалось, что дожидаться известий от Воротынского, потому что почти всё войско отправлено на юг от Москвы. Ночью ушёл в Волок Ламский обоз с книгами. К тому же царь не выспался. Он сидел, скрючившись, на высоком стуле, резьба на спинке которого изображала невиданных зверей и ветви деревьев.

— Государь, только что гонец от каргопольского воеводы. Срочное известие.

Царь медленно поднял голову:

— Что сейчас может быть срочного из Каргополя? Не до немецких гостей нам сейчас.

— Не о торговых делах говорю, государь. Измена.

При слове "измена" царь подобрался, выпрямился и стал похож на хищную птицу, завидевшую вдалеке добычу.

— Говори.

— Каргопольский воевода пишет, пойман лазутчик, и во время дознания говорил он интересные слова.

Царь встал и выпрямился во весь рост:

— Ну говори, говори, не тяни.

— Пишет, что шотландский купец по имени Макдугал направлялся в Москву, но остановился в Каргополе по болезни и в бреду начал говорить на латыни всякое, из чего стало ясно, что приехал он сюда по делам не купеческим, а тайным. У воеводы тамошнего есть люди, знающие языки, поэтому такой и был приставлен прислуживать больному. Допросить его сразу не было возможности, так как находился он в бреду. А как отпустило, был подвергнут допросу, и вот что выяснилось.

— Ну? Только быстро говори.

— Никакой это не купец, а иезуит и должен он в Москве найти некоего иноземца, также иезуита, который прибыл давно для выполнения тайного задания. И выполнять все его приказания.

— Иезуиты? — переспросил царь. — Напомни, Иван, кто это?

— Псы Рима. Хитрые и жестокие псы.

— А имя-то, имя пёс этот, Макдугал, назвал?

— Назвал, государь. Зовут того иезуита, к которому он направлялся, Петер.

Царь откинулся на стуле и тяжело задышал. Глаза его стали мутными, из уголка рта показалась струйка слюны. Руки судорожно вцепились в подлокотники. Казалось, ещё немного, и он упадёт в приступе падучей.

— Петер, — едва слышно произнёс Иван Васильевич.

— Осторожней надо быть с иноземцами, государь, — сказал окольничий, — да и не проявил твой крестник себя ничем. Поторопился ты. Давно хотел тебе сказать.

— Чего же не сказал?

— Как же тебе скажешь, если ты сразу бы велел меня из приказа гнать? Хорошо, если б не сослал. Уж больно ты немцу благоволил. А так я на своём месте успел немало доброго для державы твоей сделать.

— Тебя не сослал бы. — Царь, почти справившись с волнением, лишь тяжело дышал. — Иван, сколько у нас в Москве стрельцов осталось?

Челяднин видел, что царь уже не выглядит ошеломлённым, как в первый момент после получения страшной вести, и вновь стал деятельным.

— Сотня в кремле да сотни полторы на заставах.

— Хватит и сотни на всё. Сейчас же десяток конных отправь в Волок вдогонку за обозом. Пусть немчина приведут в Москву. Уж я с ним поговорю. Остальных стрельцов — в Серпухов, к Воротынскому. Там ни одна пищаль лишней не будет. Всё, ступай.

— Государь, и того, что осталось, мало. Тысчонка крымчаков прорвётся к Москве — во второй раз спалят, беззащитную-то.

— Нечего тут палить, всё спалено уже. И судьба Москвы решается там, на южных подступах. Где я тебе ещё стрельцов возьму? И так все или в Ливонии, или с Воротынским ушли. Нет больше полков, нет! А коль Воротынского побьют — смерть всем. И державе русской смерть.

Царь помолчал немного и добавил:

— Да и про крестничка моего надо бы в войско сообщить. Авось встретят.

Окольничий поклонился и вышел из светлицы, столкнувшись в дверях со Штаденом. Царь, провожая взглядом окольничего, заметил немца.

— Андрей Володимирович! — закричал он, темнея лицом. — А ну, иди сюда.

Штаден, поклонившись, вошёл.

— Как племянник твой поживает?

— Какой племянник? — смутился Штаден.

По виду царя он понял, что тому известно всё и теперь вся дальнейшая судьба его, Генриха фон Штадена, зависит от того, как он себя поведёт сейчас, в этой сложной и очень опасной ситуации. И выйдет ли он отсюда сам или выведут, заломив руки за спину, стрельцы, а может, осерчав за обман, царь в гневе просто прикажет убить его прямо здесь, в светёлке! Нет, сейчас надо быть предельно осторожным и выдержанным. Жизнь ему ещё нужна — как же без неё?

— Ты уже и забыл? Которого ты ко мне привёл и которого я, дурак, полюбил как родного сына! Племянник он тебе или нет?

Царь уже не кричал, а говорил внешне спокойно, но лишь хорошо знающие его люди понимали, что за этим спокойствием кроется холодная ярость. Прямой взгляд его серых глаз буравил Штадена, и соврать было совершенно невозможно. Всё равно ведь поймёт, если соврёшь!

— Не племянник, государь. Родом из того же города, что и я. Просил очень, чтобы представил я его. Грешен, каюсь. Хотелось помочь соотечественнику.

— Просил? — внезапно сорвавшись, яростно закричал царь, при этом он привстал со стула, и глаза его сверкнули молнией, не предвещавшей для Штадена ничего хорошего. — Наверно, за хорошие деньги согласился? Так, Андрей Володимирович?

Штаден покорно склонил голову, ожидая удара царским посохом. Уворачиваться он и не думал: всё равно от царского гнева не уйти. Лучше уж переждать.

Но приступ ярости быстро прошёл. Царь снова опустился на стул, тяжело дыша. И хотя глаза его по-прежнему грозно сверкали, Штаден, видел: опасный рубеж уже пройден, весь гнев ушёл в крик, и ничто более ему не грозит. А если и грозит, то голову рубить сейчас точно не будут.

— А ты почто не в войске?

Немец замялся:

— Я тут в кузнице… Бердыши.

— Да ты никак кузнецом стал? — деланно изумился царь. — Знатные, поди, сабли куёшь?

— Да я не сам, государь.

— А если не сам, так почему не в войске? Эй, стрельцы! Десятника сюда. Андрея Володимировича снарядить как следует да отправить сегодня же в Серпухов к князю Воротынскому. И поставить в самое бойкое место!

Потом, улыбнувшись Штадену, добавил:

— Я бы тебя и к Хворостинину[126] отправил, да до него сейчас не дотянуться, в самом пекле он, за царя своего бьётся с татарами. Но ничего, не кручинься. У Воротынского тебе тоже понравится. Чаю, скоро и под Серпуховом будет жарко.

— Как прикажешь, государь.

Лицо Штадена было бесстрастным. Он поклонился и тоже вышел из светлицы, сопровождаемый стрелецким десятником.

Царь, выпроводив всех, направился к окну и, опершись руками о подоконник, смотрел, как внизу десять стрельцов ушли верхами вдогонку за обозом…

…После обеда больше полутора сотен стрельцов, снятых почти со всех московских застав, стояли перед царскими палатами. Во главе их был боярин Михаил Микулин-ский, только что прибывший из дальней поездки в Устюг Железный, откуда он доставил несколько возов пик и бердышей, теперь уже не нужных. Рядом с царём стоял окольничий Иван Челяднин.

— Государь, — негромко сказал он, — дважды просил тебя, прошу в третий раз — отпусти меня с войском. Стыдно же перед людьми, все ушли, а я остался. Вон и боярин Микулинский, ровесник мой, отряд ведёт.

— Пустое говоришь, Иван, — нахмурился царь, — я вон тоже сгоряча как-то пообещал, что в поход пойду, но нельзя. Смерти не боюсь, а если татары в полон возьмут — то-то у них радости будет. Тогда точно всё пропало, а так можно снова войско собрать, из Ливонии полки вывести.

— Да ведь под Казанью мы все вместе были — и ты, и я, и Микулинский с отцом Алексием, что в Троице.

— Микулинский — боярин, ему положено полки водить. А что я сам под Казань ходил — так ведь глупый был, молодой, горячий. Двадцать лет прошло.

— Так ты под Серпухов и не ходи, а меня отпусти.

— А кто мне дельные советы давать будет?

— Государь…

— Всё! — оборвал его царь нахмурившись. — Останешься в Москве, и чтобы без разговоров.

Окольничий умолк, поняв, что дальше просить бесполезно. Царь прошёлся перед строем, остановившись возле боярина.

— Миша, — грустно сказал он, — Христом Богом тебя молю, если встретишь где-нибудь крестника моего. Негодяя этого. Хватай его и тащи в Москву. Много-много у меня к нему вопросов. А если тащить невозможно — бей его бер-дышем прямо по голове, коли пикой, стреляй из пищали. Змею я пригрел на груди.

Он вздохнул тяжко.

— Отправил я стрельцов за обозом, да не найдут они его. Больно уж ушлый иезуит.

— Всё сделаю, как говоришь, государь, — ответил Микулинский. — А коль Петра Ивановича поймаю — в колодках в Москву приведу.

— Ступай тогда.

Проводив стрельцов, царь поднялся в светлицу и присел у окна. Москва и так стояла почти пустая, а после ухода последнего отряда стрельцов, казалось, совсем обезлюдела. Делать было нечего… Через пять дней вернулись посланные в погоню. До Волока обоз не дошёл, и куда он подевался, а вместе с ним сотня стрельцов и царский крестник иезуит Петер, не знал никто.

…А под Серпуховом в это время готовились встретить татар. Прибывшие из Москвы полторы стрелецких сотни разместили за передвижной оградой, а боярин Микулинский с князем Воротынским прошли с наружной стороны гуляй-города, проверяя перед сражением, насколько хорошо установлены щиты и выдержат ли натиск конницы.

— Дельно ты, князь, придумал, чтобы пушки раньше времени не показывать. Пусть они опаски не имеют, идут плотным строем.

— Тут лучше бы сороковых пищалей побольше, — ответил Воротынский, — на один выстрел и пороху, и свинца меньше, чем для пушки, а всадников наземь сбить можно куда больше.

— Знаю, в Москве изрядно таких пищалей отковано, все сюда отправлены.

— Есть, есть. Вон, гляди — стоят вперемешку пушка полевая, потом сорока. Снова пушка и опять сорока.

Остановившись, он указал рукой на щит, в бойнице которого виднелось любопытное лицо Егорки. Узнав боярина по голосу, он высунулся и теперь внимательно смотрел на военачальников. Рядом с ним, тоже пытаясь выглянуть в бойницу, крутился Мелентий, но втиснуться в проём не мог.

Егорку Микулинский не узнал и вновь обратился к Воротынскому.

— Царь, как нас провожал, был вне себя от ярости.

— Что там ещё?

— Открылось, что крестник его, Пётр Иванович, что из немецких купцов, лазутчик иезуитов.

— Вот, значит, как! — охнул поражённый князь. — Слыхал я о нём, но видеть не приходилось. Может, враньё это?

— Гонец срочный от каргопольского воеводы был. Допрошен другой иезуит, что в помощники Петру Ивановичу послан. Во всём сознался. А крестник-то царёв ушёл с царской либереей, что в наследство от бабки досталась, в Волок, что на Ламе. Царь отправил погоню, но и сам не верит, что поймает его. Велел всем передать, что, если объявится Пётр Иванович Немчинов, хватать его и тащить в Москву в Разбойный приказ. А там уж с ним Малюта говорить будет. Вот так. А если тащить в Москву его невозможно, то… Сам понимаешь, как поступить надо.

Егорка почувствовал, что уши его даже зашевелились, стараясь не пропустить ни словечка из этого интересного и важного разговора. Чтобы лучше слышать, он даже вылез из бойницы почти по пояс, когда внезапно почувствовал, как кто-то дёргает его за штанину. Он пытался отбиваться, но от этого стали дёргать ещё настойчивее. Егорка попытался обернуться, но, лёжа животом в бойнице, это оказалось трудно, и он упал на землю, больно ударившись ногой о стоящую рядом сороку.

Оказывается, дёргал его Мелентий, который, присев на корточки, смотрел на Егорку горящими глазами и пытался что-то сказать:

— Я… это… видел же… мне к князю надо.

— Что ты видел? — сердито спросил Егорка, потирая ушибленную ногу.

— Этого я видел, царёва крестника… один раз, утром, когда на рыбалку ходил… и он был не один.

— Что ты видел, парень? — спросил подошедший Василий.

— Крестника царёва. Говорят, он изменник. Я видел, как он с кем-то говорил перед тем, как мы ушли. За два дня. Или за три.

Василий нахмурился:

— Пошли к князю.

Они выскочили в проём между двумя щитами гуляй-города и побежали за князем Воротынским и боярином Микулинским, которые уже успели отойти довольно далеко.

— Князь, — крикнул Василий, — постой, князь!

Воротынский остановился, удивлённо оглянувшись, кто это смеет его задерживать? Увидев, что к нему приближаются два недавно пришедших отрока и стрелок из сороковой пищали, посмотрел на них внимательно, ожидая, что те скажут.

— Князь, — повторил запыхавшийся Василий, — слышали мы ваш с боярином Микулинским разговор про измену. Есть что сказать.

— Говори, — разрешил князь.

— Не я. Мелентий за три дня до нашего выхода из Москвы видел, как царёв крестник разговаривал с кем-то наедине.

— Ты Мелентий? — спросил князь Егорку.

— Я, я Мелентий, — вылез из-за Васильевой спины юный богомаз, — я видел.

— Говори, что видел.

— Я каждое утро хожу рыбу ловить. И один раз видел, как Пётр Иванович на берегу Москвы разговаривал с каким-то человеком, кого я не знаю.

— О чём они говорили?

— Я не знаю. Они на иноземном языке говорили. И негромко, как будто боялись, что их услышат.

— Кто был с царёвым крестником? Как выглядел, во что одет?

— Просто одет, князь, как слободские люди. А у Петра Ивановича и кафтан дорогой, и сапоги сафьяновые. Я тогда ещё удивился, что такой важный боярин говорит с простым человеком. И ещё они хотели поговорить скрытно. Поэтому и пришли на берег Москвы. Там заросли ивняка, со стороны и не видно никого совсем, поэтому они меня тоже не заметили. А мне любопытно стало, я подполз и за ними смотрел.

— Ты кто? — спросил боярин.

— Богомаз из Учалова. Сейчас не знаю, откуда, сожгли ведь Учалово прошлым летом. Просто богомаз.

— Повезло тебе, богомаз Мелентий, что не попался им на глаза. А то, глядишь, и не было бы тебя сейчас с нами.

Егорка почувствовал, как его товарищ не то что задрожал, а просто затрепетал, как осиновый лист. Он, кажется, только сейчас понял, насколько близкой и великой была опасность.

— Куда они потом пошли? — спросил князь.

— Не знаю. Тот, слободской, куда-то вдоль реки вниз по течению, а Пётр Иванович в кремль, наверное.

Воротынский тяжело вздохнул:

— Тебе есть ещё что сказать, отрок? Может, какие-то слова запомнил?

Мелентий напряг лоб:

— Они же тихо говорили, часто оглядывались. Тот, который в простой одежде, держался как старший. Передал Петру Ивановичу какую-то котомку. И ещё он что-то на песке прутиком написал.

— Что написал?

— Неграмотный я, князь.

— Ну ладно, — перебил его Воротынский, — ступай на своё место. Скоро сражение. Готовься.

— Я неграмотный, — повторил Мелентий, — и читать не могу. Но я ведь богомаз.

— Ну и что?

— Я буквы вижу, как рисунки, хоть и не понимаю, что они значат. И начертание тех букв я хорошо запомнил.

— Да ну? — изумился князь. — А ну-ка, нарисуй, что он там писал.

Мелентий подобрал валявшийся невдалеке прутик и старательно вывел на пыльной земле латинские буквы.

Оба — и князь, и боярин — смотрели на получившееся слово молча.

— Вот, значит, как, — наконец сказал Воротынский.

— Бывал я в этом городке, — произнёс Микулинский, — у западных наших пределов. Мал совсем. Туда он, значит, направился. Там его и ловить станем.

— Не до того сейчас, — сказал Воротынский, — вот татар отгоним, тогда видно будет.

— Постой, князь, — непочтительно перебил его Мелентий, — я вспомнил, вспомнил! Уже перед тем, как расходиться, тот, что незнакомый, назвал русское прозвище: Чердынцев. Он сказал — Чердынцев! Это я хорошо расслышал.

— Что ж сразу не сказал? — удивился Микулинский.

— Вот так всегда, — сказал князь, — пока от человека что-то дельное узнаешь, семь потов сойдёт. Всё-таки у Малюты это лучше получается.

— Конные, конные! — закричали где-то вдалеке.

Все, даже Мелентий с Егоркой, сразу забыв о царёвом крестнике, повернулись в сторону степи. В том месте, где небо граничит с землёй, виднелось какое-то движение, поднимались клубы пыли.

— Что ж, встретим гостей.

Князь, казалось, сразу забыл про разговор, отвернулся и широкими шагами пошёл вдоль щитов гуляй-города. Василий, Егорка и Мелентий бегом вернулись к сороке.

— Заряжать? — спросил Егорка.

— Погоди, — ответил Василий, всматриваясь вдаль, — не похоже что-то на татар.

И в самом деле: приближающаяся конница не могла быть крымским войском. Слишком мало всадников — сотня или две.

— Дозор это, дозор! — опять закричал кто-то.

— Наши. С вестями пришли.

Дозорные принесли тревожные вести. Крымчаки обошли русскую рать и уже переправились через Оку. Все вокруг зашумели, засуетились. Забегали сотники и десятники, веля сворачивать гуляй-город и готовить его к переходу. Егорка видел, как в сторону Оки прошёл большой отряд пеших стрельцов, среди которых мелькнул чёрный кафтан и знакомое лицо Андрея Володимировича. Но сейчас было не до него. В щит на колёсах уже впрягали лошадь, а они с Василием переставили свою сороку на повозку, запряжённую старенькой Дымкой, и вскоре длинная вереница щитов гуляй-города потянулась на север, в сторону Москвы.

Шли неспокойно. Стрелецкие и казачьи конные сотни двигались справа и слева, оберегая войско от внезапного нападения. Коноводы стегали лошадей, стараясь, чтобы те шли быстрее. Но они, привыкшие к размеренному ходу, который всегда сопутствует перевозке тяжестей, двигались как привыкли, неторопливо. Егорка порадовался, что не забыл захватить с собой отцовский лук — тот, старый, ещё с сеновала. Пока пищаль зарядишь, много времени пройдёт, а из лука можно сразу стрельнуть. Какая-никакая, а защита.

На утро второго дня пронёсся слух, что три сотни, отправленные вдоль Оки для дозора и охраны, перебиты все до единого. Стрельцы ворчали:

— Долго ль отходить ещё? До Москвы уж вёрст семьдесят осталось. Пора бы и сражение дать.

Князь Воротынский, обходя войска, хмурился, слыша эти разговоры. Стрельцы злы, не ровен час, кинутся в драку раньше времени — не миновать беды. А то, что татары где-то рядом, сомневаться не приходилось. Всё время вдалеке в пределах видимости скакали четыре-пять десятков всадников. Но не нападали — то ли главные силы где-то в стороне были, то ли просто не велено.

Изредка появлялись русские конные дозоры. Старшие, указывая вдаль руками, говорили что-то князю, и тут же уходили обратно в степь. Предчувствие великой битвы заполняло всё вокруг. Егорке казалось, что даже воздух звенит, как натянутая тетива.

Уже вечерело, когда впереди послышался гомон. Егорка влез на телегу и, встав во весь рост, стал смотреть вперёд. Первые щиты обоза уже поворачивали в разные стороны, образуя сплошную стену с небольшими проёмами для пропуска своих войск. Розмыслы[127] бегали вдоль гуляй-города, командуя расстановкой.

— Крепи! — кричали они и сами первые бросались соединять щиты верёвками и железными крючьями.

Василий в этой общей мешанине как-то удивительно быстро нашёл тот самый щит, в бойнице которого стояла их сорока там, под Серпуховом. Вскоре они уже заново установили и закрепили оружие, проверив, удобно ли будет наводить его на цель.

Когда стало смеркаться, гуляй-город был уже установлен полностью. Стрельцы из охранения зорко всматривались вдаль, стараясь загодя разглядеть приближающегося врага. Везде дымили костры — спать натощак не хотелось никому. Кашу доедали уже при свете звёзд.

Егорка старательно вылизал свою ложку, запив кашу водой. Двухдневный тревожный переход давал о себе знать: сильно хотелось спать. Он снял кафтан, свернув его, положил возле колеса и тут же прилёг. Мелентий уже давно спал, ему даже места искать не надо было. Бедолага так устал, что уснул сразу, как только опустил голову на траву. Хорошо, сейчас, в разгар лета, ночи тёплые. Василий ещё возился возле сороки, что-то проверяя.

— Василий, — спросил Егорка, — а где мы сейчас?

— Спи давай, — проворчал тот, — не знаю где. Рассветёт, вот и станет ясно.

Егорка не стал спорить. Спать — так спать. Не зря же в сказках всегда говорят, что утро вечера мудренее. Он закрыл глаза и тут же заснул. Сразу, в один миг…

…Наутро он проснулся от холодной росы. Интересно, почему ночью, когда солнца нет, теплее, чем рано утром, когда оно вылазит на небо? Егорка поёжился и, накинув кафтан, пошёл к костру, который начали разводить кашевары. Посидел, протянув ноги к огню, чувствуя, как тёплая волна от ступней поднимается выше и растекается дальше по всему телу. Кто-то тронул его за плечо. Егорка обернулся. Перед ним стоял невысокий худощавый мужичок в лаптях. Лицо его показалось знакомым, но и только. Имя, прозвище и где они могли познакомиться, начисто выветрилось из памяти. Столько всего произошло за минувший год, и неудивительно, что забыл.

— Здравствуй, Егор, — сказал мужичок.

И тут нахлынуло: Сергиева обитель, "ах ты шлында", бегство в Москву. А ещё раньше — село во владениях боярина Бельского, валяльная мастерская, и своё холопское состояние, которое уже начало забываться. Это же Елдыга!

— Здравствуй, Иван.

Егорка, стараясь казаться спокойным, не на шутку разволновался. Успел ли Иван рассказать кому-то, что он, Егорка, холоп боярина Бельского? Сейчас, может, никому до этого дела нет, а вот после сражения, если в живых останешься…

— Не бойся, Егор. Я никому ничего не расскажу.

И замолчал, стоя в нерешительности.

— Присаживайся к костру, погрейся, — пригласил его Егорка.

— Благодарю.

Иван присел у костра и протянул к пламени ноги в рваных лаптях. От обувки повалил пар. Кашевар куда-то отошёл, и никто не мешал им говорить.

— Вовремя ты ушёл из села. Через день татары всё пожгли.

— Повезло мне.

Они помолчали.

— Семью мою увели. И меня увели. Но я по дороге сбежал. А вот своих спасти не смог.

Егорка вспомнил жену Елдыги — тихую, скромную бабу, боящуюся слово сказать против крикливого мужа. И детей его. Со старшим, Дмитрием, они даже дружили, пока отец в кабальное холопство не попал. Потом просто не до того стало.

— Дмитрия тоже увели?

— Да.

— Жаль. Всех жаль.

— Прости меня, если сможешь.

— За что же мне тебя прощать? — изумился Егорка.

— За всё. Это же я тогда вашу валяльную мастерскую спалил.

Егорка посмотрел на него круглыми глазами:

— Ты? Зачем?

— Завистливый я был. А у отца твоего всё всегда получалось, за что бы ни взялся. Видел я, что быстро он долг боярину выплатит и при его-то мастерстве сразу разбогатеет. Горько мне стало, что я такой никчёмный. Вот и спалил со злости.

Егорка не знал, что и ответить на это.

— Но, видно, Бог меня наказал, коль всю семью татары в полон увели.

На этот раз молчание было более долгим.

— Битва всех рассудит, — наконец ответил Егорка, — а я тебя прощаю, хоть и горько мне.

Елдыга опустил голову.

— И потом, в Сергиевой обители, хотел я всем про твоё холопское состояние рассказать, да Бог меня уберёг от нового злодеяния. Попал я на отца Алексия, тот и отправил тебя в Москву. А потом долго мы с ним говорили. Не буду я тебе передавать, о чём. Это только моё и его, и Бога.

Он снова затих. Лапти уже высохли.

— Простишь ли второй мой грех?

Егорка кивнул. Видно, здорово допекло Елдыгу, если решил облегчить душу перед битвой.

— А здесь ты как оказался?

— В Сергиевой обители набирали посошную рать[128], вот я и пошёл. Ни дома, ни семьи, и душа изломана. Что мне терять? Вечером, когда гуляй-город ставили, тебя приметил. Вот поговорить решил.

Подошёл кашевар с двумя полными вёдрами воды.

— Расходись, сейчас кашу варить будем. И травяной отвар для бодрости.

Елдыга встал.

— Теперь можно и идти. Прощай, Егор.

А Егорка сидел и не знал, что и думать. Вроде много гадостей человек в жизни сделал. Наверное, не только ему, но и другим. Но злости на него почему-то не было. Получил он за всё сполна. Да и битва предстоит нешуточная, она-то и расставит всё по местам. Кто прав, кто виноват.

Егорка тряхнул головой. Прочь, прочь грустные мысли! От них кровь киснет, руки опускаются, а голова становится тяжёлой. В сражении это ни к чему. Он подошёл к повозке, возле которой стояла Дымка и с задумчивым видом жевала только что сорванную траву. Василий о своей любимице не забывает!

К нему подошёл Мелентий. Оказывается, он уже давно проснулся и даже успел сбегать на речку порыбачить. На прутике у него висели три голавля и окунь.

— Торопился, вот мало и наловил, — оправдывался Мелентий, — но ничего, на вечерней зорьке ещё схожу.

Егорка только усмехнулся. Неизвестно, доведётся ли им встретить вечернюю зорьку.

— Я как с речки шёл, — продолжал тот, — этого встретил, немца. Андрея Володимировича.

— Кого? — удивился Егорка.

— Андрея Володимировича. Шёл куда-то.

— Так он же со стрельцами в дозор уходил, а их всех побили до смерти!

— Не знаю, — развёл руками Мелентий, — он вместе с каким-то воеводой был, говорил ему что-то.

Подошёл Василий с охапкой травы.

— Молоди, — сказал он.

— Что? — не понял Егорка.

— Деревушка, что там виднеется, Молоди. До Москвы вёрст пятьдесят. Стрельцы говорят, князь Воротынский больше отходить не хочет. Здесь биться будем.

Глава 19

ЗЛОДЕЯНИЕ

Июль 1572 года, западные пределы Русского царства

Когда Афанасий и Петер подошли к городским воротам, там уже собралось много народу. Даже удивительно, как быстро в ночное время разнеслась весть, что рядом с городом видели татар. Горожане и казаки явились вооружёнными, чтобы отразить нападение.

— Ну, ребятушки, — произнёс Афанасий, — докладывайте, кто и что видел.

Вперёд выступил среднего роста мужик с чёрной клочковатой бородой, одетый в штаны из дерюги, новые лапти и льняную рубаху. Несмотря на ночную прохладу, верхней одежды на нём не было.

— Я видел, Афанасий Никитич.

— Рассказывай, Васенька, рассказывай.

Васенька, смущаясь и запинаясь, заговорил. Оказывается, всадников видел только он один. Вышли из леса, близко к городу не подходили, покрутились недалеко от опушки и скрылись. Вот и всё.

— А не ошибаешься ли ты, Васенька? — ласково спросил Афанасий, который, как понял Петер, был не только купцом, но и городовым головой, или ещё каким-то начальником.

— Вот те крест, не ошибаюсь, Афанасий Никитич, — перекрестился мужик, — как всё было, так и рассказал.

— Ну хорошо, хорошо. Ступай на стену, смотрим во все глаза.

Чердынцев поискал глазами в толпе начальника городовых казаков:

— Дмитрий, ты что прячешься? А ну, иди сюда.

Тот подошёл и встал рядом, положив ладонь на рукоять сабли.

— Ты, родной, своих воинов отправь отдыхать, но только чтобы в случае опасности все сразу на стены лезли, без промедления.

Он молча кивнул головой и собрался уже идти выполнять приказ, но Чердынцев остановил его:

— Постой, куда ты спешишь? Спешить потом будешь, когда татары придут. Слушай ещё. Сегодня ночь такая — люди пусть спят, им завтра работы будет вдоволь, а вот нам глаз не сомкнуть. Ты человек начальный, вот и полезай на стену, а как только басурмане покажутся — сам беги своих казаков будить. И чтобы без промедления. Смотри, если что не так — передо мной ответишь. Теперь ступай.

Когда он ушёл, Чердынцев огляделся по сторонам и крикнул:

— Наум, ты где? Иди-ка сюда!

И когда сотник протиснулся сквозь толпу, сказал:

— Ты сейчас своих спать укладывай да и сам укладывайся. Вам с дороги хорошо отдохнуть надо. А в Москву потом пойдёте, как от татар отобьёмся.

Вокруг зашумели:

— А нам-то, нам что делать?

— Тихо! — прикрикнул Чердынцев. — Всем спать. Завтра отдохнувшие нужны будете. А если татары раньше времени подойдут, сторожа в било[129] ударят. Оружие держите под рукой.

Толпа начала расходиться. Вскоре остались только некоторые горожане, которые полезли на стену — наблюдать.

— И мы пойдём, — сказал Чердынцев Петеру.

Они направились в сторону купеческого дома.

— Сейчас стрельцы улягутся, а мы с тобой кладкой займёмся. Сможешь камни таскать? А то ведь тоже с дороги.

— Смогу, — ответил Петер, — мои годы молодые.

— Это верно.

Наум, который ушёл от городских ворот раньше них, уже размещал своих стрельцов на ночлег. Уложить сотню человек во дворе дома — дело непростое, но Наум справился с этим легко, да и бойцы его привередливыми не были. Кто лёг на телеги, кто под них, а кто разошёлся по надворным постройкам. Некоторые же, натаскав сена, завалились спать прямо на земле, положив шапки под голову.

— Хорошо, — похвалил его Чердынцев, — теперь и сам ложись. Тебе завтра людей в бой вести, так лучше это делать отдохнувшим. А мы с Петром Ивановичем делом займёмся.

Они сменили прогоревшие факелы на новые и спустились в подвал. Чердынцев подошёл к груде камней, сваленных недалеко от входа, отобрал самые крупные.

— Чего смотришь, Пётр Иванович? Помогай камни носить.

— А проём-то кто закладывать будет?

— Мастер на стене, скоро подойдёт. А ты таскай пока.

Петер схватил самый тяжёлый и потащил к комнате, в которой были составлены опечатанные орлёной печатью сундуки со старинными книгами и свитками — царская либерея!

Чердынцев положил камень в проём, ведущий в комнату, пододвинув его поближе к стене. Петер, пыхтя, опустил свою ношу рядом. Вскоре проём был перегорожен рядом камней. Хозяин дома почесал затылок и, не говоря ни слова, ушёл, оставив недоумевающего Петера одного. Через некоторое время он вернулся, но не один, а в сопровождении молодого парня с широкими мозолистыми ладонями.

— Давай, Степан, делай. Да смотри, делай так, чтобы чужому взгляду не за что было зацепиться.

— Не впервой, Афанасий Никитич, — ответил парень. — Не беспокойся, сделаю как надо.

Петер сделал вид, что не заметил оговорки каменщика. Не впервой! Интересно, сколько раз он уже прятал от чужих глаз тайные комнаты или проходы? А Чердынцев, выходит, не так-то и прост. Интересно, какие секреты скрывает этот старый каменный дом, сама постройка которого в этой почти безлюдной глуши — дело неслыханное? Ну, да бог даст — доведётся ещё тщательно простучать стены его слишком обширного подвала. Петер сделал зарубочку в памяти, чтобы потом, когда обстоятельства будут более благоприятны, основательно обследовать этот странный дом — кто знает, какие сокровища утаивает от сторонних глаз хитрый Афанасий Чердынцев? И Петер почему-то был почти уверен, что вряд ли эти сокровища представляют собой золото или драгоценности.

Каменщик подошёл к проёму, промерил пядями его высоту, ширину и глубину, потом резво убежал по лестнице наверх, через некоторое время вернулся с двумя вёдрами и снова убежал. Во второй раз он спустился в подвал, неся в одной руке ведро, во второй — лукошко с яйцами.

— А это зачем? — спросил Петер у Чердынцева.

— Для кладки. Известь гашёная, глина, яйца, ещё что-то. У каждого мастера свои секреты.

Степан, тщательно отмеряя горстями известь и глину, замешал раствор и, разбив пару десятков яиц, отделил желток и тоже бросил в ведро и старательно всё перемешал. Петер с интересом наблюдал за работой мастера. Степан между тем направился к куче камней и стал копаться в ней, отбирая одни по известному только ему признаку и откладывая в сторону другие. Набрав нужное количество, стал таскать их поближе к месту кладки. Чердынцев пихнул Петера локтем:

— Давай помогай.

А сам встал неподалёку и стал наблюдать за ними. Степан, увидев, сколько камней натаскал Петер, сказал:

— Довольно.

После чего хозяин и гость смотрели со стороны, как каменщик закладывает проём. Сначала кладка доходила до колена, потом до пояса. Иногда он молотком выбивал из стены камень и ставил на освободившееся место другой, чтобы новая кладка выглядела естественным продолжением прежней и проём не был виден даже при близком рассмотрении.

Работа была закончена далеко за полночь. Наконец Степан сказал:

— Всё, Афанасий Никитич, принимай работу.

Чердынцев и Петер подошли к нему и, высоко подняв факелы, осветили стену. Степан хорошо знал своё дело. Новая кладка выделялась только цветом ещё не высохшего раствора. Но по расположению камней никто не мог бы сказать, что совсем недавно здесь находился проход. Стена выглядела так, будто все её части были сложены в одно время.

— Ну как? — спросил Чердынцев.

Он явно гордился мастерством своего человека.

— Очень хорошо, — сказал Петер.

Незапланированное появление татар вблизи города и внезапно возникшая необходимость замуровать сундуки с книгами вызывали у него некоторое беспокойство. Предстоящий штурм мог сильно спутать все карты. Нет, судьба защитников города его совершенно не интересовала. Пусть хоть все они будут убиты или уведены на невольничьи базары. Но во время штурма мог погибнуть он сам — вот в чём дело. И какой же из этого выход? Петер задумался.

— Чего кручинишься, Пётр Иванович? — весело спросил Чердынцев. — Пошли спать. Чаю, денёк у нас завтра будет серьёзный.

Они вышли из подвала. Степан сразу потащил куда-то свои вёдра, а Чердынцев закрыл дверь на замок и подёргал его, проверяя, всё ли ладно. Петер только усмехнулся про себя. Он часто замечал у русских подобную мнительность и в душе изрядно веселился при этом, хотя виду не показывал, чтобы не вызывать раздражения. Хозяин дома уложил гостя на сундук в светёлке, так что остаток ночи Петер провёл во вполне сносных условиях.

Проснулся он поздно. Во дворе стрельцы уже позавтракали и сейчас бездельничали, не зная, чем себя занять. Петер оделся и вышел из дома. Кажется, татары нападать и не думали. Может, просто решили, что городок не стоит того, чтобы тратить силы для его захвата?

Чердынцева Петер нашёл возле голубятни. Тот стоял, держа в руках сизого голубя, и что-то ему говорил. Петер расслышал:

— Молодец, молодец, иди отдохни. Хорошо потрудился.

Заметив, что подошёл гость, коротко бросил:

— Пошли в дом.

Отдохнувшие, сытые стрельцы затеяли возле самого крыльца игру в чехарду. Когда Чердынцев с Петером проходили мимо, маленький коренастый десятник, низко пригнувшись и пыхтя, вёз на себе кудрявого улыбающегося верзилу. Пола кафтана, трепыхаясь на ветру, всё время загораживали коротышке обзор, и он сердито вертел головой, стараясь выбрать положение, при котором ему было видно, куда идти. В конце концов, запнувшись за камень, он упал, и под смех товарищей был вынужден начать весь путь сначала.

Чердынцев выгнал дворню из дома и присел за стол.

— Голубь был. Они в пятнадцати верстах, к вечеру будут здесь.

Петер молчал. Купец в сердцах стукнул кулаком по столу:

— Эх, напрасно я татар побоялся. Отправили бы стрельцов сегодня обратно. А теперь? Сотня стрельцов с пищалями да полсотни городовых казаков, да обыватели. Чёрт дёрнул этих татар, припёрлись, все замыслы спутали!

— И что будем делать? — спросил Петер.

— Знаю одно: если будет приступ, то город вряд ли быстро возьмут. Их всего две сотни. И без пушек. Думали же, что стрельцы уйдут.

— Может, сказать, что татары ушли и опасности нет?

— Наум разведчиков отправил по окрестным лесам пошарить. Вернутся к ночи, а то и к утру. Потом ещё день, чтобы отдохнуть. Сразу не выгонишь — вдруг заподозрят что.

Он вздохнул:

— А те торопят. Наёмникам за этот поход деньги плачены, а расчёт идёт подённо.

— Я знаю, что делать, — вдруг сказал Петер, — к вечеру стрелецкой сотни в городе не будет.

Чердынцев посмотрел на него подозрительно:

— Ты что удумал?

Петер хлопнул его по плечу:

— То моя забота.

— Удумал-то, говорю, что?

Иезуит посмотрел на него в упор, голос его сделался твёрдым и неприятным:

— Тебе деньги плачены. Вот и делай, что велят.

Чердынцев усмехнулся:

— Деньги — ничто. Не брал я у вас ни гроша. У меня другое.

— Брал — не брал — не время рядиться. Обещал помочь — помогай. А всё знать тебе не следует. Вьшолняй!

Купец хотел что-то возразить Петеру, но сдержался, и это иезуиту не понравилось. Очевидно же, что у него свои соображения, о которых он не говорит. Чердынцев блеснул недовольно на Петера глазами и вышел из комнаты, чувствуя себя неуютно в своём же доме…

Настало время обеда. Стрельцы разбрелись по городку. Сотник не возражал: дальше городских стен всё равно не уйдут, а в случае опасности ударят в било — звон далеко слышно. Соберутся быстро. А бердыши, сабли, пищали да берендейки[130] с зарядами у каждого при себе. Во дворе остались человек десять вместе с Наумом. Купеческие слуги разожгли костёр и уже тащили котёл: прокормить такую ораву здоровых мужиков — дело непростое, только успевай поворачиваться. Петер с хозяином дома сидели за столом в светёлке. Окна были закрыты — на этом настоял Афанасий, опасаясь, как бы их разговор кто-нибудь не подслушал.

— Больше голубя не было? — спросил Петер.

— Не было, — ответил Афанасий, — незачем им второго отправлять. И так уже времени совсем мало осталось. Эх, ума не приложу, что делать. Опасались татар, а тут вон как. Стрельцы в осаде могут долго просидеть. Поляки ведь не рассчитывают, что им придётся биться со стрелецкой сотней. Думали, только ополчение будет, да и полюбовно хотели всё решить — забрать, зачем пришли, да и обратно. Шляхтичи, конечно, воины отменные, но и стрельцы — бойцы матёрые, к сражениям привычные. Сядут в осаду — их и не выбить. Эх, ну как же не вовремя татары пришли!

— Не бойся, Афанасий, — успокоил его Петер, — всё сделаем как надо. Я тебе обещание дал — и я его сдержу. Ты, главное, меня во всём слушайся.

Афанасий внимательно поглядел на него:

— Ой, чую, что-то ты всё же неладное задумал. Признавайся, что делать собрался, ну?

Петер усмехнулся уголками губ. Лицо его стало жёстким и недобрым.

— Незачем тебе это знать. Ты обязался передать книги нужным людям — так выполняй. А я тебе помогу.

Он выглянул в окно. Слуги большой деревянной весёлкой мешали в котле варево. Петер распахнул створки, застеклённые дорогим привозным стеклом, и крикнул:

— Эй, вы там! Когда кушанье готово будет?

Один из слуг обернулся и, увидев царёва крестника, ответил:

— Да почитай готово уже. Пора стрельцов собирать.

— Наум, отправь людей, пусть соберут всех.

— Отправил уже, — ответил сотник.

Петер и Афанасий спустились по крыльцу и подошли к котлу Петер даже отобрал у одного из слуг весёлку и сам стал помешивать кашу, приговаривая:

— Варись, кашка, всем на объеденье, мне на радость.

И скользил глазами по округе, добродушно улыбаясь.

Вскоре стрельцы стали подходить во двор Афанасия по три, четыре человека. Весело переговаривались, пихая друг друга локтями.

— Десятники! — зычно произнёс Наум. — Проверьте, все ли собрались.

Во двор вбежали двое последних стрельцов. Кафтан у одного из них оттопыривался, а к носу прилипло рыжее куриное пёрышко. Вид у них был, словно у котов, застигнутых за поеданием хозяйской сметаны. Внезапно где-то рядом раздалось громкое возмущённое кудахтанье, и все прямо покатились со смеху, потому что оно доносилось не из купеческого курятника, а из-под стрелецкого кафтана. Афанасий нахмурился:

— Наум, никак твои стрельцы по дворам шарили?

Сотник потемнел лицом:

— Эй вы! Идите сюда.

Опоздавшие подошли, виновато опустив головы. Один из них запустил руку за пазуху и вытащил оттуда рыжую курицу. Та испуганно озиралась вокруг и хлопала крыльями, пытаясь вырваться.

— У кого живность награбили? — спросил Наум.

Стрельцы замялись.

— Да она сама отдала, — нагло глядя прямо ему в глаза, ответил один. — Нате, говорит, стрельцы, а то у вас служба тяжёлая. Полакомьтесь. Да, так и сказала.

— А не врёшь ли ты?

— Зачем мне врать? Да, сама отдала.

— А у кого взяли-то? — вмешался в разговор Афанасий.

— Да там, недалеко от стены. На воротах у них ещё подкова, а во дворе две липы растут.

— А-а-а-а, — протянул купец, — эти могут и отдать. У них старший сын в Смоленске, в городовых казаках. Они к служивым людям всегда расположены.

— Во! — обрадовался стрелец. — Говорю же, сама отдала.

— Я проверю, — пообещал Наум.

— А мне что? — ответил стрелец. — Проверяй. Не разбойник же я.

— Вот после обеда и проверим, — сказал Петер, — а сейчас давайте все к котлу.

Стрельцы зашумели и стали толпиться вокруг слуг, которые, щедро черпая кашу, накладывали её в котелки. Вскоре все сидели и по двое-трое из одного котелка уплетали толокно, обильно сдобренное салом.

Афанасий тоже подошёл к костру, возле которого трое слуг ели кашу, черпая её ложками прямо из большого котла:

— А ну-ка, мне тоже давайте. Попробую, чем вы стрельцов кормите.

Петер, который стоял неподалёку, тут же подошёл и хлопнул его по плечу:

— Не сейчас, Афанасий Никитич. Дело есть до тебя. Пойдём-ка в дом.

Купец удивлённо взглянул на него: какое может быть сейчас внезапное дело? Неоткуда ему взяться. Новые голуби с известиями не прилетали, а даже если бы и прилетели, немец и не знает, как с ними обращаться, чтобы те сами пошли в руки. Но спрашивать ни о чём не стал. Что ж — дело так дело. Они вошли в дом и снова уселись в светёлке, не забыв запереть окно.

— Ну и что за дело? — спросил купец.

— Большое дело, — ответил Петер, — ты, Афанасий Никитич, просто посиди здесь какое-то время, и всё.

— Ты что учудил? — тревожно спросил Афанасий.

— Учудил? — удивился Петер. — Это русское слово я слышу впервые. Надо будет запомнить.

— Ты что натворил? — уже почти кричал купец. — Ты что натворил? Отвечай!

— Я обязан выполнить поручение, данное мне Святым престолом, — жёстко произнёс Петер. — А что я сделаю для того, чтобы его выполнить, — это касается только меня. Не стоит обременять своих наставников ненужными подробностями.

Купец смотрел на него глазами, расширенными от ужаса: он наконец понял, почему немец был так спокоен всё утро. Он заранее знал, что стрельцы не будут оборонять город.

— Что смотришь? — усмехнулся Петер. — Я ведь тебя, дурака, от смерти спас. Лежал бы сейчас вместе с этими.

И он махнул рукой в сторону окна. Афанасий быстрым шагом подошёл и распахнул створки. Перед ним предстала ужасная картина. Стрельцы лежали по всему двору, и некоторые уже не шевелились. Многие распахивали кафтаны, рвали вороты рубах, как будто им было нечем дышать. Трое слуг у большого котла оседали на землю, держась друг за друга. Наум, который начал есть позже других, шатаясь и хватая ртом воздух, нетвёрдой походкой шёл прямо к окну, из которого глядели на двор Афанасий Никитич и Петер. Его ладонь легла на рукоять сабли, и быстрым движением сотник вынул смертоносное оружие.

— Сомневался я в тебе, немец, сомневался, — прохрипел он. — Эх, стрельцы!

Он сделал ещё несколько шагов и, широко размахнувшись из последних сил, опустил саблю на то место, где только что стояли, облокотившись и высунувшись в оконный проём, купец с Петером. Тяжёлый клинок легко разрубил оконную раму и лязгнул по каменной кладке. Но силы уже оставили Наума, и он, сжимая в руке саблю, опустился на землю под окном. Через несколько мгновений он затих.

Боммм! Боммм! Издалека доносился звон, заполняя всё вокруг ощущением тревоги и безнадёжности.

— Рано ещё полякам, — с сомнением пробормотал Петер, — или всё-таки они?

Афанасий смотрел на него глазами, расширенными от ужаса:

— Сотня стрельцов. Сотня!

Петер брезгливо посмотрел на него:

— Готовься гостей встречать. Напрасно книги замуровали.

В облике купца появилась какая-то опасность. Какая именно — Петер сказать не мог, но опасность он давно научился чувствовать ещё до того, как она появлялась. Вот и сейчас. Рука его почти против воли скользнула за пазуху и вытащила плоскую шкатулку, подарок брата Гийома при их последней встрече на берегу Москвы-реки. Теперь он готов встретить любую опасность. Краем глаза он заметил, что Афанасий, весь напряжённый, медленно вытягивает из сапога нож. Привычка русских носить нож в сапоге поначалу здорово забавляла Петера, но теперь он видел, что это действительно опасно. Нож из сапога можно достать куда быстрее, а главное — незаметней, чем из ножен с пояса. И если бы не его чуйка на опасность, Афанасий застал бы его врасплох. Но не тут-то было!

Афанасий бросился на немца беззвучно и ударил ножом без замаха, тычком. Петер вовремя отскочил в сторону, и купец, не удержавшись на ногах, полетел в угол. Когда он вскочил, Петер держал трубку у губ и смотрел ему прямо в лицо. Больше Афанасий сделать ничего не успел. Ядовитый шарик попал ему в глаз. Охнув, он сделал два шага, потом ноги его подломились, и он мягко опустился на пол из хорошо подогнанных толстых дубовых досок.

Петер перевёл дух:

— Во славу божью.

Он спрятал шкатулку за пазуху и вышел во двор. Надо было встречать поляков и с их помощью ломать возведённую ночью в подвале стену. Интересно, крепко ли схватилась кладка за прошедшее время? Скорее всего, не очень. Он подошёл к Науму и с трудом вырвал из крепко сжатой руки саблю. Отличный клинок! Это будет его трофеем.

За воротами дома меж тем раздавались крики. Где-то невдалеке над крышей взметнулось пламя. Что они делают? Сейчас же полыхнёт весь город, а им ещё стену ломать. Неужели их не предупредили?

В ворота въехали два всадника, и Петер понял, что пропал. Это были татары. Тот дозор, замеченный накануне, всё-таки привёл весь отряд прежде, чем подошли поляки. Татарские воины, увидев, что двор буквально выстлан телами мёртвых стрельцов, остановились в нерешительности. Один стал делать рукой какие-то знаки — наверное, отгонял злых духов. Второй шептал про себя молитву. Петера, который неподвижно стоял возле окна, они пока не замечали.

Всадники, обмениваясь короткими фразами, пустили коней медленным шагом, с ужасом оглядывая груды тел мёртвых стрельцов. Насколько хорошо те умеют воевать, было им прекрасно известно. И почему стрельцы не встретили их на стенах, обороняя город? Что за ужасное злодеяние здесь свершилось?

Внезапно один из всадников заметил Петера. Единственного живого среди сотни мертвецов.

— Шайтан! — закричал татарин, поднимая лук.

Петер, сжимая саблю Наума, отпрыгнул в сторону, и стрела просвистела мимо, ударившись о каменную стену дома. Только бы подойти поближе, чтобы дотянуться до него саблей. Но в этот момент второй всадник, которого Петер упустил из виду, натянул лук, и стрела вонзилась в грудь рядом с сердцем. Петер остановился, как будто внезапно ударившись о стену. Эх, как же его подвела на этот раз чуйка на опасность! Всего лишь один раз, но это всё, конец. И даже подарок брата Гийома он достать не успеет. Вторая стрела попала ему в горло. Петер захрипел и повалился на землю. Вокруг растекалась кровь. "Инганнаморте, Инганнаморте, — мелькнула последняя мысль, — не довелось обмануть…" Глаза Петера быстро стекленеющим взглядом смотрели в яркое летнее небо.

Всадники подъехали и посмотрели на него сверху вниз. Третьей стрелы не требовалось. Они были опытными воинами и знали, что после таких ран не выживают. Оставив Петера умирать, они направились в дом. Через некоторое время вышли, таща на спинах тюки с награбленным добром. Они были разочарованы: против ожидания, в этом на первый взгляд богатом доме оказалось совсем немного вещей, достойных того, чтобы тащить их с собою сначала под Москву, а потом, после разгрома урусов, обратно в Крым.

Когда они выезжали со двора, из окон дома уже показалось пламя: там разгорался пожар. Вскоре огонь бушевал вовсю, пожирая на своём пути всё, кроме каменной кладки, которая от огня становилась лишь крепче. А когда пять сотен татарских воинов покидали разорённый город, пламя уже начало стихать, похоронив тайну старого дома под грудами головешек.

Вечером к городу подошли поляки. Они обнаружили только догорающие развалины и несколько сотен мёртвых тел. Делать здесь было нечего. Перед тем как отдать приказ возвращаться, предводитель поляков в последний раз окинул взглядом дымящиеся руины. Среди груд пепла и обгорелых головешек в самом центре города стояло выгоревшее изнутри единственное каменное здание с мощными стенами. Отряд, так и не вьшолнив возложенную на него задачу, повернул назад.

Глава 20

ВЕЛИКАЯ БИТВА

Молоди, конец июля — начало августа 1572 года

Выбранное князем Воротынским место оказалось удачным: гуляй-город стоял на небольшой возвышенности, подступы к которой были как на ладони. Конные разъезды рыскали по всей округе, но крупных татарских сил пока не находили. Князя беспокоило, что не было никаких вестей от Хворостинина. Известно лишь, что он со своим отрядом атакует крымское войско с разных сторон, вынуждая врага отвлекаться от направления главного удара — на Москву.

Гуляй-город стоял уже три дня. Егорка даже заскучал. Как-то вечером они с Мелентием договорились на утренней зорьке сходить на речку Рожайку, что протекала неподалёку. В случае чего добежать до гуляй-города они всегда успеют. Василию решили ничего не говорить. А то запретит, да ещё подзатыльников надаёт. Хотя потом всё равно надаёт, но они уже с рыбой будут. Может, не так сильно сердиться станет.

Мелентий с вечера наловил слепней для наживки, и они завалились спать пораньше, чтобы не прозевать восход солнца. Егорка заснул быстро. И привиделся ему сон: они с Дашуткой ещё маленькие совсем, отец живой — словом, до того, как в кабальные холопы попали. Сидят дома, лучина потрескивает, за окном вьюга метёт, мышь за печкой шуршит. А им тепло, хорошо.

Как раз в тот момент, когда Егорка совсем уж размяк, он почувствовал сильный толчок в бок. От неожиданности даже ойкнул и тут же проснулся. Над ним стоял Мелентий с удочкой и улыбался:

— Вставай, вставай, брат. Солнышко уж поднимается.

Егорка протёр глаза. Рассветало. Все вокруг спали, только дозорные, поёживаясь от утренней прохлады, всматривались в степь. Василий тоже спал. Даже кашевары не начали ещё разводить костры.

Он поднялся, накинул кафтан и, стараясь не шуметь, вместе с Мелентием вышел за линию щитов гуляй-города. Ближний дозорный встрепенулся:

— Вы куда, анчутки?

— Да рыбку удить, — ответил за обоих Егорка, — надоело всё время полбу жевать. Рыбки захотелось.

— А-а-а-а, — протянул дозорный, — вы там поосторожнее — вечером сказывали, татары близко. Сегодня ждём. Смотрите, чтобы не утащили на аркане.

— Не утащат, — сказал Егорка.

— Да мы быстренько, — влез в разговор Мелентий.

Дозорный отвернулся, потеряв к ним интерес. Рожайка оказалась речкой небольшой, Мелентий даже расстроился. Вытекала она из болота рядом с Гуляй-городом, и её правильнее было бы назвать ручьём — настолько мала. Всё же он нашёл небольшую тихую заводь, уселся на бережку и, насадив слепня на крючок, забросил удочку. И почти сразу вытащил небольшую рыбёшку. Пескарь! Не огорчившись от незначительно добычи, он снова забросил удочку. Егорка стоял рядом и смотрел на поплавок. Он у Мелентия был полосатым: красные продольные полоски перемежались белыми.

— Интересный у тебя поплавок.

— Из гусиного пера! — похвастал Мелентий. — Белила и краска, которой стрелецкие кафтаны красят.

— Где же взял?

— A y нас в монастыре для государева войска ткани красили. Там и взял.

— А почему полосатый?

— Так лучше видно, когда поклёвка. Можно было сделать полностью красным или белым, но тогда в пасмурную или солнечную погоду менять придётся. Потому что в ненастье красный поплавок плохо на воде видно, а в солнечную погоду — белый. Особенно, если на мелководье ловишь.

— Вижу, вижу, ты не только иконы писать умеешь.

Мелентий довольно улыбнулся, загордившись от похвалы. А Егорка присел, наблюдая за поплавком. Но поклёвок теперь не было, и он стал смотреть в воду. Мелентий стоял чуть в стороне, где глубина была не меньше чем по пояс, а возле Егорки располагалась песчаная отмель. И тут совсем рядом — руку протяни — носом к берегу стоял довольно крупный голавль. Даже удивительно, что такая рыба появилась у истока совсем крохотной речки.

Егорка наморщил нос. А что, если и правда руку протянуть, как учил дед Кузьма? Он покосился на Мелентия. Тот стоял, глядя на неподвижный поплавок. Здешние рыбы не торопились заглатывать вкусного слепня, словно догадавшись, что означает спустившееся сверху дармовое угощение.

Он осторожно шагнул вперёд. Жаль, что нет камня, с которого хватать рыбу было бы удобнее. Кажется, дед Кузьма говорил, что в воду заходить нельзя, иначе рыба испугается и уйдёт, и тогда придётся долго ждать, пока она привыкнет и начнёт считать, что ноги всегда здесь были и никакой опасности от них не исходит.

Голавль стоял, шевеля красными плавниками, не подозревая, какая угроза над ним нависла. Егорка примерился, как удобнее хватать рыбу, повернулся немного, чтобы было ловчее выкинуть молниеносно вперёд и вниз правую руку.

В дальнейшем всё произошло как бы само собой, без Егоркиного участия. Рука, словно действуя независимо от него, будто выстрелила в воду, и он почувствовал в ладони холодную и скользкую упругость голавля. Неощутимо малый миг — и рыба выброшена на берег. Всё это случилось так быстро, что голавль сначала даже не пытался вырываться и начал извиваться уже в воздухе.

Мелентий оглянулся на всплеск и от удивления открыл рот.

— Я думал, ты обманывал, когда говорил, что рыбу руками ловишь! — произнёс он с завистливым уважением.

Егорка подошёл к своей добыче. Голавль прыгал на траве, пытаясь добраться до воды. Он оказался даже немного крупнее, чем выглядел, когда был в речке. Послышался ещё один всплеск. На этот раз клюнуло у Мелентия. Опять пескарь! Егорка отошёл, чтобы срезать с прибрежной ивы прутик, на который они будут нанизывать улов. Выбрав подходящий, одним движением отделил его от ветки и принялся снимать кору вместе с мелкими побегами. Закончив, огляделся вокруг. Всё было тихо, только вдалеке, в нескольких верстах, стояло облако пыли.

Показалось или?.. Егорка стал наблюдать за облаком. Вот, кажется, оно стало ближе. Точно, надо бежать!

— Мелентий! — крикнул он. — Хватай пескарей — и прочь, прочь отсюда! Бегом к своим!

Испуганный богомаз дёрнулся, стал озираться и, увидев пыльное облако, мгновенно всё понял. Схватив удочку и выловленных пескарей, он побежал впереди Егорки, высоко вскидывая длинные ноги.

Между тем в гуляй-городе дозорные вовремя подняли тревогу. Когда Егорка с Мелентием добежали до щита, за которым находилась их сорока, многие стрельцы уже стояли с заряженными пищалями, пристроив их кто на бердыше, кто в бойнице щита.

— Не стрелять! Не стрелять! — кричали десятники. — Дай подойти поближе.

— А то без вас не знаем, — пробормотал стоявший за соседним щитом пожилой стрелец, — горланите тут без дела.

— Кажись, Хворостинин это, — неуверенно сказал кто-то, всматриваясь вдаль, — одёжа у всадников не татарская.

— Точно, Хворостинин, — подтвердили рядом, — вон, кафтаны стрелецкие.

Лавина всадников быстро приближалась.

— Должно быть, татары за спиной, — произнёс десятник, что командовал стрельцами, спрятавшимися за тремя ближними щитами, — надо бы впустить в гуляй-город.

Но посохи и так уже бегали, убирая железные крюки и разматывая соединяющие щиты верёвки. Вскоре уставшие, пропылённые всадники осаживали коней уже внутри ограды. А вдали, саженях в трёхстах, виднелось татарское войско.

— Крепи, крепи снова! — тут же кричали розмыслы.

Но и без приказа посохи вместе со стрельцами кинулись ставить крюки на прежнее место, для верности стягивая щиты верёвками. Всадники соскакивали наземь, снимали пищали, тут же заряжали их и становились возле бойниц. Вокруг раздавались голоса стрелецких командиров:

— Запалить фитили!

Крымчаки решили взять гуляй-город приступом с ходу, рассчитывая, что рано утром русское войско не ожидает внезапного нападения. Вот до них сто саженей, вот меньше. Уже видны искажённые в крике лица и слышен храп коней.

Егорка с Мелентием добежали до своей сороки, когда первые всадники из отряда Хворостинина въезжали в гуляй-город. Василий, сердито глянул на улов, потом поочерёдно на рыболовов, но ничего не сказал, потому что как раз в это время забивал пулю в третий ствол. Только и буркнул:

— Помогайте, чего встали?

Но даже втроём они не успели зарядить сороку к первому приступу. Неподалёку послышался громкий крик:

— Пали!

Раздался громовой треск пищальных выстрелов, и всё вокруг окуталось клубами белого дыма. Егорка выглянул в бойницу. Волна всадников, как будто встретив невидимое препятствие, приостановилась, многие вылетели из сёдел, да так и остались лежать перед небольшой возвышенностью, на которой стоял гуляй-город.

Пищальный огонь в упор остановил наступательный порыв крымчаков. Они отошли на расстояние предельного полёта пули и гарцевали там на конях, обдумывая, что делать дальше.

— Мурзу какого-нибудь ждут, — раздался рядом знакомый голос, — под пули на верную смерть идти никому неохота, вот и гадают, как бы схитрить получше.

Егорка оглянулся: перед ним стоял кузнец Никита со своей винтовальной пищалью.

— Здравствуй, Никита, — сказал Василий, — пришёл всё-таки к нам. Становись рядом, вместе воевать будем.

— А ты уже стрелял из своей пищали? — полюбопытствовал Мелентий и сразу же поплатился за это. Василий отвесил ему тяжёлый подзатыльник, отчего голова богомаза мотнулась в сторону на тонкой шее, и Егорка даже испугался, что она может оторваться.

— Вы где шастали? — грозно спросил Василий.

— На рыбалку ходили, — ответил Егорка, на всякий случай отступая подальше, чтобы Василий до него не дотянулся, — вот, три рыбёшки успели поймать.

— Рыбёшки, рыбёшки, — передразнил его Василий, — хорошо ещё, что самих не убили. Да ты не прячься. Свою долю подзатыльников ещё получишь.

— Не ругайтесь, — сказал Никита, засыпая в ствол пищали порох, — на войне всякое случается. Не убили — и ладно. Бог даст — и не убьют.

— Заряжайте сороку! — прикрикнул Василий, отступая в сторону, и скривился брезгливо — рыбаки.

Мелентий, потирая затылок, взял в руки шомпол. Егорка, подождав, пока Василий отойдёт подальше, стал засыпать в стволы заранее приготовленные меры пороха и загонять поверх них пули и пыжи. Порох-пуля-пыж. Порох-пуля-пыж. Никита между тем молотком заколачивал пулю в ствол своей хитрой винтовальной пищали. Закончив, задумчиво посмотрел на неё:

— Пальнуть, что ли?

Не дожидаясь ни от кого совета, он запалил фитиль и пристроился поудобнее в бойнице, наведя пищаль на видневшуюся вдалеке группу всадников. Те, отойдя дальше, чем прежде, чувствовали себя в безопасности.

— Попаду — не попаду, а пальнуть надо, — пробормотал Никита и нажал курок.

Прогремел выстрел, а спустя пару мгновений всадники вдалеке шарахнулись в разные стороны.

— Никак попал? — удивился кузнец.

— Нет, — ответил Василий, который тоже всматривался вдаль, — все целы. Напугались только. Видно, пуля рядом прошла.

— Ну, и то ладно, — сказал Никита, — пусть хоть опаску имеют. Нам это на руку.

— Кажись, кто-то важный приехал, — произнёс Василий, — вон собрал бояр татарских, говорит что-то. Наверно, сейчас снова на приступ пойдут.

Видно было, что важный крымский начальник пришёл не один. Степь вдалеке чернела от большого количества конницы. Рядом стучал молотком Никита, загоняя в ствол новую пулю.

— Ну, теперь держитесь, — произнёс Василий, который не переставал смотреть в степь, — к ним подмога пришла, сейчас всей силой навалятся.

Егорка услышал топот, который с каждым мгновением становился всё громче и громче. Он выглянул в бойницу: сплошная стена скачущих всадников быстро приближалась. В щит возле самой бойницы вонзилась стрела. Егорка с изумлением смотрел на её оперенье, которое дрожало перед самым его носом.

Кто-то с силой дёрнул его сзади:

— Скройся, окаянный!

Он упал на спину рядом с сорокой и осмотрелся. Рядом стоял Василий.

— А ну, давайте-ка нашу птичку в окошко посадим.

Они втроём взялись за сороку, подвинув её вплотную к щиту, чтобы стволы выглядывали из бойницы. Василий дрожащими руками насыпал затравку. Потом, перекрестившись, сказал коротко:

— Готово!

И поднёс тлеющий фитиль к пороху. Огненная дорожка побежала по затравке — точно так же, как и в Москве, когда они на берегу реки возле кузницы проверяли, как стреляет сорока. Только цена выстрела сейчас была куда выше. Много выше!

Что происходило в течение следующих трёх дней, вспоминалось Егорке с трудом. Вернее, каждое событие по отдельности врезалось в его память крепко, но все они перемешались в голове, и выстроить их в той последовательности, в которой они происходили, он не смог бы.

Порох-пуля-пыж. Порох-пуля-пыж. Кругом выстрелы, дым, крики. Крымчаки идут на приступ то на конях, то пешие, но их отбивают раз за разом. Но отбивать каждый новый приступ удаётся всё труднее и труднее.

Откуда-то появился Кирилл, потом исчез и снова появился. Рядом слышны удары молотка — это Никита забивает пулю в ствол своей винтовальной пищали. Крик:

— Егорка, давай лук!

Это Василий. Пока Егорка с Мелентием заряжают сороку, он выцеливает кого-то из-за щита. Тренннь! Вытаскивает новую стрелу и опять выцеливает. Вот и отцовский лук пригодился для настоящего дела! Не зря, выходит, столько времени за собой таскал. Потом лук валяется под повозкой — закончились стрелы.

— Ироды брыдлые, аспиды злобные! — кричит Василий, в очередной раз поджигая затравку сороки, и Егорке кажется, что эти ругательства он уже где-то слышал.

Перерывы на сон были очень короткими. Да и как спать, коли каждую минуту ждёшь нападения? И как в этом кровавом аду кашевары умудряются что-то варить? Однако варят, и стрельцы в минуты затишья подходят по очереди с котелками. А наутро снова — приступ, смерть, дрожащие в дубовых досках стрелы.

Часто стрельцы не успевали заряжать пищали и рубились с идущими на приступ крымчаками бердышами. Егорка смотрел, как ловко они это делают, и думал, что удобная всё-таки штука — бердыш! Он вспомнил слова окольничего про то, что гуляй-город для долгой осады не годится. А они сидят здесь уже больше двух суток! Или, может, двое суток — это не считается за "долго"?

К вечеру третьего дня началось непонятное Егорке движение. Все, кто не был ранен, шли куда-то вправо, следя при этом, чтобы ни бердыши, ни пищали, ни сабли не звякнули лишний раз.

Егорка с интересом смотрел на проходящих мимо людей. Вот стрельцы в красных кафтанах, в зелёных, вишнёвых. Вот в кафтанах из некрашеного сукна. Городовые казаки в стёганках. Все с пищалями да бердышами или саблями. Прошла толпа зверовидных мужиков с топорами и пиками. Двое из них тащили пищали с уже вставленными и зажжёнными фитилями. Прошли нерусской наружности люди в латах и в железных островерхих шапках. Егорка вспомнил, что уже видел их — там, под Коломной, где они с Глебом составляли описание войска Михаила Воротынского. Пищалей у них не было, зато каждый тащил по два, а то и по три длинных пистолета, а на поясе болтались сабли.

— Кажись, Воротынский хитрость какую-то задумал, — сказал Василий.

В гуляй-городе остались только раненые, обслуга пушек и сорок, да ещё отряд Дмитрия Хворостинина. Василий перекрестился:

— Кажется, нашему сидению скоро конец. Только вот неясно, кто кого победит.

Последним в уходящем войске прошёл сам князь Воротынский.

— Там лощина, — сказал Мелентий.

— Ты откуда знаешь?

— Искал, где рыбу ловить, вот и обошёл всё вокруг.

Наступило затишье. Большая часть крымского войска собралась у левой оконечности гуляй-города, чтобы навалиться всем в одном месте и наконец сломить сопротивление упрямых русских.

— Никита, — спросил вдруг Василий, — а Матрёна ушла из Москвы?

— Какая Матрёна? — не понял кузнец.

— Да у которой наш герой… — Он мотнул головой в сторону Егорки. — Гусыню подстрелил.

— Некуда ей уходить. Никого у неё нет. Только двое детей.

— Живы останемся — свататься к ней буду.

— Ну что ж, — спокойно сказал Никита, — сватайся, это дело хорошее.

— Сватом у меня будешь?

— Что ж не быть? Буду. Как выберемся, так сразу и буду.

— Никита.

— Что ещё?

— Ничего. Пищаль зарядил?

— Зарядил, конечно. Как же в бою без заряженной пищали?

— Спокойный ты. Даже удивительно.

— Так что ж с того? Был бы неспокойным — больше крымчаков подстрелил бы, что ли?

— Верно.

Они замолчали.

— А я янычар видел, — прервал молчание Василий.

— Это кто такие?

— Это у турецкого султана вроде наших стрельцов. Добрые воины.

— Ну-у-у-у, — протянул Никита, — не добрее наших.

— Не добрее, — согласился Василий, — да только много их. Да ещё ногайцы. Всех крымчаки в войско собрали. Всех, кого смогли.

Где-то вдалеке гомонили. И не поймёшь кто — то ли стрельцы, то ли татары. За спиной затопали копыта. Егорка оглянулся. Рядом с ним гарцевал на высоком сером коне всадник в богатом кафтане, с саблей в отделанных серебром ножнах. За поясом два заряженных пистолета. Он глянул мельком на Егорку острыми ледышками глаз — как будто шилом уколол — и неспешной рысью пошёл к левой оконечности гуляй-города. За ним по два, по три тянулись другие всадники.

— Сам Хворостинин, — сказал Никита, — я его давно знаю, ещё по Москве. Сабельку ему ковал. А сейчас его в столице и не застать, всё больше в поле со своими орлами летает. Забыл меня, наверное.

Хворостинин ехал вдоль щитов, и его отряд, до сих пор рассредоточенный по всему гуляй-городу, собирался и шёл вслед за ним.

— Чего они там с Воротынским удумали? — пробормотал про себя Василий. — Ну, да скоро узнаем.

Справа, там, куда ушёл с войском князь Воротынский, раздался одинокий пищальный выстрел. Потом, спустя короткое время, — ещё и ещё. И вскоре у Егорки аж уши заложило от частой и громкой стрельбы. Рядом загрохотали пушки. В перерывах между выстрелами он услышал громкий свист. Молодецкий разбойничий свист с переливом, и раздавался он слева, где стоял со своим отрядом Дмитрий Хворостинин.

— Ну, вот и началось, — сказал Василий, — сейчас всё и решится.

Любопытный Егорка выглянул в бойницу. Перед ним разворачивалась последнее действо великой битвы. Стрельцы, казаки и ополченцы под руководством князя Воротынского скрытно обошли по лощине уставшее и сильно поредевшее от безуспешного трёхдневного штурма татарское войско. А с другой стороны ударили всадники Дмитрия Хворостинина. Крымское войско оказалось смято, раздавлено, растоптано. Все, кто пробовал сопротивляться, в короткий срок были порублены, застрелены и исколоты пиками. И как раз в этот миг, когда победа сама валилась в руки русского войска, Ивана Елдыгу нашла татарская стрела.

Егорка сам видел, как выскочил тот на радостях в поле с саблей, неизвестно как ему доставшейся, с криком на искривлённом радостной улыбкой лице. И тут же упал, пронзённый стрелой насквозь. Василий навёл сороку на всадников, которые ещё пытались отбиваться от наступающих стрельцов, и поднёс фитиль к затравке. Над щитом гуляй-города поднялось густое облако белого дыма. Трое всадников выпали из сёдел, остальные развернули коней и поскакали вслед своему отступающему войску.

— Вот и всё, — сказал Василий, — Егор, Мелентий, чистить стволы!

Казаки и конные стрельцы гнали бегущее войско вёрст пятьдесят, вплоть до переправы через Оку. Те, кто остался в гуляй-городе, перевязывали раны, разводили костры для ужина. Князь Воротынский, которому шёл уже шестой десяток, не стал преследовать бегущих, отправив для этого молодого Хворостинина. Трофеи было решено собирать завтра, после рассвета.

Мимо пробежал кто-то из посошной рати, в простой рубахе, в лаптях:

— Боярин Микулинский, боярин Микулинский!

— Эй! — крикнул Егорка, стараясь придать голосу начальственное звучание. — Зачем тебе Микулинский?

— Князь Воротынский требует.

— А-а-а-а, ну тогда ищи.

Тот побежал дальше:

— Боярин Микулинский, боярин Микулинский!

Вскоре мимо прошёл и сам Микулинский, сильно хромая на правую ногу. Егорка покосился на Мелентия: тот увлёкся чисткой стволов и не замечал ничего вокруг. Решив, что товарищ прекрасно справится с этим делом и без него, Егорка отложил шомпол и направился вслед за Микулинским, стараясь в то же время не попадаться ему на глаза.

Чутьё говорило, что не зря, ой не зря Воротынский вызывает к себе боярина. И не о выигранной битве они собираются говорить. Чего о ней говорить — тут и так всё ясно. А неясно с царёвым крестником, этим оборотнем, Петром Ивановичем. Егорка ещё тогда, до битвы, понял, что Воротынский отправит стрельцов в тот городок, название которого нарисовал неграмотный Мелентий. И Егорке до ужаса, ну просто до зубной чесотки хотелось отправиться вместе с ним.

Он издалека наблюдал, как боярин Микулинский подошёл к Воротынскому и они начали о чём-то говорить. Слышно было плохо, но до Егорки долетали обрывки слов: "…не мешкая…", "…полсотни стрельцов…", "…дорогу знаешь…".

Услышанного было достаточно, чтобы понять, что Воротынский приказывает ему прямо сейчас, на ночь глядя, отправиться с полусотней конных стрельцов в тот самый городок, чтобы схватить Петра Ивановича и вернуть царскую либерею в Москву.

Когда Микулинский отошёл от князя, Егорка подскочил к нему и бухнулся на колени:

— Боярин! Возьми меня с собой.

Микулинский посмотрел на него удивлённо:

— Откуда знаешь?

— Помню, что перед битвой говорили. Так и знал, что после того, как крымчаков прогоним, князь незамедлительно погоню отправит. Возьми меня. Я сам эту либерею видел, даже некоторые книги читал. Я грамотный. Возьми меня. Ценность это великая. Я все силы…

— Встань, отрок, — оборвал его Микулинский, — время не терпит. Если хочешь со мной — собирайся. Выходим уже сейчас.

— Мне бы коня, боярин…

— Экий ты. Да вон коней вокруг сколько. Хочешь — нашего бери, хочешь — татарского. Их хозяевам кони уже ни к чему. Ступай лови. Опоздаешь — ждать не буду.

Солнце уже наполовину погрузилось в землю, когда пятьдесят стрельцов в чёрных одеждах вышли под началом боярина Микулинского из гуляй-города. Вместе со всеми скакал на коне и Егорка.

Глава 21

РОЖДЕНИЕ ТАЙНЫ

Начало августа 1572 года

Молоди, западные пределы Русского царства и окрестности Москвы

Полусотня боярина Микулинского шла быстрой рысью. Солнце уже почти село, но он торопился выполнить приказ князя Воротынского, поэтому хотел до ночлега отойти как можно дальше на запад. Егорка скакал вместе со всеми и радовался, что за проведённый в Москве год он неплохо научился ездить верхом. Иначе долгий поход не выдержать. Это ведь не у себя в селе — съездить на речку или на пастбище. Да и что там говорить — до Москвы ему скакать верхом почти не доводилось. Просто незачем было.

Луна светила в четверть, но погода стояла безоблачная, поэтому дорогу было видно хорошо. Боярин Микулинский остановил отряд далеко за полночь. Костры разводить не стали, еду ведь готовить не надо — захватили из гуляй-города готовой пшеничной каши. Да и в темноте костёр далеко видать, а мало ли, какие черти вокруг рыскают. Боярин опасался, что татары не все бежали за Оку, кто-то мог остаться, чтобы под шумок пограбить небольшие селения, пока русское войско отдыхает после битвы.

Дерзких батыров у татар хватает, поэтому небольшому отряду лучше себя не обнаруживать без надобности. Боярин Микулинский сочетал в себе такие необходимые для военачальника качества, как отвага и осторожность, и знал, где следует применять одно, а где — другое, поэтому без нужды никогда не рисковал.

Наутро поднялись ни свет ни заря и, даже не позавтракав, отправились в путь. Когда солнце взошло, сделали короткий привал возле какого-то небольшого озера. Тут Егорка присмотрелся, кто входит в отряд Михаила Микулинского. Это были всё те же государевы люди в чёрных кафтанах, что приходили прошлой осенью в Сергиеву обитель, и один из них здорово огрел Егорку плетью, когда тот замешкался, кланяясь боярину. Звали этого сердитого человека Осип. Это он прошлой осенью остался в обители обучать мужиков военным премудростям. Видно, тогда покойный Елдыга и пошёл в посошную рать.

Уток настреляли быстро, и Егорка только пожалел, что оставил свой лук в гуляй-городе. Хотя стрелы всё равно закончились, а новые делать некогда. Но, может, стрельцы поделились бы. Сейчас пропадёт лук, наверное, некому за ним присмотреть. Жалко ведь — память об отце как-никак.

Развели костёр, который не давал дыма, — точно такой же, что разводил сам Егорка, когда они с Дашуткой бежали от холопьей доли. Место под костёр стрельцы приготовили быстро: сразу видно — поднаторели в этом деле, разъезжая с боярином по русским землям. А может, и не только по русским — сами ведь не расскажут, а спрашивать как-то не с руки. Когда съели запечённых уток, Осип открыл заплечную торбу и вытащил из неё чистый холщовый мешок с какими-то твёрдыми белыми шариками. Михаил Микулинский сказал наставительно:

— Берите каждый по три. До вечера привала не будет. Как проголодаетесь, кладёте в рот и откусываете маленькими кусками.

— Что это такое? — с интересом разглядывая неведомое кушанье, спросил самый молодой из бойцов.

— Татарская еда, — ответил ему тот, что постарше, — высушенный козий или овечий сыр.

— Такой и рот класть боязно, — засомневался молодой.

— А ты не бойся. Татары с ними от Крыма до Москвы дошли. В походе такая еда — первое дело. Места мало занимает, лёгкая, сытная.

Молодой раскрыл рот и осторожно положил шарик на язык. Вкус, видно, ему понравился, потому что вскоре он усердно грыз непривычное кушанье.

— Осип, ты где столько татарского сыра нашёл? — спросил старший.

— У крымчаков позаимствовал, — оскалился тот в улыбке, — они себе в Крыме ещё сделают. Кто доберётся, конечно.

Все рассмеялись, улыбнулся и Михаил Микулинский. Когда все попрятали сыр кто куда мог, боярин скомандовал:

— По коням!

И начался длинный дневной переход, без отдыха и привалов. Тут-то Егорка и понял, что это такое — конный поход. Хотя за время жизни в кремле он здорово наловчился скакать на коне, однако далеко от Москвы не отходил, если не считать поездку в Коломну. А уж что такое — скачка с утра до захода солнца, да много дней подряд — было ему совсем неизвестно. Хотя кони шли не слишком быстро, к вечеру он так устал, что ему казалось, словно это он сам проскакал весь путь, да ещё вёз на себе коня. Перед глазами мелькали березняки и осинники, кое-где — липовые купы и небольшие сосновые перелески.

Стрельцы из отряда Михаила Микулинского, привычные ко всему, только посмеивались между собой, глядя, как он держится в седле из последних сил. Однако вечером, после ужина, когда все укладывались спать, кто-то притащил ему несколько пушистых сосновых лап, чтобы не застудился ранним утром, когда от земли тянет холодом и сыростью. Да и потом, весь путь до городка его ни разу не назначили в ночной дозор, что стережёт спящих бойцов от внезапного нападения.

Боярин знал эти места хорошо, поэтому вёл отряд прямо, часто по бездорожью. А про реки и говорить не приходилось. К счастью, крупные реки попались всего два раза, их переплыли, держась за конскую узду. А небольшие речки и ручьи с заболоченными берегами просто переходили вброд. Порох привязывали к конской голове, оберегая его пуще одежды или обуви.

Впереди скакали двое-трое всадников, чтобы при опасности успеть предупредить всех криком или выстрелом. Для этого держали пищали заряженными, оставалось только выбить искру да запалить фитиль.

Как-то раз под вечер, когда все уже присматривали, где устроить ночлег, посланные вперёд дозорные вернулись обратно:

— Чу, потише. У реки татары.

Скакавший первым боярин осадил коня:

— Сколько их?

— Сотня. Вряд ли больше.

— Что делают?

— Готовятся на другой берег переходить.

— Далеко ли до реки?

— Саженей двести будет.

Боярин оглянулся на отряд:

— Всем спешиться. Зарядить пищали, запалить фитили!

— Боярин, — сказал Осип, — обнаружим себя. Хотели ж тихо пробираться.

— Если их сейчас не прогнать, всё равно биться придётся. Уж лучше сейчас, когда они нас не ждут.

Егорка вспомнил: порох-пуля-пыж. Стрельцы стали шопмолами забивать в пищали заряды. Вскоре тут и там поднимались дымки от тлеющих фитилей. Осип сунул Егорке в руки лук:

— На! Ты у нас беспищальный, так хоть из лука стрельнешь. Сумеешь?

— Сумею.

И обрадовался, что про него не забыли. А то и в самом деле, будет просто смотреть, как другие воюют. Осип дал ему всего пять стрел, сказав при этом:

— Дай бог, если трижды успеешь выстрелить.

Все взяли лошадей под уздцы и, стараясь ступать бесшумно, стали подходить к реке. Остановившись на опушке, изготовились к стрельбе. Большинство стреляли с руки, но некоторые, поставив для упора бердыши на землю, опустили на них стволы пищалей. Микулинский ещё раз оглядел свой отряд и скомандовал:

— Целься по последним. Пали!

Над головой у Егорки и чуть-чуть сбоку раздался оглушительный, как ему показалось, выстрел. Ему даже почудилось, что в ухо засунули кусок войлока, настолько плохо стало слышно с правой стороны. И вот ведь что интересно: там, под Молодями, когда всё вокруг гремело и трещало, такого не было, а сейчас… Наверно, это потому, что громкий выстрел раздался неожиданно, среди лесной тишины. Он даже затряс головой, стараясь вытряхнуть из уха войлочную пробку.

Убедившись, что ничего не получается, посмотрел на реку. Внезапный огонь оказал на переправляющихся губительное воздействие. Несколько человек, не шевелясь, плыли вниз по реке, покачиваясь на волнах. Лошади ржали и метались на мелководье. Те всадники, кто остался в живых, даже не пытались осмотреться, чтобы понять, откуда стреляют. Они лишь громко кричали и понукали коней, стараясь побыстрее выбраться на противоположный берег и уйти из-под обстрела.

Вскоре крымчаки, потеряв не меньше трети отряда, перешли на другой берег и скрылись из виду. Стрельцы бродили по берегу и снимали с погибших оружие, разочарованно цокая языками. Осип подошёл к боярину:

— Пустые все. Видно, ничего награбить не успели. Что с них взять, так только сабли.

Микулинский кивал головой, внимательно смотря на противоположный берег.

— Засады вроде нет.

— Так перепугались, что теперь до вечера бежать будут, — сказал Осип.

— Хитрые они, — только и ответил боярин, продолжая всматриваться вдаль.

Остатки татарского отряда мельтешили уже совсем далеко — там, где земля встречается с небом. Убедившись, что крымчаки и впрямь скрылись, и выждав для верности некоторое время, он всё же отправил двоих стрельцов на другой берег на разведку. Вскоре они уже махали оттуда руками и кричали:

— Переходи, не бойся. Тут никого!

— Здесь ночевать будем, — сказал боярин. — Река — хоть какая-то защита.

Когда уже укладывались спать, Микулинский сказал Осипу:

— Сейчас надо быть поосторожней. До городка осталось совсем немного, послезавтра, к обеду, будем на месте. Наверняка и татары рыскают тут в надежде пограбить. И неясно, сколько их. Вдруг через реку не все переправлялись, а только небольшая часть, а другие где-то неподалёку.

— Может, боярин, дозоры и справа-слева выставлять, чтобы басурмане сбоку не напали?

— Да, Осип. Так и сделаем.

Следующий день прошёл спокойно. Егорка заметил, что местность здесь отличается от его родной Рязанщины. Дозорные скакали спереди и по бокам, стараясь обходить часто встречающиеся светлые буковые леса, которые он видел впервые в жизни, и тёмные ельники. Вечером остановились на ночлег в густом лесу, из которого открывался прекрасный обзор на всю округу и небольшую речку, протекавшую рядом.

— Басурманка, — сказал Микулинский.

— Что, боярин? — не понял Осип.

— Речка Басурманка. Места я узнаю. Осталось вёрст пятнадцать — двадцать. Завтра, до полудня, будем на месте.

— Не сглазь, боярин.

Микулинский повернулся, трижды плюнул через левое плечо и перекрестился. Когда стемнело, Осип подошёл к боярину и сказал:

— Глянь-ка, огонь.

И указал рукой за Басурманку. Несколько стрельцов подошли и стали смотреть. Подошёл и Егорка. Действительно, вдали, в сгущающейся темноте, ясно виднелся огонь.

— Версты четыре, — сказал Микулинский.

— Отправить людей глянуть, что там?

— Нет. Может быть засада. Нам не совсем по пути, но завтра сделаем крюк, подойдём и посмотрим. Всем спать…

…Наутро Егорка проснулся от озноба. Ночью он как-то незаметно сполз с еловых лап, на которых спал, и сейчас лежал на земле. Поёживаясь от холода, он встал. Послышался конский топот. Егорка протёр глаза и увидел, что на поляну, где они ночевали, въезжают верхами десять стрельцов во главе с Осипом. Они, оказывается, поднялись ещё до рассвета и отправились разведать, что за огонь видели накануне вечером. Всадники остановились, спешились. Осип подошёл к боярину Микулинскому:

— Никого нету. Кострище тёплое, но видно, что давно ушли. Наверно, сразу после того, как мы их заметили.

— Сколь их было?

— Немного, вряд ли больше десяти. Следов мало. Все верхами.

Микулинский задумчиво погладил бороду:

— Что же это за люди были? Татары вдесятером грабить не пойдут. Лазутчики или разбойники?

— Не знаю, боярин. Только надо настороже быть. Чую, народу конного да оружного вокруг рыщет изрядно.

— Сегодня будем на месте. Сегодня же и обратно. Вместе с обозными стрельцами нас будет полторы сотни. Как-то поспокойнее.

Осип только кивнул в знак согласия.

К городку, как и сказал боярин, подошли ещё до полудня. Микулинский вёрст за десять стал всматриваться вдаль, чем-то недовольный. Когда до места осталось совсем немного, он велел идти медленнее.

— Пусто как-то, — сказал он, — вокруг городка всегда суета. А уж стадо-другое обязательно. Коровы и овцы. А тут пусто.

— Может, пастбище в другом месте? — спросил Осип.

— Может, и так, — согласился боярин, — только я здесь бывал трижды, и каждый раз коров пасли с этой стороны.

Навстречу скакал стрелец из передового дозора. Микулинский поднял руку. Отряд остановился, ожидая, какие будут известия. Наконец дозорный приблизился.

— Нету городка, — сказал он, — только пожарище. Кажется, недавнее. Близко не подходили.

— Вперёд! — коротко сказал боярин.

Отряд с места пошёл намётом. Вскоре островки леса закончились, и всадники оказались в поле, которое пересекала долина речки-невелички. А рядом чёрным пятном лежали обгорелые руины маленького городка.

— Стой! — крикнул Микулинский.

Все остановились, осматривая окрестности. Кое-кто снял пищаль и стал поправлять берендейку. Так, на всякий случай. Наконец Осип сказал:

— Не видать никого. Пойдём, боярин?

Микулинский кивнул и махнул рукой. Всадники уже не спеша, рысью направились к руинам. Когда подошли ближе, с пожарища поднялась воронья стая.

— Пируют, чёрные, — сказал кто-то из стрельцов.

— Мы и сами чёрные, — ответил другой.

Остальные молчали. Егорка краем глаза заметил справа какое-то движение и повернул голову. Старый дед, весь вымазанный сажей, поднялся из обгорелых брёвен и двинулся к стрельцам. Он выглядел так жутко, что кое-кто из видавших виды головорезов боярина Микулинского даже перекрестился. Осип направил коня к старику:

— Ты кто такой будешь?

Тот остановился, не доходя десяти шагов:

— Дмитрий я. По прозвищу Сухарев. Жил здесь. Теперь здесь же и умру. Скоро уже.

— Кто сжёг город, Дмитрий? — спросил боярин.

— Татары.

— Рассказывай, как дело было.

— А что тут рассказывать? Пришли и сожгли. Как везде.

— Стрельцы здесь были?

— Своих стрельцов да казаков у нас мало, с полсотни будет. Было. Когда надо — сами жители на стены вставали. Да только давно никто на город не нападал.

— Я о других стрельцах спрашиваю, — раздражённо сказал боярин, — недавно стрельцы числом около сотни не приходили?

— Были, как раз за день или два до татар. Пришли с каким-то обозом, разместились во дворе у купца Афанасия Чердынцева, головы нашего. Вон там его дом стоял.

И старик показал рукой в сторону закопчённого каменного остова, который видом своим резко выделялся из обгорелых деревянных руин.

— Стрельцы на стены разве не встали, когда татары пришли?

— Не встали, — ответил Сухарев и замолчал, жуя по-старчески губами.

— Рассказывай всё сразу, чтобы я не выпытывал у тебя, — рассердился Микулинский, — а ну, говори без утайки!

Старик глянул на него спокойно из-под седых косматых бровей:

— Я, боярин, ничего не боюсь. Все мои близкие погибли, чего мне бояться? Мне уже ничего не страшно и ничего не надо.

В разговор, не спрашивая разрешения Микулинского, вмешался Осип:

— Дед, мы проделали длинный путь не от безделья. Один из тех, что был со стрельцами, — государев вор, его-то мы и ищем. Да ещё обоз, который стрельцы охраняли.

Своим людям боярин Микулинский позволял многое, взамен требуя только одного — полной преданности. Поэтому он ничего не сказал Осипу, внимательно слушая, что рассказывает старик.

— Да, были стрельцы из Москвы. В красных кафтанах все. Наши-то — в простых, некрашеных. Больно уж дорого оно, крашеное сукно.

— Про сукно ты нам потом расскажешь, — прервал его Осип, — а сейчас давай про стрельцов.

— Хотели они сразу уйти, на следующий день, а обоз оставить здесь, у Чердынцева. Но заметили рядом татар, и стрельцы решили дождаться, когда те придут. Чтобы помочь нашим отбиться.

— Почему же не помогли?

И без того чёрное от сажи лицо старика потемнело ещё сильнее:

— Я так думаю, без измены не обошлось. Не может же быть, чтобы сотня стрельцов со всеми боевыми припасами — да не отразила бы окаянных.

— Что ты можешь сказать об измене, старик?

Сухарев подошёл поближе:

— У нас тут многие татарскую речь разумеют. И я тоже.

— Татары о чём-то говорили? Их кто-то привёл?

— Никто их не привёл. Сами пришли. Решили перед тем, как к Москве идти, пограбить маленькие городки, вот и пришли. Мурза их своевольничал, вот и не пошли прямо в Москву.

— Это они меж собой говорили?

— Да. Я ведь всё понимаю. У меня дед — крещёный татарин. А я русский.

— Что они ещё говорили?

Старик перешёл на шёпот:

— Дело совсем уж нечистое.

— Говори.

— Когда татары пришли на двор к Чердынцеву, там уже все мёртвые были.

— Мёртвые? Кто же их убил?

— Неизвестно. Только не было на стрельцах никаких ран — ни стреляных, ни колотых, ни рубленых. Неясно, отчего погибли. И сам хозяин дома был мёртвым, и все его слуги. Только один живой там оказался.

— Кто это был, старик?

— О том татары не говорили. Сказали только, что молодой. Говорят, пришли на двор, а там стрельцы все вповалку, мёртвые, и только этот молодой в чёрном кафтане — живой.

Осип глянул на Микулинского:

— Он это. Больше некому. Стрельцы все в красном были.

— Что потом стало с этим молодым, в чёрном кафтане? — спросил боярин.

— Всех, всех убили. И в городе всех, в полон никого не брали. Только я и спрятался в подполе, больше никто.

— Где обоз, что стрельцы охраняли?

— Город сгорел. Тут разве какой обоз уцелеет?

— Всё ясно, боярин, — сказал Осип, — ничего уже не поделать. Надо уходить.

— Пойдём, старик, к дому Чердынцева, — произнёс Микулинский, — глянем, что там.

Оставив десять человек в поле наблюдать, чтобы не было внезапного нападения, боярин с остальными стрельцами направился на пепелище. Егорка из любопытства увязался следом, да его никто и не гнал.

— Каменные дома и в Москве — редкость, — произнёс боярин, — а тут, в пограничье, в маленьком городке. Откуда?

— Не знаю, — ответил старик, — да только, сколько себя помню, дом уже стоял. Говорят, то ли дед, то ли прадед Афанасия его ставил.

Они прошлись по двору. При каждом шаге в воздух поднималось облачко пепла. Однако тел погибших видно не было.

— Где стрельцы-то? — спросил Осип.

— Там, у Басурманки, — ответил старик, — похоронил я их. Только отходную читать некому было.

— Как же ты один перетащил столько покойников?

— Люди добрые помогли.

— Какие люди?

— Не знаю.

— И где они?

— Ушли.

— Куда ушли?

— Не знаю.

— Что-то ты темнишь, старик.

— Зачем мне обманывать? Люди мне помогли, а о том, кто они да куда, да откуда, я и не спрашивал. Не хотят говорить. Разбойники, наверное.

Боярин поднялся на крыльцо. Вход в дом был завален обгорелыми стропилами и остатками тёса. Стрельцы попытались вытащить упавший наискось брус, перегородивший вход в дом, но не смогли. От жара его повело и прочно заклинило в проёме, выложенном крупными тёсаными камнями.

— Разбирать будем — наверняка ещё мертвяков найдём, — сказал старик, — помогли бы похоронить.

— От смоленского воеводы придут люди — они и помогут, — ответил боярин, — а мы уходим.

— Ещё и городок отстроят и новыми людьми заселят, — сказал Осип, — дом уж больно хорош, такой бросать нельзя. Да и городок здесь нужен, смотри, ещё и войск прибавят.

— Постойте, не уходите, — остановил их старик, — забыл вам сразу сказать.

— Так говори сейчас.

— Когда татары ушли, поляки приходили.

— Что?!! — удивился боярин.

— Приходили, покрутились немного, как будто искали кого, и ушли. Меня не заметили.

— Это всё?

— Теперь всё.

Осип снял со спины котомку с сырными шариками, зачерпнул горстью, протянул старику:

— Держи. На какое-то время хватит, а там и от воеводы помощь подоспеет.

Старик принял от него сыр, благодарно склонив голову.

— Пора, Осип, — сказал Микулинский. — Всех голодных не накормишь. Думаю, сегодня-завтра придут от смоленского воеводы.

Вскоре отряд уже шёл в сторону леса. Солнце только-только перевалило за полдень, и было жарко. Стрельцы распахнули кафтаны, спасаясь от зноя. А Егорка свой совсем снял и с сожалением посмотрел на него. Подарок отца Алексия совсем износился. А ведь осень скоро.

— Что думаешь, Осип? — спросил Микулинский.

— Даже не знаю, боярин, — ответил тот, — неясно тут всё. А почему так получилось, мы и не узнаем никогда. Великая тайна.

— Тайна, — согласился боярин. — Жаль, большая ценность сгинула. Знатная была либерея.

Дальше поехали молча. Перед тем как отряд нырнул в чащу, Егорка оглянулся. Маленькая фигурка человека едва виднелась на фоне пожарища, но было заметно, что старик машет им вслед на прощание правой рукой. В левой он держал подаренный Осипом сыр.

На ближайшем привале Егорка почувствовал озноб. Укутавшись получше, он ночевал поближе к костру, но легче ему не стало. Правда, болезнь пришла не сразу. Два следующих дня он скакал вместе со всеми, чувствуя лёгкое недомогание. Ему бы отлежаться в тепле, в пути ведь болеть нельзя. Но не хотел Егорка из-за своей хвори останавливать отряд. Сам виноват: напросился с боярином, да не выдержал с непривычки тяжёлого перехода. Осип первым заметил, что он болен. Подъехал и втайне от других спросил:

— Продержишься? До Москвы ещё два дня хорошего пути.

Егорка кивнул в ответ головой. Но молчаливого обещания своего не сдержал. Когда до Москвы оставался один дневной переход, он свалился в горячке. Хорошо хоть, на ночлег остановились в деревушке, до которой татары дойти не успели. Все избы стояли целыми, а живность в округе исправно мяукала, мычала да кудахтала.

Микулинский выбрал лучшую избу, велев хозяевам позаботиться о больном, и наутро отряд ушёл. Дальнейшее Егорка разбирал плохо. Помнил, как поили его горячим молоком из большой коричневой крынки, как укутывали во что-то тёплое. Чьи-то дрожащие руки подавали ему горький отвар душистых трав. Наваливалось чёрное беспамятство, мучили удушливые кошмары, и часто было невозможно разобраться, где заканчивается сон и начинается явь. Так продолжалось не день и не два. Неделя, а то и больше. Егорка так обессилел, что едва шевелил руками и ногами. Он с трудом поднимал голову, чтобы выпить целебного отвара.

И после всего этого как будто из ниоткуда — звонкий знакомый крик:

— Егорушка, братик мой любимый!

Над ним склонилось родное лицо в расшитой жемчугом богатой кике[131]. Дашутка! Но почему она так одета? Плачет, обнимая Егорку:

— Не бойся, братик. Сейчас поедем к хорошему лекарю, и тебя вылечат.

Рядом появляется молодой боярин в сафьяновых сапогах и чёрном кафтане:

— Дашенька, солнце моё, не плачь. Лошади уж готовы, завтра будем в Москве.

Потом долгая тряска на телеге, снова беспамятство, на этот раз не чёрное, а целебное и мягкая перина под невысоким деревянным потолком. Окошки со слюдой, серебряная посуда, снова лицо сестры, рядом с ней — царский лекарь Данил.

— Дашутка, где я?

— Ты у меня дома, братик.

— А… ты замужем, — едва слышно прошептал Егорка. Как же так? Сестра вышла замуж, а он даже на её свадьбе не был. — Как тебя теперь зовут?

— Боярыня Бутурлина, Егорушка.

Егорка слабо улыбнулся:

— Не зря, выходит, тебя в обители боярин обхаживал.

— Тихо, тихо, братик. Ослаб ты сильно, а через разговор и последние силы уйдут.

Лекарь помог ему сесть в кровати и влил в рот пряный отвар. В голове загудело.

— Завтра будет лучше, — сказал Данил. — Выздоравливай, а я буду каждый день приезжать.

Егорка, проводив его взглядом, погрузился в сон. Впервые с того момента, как захворал, спал он спокойно, а когда проснулся на следующий день, первое, что увидел — глаза сестры. Дашутка сидела рядом с кроватью на резном стульчике и лукаво глядела на брата.

— А про тебя Варя спрашивала.

— Варя? — встрепенулся Егорка. — Ты её видела?

— Видела, — кивнула Дашутка, — и знаешь, сама ведь меня нашла и спросила про тебя. Как будто знала, что ты здесь.

— Пусть придёт. Я буду рад.

— Хорошо, братик. Тебе просили передать…

— Что? Кто просил?

Она протянула сложенную вчетверо бумагу. Егорка развернул и улыбнулся: это, конечно же, от Ивана Трофимовича Челяднина! Окольничий написал ему послание настолько замысловатой вязью, что пришлось немало потрудиться, разбирая. Оказалось, всего лишь пожелал ему скорейшего выздоровления. Наверное, просто хотел, чтобы он не разучился читать вычурную тайнопись. Чувствуя, что лоб покрывается испариной, Егорка откинулся на подушке. Дашутка, увидев, что брат утомился, осторожно вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

А наутро вернулась, да не одна. Рядом с ней стояла Варя. Девочка то краснела, то бледнела, волнуясь и от того, что впервые оказалась в таком богатом доме, и от предстоящей встречи с Егоркой.

— Здравствуй, — наконец сказала она.

— Здравствуй, Варенька.

— Вот, Акинфий Дмитриевич тебе передал. Помнишь его?

— Конечно, помню. Что передал-то?

— Пастилу, какую мы тогда ели.

— Коломенскую?

— Да. Только ты, наверное, и так пастилу каждый день ешь в таком-то тереме.

Егорка улыбнулся:

— Ещё ни разу не ел. Пока больше отвары всякие целебные. Да ты поблагодари его от меня.

— Конечно. И вот тебе ещё.

Она сняла со спины котомку и вытащила оттуда… Егорка не поверил своим глазам — книгу! Откуда? Она и стоит, наверно, больше, чем всё имущество Акинфия Дмитриевича. И взять её Варе было совершенно негде.

— Это тебе от дяденьки Ивана, — развеяла его сомнения Варя, — ну, помнишь, ты перед походом читал?

Надо же! Грозный окольничий Иван Челяднин для Вари, оказывается, дяденька! Да как же она к нему попало-то?

— Как же ты к нему попала, Варенька?

У Егорки от изумления даже, кажется, сил прибавилось.

— Как-как, — сказала девочка, — никуда я не приходила. Это он сам пришёл, когда Акинфий Дмитриевич на Красной площади торговал. Купил гусиных перьев да песка для письма. А я почему-то сразу подумала, что он тебя знает. И он ещё ведь только сначала кажется сердитым, а на самом деле очень добрый.

— Я знаю, — улыбнулся Егорка.

Варя вздохнула:

— Только мало кто это видит. Он книжку потом и принёс. Сказал, чтобы я тебе передала.

— И он тебе сразу поверил?

— Вот, поверил.

Варя посидела у Егоркиной кровати ещё немного, болтая о торговых делах, потом засобиралась:

— Пора мне, Акинфию Дмитриевичу на базар надо.

— До свиданья, Варя.

— До свиданья. Можно я ещё приду?

— Конечно, приходи.

Варя направилась к двери и уже на пороге обернулась:

— Егорка! Через шесть, нет, через пять лет я вырасту, и мы с тобой поженимся. И потом уйдём далеко, за Волгу, за Камень[132].

— Я знаю, — снова улыбнулся Егорка, вспомнив их первую встречу в Москве.

— А ты не смейся. Всё так и будет. Уж я-то знаю точно. Скоро, скоро, открыт нам будет пусть навстречу солнцу. До самого дальнего моря-океана.

Когда Варя вышла из светлицы, Егорка сел в кровати, опустил ноги на пол и попытался встать. Голова кружилась, дрожали коленки, но он сделал шаг к окну. Потом ещё и ещё. Опершись руками о подоконник, он смотрел вниз, на крыльцо, рядом с которым стояла гружённая какими-то мешками телега. Варин отчим Акинфий Дмитриевич терпеливо дожидался её у терема.

Когда Варя вышла и уселась рядом, Акинфий Дмитриевич, взяв вожжи, легонько стеганул ими лошадь. Телега тронулась, Егорка провожал её взглядом, отметив про себя, что Акинфий Дмитриевич и впрямь хороший хозяин. Колёса подогнаны ладно, не скрипят и не болтаются на осях.

Когда они уже отъехали от крыльца саженей на двадцать, Варя вдруг заёрзала, завертела головой, потом обернулась и посмотрела как раз на то окошко, в котором стоял Егорка. Но видеть его она не могла — вставленная в рамки слюда пропускала слишком мало света. Но всё равно — улыбнулась и помахала ему рукой, как будто знала.

И Егорка тоже улыбнулся и помахал ей в ответ.

Эпилог

Рим, поздняя осень 1572 года

Неприметный невысокий прохожий, одетый в простой серый плащ, пересёк улицу на окраине Вечного города, споткнувшись о выбоину в мостовой. Обветренное лицо, изборождённое морщинами, выдавало в нём человека, много повидавшего на своём веку. Подойдя к двухэтажному особняку уважаемого негоцианта Алессандро Инганнаморте, он дважды постучал в дверь, которая открылась тут же, как будто привратник стоял за ней, дожидаясь его прихода.

Невысокий широкоплечий человек в чёрном трико и зелёном камзоле посторонился, пропуская гостя.

— Приветствую тебя, Джузеппе, — сказал тот.

— И я приветствую тебя, брат Гийом. Отец провинциал ждёт тебя.

Брат Гийом поднялся по лестнице на второй этаж и вошёл через открытую дверь в небольшую комнату с чёрными шторами на окнах. За столом сидел отец провинциал. Они были знакомы уже много лет и приветствовали друг друга, как старые друзья:

— Здравствуй, Гийом. Рад видеть тебя в добром здравии. Ведь при твоём роде занятий это так сложно.

— А я рад, отец провинциал, что ты рад. Но вдали от Рима здравие часто сохраняется лучше.

Священник улыбнулся, по достоинству оценив шутливое приветствие Гийома, намекнувшего на интриги вокруг Святого престола.

— Итак, письменный доклад о своём визите в Московию ты составишь позже, а сейчас я хотел бы услышать обо всём от тебя лично. Так, знаешь ли, лучше проникаешься духом событий.

— Доклад уже составлен, — сказал Гийом.

Он откинул полу плаща и, достав из висящей на левом боку небольшой сумки свиток, протянул его отцу провинциалу. Тот принял документ, тут же убрав его в ящик стола.

— Как я попал в Московию, тебе известно, — сказал Гийом, — всё прошло великолепно. Безупречное владение русским языком и врождённые способности к лицедейству позволяли мне преображаться в людей самых разных сословий. И это ни разу не вызвало подозрений местных жителей. Как мы и планировали, в Каргополе я встретил этого юношу, Петера. Он показался мне весьма способным человеком. После расставания с ним я отправился в Новгород, чтобы выполнить известное нам обоим задание.

— Об этом немного позже, Гийом. Сейчас меня больше интересует всё, что связано с Петером и его миссией.

— Тут я должен извиниться за свою ошибку, отец провинциал.

— Вот как? В чём ошибка?

— Я неверно оценил возможности Московии и ориентировал Петера исключительно на завладение знаменитой либереей царя Ивана.

— Но это достойная цель.

— Да, но в тех условиях было необходимо бросить все силы на снижение оборонных возможностей русской державы вплоть до ликвидации персон, от которых зависела организация отпора крымскому войску. Я уже составил список тех, кого подлежало устранить в первую очередь, но потом, узнав о количестве имеющихся в столице войск, решил, что русские не сумеют оказать значимого сопротивления татарам. Но князь Михаил Воротынский оказался слишком упорным в обороне, а боярин Дмитрий Хворо станин — умелым и отважным полководцем. Я бы даже сказал — изощрённым. Кроме них было несколько десятков фигур поменьше. Но именно из-за их деятельности не слишком многочисленное русское войско оказалось в избытке обеспечено оружием и щитами для гуляй-города, благодаря чему у Воротынского с Хворостининым появилась возможность проявить свои полководческие таланты.

Отец провинциал сидел молча, обдумывая сказанное. Его правая рука лежала на столешнице, пальцы методично барабанили по полированной кипарисовой плашке. Гийом из прошлого своего общения с отцом провинциалом знал, что это свидетельствует о его встревоженности и поиске путей для дальнейших действий. Наконец отец провинциал сказал:

— Продолжай.

— Петер сработал вьппе всяких похвал. Он на удивление быстро вошёл в доверие к царю и даже стал его крестником, приняв православную веру. Конечно, исключительно для успеха нашего дела.

— Ну разумеется.

— Он сумел, искусно притворяясь православным ортодоксом, оставаться доверительным лицом царя Ивана более полугода, а это не так-то просто. В конце концов, убедив того, что у себя на родине работал в книжном архиве университета, он узнал, где хранится либерея и частично ознакомился с её содержанием. Полное ознакомление в тех условиях было невозможно из-за большого объёма хранилища. И это… это настоящее сокровище. Есть все основания полагать, что кроме античных авторов там хранятся труды первых учителей, которые творили ещё до того, как Константин Великий утвердил христианство как общеимперскую религию.

— Это действительно ценные книги, — задумчиво произнёс отец провинциал, — и знакомство с ними может сильно помочь нам в борьбе с протестантскими еретиками.

— Но кроме этого, весьма вероятно, что там хранятся труды древних учёных, причём не только европейских, но и азиатских. Алхимия, механика, фортификация, тактика действия армий с различным вооружением и многое другое. Эти труды, безусловно, могли поднять католическую науку на новый уровень.

— Это также очень важно.

— И самое главное, Петер сумел убедить царя, что, поскольку нет полной уверенности, что татарам не удастся взять Москву, то либерею следует укрыть где-нибудь вне столицы. И даже добился от него назначения себя главой этой миссии.

— Так-так… — От волнения отец провинциал даже привстал со стула. — Что же было дальше?

— А вот дальше начинается непонятное. Я объяснил Петеру, куда следует доставить книги, чтобы наши польские друзья могли их изъять и передать представителю Рима. Причём он самостоятельно придумал, что надо сделать для того, чтобы убедить охрану следовать его указаниям, а не изначальному царскому приказу.

— Действительно, способный юноша, — сказал отец провинциал, кивая размеренно головой в такт рассказу брата Гийома.

— Судя по всему, он сумел доставить обоз с книгами в нужное место. Но когда к этому городку подошёл нанятый мной польский отряд, то обнаружил только обгорелые руины. Охранявшие либерею стрельцы погибли все. Но не от железа или огня, а от чего-то иного.

— И от чего же?

— Во время нашей последней встречи, отец провинциал, я передал Петеру оружие, доставленное в Рим братом Алессио, который долгое время работал под руководством отца провинциала Мануэла[133]. Кроме этого, юноша получил от меня некоторое количества яда, потому что я изначально предполагал, что у него могут возникнуть проблемы со стрельцами. По всей видимости, он сумел эти проблемы решить.

— Что было дальше?

— Ничего. В городе сгорело всё, и если книги действительно были там, то и они тоже. Из всех строений остался только дом местного купца, который помогал нам.

— Кто же этот человек?

— Некто Афанасий Чердынцев. Странно, что он согласился помочь, не требуя никакой платы.

— Вот как? — У отца провинциала удивлённо поднялись брови. — Чтобы человек чужой веры безвозмездно помогал нам? Тебя это не насторожило, Гийом?

— Насторожило, отец провинциал. Но только в сложившейся ситуации у меня не было возможности выбирать. Да и либерея должна была находиться в его доме не больше двух дней. Я рискнул и проиграл. К тому же не забывай, что Чердынцев и сам погиб во время набега.

— Ты задумывался, почему он вызвался тебе помочь?

— Несомненно, он преследовал собственную выгоду, но каков её характер, я не знаю.

— У тебя есть какие-то соображения по поводу того, что же там случилось?

— Не сомневаюсь, что это дело рук безвестного татарского отряда, который намеренно уклонился от прямого похода на Москву, чтобы в относительной безопасности грабить небольшие города. Поляки видели в обуглившихся брёвнах наконечники татарских стрел. Спустя несколько дней я находился рядом с городом, и один из моих помощников неосторожно развёл костёр, который ночью виден очень далеко. Следовавший в город отряд стрельцов, отправленный для возвращения либереи, заметил его, и нам пришлось срочно покинуть место удобного ночлега. Поэтому я не смог самостоятельно обследовать сгоревший городок и целиком положился на доклад начальника польского отряда.

Отец провинциал встал из-за стола и прошёлся по комнате, разминая ноги. Поднялся и брат Гийом. Хотя они и находились в приятельских отношениях, принятая в ордене субординация была обязательна для всех.

— Ну что ж, — задумчиво сказал отец провинциал, — жаль, что твоя миссия провалена, и провалена полностью. Ты не добился ни поражения русской армии, ни вывоза ценной либереи в Рим. А Петер, по всей видимости, погиб.

— Мне его жаль. Это был очень способный юноша, и сложись судьба иначе, его ожидало большое будущее.

— Очень жаль. — Отец провинциал вздохнул. — Много делаем, но малого достигаем. Ты слышал о прошлогодней победе католического флота?

— Да, отец провинциал.

— Увы, хотя турецкий флот уничтожен почти полностью, делу торжества истинной веры это ничего не дало. В католической лиге почти сразу начались раздоры, а турки на удивление быстро восстановили флот. Мы не сумели воспользоваться плодами великой победы[134].

— Я слышал в Московии об этом сражении. Но детали мне неизвестны.

— Теперь это уже не важно, к сожалению. Но не будем впадать в уныние, ибо оно является смертным грехом[135]. Мёртвым — мёртвое, а живым — живое. Мы продолжаем жить и бороться за нашу веру. Знаком ли ты с Антонио Поссевино[136]?

— Я слышал это имя, но лично с ним не знаком, отец провинциал.

— Он недавно назначен секретарём генерала ордена. И у него есть интересные мысли относительно того, как распространить влияние Святого престола на Русское царство. Как говорили в древности, где не подходит львиная шкура, надо подшить лисью[137]. Думаю, ему будет интересен твой опыт работы в стране схизматиков[138].

— Я рад поделиться с ним своими знаниями, отец провинциал.

— Но это в будущем. А сейчас тебя ждёт новое задание в Московии. Там же остались люди, которые брали у тебя деньги, оказывая различные услуги?

— Конечно. И не только за деньги. Некоторые действовали по убеждению или из собственного рассчёта.

— Вот через них-то мы и будем воздействовать на упрямого царя. Взгляни на это.

Он вынул из стола какие-то бумаги и разложил на столе. Им предстояла долгая и трудная работа.

Литературно-художественное издание

Выпускающий редактор С.С. Лыжина

Художник Н.А. Васильев

Корректор Л.В. Суркова

Верстка И.В. Резникова

Художественное оформление и дизайн обложки Е.А. Забелина

ООО "Издательство "Вече"

Адрес фактического местонахождения: 127566, г. Москва, Алтуфьевское шоссе, дом 48, корпус 1. Тел.: (499) 940-48-70 (факс: доп. 2213), (499) 940-48-71.

Почтовый адрес: 127566, г. Москва, а/я 63.

Юридический адрес: 129110, г. Москва, пер. Банный, дом 6, помещение 3, комната 1/1.

E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru

Подписано в печать 28.03.2023. Формат 84 х 108 1/32. Гарнитура "Times". Печать офсетная. Бумага типографская.

Печ. л. 12. Тираж 1500 экз. Заказ № 1692.

Отпечатано в Обществе с ограниченной ответственностью "Рыбинский Дом печати"

152901, г. Рыбинск, ул. Чкалова, 8. e-mail: printing@r-d-p.ru р-д-п. рф

Примечания

1

Земли, где действует орден иезуитов, разделены на части, которые называются провинциями. Во главе каждой провинции стоит провинциал, подотчётный генералу ордена.

2

Терциарий — в некоторых католических орденах — представитель так называемой третьей ветви. Первой и второй считались мужчины и женщины, ведущие монашеский образ жизни, а представители третьей ветви жили в миру, но подчинялись уставу ордена.

3

Ганза — торговый союз северогерманских городов.

4

Никколо Макиавелли — секретарь Флоренции, ведавший внешними сношениями республики. Оставил после себя несколько теоретических трудов в сфере политологии и философии. В работе "Государь" он формулирует главные принципы управления государством. В качестве допустимых методов указывает террор в отношении жителей, а также убийство прежних правителей захваченных государств.

5

Встреча отца провинциала и Петера состоялась незадолго до сражения при Лепанто, состоявшегося 7 октября 1571 года.

6

Эпидемия чумы бушевала на Руси с 1563 года. После случаи отмечены в конце 1571 года.

7

Коадъютор — один из разрядов ордена иезуитов. Некоторые коадъюторы занимались воспитанием и обучением молодых иезуитов, другие — выполнением особых поручений генерала (главы) ордена, в том числе и шпионажем.

8

Pater noster, quiesin caelis (Отец наш, сущий на небесах) — первая строка основной христианской молитвы, произнесённая на латыни. В православии это "Отче наш".

9

Королева Англии в 1558–1603 годах. При ней произошло значительное усиление позиций протестантизма в Англии. Имела меньше прав на престол, чем её главный соперник — католичка Мария I Стюарт

10

Либерея — от латинского liber (книга). Обычно так называют легендарную библиотеку, принадлежавшую Ивану Грозному.

11

Сакральные — тайные, скрытые от непосвящённых.

12

Кистень — холодное оружие, представляющее собой ударную часть (било) из камня, кости или металла, соединённую с рукоятью с помощью цепи, ремня или крепкой верёвки.

13

Так на Руси называли англичан и голландцев.

14

Будущий Архангельск.

15

Речь идёт о восьмидесятилетней войне (1568–1648 гг.) Голландии за независимость от Испании.

16

Речь идёт о восьмидесятилетней войне (1568–1648 гг.) Голландии за независимость от Испании.

17

Рыбий зуб — так на Руси издавна называли моржовый клык.

18

Государево воровство — государственное преступление.

19

Колесцовый замок — устройство для воспламенения порохового заряда. Изобретён Леонардо да Винчи.

20

Лига — старинная европейская мера длины, немного меньше 5 километров.

21

Коадъютор имеет в виду Ферраро-Флорентийский собор (1438–1445 гт.), в ходе которого была заключена уния между Константинопольской православной и Римской католической церквями. Собор проходил в обстановке подготовки войны Византии с турками, для которой у византийцев было мало сил, чем и обусловлено признание православными первенства папы римского (то есть подчинение православия католицизму). Однако в народе уния была воспринята крайне негативно и фактически просуществовала лишь несколько лет.

22

Цель оправдывает средства — крылатое выражение, являющееся своеобразным девизом ордена иезуитов.

23

Каргополь был отнесён Иваном Грозным к опричным городам, поэтому сын старухи повёрстан в государев полк, так как опричники тогда именовались "государевыми людьми". В мае 1571 года он оборонял Москву, которая была взята и разграблена крымским войском. Выстоял лишь кремль.

24

Семья Фернандес в XVI–XVII веках была кланом оружейников из Толедо, специализирующихся на клинковом оружии. Их работы сегодня выставляются во многих европейских музеях.

25

Пулгада — средневековая испанская мера длины, около 24 мм. Клинок брата Гийома имел длину не более 13,2 сантиметра.

26

Собор Святой Софии — старейший православный храм современной России, построенный в 1045–1050 гг. Духовный центр Новгородской земли, место паломничество православных верующих.

27

Крица — ноздреватый ком железа в смеси со шлаком и углём. Путём проковки шлак и уголь из него удаляли, оставляя относительно чистое железо.

28

Некто Пётр, выходец из Волыни — исторической области Западной Руси, донёс о мнимом или реальном заговоре в 1569 году. Тогда под опричные репрессии попал не только Новгород, но и ряд других городов, в том числе Клин, Торжок, Тверь. Но масштаб бесчинств там был значительно меньше, чем в Новгороде.

29

Сигизмунд II Август — польский король и великий князь Литовский из династии Ягеллонов в описываемый период.

30

Косящатые окна — окна, близкие по функционалу к современным, они предназначались для проветривания и для наружного освещения помещения. Другой тип окон — волоковые, предназначался исключительно для проветривания. Волоковые окна вплоть до XX века даже не стеклились, представляя собой проём в стене, закрываемый специальной задвижкой.

31

Князь Андрей Курбский, бывший сподвижник Ивана Грозного, в 1564 году бежал в Речь Посполитую.

32

Шаповал — так на Руси называли специалиста по изготовлению (валянию) войлочных шапок.

33

Иван Дмитриевич Бельский — русский боярин, потомок литовского князя Ольгерда и дальний родственник царя Ивана Грозного.

34

В то время для валяния использовалась сила падающей воды, поэтому на ручьях или речках ставились так называемые мельницы для валяния.

35

Рост — в данном случае — процент по долгу.

36

В XVI веке валенок, изготовленных целиком, ещё не умели делать. Зимнюю войлочную обувь делали, сшивая листовой войлок.

37

В то время добыча огня осуществлялась следующим образом: по кресалу (которое представляло собой толстую металлическую пластину с насечками) ударяли кремнем, сноп искр воспламенял трут, от которого и разжигали костёр. В качестве трута использовался любой легковоспламеняющийся материал — ветошь или гриб-трутовик.

38

Пядь — древнерусская мера длины. Изначально равнялась расстоянию между растопыренными большим и указательным пальцами (примерно 18–20 см). Позже, в Петровскую эпоху, пядь была приравнена к 7 английским дюймам и составила в метрических единицах 17,78 см.

39

Троице-Сергиев монастырь. В правление Ивана Грозного он был превращён в мощную крепость.

40

Трудник — в православии — человек, живущий при монастыре без цели принятия монашества. Трудники выполняли работу наравне с монахами, получая за это кров и пищу.

41

Надвратная икона — икона, размещаемая над воротами церкви или монастыря, а также над воротами города, крепости или частного дома.

42

При Иване Грозном опричников называли государевыми людьми. Термин "опричники" для их наименования введён историком Н.М. Карамзиным в начале ХГХ века.

43

Елдыга — так называли любителя ругаться со всеми без причины.

44

Сермяга — грубая шерстяная ткань.

45

Стрелецкий голова — в то время командир стрелецкого "прибора" (полка). Позже командиры полков, как и сами полки, назывались по-разному: прибор — приказ — полк; голова — полковник.

46

Caracol (исп.) — улитка. Название этого тактического приёма проникло во все европейские языки. Приём появился ещё в доогнестрельную эпоху и первоначально использовался арбалетчиками.

47

Сейчас эта башня называется Спасской.

48

Собор Василия Блаженного.

49

Колокольня, получившая название "Иван Великий", была построена в 1508 году.

50

Бердыш — холодное оружие, насаженная на древко секира с изогнутым полумесяцем лезвием.

51

Ныне Грановитая палата.

52

Дровни — сани, предназначенные для перевозки грузов: дров, строевого леса и так далее.

53

Технология производства стволов для стрелкового оружия в то время была следующей: лист железа сворачивали в трубку, а шов соединяли методом кузнечной сварки

54

Пушечный двор — государственная мануфактура, производящая пушки и колокола. Для своего времени передовое в техническом отношении предприятие.

55

Сафьян — дублёная кожа козы, выкрашенная в яркий цвет. В XVI веке сафьян на Руси был привозной.

56

Кто вы, юноша? (нем.)

57

Меня зовут Петер (нем.).

58

Ты говоришь по-русски? (нем.)

59

Месса — католическая церковная служба.

60

Кирилл — митрополит Московский и всея Руси.

61

Устав — в данном случае способ написания кириллических букв. Характеризуется тщательностью исполнения. Каждая буква вписывается в воображаемый квадрат без наклона. Использовался для написания богослужебных книг и особо важных документов. Полуустав представлял собой более свободное начертание букв и использовался для большинства документов. На основе полуустава создан металлический шрифт для первых русских печатных книг. "Апостол" Ивана Фёдорова напечатан именно полууставом.

62

Заречье — сейчас этот район Москвы называется Замоскворечье.

63

Ер и ерь — буквы старорусского алфавита, по написанию — как современные твёрдый и мягкий знаки.

64

Перевод на современный русский язык первых строк "Повести временных лет" — самой старой русской летописи, где наряду с реальными фактами приводились мифические. Автором "Повести…" считается новгородский монах Нестор.

65

Пиндар — древнегреческий поэт VI–V веков до н. э. Спустя несколько веков после смерти был включён в состав «девяти лириков» — группы наиболее выдающихся греческих поэтов.

66

Аристофан — выдающийся древнегреческий комедиограф V–IV веков до н. э., прозванный "отцом комедии".

67

Цицерон — древнеримский оратор и политический деятель II–I веков до н. э. Считался лучшим оратором Рима.

68

Вергилий — древнеримский поэт I века до н. э. Автор знаменитой поэмы "Энеида".

69

Светоний — древнеримский историк I века н. э. Его наиболее известный труд — "Жизнеописания двенадцати Цезарей".

70

Тацит — древнеримский историк I–II веков н. э. Оставил после себя большое количество исторических трудов, из которых до нас дошло меньше половины. Предположительно в библиотеке Ивана Грозного были неизвестные нам сочинения.

71

Тяму не хватает (устар, выражение) — ума, сообразительности не хватает.

72

Андроников монастырь основан в 1357 году митрополитом Московским Алексием и назван по имени ученика Сергия Радонежского — Андроника (канонизирован в лике святых как преподобный в конце XV века), ставшего первым его игуменом. С основания и до конца XVII века монастырь был одним из центров переписки книг в Великом княжестве Московском и в Русском царстве.

73

Арсенал — венецианское предприятие для постройки и ремонта судов, основанное в 1104 году для обеспечения крестовых походов. Позже были построены ещё два арсенала, где строились суда увеличенного тоннажа, а также производились и хранились пушки, ядра, порох.

74

Остров Мурано в Венецианской лагуне был центром стекольного производства. Венецианские зеркала стоили очень много — по отзывам современников, стоимость одного зеркала могла равняться стоимости корабля. Зеркала, сопоставимые с венецианскими по качеству, не умел делать никто. Положение изменилось во второй половине XVII века, когда французскому послу удалось подкупить и организовать побег троих мастеров, наладивших производства стекла и зеркал во Франции времён Людовика XIV.

75

Москворецкие ворота — ворота в Китайгородской стене со стороны Москвы-реки.

76

Чёботы — короткие сапоги. Обычно изготавливались из кожи, а богатые — из атласа и бархата. Прямые чёботы имели прямые носки, кривые — носки, загнутые кверху.

77

Протопоп — глава благочинного округа в РПЦ.

78

Кафтан особого покроя. В описываемое время священники носили однорядки, ряса вошла в употребление в XVII веке.

79

"Лучше турки, чем папа" — девиз многих протестантов. Некоторые даже вышивали его на одежде и головных уборах.

80

Папа Пий V в 1567 году запретил продажу индульгенций.

81

Фёдор Иванович — сын Ивана Грозного, царь всея Руси в 1584–1598 годах. Оценивается историками как человек, не способный к государственному управлению. Умер на сорок первом году жизни.

82

Давид Ростовский — епископ РПЦ, с 1576 года — архиепископ Ростовский, Ярословский и Белозерский. В 1582 году во время миссии в Москве иезуита Антонио Поссевино высказывался в пользу католичества, за что в 1583 году заключён в монастырь с формулировкой "…Давида ересь его разоблачив, посла в монастырь под начало, дондеже в чувство придёт". Год смерти Давида Ростовского неизвестен.

83

Московская мечевая деньга — серебряная монета весом 0,34 грамма с изображением всадника с мечом. Была в ходу наряду с новгородской серебряной монетой вдвое большего веса, на которой изображался всадник с копьём — отсюда "копейка".

84

Фолиант — книга формата infolio, то есть в половину типографского листа. Были и более мелкие форматы — inquarto, inoctavo. То есть в четверть и в одну восьмую типографского листа. Точный размер книги зависел от размера листа.

85

На момент повествования Иван Грозный был женат в четвёртый раз. Первые три жены были предположительно отравлены.

86

Ихтифалеика — утерянное произведение, приписываемое великому древнеримскому поэту Вергилию.

87

Софья Палеолог прибыла в Москву в качестве невесты Ивана Ш 12 ноября 1472 года. Её сопровождала многочисленная свита образованных греков и итальянцев и большой обоз, где кроме книг были и иные ценности.

88

Римский папа, во время правления которого Софья Палеолог выехала из Рима в Москву.

89

В XVI веке читать египетские иероглифы (в переводе с древнегреческого — "священные письмена") не умел никто. Расшифровал египетскую письменность выдающийся французский лингвист Франсуа Шампольон лишь в 1822 году.

90

Деньга — мелкая монета номиналом в 1/200 часть рубля.

91

Треух — тёплая мужская шапки с наушниками и опускающимся задком.

92

Слободские люди — жители слободы, городского района с собственным самоуправлением. Были лично свободны.

93

Иван Беклемишев был казнён в 1525 году за дерзкие слова, сказанные в осуждение развода великого князя Московского, Государя всея Руси Василия III с бездетной Соломонией Сабуровой. Его двор находился внутри кремля и примыкал к этой башне.

94

Игнатий Лойола — испанский офицер, основатель ордена иезуитов.

95

Высказывание жившего во II веке н. э. римского императора Марка Аврелия из династии Антонинов.

96

Литорея — один из видов тайнописи.

97

Ерпыль — так в старину называли низкорослого человека.

98

Малюта Скуратов (Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский) — сподвижник Ивана Грозного, опричник. С его именем связывают пытки и казни противников царя.

99

Во время Гуситских войн 1419–1434 годов.

100

Розмыслы — военные инженеры.

101

Четверть — единица измерения массы сыпучих тел. В разное время и в разных районах Руси четверть могла иметь значение от 5 до 8 пудов.

102

Бутурлины — древний боярский, позже дворянский род, восходящий к XII веку.

103

То есть дело было до присоединения Казанского ханства к Русскому государству, до 1552 года.

104

Черемисы — марийцы. В описываемый период находились в Казанском подданстве.

105

Лал — гранат.

106

Насупа — старинное прозвище, означающее — угрюмый, хмурый.

107

Андрей Палецкий — воевода Ивана Грозного.

108

Десятина — старинная русская мера площади, в описываемое время равнялась прямоугольнику со сторонами 80 и 30 саженей, или 60 и 40 саженей. Немного больше современного гектара.

109

В то время косы современного типа (коса-стойка или коса-литовка) на Руси не знали. Траву и злаки косили косой, которая позже получила название "коса-горбуша". От "стойки" она отличалась серповидной формой, меньшим размером, простотой изготовления, иной техникой косьбы, меньшей производительностью труда и возможностью скашивать неровные участки.

110

Немного больше 100 метров.

111

Винтовальные пищали или мушкеты (то есть с нарезами внутри ствола) впервые появились в Европе в начале XVI века. В Русском царстве их производство было налажено лишь в XVII веке, до этого они ввозились из-за границы. Однако дороговизна такой пищали и конструктивные недостатки не позволили сделать производство массовым.

112

Берковец — старорусская мера веса, равна 10 пудам.

113

Сейчас на этом месте находится Большой Москворецкий мост. Водоотводного канала в то время ещё не существовало.

114

Ныне этот район называется Замоскворечье.

115

Ныне — Старо-Голутвин монастырь.

116

Намёт — галоп.

117

Тегиляй — самый простой и лёгкий доспех из стёганой плотной ткани, иногда — с кольчужными вставками.

118

Посохи — сапёры, инженерные войска.

119

Текст дан по "Полковой росписи берегового войска Михаила Воро-тынского".

120

Городовые казаки — категория государственных служилых людей по прибору на Руси XIV–XVII веков, поселявшихся при пограничных крепостях и получавших землю и жалованье при условии несения постоянной сторожевой службы.

121

Точное число участвовавших в Молодинской битве донских казаков неизвестно. Историки по косвенным данным указывают количество от 3 до 5 тысяч человек. В действительности казаки не были учтены, так как прибыли позже других.

122

Согласно "Полковой росписи берегового войска…" русская рать насчитывала 20 034 человека, не считая донских казаков М. Черкашенина.

123

Русские скрывали наличие в войске артиллерии, чтобы ввести татар в заблуждение относительно огневой мощи армии.

124

Сейчас это город Волоколамск.

125

При Иване Грозном карты русских земель выпускались в довольно большом количестве. При нём же было составлено первое русское руководство по геодезии, которое называлось "Книга, именуемая геометрия, или Землемерие радиксом и циркулем глубокомудрая, дающая легкий способ измерять места самые недоступные, плоскости дебри".

126

Хворостинин, Дмитрий Иванович — опричный полководец. Во главе большого конного отряда, действуя в отрыве от главных сил, нападал на крымское войско, отвлекая от направления главного удара — на Москву.

127

Розмыслы — военные инженеры.

128

Посохи, посопшая рать — военно-инженерные подразделения русского войска, сапёры.

129

Било — металлический брусок, по которому бьют специальной колотушкой — клепалом в случае опасности или чрезвычайного происшествия, когда необходим сбор всех жителей.

130

Берендейка — деталь амуниции. Представляла собой перевязь — широкий кожаный ремень, надеваемый через плечо. На ней крепились двенадцать заранее отмеренных зарядов пороха.

131

Кика — головной убор замужних женщин.

132

Камень, Каменный пояс — так в старину называли Уральские горы.

133

Мануэл да Нобрега (1517–1570) — португальский священник, первый провинциал ордена иезуитов в Бразилии.

134

Речь идёт о морском сражении, состоявшемся между флотами Католической лиги и Османской империи 7 октября 1571 года у греческого города Навпакт (в то время — Лепанто). Турки потерпели сокрушительное поражение, но быстро восстановили свой флот, а их противники из-за внутренних разногласий не сумели извлечь из победы выгоды.

135

Уныние — согласно христианскому вероучению один из семи смертных грехов.

136

Антонио Поссевино — в 1572–1578 гг. — секретарь генерала ордена иезуитов. В 1581–1582 гг. был послом в Русском царстве. Пытался убедить Ивана Грозного принять унию — союз (а на деле подчинение) католической и православной церквей. В 1596 году идеи Поссевино реализованы в формате Брестской унии, когда униатство было принято на Западной Украине, входившей в то время в состав Речи Посполитой..

137

Слова известного своей хитростью спартанского полководца Лисандра, жившего в V–IV веках до н. э.

138

Схизма — (др. — греч. σχίσμα — "расщепление, раскол, распря, разделение") — раскол в церкви. С точки зрения католической церкви, православные — "раскольники", отделившиеся от истинной Церкви. Точно такое же мнение и у православных относительно католиков.

Content

Федоров Михаил Юрьевич Охота на либерею

ОБ АВТОРЕ

ПРОЛОГ

Глава 1 ДВА ИЕЗУИТА

Глава 2 В ДОРОГЕ

Глава 3 В НОВГОРОДЕ

Глава 4 ЕГОРКА ШАПОВАЛ, БЕГЛЫЙ ХОЛОП

Глава 5 КАК ЛОВИТЬ РЫБУ РУКАМИ

Глава 6 ПЕРВЫЕ ДНИ В СТОЛИЦЕ

Глава 7 ПЕТЕР НАЧИНАЕТ ДЕЙСТВОВАТЬ

Глава 8 ЦАРСКАЯ ЛИБЕРЕЯ

Глава 9 БРАТ ГИЙОМ

Глава 10 ОГРОМНАЯ ЦЕННОСТЬ

Глава 11 ТАЙНОПИСЬ

Глава 12 ВСТРЕЧА С ВАРЕЙ

Глава 13 ДЕД КУЗЬМА

Глава 14 КАК СТРЕКОЧЕТ СОРОКА

Глава 15 РУССКОЕ ВОЙСКО

Глава 16 В ПОХОД!

Глава 17 ОБМАН

Глава 18

Глава 19 ЗЛОДЕЯНИЕ

Глава 20 ВЕЛИКАЯ БИТВА

Глава 21 РОЖДЕНИЕ ТАЙНЫ

Эпилог

Примечания