Шамыев Каушут

Каюмов Бабанияз

Год - на всю жизнь[повести]

В пер.: 40 к.

Перевод на русский язык. Предисловие. Иллюстрации. ИЗДАТЕЛЬСТВО «ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА». 1985 г.

НЕСУЩИЕ РОДНОГО СОЛНЦА ТЕПЛО

В этой книге, которую вы, юные читатели, держите в руках, помещены повести двух талантливых писателей солнечной Туркмении. Я особо подчеркиваю слово «солнечной» потому, что в республике нашей в самом деле двести пятьдесят дней в году бывают солнечными и ясными. Именно потому выращивают у нас столько разных овощей и бахчевых культур. Там, где имеется в достатке вода — основа основ жизни в нашем краю, — растет множество фруктовых деревьев, изобилующих сладкими и сочными плодами. На нашей земле созревают прославленные дыни сортов «Куля́б», «вахарма́н», сладкий как мед виноград и с неповторимым вкусом фисташки.

Красоту родной земли воспевают в своих стихах поэты, пишут о ней в своих повестях и романах прозаики, прославляют ее в своих чу́дных творениях туркменские ковровщицы…

Каушу́т Шамы́ев и Бабания́з Каю́мов — ровесники. Они родились в 1941 году.

Путь в литературу К. Шамыев начал как поэт, пишущий для детей. В шестидесятых годах одна за другой вышли на туркменском языке два его поэтических сборника. Еще будучи школьником, К. Шамыев делал первые попытки слагать стихи. Закончив институт, К. Шамыев работает учителем в школе. Общение с ребятишками, знание жизни педагогического коллектива — все это со временем дало писателю богатый материал для повести «Тайна старого учителя». На родном языке повесть увидела свет в 1980 году. Внимание писателя привлекают так называемые «трудные» дети, любимые его герои — люди не равнодушные, социально активные. Таков старый учитель Адамгу́л, к которому тянутся люди.

В 1980 году в переводе на русский язык вышла книга стихов К. Шамыева, а в 1984-м — роман для взрослого читателя «Казнь совести». Ныне писатель-коммунист К. Шамыев, автор трех романов и нескольких поэтических книг, продолжает активно работать.

Как Каушут Шамыев, Бабанияз Каюмов рос и учился в трудные послевоенные годы. Вместе со своими сверстниками — аульскими ребятишками — он работал в поле, пас коров, трудился на бахче. Уже юношей трудовую закалку получил в рабочем коллективе. А потом были годы учебы в Москве, в Литературном институте им. М. Горького, служба в рядах Советской Армии, учеба в Высшей партийной школе (Ташкент). Большой запас жизненных впечатлений дала писателю журналистика. Б. Каюмов работал в районных, областных и республиканских газетах.

Главный герой рассказов Бабанияза Каюмова — наш современник, и главная тема творчества писателя — наша текущая жизнь с ее трудностями, победами, радостями.

Рассказы Б. Каюмова переведены на русский, узбекский, казахский, таджикский, белорусский и другие языки.

Несколько лет назад Союз писателей Туркмении провел конкурс на лучшую повесть о молодом герое наших дней. Повесть Бабанияза Каюмова «Год — на всю жизнь» на этом конкурсе была отмечена премией.

Повести, собранные в этой книге, объединены общей мыслью: встреча молодого человека с настоящими людьми предопределяет весь его жизненный путь.

КЛЮМ ТАНГРЫКУЛИЕВ.

лауреат Государственной премии им. Махтумкули

Бабанияз Каюмов

ГОД НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Много это или мало — год жизни? Для человека, кончившего в родном ауле среднюю школу и после этого оказавшегося в большом городе…

И что он умел, этот человек?

А лучше сказать так: что я умел? Ведь это я о себе рассказываю. И сразу представлюсь: Солта́н меня звать. Родом из древнего аула Хала́ч, что стоит на большой, пролегшей через пески дороге Чарджо́у-Керки́. С крыши нашего дома видны зеленые берега и белые барашки волн стремительно несущей свои воды Амударьи.

А за ней, этой неширокой зеленой полосой, деревья и травы которой вспоены, обласканы рекой, — снова слепящее золото песков. Вблизи же воды — ровные квадраты колхозных полей, на которых выращивается хлопок.

Такие вот наши места…

Но вернемся ко мне — к тому вопросу: умел ли что я?

Кое-чем, конечно, приходилось дома заниматься. На огороде, еще овец пасти, глину месить, арыки чистить.

С одноклассниками на хлопковых плантациях по весне и осенью работал. Колхозу помогали.

И больше ничего.

Но даже все это — в ауле, дома… А что даже такое мое умение значило для города, где не цветущие поля, а серый асфальт, не абрикосовые сады, а скверы с аккуратно подстриженными газонами, где не пасут овец, а просто ходят за бараниной в магазин или на рынок? Где, наконец, всевозможные учреждения, предприятия, множество строительных площадок — и всюду нужны обученные определенной профессии работники.

Не знаю, у кого как бывало, но у меня год после школы, когда очутился я в городе, останется на всю жизнь…

И может, вместе разберемся: много это или мало — такой год?

С чего же начать рассказ?

Наверно, все же с того памятного дня…

СЛУЧАЙНОСТЬ?

— Смелее! — подталкивал меня Ыхла́с к двери со стеклянной табличкой «Отдел кадров». — Съедят, что ли, тебя? Зайди и прямо скажи: так-то и так-то… И про общежитие не забудь. Нуждаюсь, мол!

— Сказал бы, да знаешь же…

— Опять за свое?! Когда я сюда пришел, тоже не было у меня специальности. Как ты вот… Ну, иди!

Я продолжал топтаться возле двери.

Ыхлас посмотрел на меня в упор, — осуждающе и с презрением, решительно рукой махнул:

— Так и быть, пошли уж вместе!

Комната оказалась огромной, и множество шкафов, забитых папками и связками бумаг, придавали ей скучный вид. На нас никто не обратил внимания. Одни тут усердно писали, другие читали что-то, девушка с ярко накрашенными губами бойко стучала на, пишущей машинке…

Ыхлас подвел меня к самому большому столу, за которым сидел начальник отдела кадров. Он делал какие-то пометки на бланках и не поднимал головы. Потом, собрав все бумажки в кипу, положил их в полированный ящичек, стоявший за его спиной, и, по-прежнему не глядя на нас, спросил:

— По какому делу?

Поскольку я молчал, заговорил Ыхлас:

— Мой товарищ хочет к нам в трест…

Начальник посмотрел на меня поверх очков:

— Что́ — немой?

— Нет, что вы!

Начальник хмыкнул и после некоторой паузы кивком головы показал — садитесь. Был он худой, с желтым нездоровым лицом, тщательно зачесанные, но редкие волосы не могли скрыть лысины.

Ыхлас устроился на краешке одного из стульев, а я продолжал стоять.

— Слушаю.

— Что? — растерялся я, не зная, с чего начать.

— По какой специальности хочешь работать?

— Разницы нет…

— Молодец, — то ли одобрительно, то ли насмешливо (я не понял) заметил начальник. — Но чему-то тебя учили?

— Если одобрите, я разнорабочим готов…

— Вот как? — Он снял очки, его бесцветные губы тронула усмешка. — Разнорабочим, говоришь…

— Да.

— Значит, провалился на экзаменах в вуз, домой ехать стыдно и пришел на стройку… Правильно, да?

— Так.

— И надолго?

— Год-то уж точно, а там видно будет…

— По-онятно, — протянул начальник. — Не ты первый, не ты последний… Но предупреждаю: не вздумай через месяц-другой, увольняясь, требовать трудовую книжку.

Лучше скажи сразу — не станем заполнять ее, не будем портить важный государственный документ. Нет у меня лишних книжек!

— Не сомневайтесь, я обещаю…

— Поверю на слово. Но смотри!.. И вот что еще… Общежитие сможем предоставить лишь через два-три месяца, пока свободных мест нет. А направлю я тебя в бригаду каменщиков. Начнешь там, обвыкнешь, после видно будет… Приступить к работе должен с завтрашнего дня, сейчас тебе выпишут направление. Запомни: третий участок, третья бригада. Мастер-бригадир Суханбаба́ев.

* * *

Когда мы подошли к автобусной остановке, Ыхлас ободряюще потрепал меня по плечу:

— Не дрейфь, Солтан, дело сделано! Теперь ступай к своим родственникам, расскажи им все как есть. Иль не разрешат временно пожить у них? А нет — так приходи к нам в общежитие. Хоть нас пятеро в комнате, но в тесноте, да не в обиде… Приткнешься как-нибудь! Ребята у нас с понятием, не выгонят. Ну, пока! Вечером жду в парке…

Ыхлас вскочил в подошедший автобус, а я остался на остановке. Длинные скамьи павильона были пустыми. Чтобы собраться с мыслями, присел на одну из них. Вчера еще я, забрав документы в приемной комиссии института, как не набравший нужного количества «баллов», не знал, куда себя деть, что же делать теперь… А сегодня вот — я рабочий! Так сразу…

Сердце мое радостно колотилось.

Мне действительно совестно было возвращаться в аул. Лучший ученик школы, никто даже не сомневался, что я поступлю в вуз («Уж кто-кто, а Солтан непременно станет студентом!..»), и на́ тебе: тройка по сочинению, потом еще одна тройка — на экзамене по истории… Не собрался как следует, или все-таки впрямь мои знания ниже институтских требований?

И твердо сказал себе: пока не стану студентом — в аул не приеду. Но куда было идти, в какую дверь стучаться?

Бесцельно шатаясь по городу, случайно повстречал земляка… Вот его, Ыхласа.

И случайная встреча обернулась счастьем.

Ыхлас — он на два года старше и третий год уже живет здесь, в Ашхабаде, — успокоил меня, а потом повел в отдел кадров…

И теперь я — рабочий! На одной из строек нашей прекрасной столицы республики… Самостоятельный, можно считать, человек.

Я вынимал, разглядывая, то снова бережно прятал в карман листок-направление в бригаду Суханбабаева. И этот шершавый, чуть ли не из оберточной бумаги листочек казался мне удивительно красивым и не сравнимым с любыми другими бумажками: ведь на нем, украшенном жирной фиолетовой печатью, стояла моя фамилия! Не на работу направление — в новую и неведомую жизнь! И так круто повернулось все… Вчера даже не знал о том, что есть на свете мастер Суханбабаев, который готов принять меня, аульного паренька, в свою бригаду. Что это за человек, интересно?

Бежали мои мысли, путались, и к радости, что обрел твердое жизненное место, примешивалась все-таки грусть. При воспоминании об ауле, о всем привычном, что оставалось там и навсегда, как казалось, становилось отрезанным… Было — не будет больше!

Не будет тех беззаботных дней, и мама уже не поднимет утром из постели нежным прикосновением руки: «Сынок, чай остынет…» Старший брат, шофер, не позовет с собой в рейс: «А ну-ка поедем за стройматериалами для новой фермы!..» А как приятно было поиграть с Аза́дом, маленьким сыном брата, моим племянником, держа его за теплые ручонки и помогая сделать ему первые самостоятельные шаги! И мой велосипед теперь сиротливо будет стоять в сарайчике, обрастая пылью и паутиной…

Бывало, поутру или перед закатом примчусь на нем к любимому месту на реке, не сразу бросаюсь в воду купаться, а стою и любуюсь игрой волн, слушаю их загадочный шум… Откуда они бегут, что видели на своем долгом пути, о чем шепчутся меж собой? Потом, поплавав, набив мешок сочной травой (для овец), возвращаюсь домой, и чем ближе подъезжаю к аулу, тем громче, отчетливее гомон детских голосов, перекличка петухов, а пыль, которая стелется за велосипедными колесами, смешивается с сизым дымом тандыров и летних уличных очагов. Какие запахи вокруг! Хозяйки пекут лепешки, варят супы, жарят мясо… Невольно в этот момент чувствуешь, как голоден ты, и знаешь, что заботливо и досыта будешь накормлен мамой. А кто тут, в городе, так ласково позовет к столу?

И далеко друзья… Найду ли себе здесь, в Ашхабаде, новых?

А Ягшылы́к?! Чем занята она сейчас там, в ауле, кто смотрит вслед ей, когда бежит она в магазин или с тяпкой на плече идет пропалывать сорняки на огороде? Я всегда украдкой смотрел ей вслед… А в школе она из своего восьмого класса заглядывала в наш десятый — и, не обращая внимания на насмешливые взгляды девчонок, просила: «Солтан, быстренько реши, пожалуйста, эту задачу, у меня никак ответ не сходится!..» Увидев же меня среди ребят, тайком куривших сигареты за школьным забором, отзывала в сторонку и строго говорила: «Если еще раз попадешься, обязательно скажу директору!» Но конечно же, никому ничего не говорила…

Когда теперь суждено нам будет свидеться?

Те дни ушли навсегда!

Я в городе, я — строитель.

И хорошо ведь это звучит: строитель… Человек, который строит такие вот дома, что тут, напротив автобусной остановки, красиво взметнулись этажами ввысь; который возводит дворцы культуры, кинотеатры, детские сады, кафе; руки которого оставили свое живое тепло на стенах той самой привлекательной чайханы, что зазывно сияет широкими окнами на противоположной стороне улицы. И когда-нибудь я смогу с гордостью показать на здание — например, той же Ягшылык показать, если она приедет в Ашхабад: «Смотри, этот дом я строил своими руками, наша бригада строила…»

Мои думы оборвал старичок с аккуратно подстриженной белой бородкой, присевший на скамью рядом. Он тронул меня за локоть:

— Эй, молодой человек, не задремал ли? Автобус подкатил!

Занятый своими мыслями, я даже не заметил, что на остановке собралось много народу… Как назвал меня почтенный аксакал? «Молодой человек», — обратился он ко мне. А что — мальчишка разве я? Да, молодой человек, рабочий человек!

Поднявшись со скамьи, твердой походкой пошел я по тротуару — как бы навстречу городу, гостеприимно, широко распахнувшему передо мной свои шумные улицы.

РАЗГОВОР В ПАРКЕ

В назначенный час я приехал в городской парк.

Он сиял электрическими огнями, у ажурных металлических ворот звучали усиленные динамиками веселые танцевальные мелодии.

Оживленными, нарядными стайками входили сюда парни и девушки. Я немножко завидовал им: дружные, вместе они, уверенные, знают свой город, знают, как вести себя… А мне нужно приглядываться, освобождаться от робости, застенчивости. Как-никак, я еще чужой в этом сложном городском мире. Приехавший из дальнего аула, я подобен ростку хлопчатника, который неожиданно с мягкого поля был перенесен на жесткий асфальт.

На большой открытой эстраде — в глубине парка — выступал с концертом какой-то коллектив художественной самодеятельности. Маленького роста девушка пела печальную азербайджанскую песню. У нее был не сильный, но очень приятный голос — и слушателям она нравилась. Они горячо аплодировали, и девушка снова подходила к микрофону — петь «на бис»… Тут среди зрителей и увидел я Ыхласа. Он стоял, заложив руки за спину, модно одетый — в приталенной красной сорочке, джинсах, в туфлях на высоких каблуках. «Уж на него-то, — подумал я, — никто не скажет: деревенский!»

— Неплохо было бы перекусить, — проговорил Ыхлас. — Пойдем на ресторанную веранду…

— В ресторан? — У меня ноги сделались ватными. Никогда в жизни не бывал в ресторане…

Но Ыхлас так обыденно, спокойно сказал про это, что я поверил ему: ничего необычного нет, и если стану отнекиваться, то как раз буду выглядеть «деревней».

Ресторан оказался не таким уж особенным, диковинным местом, которое должно было поразить мое воображение. Столики под белыми скатертями, сверкающая посуда на них, официантки в одинаковых кружевных передниках… Что-то похожее не раз в кинофильмах видел.

— Пиво будешь? — спросил Ыхлас.

— Нет, лимонад.

— Привыкай, — снисходительно посоветовал Ыхлас. — Пиво — это вещь…

— Нет-нет, не люблю его, часто пробовал, — соврал я. — Лимонад буду.

— Со временем привыкнешь, полюбишь, — пообещал Ыхлас.

А я подумал: «Или ничего другого хорошего в городе нет, чтоб сразу на пиво бросаться!»

Нам принесли по салату и бьющие в нос уксусом горячие шашлыки.

Потягивая холодное пиво, Ыхлас говорил мне:

— Вот за что люблю я городскую жизнь: поработал — культурно отдыхай! А в ауле куда вечером пойдешь? Только что в кино…

— Там тоже неплохо, — возразил я. — По-своему там…

— А-а!.. — Ыхлас рукой махнул. — Я считаю, чем больше городов будет — тем жизнь лучше станет. Вот бы берег Амударьи на всем его протяжении превратить в сплошной город!

— Зачем? — удивился я. — Представить даже трудно.

— В городе не бывает таких пережитков, как в селе, — развивал свою мысль Ыхлас. — В городе театры, цирк, рестораны, парки отдыха, музеи, разные аттракционы для детей… Разве они не способствуют развитию человека? Еще как! Тут человек сам творец своей судьбы, а в селе он зависит от разных обстоятельств…

— Ты не прав, — не соглашался я, но Ыхлас вроде бы даже не хотел слушать меня. А когда я все же стал горячо доказывать, что в ауле живут трудолюбивые люди, нигде не встретишь такой красоты, как на зеленых, с вольной природой берегах Амударьи, он хмуро спросил:

— А мою историю знаешь? Ну эту… с Селбиния́з? Разумеется, я знал про это, как и все другие в Хала́че. Год назад Ыхлас приехал в аул как отпускник на целый месяц, и старенькая мать сказала: «Так просто назад в город не отпущу тебя. Привяжем здесь твои ноги (то есть поженим) — уезжай потом куда хочешь. Иначе там вдалеке превратишься ты в чужого человека, ничего тебя в ауле не держит, а я совсем слабая…» Ыхлас подумал-подумал — и согласился. «Ладно, — сказал он, — посылай, как аульный обычай требует, сватов: я готов взять в жены Селбинияз…» Он назвал имя дочки колхозного кладовщика, красивой и очень гордой девушки, которая — Ыхлас знал это — была неравнодушна к нему. Да и сам он заглядывался на нее…

Отец Селбинияз, выстроивший самый высокий, огромный дом в ауле, человек хвастливый и чванливый, с усмешкой заявил: «Что ж, я не против, коли любимая дочка согласна… Но она лучше всех остальных девушек, не с кем даже сравнить ее, и без большого калыма[1] я ее не отдам. Есть ли у того, кто хочет стать моим зятем, лишние тысячи в кармане, или он кое-как на одну зарплату живет?»

Ыхлас нашел способ тайно повидаться с Селбинияз, и девушка — хотя слезы блестели у нее на глазах — сказала: «Да, ты должен, как требует отец, заплатить за меня назначенный им калым…» — «Опомнись, — вскричал Ыхлас, — где я достану столько денег? И разве деньги оценивают наши чувства?» — «Все равно, — ответила Селбинияз, — ты должен! Когда выдавали замуж Огульте́ч, мою двоюродную сестру, за нее потребовали столько же… А я разве хуже ее?»

Неплохо, как видно, усвоила Селбинияз уроки своего отца, уроки такого вот домашнего воспитания.

И вскоре Селбинияз выдали замуж за сына продавца промтоварного магазина в соседнем районе…

Униженный, оскорбленный, осыпанный насмешками невежд, Ыхлас надолго забыл дорогу в родной аул.

И сердце его теперь страдало от этого. Почему и спросил он меня: «А мою историю знаешь?..»

— Забыть можно, — нагнув голову, словно пряча от меня глаза, с грустью проговорил Ыхлас. — Но если подумать… Такое — и в наш космический век?! Слов не подыскать! И разве это в городе? Нет, в ауле! Понимаешь, Солтан, в ауле! Теперь ясно тебе, почему я хочу, чтобы было как можно больше городов?

И грусть в его голосе сменялась прежним возбуждением.

— Ты столкнулся с диким человеческим невежеством, — ответил я, — и в горечи своей по одному факту делаешь широкие обобщения. Это неверно!

— Пускай! Но я за город…

— Город не может без аула. Хлопок, мясо, хлеб — онн что, в этом парке растут?

— Что же ты сам зацепился за город?

— Запрещенный прием. — И я почувствовал, что сказал это с явной обидой. — Тебе известно, почему… Но от своего аула ни за что я не откажусь. Даже когда выучусь, на ноги встану…

— Прости, Солтан, — примирительно пробормотал Ыхлас. — Это я так, в горячке спора…

В этот момент подошел к нам плечистый парень с открытым лицом, приветливой улыбкой на губах, представился:

— Меня Арсла́н зовут.

И после паузы продолжил:

— Я за соседним столиком сидел и, хочешь не хочешь, что-то из вашего разговора слышал. Извините меня, но позиция вот этого товарища, — он кивнул на меня, — представляется более убедительной. Деревня опирается на город, как на индустриальную и культурную силу, а город, в свою очередь, живет в расчете на постоянную поддержку деревни… Они неразлучны, как брат и сестра. Извините еще раз, однако! — Он опять кивнул — на прощанье, и ушел.

И мы тоже вскоре, расплатившись за ужин, покинули ресторан. Я оглянулся на его ярко освещенную веранду и подумал: «Видела бы мама, как я сидел здесь… Сильно расстроилась бы она! Вот, мол, до чего сынок докатился, где время проводит, когда мы его с нетерпением ждем!»

И снова теплая волна при воспоминании о маме, доме, нашем Халаче мягко прошлась по сердцу…

В этот вечер мы долго бродили с Ыхласом по парковым дорожкам, о чем только ни говорили с ним, но удивило меня, что ни разу не спросил он меня про аульные новости, про близких ему людей. Иногда с ним, Ыхласом, здоровались встречавшиеся нам парни, перебрасывались фразой-другой. И это тоже удивляло: такой огромный город, десятки тысяч людей в нем, можно легко затеряться среди них, остаться незамеченным, а моего земляка, оказывается, многие знают, есть у него тут свои знакомые.

Так ли будет и у меня?

НАЧАЛО

На следующее утро я поехал по указанному адресу и, поплутав меж вбитых в землю свай, сплетений арматуры и сваленных в беспорядке бетонных плит, отыскал третий строительный участок. Шофер тяжелого грузовика, привезший оконные рамы, показал на высокого, худощавого человека лет сорока пяти, лицо которого украшали густые бакенбарды, и пояснил:

— Это и есть бригадир по фамилии Суханбабаев. Догоняй, а то упустишь!

Я подумал, что уже где-то видел этого человека… Но где? В кино?! Точно, на киноэкране! Длинные бакенбарды придавали бригадиру сходство, причем очень большое, с французским киноактером Марселем Марсо.

Это почему-то развеселило меня, я почувствовал себя смелее и ринулся догонять Суханбабаева, уже чуть было не скрывшегося за углом здания…

— Новичок?.. — Он с интересом посмотрел на меня и протянул руку. — С прибытием в бригаду, парень. Пошли!

Строительство велось на обширной территории: на былом пустыре вырастал новый жилой массив города. На поднимающихся стенах будущих многоэтажных домов сновали каменщики, отсюда снизу казавшиеся маленькими, как дети. Оранжевыми пятнышками светились на солнце их защитные каски. Подкатывающие с раствором и кирпичом самосвалы поднимали тучи бурой пыли, которая рассеивалась медленно, будто нехотя. Стройка гремела, сияла слепящими глаза огнями электросварки, была наполнена сотнями всевозможных звуков, среди которых мой слух не сразу мог выделить, различить отдельные человеческие голоса: «Майна!.. Вира!.. Начали подъем!.. Береги-ись!..»

Суханбабаев был тут будто рыба в воде — шел быстро, не сбиваясь с шага, не озираясь, как я, не боясь, что заденет его проносящаяся мимо машина, раздавит устрашающе катившийся по рельсам многотонный башенный кран. Этому тоже, понял я, предстоит учиться — смело и одновременно безопасно ходить по стройке… И чему только не придется учиться!

Когда остановились у стен одного из будущих жилых зданий — кирпичной «коробки» с зияющими пустотой оконными и дверными проемами, со «скелетами» не оборудованных еще перилами лестничных переходов, — Суханбабаев сказал:

— Поднимайся, Солтан, на четвертый этаж. Там увидишь наших ребят-каменщиков. А я догоню…

— И можно будет приступить к работе?

— Какой прыткий! — добродушно засмеялся бригадир. — Еще минимум по технике безопасности ты должен пройти. А для работы ведь навыки нужны. Наставника назначу тебе. А пока осторожно поднимись — это для первого знакомства…

Перепрыгивая через кучи строительного мусора, я взбирался по лестнице с одного этажа на другой — и вдруг услышал чей-то насмешливый окрик:

— Эй, салажонок! Зелененький, ау!

На ко́злах, поставленных в углу одной из комнат, сидели девушки в заляпанных раствором комбинезонах, ярких косынках, и одна из них (та, которая, видимо, и окликнула меня), рыженькая, вся в веснушках, что-то шепнула своим подружкам, и все они громко засмеялись.

Да, тут уже свою растерянность показывать было нельзя!

— Почему не работаете? — придав лицу самое строгое выражение, поинтересовался я. — Отчего простаиваете?

— А ты что за допросчик такой? — тряхнула своими огненными косичками рыженькая. — Не из старшего пионерского отряда, мальчик?

И они все вразнобой снова расхохотались.

— Я? Надо знать, девочки, свое начальство. Я новый помощник бригадира. А ну, живо за работу!

Девчата теперь не просто смеялись — смех сотрясал их, словно попали они под электроток. Но был этот смех веселым, без издевки, хороший, в общем, смех, — и мои губы тоже растянула улыбка…

— Если ты помощник, — наконец заговорила другая девушка — с короткой, под мальчика прической, сероглазая, с ямочкой на подбородке, — так помогай! Притащи-ка нам раствора. Хотя бы в этих ведрах вот… — И прыснула, не удержавшись: — Помощник!

Схватив по пустому ведру в каждую руку, я помчался выше — на последний, четвертый этаж.

Тут солнце, ударившее в глаза, заставило зажмуриться.

Отсюда с высоты ближняя часть города была как на ладони. Убегали вдаль, суживаясь, ровные улицы, обсаженные по краям тротуаров деревьями. Сверкали магазинные витрины и красочные вывески. Зеленым островом выделялся среди громады бетонных и кирпичных зданий городской парк, в котором вчера мы с Ыхласом провели вечер… Завораживающая картина!

Хотелось громко-громко крикнуть: «Здравствуй, город, здравствуй, дорогой Ашхабад! Теперь я твой строитель! С сегодняшнего дня!»

Не уловил я шагов бригадира за своей спиной — он тронул меня за плечо, сказал:

— Здесь на высоте, Солтан, нельзя так глубоко задумываться. Надо ежеминутно помнить: высоко — значит опасно! — Суханбабаев протянул мне брезентовые рукавицы: — Держи!

— Я за раствором…

— Ну отнеси — и сюда!

— Есть! — по-армейски, как учил нас в школе военрук, ответил я и, зачерпнув из железного чана жидкий цементный раствор, побежал с ведрами вниз — к девушкам. Ведра были тяжелые-тяжелые, но мне хоть бы что! Душа пела: как хорошо, удачно все началось…

Девчата встретили шутками, радостными возгласами, и я-, подмигнув им, поставил ведра и помчался назад к бригадиру.

Суханбабаев повел меня по прогибавшимся мосткам к дальней стене здания, возле которой копошились люди; то были каменщики, они-то и вели кладку…

Он подвел меня к одному из них — светловолосому крепышу, у которого из-под ворота рубахи синели полоски матросской тельняшки, — познакомил нас:

— Вот Солтан, а это Сергей! — Обернулся ко мне: — Это, Солтан, твой старшой… Будешь выполнять то, что он укажет. А Сергей раскроет тебе все секреты кирпичной кладки. Вопросов нет?

— Имя у тебя хорошее, глаза тоже хорошие, — потрепал меня по плечу Сергей. — Уверен — сработаемся! Ты, наверно, никого из наших ребят не знаешь? Во-он тот, что в черных очках. Исла́м… Пойдем покажу тебя всем, и ты на всех посмотришь. У нас бригада дружная… Быстро специальность освоишь, рабочий разряд получишь. Если, само собой, сачковать не станешь.

— Нет, что вы!..

— Давай сразу на «ты». По-рабочему. Мы все так в бригаде…

Как мне это понравилось: «по-рабочему»!

Если вдуматься, большой смысл с этом выражении… Правда?

Сергей представил меня всем другим, и среди них я вдруг увидел Арслана — того самого парня, что вчера подходил к нашему с Ыхласом столику в ресторане. Он тоже поразился встрече и, пожимая мою руку крепкими, сильными пальцами, весело сказал:

— Молодец, что к нам! Этажи поднимем — с высоты птичьего полета на жизнь будешь смотреть!

— Нет, так не годится, — тоже веселым голосом возразил Сергей. — От земли отрываться человеку нельзя. Высота — для восторгов, а трезво обо всем судишь только там, внизу, когда в своей привычной стихии…

— У этого парнишки, не бойся, голова не закружится. Взгляды у него твердые, комсомольские. — Глаза у Арслана смеялись. — Вчера слышал я, как он на одном собрании выступал… В защиту сельского хозяйства… Готовый политинформатор!

— На каком собрании? — Сергей с любопытством посмотрел на меня.

— Было такое, — заговорщически подмигнул мне Арслан.

— А раз так, — сказал Сергей, — и в нашей комсомольской организации ему тоже дело найдется. — Спросил меня: — На комсомольский учет встал? Не затягивай, увидишь, какие боевые хлопцы в нашем комитете…

И это тоже мне нравилось, по душе было: как просто, легко и вместе с тем по-деловому ведут себя меж собой парни из бригады, как уважительно настроены они друг к другу, и никто из них ни пренебрежительным словцом, ни косым взглядом не подчеркнул своего превосходства надо мной — новичком среди них, ничего еще не умеющим к тому же…

Мое появление явилось для бригады как бы незапланированным «перекуром», но тут же, минут через десять, все быстро, без напоминания со стороны разошлись по своим местам, и споро возобновилась работа. Здесь, понял я, знают цену времени!

На мое счастье, Сергей оказался человеком словоохотливым и добрым. Объяснив, что моя обязанность — это обеспечивать ему фронт работ, а проще сказать — своевременно, без малых даже задержек подносить раствор и кирпичи, он, ловко орудуя мастерком, рассказывал мне про бригаду, про то, из чего складываются заработки, какие бывают премиальные, кто чем из ребят увлекается. Он сам, например, ходит в мотоклуб, не раз участвовал в мотокроссах, перворазрядник по этому виду спорта и, если, дескать, я захочу, покажет меня своему тренеру: может, подойду, я ему.

Настроение у меня было праздничным, усталости я не ощущал, лишь смахивал со лба обильно выступавший пот… А Сергей работал артистически, в заданном себе темпе, без сбоев гнал и гнал ряд за рядом, и кирпичи ложились на раствор так точно, ладно, стремительно, что, казалось, каменщик все делает без каких-либо усилий. Но это было, конечно, не так: я видел, что у Сергея рубаха постепенно пошла мокрыми пятнами — на спине, под мышками, затем и на груди. И разговаривать он стал меньше, сдержаннее, как бы экономя силы.

Я подметил, что Сергей не делает никаких лишних движений, лишь самые необходимые они у него, строго выверены: кирпич — в руку, мастерком — раствор, кирпич на раствор — и готово! Сказал ему об этом: вот, мол, один «секрет» уж разгадал, — и Сергей засмеялся:

— Получится из тебя толк, верно! У нас плановая норма нелегко дается, а я за смену — не менее полтораста процентов… Обязательно отлаженный ритм должен быть. Да, чуешь, при отличном качестве! И от помощника, понятно, многое зависит. Доволен тобой я: ноздря в ноздрю, как говорится, идем… Только излишне суетишься. Будь сдержаннее, а то дыхание собьешь.

— Ты, Сергей, моряком был? — полюбопытствовал я, показав глазами на его матросскую тельняшку, выглядывавшую из-под рубахи.

— Хотел им быть, да не вышло. Призвали в армию — в строительную часть попал. Вот там-то и освоил профессию каменщика. Но строили мы разные здания и специальные объекты для флота, приданы были, так сказать, Военно-Морскому Флоту. И поэтому считали себя вправе носить под робой полосатые тельняшки…

— И мне через год в армию, — сказал я.

— Служба только закаляет, — приободрил Сергей. — Там бывают такие ситуации, что не раз спросишь себя: мужчина я или нет? А коли мужчина — будь им!

«И здесь, на растущих этажах, под облаками, — подумалось мне, — тоже надо быть мужчиной…»

КАК ЛЮДИ ЖИВУТ?

После первой своей рабочей смены я не просто спешил — летел как на крыльях в дом родственников, у которых остановился.

Я рабочий, помощник каменщика, меня приняла в свой коллектив бригада, моя фамилия внесена в бригадный табель, уже сегодня я зарабатывал деньги своими руками — вот этими, со вздувшимися мозолями на ладонях! И какие парни в бригаде, а?!

Есть о чем рассказать!..

Но только очутился я на пороге квартиры, как радость свою пришлось припрятать. Не до нее и не до меня было в доме. Жена Нурмаме́да-ага́, Гунча́, вовсю пилила мужа:

— Кончилось мясо, нет масла в холодильнике, и за всем этим должна бегать я сама, да? А тут еще грязного белья целые ворохи… Обстирывай, обштопывай — захлестнуться можно! Что я, лошадь? И за детьми в садик — опять же я… Это жизнь?

Голос Гунчи был монотонно-скрипучим, но, кажется, не очень-то он трогал Нурмамеда-ага: тот спокойно полулежал на диване с газетой в руках.

Потоптавшись в дверях, я сказал:

— Нурмамед-ага, можно мне сбегать за ребятишками в детсад?

— Сбегай, — оживился тот. — Прогуляешься заодно.

Полезно ж свежим воздухом дышать. Детский сад, знаешь, на углу поликлиники…

— Да-да!

Я с облегчением выскочил на улицу.

Жена Нурмамеда-ага, Гунча, была родной сестрой жены моего старшего брата. Следовательно, мой брат и Нурмамед-ага свояки. И когда я уезжал в Ашхабад сдавать вступительные экзамены в институт, домашние дали мне их адрес и строго-настрого наказали ночевать лишь здесь… И, надо сказать, родственники встретили меня гостеприимно. Особенно Нурмамед-ага был радушен — дотошно расспрашивал обо всем, шутил, усаживал играть с собою в шахматы, и его приветливость сглаживала мою неловкость, тем более в первые дни, когда только присматривались друг к другу.

Но вскоре я заметил, что муж и жена в этом доме словно бы не могут обойтись без того, чтобы не поругаться, подчас по самому мелкому, ничтожному поводу: почему на кухне второй день стоит ведро с картофельными очистками и кому его выносить, кто должен привязать вместо оборванных новые веревки для сушки белья на террасе, и тому подобное… Когда начиналась их словесная перепалка, я не знал, куда от стыда деться. Не мог представить себе, что в какой-либо семье в нашем ауле могло бы происходить подобное. И переживал вдвойне, боясь, что причина таких семейных стычек мое присутствие в доме. Может, мешаю я им, раздражаю своим видом?

Но дело было, конечно, не во мне…

И чаще всего, как вот сегодня, Нурмамед-ага не обращал внимания на ворчание жены. Но иногда не выдерживал, говорил с досадой: «Опять за свое? Если не управляешься по дому — оставь работу на базе. У меня пока есть силы прокормить и тебя и детей…» От подобных слов Гунча возгоралась еще сильнее: «Ах, посмотрите на него! Он прокормит! И без того не знаем, куда каждую копейку ткнуть — везде дыры! То нужно, другое требуется… Или на свои деньги ты последний наш ковер купил? А мебель? А цветной телевизор?.. Молчал бы уж!»

В такие минуты Нурмамед-ага обращался ко мне: «Солтан, не слушай ее. Теперь надолго завелась. Тащи-ка шахматы — сыграем!» И спрашивал: «Или ты тоже считаешь, что в этом доме чего-то не хватает?»

Не хватало здесь, горько думал я, только мира и согласия.

Ковры на стенах и на полу, полированная импортная мебель, хрусталь и дорогая посуда в серванте, длинные ряды застекленных полок, тесно уставленных книгами… Как же так, продолжал я размышлять, в доме столько книг, такое великолепное собрание печатной мудрости, а семейная жизнь у этих людей серая, унылая, в непрекращающихся дрязгах? Какие же интересы владеют ими? Не лучше ли поговорить о прочитанном или хотя бы о телевизионной передаче, чем спорить о помойном ведре?!

Книги, молчаливо стоявшие за стеклами, тревожили меня. «Нужны ли вы в этом доме?» — мысленно спрашивал я их.

Поинтересовался у Нурмамеда-ага, трудно ли было собрать такую библиотеку, и он со вздохом ответил: «И не спрашивай! Догадаться не сможешь, через каких людей и каким образом доставал я эти книги… Как пчелка мед, так и я носил их сюда, в этот улей!»

Но не видел я, чтобы хоть раз кто-то из супругов потянулся за каким-нибудь томиком, вчитался бы в книжные страницы…

Или эти люди не знали, не видели высокой цели в жизни, и оттого-то тетя Гунча вечно ворчала — ведь квартира заполнена всем необходимым, а что дальше? Нет, не с моим скудным житейским опытом можно было разобраться в этом, дать на все тут исчерпывающий ответ! Припомнилось мне вдруг, как мы с Сергеем ряд за рядом поднимали стену очередного, пятого этажа и тугой ветер высоты бил нам в лица. Может, он, вот такой свежий, бодрящий ветер, и окрыляет человеческое сердце! А как почувствовать его в доме среди пыльных ковров, тускло поблескивающего хрусталя и обреченных на холодное заточение книг?! Здесь не его стихия!

НЕОБХОДИМОСТЬ ВЫБОРА

Утром, когда я, наспех позавтракав, собирался на работу, тетя Гунча уже в дверях протянула мне большую хозяйственную сумку.

— Я, Солтан, сделала тебе бутерброд с сыром, положила в сумку его. Пожуешь там, когда проголодаешься…

— Спасибо. — Я смутился: — Там рабочая столовая, в нее все обедать ходят.

И не мог понять: для маленького бутерброда такая большая сумка — зачем? Я и в карман его суну…

Так и сказал об этом тете Гунче.

— Ох, Солтанчик. — Она улыбалась. — Сумка для другого… Просто так она, можно сказать. У нас в подвале одна стена ненадежная, понимаешь, может упасть она. Укрепить надо ее. Кирпичами обделать. Ничего же не стоит тебе там на своей стройке прихватить в эту сумку шесть-семь кирпичиков. Не на себе ж тащить — автобус везет! Да, Солтанчик?

Жаркий румянец прилил к моим щекам. Я представил, как, воровато озираясь, буду засовывать в эту дурацкую сумку кирпичи, буду бояться, что кто-то в этот момент увидит меня за таким постыдным занятием… Молодой, дескать, а проворный: хоть что-то, да хочет унести со стройплощадки — лишь бы не с пустыми руками уйти отсюда после смены! Сегодня кирпичи, завтра цемент или доску… «Несун»!

А тетя Гунча меж тем с прежней улыбкой продолжала:

— Там, чтоб стену укрепить, штук сто кирпичей нужно, ну, может, чуть больше. Уж постарайся, Солтанчик. За неделю принесешь. На стройке кирпич хороший… Где купишь такой?

«Неделю — с этой сумкой?!» — ужаснулся я.

А что Сергей скажет? Вся бригада?

И когда тетя Гунча закрыла за мной дверь, я минуту-другую нерешительно топтался в коридоре, не зная, что же делать-то… Жесткие дерматиновые ручки сумки жгли, казалось, ладони.

Надо было отказаться? Но вот не смог же! Кормили, мол, тебя, поили, на нашей мягкой постели спишь, а обратились к тебе с пустяковой просьбой — ты в кусты… Неблагодарный!

Нужно было, наверно, вот что сказать: воровать даже так, по мелочи, — не смогу, но как получу первую зарплату — отдам ее в ваши руки на ремонт подвальной стенки…

Да нет, так тоже не годится… Это тетя Гунча как оскорбление воспримет. Нашелся, мол, благодетель, денежный туз, без тебя мы не проживем!

А вот с сумочкой… сумой… этой сумищей… за кирпичиками иди! Старайся! Уважь! Мы тебя — ты нас!

Так?

Едва не заплакал я от непонятной, что словами высказать не смог бы, обиды…

И, прислонив сумку с лежавшим в ее необъятной глубине бутербродом к двери, я торопливо пошел прочь. Зная, что больше в этом доме появиться не смогу…

* * *

День проходил в прежней, как и вчера, работе, но мое настроение было совсем другим, и Сергей заметил перемену во мне.

— С непривычки тяжеловато? — спросил он.

— Да нет, нормально…

Сергей испытующе посмотрел — и больше ничего спрашивать не стал.

Ловко управляясь с кладкой — мастерок птицей летал в его руках, — он опять рассказывал мне про бригаду: что в городе построено ею, почему по общему согласию перешли на метод коллективного подряда, то есть стали хозрасчетным коллективом, у кого из парней какие жизненные планы… И с восхищением отзывался о Суханбабаеве: это, говорил он, редкой души человек и мастер первоклассный. Беспокойная судьба строителя бросала его в разные концы страны. Был он с ударным отрядом в Ташкенте, помогал отстраивать столицу Узбекистана после землетрясения; его дома стоят на одной из станций знаменитой Байкало-Амурской магистрали; приглашался он на возведение спортивных сооружений в Москву к Олимпиаде-80, и на груди у него (в праздничный день это можно увидеть!) уже два ордена.

— Есть чему позавидовать? По-хорошему! А? — В словах Сергея звучала приподнятость, и я понимал: этим своим рассказом про биографию нашего бригадира он тоже старается развеять мою хандру. Наверно, как я ни старался казаться веселым, лицо выдавало…

И с этой тревожной мыслью: «Куда же теперь податься, где ночевать?» — в конце смены расстался я с ребятами из бригады. Сергей звал пойти с ним в мотоклуб, но я, сославшись на срочное дело, отказался. Мотоцикл, по правде сказать, не очень-то привлекал меня. Бешеная скорость, надрывный рев двигателя, сизый шлейф дыма за спиной… Нет-нет, это не по мне! Не знаю почему, но влечения к гонкам не чувствовал. Может, — да не покажется это смешным — из-за склонности к размышлениям… Из-за некоторой врожденной медлительности…

Проводив взглядом автобус, на котором уехали парни, я не спеша побрел по улице. Да и куда мне было спешить?!

Шли навстречу прохожие, и я с любопытством всматривался в их лица — молодые, совсем юные и, наоборот, изборожденные сетью морщин, свидетельствующих о долгих прожитых годах… На пиджаках многих из пожилых посверкивал знакомый мне значок участника Великой Отечественной войны. Каждый из них, думал я, встречался и бился с фашистами, ощущал близкое дыхание смерти, верил в победу над врагом и стал победителем. Чего только ни повидали эти люди, какие только тяжелые испытания ни выпадали на их долю, и сейчас несут они на своих плечах груз жизненных забот, но (вглядитесь-ка повнимательнее!) — свет жизни в их глазах. Тебе же только семнадцать с небольшим — и кислая физиономия! Маленькое жизненное испытание — и ты уже сник, расстроился… Не совестно?

Так говорил я себе — и, наверно, не без пользы… Расправил плечи, поднял выше голову, и вроде бы даже дышать стало легче. Сердце, видимо, сильно сжимается, когда долго давят на него мрачные мысли. А разве они помощники любому делу? Лишь угнетают волю!

Есть у меня работа, есть у меня бригада, доброжелательно принявшая в свой коллектив… А чего нет? Ночлега нет, и денег в обрез. Всего-то? Деньги мне Арслан предлагал: возьми, дескать, до зарплаты четвертной. Я постеснялся, но ведь могу взять, правда? Это же товарищеская взаимовыручка. Получу — тут же верну и уже дальше буду строго жить на свой заработок, рассчитаю, чтоб хватало… А ночевать, помнится, Ыхлас к себе в общежитие звал. Ночь-другую пробуду у него и что-нибудь, возможно, подыщу себе, сниму угол у какой-нибудь старушки.

Рассуждая таким образом сам с собой, я, скорее всего, стал размахивать руками, потому что шедшие по противоположному тротуару девушки, обернувшись на меня, громко, весело рассмеялись — моя рука действительно была в воздухе на уровне плеча… Размахался! Со мной, признаться, такое бывает. И хотя смутился я, но звонкий смех девушек был приятен, показалось даже, что на окнах домов еще ярче заиграли солнечные блики.

Вспомнил я про Ягшылык, мгновенно представив ее вот на такой шумной ашхабадской улице… Ты идешь с работы, а из-за угла, вон от того гастронома, она!..

И все тогда будут смотреть: что за парень, что за красивая девушка?.. Почему они остановились посреди улицы и не спускают глаз друг с друга?..

Что-что, а воображение у меня хоть куда!

Однако снова поймал я чей-то недоуменно-насмешливый взгляд и понял: то ли в своих мечтах расплылся в улыбке, такой, что во все лицо шире щек она, то ли опять жестикулирую… Ну ничего — увидели чудака и забыли!

От Ягшылык же мысли побежали к друзьям: что у них, где они, к какой пристани прибились? В школе нас было трое закадычных — Акмухамме́д, Ора́з и я. Все из Халача подались в институты. В разные. Акмухаммед уехал в Ташкентский институт физкультуры. Его коронный номер — брать планку на высоте метр восемьдесят пять. И не раз, мы сами видели, чисто брал ее. Из аула возили его даже на всесоюзные юношеские соревнования, но там у него что-то не получилось. Объяснял потом нам, что разволновался, незнакомая обстановка, дескать, угнетала. И вот укатил в Ташкент, там должен себя показать… А Ораз, в отличие от нас обоих, был помешан на физике и особенно математике. Хлебом его не корми — дай позамысловатее задачку! Будет грызть ее, пока не разгрызет. Ходит, а глаза устремлены внутрь себя; это значит, что предельно сосредоточен и прикидывает всевозможные варианты решения… Отправился он далеко — в город Рязань, в тамошний Радиотехнический институт.

Что-то у них сейчас? Поступили, нет ли?

Захваченный своими думами, я поначалу прошел было мимо этой вывески, но чем-то все же она царапнула мое сознание — тут же вернулся, подошел к дверям большого здания. А на вывеске значилось: «Спортивное общество „Динамо“.

— Ты у нас тренируешься? — спросила меня в вестибюле женщина-вахтер в строгом черном халате.

— Да нет, это, по-моему, новенький, — сказал стоявший тут же русоволосый парень в красном спортивном костюме. — Угадал?

Я кивнул.

— К нам в „Динамо“ хочешь? Чем заниматься?

— Я… я на стройке работаю.

— А спортом? — не отставал парень.

— В школе занимался.

— Каким видом?

— Понемногу всем…

— Понятно. — И парень обратился к вахтерше: — Пусть он зайдет, посмотрит. Со мной.

„Везет же мне!“ — благодарно взглянул я на парня.

Мы прошли в спортивный зал.

Он был такой большой, что в одной половине его юноши играли в волейбол, в другой — девушки в баскетбол, а посредине на гимнастических снарядах занимались дети — одиннадцати-двенадцатилетнего возраста. В маленьком зале справа проходила тренировка штангистов: глухо ударялись о помост, тяжело ухали их штанги. В другом таком же зале, слева, ловкие, мускулистые ребята бросали друг друга на мягкие маты. Это были борцы, одетые в просторные, перехваченные поясами белые куртки и такие же белые, как у аульных стариков, коротковатые шаровары.

— Самбисты, — пояснил парень.

— Вот борьба… это как раз… — Я с завистью глядел на борцов.

— Записывайся в секцию самбо тогда.

— А можно?

— Пока набор продолжается…

— А что нужно для этого?

— Справка от врача. Это после, а сегодня запишись. И будешь ходить сюда каждый вторник, четверг и по субботам.

Я не верил такому счастью.

Выбираю самбо!

— У меня товарищ есть, Ыхлас звать. Его можно записать?

— Попробуй. Иди в ту дверь, скажешь — Самохин направил…

Как было не вспомнить тут мамины слова: „Мир не без добрых людей, сынок!“

* * *

И в этом лишний раз я смог убедиться на следующий день. (Не считайте, конечно, что только сплошное везение сопутствовало мне в ту неделю, но… что было, то, как говорится, было!)

У Ыхласа в общежитии я появился в восьмом часу вечера, и оказалось, что мой товарищ собирается на вечеринку. И не один — всей комнатой, впятером. Я попросил разрешения остаться у них — поваляюсь, думал, на кровати с книжкой в руках, — но Ыхлас и остальные стали горячо настаивать: „Поедем, поедем, там мировая компания, ждут нас, лишним не будешь!..“ И я не то чтобы не устоял перед таким напором — просто показалось, что обижу, если не соглашусь. Они же со всей душой ко мне!..

Ехать пришлось далеко, на городскую окраину, застроенную одноэтажными частными домиками. В одном из них, дверь и окна которого, казалось, должны были вылететь от сотрясавшей стены, запущенной на полную мощность джазовой музыки, нас встретили ликующими голосами: „Ур-ра, пришли!..“ В комнате, где не танцевали, а тряслись в каких-то конвульсивных, неистовых движениях потные, со слипшимися волосами пареньки и девчонки, не продыхнуть было от сигаретного дыма — хоть топор вешай! Курили все, и я, признаться, впервые видел не только вот такие, поразившие меня танцы, но и курящих, с сигаретами в пальцах и во рту девушек. Наверно, вид у меня был настолько ошарашенный, что одна из девиц, поцеловавшая на моих глазах Ыхласа и потянувшая его в круг танцоров, заметила со смехом: „Этот мальчик из какого колхоза?“ На что Ыхлас ответил: „Он мой друг и, между прочим, мастер спорта, самбист…“

Стоило мне перед этим похвалиться Ыхласу, что себя и его записал в секцию, надо в субботу явиться на первое отборочное занятие, как уже, нате вам, возведен в ранг мастера спорта! Хорошо, что в этом дыму никто не мог увидеть, как я густо покраснел.

Был я тут, понятно, белой вороной, и, возможно, бессовестное вранье Ыхласа, что я самбист, первоклассный спортсмен, спасло меня от насмешек: все пили — я отказался. „Держит форму“, — услышал за своей спиной. И поскольку не танцевал — то и девчата потеряли ко мне всякий интерес. Я то выходил на улицу, сидел перед домом на лавочке, скучая, томясь, то снова возвращался… Но где-то глубокой ночью, в третьем часу, постучали в дверь две женщины, из живущих по соседству, и сердито сказали: „Не прекратите шуметь — вызовем милицию!“

Ночевали тут же — кто где… Я пристроился в коридоре на полу, подтянув под себя какую-то дерюгу; мимо меня то и дело ходили, наступали на ноги; откуда-то сильно дуло. Вроде только глаза смежил — и уже вставать надо, на часах почти семь, а к восьми на работу. У Ыхласа, разбудившего меня, было помятое, с отеками под глазами лицо, он, зевая, с виноватой улыбкой проговорил: „Во́ гульнули… на всю катушку!“ Дерюжка, которую я в темноте нашарил и подоткнул под себя, оказалась в угольной пыли, и вся одежда на мне, мало что жеваная, была теперь в жирных черных пятнах… Гульнули!

Девиц видно не было, и почти все другие к этому времени уже куда-то исчезли… Наскоро умывшись у водоразборной колонки, мы поспешили к автобусу. Ыхлас отворачивался, избегал смотреть мне в глаза. Когда расставались, он буркнул: „Не переживай, отчистишь…“ Будто главное было в том, смогу ли я отчистить брюки и куртку!

А появился на стройплощадке — навстречу мне на лестничном марше третьего этажа бригадир Суханбабаев.

— Как дела, Солтан?

— Спасибо…

— Э-э, — сказал он, — ты что, по ночам уголь грузишь? В котельную нанялся?

— Да нет. — Я замялся: — Помогал, просили…

— А-а, помогал… — Глаза бригадира были внимательны и строги. — Помогал — это хорошо… Но послушай, Солтан, мой совет. Ты же не какой-нибудь босяк, опустившийся тип, чтоб через весь город ехать среди людей в таком вот неприглядном виде. Будто верблюд тебя пожевал и выплюнул! А ты рабочий, член бригады коммунистического труда, нашей бригады… Разве тот, кто видел тебя сегодня в автобусе, мог подумать: „Этот парень гордится своей работой, своим делом, знает себе цену?“

Не дождавшись, что отвечу, бригадир пошел вниз к выходу, а лестница подо мной, я думал, провалиться должна была. Горела под ногами. И я страстно хотел этого — провалиться!

Мелькнула мысль: „Уйти — и не возвращаться?!“

Но сверху заметил меня Сергей, поторопил окриком:

— Не спи, Солтан, время!

Какой из меня в этот день был работник — говорить не приходится… Даже не то, что вчера.

Сергей, надвинув козырек кепки на лоб, озадаченно, с плохо скрываемым недовольством сказал:

— Да, брат, перехвалил я тебя, кажется. Принял за орла, а что имеем в наличии? Сонную муху!

А после обеда, отведя меня в сторонку, усадив рядом с собой на перевернутое железное корыто для раствора, он потребовал:

— Выкладывай начистоту!

— Больше такого, Сергей, не будет. — Я смотрел себе под ноги. — Обещаю.

— Это само собой. Но что у тебя? Где ночуешь?

— Пока нигде, — еще ниже нагнув голову, признался я. — Сегодня пойду искать…

— Тогда так… Слушай приказ! — Сергей пристукнул кулаком по колену. — После работы поедем в хозмаг покупать раскладушку. Эту раскладушку будешь ставить на ночь в нашей общежитейской комнате рядом с моей кроватью. Временно. До окончательного решения вопроса!

В конце смены, убирая мусор, я, не желая того, нечаянно услышал разговор Сергея с бригадиром Суханбабаевым. Они стояли на лесах на пролет выше меня, их слова отчетливо долетали вниз. Сергей говорил:

— Упустим — засосет улица мальчишку. Шататься — не работать! А он по натуре открытый, весь нараспашку…

— Славный, вижу, паренек, — согласился бригадир. — Пусть поживет, правильно ты решил, у вас, а я похлопочу, чтоб нашли ему в общежитии законное место…

Чтобы для самого себя заглушить их слова, не слышать, о чем там они еще, я стал яростно соскребать и сбивать лопатой с досок остатки засохшего раствора.

НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО ДЛЯ ЯГШЫЛЫК

Бежали дни, шли недели…

Я втянулся не только в работу — в новую для меня жизнь — и каждое утро встречал с нетерпеливым ожиданием: что сегодня-то у меня будет?

Сергей был доволен мною: по выработке мы шли с ним впереди других каменщиков. И все чаще он доверял мне мастерок — учись, осваивай!

А вскоре мы проводили его в Алма-Ату: он уезжал на всесоюзные соревнования мотогонщиков.

В день его отъезда примчался в общежитие корреспондент республиканской молодежной газеты, чтоб взять у Сергея интервью и сфотографировать его. Спросил:

— О чем вы думаете сейчас? О победе?

— Нет, — ответил Сергей, — я думаю о том, какая у нас страна… Воронежский парень, получивший жизненную выучку и профессию в Мурманской области, сейчас я уезжаю в Казахстан защищать спортивную честь Туркмении. Есть, по-вашему, что-то в этом?

Репортер, кивая головой, шевеля толстыми губами, торопливо записал слова Сергея в блокнот, и, когда ушел он, я сказал:

— Ты, Сережа, так умеешь говорить — самому бы тебе в газету писать!

Он засмеялся:

— У нас с тобой свои строчки — из кирпича! Иль они менее прочные?

Сергей уехал; часть нашей бригады перебросили на другой строящийся объект — надо было спешить с вводом в строй котельной; несколько человек, в том числе и я, остались на прежнем месте. Теперь я помогал Исламу и Арслану.

Мы с Арсланом встали на подачу, а Ислам вел кладку; иногда, правда, когда кирпича и раствора было в достатке, Арслан тоже брал в руки мастерок…

У Арслана мускулы, как шары, перекатывались не только на руках, но и на спине. С тяжелыми носилками он не шел — бегал, и я, естественно, должен был успевать за ним. „Скоро и ты будешь такой же, как мы, — успокаивал он меня. — Тут своя закалка. И сними рубашку — пусть тело загорает!..“

Ислам тоже работал сноровисто. Не хуже, пожалуй, чем Сергей, ревниво понаблюдав, должен был признать я. Те же точные, расчетливые движения, ни одного лишнего среди них! Куча кирпичей на глазах уменьшалась, и на глазах же в считанные минуты росла часть стены…

— Помнишь, Солтан, ты спорил со своим приятелем, где лучше — в городе или деревне? — обратился ко мне Арслан. — Ну, когда я впервые тебя увидел — там, в парке…

— Помню.

— А я, знаешь, со временем — через год-другой — в свой аул вернусь.

— Почему так? А учиться дальше не хочешь? Ты же кончил десятилетку…

Арслан усмехнулся:

— Учатся по-разному.

— Не понял.

— Ну как тебе объяснить? Часами над книгами я сидеть не могу, не умею просто. — Он засмеялся. — Ко сну тянет… А значит — не мое это!

— И всю жизнь учебы бояться, что ли? — с недоумением спросил я.

— Да не спеши ты. — Арслан недовольно свел брови. — Говорю же, по-разному люди учатся. Вот ты в эти самые часы учишься профессии каменщика?

— Ясное дело!

— И я продолжаю ей учиться. Чтоб по самому высшему разряду работать. А до этого закончил курсы экскаваторщиков. А потом (это я уже запланировал для себя) свою специальность маляра-штукатура.

— Зачем столько много?

— В том-то и соль, что как раз надо много… Должен я знать, уметь многое! Наш аул в песках, вдали от больших дорог, пески на десятки километров вокруг… Мой прадед был чабаном, дед тоже, и отец чабан, братья чабаны. А я приеду — обученный в городе строитель! Других сам обучать смогу — таких вот, как ты…

Здесь на высоте в порывах тугого ветра голос Арслана как бы звенел, подобно натянутой струне, и не оттого ли ощущал я в нем особую приподнятость, даже торжественность?

Продолжал Арслан:

— Представляешь, какие мы там, у нас в ауле, дома поставим, какие фермы, какой клуб построим! Никому не снилось даже, что такое будет в нашем ауле… — А закончил он почти буднично: — У тебя, понимаю, свое. Но я поражаюсь тем людям, которые с девяти утра до шести вечера в конторе сидят, уткнувшись в бумаги… Пусть они так, сами по себе, а я — как я хочу. Ну-ка давай еще пять-шесть ведер раствора поднимем сюда!..

Что ж, в самом деле так, думал я, наполняя ведра цементным раствором, — у каждого в жизни своя жизненная дорога. И оттого, что их, этих дорог, много, множество, люди, как и их деятельность, интересны своей непохожестью. И сама жизнь ведь, как огромный неповторимый ковер, бывает соткана из тысяч, миллионов характеров, из миллионов разнообразных полезных человеческих деяний!

Качались, плыли над нами, задевая, казалось, облака, могучие стрелы башенных кранов. Ими управляли девушки. Мне было удивительно, как они не боятся на такой вот высоте в качающихся, будто корабли на волнах, кабинах? Никак не мог представить на их месте кого-либо из девушек нашего аула… А если бы Ягшылык, в длинном национальном платье (у нас его называют „кетени“), кричала оттуда, сверху, из кабины: „Эй, Солтан, прими кирпич!“?

Очень часто вспоминаю я ее…

И сейчас вообразил я работающей под синим куполом неба… Но к действительности вернули меня слова Ислама:

— Солтан, ты слушаешь?

— Да-да!

— Кирпичи, говорю, стали поступать не лучшего качества. Иные крошатся в пальцах. А чуть ударишь — напополам!.. Или плохо массу перемешивают, или обжиг идет с нарушениями режима. Перекаливают в печи, то ли, наоборот, недодерживают…

— Вижу, — согласился я. — Те, что посветлее, крепче, а совсем красные кирпичи — слабые.

— Мало видеть! Тебя ж в „Комсомольский прожектор“ участка ввели?

— Так…

— Чего ж вы, прожектористы, ушами хлопаете, глазами моргаете?

Я не совсем еще понимал, куда клонит Ислам…

— У вас когда заседание?

— Как раз сегодня после работы собираемся…

— Вот и договоритесь: вы, наши прожектористы, поедете на кирпичный завод и ихним прожектористам…

— Правильно! — вскричал я. — Молодец, Ислам! И там, на заводе…

— Там разберетесь, почему на стройплощадку поступает от них брак!

Такие у нас парни: и сами трудятся как надо и от других того же требуют… Пример всем — бригадир Суханбабаев. Недавно он как депутат выступил на сессии горисполкома, и потом в тресте такой тарарам поднялся — до сих пор шум идет!

А сказал Суханбабаев о тех непорядках, что мешают ритмичной работе бригад: про то, что каменщиков и отделочников необоснованно перебрасывают с объекта на объект, не считаясь с тем, завершили они плановые задания на своем основном месте или нет; про то, что машины не всегда вовремя подвозят стройматериалы, а, как выяснили комсомольские „прожектористы“, многие водители делают „левые“ рейсы, выполняют заказы частников, общественный транспорт, короче, используют в личных корыстных целях; и про то еще, что заместитель управляющего трестом потребовал послать несколько каменщиков и штукатуров на свой собственный дачный участок, чтоб поставили они ему кирпичную ограду и сделали погреб-ледник, и, поскольку он, Суханбабаев, отказал в этом, не позволил снять людей с их рабочих мест, заместитель сделал все, чтобы бригада осталась без квартальной премии, хотя план ею был перевыполнен при отличной оценке за качество… „При таких безобразиях, которые мало волнуют руководителей треста (а иные из руководителей, как видим, сами потворствуют беспорядкам), — заявил наш бригадир, — дискредитируется прогрессивный метод коллективного подряда, получивший широкое признание на стройках страны и, увы, по-сиротски, без нужной отеческой заботы, с трудом приживающийся у нас!“

Эти слова Суханбабаева появились в газете — вернее, не только эти, а целиком весь текст его принципиального выступления. Уже на следующий день приехал на участок тот самый заместитель управляющего… Мы были возле прорабского вагончика; тут проходила „пятиминутка“ — оперативный инструктаж, и невольно все стали свидетелями этой сцены…

Подкатила, значит, белая „Волга“, из нее выбрался заместитель — полноватый человек в модном костюме, с тяжелыми, нависающими на глаза бровями — и, выжидая, застыл у дверцы машины. Но навстречу к нему никто не бросился; тогда он, поколебавшись (это было заметно), двинулся к вагончику. Не доходя шагов пяти — семи до нас, окликнул: „Товарищ Суханбабаев!“ Бригадир поднялся с табуретки, сказал: „Милости просим, товарищ Берды́ев“. Заместитель потребовал: „Подойдите ко мне, товарищ Суханбабаев…“ И через короткую паузу добавил: „Пожалуйста…“ Наш бригадир подошел. О чем они говорили — всего мы не слышали, но кое-что доносилось… Заместитель управляющего стал упрекать бригадира: вы, мол, передовик производства, авторитетный человек, а поступили непродуманно — своим выступлением опозорили трест, вынесли сор из избы, и теперь вот нагрянут комиссии; вам, дескать, следует кое от чего отказаться — например, от упреков в мой адрес. На что Суханбабаев ответил: „Вы, я сейчас убедился, ничего не поняли, и я оставляю за собой право продолжить начатый разговор на первом же партийном собрании…“ Заместитель стал хватать бригадира за рукав спецовки, бил себя в грудь кулаком, вел себя, в общем, как определил Арслан, по-базарному (куда только былая его спесь делась!), а бригадир повернулся к нему спиной, медленно пошел к вагончику, и показалось мне, что на лице его была брезгливость… Нет, не показалось, так и было!

— Солтан, опять замечтался? — крикнул Ислам. — Раствор кончается! И какая девушка, интересно, завладела твоей душой?!

Несясь с ведрами наверх по шатким мосткам, я был готов заорать во весь голос:

— Пусть знает весь мир: это Ягшылык!

Но сдержался, само собой.

Не тот характер у меня!

И пока продолжался рабочий день — в голове складывалось письмо — туда, в аул, для нее, Ягшылык. Письмо, которому не суждено было быть написанным и отправленным в почтовом конверте…

* * *

„Не удивляйся, Ягшылык, не спрашивай саму себя: что это Солтан пишет мне? Если бы от тебя пришло письмо — во всей республике не было бы человека счастливее меня. Я знал бы и верил: ты не забыла меня, хоть иногда вспоминаешь, что где-то далеко, в большом городе, живет и работает знакомый тебе Солтан… Тот самый, которому ты говорила: „Не кури за школой, стыдно!“

Я и тогда не курил, не люблю запаха табака — просто иногда стоял с ребятами, и мне потом было приятно слышать от тебя: „Не кури!..“ Может, только из-за этого, чтобы ты сделала мне выговор, я и ходил с курильщиками туда, за школьную ограду… Но как тогда, так и сейчас, обхожусь я без сигарет. Теперь вовсе не положено: занимаюсь в секции самбо. Наш тренер Константин Еремин (мы его зовем просто Костей) говорит, что у меня неплохо получается… Не посчитай, конечно, что хвалюсь! Но упорства мне хватает.

Поначалу ходил со мной на занятия Ыхлас. Но появился однажды на тренировке, а от него вином пахнет. Костя сказал ему: „В первый и последний раз…“ И в этот день отправил Ыхласа домой. А тот после заявил мне: „Не хочу, чтоб мне указывали: это можно, это нельзя… На каждом шагу кто-нибудь указывает!“ И перестал посещать секцию. Жалко, само собой. Парень он неглупый, добрый, но его беда, по-моему, в слабоволии.

Разболтался я! Не получилось ли так, что, ссылаясь на Ыхласа, я себя возвысил? Вот, дескать, какой целеустремленный! Не то, что другие… Но все проще, поверь. Переживаю за Ыхласа, вот и рассказываю про него…

Живу же по-прежнему в общежитии, давно уже „на законнных основаниях“, в комнате с Сергеем, Исламом и Арсланом. Как провожу время, свободное от работы? Кроме спорта — городская библиотека. Прихожу в читальный зал, обложусь книгами — теми, которые давно хотел прочитать, но не было их у нас в Халаче, — и на весь вечер праздник для меня. Ребята подсмеиваются: так, мол, и поверим тебе, что целый вечер в библиотеке просидел, — видимо, присушила тебя какая-нибудь девушка, под ее окнами стоял!

Постоял бы, прячась от чужих глаз, но не здесь — в своем ауле… Под чьими окнами? Не скажу!

Я не спутаю эти окна ни с какими другими. Перед ними шумят листвой два тополя, старый и молодой, и на стволе старого глупый мальчишка-десятиклассник когда-то тайком глубоко вырезал две буквы „Я“ и „С“. Не замечала их?..“

Я собрался на очередную тренировку, и Арслан с Исламом сказали, что тоже пойдут со мной, посмотрят, как проходят наши занятия…

Через считанные дни должны были состояться соревнования по самбо на первенство между спортивными обществами города. И Костя Еремин усиленно занимался со мной, хотя ни словом не обмолвился, допустит ли меня к соревнованиям или нет. Только как бы между прочим заметил: „Полгода — не такой уж большой срок, но ты, Солтан, проявил настойчивость — кое-чему научился…“ В устах нашего тренера, скупого на похвалу, то была, понял я, очень высокая оценка.

В этот субботний день, как всегда, мы начали с разминки — провели ряд беговых упражнений, а потом позанимались штангой. Затем попарно — один против другого — повторили основные в самбо приемы.

Костя Еремин приказал всем сесть и отдохнуть.

— Вот что, ребята, — обратился он к нам, — приступаем к отбору кандидатов для участия в предстоящем первенстве. Поэтому сегодняшние схватки на ковре должны носить не тренировочный, а соревновательный характер… Начнут Эсге́р и Има́м.

Кроме зевак, среди которых находились Арслан с Исламом, за поединком Эсгера и Имама внимательно наблюдали еще двое незнакомых нам мужчин, оказавшихся представителями спорткомитета. Наш тренер все время перекидывался с ними короткими фразами… После первой пары на ковер выходили другие, и когда таким образом мы все провели схватки, Костя Еремин долго вполголоса совещался с теми, из спорткомитета. После чего сказал:

— Кого назову — останетесь. Все другие на сегодня свободны, можете одеваться.

Среди названных прозвучала и моя фамилия.

Арслан и Ислам показали мне знаками: держись!

У ковра нас осталось восемь человек. Мой вес — шестьдесят восемь килограммов. „Середнячок“! У остальных или больше, или меньше.

На ковер в подобающем спортивном облачении, подпоясанный черным поясом (а мы все были в белых, пока не имеющие права на пояса других цветов), вышел мастер спорта Илларионов, до этого изредка помогавший Косте тренировать нас. Его весовая категория — более восьмидесяти килограммов. Против него Костя поставил Ама́на, вес которого держался на цифре пятьдесят семь… Почему тренер принял такое решение? Мы не знали. Я только заметил, что Еремин шепнул что-то Илларионову, как бы наставление дал.

Борьба Илларионова и Амана напоминала игру кошки с мышкой. „Кошка“ гоняла „мышку“, и как бы ни была та упорна и бесстрашна — ничего у нее не получалось…

После Илларионов боролся еще с двумя нашими товарищами и изрядно потрепал их. Ни разу мастер спорта не позволил сделать захвата, чисто и угрожающе провести какой-либо прием.

Я почувствовал, как, напрягаясь, дрожит мое тело… Сумею ли я, по сути малоопытный новичок, как-то проявить себя в единоборстве с бывалым борцом?

Словно почувствовав мое состояние, подошел тренер, наклонился к уху:

— Борись осторожно, однако используй все свои приемы. Надеюсь на тебя.

И вот мой черед…

Илларионов слегка устал, но огромный запас его энергии был только почат, а не растрачен. Не те противники выпали закаленному бойцу! И я сам — разве тот?!

Легкая добродушная улыбка не сходила с губ мастера спорта… Есть же борцы одной с ним весовой категории, но почему тренер пускает против него нас? Как бы там ни было, нужно выкладываться полностью. И не зря Костя Еремин сказал, что надеется на меня. Значит, впрямь делает серьезную ставку на мое участие в предстоящем первенстве. И про мои приемы напомнил…

Это, скорее, не какие-то особые приемы, а сноровка, находчивость.

Там в ауле вечерами, поджидая у околицы стадо, возвращавшееся из Каракумов, чтобы отогнать свою корову домой, мы, мальчишки, чуть ли не каждый день боролись на песке. Да как еще боролись — чтоб не уступить, не осрамиться!.. И у каждого были свои излюбленные способы — неожиданных подсечек, захватов, обманных приемов… Вот та деревенская „школа“ мальчишеской борьбы дала мне, как оказалось, многое. С самых первых дней занятий в секции я чувствовал себя раскованно, не раз в схватках выручали меня аульные навыки. И Костя Еремин оценил это: „Используй все свои приемы…“

И вот я на ковре. Против Илларионова.

Когда заходил в круг, кто-то громко сказал: „Держись, дружище!“ Краем глаза заметил: это тот самый парень, что впервые привел когда-то меня в спортзал, по фамилии Самохин… И он, следовательно, среди болельщиков. И Арслан с Исламом. И сам Костя Еремин, я был уверен, желает мне успеха. Надо выстоять, постараться выстоять!

Илларионов, кажется, и в новой для него схватке с очередным кандидатом, рассчитывал на быструю и легкую победу. Он с ходу попытался провести эффектную подсечку, но я ловким движением применил контрприем, причем Илларионов, оступившись, еле удержался в стойке. Приняв это, вероятно, за случайность, он снова повторил подсечку, и опять я ответил тем же… В зале зашелестели оживленные голоса. До меня донеслись отдельные ободряющие фразы:

— Так его, Солтан!

— Действуй, наступай!..

Легко сказать — наступай!.. Он же передо мной — танк!

Илларионов старался ухватить меня за ворот куртки, но я не давался и довольно умело уходил от многих его атак. Тактику я выбрал правильную: не подпускать, по возможности, противника близко, а то обхватит и при своем весе подомнет… Самому держаться и его держать на допустимом расстоянии!

Борьба, по сравнению с предыдущими схватками, затягивалась…

Но в какой-то момент Илларионову все же удалось схватить меня за левый край ворота куртки, и он стал тянуть меня к себе. Я же стремился отцепиться. Какое-то время мы кружились, как заводные волчки. Вдруг, остановившись внезапно, Илларионов сильно ухватил меня за пояс, и я сообразил: сейчас попытается бросить через себя! Успел левой ногой ударить по лодыжке — под самый сгиб — его правой ноги… Илларионов, к восторгу зрителей, не удержавшись, грохнулся на спину, но меня не выпустил, прижал к себе.

— Ур-ра! — громче всех вопил, по-моему, Ислам.

— Знай наших! — кричал еще кто-то, из членов секции наверно.

— Молодчага, Солтан!..

Подошел тренер, коснулся ладонью моего плеча, шепнул:

— Береги силы. Работай на контрприемах. Они у тебя лучше…

Схватка возобновилась.

Симпатии всех — я спиной, что называется, это ощущал — были на моей стороне. Малейший мой удачный шаг вызывал аплодисменты. Такое внимание, разумеется, подогревало и обязывало…

Я дивился себе: не имеющий пока даже третьего спортивного разряда, так долго не уступаю мастеру спорта! И кое-что удачно получается не только в обороне — при нападении… Провел бросок через бедро, применил заднюю подножку. Оба раза после падения Илларионов вставал не спеша, неторопливо поправлял куртку. И неизменная улыбка играла на его губах.

Сердце подсказывало: не увлекайся, ты в упоении азарта, мастер все-таки дает тебе поблажку, не раз ведь мог он перевести борьбу в партер, „дожал“ бы… Но — щадит!

Однако что́ сердце?! Зрители — пусть их было мало, но они были — желали мне победы. И я, перестав осторожничать, боролся с Илларионовым уже в прямой ближней стойке, раз-другой применил жесткие приемы. Это-то, видимо, и раздосадовало опытного борца: щенок не просто зубы показывает — клыками рвать стал! И он в ответ на мои силовые наскоки использовал какой-то свой коронный прием, вроде бы не сильный, но эффектный и сверхстремительный; не успев опомниться, после трех- или четырехразового кувырка в воздухе я плашмя растянулся на ковре. В колено левой ноги будто кто-то со стороны ткнул острой иглой… Тем не менее я вскочил и возобновил схватку. Однако боль в ноге не уходила, становилась сильнее. И, осознавая всю бессмысленность дальнейшей борьбы (долго не выстою!), я сошел с ковра.

Что-то с ногой у меня…

Подбежали ребята, стали массировать мою ногу. Костя Еремин сказал:

— Легкий вывих, наверно. Сейчас подправим.

Дергали меня за ногу — раз, другой, третий, — но боль оставалась.

— Отдохни, Солтан. — Тренер потрепал меня по волосам. — Ты оправдал мои надежды.

Илларионов подошел, пожал руку:

— Из тебя выйдет самбист, сынок.

Так и назвал меня — „сынок“, хотя сам, скорее всего, был старше меня на каких-нибудь пять-шесть лет.

Самохин — а он, как я после выяснил, был гимнастом, кандидатом в мастера — тоже подошел, одобрительно заметил:

— И я, выходит, не ошибся в тебе!

Понаблюдав за борьбой товарищей, я направился в душевую. Левая нога при ходьбе сгибалась с трудом, под коленной чашечкой словно бы засел отломившийся кончик иглы: резкое движение, и тонкая, пронзающая боль ударяла в голову, по глазам… Кое-как, сильно хромая, возвратился я в зал. Поспешил ко мне Костя Еремин, потрогал колено, спросил:

— Здесь?

— Угу…

— М-да… растяжение, что ли? — Он, я заметил, был огорчен и встревожен. — Зря выпустил тебя против Илларионова…

— Он же отлично боролся! — воскликнул кто-то из ребят.

— Если до завтра боль не утихнет, появишься тут, доктору тебя покажем, он снимок сделает. Договорились? — Костя опять потрепал меня по волосам и ушел к ковру, на котором боролись двое наших, без Илларионова уже, пареньков.

Опираясь на плечи Ислама и Арслана, я встал со скамьи.

— Потопали, друзья, отборолся я, видать…

— Брось, — возразил Арслан. — Борьба серьезная была. Был бы он полегче весом — ты явно взял бы его. А то ведь — бегемот! Но ты еще покажешь себя на ковре. Теперь-то верим…

— Покажешь, — поддержал друга Ислам. — А ногу попарим — и завтра на танцы вместе пойдем… Ничего!

Однако все оказалось намного сложнее, чем предполагали я и мои друзья: на следующий день наш спортивный доктор, осмотрев распухшую ногу, отправил меня в больницу. Да еще выругал, что обратился к нему не сразу же, не вчера…

Едва я расположился в палате, туда примчался Костя Еремин. В это время с рентгеновским снимком в руках на моей койке сидел лечащий врач, расспрашивал меня…

— Что у него, товарищ доктор? — спросил тренер. — Растяжение сухожилий?

Врач кивнул.

— Кость не повреждена?

— Есть повреждение, ню не опасное. До свадьбы заживет!

— До свадьбы — ладно… А сможет он через неделю участвовать в соревнованиях? Мы надеемся…

— Вы что?! — У врача в голосе изумление было. — Полгода, как минимум, никаких больших спортивных перегрузок, кроме физзарядки да специальных упражнений… Через неделю только из больницы отпустим, а после на режиме!

— Ну-у, — разочарованно протянул Костя, — опечалили вы, товарищ доктор, всю спортивную общественность!

— Так уж?

— Да-да! — Костя подмигнул мне, а лицо у него оставалось удрученным. — Вы, товарищ доктор, уменьшили количество наших чемпионов на одну активную единицу…

— Идите, идите! — махнул рукой врач. — Да сами сюда не попадайте. Не спортсмены — костоломы!

— Держись, Солтан…

Костя ушел, вскоре следом — врач, и почти тут же в белых халатах, наброшенных на плечи, появились Арслан и Ыхлас — со свертками в руках.

— Вы что — знакомы? — удивился я.

— Пока по лестнице сюда на второй этаж поднимались — успели познакомиться, — ответил Арслан. — Мы строим дома из кирпича, а он собирает их из панелей… Вот принесли тебе кое-что, подкрепись!

К вечеру навестили товарищи по секции. Аман, студент педагогического института, с которым мы чаще всего боролись в паре, сказал, что у тренера были особые виды на меня и он, дескать, сейчас горюет: накануне первенства получил травму потенциальный чемпион! Костя Еремин, по словам Амана, специально выпускал нас против тяжеловеса, да к тому же имеющего звание мастера спорта: чтоб там, на соревнованиях, мы не терялись перед любым противником… Идея-то, может, и хорошая — вот так натаскивать неопытных пока борцов, — но я, к сожалению, очутился на больничной койке. А если и впрямь стал бы чемпионом города?

* * *

За окном зимний ветер раскачивал тонкие ветви голых, потерявших листву деревьев. Небо было тусклым, серым.

В палате лежали еще трое мужчин, и, наверно, они завидовали мне: во-первых, я попал сюда всего на несколько дней, скоро выпишут; во-вторых, меня каждый день кто-нибудь обязательно навещал… А то и по два-три раза на дню.

Уж кого я никак не ожидал увидеть здесь в палате, так это Люсю — ту самую рыжую девушку-штукатура, которая задиристыми шутками встретила мое появление на стройплощадке в самый первый, а потому памятный день… Она впорхнула в палату, и та словно бы засияла золотыми лучиками — от рыжей копны Люсиных волос, от ее веснушек, которые почему-то держались на девичьих щеках и в феврале, от ее звонкого смеха, наконец. Она, не смущаясь сама и смутив меня, низко наклонилась, поцеловала с веселыми словами: „Это по поручению нашего бригадира Суханбабаева…“ И еще раз чмокнула: „А это от имени всех девушек малярно-штукатурного звена!..“

Уходила — я в окно смотрел.

Она оглянулась, помахала рукой.

Я тоже помахал…

Милая девушка!

„Как нога у тебя заживет — пригласишь меня в гор-парк на танцы?“ — сказала на прощанье. А в карих глазах те же золотые лучики…

Но самую большую радость доставил мне своим появлением Ислам. И почему ведь? Письма принес он мне! Долгожданные…

— Эх, Солтан, некстати охромел ты, — растянув в широкой улыбке рот, сказал он. — А то заставил бы тебя плясать!

И бросил поверх моего одеяла конверты с почтовыми штемпелями…

Как только я остался один, жадно принялся читать… Начал с письма старшего брата, который вместе со своим вложил в конверт письма Акмухаммеда и Ораза, посланные на мое имя в аул.

Брат сообщал, что дома все здоровы, жизнь течет обычным порядком, справлялся о моем здоровье и о моей работе. Подробно излагал он наказы матери: не водиться с непутевыми людьми, которых, дескать, много в городе; плотно завтракать перед началом работы; если заболит желудок — лечить его настоем из гранатовых корок; не привыкать к курению и выпивке; быть осмотрительнее с городскими девушками и так далее и тому подобное! Я читал это и, будто омываемый изнутри теплой волной, улыбался, видя в этот момент, как наяву, озабоченное, в сеточке морщин лицо матери… Как ты печешься, родная, о своем отбившемся от отчего гнезда сыне, как тревожится твое бедное сердце! И хорошо еще, что не знаешь про больницу, а то вообразила бы бог весть что, заставила бы старшего сына поехать сюда, в Ашхабад, навестить, проверить, убедиться…

Брат спрашивал о моих дальнейших намерениях: буду ли снова поступать в институт, до какой поры останусь в бригаде?

„Останусь, останусь!..“

Еще были — в самом конце — заключавшие недоумение строки: „Почему ты ушел из дома дяди Нурмамеда? Жить у своих родных лучше, чем с теми, кого не знаешь. Вероятно, плохо продумал…“

Брат призывал к осмотрительности.

„Нет-нет, дорогой брат, я́ хорошо продумал… И хорошо знаю тех, с кем живу в общежитии. Знаю их, верю им. Как они мне. Не волнуйся, пожалуйста…“

Чтение братниного письма напомнило мне наши — там, дома, — вечерние семейные беседы. Собирались все за ужином и неторопливо обсуждали: что сегодня произошло, что завтра предстоит сделать… Еще вчера, казалось, было такое — и как уже далеко от меня!

Но что у друзей?

Им повезло больше, чем мне! Своего добились. Оба студенты.

Но ни зависти, ни сожаления (по отношению к себе) я не испытал… Жизнь — в продолжении, многое можно успеть в ней; а то, как все ныне сложилось у меня (бригада, работа, общежитие, товарищи, спорт…), — это ли не основательные ступени жизненного университета? Ступени, ведущие вверх, — к познанию себя, своих возможностей, к познанию самой жизни. Или не так?

Письмо Акмухаммеда было коротеньким. Не письмо — торопливая записочка. Поступил в физкультурный институт, с утра и до вечера, кроме занятий в аудиториях, — в спортзале и на стадионе… И что, мол, может быть лучше этого? А в заключение вопрос: как ты?

Ораз написал побольше. О том, что Рязань, где он теперь учится в Радиотехническом институте, старинный русский город, здесь на фоне древнего кремля стоят красивые современные здания и очень много девушек на улицах: ведь в городе еще педагогический, сельскохозяйственный, медицинский институты, другие учебные заведения… „Такие девушки — разбегаются глаза! — восклицал он в письме и, словно спохватившись, тут же переключался на наставления: — Плотно возьмись, Солтан, за изучение русского языка. Мне слабые знания в нем крепко мешают. Если бы не отзывчивость преподавателей, не помощь товарищей сокурсников — не знал бы, что и делать, хоть уходи из института! Никого же не интересует, из деревни ты или из города, судят только о твоих знаниях, о том, что ты умеешь, на что способен. А когда разеваешь рот, не понимая смысла слова, как оно пишется, стыдно бывает. Так что, Солтан, старайся, познавай…“ И еще, чуть не на страницу, в таком же духе! Оразу позволь лишь нравоучительно порассуждать!.. Страсть к математическим головоломкам и ко всевозможным наставительным рассуждениям — это его натура. И тут, в письме, он остался верен себе.

Но вот еще одно, последнее… Без обратного адреса на конверте. Однако я знаю этот почерк: аккуратные, тесно подогнанные друг к дружке буковки слегка валятся налево… Ни с каким другим почерком н’е спутаю этот!

Надорвал конверт, волнуясь до дрожи в пальцах.

Да, это было письмо от Ягшылык.

Никогда раньше писем от нее я не получал. Ни писем, ни записок. А почерк помню, потому что не раз держал в руках тетради Ягшылык. „Солтан, — подбегала она на перемене, — а ну-ка взгляни: правильно ли просклоняла я слова по падежам?..“

Ничего особенного на первый взгляд в письме Ягшылык не было. Однако в каждой строке, в каждом слове слышался мне ее голос — и ласковый, и насмешливый, и неизъяснимо милый моему слуху!

„Солтан, — писала она, — разве я не просила тебя: поменьше кури, а побольше читай! Не послушался, потому не поступил в институт. Слышала, что придумал ты себе за это наказание: бегаешь с этажа на этаж под непосильным грузом кирпичей. Как мне тебя, бедненького, жалко! Зачахнешь, превратишься в серую тень, и, когда приедешь в аул, даже наши собаки не узнают тебя. И мимо меня пройдешь, как мираж…“

Вот язычок, вот насмешница!

„Солтан, еще я слышала, что в городе парни с девушками ходят в кино, взявшись за руки, никого не стесняясь, не боясь. И ты так делаешь? Наверно, да. Ты же теперь городской, про аул наш совсем не вспоминаешь…“

Еще как вспоминаю, и если про аул, то и про тебя, Ягшылык! Ни с кем я тут не хожу, взявшись за руки…

Не хожу и ни к одной из девушек близко не подойду, только пиши мне вот такие письма!

„Смотри, Солтан, увлекшись ашхабадскими девушками, опять провалишься на вступительных экзаменах, никогда не станешь студентом. Приеду сама поступать и за твое легкомыслие уши тебе пообрываю…“

Приезжай, а уши — вот они, пожалуйста!..

Но концовка письма была несколько иной по интонации, и я почувствовал в ней встревоженность Ягшылык.

„О том, что хочу поехать учиться в Ашхабад, родителям еще не говорила. Как-то раз намекнула об этом — отец нахмурился, промолчал. Не уверена, что согласятся они. Но время есть. Может, удастся убедить… Будешь мне писать — посылай письмо на имя Шеке́р, дочери Джумамура́да-милиционера. Поступающие к ней письма дома не вскрывают. И твое она передаст мне. Пиши, Солтан!“

Я напишу, Ягшылык! Напишу тотчас и завтра еще напишу…

Ты только отвечай!

НОЧНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Вышел я из больницы — день был в разгаре.

Куда — в общежитие, на стройучасток?

И поехал я на строительство…

Появился — ребята обступили, девчата сбежались, а у меня при виде их ком в горле.

— Выпустили нашего самбиста?

— Вот я, други…

У Суханбабаева глаза лучатся, но спросил строго:

— К работе разрешили приступить?

У меня на руках больничный, строго предписано воздержаться от тяжелых физических усилий, рекомендовано неделю постельный режим соблюдать, но я говорю бригадиру:

— Советовали не перетруждать ногу, однако что полегче — можно!

— Ладно, иди в прорабскую, — разрешил он. — Кое-что там по письменной части нужно довести, еще рапортички оформить… Я объясню. Выдача инструмента, спецодежды тоже на тебе будет.

— Есть, бригадир! — радуюсь я.

С парнями — Сергей. Первый день после сборов и мотогонок в Казахстане на работу вышел.

— Ну, Солтан, и тебе, и мне на этот раз не повезло!

— А ты, Сережа, что?

— На втором заезде рама у мотоцикла полетела, через голову я кувыркался, но вот, видишь, ничего… Два синяка и царапины. Всего-то! Могло быть хуже.

— Еще бы! А это — плюнуть… А вот не показал себя — жаль.

— Какие наши годы, Солтан! Покажем еще… И ты не переживай.

— Врач сказал, что заниматься самбо — лишь через полгода…

— Большой срок, конечно.

— Потерплю…

Неунывающий Сергей, и меня он подбадривает… Но все мы в бригаде знаем, как надеялся он на успех, на победу. Надеялся вернуться со званием мастера спорта.

И еще Сергей говорит:

— В спорте, Солтан, как в жизни. Вышибло неожиданно из седла — вдвойне трудись. Тогда и упущенное нагонишь, и к намеченной отметке подойдешь. А раскис, расслабился — значит, под гору пошел, вниз!

— Моралист ты, Серега, — смеется Арслан.

— Нет, — Сергей качает головой, — Ведь спорт что? Это модель жизни в ее сконцентрированном виде. Путь к победе — наперекор поражениям, через соленый пот, через черную, выматывающую работу!

— Но наша работа светлая, — тоже смеется и вступает в разговор Суханбабаев. — Мы дома строим, а это для людей счастье, радость… Так что по местам, работнички!

* * *

Бригада завершала строительство дома.

Боли в ноге у меня еще не унялись, и к носилкам пока встать я не мог.

Бригадир Суханбабаев, когда я, как обычно, пришел утром на стройку, сказал мне:

— Не подменишь ли нашего ночного сторожа, Солтан? Ему в Мары́ нужно поехать, на свадьбу племянника… А ты все равно, вижу, без дела не можешь, ищешь его для себя. Но, как сторож, поглядывай! И бригадное имущество, и стройматериалы — всё под твою ответственность. Согласен?

— Надо — я готов!

— Тогда возвращайся в общежитие, отдыхай. А к концу смены приедешь, примешь дежурство…

Я надеялся выспаться, чтобы ночью бодрствовать; долго лежал под одеялом, натягивал его на голову даже, но сон не шел ко мне. А потом кто-то постучал в дверь. Пришлось встать…

На пороге нз коридорного сумрака возник Ыхлас.

— Заходи, — обрадовался я его появлению. — Пропал куда-то, носа не кажешь… Уже хотел сам к тебе наведаться!

— Подшефному колхозу ездили помогать.

Ыхлас — обратил я внимание — был весь какой-то помятый, что одеждой, что лицом… Под запавшими глазами отечные мешки.

— Не захворал ли?

— Надо завязывать, — со вздохом проговорил он. — Переборы пошли…

— Во-он что!.. — возмутился я. — Что же ты так пьешь-то?!

— Не в ту струю попал, — усмехнулся он. — Ничего… Выберусь на сухое место! Выговор, правда, получил. За прогулы.

— Докатился! Да ты что, Ыхлас?!

Битый час толковал я с ним — и ругал, и убеждал… Он покорно слушал, опустив голову.

— Хватит, — сказал потом, — я сам, Солтан, все понимаю… Если есть, дай мне двадцать рублей. Подзадолжал, расплатиться надо.

Уходя, предложил:

— Прошвырнемся вечером в горпарк? Вдвоем.

— С удовольствием бы, — ответил я. — Но у меня работа…

— В ночь?

— Да. — И я рассказал о поручении бригадира.

— Не везет!

И по интонации голоса, и по глазам Ыхласа я понял, что он звал меня с собой в горпарк, то ли боясь своего одиночества, то ли надеясь, что со мной у него совсем по-другому, чем с кем-либо еще, пройдет вечер… И в душе я тоже пожалел, что не смогу пойти с ним.

А ушел Ыхлас — все думал я о нем… Что же это он так сломался? Наверное, совсем другие ребята возле него в общежитии, не такая, как у нас, бригада… А что, если поговорить с Суханбабаевым и с нашими парнями — чтобы перевести его, Ыхласа, к нам в бригаду? Стройучастки разные, но трест-то один!

С этой мыслью и отправился я на ночное дежурство…

Был вечер, и я неторопливо ходил по стройплощадке, поеживаясь от сырой прохлады. Раскачивались на ветру электрические лампочки на столбах, освещая штабели кирпича, груды досок, мешки с цементом, которые лежали отдельно под дощатым навесом.

Зияли черными пустыми глазницами еще не застекленных окон коробки строящихся домов, иные из которых стояли пока без крыш, да и стены не всюду были подняты до необходимого этажного уровня. От этих темных и холодных зданий веяло стылостью, даже тревогой какой-то. И ведь по-другому выглядят они днем при свете, под солнцем! И конечно, совсем по-другому дома станут смотреться в ночи, когда их окна засияют огнями, эти огни отразят уют и тепло обжитого человеческого жилья…

Сумерки сгущались, шум большого города постепенно делался тише.

Я пошел в прорабский вагончик, посидел там, согреваясь, и потом снова долго ходил по площадке. А вернулся в вагончик, поставил на электроплитку чайник. Пора было перекусить.

Уже дымился чай на столике, я резал хлеб, когда за тонкой стеной послышались чьи-то шаги…

Выглянул — человек шел к двери. Ко мне.

— Ыхлас?!

— Я это…

— Ты чего?

— Некуда податься, дай, думаю, загляну…

— И молодец! Тут, видишь, даже топчан с подушкой есть. Мне спать не положено, а ты — пожалуйста! Прикорни, если захочешь…

— Я, может, уйду еще…

— Садись, садись! Ужинать будем.

Я обрадовался: вдвоем на посту — не одному! И чего ему уходить? Пусть тут дрыхнет…

Говорили о том о сем… И опять подмечал я в облике Ыхласа какую-то взъерошенность, даже глаза, казалось мне, были у него другие: тревожный блеск не уходил из них. Отвечал он порой невпопад, словно бы погруженный в свои тяжкие, угнетавшие его думы.

— В армию бы уйти, — вздохнул он, — да вот снова комиссию не прошел, не взяли. Плоскостопие нашли.

— Да ничего ж не заметно по тебе!

— А они заметили…

— В Халач не ездил? — спросил я.

— Надо бы, а то мать обижается… Соберусь как-нибудь.

— Когда у меня отпуск будет — давай вместе махнем?

— Угу… Хорошо бы. Да ведь нескоро…

— Лучше нескоро, чем никогда! Что ты все прислушиваешься?

— С чего ты взял… Ветер. Бр-р!..

— Проводами звенит… Ешь!

— Да не хочу я…

Может, час прошел или больше даже.

Вдруг я услышал неподалеку — как мне почудилось, в границах строительной площадки — приглушенный шум автомобильного мотора.

— Никак машина? — взглянул я на Ыхласа.

— И что? На дороге где-то…

— Да нет, здесь! Пойду я.

Ыхлас метнулся к двери, загородил выход:

— Не ходи, Солтан!

— Ты что?! А вдруг воры?

— Не ходи!

— Сдурел?

Ыхлас стоял, преграждая мне путь, и лицо его дергалось, как больное, в судорогах.

Мотор машины звучал все отчетливее…

Я резко оттолкнул Ыхласа и рванулся из вагончика. Так и есть!

В слабом, мутноватом свете я увидел, как двое незнакомцев, взяв из-под навеса по мешку цемента, качаясь под ними, тащили их к пролому в ограде. Там, конечно, и стояла машина…

Может, уже сколько-то мешков вынесли?!

— Стой! — закричал я. — Бросай мешки!

Но воры, как я предполагал, моего окрика не испугались и не побежали. Опустив тяжелые мешки на землю, они выжидательно смотрели на меня.

Оба были рослые, крепкие…

Их двое, я один.

Ыхлас?

Струсил он или с ними заодно? Закрадывалось сомнение…

— Ну-ну, иди, иди поближе, — угрожающе проговорил один из этих ночных гостей. — А лучше сматывайся в свой вагончик, запрись и сиди там тихо. Ничего не видел, ничего не слышал!

Мы стояли на расстоянии десяти — пятнадцати метров друг от друга. Я с тоской подумал: „Ни палки под рукой, ничего такого, чем бы можно было обороняться… Кирпичи, доски — за спиной, в стороне. А у этих, у каждого — по руке в кармане. Жест куда как многозначительный! Не за ножи ли держатся?“

— Ничего не выйдет у вас, мужики, — сказал я как можно громче и сам не узнал своего голоса. — Ничего не выйдет!

— Ты вот что, сопля, исчезни! — прошипел второй, будто безнадежно простуженный он был, с осипшим голосом. — Возьмем — и шито-крыто… А будешь шебурхать-ся — кишки вокруг шеи намотаем!

И прав я был: с ножами они! Блеснуло лезвие…

И тут, скосив глаза, увидел я в шаге-другом валявшийся на земле витой железный прут — кусок от арматуры… Метнулся к нему, схватил. Ну — это уже что-то! Не с голыми руками…

— Ах, падла такая, — закричал первый, тот, что грузнее был, с усами подковой. — Возникаешь? Попишем тебя, падлу такую…

— Не трогайте его! — услышал я за спиной страдальческий, почти плачущий голос Ыхласа. — Не трогайте!

Ыхлас подбежал и встал рядом со мной.

— Ты что, козел? — просипел „простуженный“. — Ты куда нас привел? Забыл, что делать должен?

— Не трогайте! — И голос у Ыхласа стал тверже, непримиримее. — Я привел — я и не дам!

Незнакомцы переглянулись, и первый — усатый, сплюнув, жестко и так, что мы услышали, сказал напарнику:

— Он же опосля этого заложит нас… Кончать надо. Пошли!

И они бросились на нас.

— Держись! — крикнул мне Ыхлас. — Я с тобой! — И сам тут же рванулся навстречу грабителям…

Я — за ним, сжимая прут — оружие свое.

Ыхлас — успел я заметить — отбил занесенную для удара руку „простуженного“, сам успел ударить его, но тут же, коротко вскрикнув, покатился по земле… Железным прутом с размаху полоснул я по ногам набегавшего бандита, и этот же прут спас мне жизнь: отмахнулся им от ножа, с которым налетел на меня уже „простуженный“…

И в эти секунды вдруг раздалось:

— Солтан, мы здесь!

— Осторожней, Солтан!..

Мчались к месту побоища наши ребята — Сергей, Ислам, Арслан…

* * *

Бандюг мы скрутили. Третий — водитель машины — уехал было „с места происшествия“, но на другой день милиция разыскала его.

Ыхлас получил глубокое ножевое ранение — в подреберье. Но по счастью, жизненно важные органы оказались не задетыми (это узнал я, разумеется, после). Он тут же на „скорой помощи“ был отправлен в больницу.

Началось следствие…

И это чудо, диковинное везение, что ребята из бригады подоспели в самый-самый момент… Они были в кино, после заглянули в городской парк, а возвращаясь в общежитие, решили забежать ко мне, на стройплощадку. Скучает, мол, там наш Солтанчик! Ислам даже предложил: „Тихонечко проберемся на территорию и напугаем!..“

Но без них нашлись пугать-то! Да как еще…

ИЗ ОТПРАВЛЕННОГО В АУЛ — ДЛЯ ЯГШЫЛЫК — ПИСЬМА

…Пишу под стук поездных колес и снова хочу вернуться к тому дню, когда наша бригада сдавала новый дом. Это второй уже с тех пор, как я каменщик. Первый был завершен нами в канун Нового года, а второй сейчас — к празднику Великого Октября.

И не оговорился я, назвав себя каменщиком. Пройдя выучку у Сергея (а по существу — у всей бригады), работал я уже самостоятельно.

Комиссия приняла наш дом с хорошей оценкой, а за досрочную сдачу его, да при отличном качестве, начислили нам премиальные. Вечером бригадир Суханбабаев пригласил всех нас к себе домой на праздничный плов. Ведь сдача бригадой нового дома — это праздник. Наверно, не нужно объяснять почему…

Так вот, Ягшылык, во второй половине дня — до того как пойти к бригадиру — с премиальными в кармане отправился я по магазинам. Купил себе шерстяной свитер, купил японскую шаль для мамы, и привлекла мое внимание красивая гуляка[2] — с необыкновенно тонкими, выразительными узорами. Прелестная вещица! Наверно, изготовил ее очень опытный, искусный мастер. Не мог я глаз оторвать… И знаешь, купил я эту гуляку! Для кого? А ты не догадываешься разве? Думал, что приеду в аул, увидимся мы с тобой… Надеялся, Ягшылык.

Ну, ладно… Гуляка лежит на дне моего чемодана, а поезд мчит в неведомую даль, куда-то на север, и я постараюсь рассказывать по порядку. Только не обращай внимания на плохой, неровный почерк: вагон потряхивает, и буквы получаются кривыми.

Вечером, в назначенный час, я появился в доме у нашего бригадира, и там была уже почти вся бригада. У Суханбабаева восемь детей, старший сын учится в университете, а младшенькая ходит в первый класс, и, бывая в этой дружной семье, отдыхаешь душой. Тут царят мир, лад, любовь, взаимное уважение. Я хотел бы, чтобы когда-нибудь у меня была бы такая же семья… Не смейся, пожалуйста (да-да, догадываюсь, что, прочитав это, ты рассмеялась!). А если серьезно: разве нельзя помечтать о хорошем?

Ну вот… Позже всех прибежал запыхавшийся Арслан и сказал во всеуслышанье: „Друзья, я только что из общежития. Туда принесли повестку из военкомата на имя Сол-тана. Его призывают в армию. Видите? Это она, повестка!..“

В общем, Ягшылык, этот бригадный вечер превратился в проводы: меня провожали на военную службу. Сколько сердечных слов было сказано, сколько песен спето… И бригадир Суханбабаев сказал: „К нам в коллектив год назад пришел мальчик, а на защиту Родины мы посылаем закаленного и умелого в труде юношу, молодого человека, который будет надежно держать боевое оружие в сильных рабочих руках!“ Я запомнил эти слова — и не потому только, что торжественно они прозвучали, а потому еще, что в них правда. За год я вырос, Ягшылык, я стал совсем другим, будто поднялся на высокую гору, откуда виден мне теперь весь мир.

Ыхлас горевал: „Уезжаешь, а меня не взяли…“ Он ведь теперь живет в нашем общежитии, в той же комнате, где жил я: с Сергеем, Исламом, Арсланом. Суд, который сурово воздал тем самым бандитам, в отношении Ыхласа ограничился условным наказанием, и когда он, подлечившись от ранения, вышел из больницы, Суханбабаев добился, чтобы его зачислили к нам в бригаду. С нашими парнями не пропадет!

Где буду служить — пока не знаю. Сразу же напишу тебе… А поскольку нет у меня твоей фотографии — буду доставать из чемодана гуляку и на ее сверкающей поверхности стану ловить твое отражение. Как это у меня получится? Выйдет, не сомневайся! А встретимся когда, она, эта гуляка, прошедшая со мной много дорог, вернется к тебе. Почему „вернется“? Она же твоя, а пока это мой талисман. На счастье!

Приедешь учиться в Ашхабад — обязательно посмотри жилые дома, которые я строил своими руками. В их солнечных окнах поймаешь мою улыбку! Смеешься? А вот как разыщешь эти дома — сама убедишься, что так. Называю тебе их адреса…

* * *

Стучат, стучат поездные колеса…

В вагоне, в котором мы, новобранцы, едем к месту своей будущей службы, — хохот, веселые голоса. Это утверждает себя в коллективе наш вагонный Василий Теркин — острослов, шутник, выдумщик с задорными глазами, в замшевой кепочке, которую он завтра сменит на пилотку. Как и мы все…

Строго хмурит брови сопровождающий нас сержант с эмблемами артиллериста на петлицах, но и он, прислушиваясь к очередной забавной истории Теркина, улыбается.

Я смотрю в окно.

Белые украинские хаты, белые березы…

Совсем другая, чем наша туркменская земля, но тоже своя, родная.

Что ждет впереди, что будет у меня там, „за далью горизонта“, — не знаю.

Но что не раз оглянусь я на минувший год и что он на всю жизнь, — это уж точно…

Каушут Шамыев

ТАЙНА СТАРОГО УЧИТЕЛЯ

Психиатр попросил меня раздеться.

Я снял рубашку.

— И брюки, — добавил врач.

Я выполнил приказ.

— Ого! Фигура — что надо. Занимаетесь спортом?

— Немножко.

— Хорошо. Допускаете какие-либо излишества?

— Я студент, доктор.

— Ягши. Хорошо, когда всё в меру. Одевайтесь.

Записав что-то в карточку, врач отложил ручку и поглядел на меня долгим взглядом. Я со страхом ждал его приговора.

— Ничего опасного, — как бы читая мои мысли, отозвался психиатр. — Вам никогда не бывать нашим больным, у вас всё в порядке. Педагогическая деятельность вам не противопоказана. Идите, молодой человек.

С самого детства мое воображение преследовали странные вещи — связка цветных карандашей и две стреляные пистолетные гильзы. Что это такое, я не мог понять, но перед окончанием университета я решил посоветоваться с психиатром.

Но даже и теперь, когда стало ясно, что со здоровьем у меня в порядке, все же какое-то смутное беспокойство не давало мне покоя.

У ворот диспансера я встретил знакомого из редакции республиканского радио, куда я иногда приносил свои рассказы и очерки.

— Ой, джан![3] — воскликнул маленький человек, имя которого было Ягму́р. — Ты что тут делаешь? Заболел?

— Да нет, так просто…

— Сюда так просто не приходят. А может быть, ты тогось, чуть-чуть? — И он покрутил пальцем возле виска.

— С чего это вдруг?

— Ты ведь поэт, а они всегда мозгами не в ту сторону.

— Это у тебя они не в ту сторону… — пробурчал я недовольно и поспешил попрощаться с неприятным человеком.

Направляясь к центру города, я старался забыть о цветных карандашах, гильзах и психиатре, но не так-то просто было это сделать. "А может быть, я действительно "тогось"? — думалось мне. — Ведь не может же здорового человека столько лет преследовать одно и то же виденье!.."

Оказалось, что может, да еще как. Спустя некоторое время тайна карандашей и гильз открылась.

* * *

Ах, как быстро летят годы! Вроде бы еще вчера мы закончили десятилетку и поступали в университет, а вот уже прошло пять лет. Казалось бы и не очень большой срок, а вот не сегодня завтра будет распределение, и мы, выпускники, разлетимся в разные концы республики. Что делать, такова жизнь!

На курсе нас двадцать восемь человек. Лучшим из всех для меня был Дурды́. Мы всегда находили с ним общий язык. Перед распределением он спросил: "Ну, Байра́м, куда хотел бы пойти на работу?"

— Учителем в школу, — ответил я.

Дурды не поверил. Очки его блеснули на солнце.

— Учителем? — удивился он. — Но ведь это чисто женская работа!

После распределения, когда я вышел из кабинета декана, Дурды, опередив остальных, подошел ко мне.

— Ну, а куда тебя направили?

— Куда хотел, — ответил я. — Где когда-то работал мой отец.

Я видел — Дурды волнуется. Взяв его за руку, я улыбнулся и повторил:

— В интернат, Дурды-джан, в интернат.

— Эх ты, верблюжонок, — огорченно вздохнул он.

— Спасибо.

— У тебя же прямая дорога в литературу. Ты — талант. Вах-вах, что на свете делается, а, что делается?!

Дурды, искренне огорченный, пошел прочь.

Прошло дня два. Я вышел из университета и направился к памятнику Неизвестному солдату, что был расположен рядом. Между высокими лепестками, отлитыми из бетона, метался огонь. Платком из зеленого шелка свисали над ним кроны карагачей и тутовников. Маленькие туи замерли, словно часовые на посту.

И тут я заметил Дурды. Брюки на нем были помяты, туфли грязны, куртка выпачкана чем-то белым.

— Привет, старик! — крикнул он развязно, приближаясь ко мне.

— Салам! — ответил я.

— Обиделся?

— Бывает. Что-то тебя не видно было эти дни?

Дурды стал протирать очки.

— Ты извини, Байрам, но я так и не могу понять, почему ты избрал педагогику. Тебя сбило с пути телевидение своими передачами о просветителях? Ведь ты — гордость курса, поэт!.. Ты сам-то хоть понимаешь, что наделал?

— Конечно.

— Извини, Байрам, но ты поступил неразумно. Иди откажись от назначения.

— Я что — тронулся? Учительство — моя мечта.

— Ай, шайтан! Байрам, ты пойми, я боюсь, что ты загубишь свой талант, занимаясь ненужным тебе делом.

— Успокойся, Дурды. Все идет отлично.

— Да ты пойми, другие будут публиковаться, а ты с этими желтопузиками в каком-то Безмеи́не. Ты же можешь стать корреспондентом по Туркмении какой-либо центральной газеты. Вот твоя настоящая перспектива!

— Думаешь?

— Ты совсем верблюд или только притворяешься? Писать ты можешь, конечно, в любом месте, но Ашхабад — центр ученой и литературной мысли. Здесь возможность роста.

— У-у, какой ты умный! Ты сказал правильно: писать можно везде. Было бы желание.

— Ты помнишь, что сказал Горький?

— Что?

— "Талант, как драгоценный камень: его надо найти, отшлифовать, вставить в оправу и только тогда он засверкает".

— А что сказал Макаренко?

— Он много чего говорил. Но ты-то пойми, большому кораблю — большое плавание.

Я промолчал.

Дурды, видно, понял, что меня не переубедить, задумался.

Но вот он поправил куртку, разгладил джинсы, словно готовясь к выходу на сцену, и сказал:

— Ладно, я прочитаю тебе один монолог из моей пьесы, но если это плохо, ты не смейся. Договорились?

— Валяй, — ответил я, умолкая, ибо перед моими глазами снова всплыла связка цветных карандашей и гильзы. "Может быть, я действительно ошибаюсь? — подумалось мне. — А в школу напросился потому, что какой-то пунктик у меня? Может, и впрямь пойти и отказаться от направления в интернат? Ведь мне дали вызов из газеты…"

А гильзы, позванивая, купались в лучах солнца, словно воробьи в воде арыка.

— Меджнун[4], ты и есть меджнун, — неожиданно для самого себя произнес я вслух.

— Что ты сказал? — опешил Дурды.

— Читай, говорю, читай.

Он снял очки, протер, вынул из нагрудного кармана несколько листков, ручку, взмахнул ею в воздухе и напряженно произнес:

— "Тихо, ребята! Ведите себя хорошо, слушайте внимательно. Потом я каждого в отдельности буду спрашивать… Последняя парта, прекратите свою возню. Сегодняшняя наша тема называется… — Дурды запнулся, почесал затылок. — Ну, да… Тема понятна. Ты, черненький мальчик, будешь вести себя хорошо или нет? Почему ты сидишь, когда к тебе обращается учитель? А ну, скажи-ка мне, почему ты так плохо ведешь себя? Что не поделил с этой девочкой?"

Подражая голосу ученика, Дурды продолжил:

— "Товарищ учитель, это она сама обижает меня…"

Дурды умолк и посмотрел на меня, словно спрашивая: "Ну, как?"

— Материал, товарищ драматург, освоен слабо, — оценил я. — Мало мыслей, фактов, образности. Чувствуется, что автор пьесы плохо знает жизнь школы. Учитывая все это, считаем, что публиковать пьесу пока еще рано. С уважением и пожеланием новых творческих успехов, редактор журнала "Пионер"… — как бы читая ответ на пьесу, произнес я.

Дурды грустно посмотрел в мою сторону, пряча написанное в карман куртки.

— Один — один! — признал он. — Это я изобразил твой первый урок в школе, Байрам.

Дурды опустился на скамейку, глаза его стали смотреть поверх очков на огонь памятника Неизвестному солдату, и он спросил меня так, будто хотел чем-то досадить:

— Вот ты мне хоть голову отруби, но я никак не пойму, почему ты хочешь пойти в учителя? Ты действительно веришь, что перед тем, как начать писать, писатели идут в народ и изучают жизнь?

Шаблонная фраза прозвучала очень смешно, но я на нее откликнулся всем сердцем.

— Тебе нужна моя правда?

— Да.

— Она не так проста. Сразу и не понять.

— Конечно, где уж нам. Ты просто упрям.

— Тебя когда-нибудь преследовали связка цветных карандашей и две пистолетные гильзы.

— Что это такое?

— Тогда сиди и молчи.

— Байрам, при чем тут карандаши и гильзы?

— Если бы это я знал… Иногда мне кажется, что я тогось — тронулся…

* * *

Когда-то отец мой работал учителем. Каждый день я выходил на улицу встречать его. Он передавал мне стопку тетрадей, завернутых в белую бумагу и говорил:

— Отнеси их в комнату, положи на стол. Да неси осторожно, чтобы не помялись.

Я, гордый тем, что выполняю такое ответственное поручение, вышагивал мимо соседей, задрав нос. Утром, едва встав, я бежал и приносил отцу вчерашние тетради, а он, гладя меня по голове, говорил:

— Пусть они пока полежат. Я еще не успел их проверить. Завтра возьму.

Отец иногда засиживался за своим столом до поздней ночи, делая пометки красным карандашом в тетрадях. Тогда я еще не знал, что красным карандашом он правил ошибки и ставил отметки.

Однажды я надел его рубашку, галстук, взял в руки книжки, тетради и вошел в комнату отца.

— Папа, теперь я тоже учитель, — сказал я, замерев у стола. Отец погладил мою голову и ответил:

— Вырастешь и станешь учителем, сынок. Вместе будем ходить в школу.

Но вместе в школу нам ходить не пришлось.

Как-то я прибежал с улицы, вошел в дом и увидел, что папа куда-то собирается. И был он в одежде, которую я никогда на нем не видел.

— Ты же говорил, что в школу учителю нельзя ходить в сапогах? — удивился я. — Почему же ты их надел?

Отец поднял меня к потолку.

— Такие дела, Байрам, праздник мой[5]. Теперь я красноармеец. Иду защищать нашу Родину.

— А когда вернешься?

— Скоро, очень скоро, сердце мое.

— Привези мне тетрадок и цветных карандашей.

— Хорошо, сынок! Хорошо! Только ты жди меня.

И мы пошли провожать папу.

— Сыночек, дорогой, слушайся маму. Скоро тебе идти в школу. Хорошо учись. Если я не вернусь с войны, возьми мою папку. А когда станешь учителем, продолжай мой путь. Даешь слово?

И тогда я впервые заплакал. Почему я плакал, не знаю, но мне очень не хотелось выпускать из рук ноги отца, обутые в сапоги, которые я крепко обнимал.

Подъехал фургон. Отец взобрался на него и уехал. И больше он не вернулся.

Так стал сиротой. Я и не подозревал, что становлюсь им второй раз.

* * *

— Вот и все, — закончил я свой рассказ, обращаясь к Дурды.

— А при чем тут цветные карандаши и патроны?

— Не знаю. Но что-то в них есть. Ты знаешь, я даже к психиатру ходил.

— И что он сказал?

— Педагогическая деятельность не противопоказана. И теперь иду в интернат.

— К таким же сиротам? У одних родители погибли в автомобильных авариях, у других — алкоголики.

— Подожди, а почему ты такой мятый? — спросил я у Дурды.

— Окончание праздновали. Отец денег дал. Гульнул малость.

— Тебе позавидовать можно.

— Конечно. И тебя учу, как надо свою жизнь устраивать, а ты все свое гнешь. А что ты будешь делать среди своих сирот — совершать трудовые подвиги в пределах зарплаты?

— Что делать. Каждому свое.

— С такими надо уметь работать. Это тебе не маменькины сынки, вроде меня. К ним нужен подход и подход. Интернатские, чуть что, тотчас голову оттяпают. Терять им нечего. Это мы после школы сразу к маме бежим. А для них школа — и дом, и отец, и мать. Верно говорю? Подумай, хорошо подумай, Байрам.

— Послушай, Дурды, а ты-то куда идешь работать?

— Работать? Не-ет. Я уж погожу. В аспирантуру подамся, отец устроит. Три года во житуха будет!

На соседнюю лавочку опустилась горлинка. Одна ее лапка была без одного пальчика. Глаз-кишмишинка боязливо посматривал в нашу сторону.

— Да, отец у тебя — сила!..

— Не то слово! Могучий человек. Хочешь, он тебя к себе возьмет, а?

— Спасибо, — поблагодарил я, — но меня ждут дома. — Дурды, конечно, не понял того смысла, какой я вложил в эту фразу. — Тебе этого не понять, друг. У тебя и мать, и отец. А я рос сиротой и хорошо знаю, что такое в жизни человека, когда кто-то, где-то ждет. И тем — интернатским тоже хочется жить счастливыми.

— Не прикидывайся, — послышалось в ответ. — Какой же ты сирота? Таких матерей, как твоя, надо еще поискать.

Действительно, таких матерей, как моя мама, наверное, немного на свете. И все-таки, как мне иногда хотелось, выходя из дома, вложить руку в руку отца. Как я завидовал тем, кто мог делать это. А как росли те, у кого не было ни матери, ни отца? Сиротство — тяжелая участь. С самого раннего детства такой ребенок должен научиться лицом к лицу, один встречать и горе и все обязанности жизни.

Нет, и еще раз нет — мое место в интернате, там, где когда-то преподавал отец.

Дурды вздохнул. Помолчал, глядя в одну точку.

— Знаешь, — вдруг встрепенулся он, — видно, правильно говорят аксакалы: что умному навек, то глупому ненадолго. Может быть, действительно я обнажил меч на комара. Ты всегда был у нас мудрецом. А я иду по линии наименьшего сопротивления. На большее меня не хватает. Извини, но я желаю тебе добра от всего сердца.

И мы пожали друг другу руки.

* * *

Первый день осени — Первое сентября. Падают на землю желтые листья. Воздух чистый, прохладный, не то что августовский. Настроение, как у первоклассника, идущего на первый урок.

Еще вчера вечером я раз пять проверил, все ли положил в папку, которая осталась мне от отца. Утром я сделал то же самое — раскрыл ее.

— Не волнуйся, сынок, все будет хорошо, — успокаивала мама, подавая на стол завтрак.

Я надломил чурек, потянулся за сузьмой[6], но тут перед глазами всплыла связка цветных карандашей и гильзы пистолета.

Рука у меня дрогнула, ложка упала в тарелку, а глаза непроизвольно скосились в сторону папки. И я вдруг впервые почувствовал, что есть какая-то большая связь между карандашами, гильзами, папкой и интернатом.

"Какая?" — мысленно я спросил у мамы, заглядывая в ее глаза. И словно в ответ, она воскликнула, вытирая невольно набежавшие слезы:

— Как ждал этого дня твой отец! Как бы он был рад, провожая тебя на работу в школу. Он всегда говорил: главное, чтобы он любил людей, был бы к ним всегда добрым. Ну, сынок, пора, иди… Да благословит тебя аллах.

— Ты же неверующая.

— Конечно, но так уж ведется, сынок. Я очень волнуюсь за тебя, вот и говорю, что на язык попадется.

На дворе она забежала вперед и вылила передо мной кружку воды. Так раньше благословляли караванщиков, уходивших в дальний путь.

У интерната я встретил двух ребят.

— Здравствуйте, учитель! — сказал один из них.

Мне было очень приятно услышать эти слова. Я готов был расплыться в улыбке, но взяв себя в руки (учитель!), ответил сдержанно:

— Здравствуйте, дети!

А самому хотелось пуститься в пляс от счастья.

Прошел двор интерната, вошел в учебный корпус. А вот и знакомая учительская. Кажется, все в сборе. И директор, седой человек, тоже здесь. Рядом с ним сидел завуч. У него на левой стороне верхней губы виднелся большой шрам. Алтынта́дж — так звали завуча. С ним я познакомился, оформляясь на работу. Все внимательно слушали пожилого учителя с крутым крепким затылком.

— Здравствуйте!

Мне ответили по-разному, как видно стараясь не мешать старому учителю.

— Одним словом, — продолжал старый учитель, — если сам неуч, нечего хвалиться предками. — И вдруг утих, посмотрев в мою сторону. Лицо его напряглось, маленькие глаза буравили меня насквозь.

Опять тоненько звякнули гильзы, замельтешили цветные карандаши.

Весь внутренне сжавшись, я кивнул старому учителю, попытался улыбнуться. Но это была не улыбка, а скорее гримаса. По спине пробежал холодок. Что-то будет. Ох, что-то случится.

* * *

Мне сразу дали много часов по языку и литературе. И тут же хотели назначить классным руководителем. Но я отказался, считая, что для такой сложной работы у меня пока еще мало опыта.

Хозяин маленьких черных глаз, присутствовавший при этом разговоре, улыбнулся и тихо сказал:

— И в вороньем гнезде могут вырасти орлы… Если угодно, — добавил он, — я могу взять над ним шефство.

— Большое вам спасибо. Иметь такого опытного наставника, как вы, просто счастье, — поблагодарил я.

— Ну вот и договорились, — ответил хозяин черных глаз, посмотрев на директора.

Тот согласно кивнул.

В коридоре старик спросил меня:

— Байрам Чары́ев. Так, значит, вы и есть сын Чары Назарова?.. Очень хорошо! Да, такой человек и так нелепо погиб!.. О, эта жизнь…

— Папа погиб на фронте.

Старый учитель, мне показалось, вздрогнул, даже побледнел.

— Да, да, я знаю, мальчик мой, — проговорил он поспешно. — Я тоже фронтовик. У меня три ранения и контузия. Со Сталинграда начал и — до Германии. А Чары, кажется, погиб под Курском?

— Да.

— Вижу, что для тебя он всегда живой, хоть и убит. Молодец, так и надо хранить память о тех, кого нет. Тот уже не мертвый, кого так долго помнят. А вот я, видно, исчезну сразу. И вспомнить будет некому.

— А дети?!

— Увы, не суждено было мне их иметь. Одни мы со старухой.

— Извините, ага, не знаю, как вас зовут.

— Адамгу́л.

— Красивое имя. Цветок человечества.

— Имя-то красивое, но этого одного в жизни недостаточно, — ответил старик. — Надеялся, что после войны дети появятся. Но куда там. Вот и приходится любоваться чужими…

— Но у ва́с, должно быть, столько учеников! Все равно, что свои дети, Адам Гулович.

— Не надо так официально, — перебил меня старик. — Зовите просто Гуль-ага.

— Хорошо, Гуль-ага.

— Скажи, а отец тебе никогда не рассказывал о милиционере, которого очень хорошо знали в вашей семье?

— Я был еще маленький. Может, и рассказывал, а я забыл.

Гуль-ага пристально посмотрел на меня, потер двумя пальцами виски.

— Извини, давление проклятое замучило.

— О каком милиционере? — попытался уточнить я.

Старик поморщился, прошептав:

— Знакомый у него был, друг.

И тут вдруг я снова увидел связку карандашей, стреляные гильзы.

"Нет ли какой-то связи между этими гильзами и милиционером — другом отца?" — пронеслось у меня в голове. Но раздался звонок, извещая о начале очередного урока, и видение исчезло.

— Хов, — обратился ко мне Гуль-ага, — не хочешь посидеть у меня на уроке?

— Конечно. И время у меня есть.

— Тогда милости прошу, сударь.

Я еще ни у кого из таких опытных педагогов, как Гуль-ага, на уроках не бывал. А ох как хотелось!

С большим волнением я сел за последнюю парту. Казалось, пройдут какие-то считанные минуты, и я, молодой учитель, начну обретать опыт у старого учителя. Но не тут-то было! Как сел, так и просидел до конца урока, забыв следить за учителем. Как Гуль-ага добивался этого, я не мог понять.

Во время перемены я спросил его об этом.

Адам Гулович потер затылок, проглотил какую-то таблетку и долго смотрел в окно.

— Знайте материал, учитесь уметь рассказывать, держите себя свободнее. А вы весь урок сидели напряженно. Это заметили даже ученики. Никто не рождается учителем. И не бойтесь первых неудач. Не бойтесь ребят. Это те львята, из которых никогда не вырастут шакалы.

И старик был прав.

Помню, первый урок я давал в этом же классе.

Переступаю через порог, в классе все встают. Хотя нет, не все, за последней партой второго ряда кто-то продолжает сидеть, словно не замечая моего присутствия. Я остановился. Молчу. Слышу, как остальные заволновались, зашептали:

— Нур!

— Нур, встань, нехорошо!

Наконец этот Нур тоже встал. В классе настороженная тишина. Я понимал, вот сейчас должно начаться зарождение моего авторитета. Если я не добьюсь своего, об этом будут знать ученики и тех классов, где мне еще предстоит провести первые уроки.

Что делать?

Я прошел к столу, положил папку, оглядел доску, чувствуя неприятную пустоту в груди.

Восточная мудрость гласит: если ты видишь зайца, раскапывающего нору волка, значит, это сын барса. Вот и мне надо было доказать ученикам, что я тот самый герой поговорки, которого надо считать сыном пятнистого барса, хотя у самого душа тряслась, как заячий хвостик.

Тридцать пар глаз, словно тридцать двустволок, прицелились в меня. Может быть, все это и не так, но напряжение — хан моего настроения, оно сковывает мозг и язык, как гипс сломанную руку.

Листаю журнал, ищу нужную страницу. Ее нет. Перелистываю журнал вторично, не нахожу. И вижу, как в некоторых глазах уже закипает смех. Еще секунда, и сын барса превратится в муху. Делаю вид, что читаю какую-то запись в журнале. Все плывет перед глазами. А тут еще воспоминание о городском бассейне, где я когда-то поспорил с ребятами, что нырну до дна под вышкой — глубина около пяти метров. Я бросил в воду свою розовую резиновую шапочку. На дне, где очень темно, ее хорошо будет видно. Вдохнув в себя побольше воздуха, я нырнул. Помню, очень сдавило уши. А у самого дна надо было открыть глаза. Открыл — темно. Где шапочка? Воздух — на исходе. Что делать? Выплывать? Но ведь там, наверху, засмеют! Я собрался с силами, осмотрелся. Ура! Вот она, шапочка. Протягиваю руку — только бы не промахнуться — на второй заход не хватит воздуха. Шапочка в руке… Победа!

Вот так сегодня и в классе: я понял, что "шапочкой" в моем сегодняшнем уроке будет ученик, не хотевший приветствовать меня. Стараясь не глядеть в его сторону, продолжаю листать журнал. Он, чувствую, очень внимательно следит за мной. Почему? Не знаю. Следит, и все тут. Может, ждет моей какой-нибудь ошибки? И тут я вспоминаю слова Гуль-ага, который говорил, что не стоит обращать внимания на всякие мелочи в поведении учеников. Надо уметь дать классу некоторую свободу, так как перенапряженность утомляет ребят. И при том не забывать, что перед тобой дети-сироты, психология которых далеко не та, что у учеников, окруженных заботой и вниманием родителей.

Вот наконец-то нашлась нужная страница в журнале. Хотел начать перекличку, посмотрел в сторону парты, за которой сидел нарушитель дисциплины, а перед моими глазами появилась связка карандашей и пистолетные гильзы. Что это? Почему? Какое они имеют отношение к этому мальчику?

"Имеют, — ответил кто-то, постучав молоточком по виску. — Да еще какое!"

Чтобы скрыть волнение, охватившее меня вновь, я взял мел и написал сегодняшнее число, а чуть ниже: "Туркменское народное творчество". Это была тема нашего занятия.

Я говорил о народном творчестве туркменского народа, стараясь интонацией и жестами привлечь к себе внимание класса.

И все было бы хорошо, не улавливай я на себе взгляд нарушителя, который следил за мной, как барс за зайцем.

До окончания урока оставалось десять минут. Их я оставил на вопросы и ответы…

Прозвенел звонок. Если сказать честно, его больше ждал я, чем ученики. Направляясь к двери, я чувствовал, что у меня дрожат ноги.

Вышел в коридор и столкнулся с Адамом Гуловичем.

— Извините, — сказал старый учитель. — Я немного волновался за вас. И решил быть рядом на всякий случай. Благо оказался свободным от уроков. Вижу, у вас все прошло нормально. Поздравляю. Я очень доволен, очень!

Старик взял меня под руку и повел к учительской.

— Будь жив ваш отец, он бы вами гордился!

И я вдруг понял, что старый учитель чего-то не договаривает, что у него есть какая-то тайна!

— Ах, как меня мучает давление, — пожаловался он.

Ночью мне приснилось, что я снова нахожусь в диспансере. Психиатр, Адам Гулович, разговаривая со мной, очень вежливо поздравил с первыми успехами в интернате, взял со стола ключи, открыл дверь кабинета и вывел в коридор. "Иди, дорогой, иди". Прямо у порога начиналась широкая, беспредельная степь. Я не знал, куда мне идти, оглянулся назад: ни двери, ни Гуль-ага, ни диспансера. Впереди тоже простиралась пустынная степь. Что это могло значить?

Я проснулся в холодном поту, включил бра.

На дворе бушевал ветер. В окно скреблась ветка урючн-ны. На крыше стучал лист железа, сорванный ураганом.

Я посмотрел на полки с книгами. Они стояли одна к одной, как солдаты в строю: "Махтумкули", "Поднятая целина", "Решающий шаг", "Война и мир", "Петр Первый". Вспомнился Гуль-ага в белом халате, диспансер. Не гася света, я по глаза накрылся одеялом и стал считать, чтобы успокоиться.

— Раз, два, три… девять, десять. — И вот я готов — отключился. Ни тебе цветных карандашей, ни патронов, ни широкой пустынной степи…

Как ни странно, мне удалось спокойно уснуть.

* * *

Осень все глубже. Вес больше отдает золотом кокон солнца. Недавно мне стало известно, что, оказывается, это не я отказался от обязанностей классного руководителя, а так в последнюю минуту решила дирекция, имея какие-то свои замыслы. И какую-то роль в этом сыграло мнение Адама Гуловича.

Не прошло и двух месяцев с начала моей работы, как по интернату прошел слух о том, что старый учитель собирается на пенсию. Мне стало очень жаль, что так случилось, ибо какая-то ниточка, тянувшаяся к моему сердцу от первой с ним встречи, не обрывалась, натягивалась все туже и туже. Я все это время ожидал от старика чего-то странного, неожиданного. И это напряжение не проходило.

Я видел, что Гуль-ага чувствовал себя плохо. И вид у него был какой-то растерянный.

"Оно и понятно, — рассуждал я, ему не хочется расставаться с делом, которому была посвящена вся жизнь. Но так уж устроен мир: одни стареют, а другие взрослеют".

Как-то Адам Гулович пришел в школу с запозданием, что всех несколько удивило — старый учитель всегда являлся задолго до начала уроков, — одет он был нарядно, торжественно.

Войдя в учительскую, Гуль-ага пожал нам руки, а опустившись на стул, заговорил весело и приподнято:

— Сейчас, когда я шел в школу, мне повстречалась очень полная женщина. Остановилась и говорит: "Я слышала, что вы выходите на заслуженный отдых. Очень хотела повидать вас". Всматриваюсь, лицо вроде знакомое. Она поняла, в чем дело, и пришла на помощь: "Да ведь я та, чье имя — Гетьма́. Вы меня звали "Белая девушка". И тут я вспомнил ее фамилию: Гельди́ева. Когда она училась у нас, то была, как тюльпанчик, а теперь такая стала круглая, как тыква. Я сам ее документы в институт направлял. Надо же, как время летит. — Старик посмотрел на меня, посмотрел осторожно и напряженно.

И сердце мое снова почувствовало ту ниточку, что соединяла нас вот уже несколько месяцев. Странно, что этот взгляд мне чем-то очень напоминает взгляд психиатра. Было в нем что-то доброе, недосказанное и печальнотревожное.

— Да, — продолжал Гуль-ага, — так вот, значит, подходит она ко мне и быстренько надевает вот эту тюбетейку. Я не хотел брать, но женщина говорит: "Товарищ учитель, я очень сильно обижусь. Она — новенькая, с иголочки".

И Адам Гулович погладил тюбетейку, как некое живое существо.

— Ну да ладно, пора в класс. Байрам Чарыевич, вы не хотите со мной?

— С удовольствием, — ответил я.

— Спасибо, сынок.

Лишь открыли дверь, ученики дружно повскакали с парт.

Мы прошли к столу. Ребята продолжали стоять. Они, кажется, уже знали, что старый учитель уходит на пенсию.

Стоим, молчим. Ребята тоже стоят, молчат.

— Дорогие мои, — сказал вдруг Гуль-ага, — познакомьтесь, отныне ваш классный руководитель!

Сказал и отошел к окну.

От неожиданности я чуть язык не проглотил.

— А наш учитель плачет! — раздался голос с задней парты, который теперь бы я узнал из сотни других.

Адам Гулович тер глаза платком.

Но вот он подошел к столу, на котором теперь лежал букет роз.

— Садитесь, — попросил он.

Захлопали крышки, легкий шумок пробежал по рядам.

— Ах вы, мои саженцы. Не обижайтесь, если иногда приходилось быть строгим, но мне не хотелось, чтобы вы походили на павлина — хоть и нарядная птица, а пустая. Вот и все. Вашу дальнейшую судьбу я поручаю учителям интерната, а особенно вашему классному руководителю. Он — сын учителя нашей школы, погибшего на фронте.

Аксакал умолк и сделал такое, чего я вовсе не ожидал от него — подошел к первой парте и подал руку ученице. Потом ее соседу, и так каждому из тридцати шести учеников. Попрощавшись, быстро направился к двери…

Я смотрел на его согбенную спину, выбритую голову, и передо мной почему-то снова закачалась связка цветных карандашей и две стреляные пистолетные гильзы… Хотелось удержать себя, не оглянуться на последнюю парту второго ряда, где сидел тот самый ученик, который встретил меня в штыки с самого первого моего урока в этом классе, но я не выдержал, скосил глаза в его сторону. Заметив мой взгляд, Нур смутился и отвернулся.

Смутился и я, видя, что Адам Гулович не прикрыл за собой дверь, а стоит и смотрит на меня, словно стараясь прочитать что-то на моем лице. Мне показалось, что он сейчас откроет какую-то тайну, потому что опять закрутились, замельтешили цветные карандаши, зазвенели гильзы, но старик поспешно прикрыл дверь.

Я оказался лицом к лицу с классом, который он оставил мне.

Вот так я и стал классным руководителем.

А старый учитель, как ушел из школы, так больше и не появлялся — заболел. Надо было бы съездить к нему, но тут навалилась подготовка к контрольной работе, сочинение. Я волновался больше, чем сами ребята. (Как потом оказалось, кое-кто из ребят читал мои стихи и рассказы, опубликованные в газетах, и прошел слух, что я буду очень придираться к стилистике.)

Я попытался объяснить, что рассказ в газете и сочинение в школе — это совершенно разные вещи, но мои подопечные были настороже, а особенно Нур Аши́ров. Ребята просили дать больше времени и разрешить увеличить объем сочинения. Посоветовавшись с директором, я это им разрешил.

Наступил день контрольной работы. В классе было относительно спокойно. В установленное время я собрал тетради, сложил в аккуратную стопку, как это делал когда-то папа, и направился в учительскую. Из-за последней парты второго ряда меня провожали взглядом настороженные глаза.

Вечером я сел проверять сочинения. Первой мне попалась тетрадь Акджа́н Гельдымура́довой. Мысли она излагала последовательно, но вот орфография хромала, много было ошибок.

Несколько работ были хорошими, а вот сочинение Нура, того самого Аширова, что сидел за последней партой, как две капли воды похоже было на работу Гельдымурадовой. Кто у кого списал? Стал сравнивать и понял, что по смыслу, качественным оценкам событий, характеристике героев, логике мышления — это плод женских усилий.

Поставив Аширову оценку, я сделал приписку: "Схоже с сочинением Гельдымурадовой. Старайся писать сам!"

Можно было бы написать более жесткие слова, но я вспомнил, как однажды Адам Гулович сказал: "Ласковым словом змею из норы вызвать можно".

Старый учитель был, как всегда, прав.

Однажды я пригласил в школьный сад Алма́за, ученика из своего класса. Я знал, что у этого мальчика есть и отец и мать, но он сам ушел от них. Мне хотелось поближе познакомиться с Алмазом, который сидит в классе рядом с Ашировым. Через Алмаза я надеялся подобрать ключ к душе Нура. Мы брели от дерева к дереву, говоря о разном.

— Будете спрашивать про маму и папу? — неожиданно сказал мальчик.

Я насторожился.

— Извини, Алмаз, но как ты об этом узнал?

— А все так делают: сначала зовут погулять, а потом спрашивают, почему я ушел из такой благополучной, культурной семьи в детдом.

— А кто твои родители?

— Вот видите, и вы взяли в руку иголку, которая будет шить халат. Маму мою зовут Гулли́, а папу Сейи́д, он заместитель директора очень большого учреждения, и мама работает. Я у них первый и единственный ребенок. Папа немного старше мамы. К тому же она и выглядит моложе своих лет. Она очень красивая и стройная. Один раз они приезжали сюда. Адам Гулович сказал мне: "Сходи, поздоровайся с родителями". Но я ушел играть с ребятами.

—. Почему?

— Ушел, и все.

— Но, говорят, ты до седьмого класса жил с ними?

— Да, жил…

— Но это нехорошо — бросать родителей.

— Все так говорят, и сосед по площадке, Белли́-ага, и тетя Дурсу́н, которой нужен сын. Адам Гулович сколько раз убеждал меня, что нехорошо это, когда ребенок уходит из дома.

— Ну, а ты?

— Что я? Живу в интернате.

— А что, дома очень сложно?

Алмаз поднял с земли камень, прицелился в банку из-под консервов, что поблескивала среди листвы на земле, и кинул, но промахнулся.

Я тоже взял камень, но решил бросить его не как Алмаз, а как говорили мы в детстве — "с накидцем". Удар получился точным.

— А вы, товарищ учитель, молодец, сразу попали.

Я обрадовался, что мой поступок расположил паренька ко мне.

— Учитель, а вы когда-нибудь в альчики играли? — поинтересовался Алмаз.

— В три пая?

— Да.

— Играл.

— Выигрывали?

— Выигрывал, — подтвердил я.

— А дотку свинцом заливали?

— Алмаз, дотку свинцом не заливают, — подметил я ошибку ученика.

— Нет, заливают.

— Нет, не заливают.

Мы заспорили.

— Значит вы, товарищ учитель, в альчики не играли, если говорите, что дотку свинцом не заливают.

"А, шайтан, — подумалось мне, — может, и забыл? Да нет, точно помню".

— Сам ты все путаешь, Алмаз! — защищался я. — Заливают не дотку, а сочку. Ведь это сочкой играют в три пая. А дотка — это…

Мальчуган, удивляясь моим познаниям, умолк.

— И правда, товарищ учитель, я все перепутал: это сочку заливают свинцом, а потом стачивают с двух сторон, чтобы альчик хорошо катился по земле. Вот, если бы мой папа так разбирался в альчиках, а то, как придет с работы — и сразу начинает ужин готовить. "Алмаз-джан, — зовет, — иди помоги мне, верблюжонок". Ему-то я всегда помогу — он у меня очень хороший, — а вот когда приходит домой мать, тут и начинается: слово за слово, и скандал. — Я видел, как глаза Алмаза налились слезами, лицо напряглось, пальцы сжались в кулак. — Скажите, учитель, разве можно обижать папу?! Он маме говорит: "Гуля, ты бы постеснялась Алмаза", а она еще злее становится. — обзывает его плохими словами, кричит. И так каждый день. Меня отправят на улицу, а сами кричат друг на друга, даже соседи уши затыкают. А однажды мы поехали слушать оперу. Так они и там поссорились. И я готов был уйти куда глаза глядят. Как в том эпосе, помните:

Вон, Гёр-оглы, синеет высь,

Скорее в горы устремись,

В горах живи, в горах трудись,

Туда иди, спускайся вниз.

Читая стихи, паренек вдруг просветлел, снял шапку и взмахнул ею.

— Алмаз, какие ты любишь читать книги?

— Академика Ферсмана, о камнях. Хочу стать геологом.

— И что будешь искать?

— Нефть в Туркмении.

— Почему нефть?

— Потому что под Туркменией ее океан. А перерезает его Копетдаг. Вот почему у нас часто бывают землетрясения. В академии я видел ученых, которые хотят победить землетрясения. Байрам Чарыевич, а вы бывали в академии?

— Не приходилось.

— А знаете, как там интересно! Хорошо бы нам туда всем классом сходить. В Управлении геологии есть музей, где очень много разных камней, собранных со всего Советского Союза. Вы когда-нибудь слыхали историю о большом алмазе Индии? Хотите, расскажу?

— А мог бы ты все это рассказать классу? — ответил я вопросом на вопрос.

Мальчик притих, съежился, надел шапку и приостановился.

— Нет, учитель, они еще побьют за это. Ведь в классе считают меня маменькиным сынком и подлизой.

— А кто?

— Ай, всякие. Зачем я их буду выдавать… А вот если бы всем сходить в оперный театр… Знаете, как там красиво: кругом бархат, полы сверкают, портреты артистов… Вы любите оперу?

И вдруг я отчетливо понял, как далеко мне еще до настоящего учителя. Диплом университета — это только направление в страну педагогов. Туда надо еще прибыть, обосноваться!

— Алмаз, а ты ребят любишь?

— Конечно, особенно с пашей улицы. Там никто никого не дразнит, не обижает. И соседка у нас была очень добрая. Всегда накормит, напоит, а потом ведет в комнату своего сына. "Эй, Дурды́,— зовет, — ну-ка поиграйте вместе с Алмазом. Достань, сынок, скрипку, покажи, как ты любишь своего Моцарта. А я пока вам Самсы приготовлю".

А тут заглянет в комнату их отец, Беллы́-ага. Принесет ноты, найдет нужную страницу, протрет скрипку, смычок натрет канифолью.

"Ну, как, Алмаз-хан, — спросит, — все еще собираешь свои камни?"

"Собираю, — отвечаю, — недавно мне папа привез из командировки черный шпат с золотыми искрами. И в Фирюзе́ я нашел кварц, похожий на верблюда. Скоро папа собирается в командировку, на родину Махтумкули́, и меня возьмет с собой".

Я смотрел на счастливейшее лицо парня и думал: "Какой молодец Адам Гулович, научил меня идти к детям с добром и открытой душой". Верно, ох как верно он сказал: "Добрым словом можно и змею вызвать из норы". Не начни я разговор с Алмазом так, как советовал старый учитель, разве раскрылся бы он передо мной?!"

— Ну, а когда возвратишься домой, — продолжал мальчик, — здесь снова скандалы, ругань. Иногда так сцепятся, что страшно становится.

Алмаз вдруг отвернулся и заплакал.

— Байрам Чарыевич, прошу вас, не говорите, что видели мои слезы. Мне очень жалко папу.

— Ну что ты!..

— Ведь джигиты должны быть крепкими людьми. Правильно я говорю?

— Совершенно верно.

Мне захотелось погладить его по голове, как это когда-то делал мой папа, но вдруг перед глазами всплыла связка карандашей и две стреляные гильзы.

"Боже, когда все это кончится?" — пронеслась мысль в голове.

Я все острее стал ощущать присутствие этих предметов в своей жизни. Они все властнее хозяйничали в моей душе. А сейчас, когда Алмаз с такой любовью заговорил о своем отце, связка цветных карандашей и гильзы как-то особенно дали понять, что они в моей жизни далеко не простые предметы, что с ними связано что-то очень и очень важное.

— Алмаз, а твой папа плакал? — спросил я почему-то.

— Да, учитель.

— Но ведь он у тебя вовсе не слабый?

— Что вы! Он в молодости был сильнее верблюда. Однажды, на празднике урожая, он влез под коня и поднял. А когда боролся, то всех победил. Ему́ как-то тельпек чемпиона подарили.

Солнце, напоминавшее золотую ягоду тутовника, стало заходить за тучу.

По асфальтированной дорожке, на которой мы стояли, кто-то стал разбрасывать черные монеты — капли слепого дождя. Звонок известил о начале очередного урока. Надо было торопиться. Я шел к зданию школы и радовался.

"Как хорошо, что удалось так откровенно поговорить с Алмазом! — думал я. — Вот если бы и Аширова заставить так раскрыться. Разговор с Алмазом как бы репетиция перед главным сражением. Надо подготовиться к нему как следует. Коль сумею вызвать мальчика на откровенность, завоюю его доверие — это будет большая победа!"

* * *

Сегодня я проводил занятия по родному языку.

— Байрам Чарыевич! — обратился ко мне кто-то из учеников. — А почему одни имена в туркменском языке понятны, а другие нет. Они что, арабские?

Вопрос не по теме, но ребята, видно, устали. Нужна разрядка. Как это я не подумал об этом раньше?

— Потому, — отвечаю, — что в наш язык вошли и прижились слова очень многих других народов: парфян, дахов, саков, массагетов, древних народов Сибири.

И тут я заметил: ребята слушают меня невнимательно. Перешептываются, посматривают в окно. Проследив за их взглядом, я увидел Адама Гуловича. Улыбаясь, он пересекал школьный двор. Походка у него была бодрая, голова гордо приподнята.

Как только урок окончился, я поспешно вышел из класса. В учительской его не оказалось. Может быть, он во дворе?

Так и есть, ведет какого-то ученика за руку, что-то объясняя.

Мы обнялись. Знакомые мне глаза были наполнены тоскою. Руки, охватившие меня, вздрагивали.

— Здравствуй, Байрам, — сказал он. — Вот пришел. Сердце болит. Дома все на часы смотрю — жду своего урока, а его нет и нет.

— Здравствуйте, аксакал! — прошептал я.

— Недавно прочел у Джека Лондона рассказ, — успокоившись, продолжал старик. — Охотник отпустил из упряжки старую собаку. Но она каждое утро вставала на свое место в упряжке и бежала вместе со всеми. Вот таким стал и я: утром хочется идти в школу.

Нас окружили восьмиклассники. Подняли шум. Только Алмаз стоял в стороне, какой-то отчужденный, мрачный…

* * *

Мне вспомнился недавний случай. Алмаз тогда сказал: "Учитель, в театре идет опера с участием московских певцов. Можно классом сходить на нее…"

Мысль мне понравилась, и я тут же объявил о культ-походе, не согласовав свое решение с директором. Однако ребята встретили мое предложение без особого энтузиазма. В опере, как я понял, никто и никогда из них не бывал. Да я и сам слушал оперу всего лишь два раза.

Этим же днем я решил поехать в театр, договориться с администратором о билетах.

— Деньги перечислением или наличными? — спросил он.

— Извините, я не понял?

— Деньги за билеты?.. Будете платить в кассу или перечислит бухгалтерия интерната?

У директора школы, в кабинет к которому я пришел поговорить о деньгах, находился завуч — Алтынтадж. Увидев меня, он подернул губой, на которой виднелся шрам.

— Зайдите потом ко мне, — сказал он, — есть серьезный разговор.

— Хорошо, — согласился я.

Директор пригласил меня сесть. Подал пиалу с чаем.

Не успел я из нее отпить, как Алтынтадж огорчил меня вопросом:

— Вы хоть знаете, что творится у вас в классе?

Я чуть не поперхнулся.

— А что случилось?

— И он спрашивает… Классный руководитель! Классный руководитель, как чабан, должен знать все, что творится в отаре! Говорил я Адаму Гуловичу, что рано еще ему возглавлять стадо… Козел — вожак — сам еще плутает в барханах. — И завуч ехидно засмеялся.

Директор одернул его:

— Алтын!

Завуч почесал шрам на губе и умолк.

— Вчера Алмаз Сеидов не был на занятиях, — добавил директор.

— Может быть, заболел, — попробовал я защитить ученика.

— Но его не было и в спальном корпусе, — прервал меня завуч. — А ведь мы вам платим зарплату как руководителю класса.

Я с трудом удержался, чтобы не ответить ему грубо.

Директор приподнял руку и попросил:

— Алтын, давай послушаем Чарыева. Ты с каким делом, Байрам?

Мог ли я теперь говорить о деньгах для театра? Поймут ли? Не засмеют ли? Потому как был ли этот Алтынтадж хоть раз за всю жизнь в опере? На базар, наверное, в день по два раза ходит. А опера?.. Бай-баё! — темный лес.

— Ну, сынок, — снова обратился ко мне директор, — я слушаю.

— Я пришел к вам, чтобы посоветоваться насчет Адама Гуловича… Трудно ему без школы… Ребята его любят очень. Не такой уж он старик, мог бы помогать нам чем-то…

Завуч съязвил:

— Например? Оперу смотреть?.

Показалось, кто-то сдавил мне горло. Превозмогая себя, я ответил:

— Он мог бы заведывать кабинетом.

— Но там есть люди, не увольнять же их.

— А нельзя дать несколько часов по литературе?

— Лишних нету, — воспротивился завуч. — Отдашь свои?

— Если надо…

— Вот так и каждый: заговори о деньгах, сразу вспоминают, что у пропавшей овцы курдюк большой.

Одним словом, разговора не получилось, а билеты надо было выкупать.

Домой я пришел сердитый. За обедом молчал.

— Как с театром? — спросила мама.

Я рассказал о случившемся.

— А ты слово ребятам дал? — уточнила она.

— В том-то и дело. Первое слово классу. Ты бы видела, как они готовятся. Только и разговоров: опера, опера, опера!

В этот день спать лёг рано. Но среди ночи проснулся, вышел во двор. Огромная луна поднялась над городом, у соседей шумели гости.

За завтраком я предложил:

— Мама, что, если я пока возьму часть тех денег, что мы отложили на костюм? Купим его попозже.

Мама ничего не сказала, только глубоко вздохнула. Расстроенный, я отложил ложку. Ну конечно, мне бы пора оказывать дому помощь, а я хочу взять с трудом накопленное.

Я взял отцовскую папку и направился к калитке. Тут мне на плечо легла рука матери.

— Сынок, — сказала она, — на, возьми деньги. Папа тоже бы так сделал.

Губы её дрогнули…

* * *

Походом в оперу ребята были очень довольны.

У директора по этому поводу состоялся разговор. Меня упрекнули в самоуправстве, но обещали компенсировать деньги.

— А на поступок Алмаза Сеидова как вы реагировали? — спросил Алтынтадж.

— Как? Вызвал его и прочел ему мораль.

— Как наказали?

— Никак.

— Почему? — вскинулся завуч.

— Потому что он был у Гуловича и задержался: помогал ремонтировать курятник.

Директор вышел из-за стола, сел на стул рядом со мной.

— И действительно, как себя чувствует наш пенсионер?

— Говорят, хорошо, — отозвался вместо меня завуч.

— Говорят? А сами не бывали у него?

— Теперь не знаешь куда идти — одни в оперу бегают, другие курятником занимаются… Каждый находит себе дело…

— Не привык он сидеть без дела, вот и решил завести кур.

— Пенсии не хватает? Жена ковры ткет, сестра — кандидат.

В комнате наступила тишина.

— Хорошо сделал ваш Сеидов, — похлопал вдруг директор меня по плечу. — Слышал я про этих кур — он хочет разводить их для школьных зооуголков. А о делах в классе вам, Байрам, все же надо знать. Что касается театра… Надо бы сходить всей школой. Вы слышите, Алтын Таджиевич, к вам обращаюсь… А теперь куда планируете? — повернулся он ко мне.

— В Геологический музей.

— А потом?

— В гости к нашему старому учителю.

— Удобно ли это?

— Ребята очень просят.

Завуч зло зашелестел бумагами. Но я его уже не боялся — рядом был директор, который все понимал и все судил справедливо.

— Только в свободное от занятий время. А теперь — идите.

Я молча встал и пошел к двери. И вдруг слышу брошенное в догонку:

— А за оперу — молодец!

* * *

Как-то мы с Адамом Гуловичем сидели в кабинете литературы. Старый учитель долго смотрел на портреты классиков, развешанные по стенам, задумался:

— Ой, джан яшули[7],— позвал я, — какая мысль не дает вам покоя?

— В республиканской библиотеке часто бываешь? — ответил аксакал вопросом.

— После университета не заходил.

— А я к старости совсем с ума сошел — на книги набросился. Пушкиным увлекся. Он, оказывается, был еще и великий педагог. Гоголя воспитал. Составлял ему список книг, рекомендуя их прочесть.

— Пушкину, яшули, было легче: у него воспитанником был Гоголь. А у меня Аширов. Пишет, точно пьяная ворона по бумаге прогулялась. То резвый, как жеребенок. А то молчит, что твой сыч. Иногда вижу, такое готов сказать — бомба, да и только. Трудный парень, ох трудный…

Гуль-ага потер затылок, закашлялся, вынул маленькую тыквочку, в которой хранил нас[8], но, повертев ее в руке, убрал обратно в карман.

— Собрался бросить курить, думал, нас отвлечет. Да куда там!

Я видел, он явно пытался уйти от начатого разговора. Не хотел говорить о Нуре Аширове.

Интересное кино получается, как мы говорили в университете. Что же такое есть в судьбе этого мальчишки, что старый учитель все время старается обойти стороной?

Динь-динь — вдруг зазвенели где-то рядом гильзы пистолета. Ладно, поживем — увидим. Раскрыв папку, я уложил в нее стопку тетрадей, положил руку на худое, острое плечо Адама Гуловича.

— Вы спрашивали о походе в театр?

— Очень хорошее дело ты сделал. Просто молодец.

— Хорошее. Но не для всех. С Алмазом разговаривать трудно, очень уж слабая у меня музыкальная подготовка. Он задает такие вопросы, на которые я не могу ответить.

Глаза-кишмишинки задумчиво посмотрели на плакаты, висевшие на стене. На подоконнике чирикнул воробей.

— А может быть, все эти заботы передать учителю пения? Он составит общий план зрелищных мероприятий, и делу конец… Зачем взваливать лишний груз? А как вел себя в театре Нур? — И снова глаза-дробинки как бы прострелили меня взглядом насквозь, стараясь добраться до самых глубин моей души. И почему-то я на этот раз не выдержал и спросил:

— Скажите, аксакал, что случилось в жизни этого паренька, отчего он оказался сиротой? В его личном деле об этом ни слова. Чувствую, что-то тут не то…

Морщинистая рука тяжело прошлась по шее, словно плуг по высохшему от зноя мелеку[9]. Вторая поправила складки на брюках.

— Не обижайся, сынок. Ты чувствуешь все правильно, но сказать пока я тебе ничего не могу. Есть тайна. Большая тайна. И лучше бы тебе не знать ее всю жизнь. Очень она горькая. А что касается оперы, тут ты просто молодец. Разве Алтынтадж такое бы сделал? Он за копейку удавится. Мелкий человек. Интриган. Будь с ним осторожен. Смотри, а то втянет в какую-нибудь авантюру. Особенно против директора. Это та еще гадость… А вот плакаты по правописанию гласных надо сменить, устарели. Как ты думаешь?

Я ответил не сразу. Услышанное взволновало меня сильно.

— Сейчас не до плакатов: такое сказали, как саксаулиной по голове ударили. Вот теперь ходи и думай.

— Ладно, придет время, все узнаешь, а сейчас больше трать себя на учеников, не бойся — окупится.

— Не знаю. Такой, как Аширов, вряд ли будет питать благодарность к своим учителям.

— Ошибаешься. Ты должен научиться тоньше знать душу такого ребенка, суметь заменить ему тех, кого он потерял не по своей вине. Среди них есть такие, как Нур и Алмаз — талантливые дети.

— Спасать Алмаза? От чего? Он и так богаче нас одарен природой.

— Ты помнишь, что сказал о таких людях Горький? Интернат шлифует его. Интернат может высушить в нем музыканта. Алмазу нужна большая ласка.

— Может быть, — согласился я, — но где ее взять?

— Вернуть в семью.

Старик дотянулся до развязавшегося шнурка на ботинке, поправил завернувшийся я́зычок и сказал как-то тяжело и надтреснуто:

— Я бы сам усыновил его, но боюсь, что скоро…

— Если он талантлив, то и сам пробьет дорогу к славе, — быстро вставил я, не давая старому учителю договорить. Я знал, что он хотел сказать: "Скоро умирать".

— Жесткий ты человек, Байрам. Зачем же ему "пробивать"? Надо помочь человеку. Сколько уйдет энергии на это "пробивание", а ее надо будет потратить на творчество! Туркмения в музыке еще не открыта для нашей страны. А у нас были не только Махтумкули, но и великие музыканты. Ты читал дестан "Вис и Рамин"?

— В грузинском варианте — "Висрамиани"?

— Там многое сокращено. А вот в полном много говорится о музыке наших предков. Сегодня мы своими народными инструментами считаем только туйду́к, дута́р и гиджа́к. А в этой поэме их насчитывается почти тридцать. Надо думать, что для них наверняка и музыка существовала. А где она? Почему мы ее не слышим? Почему не продают ее нот?

— Не сохранилась, наверное. Да и не записывали в прежние времена.

— Удобное слово. Защищаться им легко… Ноты, оказывается, были. Их придумал аль-Фараби́. Надо все это искать, работать.

— Учитель, а кто же мог уничтожить все это? Время?

— Ислам, завоевав наши земли, выжигал на ней все национальное, самобытное. Нет, дорогой мой Байрам, Алмазы нам очень нужны, очень. Ты представляешь, если лет через десять он выступит в Москве с программой наших древних восстановленных песен, переложенных для скрипки в сопровождении оркестра? Ай, берекеле![10] Нет, нет, сынок, как ни говори, а мы должны помочь одаренному мальчику. Ему очень нужны доброта и ласка. Сердечность и ласка — бальзам для таланта. Не только талант — ребенка, человека вообще надо воспитывать добром, чуткостью, участием. Черствость — опаснейший враг в воспитании. Алмазу нужна семья, Байрам, очень нужна.

И снова глаза — стволы двустволки — нацелились в меня. Почему? И чтобы как-то скрыть свое смущение, я защитился вопросом:

— Учитель, а разве она другим ребятишкам не нужна?

Рука аксакала снова потянулась к затылку. Гуль-ага вздохнул. Уголки губ опустились вниз, голова тяжело качнулась.

— Ты прав, всем нужна. Нур — это душевный талант. У него какое-то удивительное чутье на окружающее. Алмаз — талант воссоздавать. Нур — воспринимать окружающее, правильно оценивая его. У него удивительно богатое воображение. Фантазия — его конек.

— Извините, аксакал, но я что-то этого не заметил.

— Не торопись. Увидишь, что я прав.

Старик улыбнулся, отчего морщины на лице расправились, а в глазах блеснули искры.

Где-то стучала пишущая машинка. Что-то кричал в окно бухгалтер интерната проходившему мимо почтальону. От Копетдага наплывали тучи.

Яшули нарушил молчание.

— А ведь известно, что Паганини рос в семье, где отец бил его ремнем, заставляя играть на скрипке.

— Вот потому-то он и возненавидел этот инструмент, — дополнил я.

— Дверь открылась, в комнату заглянул Алмаз.

— Ты чего? — поинтересовался я.

— Ребята хотят поговорить с нашим старым учителем.

— О чем?

— Мы знаем, что штукатурка на стенах его дома осыпалась. Воскресенье у нас свободное. Ребята хотят помочь замазать стены.

Гуль-ага смутился.

— Правда, правда, — продолжил Алмаз. — Мастерки и ма́лки возьмем в интернатской мастерской. Вам надо только приготовить саман[11].

— Скажи ребятам спасибо, — донеслось в ответ. — И еще им скажи, если хотите, мы, конечно, соберемся у меня дома, но для того, чтобы поехать к месту расстрела девяти ашхабадских комиссаров. Почтим их память. Я договорюсь с соседом-шофером, и он свозит нас туда.

— Адам Гулович, не спорьте, пожалуйста, — тихо попросил паренек. — Ваше предложение очень хорошее. К памятнику мы поедем позже, а сейчас ребята хотят помочь вам.

Старик потер затылок, подошел к пареньку и с дрожью в голосе сказал:

— Такими руками, дорогой, не землю копать, а только на скрипке играть.

— И все-таки мы решили всем классом помочь вам. А не то обидимся.

Ближайшим воскресеньем весь восьмой класс был в доме пенсионера. Замочили глину, смешали ее с саманом. Распределили работу и взялись за дело. Я возглавил бригаду штукатуров.

В кладовой хозяина дома нашелся и цемент. Несколько мальчиков и девочек принялись затирать пробоины на ступеньках веранды. Вот где пригодились навыки, приобретенные на уроках труда.

Адам Гулович раздобыл где-то два больших кумгана[12], чтобы вскипятить чай, постелил во дворе кошмы, расставив на дастархане[13] блюда со сладостями.

Импровизированный буфет понравился всем. Костер под кувшинами не унимался. К вечеру все было закончено.

Приходили соседи учителя, хвалили работу. Отремонтированные стены теперь действительно имели хороший вид. Ребят ждал обильный ужин — в котлах кипела шурпа[14] и попыхивал плов.

И тут наш Гуль-ага удалился в дом и вынес скрипку, которую Алмаз оставил у него в день ремонта курятника.

— Алмаз, сердце мое, сыграй, — попросил учитель. — Пусть ребята услышат твою музыку. Я знаю, руки твои отяжелели от штукатурки, но ты все же сыграй.

Алмаз не возражал, взял инструмент и встал около очага, тронув струны смычком.

— Паганини, — тихо объявил он.

И смычок, словно конь ахалтекинец на скачках, рванулся по струнам, осыпая нас звуками.

Алмаз играл все увереннее и быстрее, унося нас на родину великого музыканта.

Заслышав скрипку, вокруг нас собралась соседская детвора, женщины покинули вечерние работы.

Где-то заревел верблюд.

Но вот все вокруг смолкло, звучала только музыка Паганини. Звучала все царственнее. Яшули, что пришли на огонек, опускались на корточки, забрасывая под язык нас. Интернатские школьницы поднесли нм пиалы с чаем.

Все было бы хорошо, не зазвени где-то рядом гильзы и не колыхнись у глаз связка цветных карандашей. И тут я почувствовал, что кто-то на меня смотрит. Осторожно поворачиваюсь и натыкаюсь на колючий взор Нура Аширова. Ого, какой взгляд! Так смотрят на противника, которого поклялись убить, но которого пока никак не достать. Чем, интересно, я не угодил этому пареньку? Ведь с первой нашей встречи так и пышет ко мне ненавистью!

Я снова перевел глаза на Алмаза.

Да, Алмаз, конечно, талант. Молодец, дорогой! Да будет твой путь усыпан цветами.

Странно было видеть, как музыка Паганини властвовала над всем живым вокруг: замерли куры, через дувал[15] перевесил голову верблюд. Козленок приподнял голову, настораживая уши.

Два аксакала, закинувшие нас под язык, потирая морщинистыми ладонями бритые головы, одобрительно улыбались юному скрипачу.

А он стоял возле костра, как таинственный заклинатель, творя что-то такое чарующее, что словами и не передать.

Скрипка заливала двор чем-то солнечным, сердечным и клокочущим. Да, Алмаз большой талант. И конечно, ему доро́га в Московскую консерваторию.

* * *

После концерта во дворе старого учителя мне захотелось написать очерк о юном музыканте. Я сходил в редакцию радиокомитета, посоветовался. Мне предложили записать игру мальчика на пленку. А что, хорошая идея. Но как это сделать? Первым долгом смогу ли я написать очерк о таком талантливом человеке? Хватит ли у меня слов, чувств, знаний? С кем бы посоветоваться? Большинство работников интерната знали, что я когда-то публиковался в газетах. Кое-кому я даже читал свои стихи, но особого успеха среди молодых преподавателей они не имели. Вот когда я почувствовал, что мне не хватает Дурды. Ах, как жалко, что он не слышал игру Алмаза! С ним можно было бы посоветоваться о том, как написать очерк.

Что делать? Несколько ночей я писал. Писал, рвал и снова писал. И вот очерк лежит на столе. Всего шесть страниц, но как они были мне дороги. Дороги потому, что каждое слово я буквально выпестовал. Сначала я хотел прочитать его своему наставнику, но потом раздумал.

"Пусть очерк будет для него неожиданностью, — пришел я к мысли. — И пусть он увидит, что я ценю талант мальчика. И готов ему помочь в меру сил. Птенцу ведь надо рано или поздно вылетать из гнезда".

Вскоре очерк был опубликован.

Первым меня поздравил завуч:

— Молодец. Отлично написал. Я, кажется, недооценивал тебя.

Странно было слышать такое от человека, который, как казалось мне, должен был бы специально не заметить это событие. В ответ на поздравление я кивнул головой, думая: "Что-то скрыто за твоими словами, дорогой. Что-то нужно тебе от меня".

— Послушай, Байрам Чарыевич, у меня есть одна мировая тема, — продолжал завуч, подергивая губой, надрезанной шрамом.

— Какая? — поинтересовался я, почувствовав, что внутренне сжимаюсь, как бы боясь, что меня вот-вот ударят чем-то очень жестким.

— Отличная, для фельетона, — улыбнувшись, отозвался Таджиевич. — Надо развеять миф, будто бы в нашем интернате работают одни Макаренки.

— А разве не так? — прикинулся я дурачком, не понявшим, куда он гнет.

— Так, но только некоторые убитую собаку хотят бросить в колодец, из которого пьют.

— Загадочно говорите.

— Такой вопрос, что сразу и не скажешь. Да и мнение у тебя обо мне наверняка сложилось плохое. Твоего наставника в школу не принимаю, поход в театр не поддержал, новшеств в работе не замечаю. Верно?

— Ну, как вам сказать…

— Верно, знаю… В штыковую атаку не приходилось ходить? — спросил завуч, придерживая дергающуюся губу. — Нет? А я ходил. Страшно. Зазеваешься — и тебе капут. Но и здесь у нас страшно. Вот он, например, ничьи уроки не посещает, а деньги себе за это выписывает. А я должен все это знать и молчать.

— Кто это — он?

— Как сам думаешь?

— Не знаю.

— Подумай. Если тебя в газете печатают, значит у тебя есть интуиция.

Алтынтадж подошел к окну, прикрыл его. Молча постояв, резко повернулся ко мне.

— К тому же еще и пьет. Когда ни придешь, у него дома вечеринка. И когда комиссия приходит, он их домой ведет. Почему-то ко мне их не пускает? Вот о чем надо писать. И писать надо с принципиальной точки зрения. А слов у тебя, я думаю, хватит. Вот сколько написал о каком-то пацане!

Я стоял, не веря своим ушам. Что это такое? Может быть, завуч испытывает меня: ведь он наравне с директором несет ответственность за порядок в школе!

Удивляюсь, как я вообще сдержался. По дороге домой думал о случившемся. Выходило, завуч хочет втянуть меня в какую-то интригу против директора. Вспомнилось предупреждение Гуль-ага. Прав оказался старый учитель, ох как прав! Алтынтадж ловко задумал: если я напишу о директоре, получится: молодой учитель, борец за справедливость, разоблачает директора интерната — жулика, ворующего государственные деньги по подложным документам.

Дома я рассказал обо всем матери.

— А разве за посещение уроков платят деньги?

— Не знаю, наверное.

— Не связывайся ты с этим Алтынтаджем. Плохой он человек.

Но "плохой человек" не отставал от меня.

— Ну как, надумал? — снова спросил он как-то.

— Надумал, но сначала я посоветуюсь с директором, — отрубил я.

Завуч побледнел. "В обморок бы не упал", — подумалось мне.

— Ты что, с ума сошел? Это я ведь сказал, проверяя тебя. Пусть наш разговор останется между нами, забудь о нем. Сам понимаешь, каково иметь под боком пишущего человека. Ведь я сам завуч. С директором вместе отвечаем за интернат. Договорились, сынок?

— Хорошо, — ответил я, видя, как зеленоватая бледность расплылась по лицу Алтынтаджа.

— Ну, вот это разговор мужчин. А вообще ты должен ко мне относиться с уважением, а то я ведь и о тебе такое знаю, что вся твоя жизнь пойдет прахом…

И завуч ушел.

Что-то холодное, давящее навалилось на меня. Сердце напряглось в предчувствии плохого.

Теперь я чаще стал ловить на себе взгляды завуча. Его светлые глаза посматривали на меня как на соучастника — заговорщицки, что особенно коробило.

Я понимал, что он постарается сделать так, чтобы я не смог ничего рассказать директору о его замыслах.

"Но самое верное в его положении — отделаться от меня, — как-то родилась мысль. — Ведь я знаю его тайну, как бы он ни прикидывался добреньким".

Положение складывалось напряженное. Алтынтадж помалкивал, но чувствовалось, что это затишье перед боем, который он готовит мне.

* * *

После разговора с Гуль-ага об Алмазе, я все чаще стал задумываться о судьбе этого парнишки.

— Скажи, — спрашивал я у матери, — может ребенок уйти из дома, если между отцом и матерью складываются плохие отношения?

— Может, сын, все может быть, да еще если ребенок такой талантливый. Чувства у него сильно обострены. А ты привел бы его к нам. Пусть хоть душою у нас отдохнет. А я бы вкусненького наварила и напекла. Что он любит?

— Возможно, пригласить его родителей в интернат?

— А что, если ты сам к ним сходишь?

— Боюсь, что-то напорчу в этом сложном деле.

— Почему?

— Мне так нравится Алмаз, что, если он обидится на меня, я себе не прощу этого.

— А ты посоветуйся с Гуль-ага, он-то знает Алмаза и его родителей. Да и к тебе относится хорошо.

На другой день после этого разговора я пошел к старику и поделился с ним мыслями об Алмазе.

Выслушав меня внимательно, он потер затылок и посоветовал:

— А может быть, нам сходить втроем? Прихватим и Алмаза.

— А он пойдет?

— Со мной пойдет… Чего замолчал?

— Есть одно дельце, не знаю как и сказать вам…

— Говори. Это связано с Таджем?

Я поднял глаза на старика.

— А откуда вы знаете?

— Догадываюсь. Он ведь не может спокойно жить, не кусаться. Ну, что он еще придумал?

— Прочел мой очерк в газете и предложил написать критический материал об интернате.

— О директоре?

— Угу.

— Давно метит на его место. Вот тебе герой для романа. Все люди как люди, а этот позорит нас на весь город. И директор молчит, словно боится его. Ладно, разберемся, в интернате есть отличные коммунисты.

— А еще он грозился мне сказать что-то очень плохое…

— Бай-бо! — покачивал головой Адам Гулович. Такого, видимо, он не ожидал.

— И мне кажется, что все это он хочет использовать против меня.

— Ничего у него не выйдет. — Старик постучал по ковру, на котором мы сидели, ладонью. — Тебе бояться нечего. Положись на меня. — И почему-то поспешил сменить разговор: — Так когда пойдем к родителям Алмаза?

— Хоть завтра, — сказал я. — Но мама хотела, чтобы вы с Алмазом сначала побывали у нас, пловом хочет вас угостить.

— Ай, берекеле! Разве можно отказываться от плова? Попросим Алмаза, он поиграет нам на скрипке. Согласен?

— Очень даже.

* * *

Алмаз. Мне все больше и больше нравился этот парень. Опрятный, собранный, он всегда был чем-то занят: то писал, то читал, то играл, а то рассматривал собранные камни! И я все чаще говорил о нем дома. Мама не мешала этому, поддерживала разговор, но лицо ее темнело, как небо, на которое набежали тучи. "Может быть, ревнует, что я так много говорю о чужом ребенке? — подумалось раз мне. — Или стесняется, что у меня нет брата? Но что же теперь делать!"

Добрая моя мама! Как я люблю наблюдать за ней. Особенно когда руки ее заняты вышиванием. Говорят, какой-то король тоже увлекался этим делом. Я как-то сказал ей об этом, и ее брови удивленно поползли вверх.

— А как он вышивал — крестом или гладью? — спросила она. — Это интересно: мужчина, шах — и вдруг женское рукоделье. А почему бы в интернате вам не открыть такой кружок, где бы дети учились вышивать?

— Лучше бы открыть кружок по русскому языку.

— Мальчик мой, — прошептала мама, — а Ты думаешь, орнаменты — это не буквы? Было время, когда сочинения писали нитками, а вместо бумаги была шаль. В газетах до сих пор пишут о древних туркменских вышивках и коврах!

— Ты права, об этом стоит подумать. Ведь если дети уже сейчас не овладеют искусством своих матерей, то потом может быть поздно.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно улыбнулась мама. — Когда же придут твои друзья, а то рис пересохнет!

— Скоро. Готовься.

* * *

Но тут в школе случилось одно событие. Зайдя в восьмой класс, я начал перекличку. Читаю фамилии, ребята откликаются. Все вроде идет так, как надо. И вдруг:

— Гельдымурадова!

Молчание.

— Гельдымурадова!

В классе тишина.

Поднимаю голову, ученицы, которую все зовут за белое лицо Акджи́к, на месте нет.

— Аширов, — спрашиваю её соседа Нура, — где Акджик?

Молчание. Нур опустил голову, перелистывает страницы книги.

— Недавно была, — ответил кто-то.

— Заплакала и ушла, — добавил второй.

— Что случилось?

— Не знаем.

— Но она действительно плакала?

— Да, учитель.

Так ничего толком я и не выяснил. Идти к руководству мне не хотелось, так как для Таджиевича появится новая возможность упрекнуть меня в неосведомленности. И я даже представил себе, как он расхаживает по кабинету и читает мне мораль: "Плохая у тебя посещаемость! Нет дисциплины!"

— А учебники и тетради ее здесь?

Не дождавшись ответа, я подошел к парте, за которой сидела Гельдымурадова, и заметил вырезанную на крышке надпись: "Алмаз + Акджик".

Смотрю на Алмаза. Парень смутился. Класс ждал, что я предприму. Молча опустив крышку, я прошел к столу и продолжил урок.

Ребята слушали, но я понимал, что тихие они только внешне, а в сердцах их сейчас буря, которая должна вот-вот вырваться наружу.

Собрав всю свою волю, я говорил и говорил, украдкой посматривая на часы, но стрелки двигались очень медленно. Я понимал, что мне надо срочно принять какое-то решение, но какое? Я старался представить себе, как бы в таком случае поступил Адам Гулович, но ничего не получалось, а как нужно было то одно лишь слово, которым хотелось вызвать змею из норы.

Вот и звонок. В полной растерянности прошел я в учительскую, сел у окна и задумался. Настойчиво искать преступника? Наказать весь класс? Или вначале посоветоваться с директором?

После очередного урока я попросил Алмаза зайти в учительскую.

— Как ты думаешь, кто это мог сделать? — задал я вопрос, чувствуя страшную неловкость перед мальчиком.

— Не знаю, товарищ учитель. Я не вырезал.

— Я не говорю, что ты. Но ведь кто-то вырезал?

Алмаз пожал плечами.

Да, дело принимало серьезный оборот. Я не знал, как поступить дальше.

— Хорошо, Алмаз, иди отдыхай.

Отпустив Сеидова, я задумался, но никакого решения не мог принять.

Вошел Алтын Таджиевич, прерывая мои раздумья:

— Мне только что сообщили, что у вас опять происшествие. Ну, знаете, это уже не шуточное дело. Надо провести классное собрание и выдать этому артисту по всем статьям.

— Но это сделал не он.

— Покрываете любимчика. С вашим демократизмом скоро наша школа превратится в цирк. Тут, понимаете, нашего уважаемого директора представляют к почетному званию, а вы со своим Адамом Гуловичем учеников эксплуатируете в корыстных целях.

— В каких корыстных целях?

— Как это каких? То курятники строите, то дома штукатурите… Да вы сами-то знаете, кого покрываете?

Завуч умолк. Шрам на его губе побелел, губа стала вздрагивать. Но вот Алтынтадж на что-то решился, уставясь мне в глаза:

— Вы хотя бы знаете, что отец Нура Аширова был привлечен к суду по делу об убийстве?..

— Алтын! — крикнул директор, неожиданно появившийся в учительской. — Ты что! Я за́прещаю тебе говорить об этом. Мы же договорились… А ты, Байрам, действительно очень много внимания уделяешь этому Алмазу.

— Но ведь Алмаз талант!

— А остальные, те, что просто дети? Они же видят все это, им обидно. Постарайся не слишком-то проявлять свои симпатии к Алмазу.

— Но ведь он…

— Ты классный руководитель… Руководитель! Директор маленькой школы. Твоя обязанность — быть внимательным ко всем ребятам, и к Нуру в том числе.

Я посмотрел на завуча, глаза его злорадно искрились.

Динь-динь — зазвенели гильзы у меня над ухом.

— И заканчивайте вы эту эпопею со скрипачом, — сказал Таджиевич, глянув на директора. — Ничего порядочного из него не выйдет. Чтобы стать музыкантом, надо им родиться. Отец его занимается глупостями, а мы должны талант воспитывать? У вас есть программа, отчетности по успеваемости, посещаемости. Вот и выполняйте их.

* * *

Как я ни уговаривал себя, а мое отношение к Алмазу все-таки изменилось. Что-то сдвинулось в душе, и я не мог быть в своих отношениях к нему прежним. Но помня совет наставника, я старался перебороть себя.

Однажды Алмаз подошел ко мне и тихо сказал:

— Товарищ учитель, я знаю, кто вырезал на парте имена.

— Кто?

— Нур Аширов.

— Почему ты так думаешь?

— Несколько дней назад он украл у меня из книги пять рублей, которые дал мне папа.

— А почему ты знаешь, что деньги взял он?

— Потому что в тот день он ходил в кино и купил себе новый перочинный ножик. Такого ни у кого в школе нет.

Алмаз волновался, то всовывал руки в карманы брюк, то вынимал.

— Все равно нельзя так говорить об однокласснике, не имея веских доказательств.

Закончив разговор несколько резковато, я направился в учительскую, краем глаза следя за Алмазом. Он почему-то покраснел и стоял, не зная, как поступить дальше.

— Алмаз, — обратился я к нему, — можешь ты все это сказать директору?

— Могу, — раздалось в ответ.

— Хорошо, тогда пошли.

И странное дело, пока мы шли по коридору, у меня крепла уверенность в том, что Алмаз сказал правду. Во мне росла глухая неприязнь к этому Нуру Аширову. И ведет он себя недостойно, и истории с ним всякие…

— Есть предположение, что имена на парте вырезал Аширов, товарищ директор, — доложил я, предполагая, что директор обрадуется, накажет виновника, а мне пожмет руку, поблагодарив за старания. Но он только посмотрел на меня отсутствующим взглядом, потом повернулся к Алмазу.

— Это верно, сынок?

Мальчик молчал, засунув руки в карманы.

Директор вышел из-за стола, подошел к нам поближе и очень добрым голосом продолжил:

— Сынок, как он это сделал? Скажи. Я не буду его наказывать. Я хочу, чтобы он больше так никогда не делал. Правильно я говорю? А ну-ка сбегай и позови его сюда, а сам погуляй во дворе.

Директор поднял трубку телефона и набрал номер.

— Алтын? Зайди ко мне.

Через некоторое время пришли Нур и завуч.

— Опять он! — возмутился Таджевич, опускаясь на стул. — Опять будем искать истину! А все этот Гулович. Распустил класс, а теперь мы собираем ягодки.

Шрам на его губе побелел.

— Мне тоже говорили, что парту испортил этот самый герой. Сколько можно терпеть такого хулигана?! Ты это сделал? — угрожающе крикнул Таджиевич. — Говори, кутенок!

Нур молчал, но взгляд его пылал таким огнем, что казалось, еще немного — и случится беда.

Директор все так же спокойно сидел за столом, только лицо его побледнело. Длинные пальцы стучали по столу.

— Смотрите, да он издевается над нами, — воскликнул завуч, дернув парня за ремешок штанов. — Ты будешь говорить, а?

— Сынок, если это ты вырезал, признайся, — попросил директор. — И покончим с этой историей.

Алтын Таджиевич стал расхаживать из угла в угол. Его лицо наливалось кровью.

— Ай, берекеле! — вдруг воскликнул он. — Трое не можем разговорить одного сопляка. Говори, ты парту изрезал?

— Не знаю, — отвернулся Аширов.

— Ах, ты не знаешь! А кто знает?

Таджиевич резко повернулся к мальчику. Я быстро встал между ним и Ашировым.

А Нур вдруг отбросил мою руку, которую я положил на его голову, и, заливаясь слезами, закричал:

— Бей, бей! Ты же знаешь, что я круглый сирота! Бей! Да, это я вырезал имена на парте, я! Почему этому любимчику все можно: и к учителю в гости ходить, и у Адама Гуловича на скрипке играть, и вместе с учителем в театре сидеть, и во дворе школы с ним гулять?! А мне, если я круглый сирота, ничего нельзя! Так вот пусть ему хоть один раз будет плохо!

И, уткнувшись в мою грудь, Аширов громко зарыдал. Бай-бой, вот так новость! Мог ли я подумать, что в классе так ревниво следят за моим поведением. Получалось, что в проступке школьника был виноват учитель. Милый ты мой Нур, почему же ты все это время молчал? Да мама тебе нажарит столько чебуреков, что ты объешься ими! Ах, как я мог быть таким бездушным! Только бы сказал о том, что хочешь побывать у меня в семье!

Мальчик рыдал, содрогаясь всем телом. Казалось, еще миг, я и сам разревусь, как маленький. Вынув из кармана платок, я хотел вытереть слезы на глазах Нура, но сделать это не удалось.

— Не надо! — вдруг закричал Аширов. — Идите к своему любимчику! — И выбежал из кабинета.

Сбитый с толку неожиданными событиями, я, словно провинившийся школьник, не знал, как себя вести.

— Вот что значит иметь в классе любимчиков! — злорадно проскрипел Алтынтадж. — А ведь мы вас предупреждали!..

— А что я такого сделал?! Хотел, чтобы было как лучше…

— Ну что с ним делать: ты слово, он — десять!

Директор постучал карандашом по столу.

— И все-таки, Байрам, на вас лежит большая вина: нельзя в нашем деле проявлять свои симпатии и антипатии. Сами видите, чем это обернулось. Идите. А ты, Алтын, пока останься.

В коридоре всхлипывал Аширов.

— Учитель, меня накажут? — спросил он.

Мне хотелось выговорить ему что-то строгое, как этого требовало мое положение. Но у меня не хватило сил.

Я подошел, улыбнулся, легонько щелкнул по его горбатому носу и крепко прижал мальчика к себе. Нур словно влился в меня, так, верно, была нужна ему в этот момент ласка. Да я бы и сам, наверное, не возражал, если бы мама сейчас погладила меня по голове…

— Простите меня, учитель! — попросил Нур. — Я больше никогда так не буду делать.

— Ну, хорошо, хорошо, успокойся. Как в таком виде пойдешь в класс? Смотри, глаза какие.

— Я умоюсь.

— Да, в трудное положение мы попали.

— А что, если мы немного погуляем во дворе школы? — робко предложил мальчик.

— А ты пойдешь со мной?

— Когда у меня был отец, мы всегда с ним ходили вместе. Со мной даже аксакалы здоровались.

Что-то жаркое, огненное затопило мне грудь, и вдруг я понял: пусть сейчас будет хоть землетрясение, пусть налетит смерч, но я пойду с Нуром в школьный сад, чтобы он хоть на миг забыл о своем горе, о своем сиротстве.

— Нур, сердце мое, пошли!.. А хочешь, мы сейчас пойдем в кино?

Мальчик улыбнулся и тихо ответил:

— Нет. Алтынтадж тогда вас съест.

* * *

С момента последних событий я все чаще стал как бы присматриваться к себе со стороны, анализировать свои поступки, старался относиться ко всем ученикам одинаково ровно, никого не выделяя.

Алмаз сразу уловил перемену в наших отношениях. Вот уже который раз он подходил ко мне то с нотами, то с книгами, в которых рассказывалось о жизни великих оперных певцов, но бесед таких, какие были прежде, у нас не получалось. Алмаз нервничал, плохо готовился к урокам, переста́л играть на скрипке. Я все это видел, но продолжал сдерживать себя, хотя мне очень хотелось восстановить прежние отношения. После всего этого я возвращался домой с больной головой. Мама все это видела и молчала.

Мне казалось, что я выравниваю свои отношения в классе, а сам все прочнее привязывался к Нуру. Почему? Я и сам не знал. Может быть, потому, что я — туркмен, кумли, человек песков, а у нас в Каракумах, где родились и жили мои предки, отношения выстраиваются просто: если тебе человек нравится — заходи, будь гостем, а гость — выше отца. Если же нет, не по душе, значит, не по душе, ты уж прости…

Нур нравился мне все больше и больше. Этот смуглый, невысокого роста парнишка был с закваской настоящего джигита. Говорил он несколько дерзковато, стараясь подражать взрослым, но было видно, что мыслит он еще по-детски и как-то книжно. А тут вдруг в нем проснулось что-то странное — преклонение перед тайными силами природы. Он заговорил о злых духах, шайтанах. Рассказывал мне о каких-то "святых местах" в Каракумах.

— Учитель, — пытался дознаться он, — вам когда-нибудь снилась Карагырна́к?

— Черная дева? — переспросил я.

— О, это великая хозяйка страны предков, которые смотрят на нас с неба.

— Какую чепуху ты плетешь. Карагырнак — героиня древних сказаний.

— Нет, нет, не говорите так, а то у вас может отсохнуть язык.

— Нур, ты что, дорогой, не дурману ли объелся? Смотри, а то двойку поставлю, — пошутил я.

Нур посмотрел на меня, повернув голову, словно голубь на неожиданно найденное зерно — настороженно и удивленно. Он, как видно, хотел что-то мне сказать, но сдержался.

Однажды у него сорвались слова, которые заставили снова зазвенеть гильзы.

"Учитель, — сказал он, — вы знаете, за что осужден мой отец?.." Вот и все. Больше к разговору об отце Аширова мы не возвращались. Но после этого я стал понимать, почему меня так потянуло к Нуру.

С Алмазом мне было нелегко. Плохо разбираясь в музыке и геологии, я часто не мог ответить на его вопросы. Чтобы не ударить лицом в грязь, мне пришлось рыться в книгах, штудировать справочники.

Для Нура же я был живой энциклопедией. Рядом с ним я чувствовал себя человеком, обладающим огромным запасом знаний. В беседах с Ашировым мое самолюбие удовлетворялось, и я гордой поступью шагал домой. Ай да я!

Однажды Нур снова завел разговор о Карагырнак:

— А вот Якши Яманович говорил, что тот человек, который верит в Карагырнак, будет всегда счастливым.

Странное имя человека Якши Яманович[16] меня рассмешило. Я улыбнулся.

— Аширов, ты что говоришь?

— Я правильно говорю, учитель, — усмехнулся мальчик. Потом скорчил странную мину и сказал: — Смотрите, учитель.

Лицо его вдруг изобразило боль и страдание. Губы посинели, глаза закатились. Левая кисть втянулась в рукав пиджака, правая нога скрючилась, спина сгорбилась.

Передо мной стояло изуродованное существо, вызывавшее боль и сострадание. Уродец и есть уродец.

Мне стало известно, что одно лето, убежав из дома, Нур жил у какого-то колодца в пустыне, рядом со "священным" погребением, выпрашивая подаяния. Здесь-то он и научился всяким проделкам тунеядцев, кормившихся добротою доверчивых людей.

— Послушай, Нур, — сказал я ему, — но ведь ты настоящий артист! Нет, клянусь, я не шучу. Надо записаться в школьную самодеятельность.

Паренек недоверчиво покосился на меня. Сразу как-то помрачнел, замкнулся в себе, словно я насмехался над его искренними чувствами.

— Ладно, ладно, я пошутил, — поспешил я. — А кем бы ты хотел быть?

Но ответа не последовало. Мальчик разогнул спину, высвободил спрятанную в пиджак руку.

"А он действительно артист! — подумал я. — Это надо же, так тонко и так быстро изобразить попрошайку. Вмиг взял да превратился в уродца. И о Карагырнак, кажется, он говорил, подражая кому-то. Ну, Аширов, я вижу, ты замо́к с секретом. И к тебе особый подход нужен. Ну да я не спешу, а ты покажи себя".

* * *

Было понятно, что характер и поведение Нура могли оставлять желать лучшего. Круглый сирота, скитался по Каракумам и чужим людям, впитав в себя, видно, много такого, что и годами упорной работы не сразу в нем вытравить. Но подкупала его искренность, душевная щедрость, которыми он делился, не требуя ничего взамен. Улыбающийся, фантазирующий, он храбро шел на всякую трудность, не боясь бед и наказания. Но и хитрости в нем было достаточно. Правда, она была не злобной, а скорее озорной, показной.

Что делать, такова участь педагога детского дома. Получает ребенка из семьи, где родители лишены прав, и должен приложить все усилия, чтобы воспитать его настоящим человеком.

Несомненно, Аширов способный малый. Именно вот из таких вырастают толковые специалисты. Но и учителя для таких нужны, наверное, не такие, как я, а, может быть, такие, как Макаренко.

Однажды я вошел в корпус, чтобы посмотреть, как мои ребята готовятся к занятиям. Все было нормально: кто читал, кто писал, кто заучивал стихи. В одной из комнат девочки занимались рукоделием: вышивали национальные узоры на платьях.

А вот и комната, в которой жил Нур. Он что-то писал, лежа на кровати.

— Нур, — заметил я, — надо бы сесть за стол!

Он резко обернулся.

— Извините, учитель, но я иногда люблю так писать.

— Смотри, береги глаза. А чем занимаешься? Готовишься к урокам или так что?

Аширов растерялся. Бросил взгляд на меня, на свои записи и покраснел.

— Хорошо, пиши, не буду мешать.

И я хотел уже выйти из комнаты, мальчик остановил меня:

— Учитель, не уроки делаю, а пишу дневник.

— Правильно делаешь, это никогда не помешает. Пройдет время, а записи останутся.

Если говорить честно, мне очень хотелось заглянуть в дневник, но я понимал, что просить об этом нельзя.

— Многие большие писатели вели дневники. Ну, будь здоров, — попрощался я и переступил порог комнаты.

— Байрам Чарыевич!

Я оглянулся. В дверях стоял Нур.

— Учитель, — снова позвал он, — если хотите, посмотрите мой дневник.

Было видно, что это решение далось Нуру не сразу, во всяком случае, оно пришло не сегодня, не сейчас.

Я обрадовался, тронутый доверием мальчика, но и не спешил согласиться с его простодушным предложением.

Нур вроде понял мои сомнения, сказал просто и доверительно:

— Байрам Чарыевич, вы же писатель, вы все поймете правильно. Да и секретного здесь ничего нет. Прочитайте, я вас прошу.

Глаза Аширова были наполнены такой искренностью, таким призывом выполнить его просьбу, что я решился и взял дневник в руки. Он оказался увесистым. Страницы были старательно исписаны с двух сторон. Нур писал красиво, разборчиво, словно писарь военкомата. Но странное дело, в середине тетради я увидел два рубля. Как бы не замечая денег, я перевернул лист, второй, третий.

— Байрам Чарыевич, — вдруг донеслось до меня, — если хотите, прочтите все это дома.

— Спасибо, я так и сделаю.

* * *

А дома, переодевшись, вымыв руки, я тут же принялся читать написанное Ашировым. И с первых слов дневника во мне стали нарастать напряжение, непонятное беспокойство.

"По разговорам людей я знал, что мой папа получал небольшую зарплату, — писал Нур. — Мама шила, вышивала, ткала ковры. Папа иногда брал чемодан и куда-то уезжал. Как-то я попытался приподнять этот чемодан, но он оказался очень тяжелым. За обедом мама сказала отцу: "Смотри, как бы тебя не прихватили с этим… Кривого забрали, скоро суд". После обеда отец и мать снова говорили о том чемодане, но теперь очень тихо.

Однажды я пошел в школу в пиджаке, который мне подарил папа. Меня обступили ребята, спрашивали про обнову и разглядывали ее.

"Ты где ее взял?" — спросил Кутлы́, один языкастый хулиган.

"Я не вор, чтобы брать", — ответил я.

"Ты-то нет, а отец твой — первый спекулянт, это всем известно!" — крикнул Кутлы.

Я подбежал к нему, вцепился, и мы упали на землю.

Как-то, вернувшись из школы, я увидел, что милиционеры посадили в машину маму и увезли. Сестричка плакала. Ночевали мы у соседей. А потом пришел какой-то человек, и нас привезли в детдом. Об отце я так ничего и не знаю. О нем очень тоскую, а иногда и плачу… Папа! Где ты, дорогой мой, любимый папочка! Как я хочу увидеть тебя. Как я хочу поговорить с тобой и услышать твой и мамин голос. Я очень соскучился. Прошу тебя, ну, хоть приснись во сне…"

Дальше читать я не мог: слезы душили меня, и самому очень хотелось увидеть своего отца, поговорить с ним, посоветоваться. Джигит не должен плакать, слышал я с самого детства, но сейчас не выдержал и заплакал.

Мне было стыдно перед самим собой, но что делать, учитель я, джигит, но ведь тоже человек.

— Ты что, сынок? — спросила мама, заглянувшая ко мне в комнату.

— Ничего. Что-то затылок сдавило. Давление, наверное.

— Это нервы. Попей зеленого чая, пройдет.

— А что делал в таком случае отец?

— Всегда был очень добр с ребятами, помня, что они сироты. И ты не забывай об этом.

— Я о давлении, мама.

— И я о том же. Я сейчас принесу чаю.

* * *

Поужинав, я решил съездить к Адаму Гуловичу. Старый учитель принял меня, как всегда, радостно. Глаза его смотрели ласково, худые руки взволнованно то застегивали, то расстегивали пуговицу на рубашке.

Я рассказал ему о дневнике Нура Аширова. Хозяин дома потер затылок, надвинул на нос очки и долго рассматривал меня, думая о чем-то своем.

— Нету и не было у него никакого дома. Отца и мать он не знает, — сказал он вдруг, словно обрезал.

— Как так, но ведь он пишет, что отец подарил ему костюм.

— Разве ты не знаешь, что Аширов родился в колонии? — спросил старик, испытующе посматривая на меня.

— Как это, в колонии?

— Все, что он пишет в дневнике — это плод его фантазии. Ему очень хочется быть похожим на всех. Вот и выдает желаемое за действительное. Отец и мать его, действительно, сидят, но не только за спекуляцию.

Адам Гулович глубоко вздохнул и задержал дыхание, как бы боясь, что вместе с ним изо рта вырвется то, что он долго и тщательно скрывает. Не знаю почему, но у меня забилось сердце, сдавило горло.

— Учитель, — сказал я, — как могло случиться, что Нур родился в тюрьме?

— Не в тюрьме, а в колонии. Срок его отцу дали большой. Ну, вот он и сошелся там с какой-то женщиной. Та родила. В дневнике есть страницы о письме матери, которое она присылала ему из колонии, не читал?

— Нет. А он знает о своей судьбе?

— Знает.

Старик потер затылок и опять посмотрел на меня задумчиво и напряженно.

Динь-динь — зазвенели где-то надо мной гильзы пистолета. Лучи электрической лампочки, висевшей в беседке, вдруг как бы собрались в пучок, превращаясь в связку цветных карандашей. А взгляд старого учителя, наполненный заботой и сочувствием, продолжал источать таинственность, заставляя меня боязливо напрягаться.

— А он тебе ничего больше не говорил, не спрашивал о чем-либо? — донесся до меня вопрос.

— Нет. Хотя как-то заговорил о каком-то милиционере…

Поправив очки, старик снова остановил на мне взгляд. Казалось, он все хочет что-то сказать и никак не решится.

Динь-динь — снова зазвенели стреляные гильзы.

Вернувшись домой, я торопливо перелистал страницы дневника. Вот оно, то место, где говорится о письме матери. Да, Нур не скрывал, что оно из мест заключения. Но, как я понял, он создавал образ матери из двух женщин — из той, что была матерью его сестры по отцу, и матери, которая родила его в колонии.

Вот что было написано по этому поводу.

"Вскоре после того, как меня перевели в детдом, я получил письмо от мамы, в котором говорилось: "Сынок, будь джигитом. Так сложилась наша судьба, что мы должны все выдержать. Тебе еще долго придется быть одному. Но ты не ругай нас за то, что мы не могли дать тебе жизнь на воле. Мы честно и на всю жизнь полюбили с отцом друг друга. Сейчас его перевели в другую колонию, но скоро администрация обещала помочь нам быть поближе друг к другу. Если ты встретишь человека, в смерти отца которого случайно оказался виновным твой отец, попроси у него, сыночек, прощения. Я знаю, что это трудно, но что делать, отец не хотел всего этого. Но видно, человек не волен распоряжаться своей судьбой. Папа твой человек очень добрый и очень хороший. Здесь, в заключении, он спас мне жизнь и многим помогал в трудную минуту. Помни и люби его. Скоро я вернусь, найду тебя. Целую тебя, мой ласковый жеребеночек. Учись, слушайся старших. Мама".

Прошло четыре года, и мама вернулась. Она пришла в интернат. Мы пошли в наш дом. Все было на месте, только засохло урюковое дерево. Но утром я сказал ей, что пока вернуться домой не могу, буду ждать возвращения отца. Мне жалко было смотреть на ее постаревшее лицо, поседевшую голову, но я ушел в детдом. Во сне всё чаще вижу отца. Он такой высокий, сильный и всегда скачет на ахалтекинском коне".

Я закрыл тетрадь, накинул пиджак и вышел во двор. На соседней алыче сонно ворковала горлинка. Гулко лаяли собаки, из соседского двора пахло шашлыком. Мне было грустно, и я вспомнил своего отца — высокого и сильного. Вспомнил, как выбегал его встречать, как он передавал мне папку и тетради, как я шел с ним рядом, гордо приподняв голову. Да, но ведь я видел своего отца, а Нур только воображает его. Как же ему трудно живется!

Низко-низко пронеслись летучие мыши. Где-то всхрапнул конь. Из клумбы, где росла мята, шел резкий и заманчивый запах.

Передо мной почему-то всплыл кабинет директора и плачущий Аширов, которого мне тогда было и не понять. Только вот теперь, когда я узнал о его изломанной судьбе, я начинаю проникаться к нему настоящим пониманием. Как удивительно я был неправ по отношению к этому человечку. А что, если пригласить его домой? Ведь он даже и не знает, что это такое. Он лишь мечтает о доме, придумывая встречу с матерью и высохшим урючным деревом. Решено, я приглашу их обоих — Нура и Алмаза. Накроем стол, наварим домашней еды, мама напечет сладких вещей…

* * *

Сегодня выпал первый снег. Ребята интерната слепили снежную бабу, сделали каток. Кричат, натирают друг друга снегом, валяются по насту. Я бы и сам с удовольствием поиграл в снежки, да нельзя вроде. Учитель!

У входа в — школу виднеется объя́вление: "Внимание! Сегодня в 18.00 в актовом зале учебного корпуса концерт. Играет на скрипке Алмаз Сеидов! Концерт называется "Первый снег".

Я замер. Вот это номер. Вот это Алмаз! Все сделал сам, ничего не сказал мне. И я вдруг понял, что концерт Алмаз дает, ревнуя меня к Нуру. Ах ты, дорогой мой мальчик! Как хорошо, что ты такой умный и гордый. Будь всегда таким. А на твой концерт я приду в своем новом костюме и буду сидеть в первом ряду. Подарю тебе букет цветов. Это будут первые цветы твоего успеха. А потом мы поедем ко мне домой, где будем есть плов, настоящий плов, приготовленный из ханско-ташаузского риса. Успехов тебе, мой родной, больших успехов. Искренность и радость мои были настолько велики, что, сняв шляпу, я несколько минут простоял у объявления с обнаженной головой.

Представляю, какой сегодня будет Алмаз. А что, первый в жизни концерт. У меня, например, такого в жизни никогда не будет. Ну, ну, Алмаз, успеха тебе.

* * *

Связывая тему урока с сегодняшним снегом, я прочел ребятам рассказ Паустовского "Ручьи, где плещется форель". Это один из самых любимых моих рассказов, а особенно вторая его часть, в которой повествуется о снеге и любви генерала и певицы Марии Черни.

Закрепляя материал, я попросил пересказать содержание рассказа одного, второго ученика. Все было хорошо. Обращаюсь к Алмазу. Сеидов молчит, нервничая.

— Алмаз, повтори то, что я только что прочел. Тишина.

— Встань.

Алмаз поднялся.

— Ты слышишь, о чем я тебя прошу?

Ответа нет.

— Что случилось?

Левая щека парня дернулась.

Напрягаюсь, быстро листаю страницы журнала.

"Да ведь у него концерт", — успокаиваю себя, стараясь не смотреть в глаза ученика, и тут слышу голос Аширова:

— Учитель, ему сейчас очень трудно: его родители сегодня разводятся.

Что-то тяжелое и острое пронзило меня. Я посмотрел на Алмаза: щеки его вздрагивали, на глаза навернулись слезы. Левая рука вцепилась в парту.

Я встал, подошел, положил руку на плечо мальчика, не зная, что говорить. А он повернул ко мне лицо и поднял глаза.

— Алмаз, прости! — попросил я, чувствуя, как дрогнули у меня уголки губ. — Я не знал.

Но слезы уже катились по его щекам.

Класс молчал. Ни звука. И только соседка Алмаза по парте нервно искала что-то в карманах, а найдя, вложила в его руку носовой платочек. Алмаз не постеснялся поднести платочек к глазам, чтобы смахнуть слезы.

Я вздохнул так глубоко, что закололо в сердце.

— Будь джигитом, Алмаз! — призвал я и потом, помолчав, спросил: — А как концерт? Надо отменить?

Левая рука, сжимавшая платок, еще раз промакнула слезы на щеках, губы передернулись, и все мы в классе услышали твердое и уверенное:

— Я буду играть, учитель.

— Сможешь?

— Да.

— Молодец, дорогой.

— А вы придете?

— Конечно, и в своем новом костюме.

— Тогда я ничего не боюсь.

— И принесу тебе большой букет цветов. Принести?

— Принесите, учитель. Мне будет очень приятно.

— Вот и хорошо. А теперь расскажи о снеге, Марии Черни, о генерале, который во имя любви позабыл о своем воинском долге…

* * *

А вот и созрел тутовник. Это означало, что учебный год подошел к концу.

— Молодо́й человек! — окликнул меня кто-то в центре города. Я обернулся и увидел того самого врача-психиатра, который консультировал меня перед окончанием университета.

— Ну, как вы себя чувствуете?

— Ничего, все хорошо.

— Я же говорил вам, что вы совершенно здоровы.

— Но знаете, — пожаловался я, — карандаши и гильзы все-таки преследуют меня.

— Ничего, попробуйте заняться йоговскими упражнениями. Все снимет как рукой. Видно, в далеком детстве что-то у вас было связано с этими предметами. Пейте бром. Три ложки в день. Академик Павлов сказал, что человечество счастливо тем, что изобрело это лекарство.

Мы распрощались.

Врач оказался прав — некоторое время спустя все обошлось без йоги и брома, но лучше бы и не было такого финала.

Однажды я пришел в учительскую и увидал двух незнакомых мне людей. Поздоровавшись, я хотел заняться своими делами, но заметил, что женщина очень пристально смотрит на меня.

Мужчина, голова которого была обрита, опустил глаза, перебирая в руках коробок спичек.

И тут меня кто-то тронул за локоть.

— Здравствуйте! — раздался голос Адама Гуловича. Старик, как всегда, улыбнулся и протянул руку.

— Как дела, сынок? Как мама?

Я хотел было рассказать обо всем подробно, но старый учитель вдруг остановил меня, приподняв руку, и сказал, поворачиваясь в сторону мужчины и женщины:

— Знакомься, это родители Нура Аширова. Отец и мать.

Я растерянно кивнул головой.

— Вот, — донеслось до меня, — они пришли, чтобы взять сына домой. Директор в курсе дела, но они хотят поговорить и с вами.

— Это все зависит от самого мальчика, — ответил я, почему-то волнуясь. — Захочет, может идти, не захочет, может оставаться в детдоме.

— Да, да, — закивал бритоголовый человек, не поднимая на меня глаз.

— Сходи за парнем, — попросил старый учитель.

Я привел Аширова.

Подойдя к своему прежнему месту, я прислонился к подоконнику, ожидая увидеть, что произойдет между родителями и сыном.

Нур стоял у порога, пристально смотря на мужчину и женщину, сидевших на стульях. Было видно, что он догадался, кто перед ним, такое волнение охватило его, что губы посинели.

Первой не выдержала женщина.

— Нур, сердце мое, — позвала она, захлебываясь слезами. — Это ведь я — твоя мама.

Мальчишка кинул взгляд на мать и как-то особенно прямо посмотрел на мужчину. Тот молчал, все сильнее потирая бритую голову. Какой-то тяжелый груз так сильно навалился на его плечи, что он только и промолвил: "Сынок!"

Посмотрев в мою сторону, как бы ища какой-то поддержки, Нур все еще продолжал стоять на том же месте. Чувствовалось, что в груди его бушевала буря.

— Что же ты, поздоровайся с отцом, — подсказали ему. — Ну, подойди.

— Он мне не отец, — решительно ответил мальчик.

Женщина вздрогнула.

— Нур, Нур, сердце мое, не говори так при чужих людях.

— Они мне родные, — возразил паренек, кивнув в нашу сторону. — Я вас так ждал! Мне раньше говорили, что тот человек, который из-за вас в могиле, был плохим, и я верил этому. Но теперь я знаю, что это неправда. Человек, которого убили твои друзья, — Нур кивнул в сторону бритоголового, — был очень хорошим. Он жизнь не пощадил за других.

Паренек умолк. Его побледневшее лицо повернулось в мою сторону, а глаза о чем-то спросили у старого учителя. Взмахом руки Адам Гулович дал понять, что надо о чем-то пока молчать.

Мужчина и женщина сидели уронив руки между колен.

— Знаю, я виноват, — вдруг заговорил бритоголовый. — А в чем виновата мать? Почему ты хочешь, чтобы она страдала? Я понес наказание и искупил вину. За хорошую работу меня освободили досрочно. Слушать твои слова мне тяжелее, чем судебное обвинение, но что делать, видно, такая моя судьба. И я клянусь тебе, сынок, что до последних дней моих ты больше никогда и ничего плохого не услышишь обо мне. — Губы мужчины дрогнули, он смахнул с глаз кулаком слезу и вдруг, потихоньку сползая, встал перед сыном на колени: — Прости, прости меня, сынок… Я прошу тебя, вернись в родительский дом.

Мужчина оперся руками о пол. Видно, его сразила нестерпимая боль: лицо исказилось гримасой.

Дрогнул и Аширов. Он не ожидал, что отец встанет перед ним на колени.

Мне стало невыносимо тяжело, и я вышел из учительской, направляясь в кабинет литературы. Вскоре туда пришел и мой наставник.

Мы долго молчали. И опять, как мне казалось, яшули что-то хотел сказать, но так и не решился. Динь-динь — зазвенели гильзы.

— Яшули, — обратился я к нему, — вы что-то хотите мне сказать?

Старик повернул голову в мою сторону, потер затылок, улыбнулся и ответил:

— Я хотел сказать, что вы будете прекрасным педагогом, Байрам, так как сумели завоевать сердца двух таких сложных характеров, как Алмаз и Нур Аширов.

— И все же…

— И все же… — начал было старик, но тут его прервали.

Нас приглашали в учительскую, где уже находились директор и завуч. Они поздравили родителей и их сына со встречей, желая всего самого лучшего в их совместной жизни.

Бритоголовый пожал всем руку, а дойдя до меня, почему-то смутился, посмотрел на сына и поцеловал меня в щеку.

— Вот и хорошо, — прощаясь, добавил директор, — а формальности закончим позже, когда придете за вещами. До свиданья.

Ушел и Адам Гулович.

До ворот интерната мы провожали Ашировых вдвоем — я и Алмаз.

Но вот мы попрощались с Нуром и его родителями. Бритоголовый подошел ко мне. Кивнул головой и тихо сказал:

— Учитель, спасибо за сына. А за все остальное прости, если можешь. Но я в том не был виноват, случайно попал в это дело. Прости, сынок.

Ничего не понимая, я посмотрел на Нура. И тот опустил глаза.

— Пусть твоя мать живет долго, Байрам! — как бы благословила меня женщина, лицо которой было иссечено морщинами. — И прости нас, прости! Мы перед тобой очень виноваты!

И они пошли, взяв сына за руки. Так это делали когда-то мои родители.

— Учитель, — спросил Алмаз, — вы радуетесь уходу Нура?

— Да. А почему ты… — не договорив, остановился. Алмаз плакал. — Не надо, — попросил я его, — не надо. У тебя совсем другая судьба, мой мальчик. Еще пробьет и твой час.

— Нет, учитель, я так никогда не уйду. А если уйду, то только вдвоем.

Я понял, о ком говорил паренек, но не придал этому значения.

— Ты будешь музыкантом. Тебя, дорогой, ждет Московская консерватория.

Алмаз содрогался всем телом, а правая рука все махала и махала вслед товарищу по классу.

— Будь мужественным, Алмаз! — призвал я и совершенно неожиданно даже для самого себя предложил: — А если хочешь, переходи жить в нашу семью. Стань моим братом. Мама усыновит тебя.

Паренек вздрогнул так, словно к его лицу поднесли огонь.

— Как вы сказали, учитель?

— Моя мама решила усыновить тебя, и мы станем братьями.

— Это вы решили сейчас, вам стало меня очень жалко?

— Нет, Алмаз, я об этом уже говорил дома. Там согласны.

Щека паренька задрожала, он какое-то время смотрел на меня, бледный, потом сорвался с места, направляясь к учебному корпусу.

И тут раздался голос:

— Радуетесь?

Я повернулся, рядом стоял Алтын Таджиевич.

— Не скрою, аксакал, приятно, что мой бывший ученик навсегда уходит из детдома счастливым человеком.

— Наивный вы еще, Байрам.

— Почему?

— Вы знаете, кто этот бритоголовый?

— Отец бывшего моего любимого ученика.

— Он — один из убийц вашего отца…

— Какого отца? — удивился я.

— Участкового милиционера, погибшего при исполнении служебного долга.

— Извините, яшули, но я вам не верю.

— Придется поверить. И скажите нам спасибо, что так долго молчали, зная, что в классе у вас сын человека, проходившего по делу об убийстве вашего отца.

— Не верю!

— Вы хотите сказать, что не хотели бы верить. Но что делать, жизнь такая штука — испачкавший руки, испачкает и лицо. Думаю, теперь Адам Гулович расскажет вам эту историю со всеми подробностями.

Казалось, меня ударили по ногам ломом.

— Но все же говорили, что мой отец погиб на фронте смертью храбрых.

Завуч опустил глаза.

— Говорили. Чтобы вам было легче смириться с мыслью о гибели отца. Его убили спекулянты.

— Яшули, а что вы знаете о моем отце? И почему о его гибели мама мне ничего не рассказывала?

— У тебя, дорогой, не родная мать.

— А где же родная?

— Она умерла от тоски по убитому мужу. Но лучше всего об этом ты спроси у своего друга Адама Гуловича.

* * *

Я, конечно, тотчас помчался в дом старого учителя. И потребовал довольно решительно рассказать, наконец, все, что он знает о моих родителях и родителях Нура Аширова.

— Байрам, — начал старик, глубоко вздохнув. — Тадж прав, я очень хорошо знал твоего отца. Он был участковым милиционером. Он хотел разоблачить спекулянтов, а как-то в этом деле был замешан и отец Нура. При задержании преступников твоего отца ударили ножом, и он умер.

— А мать?

— Мать ослепла от горя, а потом случился рак. Тебя — малютку — взял дядя, у них не было детей. Вот ты и вырос, не помня родителей.

Тихий, спокойный голос хозяина дома как бы околдовал меня.

— Все это можно чем-то подтвердить? — обратился я к старику.

— Можно, — ответил он. Дотянувшись до тумбочки, на которой были сложены одеяла и подушки, он выдвинул ящичек, вынул из него пакет, завернутый в газету и целлофановый мешочек.

Еще минута, и у меня в руках оказалась связка цветных карандашей и две стреляные гильзы.

Мне стало плохо. В глазах потемнело, сердце застучало громко-громко, на лице выступил холодный пот.

— Скажите, Адам Гулович, а какое отношение имеют эти карандаши и гильзы к истории с моими родителями?

Узловатая рука поправила тюбетейку на голове, погладила мою.

— Их нашли около того дома, где его ранили. Твой отец, видимо, до последнего мига не хотел стрелять в людей. Палил мимо или в воздух. Твоя мать зашила их в тряпочку и повесила тебе на шею. А в больнице, умирая, она попросила сохранить это как талисман.

Старик надолго замолчал. Потом вдруг сказал:

— Все это можно проверить в милиции. Там еще есть люди, которые помнят эту историю.

— Ну, зачем? Спасибо за все. Только я не знаю, как теперь быть с мамой: говорить ей обо всем этом или умолчать?

Старый учитель принес банку с медом, зачерпнул целую ложку тягучего янтаря, опустил его в пиалу. Лицо его прояснилось.

— А зачем тебе тревожить бедную женщину? Она так любит тебя. Ведь говорят же: не та мать, которая родила, а та, что воспитала. Она не переживет такого горя. Живите, как жили.

— Учитель!

— Да, сердце мое.

— А почему вы подслушивали у двери в день моего первого урока?

Старик смутился. Глаза его лукаво заблестели.

— Я боялся, что ты, зная всю эту историю, плохо отнесешься к Нуру. Алтынтадж мог многое натворить. Вот и пришлось сходить в разведку.

Говорить мне было тяжело — грудь будто опутали колючей проволокой.

— Ничего, — подбодрил старик, — это нервы.

— Гуль-ага, — тихо позвал я.

— Ой! — отозвался он.

— А нет ли у вас фотографии моего отца?

— Бай-баё! — воскликнул старик. — Есть, сынок, есть!

Он вышел в соседнюю комнату и вернулся с фотографией, с которой на меня смотрел молодой мужчина в милицейской форме, он был чем-то очень похож на меня.

— Учитель, вы хорошо знали его?

— Отец очень хотел поступить на юридический факультет. И на эту последнюю операцию его не брали, сам напросился. И когда на него набросились преступники, он мог бы отступить, а то и отстреляться. Он был очень честным и гордым человеком, Байрам. Он и имя тебе дал Байрам, с тем, чтобы вся твоя жизнь была тоем, праздником. А оно, видишь, как обернулось… — Мы встретились взглядами. — Раньше, когда Нур был рядом с тобой, я не мог тебе рассказать об отце, боялся, как бы в тебе не возникла мстительность по отношению к мальчику.

— А теперь?

— А теперь, когда ты становишься настоящим учителем, уверен, что рассказать правду надо. Вот почему отец Нура не мог смотреть тебе в глаза.

Перебирая карандаши и гильзы, я думал: "Да, трудно, оказывается, быть настоящим учителем. Для этого мало уметь донести до учеников новый материал, требовать дисциплины, ставить отметки. Настоящий учитель должен быть выше черных чувств. А разве не так — верни мне Адам Гулович карандаши и гильзы раньше, раскрой тайну смерти моего отца Алтын Таджиевич не в день ухода Нура из интерната, кто знает, как бы выстроились наши отношения с Ашировым? Сумел бы я перебороть в себе эти черные чувства? Конечно, я еще далеко не учитель. Я — подмастерье. А вот они — старики, настоящие уста́-ага, мастера.

— Ничего, Байрам! — подбодрил меня хозяин дома. — Учителя седеют рано. Ты должен это знать. Ты сейчас куда, домой?

— Да, к маме.

— Молодец, сынок. Ты у нее единственный родной человек на этом свете.

— У нее еще будет сын. Мой брат.

— Кто еще?.. — удивленно вскинулся старик.

— Алмаз.

— Бай-баё! — тихо произнес Адам Гулович. — А ты, оказывается, тот нар[17], который не оставит груза в Каракумах.

Старый учитель встал, прошелся по комнате, потер затылок и дотронулся рукой до моей головы.

— Ты даже не представляешь, какое доброе дело вы хотите с матерью сделать. Клянусь честью, отец гордился б тобой, узнай он о твоем поступке. Молодец, сын мой, два раза молодец! Ты будешь настоящим учителем, даю голову на отсечение.

Домой я возвращался с легким сердцем. В парке, где поблескивал огонь памятника Неизвестному солдату, я присел на лавочку, около которой мы когда-то говорили с Дурды о нашем будущем. Вспомнились слова, которые я сказал ему тогда: "Учительство — моя мечта".

Я вынул из кармана гильзы и посмотрел на них. Странно, что они были такими, какими рисовало их все эти годы мое воображение. Только они теперь молчали, не звенели. Я бережно опустил их в нагрудный карман и поднялся. Подошел к Вечному огню у памятника Неизвестному солдату, сиял шляпу и склонил голову. И виделось мне ясно и четко живое лицо отца…

Для старшего школьного возраста

ГОД — НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Повести

ИБ № 8411

Ответственный редактор

Э. О. Умеров Художественный редактор Н. И. Комарова

Технический редактор

Е. В. Буташина Корректоры В. В. Анисимова и Э. И. Сизова

Сдано в набор 30.04.85. Подписано к печати 04.11.85. Формат 84Х108 1/32. Бум. типогр. № 1. Шрифт литературный. Печать высокая. Усл. печ. л. 7,56. Усл. кр. — отт 7,88. Уч. — изд. л. 6,8. Тираж 100 000 экз. Заказ № 1064. Цена 40 коп. Орденов Трудового Красного Знамени и Дружбы народов издательство "Детская литература" Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 103720, Москва, Центр, М. Черкасский пер., 1. Ордена Трудового Красного Знамени фабрика "Детская книга" № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 127018, Москва, Сущевский вал, 49.

Отпечатано с фотополимерных форм "Целлофот"

Примечания

1

Калым — выкуп за невесту.

2

Гуляка́ — женское национальное украшение в виде большой броши.

3

Джан — душа, дорогой.

4

Меджну́н — одержимый.

5

Здесь игра слов: байрам — праздник.

6

Сузьма́ — процеженный творог.

7

Яшули́ — обращение к пожилому мужчине.

8

Нас — особо приготовленный табак, закладываемый под язык.

9

Меле́к — надел земли.

10

Берекеле! — возглас восхищения.

11

Сама́н — глина, замешанная с измельченной соломой, штукатурка.

12

Кумга́н — медный кувшин с узким горлом.

13

Дастарха́н — скатерть, за которой едят.

14

Шурпа́ — суп из баранины, похлебка.

15

Дува́л — глинобитный забор.

16

Нарицательное значение слов: якши́ — хорошо, яма́н — плохо.

17

Нар — верблюд.

Content

Шамыев Каушут и др Год - на всю жизнь[повести]

НЕСУЩИЕ РОДНОГО СОЛНЦА ТЕПЛО

Бабанияз Каюмов ГОД НА ВСЮ ЖИЗНЬ

Каушут Шамыев ТАЙНА СТАРОГО УЧИТЕЛЯ

Примечания