Максим Кабир, Александр Матюхин, Дмитрий Костюкевич, Владимир Чубуков

Кровавые легенды. Русь

© Оформление: ООО «Феникс», 2024

© Текст: Кабир М., Матюхин А., Костюкевич Д., Чубуков В., 2024

© Иллюстрации: Лоскутов К., 2024

© В оформлении книги использованы иллюстрации по лицензии Shutterstock.com

* * *

Свет мой, зеркальце

«Алой кровью вымазаны губы, —

Полна крови глубокая могила».

А. С. Пушкин

«Вольво» так долго волочилось по частному сектору, что масло норовило закипеть. Температура двигателя неуклонно поднималась, и Климов был вынужден отдыхать под ветлами и тополями. Автомобиль стоял с открытым капотом, как запыхавшийся бегун, а водитель тщетно пытался заручиться советом «Гугла». В этой глуши не ловила и сотовая связь, «абонент вне зоны доступа» – талдычило из динамика.

– Давай, детка, – упрашивал Климов машину. «Вольво» вклинивалось в неотличимые проходы, упиралось в тупики. Под шинами шелестел гравий, ивы оглаживали косами припыленную крышу. Надсадно лаяли цепные шавки. Им приветливо кивал бестолковый пластиковый бульдог на бардачке, кобель, судя по утрированным половым признакам. Бульдога подарил Климову Платон Иванович. Поблагодарил за раздобытую в Питере трость с рукоятью из чистого серебра, отлитую в форме собачьей головы. То ли шеф намекал на внешнюю схожесть Климова с бульдогами, то ли завуалированно нарекал его псом. Верной дрессированной псиной, которая и лапу подаст, и голос, и в Тмутаракань рванет по команде. Платон Иванович не доверял почте.

Климову было плевать. На правду не обижаются, на зеркало не пеняют. Главное, что в пасти дурацкого бульдога тогда торчали свернутые трубочкой стодолларовые купюры.

За окнами мелькали бесхозные, поросшие сорняком участки, кучи битого кирпича. Климов выкручивал шею, но цифры на фасадах, если они и были, замаскировали кроны яблонь и орехов. Где тут улица Пушкина? Старуха, копающаяся в огороде, лишь пожала плечами, мол, сам ищи.

– Да чтоб тебя, кошелка…

«Вольво» проползло к следующему дому. За штакетником играли в домино трое парней. «Козла» разбавляли горькой: на табурете примостилась початая бутылка водки.

– Эй, братва! – крикнул Климов. – Пушкина, четырнадцать нужна.

– Эт она и есть. – Тощий брюнет, татарин, выловил из банки шпротину и забросил в рот. У его ног терся полосатый кот. Парни прервали трапезу, недружелюбно изучая чужака. Климов выбрался из салона, пикнул брелоком. Брюнет отклеил задницу от табуретки. Климов носил синие брюки и рубашку в тон; брюнет – спортивные штаны, аляповатую сорочку и серые носки. Сланцы шаркали по плитке. Собутыльники поплевывали под стол.

Брюнет приблизился вальяжно. Хлюпнул носом.

– Здорова.

– Вы, я полагаю, Амир?

– Вроде так. Идем.

Они вышли за калитку, провожаемые ехидными репликами сотрапезников.

– Бабки у вас? – осведомился Амир.

– Как договаривались.

– А не страшно?

Амир был легче Климова килограмм на пятнадцать и ниже на полголовы. Он пил с утра, а Климов в свободное от заданий время месил боксерскую грушу. Карман брюк оттягивал свинцовый кастет.

– Чего мне бояться? – ухмыльнулся Климов.

– Та не меня. Того, за чем вы приперлись.

«Вот оно что! – осенило Климова. – Легенда о Вурдалаке!»

Они шли по грунтовке в тени яблонь. Амир спросил:

– Про проклятие слышали?

– Краем уха.

Вранье. Кем бы ни считал Платон Иванович подчиненного, Климов не был глупцом. Он рылся в Интернете, наводил справки о той штуковине, которую должен был достать. Редкая книга, или бесценный сервиз… или Вурдалак. Хорошую вещь не прозовут Вурдалаком. Но дорогую – запросто.

– Оно людей убивает. – Амир говорил буднично, как про ковид.

– Много убило?

Амир шумно высморкался.

– Много. Штукарь или двушку.

Климов присвистнул.

– Оно в музее висело. Пока внук директора не помер. – Амир позвенел связкой ключей и отщелкнул замок на крашеных серебрянкой воротах. – А генерала зять, который в поместье жил, жену и детей замучил.

– Бывает, – смиренно улыбнулся Климов. Он и сам бы замучил свою жену, но подоспел развод.

Двор за воротами был запущен, хибара разваливалась. Амир побрел к кирпичному гаражу. Спортивки отвисли на его ягодицах, сорочку пометил меловый отпечаток ладони.

– Я его в дом не принес, – пояснил Амир. – Оно рассказывает всякое.

Суеверие деревенщины насмешило матерого Климова.

– Сам слыхал?

– От людей.

Из гаража пахнуло плесенью. Вспыхнула лампочка. Озарила груды хлама, макулатуру, соленья, велосипедные восьмерки, надувную лодку. Климов помялся у входа. Амир запустил клешни в ящик и вынул что-то плоское, обмотанное тряпьем.

– Я в старые зеркала не смотрюсь. – Он вручил предмет покупателю и пропал в захламленных дебрях гаража. Загрохотали банки. Амир выругался.

Климов почувствовал тепло в районе живота. Радость обладания – будто это он был коллекционером, будто для себя охотился за антиквариатом, а не для нанимателя.

Ветошь спланировала на пол. Закатное солнце полыхнуло в овале, который Климов держал обеими руками. Свет ослепил. Климов повернулся, и белизна покинула ношу. Он увидел бульдожью морду, выпученные глазки, залысину: собственный портрет. Пальцы трогали дубовую раму, вырезанные виноградные листья. Мастер «зачесал» их по часовой стрелке, но четыре листика выбивались из плавного орнаментального течения. Два снизу и два сверху, они отпочковывались от рамы, наползая на амальгаму. При должной фантазии их можно было принять за клыки. В действительности они служили фиксаторами.

Климов наклонил зеркало.

«Превосходно! – Он подсознательно копировал манеру босса. Именно так Платон Иванович станет знакомиться с пополнением коллекции, гладить раму, теребить металлическую проушину для гвоздя. – Тончайшая работа!»

Не рама, а биография прославила зеркало Вечеры в узких кругах.

– Ну как?

Климов зажал добычу под мышкой, вытащил кошелек.

– Спасибо за сотрудничество.

Амир пересчитал деньги и довольно кивнул.

– Приятно иметь с вами дело.

– Аналогично.

* * *

Климов выехал из Москвы на рассвете и весь день проторчал за рулем. Мышцы сводила судорога, спина нуждалась в горизонтальном положении. Заключив сделку, он взял курс на запад и через час с небольшим въехал в город, основанный десять веков назад. Нужная улица тоже носила имя Александра Сергеевича: по-татарски – Пушкин урамы. Каменный поэт скрестил на груди руки и наблюдал за зелененькими троллейбусами и красненькими автобусами. Климов отужинал в ресторане с пафосным названием «Сенатъ». Забронировал гостиничный номер; навигатор привел к приземистому зданию в стиле ампир.

В номере были зеркала: квадратное, над журнальным столиком и прямоугольное в ванной. Климов прибавил к ним зеркало Вечеры. Овал, окаймленный листьями, встал у изножья кровати. Климов присел на корточки, поместился в зеркале целиком. Отражение было четким, гораздо четче и глубже, чем в современных собратьях Вурдалака. Или разум Климова обманывался легендой, наделял реликвию особыми свойствами? Но и правда, словно картинка обработана мобильными приложениями. Откуда это мягкое мерцание по краям силуэта? Откуда рябь, внезапно нарушившая четкость «изображения»? И голос, голос, доносящийся из овальной полыньи, завораживающий, лишающий воли, заставляющий внимать. Голос рассказчика, соскучившегося по слушателю. Не глупому же Амиру доверять сокровенное? Будто кто-то сунул руку во мрак, достал историю и погрузил ее в мозг окаменевшего Климова.

«Ну и глазищи! По интонации было не разобрать, возмущение это или восхищение, поэтому…»

Тонкая струйка слюны побежала изо рта Климова.

Максим Кабир

Александр Матюхин

Богатый гость

Глава первая

– Ну и глазищи!

По интонации было не разобрать – возмущение это или восхищение, поэтому Надя на всякий случай не отреагировала, а повторила:

– Мне пропуск, пожалуйста. На имя Надежды Ромашкиной.

Развернутый паспорт прижала к пыльному стеклу, где с обратной стороны болталась бумажка с надписью «Дежурное помещение». Бумажку в прямом смысле болтало сквозняком от кондиционера, потому что она была приклеена на тонкий лоскуток скотча.

В «дежурном помещении», похожем на каморку, где-то за шкафами, тумбочкой с чайником и микроволновкой, подальше от окошка с решеткой стояла невысокая сутулая женщина в форме и курила, пуская дым в приоткрытую форточку. Она-то и воскликнула «Глазищи!» хриплым голосом, едва заметила вошедшую Надю.

– Нет, ну надо же, какая красота. – Женщина утопила бычок в пепельнице, вернулась к дежурному столику, лакированному, но покрытому густой сетью царапин, будто по нему постоянно водили ногтями от досады или злости. Женщина прищурилась, разглядывая разворот Надиного паспорта, потом раскрыла домовую книгу. – Ты осторожнее у нас тут. Речной царь увидит и к себе утащит. Такую красотку хоть сейчас в подводное царство.

– Что, простите?

– Ну, сказка такая, не слышала? – хмыкнула женщина, переписывая в журнал данные Надиного паспорта. – Речной царь живет на дне Волги, иногда вылезает на берег и забирает красивых девушек к себе. У тебя глазищи такие, я бы на его месте не удержалась. Как будто дочь его, ей-богу. Я таких зеленых никогда не видала.

– А зачем крадет? – поинтересовалась Надя. Она с рождения жила в Ярославле, считай – тоже на Волге, и ни разу не слышала подобную сказку. – У него гарем там или что?

– Ага, гарем. Или еще что. Это же сказка, она нелогичная… Так, барышня, вижу, пропуск постоянный. Работать к нам?

– Да, личный помощник Ранникова Семена Алексеевича.

Женщина подняла взгляд, вопросительно изогнув тонкую левую бровь.

– Сам он справляться не может? Личные помощники нужны, что ли? Не успел приехать, уже начинает как все. В туалет без помощников не могет? – спросила она и мгновенно рассмеялась, будто это была свежая и искрометная шутка – а главное, никогда никем не рассказанная.

Смех вышел заразительный, звонкий, с хрипотцой, и Надя не удержалась, рассмеялась тоже.

Все здесь было знакомо. Администрация города Бореево выглядела точь-в-точь как администрация Ярославля и, наверное, как десятки типовых администраций по всей стране, построенных в семидесятых или еще раньше и исправно выполняющих свою функцию. Функция заключалась в том, чтобы спрятать под серым бетоном, под этими прямыми линиями и суровым советским модернизмом путаницу узких коридоров и мелких кабинетов, внутри которых трудились безликие и неизвестные большинству граждан чиновники разного звена. Администрации в разрезе – если бы их можно было разрезать и поместить под стекло, словно модные муравейники, которыми сейчас увлекалась молодежь, – никто бы никогда не отличил одну от другой, а многие бы сразу же запутались на этажах, пытаясь определить, где тут санузлы, где кабинеты, где залы заседаний и совещательные комнаты.

Надю даже не особо удивила дежурная за стеклом. В Ярославле была почти такая же, клонированная, тоже чуток сгорбленная, с наклоненной влево головой, с одним глазом шире другого, с этим вот седоватым пушком над губой, частым кашлем от курения и с желтоватыми краями ногтей, которые не выбелить никаким маникюром.

Пока смеялись, кто-то вышел в коридор, скрипнув тяжелой дубовой дверью. Прошел мимо, исчез за двойными дверьми на улицу. Потом кто-то вошел, тоже скрипнул и вдобавок пикнул пропуском. Потом Надя перестала смеяться и убрала паспорт в сумочку.

– Ох, такие глазищи – и помощница. Тебе надо королевой быть, а не прислугой бегать. – Женщина просунула в полукруглую щель под окошком пластиковый одноразовый пропуск. – Постоянный будет завтра, а сегодня с этим побегай, родная. Знаешь, куда идти?

– Да, спасибо.

Речь у женщины тоже была клонированная, как у сотен вахтеров, которых Надя когда-либо встречала.

Впрочем, в этом как раз не было ничего плохого. Если по приезде в Бореево Надя переживала – то есть еще утром, выйдя из автобуса на автовокзале и щурясь от яркого летнего солнца, крутила в голове идиотские и нервные мысли: «Зачем поперлась за ним?» и «Что это тебе даст?», а также «Ну идиотина форменная», – то сейчас волнения поутихли. Вроде как когда переезжаешь в новый город, но снимаешь квартиру, очень похожую на предыдущую, а еще люди на новой работе те же самые, кулер на прежнем месте, в туалете такой же запах, а кофе по вкусу мало отличается от прежнего. Так и здесь. В Союзе знали толк в сетевом маркетинге, однозначно. Чтобы эффект узнавания срабатывал хоть в столице, хоть в мелком гадюшнике на краю земли.

Она прошла через турникет, скрипнула дверью и оказалась на первом этаже администрации. Пустой коридор с ковром и безликими дверями кабинетов успокаивал Надю лучше валерьянки и пустырника. А еще: где-то стучали по клавиатуре, кто-то разговаривал по телефону, откуда-то доносился невнятный бубнеж на три голоса, открывались и закрывались окна, свистел сквозняк. И запах… узнаваемый запах выжженного десятками беспрерывно работающих кондиционеров воздуха. Такой бывает только в государственных учреждениях. Запах с легкими нотками пыли, бумаги и человеческого пота. Люди, вынужденные и зимой и летом ходить в строгих костюмах, потели нещадно, а потому гоняли кондей, а потому воздух высушивал и выжигал, а потому люди потели еще больше. Запах Наде не нравился, а вернее, она к нему привыкла и не всегда замечала, но вот сейчас заметила и подумала, что он тоже клонированный, как все вокруг.

Хорошо хоть Ранников Семен один на свете.

Его кабинет был почти в конце коридора, слева от окна, без номера или каких-то табличек, с несколькими отчетливыми отпечатками пальцев на коричневой двери. Надя коротко постучалась, по привычке, вошла.

Ранников подхватил ее на пороге, будто поджидал, сжал в объятиях, захлопнул дверь, протащил через кабинет – в два шага – и усадил в мягкое кожаное кресло напротив стола. Большим носом ткнулся ей в ухо, а губами бегло коснулся скулы, потом шеи, потом уже и губ, но быстро отстранился, покашливая, косясь на окно без штор, сквозь которое лился пыльный свет. Там еще была парковка, ходили люди, которые могли запросто увидеть, что происходит в кабинете.

Типичный Ранников Семен, подумала Надя. Сорок лет, ума нет. Взрослый, умный, серьезный. Два метра ростом, широкий в плечах – Надя в его объятиях всегда ощущала себя куклой, – коротко стриженный и с первого взгляда похожий на бандита из фильмов про девяностые. Но это с первого, а если задержать взгляд на его красивом вытянутом лице, поймать взгляд голубых глаз, то сразу становится понятно, что никакой Ранников не бандит, а просто богатырь от роду, в отца, а по характеру совсем другой: мягкий, податливый ребенок, застрявший во взрослом теле. Уж она-то хорошо знала. Серьезные решения он принимать точно не мог.

– Соскучился, Надьк, – сказал Ранников, нависнув над ней, запустив руки в карманы брюк. Белая рубашка вылезла наполовину из-за ремня.

– И я соскучилась, – сказала Надя и, поднявшись, привычными движениями, как ухаживают матери за детьми, вправила Ранникову рубашку обратно, пригладила складки. – Ну как ты тут, обжился?

Ранников умотал в Бореево две недели назад. Так условились, сначала он, потом Надя. Ей предстояло закончить дела в администрации Ярославля, закрыть по документам несколько задач, подать отчет о проделанной работе, все эти новомодные KPI. А Ранникову нужно было быстро исчезнуть с глаз долой. Условились – и разъехались. Почти не переписывались, разве что по работе, а еще желали друг другу доброго утра и доброй ночи и пару раз устраивали созвоны по видеосвязи.

Надя соскучилась страшно, но сейчас вот посмотрела на Ранникова и поняла, что вместе с радостью возвращаются и все остальные эмоции, которые успели притупиться за две недели. Плохо это, конечно, но ничего не поделать.

– Обжился, – сказал Ранников, поглаживая Надю по плечу. – Трешку снял тут неподалеку. Трешки вообще в дефиците, представляешь? Город мелкий, квартир мало, а с частными домами связываться не хочу. Что я там буду делать? Забор красить, двор выметать? В общем, трешка норм, все поместились. Марта воет целыми днями, что ей тут не нравится, а Ленка заперлась в одной из комнат и вылезает только на еду. Хер знает, что с ними делать.

Надя поморщилась. Вот оно, кольнуло под сердцем.

– Давай без подробностей, – попросила она.

– Извини, – буркнул Ранников. – Ну ты же понимаешь, Надьк, я не мог их оставить в Ярославле. Тупо как-то: поехал на новую работу, а жену и дочь оставил там.

– Мог бы развестись. Например, год назад или еще когда.

Она почувствовала сухость слов, сдержалась, чтобы не выпалить что-нибудь едкое, колкое. Знала ведь, что если чуть надавит, то Ранников тут же начнет извиняться, бухнется в колени, заведет эту свою шарманку, что все сложно, что развестись он в данный момент не может, с женой у него подвязки по бизнесу, а у дочки будет моральная травма. Как по шаблону, в общем, Надя знала, знала и поэтому-то и сдержалась. Закатывать сцены она забросила. Смысла в них никакого, сама дура, тащится за женатым мужиком второй год.

– Надьк… – Ранников погладил ее по голове, заглянул в глаза. – Ну не дуй губы, солнце. Ну что ты… Мы же обсуждали много раз… Я соскучился. Снилась, понимаешь. Без тебя никак.

– Все хорошо. – Она упала обратно в кресло. – Доехала без проблем, заселилась. Спасибо за квартиру. Не трешка, конечно, но милая. Можешь вечером заехать посмотреть.

В груди колотило, но голос, слава богу, не дрожал. Надя научилась неплохо контролировать вспышки то ли ревности, то ли обиды. Пара минут, и пройдет.

– Сегодня никак, – ответил Ранников. – Кипиш тут, я рассказывал. Ждем рано утром большого гостя из Москвы. Ты, между прочим, тоже участвуешь.

– В кипише?

– Ага. Через три дня фестиваль «Песня летит над Волгой», сто лет со дня чего-то там, я еще не вникал. На мне – организация со стороны администрации, местная жаба назначила. Приезжает сам Николай Евгеньевич Моренко, заслуженный артист, музыкант и все такое. Надо его встретить, выгулять, повозить тут везде, чтобы не скучал, ну и сопровождать. Вот это будет твоя задача.

Ранников виновато развел руками.

– Надьк, давай завтра расквитаемся с этим Николаем, и вечером я у тебя, хорошо? Не обижайся, ну. Я две недели скачу как вошь на сковородке. С меня начальство третью шкуру спускает с фестивалем долбаным. Типа проверка. Я же, считай, ссыльный, все на меня смотрят как на беглеца из Ярославля.

– Так не надо было сбегать. – Сухость в голосе все еще сохранялась.

– А как бы иначе? Увольняться? В моей ситуации либо увольняться, либо на дно залечь. А тут как раз вышли с предложением.

– Некоторые увольняются и потом работают на приличных работах.

– Ну это, не перебарщивай, – буркнул Ранников.

Надя смягчилась.

– Ладно, что там за Николай Моренко? Когда приезжает, как выглядит, куда везти? Давай, займусь. Кабинет у меня есть?

– Напротив моего. – Ранников оживился. – Каморка форменная, но уютная. Окно большое, солнечная сторона. Пойдем.

Перед выходом из кабинета он украдкой поцеловал Надю в шею, обнял, но уже в коридоре громогласно и по-деловому начал вещать:

– Значит, посмотри в Интернете, этот Моренко – выдающийся музыкант и композитор. Родом из Бореево, между прочим, поэтому согласился приехать и выступить этим, как его, хедлайнером. У тебя на столе вся информация по приезду. Тут девочки уже оформили бронь в гостинице, служебный автомобиль предоставлен, загляни за документами и подготовь все как положено.

Он отворил дверь напротив, пропустил Надю и вошел сам. Тут же убавил громкость голоса до минимума, снова обнял.

– Короче, Надьк, не вздумай обижаться. Я скучал, сходил с ума и все такое. Ну. Это тебе, побежал, поцеловал.

Он и правда поцеловал и сбежал. Надя осталась одна в каморке, где овальный стол занимал почти девяносто процентов пространства. На столе валялись папки-скоросшиватели, три штуки, и стояла ваза с огромным букетом красных роз.

– Ох, Ранников, – пробурчала Надя. Она любила белые розы.

Под цветами лежала коробочка «Рафаэлло». Надя распаковала, съела подряд несколько, стоя у окна и разглядывая набережную. Интересно, как эти конфетки прочно вошли в привычку, когда вроде бы уже и вкус приелся, и дефицита нет, и каждый может купить себе в любой «Пятерочке» хоть десять пачек за раз, а все равно мужики подсовывают коробочку вместе с букетом цветов, и сразу на душе праздник. Ну, может, и не праздник, но правильная со всех сторон ассоциация. Любят тебя, значит, и заботятся.

Администрация находилась впритык к Волге. То есть можно обойти здание, пересечь небольшую площадь, где в центре стоял памятник героям войн, изображающий советского и российского солдат с автоматами наперевес, дальше спуститься по лесенке – и вот уже река во всей красе. Из окна ее было видно от края до края – появлялась слева и исчезала справа, широкая, в шапках деревьев по берегам, с беглой рябью на воде. Тоже привычный вид. Надя и в Ярославле жила почти у реки.

Пока она стояла и смотрела, появился белый теплоходик. Он плыл ровно посередине, были видны праздные люди, танцующие на носу, гремела музыка, и что-то неразборчиво говорили в микрофон. Как-то Ранников устроил для нее тур по Волге на четыре дня. Его семья как раз смоталась к теще на юг. Плыли не на таком мелком, а на большом, в несколько этажей. Шведский стол, живая музыка, вежливые официанты… Пьяный Ранников каждую ночь трепетно читал наизусть стихи и обещал, что рано или поздно бросит расфуфыренную Марту вместе с ее деньгами и бизнесом, плюнет на все и останется с Надей навсегда. Конечно, не бросил. Едва тур закончился, он тут же вылетел на юг в командировку и растворился за десятком сообщений и видеооткрыток. Просил потом прощения, между прочим, и тоже дарил красные розы и «Рафаэлло»

И почему она такая дура?

Конфеты закончились будто сами собой, белый теплоходик исчез за деревьями, прогудев напоследок, и Надя очнулась от дурацких мыслей. Она здесь, поехала за Ранниковым снова, прикрываясь работой, но на самом деле все еще держась за тонкую нить надежды. Значит что? Значит, стиснуть зубы и ждать.

Она разобрала папки, запихнула в файл несколько нужных листов и вышла из кабинета. По коридорам сновали. На вахте за дежурным окошком та самая женщина разгадывала сканворды, даже не подняв взгляд. Надя выпорхнула на улицу и зашагала к набережной.

Было жарко, но у реки дул прохладный ветер, и солнце как будто пряталось за деревьями, то и дело выпрыгивая короткими солнечными зайцами. По променаду вдоль Волги гуляли девушки с колясками и пожилые люди, то есть тот самый неработающий контингент, который мог себе позволить бездельничать до обеда. Под ногами поскрипывали доски.

Где-то жужжали пилы и стучал перфоратор. Надя прошла до деревянных перил, свесилась, разглядывая. Метрах в пятистах левее от прогулочной тропы, на большом пятаке возле Волги сновали рабочие. Они уже поставили металлическую арку с баннером «Песня летит…», дальше не разобрать. Выстилали пешеходные дорожки. Собирали палатки и большую сцену, часть которой покачивалась на воде на понтонах. Воздух донес запах сварки и жженых опилок. С Надиного места стройка напоминала что-то вроде ожившего конструктора «Лего». Были у них такие наборы, с инженерами, прорабами, экскаваторами и тракторами.

Надя живо представила, как из спокойных вод Волги выходит гигантский леговский человечек. Например, водяной с синим лицом и волосами из водорослей. Раздраженный из-за постоянного шума дрелей, пил и молотков, он разносит к чертям фестиваль, громит палатки и подтирается баннером.

Это было бы зрелище!

Но Волга текла неторопливо, рабочие работали, а зеваки поглядывали на стройку в предвкушении праздника. Не каждый день такое здесь происходит.

Постояв немного, погревшись в лучах летнего солнца, Надя отыскала лавочку в тени берез и стала читать про Николая Моренко.

Известный музыкант, виртуоз, прославившийся смелыми трактовками классики. Играл в основном на фортепиано и акустической гитаре. Судя по отзывам, был дерзок, современен, на волне.

Параллельно Надя воткнула наушники, подобрала несколько композиций «из лучшего» и стала слушать.

Музыка действительно была хороша. Моренко брал не только классические произведения из глубокой древности вроде разных там Моцартов, Шубертов и Чайковских, но и не гнушался Дэвидом Боуи, «Битлз» и даже «Королем и Шутом». Сочинял что-то свое. Аранжировки цепляли каким-то интересным звучанием и переходами, словно Моренко закидывал крючки прямиком в душу и дергал за них, вытаскивая из глубин нечто неожиданное и новое.

Надя не заметила, как заслушалась динамичной, рваной композицией. Гитарные струны оплели ее, ноты прыгали от зубов до ребер и ниже, ниже, к основанию живота, вызывая странную дрожь. От барабанов завибрировало под сердцем, а с появлением клавиш задрожали кончики пальцев и затрепетали веки.

Поразительный эффект.

После того как очередная мелодия угасла, Надя распахнула глазищи и тут же выковырнула один наушник, чтобы звуки окружающего мира вернули в реальность. Впрочем, следующая композиция уже не вызвала подобных ощущений, хотя тоже была сильной. Интересно, почему Надя раньше ничего не слышала про Моренко? Хотя она тут же припомнила какие-то заголовки журналов и газет двадцатилетней давности, и, возможно, заметки в новостях, и даже репортажи. Пик популярности Моренко пришелся на рождение Нади, так что немудрено, что она застала лишь отголоски. А в современном мире крутой композитор просто оказался еще одним из сотен и тысяч музыкантов, помещающихся в любом стриминговом сервисе по подписке. Затеряться нетрудно.

В левом ухе бренчала гитара, Надя вернулась к чтению, ощущая затихающую дрожь кончиками пальцев.

Итак, Николай Моренко, шестьдесят второго года рождения. Родился в Ярославле, но вообще вся его семья жила в Бореево, просто роддом в те времена был только за две сотни километров. Детство и юность провел здесь, фамильный дом не сохранился. Учился в школе номер двенадцать, в семь лет увлекся музыкой и начал ходить в музыкальную школу, где преподавали только трубу и гитару. В общем, повезло, что Моренко выбрал гитару. Он сразу показал свой талант, несколько раз ездил на разные районные выступления и в шестнадцать лет даже завоевал первый диплом на фестивале «Мечта Ярославля». Сразу после школы уехал в Москву, где поступил в престижный музыкальный университет, и уже через год прогремел на всю страну, исполняя композиции советских эстрадных артистов. Словом, тогда и завертелось. Все восьмидесятые и начало девяностых Николай Моренко доминировал на эстраде, мотался по гастролям, выступал в Лондоне, Париже, Нью-Йорке и так далее и тому подобное. С крахом Советского Союза, как это случилось со многими, надолго исчез с радаров и объявился вновь в конце девяностых уже в статусе живого классика. Много мелькал в разных передачах, давал концерты, но уже не был таким задорным и популярным, как раньше. Финал, занавес.

В этом сухом отчете на несколько страниц Наде чего-то не хватало. Как будто прочитала некролог, но без стандартной заметки в конце о месте и времени захоронения.

Она полезла в Интернет и вскоре поняла. В Моренко не было попсовости. Он не мелькал в желтой прессе, не светился со знаменитостями, не сорил деньгами, не высказывался на политические или остросоциальные темы. Все, что делал, – виртуозно играл на музыкальных инструментах. Причем за долгие годы карьеры не сочинил ничего своего и не привлекал современных композиторов. Только каверы. На «Яндекс. Музыке» его слушали не то чтобы много. Наверное, для современной молодежи Моренко был непонятен и неинтересен.

На фотографиях он всюду выглядел грустным. И в молодости, и сейчас, когда ему исполнилось шестьдесят с хвостиком. Даже когда улыбался, взгляд все равно был грустный, плечи опущены, да и вся поза такая – закрытая.

Тяжело с Моренко будет. Наверняка сразу же напьется и начнет вспоминать годы славы, горевать об упущенных возможностях, надменно покажет какие-нибудь медальки и грамоты и потом потащит Надю по улочкам, станет показывать дома, садики, школы, где он учился, жил, влюблялся и чего-то там еще делал.

У набережной особенно звонко что-то взвизгнуло, потом загромыхало, Надя отвлеклась и поспешила к деревянным перилам следом за другими зеваками.

На плоском пятачке берега, метрах в пяти от палаток готовящегося фестиваля поднималась гигантская голова. Сначала Наде показалось, что это какой-то монстр с фиолетовым распухшим лицом, с вывалившимся языком между огромных губ, пятиглазый и двуносый, весь искореженный и изъеденный, а вместо волос у него червяки. Ветер донес запах свежей краски. Солнечные блики упали на голову, и стало ясно, что это поделка из поролона или что-то вроде того. Голова водяного, похожего на персонажа из старого мультфильма «Летучий корабль». Причем потрепанная голова, в трещинках и с катышками краски, сползающей по носу и глазам. Его вроде бы покрасили заново, но плохо и дешево. Несколько человек поднимали голову на деревянные подмостки при помощи веревок.

– Наша достопримечательность, – сказала какая-то старушка, стоящая рядом с Надей. – Речной Царь, стоит у нас тут до сентября, притягивает, значит, рыб и сомов. Чтобы клев у всех был отличный. Ты, девонька, не забудь что-нибудь сладенькое ему преподнести. Он сладенькое любит.

– Кто? – не сразу сообразила Надя.

– Царь, царь, девонька. Сладостей на илистом дне маловато. Ты не зли его. А то увидит эти твои глазищи и утащит вместо меда или бананов.

Старушка зачем-то перекрестилась, причем снизу вверх, от пупка ко лбу, и пошла по променаду в сторону спуска к реке.

Глава вторая

Моренко не выглядел на шестьдесят, а где-то на полтинник с небольшим хвостиком. Скорее всего, виной (а вернее, получается, похвалой) были худоба и выбритость.

Надя поглядывала на Моренко в зеркало заднего вида, как он развалился на сиденье и смотрит в окно, почти не моргая и время от времени растирая лоб длинными пальцами. Морщин почти нет, разве что глубокая вертикальная на переносице, длинные волосы едва седые. А вот взгляд уставший и веки припухлые, это не от недосыпа, а как раз от возраста.

– Разрешите закурить? – спросил он и тут же запустил руку во внутренний карман старенькой кожаной куртки.

Это были его первые слова после невнятного приветствия на вокзале. По сути, он вообще ничего и не сказал, когда Надя его встретила. Кивнул, что-то буркнул и зашагал рядом с ней, сутулый, задумчивый и хмурый. В руке – кожаный портфель из какого-то махрового средневековья, когда Ленин был еще молодой. Образ не вязался с музыкой совершенно. В музыке был нерв – а тут рука в кармане и шарканье ботинок. Там накал инструментальной страсти – а тут желтоватые зубы и опущенная голова. Член политбюро.

– Окно только откройте.

Моренко закурил «ашку» зеленого цвета, и в салоне запахло грушей. Интересно, почему не обычную сигарету? Подходило бы под стереотип.

– Вы сами не курите? – спросил он негромко.

– Пробовала, не понравилось. Да и дорого, знаете ли…

Он кивнул, снова уставился на улицу. Надя ждала, что Моренко продолжит диалог, но он молчал до гостиницы. И, в общем-то, молчал и по приезде. На ресепшене его узнали. Две молоденькие девушки щебетали что-то, просили автографы и сфотографироваться. Моренко устало улыбался, похожий на рок-звезду из фильмов, но не вынимал руку из кармана, не ставил портфель и то ли нервничал, то ли злился, непонятно. Надя решила, что это у него реакция на городок. Что-то вроде аллергии. Вот ты гремишь на весь необъятный СССР, а вот тебя зовут в глухомань на берегу Волги. У кого угодно сыпь по телу пойдет.

– У вас все включено. Завтрак, обед и ужин, – говорила Надя, когда поднимались на лифте. – Напитки тоже. Не стесняйтесь вызывать ресепшен, если нужно. Администрация платит.

Он пускал ноздрями белый дым, разглядывал носки собственных ботинок.

– Вот мой телефон, всегда на связи. Обращайтесь по любому поводу, я с вами на все три дня, готова помочь, подсказать, решать вопросы разные.

Остановились возле номера. Моренко взял протянутую визитку, снова неразборчиво хмыкнул и скрылся за дверью вместе с настроением, запахом груши и портфелем. Было слышно, как он там ходит, поскрипывая старым паркетом.

В общем, так себе первая встреча.

Уже на улице Надя включила композицию Моренко, чтобы лишний раз убедиться: в старике нет ничего от его музыки. Хотя такое часто случается с творческими людьми. Поговаривают, что детские писатели терпеть не могут общаться с детьми и вообще злые и эгоистичные люди. Режиссеры глубоких мелодрам, от которых слезы на глазах, избивают своих жен. А какие-то там панки-музыканты на самом деле веганы, пьют миндальное молоко и не ругаются матом.

Куда катится жизнь.

В ушах стучали барабаны, переливалась фортепианная мелодия, то поднимая Надю на волнах радости, то опуская в глубины грусти. Она приземлилась на лавочку с видом на Волгу, так, чтобы летнее солнце не жарило в лицо, и прикрыла глаза. Нужно, конечно, возвращаться в администрацию, написать отчет, но именно сейчас хотелось просто немного посидеть.

Едва композиция завершилась (затихающие один за другим инструменты и финальный гитарный перебор, поставивший точку), зазвонил телефон.

– Надежда? Это Николай Моренко. Извините, что отвлекаю…

– В номере чего-то не хватает? Воды? Меню?..

– Нет, нет. Тут все хорошо, спасибо. Я подумал… тут из окна, знаете, Волга. Новая набережная, красивая, спуск. Я бы хотел прогуляться. Не хотите составить мне компанию?

– Сейчас?

– Если вас не затруднит.

– Конечно, хорошо. Я тут недалеко, спускайтесь.

Моренко даже не переоделся, так и вышел, держа руки в карманах. Щурясь, оглядел улицу и зашагал к набережной через парк. Надя шла рядом, не зная, как начать разговор и надо ли вообще начинать. Наконец Моренко произнес:

– Вы не местная, верно?

Они как раз миновали детскую площадку, мимо лавочек, где кучковались подростки, и по тропинке спустились к деревянным подмосткам. По Волге проплывал белый теплоход, гремя музыкой и караоке. Набережная была забита гуляющими. Отсюда хорошо просматривались конструкции воздвигаемой ярмарки и край головы речного царя.

– Из Ярославля, – ответила Надя. – Вчера приехала.

– Я местных сразу чувствую. У них энергетика другая… сложно объяснить. Вы вот улыбаетесь, а местные – нет.

– Мне кажется, это распространенный стереотип о жителях глубинки. Тут тоже есть радостные и улыбающиеся люди.

– Безусловно. Но никто не улыбается без повода.

– Я, может, тоже…

Моренко хмыкнул.

– Понимаете, местным нужен серьезный повод, чтобы улыбнуться. Они здесь… другие.

– Не понимаю, – честно призналась Надя.

– Бореево просто проклятая дыра, – пробормотал Моренко.

Видимо, воспоминания о городе детства были у него не самые радужные.

Они шли вдоль реки, теплоход уплыл вдаль, но звуки музыки все еще разлетались над рекой. Солнце жарило, набираясь сил. В полдень будет совсем невыносимо, но к полудню Надя надеялась сбежать в администрацию, под кондиционер.

– Вы сейчас сочиняете что-нибудь новое? – спросила она после десяти минут молчания.

Моренко шевельнул плечом.

– Сложно это, – сказал он. – Знаете, с годами все сложнее нащупывать нужную струну, правильный нерв. Я, когда начинал, думал, что до самого конца буду делать необычное, вытаскивать из воздуха неизведанное, как будто я музыкант от бога. А выяснилось, что с творчеством так не работает. Каждый раз все труднее найти связь с той инстанцией, которая дает вдохновение и подсыпает ингредиенты. Я, если честно, почти уже и бросил попытки. Да и пора заканчивать, поздно.

– Печально это. Я человек совсем не творческий. Можно даже сказать – бытовой, но мне кажется, что я понимаю.

– Ничего вы не понимаете, – ухмыльнулся Моренко. – Не обижайтесь, но между нами пропасть. Кто ни разу не испытывал вдохновение, тот не поймет, каково это.

– Ну попробуйте тогда хотя бы объяснить.

– Объяснить что? Как пишется музыка или как сочиняются книги? Я не смогу. Это надо почувствовать. Точно так же, как никто не в состоянии описать свои ощущения от просмотра прекрасного фильма, например. Или вы бывали когда-нибудь в театре?

Надя обиделась, но виду не подала. Свернула к морозильнику с мороженым и купила себе рожок, а Моренко – эскимо в шоколаде.

– В театре была много раз, – отчеканила она.

– Помните ощущение, когда вы не можете оторвать взгляд от сцены? Там вроде бы обычные люди читают написанный кем-то текст, а – магия! Ну вот сможете объяснить? То же самое с музыкой. Нет таких слов, чтобы подобрать описание. Как будто я закидываю удочку в другую реальность и вылавливаю оттуда нужную мне конструкцию нот, ритма, динамики. Да, потом я привожу это в порядок, приземляю, записываю и создаю некую мелодию. Но на начальном этапе моя рыбалка не имеет ничего общего с обычными человеческими действиями.

Моренко надкусил эскимо сразу большим кусом, принялся жевать, отчего лицо его пожелтело, а на лбу проступили капли пота.

– Вылавливать музыку стало сложно, – произнес он спустя пару минут напряженного жевания. – Поделом мне. Давайте спустимся к воде, вот здесь.

Спуска не было, но Моренко вдруг перемахнул через деревянные перила и заскользил по траве вниз, будто опьяненный летом подросток. Благо спуск был не крутой, а внизу между рекой и травой тянулась узкая глиняная колея. Надя перелезла тоже – не так ловко, как хотелось бы, и отмечая, что на нее пялятся все прохожие, – и вниз шла медленно, осторожно, балансируя на каблуках.

Моренко за это время собрал горсть влажных камешков и швырял их в воду. Замахивался, бросал, следил за полетом, все еще щурясь, отчего морщинки расползались по его лицу с невероятной насыщенностью.

Глина вся была в следах чужой обуви, босых ног, кошачьих и собачьих лап и даже велосипедных шин. Вода плескалась в полуметре от Надиных туфлей, так же лениво и неторопливо, как Моренко бросал камни, и пахло здесь водорослями, травой, свежестью, но как будто и болотом слегка тоже. У берега, где мелко, проглядывалось илистое дно.

– Тут глубина метра через три, – сказал Моренко. – Причем неожиданно. Идешь себе спокойно, воды по щиколотку, а потом бац – и ты уже в речном царстве. Сразу с головой уйти можно, а еще течение. Когда я тут мелким бегал, еще не было причала, администрации вашей, отеля. Просто поле и спуск. Так вот, меня родители пугали, что на мелководье лежат сомы и ждут, когда дети придут. Дети ведь несмышленые, бегают не глядя, лишь бы неглубоко было. И вот сомы лежат, пасть распахнув, и детвора туда проваливается, в пасть. Целиком, представляете? И сом тут же на глубину соскальзывает – и все, ни его, ни ребенка. Каждый год так дети пропадали. А мы верили.

Брошенный камешек упал в воду.

Моренко, оказывается, не такой молчаливый, как час назад. Возможно, он из тех людей, которым нужно привыкнуть к собеседникам, чтобы раскрыться. Чтобы показать себя настоящего.

– Вы тоже бегали? – спросила Надя.

– А как же. Развлечений других не было. Это ведь только в названии город, а на самом деле пятьдесят лет назад тут деревянные дома стояли, а из кирпичных – завод и первая администрация, вон там, ближе к федеральной трассе. Ни Интернета, ни супермаркетов, только дороги, перекрестки, лес кругом и Волга. Все тут бегали. И сомов боялись. И еще речного царя. Эй, вы тут как вообще?! Соскучились?

Последнее Моренко крикнул на воду, а потом, резко замахнувшись, швырнул сразу горсть камешков в речную гладь. Надя вздрогнула от неожиданности. Голос у Моренко был сильный, громкий. Наверху тоже услышали. Детишки с деревянной набережной стали смеяться, облепили горизонтальные перила, наблюдая.

– Ну, покажитесь! – кричал Моренко. – Царь, как корона? Как дочери? Жив вообще, тухлый карась? Знаю, что жив! Давай уже, вылезай при честном народе! Чего прячешься? Вот он я, перед тобой! Встретимся лицом к лицу на свежем воздухе!

Как будто сейчас что-то должно было произойти.

Например, из мелководья прыгнет гигантский сом с распахнутой пастью и проглотит музыканта целиком, с ботинками и костюмом.

Или, например, вспенится вода в центре реки, и оттуда покажется речной царь, как из сказок, с белой бородой и зелеными волосами, в короне, с трезубцем. Или это в диснеевской «Русалке» такой был?

Ничего не произошло. Никто не вылез, никто не был сожран, но Надю вдруг пробила дрожь, словно солнце на мгновение зашло за тучи и температура упала с плюс двадцати пяти до нуля.

На лице Моренко блуждала улыбка. Он больше не кричал и камни не бросал. Творческое помутнение – или что там было – миновало.

– Пойдемте отсюда, – предложила Надя, поежившись.

– Нет, нет. Давайте вон туда, направо, к понтонам.

Он зашагал по упругой грязи, оживленный и как будто очнувшийся после глубокой утренней хмурости.

– Знаете, Надя, вот на этом самом месте я лишился девственности, – говорил Моренко, показывая куда-то в редкие кусты рогоза. – На выпускном дело было. Мне одна девчонка нравилась из параллельного класса. Рыжая, тощая, загляденье. Мне кажется, все пацаны с восьмого до десятого класса от нее балдели. Но мне повезло, она жила со мной на одном лестничном пролете. Наши родители дружили, мой отец часто зазывал их на посиделки, телик посмотреть, ну или просто выпить по какому-нибудь поводу. Тут хочешь не хочешь, а ей тоже приходилось быть… осторожнее, коряга.

Надя перепрыгнула через торчащий сук, похожий на выбеленные пальцы мертвеца. Под ногами хлюпало. Во что превратились туфли – смотреть страшно. Она и не смотрела, а таращилась на Моренко, стараясь не отставать.

– Мы с девчонкой этой тусовались, то у меня в комнате, то у нее. В общем, в том возрасте много же не нужно, чтобы влюбиться. Мордашка симпатичная – и уже полдела сделано. Мы не избалованные были, без брекетов, модной одежды, причесок, туши и так далее. Словом, мне повезло. Как-то весной перед выпускным мы поцеловались прямо в парадной между двух дверей. Первый мой поцелуй, между прочим.

Моренко остановился. У его ног тропинка сузилась и частично покрылась водой и синеватым мхом с ряской. Отсюда отчетливо слышались стуки молотков, работающие дрели и перфораторы, кто-то покрикивал, гудела техника.

– Потом был выпускной. Мы еще не испортились американскими фильмами, где последний бал, красивые платья и все такое. Особенно в городе, который больше всего напоминал деревню. В общем, у нас просто было. Два класса на выпускной объединили в один, и мы арендовали столовую местного детского сада, потому что там было много места. Родители приволокли еды и шампанского, а мы добавили самогона, как взрослые. Вот этим самым самогоном отлично так накидались.

– Это был первый алкоголь в вашей жизни?

– Нет. Пил я с шестого класса. Не горжусь. И вот, значит, к рыженькой моей в какой-то момент все стали приставать. Разгоряченные самогоном. И шампанским с печеньками. Ну а я на правах соседа и ухажера взял ее под локоток, вывел на улицу из садика, и мы рванули к реке. Вот сюда прямо, на жопах съехали по траве. Май, прохладно, река полноводная, этой вот тропинки не было, и кругом заросли. Никто не облагораживал толком. И мы в этих зарослях, вот на этом изгибе, как сейчас помню…

– Пожалуй, давайте без подробностей! – вспыхнула Надя, понимая, что Моренко не планирует останавливаться.

– Потрахались. Хорошо так. От души. И не скажешь, что у нас обоих это было в первый раз. Ножки на плечи, – сказал Моренко с какой-то хищной интонацией. Взгляд его блуждал по реке, будто искал слушателей там, среди неторопливого течения. – Меня как будто на части разорвало тогда от удовольствия. Как же она стонала, как стонала… Ладно, разошелся. Простите. Место знаковое. Вообще, тут все знаковое какое-то, не отвязаться.

– Понимаю.

Ничего Надя не понимала. Интеллигентный человек, а ведет себя… То крики, то вот это.

Потрахались.

Слово-то какое вспомнил. Его уже лет пятнадцать никто не употребляет.

Симпатия к Моренко сразу улетучилась. Ну вот вроде хорошо все начиналось, а куда зашло? У гениев всегда какие-то причуды, будто по шаблону.

– Пойдемте. Наверх, – попросила она.

Моренко все еще смотрел на воду. Он достал электронку, закурил, глубоко и неторопливо вздохнул, потом сплюнул под ноги – брезгливо.

– Некоторые вещи из прошлого так и хочется втоптать в грязь, – пробормотал он. – Ну, я жизнь пожил, ни о чем не жалею, конечно. Хотелось бы забыть, как я… Впрочем, ладно. Вы правы, пора наверх.

Они выкарабкивались к деревянной набережной долго и неряшливо. Туфли скользили по влажной траве. Два раза Надя чуть не уехала вниз, но Моренко придержал ее и в конце концов помог перебраться через перила. На них смотрели прохожие. Какие-то дети звонко смеялись и тыкали пальцами, а Надя подумала, что со стороны это действительно смешно. Взрослые люди. Да уж.

Моренко убедился, что с ней все в порядке, и зашагал в сторону стройки, огороженной вдалеке хлипким сетчатым заборчиком. Походка снова сделалась неторопливой, шаркающей, руки в карманы, голова в плечи. Надя быстро догнала Моренко и зашагала рядом.

За сетчатым забором деловито расхаживали работники в оранжевых жилетах и в касках. Понтон на берегу почти доделали, а гигантская голова речного царя покачивалась то ли на ветру, то ли на волнах, отчего казалось, что царевы глаза – левый больше правого – двигаются как бы по часовой стрелке, осматривая владения. Из шести палаток поставили уже четыре. На самодельной сцене из деревянных брусьев и металлических подпорок лежали клубки проводов. Пахло здесь сваркой, песком и перегноем.

Моренко постоял, в задумчивости разглядывая стройку, потом взялся пальцами за сетку.

– Не надо, – сказала Надя, вообразив, что Моренко хочет перелезть через забор, как недавно перелезал через ограждение. – Тут слева есть вход через рамку, нас, может, пропустят.

Он втянул голову в плечи, сгорбился весь – стал выглядеть как утром на вокзале, – потом отстранился, снова закурил.

– Ладно, пойдемте. Тут пока ничего интересного.

Задержался взглядом еще ненадолго и зашагал обратно, к гостинице.

Вечером была репетиция в местном театре драмы.

Женщина из администрации – Галина Сергеевна, отвечающая за культуру, – сообщила, что больше репетировать негде, разве что на природе у реки. В новеньком концерт-холле, который построили год назад, сезон опер, туда не пускают.

Но если Моренко не брезглив, то театр драмы подойдет, потому что акустика великолепная. И сам Моренко, между прочим, там репетировал и даже выступал перед членами партии много лет назад.

Галина Сергеевна сама выглядела как член партии, побывавший на том выступлении, и Наде сразу не понравилась. У нее были седые и тонкие, до прозрачности, волосы, клубком, морщинистая и чуть влажная кожа, тонкие губы и крохотные глаза, прячущиеся за толстыми стеклами очков. От Галины Сергеевны густо пахло травами вроде валерьянки, а еще все ее интонации были повелительными, будто Надя была ей чем-то обязана чуть ли не с рождения. Ко всему, она выхватила Надю в полутемном коридоре администрации, напугав до полусмерти, и тут же принялась тараторить. Надя не любила, когда хватают и тараторят. У нее начинала болеть голова.

– Знаете, милочка, – говорила старушка. – Я тоже была в вашем возрасте, молодая, дерзкая. Тоже мечтала мотаться по свету, а вышло мотаться только вдоль Волги, прогулками. Вы раз уж здесь, милочка, будьте добры, присматривайте за товарищем Моренко, а не прохлаждайтесь. В уютном кабинетике все могут. Давайте, живее, прыг в машину – и вперед, на репетицию. Я прослежу, чтобы жалоб от большого гостя не поступало.

Надя хотела возразить, но удержалась. Таких вот старушек и в Ярославской администрации тоже был полный прицеп. Они как будто жили вечно, еще со времен, когда стояли думские палаты, а может, и вовсе первобытные шалаши. Неистребимый типаж.

Поехала.

К слову, Моренко ничего не имел против репетиции в театре драмы. Он был молчалив, как и утром, курил, глядя в окно автомобиля, пока ехали по узким улочкам, огибая небольшую пробку.

Надя между делом размышляла о возвращении к прошлому. Она с рождения в Ярославле, ей, наверное, сложно понять, что чувствует человек, который родился в одном месте, потом переехал и вот через пятьдесят лет – целая вечность, если разобраться, – вернулся обратно. В голове у такого человека отпечаток прошлого, слепок воспоминаний, с которыми рос. Они там закостенели за полвека, превратились во что-то монолитное. И тут настало время пройтись по знакомым улочкам, остановиться у знакомого дома, на берегу реки или еще где-нибудь – и что? Что происходит с монолитом внутри головы? Какие эмоции возникают? Разрушаются, наверняка. Вот старый дом, окна второго этажа, за которыми проходило твое детство. Свет горит, но незнакомый, другой, чужой, и занавески другие, и лицо какое-нибудь мелькнет, тоже чужое. Рамы – и те другие, пластиковые, без форточки, дверь подъезда уже не деревянная, а металлическая, с домофоном и квадратиками разных объявлений. Скамеек нет, на которых сидели старушки. Ничего нет.

Разрушаются.

– Я в этом театре выступал, – сказал вдруг Моренко. – Звук ни к черту, как в бетонной коробке. Думал, у меня уши отвалятся. А эти старики партийные сидели, им ничего, понравилось. Ну, когда слуха нет, все едино.

– Магия музыки. – Надя выехала на еще одну узкую улицу, называемую отчего-то проспектом. – Иногда для людей не имеет значения, как звучит, если трогает что-то в душе.

– Это Аллегрова трогает что-то в душе, а моя музыка… неважно.

Погода к вечеру испортилась, с того берега Волги притянуло тучи, и, хотя было по-прежнему жарко, чувствовалось, что жара эта хрупкая и скоро отступит под напором дождя и прохладного ветра.

У театра их ждали. Два-три журналиста (по лицам и повадкам сразу было понятно, что журналисты), кто-то из администрации, обычные жители. Моренко обступили, трясли руку, протягивали диски и журналы для подписи. Моренко же привычно подписывал – размашисто и слегка небрежно, – потом, тоже привычно, вырвался из круга обступивших, быстро поднялся по лестнице и исчез за тяжелыми дверями. Надя замешкалась, у нее не было опыта побега от поклонников, и, когда юркнула в театр тоже, обнаружила, что в фойе Моренко уже нет. У окошек кассы толпились старушки. Они кивнули на темный коридор, уходящий куда-то за лестницу. В коридоре оказалось множество служебных помещений, и за одной дверью – открытой – сидел на кожаном диване Моренко.

Небольшая комнатка с зеркалом, двумя манекенами в париках, окрашенная желтым светом лампочки на шнурке.

– Ноги помнят, – усмехнулся Моренко. – Я в этой комнатке готовился к выступлению. Первому и единственному. Закурил от нервов, а пришел папа и дал мне оплеуху.

– То выступление изменило вашу жизнь? – Надя остановилась в двери.

– Нет. Фактически нет, я и до выступления уже знал, что моя музыка покорит миллионы сердец. Но… это был мостик в большой мир. Без этого никак. Люди из партии, чиновники, все те, кто держал нити власти. Я им должен был понравиться, чтобы дали разрешение и, главное, денег. Сопроводительное письмо, хлопоты… много чего. Цинизм, панибратство, продвижение – это все оттуда. Какой бы большой талант ни был, если вы не дружите с нужными людьми, так и будете играть для русалок на берегу Волги.

Моренко улыбнулся как будто самому себе, задумчиво блуждая взглядом по комнатке.

– Больше вас не держу. Давайте завтра созвонимся, хорошо? Если что, я и по городу сам погулять могу. Наверное.

– Конечно, как скажете.

Она вернулась в холл театра и там купила кофе и бутерброд с красной рыбой. Сначала хотела быстро перекусить и вернуться в администрацию, чтобы разобрать хлам в кабинете, но тут зародилось любопытство: как же не воспользоваться случаем и не поглазеть на гениального музыканта за репетицией? Ну и что с того, что не слышала о его величии раньше? Мадонна, например, тоже обошла Надю стороной, если выражаться метафорически, и ни одной ее песни Надя сходу вспомнить не смогла бы, но, окажись Мадонна сейчас здесь, в театре драмы города Бореево, разве бы Надя не захотела остаться?

Моренко, конечно, величина иная, но все же.

Со стаканчиком кофе она отправилась по лестнице, прошмыгнула в щель приоткрытой двери и оказалась в зале, где все было типично и узнаваемо. Театры драмы провинциальных городов были такими же одинаковыми, как и администрации. Ряды кресел, портеры, ложи, сцена, люстры и лампы, под ногами зеленые ковры – и захватывающее дух ощущение грандиозности, значимости, простора.

В рядах высились редкие головы, в основном седые. Кто-то покашливал и шептался. Надя присела с краю, у прохода, пару минут цедила горячий кофе, боясь, что звуки разнесутся по залу и выдадут ее дилетантство с потрохами. Кто же пьет кофе в театре? Только шампанское!

Внезапно на сцене появился Моренко. Он изменился: плечи расправлены, подбородок вскинут, шагает широко, решительно. Нет больше скованности и напускного безразличия. В руке держал гитару, за гриф, и размахивал ею так, будто собирался приложить об пол.

Стремительно прогрохотал ботинками к стулу, упал на него, поправил микрофон и сказал громко, уверенно:

– Романс!

Тут же начал играть. И как заиграл! Надя забыла про кофе, шепчущихся седовласых в зале, да и про зал забыла тут же. Сидела с приоткрытым ртом.

Пальцы Моренко бегали по струнам, извлекая звуки, которых, наверное, никогда раньше не существовало. Звуки выстраивались в текучую мелодию, заполнявшую пространство. Мгновение – и в зале не осталось воздуха, только романс, чудесный медленный романс, перекинувший мостик из далекого прошлого в настоящее.

– Рок-баллада! – объявил Моренко, не останавливаясь.

Тут же порвался ритм, сменилась динамика, и сердце Нади застучало в висках в такт, по затылку прошла дрожь.

И потом: дворовая!

Эх, яблочко, куда ты катис-ся!

И потом: медляк!

И потом: классика! Раз, второй, третий…

…она вышла из зала на негнущихся ногах, прошла в туалет и вылила остывший кофе в раковину.

Моренко продолжал репетицию, но уже не так интенсивно. Он не выдохся, а, кажется, прошел пик задора и вернулся к своему меланхоличному настроению. Надя ушла, воспользовавшись паузой.

В пустом холле была слышна далекая мелодия, но слабо, не увлекала.

Пересохло во рту. В телефоне обнаружилось шесть сообщений от Ранникова. Рабочий день закончился, они собирались встретиться. И где же ты, любимая? Где же, милая? Перематывая сообщения, Надя чувствовала легкую горечь, как от недавнего прослушивания романса. Ответила, что скоро будет дома, пусть подъезжает, после чего вышла из театра драмы, отрезав тяжелой дверью гитарные переливы.

Глава третья

Секс вышел скомканный и быстрый.

С Ранниковым иногда случались фальшь-старты, особенно когда давно не виделись. Хотя, признаться, гораздо чаще он делал все как надо.

– Перекур. Дай паузу, потом продолжим.

Он встал, голый, у приоткрытого окна и закурил, пуская дым на улицу сквозь москитную сетку. Его могли увидеть с улицы, даже в темноте, но Надя промолчала на эту тему. Ей нравилось лежать, свернувшись клубком, и смотреть, как Ранников вот так курит, задумчивый и красивый. Ее. Хотя бы на время.

До Ранникова у Нади было всего два серьезных увлечения. Оба раза с мужчинами старше лет на семь-восемь. Первый – преподаватель в университете. Не очень красивый, но умный, с ним можно было бесконечно разговаривать. Препод раскрыл ее в сексе, научил многим интересным приемам и вообще был больше по плотским утехам, нежели по духовным. Надя привязалась к нему именно что физически, как к первому сексуальному партнеру, но уже через год выяснила, что у преподавателя таких вот юных девочек целый гарем. На том отношения и прекратились.

Второй – директор по связям с общественностью в Ярославском доме культуры, где Надя работала первые два года после универа. Его имя было Владлен, Надя запомнила, потому что с разговора про Владимира Ильича, революцию и Даздраперму началось их знакомство.

Владлен был обаятельный. Бывает такая черта у людей: вроде бы на лицо не симпатичный, нос картошкой, зубы неровные, а как-то незаметно очаровывает. Этот шеф очаровывал незаметно, будто заматывал в паутину. Надя не успела опомниться, а он уже свозил ее в отпуск в Египет, познакомил с родителями и уговаривал переехать в его съемную двушку возле работы. Рассорились из-за ребенка. Шестнадцатилетняя дочь от первого брака занимала в сердце Владлена доминирующее положение. Проще говоря, он был от нее без ума, всюду таскал за собой, всячески помогал и постоянно о ней говорил. В Египет они мотались втроем, и уже тогда Наде было неловко и неудобно, особенно когда дело доходило до интима. В той самой двушке Владлен жил тоже с дочерью, то есть фактически приглашал Надю влиться в готовую семью и сразу стать матерью подростка. Она долго колебалась, но, когда Владлен принялся обсуждать их совместную жизнь втроем, все эти поездки за рубеж, подготовки к поступлению в университет, семейные праздники и так далее, Надю отворотило окончательно, и она ушла.

Третьим стал Ранников, тоже начальник, и тоже все было непросто. Жена, ребенок, затянувшиеся отношения, которые никто из них пока не мог прекратить.

Она смотрела, как Ранников курит, стряхивая пепел в горшок с цветком, и думала, что у нее зависимость. От сложных отношений. Или судьба такая, идиотская, находить мужиков, с которыми все не то.

Не в первый раз думала, все никак не могла найти ответа, почему именно так и почему именно с ней. Чем заслужила? Почему нормальные мужики на нее не ведутся? Или дело не в ней, а в том, что мужиков нормальных вокруг нет? Надя вроде не привередливая, ей не нужно от отношений, чтобы заваливал цветами, дарил квартиры и машины, возил на Мальдивы. Ей бы, как по шаблону, простого человеческого счастья. Чтобы ночью было к кому прижаться и заснуть. Разве многого просит?

Впрочем, а почему решила, что Ранников не тот? Может, судьба у них такая, на двоих: мучиться в отношениях, пытаясь объединиться, как кусочки разных пазлов. Если задуматься, они подходят друг другу именно так, в состоянии любовников. Достигли своего пика.

Ранников вернулся в кровать, лег на спину, закинув руки под голову. Надя прильнула, обняла. На улице темнело медленно, тени ползли по полу, и становилось серо, сумеречно. Надя почему-то не любила летние закаты. Как будто между днем и ночью возникала долгая пауза, ни то ни се, уже и не до активностей, но еще и не до сна.

– Как тебе город? – спросил Ранников. От него пахло сигаретами и одеколоном. На вспотевшем виске пульсировала венка.

– Я его толком не рассмотрела еще. Как будто похож на Ярославль. Та же река, набережная, администрация, театр. Центр весь из двухэтажных домиков, а если свернуть с проспекта, то бездорожье.

– Мелкий слишком, – кивнул Ранников. – За две недели изучил вдоль и поперек. Пешком можно за полтора часа насквозь пройти. Тесный.

– Тесный?

– Ага. Я как будто в ссылке, знаешь. Не городок, а тюрьма.

– Ярославль тоже не шибко большой.

– Тут ты права. Он тоже как тюрьма, но знакомая. Я привык к нему, мне большего и не нужно было, уже не замечал. А тут заметил, что тесно.

Ранников глубоко вздохнул и продолжил:

– Мои тоже жалуются. Тут даже доставки еды нет, представляешь? Мелкая ноет, что за чипсами нужно ногами топать сто метров. Совсем обленилась, жопа шире моей скоро будет.

– Оставил бы их там. Чего жалуются.

– Рядом хотят быть, в том-то и дело. А я…

– Что? – Она привстала на локте.

– Не могу отвязаться, – коротко ответил Ранников.

Стандартный его ответ. Непонятно, не хочет или не может. Надя уже устала разбираться.

– Я разведусь, – добавил Ранников и обнял Надю. Она прижалась носом к его груди. – Дождусь, как Ленке восемнадцать исполнится, и все, сразу с концами. Пока не могу, ты же понимаешь. Все слишком сложно.

– Понимаю, – тоже стандартное. – А жаба эта у вас в администрации, конечно, та еще.

– Галина Евгеньева? Угу. Три шкуры с меня дерет. Как будто я сюда приехал только вокруг Моренко суетиться. Пуп земли. Величина. А на самом деле кто? Как эти звезды из девяностых, забытый музыкантишка, который нравится сейчас только жабе и ее подругам из дома престарелых.

Надя сказала:

– У него крутая музыка, кстати. Я послушала. И на репетиции тоже.

– И симпатичный, да? – ухмыльнулся Ранников. – Говорят, не женат. Скорее бы уже прошел фестиваль, Моренко свалил отсюда, а меня оставили бы в покое, – продолжил он. – Вымотался. Одно к одному. Вот раньше времена были: сидишь себе на совещаниях, тупишь в телефон… а сейчас? Как все закончится, мчу в отпуск. На море, подальше отсюда. Поедем со мной?

– А как же твоя семья? – спросила Надя, заранее зная ответ.

– Ну, я придумаю что-нибудь. – Ранников шевельнул плечом и провел ладонью по Надиным волосам. – Решено, на моря. Выдохнем и забудем эту дыру как страшный сон.

Сквозь открытую форточку тянуло ночным сквозняком, и Надя на короткое мгновение действительно поверила, что все будет хорошо. Все-все.

Она проснулась от телефонной вибрации. Сотовый дрожал возле подушки, тускло подсвечивая экраном, будто кто-то насильно выдавливал из него ночную мелодию.

Два тридцать. Ранников ушел еще до полуночи. Вернее – сбежал, вспомнив, что жена ждала его после ужина. Он наплел ей ранее, что сидит в баре с коллегами, забыл об этом, а когда вспомнил, запаниковал и умчался, только и видели.

Сейчас звонил Моренко.

Надя, приподнявшись на локте, долго смотрела на экран, соображая, надо ли поднимать трубку. С одной стороны, время не рабочее, пошел бы Моренко к черту. А с другой… мало ли что могло произойти. Минуту назад ей снилось Черное море, где-то под Геленджиком или Джубгой, а она сидела за столом прямо на берегу и заполняла отчет о встречах Ранникова. Жарило солнце, босые пятки жгло горячим песком. Ручка почему-то оставляла кляксы на бумаге. И вот проснулась. Не море, а Волга. Не Ранников, а Моренко, чтоб его. Сон оставил чувство тревоги, и оно перекинулось в реальность.

Звонок прервался, но возобновился вновь. Надя приняла вызов.

– Алло?

– Надежда, приезжайте, – пробормотал в трубку Моренко. От интонаций голоса у Нади вдруг свело живот. Голос человека, который только что порезал себе вены, лежа в ванной. Надя, конечно, не знала, как разговаривают в такие моменты самоубийцы, но почему-то сейчас четко нарисовала себе реалистичную картинку.

– Вы в гостинице? – спросила она, вскакивая с кровати. – Я мчу. Я быстро. Тут пешком…

Вернее, бегом. Все всегда куда-то бегут.

Оделась в два счета, выскочила в прохладу ночи, побежала наискосок через мелкий пустой парк. Городок, как и подобает провинциальным городкам, будто вымер в это время. Темные окна, тихие дороги, ни одного автомобиля, ни одной горящей витрины. Если в квартире было душно, то на улице прохладно, со стороны реки гулял ветер.

Надя вспомнила, что последний раз бегала вот так в два часа ночи по улицам еще в студенческие годы, когда тусовались с подругами до рассвета. Минувшие дела, сейчас не до них.

В гостинице двери были заперты, за стеклом была видна пустая стойка ресепшена под приглушенным светом. Надя постучала несколько раз, дернула дверную ручку. Откуда-то из полумрака показался лысый паренек лет двадцати пяти с серьгой в левом ухе. Помятый ото сна и неожиданности. Впустил без вопросов, то ли узнал, то ли не сообразил.

Надя взлетела на этаж, оказалась перед номером Моренко и заколотила кулаками в дверь. Гулкие удары разнеслись по пустому тихому коридору, и показалось, что сейчас распахнутся вообще все двери вокруг и проснувшиеся жильцы набросятся на Надю с тысячами обвинений. Но нет, тихо и пусто.

Зато открыл Моренко. Он стоял перед Надей, одетый только в синие трусы и гостиничные тапочки. Был пьян, пошатывался, держался за дверную ручку. Нервно ухмылялся.

– Проходите, Надя. – Он посторонился, обронив при этом левый тапок.

Надя проскользнула внутрь номера, почувствовав исходивший от Моренко жар, а еще букет ароматов алкоголя, сигарет, каких-то трав и даже шампуня. Весь номер пропах, будто внутри разорвалась бомба запахов.

Стол был уставлен пустыми бутылками из-под коньяка, три штуки по ноль семь. Плюс несколько банок с энергетиками. На ковре между столом и кроватью валялись электронные разовые сигареты разных цветов. Еще две пачки обычных сигарет на кровати. Там же, на опрокинутых подушках и взбитом одеяле лежали белые пластиковые контейнеры с остатками еды: корейская морковка, кусочки курицы в панировке, суши, ломтики огурцов и помидоров, какие-то салаты с майонезом и свеклой.

– Мне очень плохо, – пробормотал Моренко за Надиной спиной и закрыл дверь. – Видите.

– Да уж… – У нее не осталось слов.

Неслась, как конь, беспокоилась, а тут это. Творческому человеку плохо, называется. Причем плохо по-шаблонному, как в фильмах: напиться, выкурить сигаретку, глядя на ночной город за окном, а потом позвонить малознакомому человеку и…

Она прошлась по номеру, машинально наводя порядок. Собрала бутылки, уложила их в мусорную корзину под столом. Туда же выбросила пустые контейнеры. Сигареты – электронные и нет – убрала на подоконник. Распахнула окна, чтобы выветрить запахи. Голова кружилась от дыма. В ночи перемигивалась лента фонарей вдоль набережной. Полная луна висела над Волгой.

У тумбочки лежали гитара и планшет, на котором была включена какая-то программа с кучей диаграмм, кнопок и с раскладкой пианино. Черно-белые клавиши беззвучно нажимались сами собой.

Моренко все это время стоял у входной двери, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Надю жалостливо, пьяно, как алкаш у супермаркета, выпрашивающий деньги. Пару раз, словно забывшись, он хлопал себя по вспотевшим бокам. Сигарет в карманах несуществующего халата не находилось. Надя же заметила, что Моренко, несмотря на возраст, выглядит неплохо. Подтянут, мускулист. Лучше Ранникова, у которого в последние годы вырос заметный живот.

Надя заглянула в ванную в поисках пустой мусорки и обнаружила странное. Все полотенца Моренко сложил в раковину несколькими слоями. Полотенцем для ног перемотал кран. Халаты лежали в поддоне душевой кабины, а сам душевой шланг тоже был завернут в еще одно.

– Это что такое? – спросила Надя, не удержавшись. Тон вышел злой, неподобающий. Но плевать. На часах почти три, и никто не позволит ей поспать подольше.

– Я же говорю, мне плохо, – пожал плечами Моренко. – Можно закурить?

Голос его звучал уже не так скверно, как по телефону.

– Нельзя. Дайте проветриться. Что у вас стряслось, расскажете?

Он снова пожал плечами.

– Понимаете, Надя. Здесь… я не хотел ехать. Мне это зачем? Меня просили, уговаривали, даже угрожали, а я не хотел. Это как…

– Даунгрейд, – ввернула Надя слово, которое недавно слышала. – Вы суперзвезда Советского Союза, лауреат кучи премий, и вдруг крохотная сцена и какой-то местечковый фестиваль, да?

– Сложно, – кивнул Моренко и облокотился о стену. Стоять ему явно было трудно. – Понимаете, я живой только по одной причине. Из-за нее я здесь. Но все равно что мертвый уже.

Надя принялась выгребать из раковины полотенца и складывать их.

– Потом у меня два друга умерли, – продолжил Моренко. – Хорошие близкие люди. Кольку я знал лет тридцать. Мы еще на гастролях по Дальнему Востоку познакомились. У него был идеальный слух, мог по нотам любую мелодию разложить, даже если она играла через дешевое радио в плацкарте. Я у него многому научился, если честно. До Кольки играл по наитию, а потом стал профессионалом.

– Что с ним случилось?

– Утонул. Поехал в горы весной, на горячие источники. Знаете, где можно купаться в минусовую погоду, потому что вода горячая из-под земли бьет. Ну вот он и купался, потом вылезал и бежал, голый, к озеру, где вода ледяная. Как будто из бани в снег. Говорят, контрастность отлично на здоровье влияет. Так он в один из дней нырнул в холодную воду и не вынырнул. Сказали, от резкого перепада сердце схватило. Он ведь не молодой… Я все же закурю.

Пошатываясь, Моренко подошел к окну, перебрал разноцветные электронки и затянулся фиолетовой. Ветер шевелил занавески, разгоняя сладковатый дым по номеру. Надя вышла из ванной, на ходу складывая халат.

– А второй?

– Утонул, – повторил Моренко. – Все тонут, представляете? Марк, дружище, в двухтысячном познакомились, как сейчас помню, в Омской филармонии. Он не музыкант, а из администрации. Прекрасный человек. Жена, четверо детей. Последние двадцать лет организовывал все мои концерты. Тяжело, знаете, организовывать, когда тебя постепенно забывают. А он справлялся. Плевал на все, на капитализм этот, на аренду, рекламы и справлялся. При нем всегда полные залы.

Моренко помолчал, глядя в ночь.

– Он помогал, как никто. Близкий друг. У меня почти не было друзей… Три недели назад в собственной ванне захлебнулся. Ушел полежать и больше не вышел. Жена забеспокоилась минут через сорок, но было уже поздно.

– Ужасная смерть, – пробормотала Надя.

– Верно. Два друга за полгода. Главное, я же знал, что так будет. Люди стареют и умирают, их время проходит. Пора уступать дорогу другим. Мое время тоже подошло к концу, поэтому я здесь. Из-за друзей и из-за себя.

Внезапно оживившись, он подбежал к планшету.

– Я же вас не просто так позвал, Надя. Вот послушайте! Послушайте! Возможно, это последняя моя мелодия, кто знает? Возможно, она не просто так оказалась в моей голове!

Моренко прибавил громкость, и номер заполнила тягучая медленная мелодия. Надя разобрала скрипку, ударные, гитару, но инструментов было больше. Они наслаивались друг на друга, что-то выходило на первый план, что-то почти замолкало, но продолжало играть на заднем фоне.

Надя застыла, нырнув в мелодию, как под воду. Не сама нырнула, а ее бросили туда – резко и безжалостно. С головой.

Перебор струн. Мягкие нажатия клавиш. Духовые. Она мысленно представила оркестр, играющий только для нее, в этом небольшом номере, в замкнутой акустике. А звуки – это волны, поднимающие в воздух, покачивающие, расслабляющие. Ноги подкосились, и Надя села на ковер. Моренко сел рядом. Запах перегара и сигарет удивительным образом смешивался с мелодией и дополнял ее. Волосы на груди у Моренко были курчавые и седые. Наде захотелось погладить их. Капли пота скопились в ложбинке под кадыком.

– Прекрасно? – спросил Моренко, глядя ей в глаза, как гипнотизер на представлении.

– Прекрасно, – выдохнула Надя.

Мелодия заставила ее вспомнить о подруге Лене, которая осталась в Ярославле. Они вместе жили в общаге университета, потом снимали двушку на Ленина, потом разбежались, когда Лена познакомилась с будущим мужем, а Надя замутила с Владленом. Лена развелась через несколько лет, и они снова жили вдвоем, заливая девичье горе шампанским и вином чуть ли не каждый вечер. Потом в жизни Лены возник второй будущий муж, и тот брак длился до сих пор, и Лена была вроде бы счастлива, хотя Надя давно не интересовалась, как у нее дела. Кто же интересуется делами, когда человек счастлив?

Мелодия играла на струнах ее воспоминаний, окрашивая их в теплые тона ностальгии. Наде захотелось выпить, она поймала себя на том, что ощупывает взглядом полупустую бутылку коньяка, оставшуюся на столе у зеркала.

Моренко убрал звук, и Надя будто резко вынырнула из-под воды. Глубоко вздохнула, потом еще раз. Пересохшие губы сделались шершавыми.

– Вы гений, – пробормотала она.

Моренко грустно улыбнулся и положил планшет экраном вниз на кровать.

– Что вы почувствовали?

– В каком смысле?

– Ну вот сейчас, когда слушали мелодию. Какие ощущения, эмоции, воспоминания? Что-то же сработало, да?

Еще как сработало.

– У меня была подруга, – сказала Надя. – Она любила повторять, что жизнь одна и ее надо прожить по полной. Ничего не оставлять. Как будто это бутылка вина, которую пьешь до последней капли.

– Так.

– Мы с ней обошли все бары и ночные клубы Ярославля. Впутывались во все приключения на свете. Чего только не было… Потом она удачно вышла замуж, родила, и настал момент, когда мы перестали общаться. Так часто случается. Я уже о Ленке и не вспоминала несколько лет. А сейчас слушала мелодию и вспомнила. И знаете, это было светлое воспоминание о прошлом, теплое. Но вместе с тем горькое, как любая ностальгия.

– Почему горькое?

– Мне кажется… – Надя запнулась, собираясь с мыслями. – Когда Ленка говорила, что хочет прожить полную жизнь, до дна, она не имела в виду брак, рождение ребенка, квартиру. Она хотела чего-то более яркого. Нет, семья – это тоже круто, не спорю. Но значение в другом. Смысл другой. Ленка как будто споткнулась на пути к какому-то определенному счастью, а потом свернула к другому.

– Про себя вы так же подумали?

Она кивнула.

– Я тоже споткнулась где-то. И свернула. Не знаю даже, что там за поворотом. Такая вот мелодия у вас. Навевает всякое.

– Вы хороший человек, Надя, – сказал Моренко. – Простите, что позвонил. Вы, должно быть, подумали, что я собрался покончить с собой, но это не так. Мне просто страшно. В первую очередь оттого, что я оказался здесь. Не могу напиться до беспамятства, не получается. Приходится терпеть. А я не люблю этот город. Ни за что бы не вернулся, если бы не мои погибшие друзья…

– Понимаю.

Ни черта она не понимала. Мелодия все еще кружилась на задворках сознания, и ощущение ностальгии сменилось ознобом настоящего.

Надя осмотрела номер. Вроде стало чище. Хотя она ведь не убираться сюда приехала.

– Приезжайте завтра часам к одиннадцати, – попросил Моренко. – Съездим к реке. Если вы не против. Посмотрим.

Она хотела ответить, что не может отказаться, но вместо этого просто кивнула и направилась к выходу. Колотило в затылке. Внезапно очень захотелось спать. На часах – половина четвертого.

– Доброй ночи, – сказал в спину Моренко.

– Доброй ночи, – ответила Надя и вышла в коридор.

Глава четвертая

Жаба положила на стол перед Надей несколько папок-скоросшивателей.

Как быстро вешаются ярлыки. Не Галина Сергеевна – а жаба. Вот так сразу и не обычный сотрудник администрации, а что-то противное, скользкое и враждебное.

– Здесь приказы на выделение средств по организации фестиваля, – сказала жаба. – Разберите, подготовьте Ранникову, милочка. До обеда. И не хлопайте глазищами, тут ничего сложного нет.

Надя, конечно, не выспалась. Была помятая и уставшая, хотя с утра постояла под душем полчаса и старательно наводила марафет. Казалось, что все вокруг видят ее опухшее лицо и красные глаза.

– Как там наш великий музыкант? – спросила жаба. – Требовал что-то неординарное? Гребешки в соусе или проституток?

– Не требовал. Нужно в одиннадцать за ним заехать, проводить к площадке фестиваля. Потом на репетицию. Спокойный человек.

Жаба кивнула, внимательно разглядывая Надю. Сейчас скажет, что слышала историю про ночной вертеп в отеле, почти обнаженного Моренко, курево и алкоголь и все такое. Но она промолчала и вышла из кабинета. Сразу стало легче дышать.

Бывают же такие люди, в присутствии которых даже воздух вокруг становится спертым.

В кабинете было жарко, прозрачные занавески не спасали, а окно выходило как раз на солнечную сторону. Слабенький кондиционер едва гудел, и Надя, пока возилась с приказами, поняла, что если не выскочит на улицу выпить кофе, то уснет прямо за столом. Все тело сделалось ватным, податливым, а еще новая мелодия Моренко навязчиво лезла в уши.

Определенно, нужно развеяться.

Она собрала документы в папки, вышла из кабинета в коридор. Дверь в кабинет напротив была открыта. Ранников сидел за столом, пялился в планшет и что-то читал, шевеля губами. Белая рубашка покрылась темными пятнами пота, лицо тоже вспотело.

– А, Надьк, – буркнул он, на мгновение оторвавшись от планшета. – Прекрасно выглядишь. Что там у тебя?

– Приказы. Жаба притащила. Тебе нужно подписать, это все про фестиваль.

– Проклятый фестиваль. Проклятая жаба. Подведет меня под расстрел. – Он говорил без интонаций. Просто констатировал. – Положи вон туда. Доберусь попозже. Как там наш музыкант?

Все сговорились, что ли?

– Сходит с ума, – сказала Надя, укладывая папки на край стола, к другим таким же. – Вызвонил меня ночью. Я думала, хочет покончить жизнь самоубийством, а он просто новую мелодию написал. Дал послушать. Представь, я прилетела в два часа ночи в отель, а он там в одних трусах, с сигареткой, нажрался в хлам.

– В трусах, говоришь? – Ранников посмотрел на Надю внимательно, нахмурив брови.

– Ага, и еще пустых бутылок тьма…

Она рассказала обо всем, что происходило в номере, отметив, как меняется выражение лица Ранникова. Быстро догадалась, что это значит, но не остановилась, пока не закончила. Потом спросила:

– Ревнуешь, что ли?

– Надьк. Ну что ты. К старику-музыканту? Ты на таких не велась никогда.

– А если возраст такой, что поведусь? – Она не хотела уколоть, но не удержалась. Это от недосыпа.

Ранников нахмурился сильнее. Мягко отодвинул планшет в сторону.

– Если тебе не нравится с ним общаться, могу перевести на кого-нибудь. Сложно, но выполнимо. Ты же знаешь, я для тебя все сделаю. Только скажи. Снимем бремя, так сказать. У тебя и так дел вагон.

– Так вроде не на кого переводить. Мы с тобой в одной лодке. Пережить нужно, да? – Она наслаждалась моментом его ревности. Такой Ранников ее возбуждал. – Не переживай. Мы этой ночью нашли общий язык. Мне даже кажется, что Моренко действительно гений. Он такую музыку написал, закачаешься. До сих пор не отпускает.

Ее всегда забавляли резкие перепады настроения Ранникова. Вот он спокойный и деловой, а вот уже ревнивый и буйный, готовый влезть в драку, перевернуть горы, ну или просто поорать. Схватил ручку, стал нервно крутить ее пальцами.

– Гений, говоришь. Ну хорошо. Ну ладно. В одних трусах. Ага. И долго вы с ним сидели?

– Около часа. Не выспалась вот. И он тоже, наверное. – Надя посмотрела на часы. – И скоро пора к нему ехать. Попросил отвезти к реке, где будет фестиваль.

– Зачем?

– Я не интересовалась.

– Верно, не до этого же было…

– Ты злишься почему-то? – наивно поинтересовалась Надя. Тут же решила, что пора заканчивать. В конце концов, он ведь не сделал ничего плохого, чтобы вот так его распалять до бесконечности. – Не переживай. Чисто деловые отношения. Ты прав, он старый и неинтересный. Не люблю творческих людей, в них много непостоянства.

Надя даже подошла ближе и мимолетно коснулась губами вспотевшей щеки Ранникова.

Он тут же остыл. Или сделал вид, что остыл.

– С ума тут сойду со всеми вами. Приглядывай, пожалуйста, за Моренко, но вот среди ночи не нужно ездить. Не твоя забота, что он там вытворяет. Ох уж эти звезды.

– Не поеду больше, обещаю.

Уже на улице, купив кофе в киоске возле администрации и спрятавшись в тени от палящего солнца, Надя подумала почему-то о жене Ранникова. Ревнует ли он ее к кому-то? Осталась ли ревность? Впрочем, долго размышлять об этом не хотелось, потому что в груди зарождался привычный уже комочек злости. Надя села на скамейку, закрыла глаза и позволила себе просто ни о чем не думать.

Моренко встретил ее на ступеньках отеля. От того Моренко, ночного, не осталось и следа. Утренний был гладко выбрит, причесан, прилично одет, в белую рубашку и джинсы. От него пахло не сигаретами и перегаром, а приятным тонким ароматом туалетной воды.

Приметив Надю еще издалека, Моренко заулыбался и поспешил к ней навстречу.

– Как я рад вас видеть, – начал он. – Признаться, думал, что после ночного происшествия вы ко мне на пушечный выстрел не подойдете.

– Ну нет. Что ж такого… – Надя засмущалась, прежде всего собственных утренних мыслей, когда действительно всерьез думала о том, чтобы больше с музыкантом не связываться. – У всех бывает. У меня вон депрессия непроходящая лет пять.

– Из-за чего? Если вопрос неуместен, прошу простить.

Они обогнули отель и вышли на набережную. Людей было полно, сновали самокатчики, дети на велосипедах и влюбленные парочки. Чудесное солнечное лето никто не хотел отпускать просто так.

– Разное, – отмахнулась Надя. – То одно, то другое.

– У вас есть муж? Дети?

– Вот теперь точно неуместно. Но нет. Бобылем, как говорится, живу. А у вас? Ну, то есть я читала, конечно, но не понимаю, сейчас вы как? В отношениях?

Моренко почему-то рассмеялся.

– В моем-то положении? Нет, тоже бобылем. Мне, милая моя, нельзя.

– Что нельзя? Жениться?

– Ага. Образно выражаясь. Есть, скажем так, моментики.

– Я не понимаю. Возраст? Контракт какой-то?

– Хотите мороженого? – Моренко бросился к ближайшему киоску, купил два рожка клубничного мороженого и два стаканчика холодного кваса. Долго возился с мелочью. – Вчера вы мне, а сегодня я вам. Услуга за услугу. В моем детстве тут тоже торговали чем-то. Семечки точно были, сигареты. Вон там стояли такие здоровенные аппараты с газировкой. Подходишь, кидаешь монетку, и в граненый стакан наливается шипучка. В сто раз вкуснее настоящей. И еще можно было спуститься прямо к реке, сесть на траву, лузгать семечки и смотреть на воду. Тишина. В тишине мысли спокойнее. И думать приятнее. Когда я сидел вот так на берегу, мелодии придумывались сами собой. Те самые, первые.

Они шли по набережной, и Моренко торопливо, с детским задором рассказывал о своем детстве в Бореево. Со вчерашнего дня он стал заметно веселее, воспоминания наполнились теплотой. Надя узнала о том, что в Бореево было всего две школы, причем одна – для детей из разных ближайших деревень. Их привозили на автобусах по утрам и увозили после обеда. Деревенские дети казались Моренко неграмотными чумазыми дикарями, и он с одноклассниками кидал им хлеб, как голубям. За это потом получил нагоняй от матери, а еще позже, классе в седьмом, влюбился в деревенскую дикарку Валентину и слонялся за ней целый год, добиваясь признания. Валентина походила на русалку, с большими зелеными глазищами – вот как у вас, Надя, – и пленила почти всех парней в двух школах. Но в итоге она выбрала мускулистого Кольку из десятого. Он стал бандитом и увез Валентину в Москву.

Рассказав штук пять историй про школу и юность, Моренко внезапно замолчал и погрузился в свои мысли, улыбаясь чему-то внутреннему. Как раз дошли до спуска к фестивальной площади. Заборы частично убрали, но пройти все равно было нельзя. На высоких металлических конструкциях трепетали растянутые транспаранты: «Волга – мать России» и «Бореево – сто лет на волне народной песни». Вдалеке была видна сцена, торчали арматуры и прутья, на которые работники натягивали плотное брезентовое полотно синего цвета.

– Знаете, вон там, за баррикадами фестиваля, если дойти до порога реки и продраться сквозь рогоз, можно выйти на мель и перебраться на другую сторону Волги, – сказал Моренко. – Мы постоянно туда бегали школьниками. Другая сторона реки – это как другой мир. Там все незнакомое, иное. Хотите сходить со мной?

– Куда? – Надя не сразу сообразила.

– На другую сторону. Переберемся на планету Земля-2, подальше от людей и чудовищ. – Во взгляде Моренко снова, как ночью, зародилось что-то едва уловимое, безумное. Он добавил: – К черту все. Ну должна же быть у человека попытка к бегству. Когда уже ничего не жалко, да? Угрожают, угрожают, но что они мне еще сделают?

– Кто? Кто сделает? Вы о чем?

– Неважно. Идемте? Хотя нет, вам лучше отказаться. Вам-то бежать незачем.

Он перестал улыбаться, закурил электронку, глядя с прищуром на широкую Волгу. Ветер растрепал волосы.

Снова смена настроения. Старческое. Творческое. Гениальное. Может, таблетки пьет, а тут забросил?

– Я не в спортивном, – буркнула Надя. – Туфли на каблуках, джинсы. Куда мне? Наверное, останусь.

– Правильно. Бегство всегда непредсказуемо. Поэтому люди и не убегают, ждут конца в таком положении, как их поставили.

– Это уже оскорбительно…

Моренко не стал ее дослушивать. Он обогнул сетчатый забор, легко перепрыгнул через бордюр и зашагал по траве к реке. Как вчера. Точно, без таблеток и психического тут не обошлось.

– Постойте! – Надя бросилась за ним, каблуки сразу увязли в земле, пришлось их сбросить и спускаться босиком.

Некоторые прохожие остановились, наблюдая. Сейчас начнут снимать на телефоны, выложат в Интернете. Главное, чтобы Моренко не стал чудить.

– Не нужно идти, – отмахнулся он, когда Надя попыталась ухватить за руку. – Я сам. Попытаюсь. Ну, разок всего. Вчера, знаете, когда был в номере, причудилось всякое. Твари речные, покойнички без глаз. И тут мне сразу все вспомнилось. Договор, невеста, алчность моя ненасытная. Грех, знаете, в тщеславии. А что мне кто сделает? Я богатый гость!

– Что вы такое несете? – Она обогнала Моренко на склоне и пошла чуть впереди, чтобы удержать того от прыжка в воду. Камешки и сухая трава царапали подошвы.

– Я, Надя, совершил ужасную ошибку в жизни. И нет мне покоя, – пробормотал Моренко.

Дойдя до реки, он резко свернул вправо и углубился в скрипучие заросли рогоза. Забора тут уже не было, поэтому Моренко быстро обогнул стройку и вышел к месту, где заканчивалось благоустройство набережной.

– Вы же не собираетесь топиться? – спросила Надя.

– Если бы, – ответил Моренко.

Шли минут семь. Прохлады от реки никакой не было, берег стал выше и круче, трава сделалась мелкой, колючей, идти по ней – все равно что по стеклянной крошке. Надя обернулась и поняла, что набережная, палатки фестиваля, транспаранты, гигантская голова водяного, да и вообще цивилизация с людьми и телефонами, дорогами и автомобилями остались далеко. Слева – холмы с редкими домиками (видовые веранды, элитные застройки, наглухо огороженные высокими заборами) и макушки леса. Справа – широкая Волга. Из-за холма показался белый трехэтажный пароход, прогремел гудком. Моренко поморщился.

– Знаете историю про Садко? – спросил он внезапно.

– Конечно. Купеческая новгородская былина.

– Верно, про музыканта, который заключил сделку с речным царем. Там для него все хорошо кончилось, потому что это была выдумка купцов, обеляющая их профессию. Говорят, дело происходило не в Новгороде, а где-то в этих краях.

– У каждого города есть похожие легенды.

– И речной царь везде свой. Местный. Не царь даже, а князь, но кого это волнует?

Моренко остановился у высохшего дерева, склонившегося над рекой так, что корни наполовину вывалились из земли.

– Где-то здесь была мель… Эх, память. Кажется, что помнишь все в мельчайших подробностях, а на деле…

– Зачем нам на другую сторону? От кого вы бежите?

– От него самого, от царя, – пробормотал Моренко и зашагал дальше, разглядывая воду. – Я вот подумал ночью, что если удастся сбежать из города, то, может, он меня и не вернет больше? Мне терять некого, царь всех забрал. Смотаюсь за границу, там свои цари и султаны, может, и не дотянется проклятый. По-хорошему, и приезжать не нужно было. Но они меня заставили.

Голос Моренко сорвался до невнятного бубнежа. Надя заметила, что он сильно вспотел и сгорбился. От утренней ухоженности и бодрости ничего не осталось. Скорее вернулся тот Моренко, ночной, сумасшедший.

Точно, сумасшедший. И она одна тут с ним. Замечательно.

На реке вдалеке показался белый теплоход.

Надя достала телефон, благо сеть ловила, уверенные три палочки. Набрала Ранникову сообщение и скинула геолокацию. Пусть или сам приезжает, или вызовет кого-нибудь, пока не поздно. Ранникова не было в сети уже час, и Надя хотела было позвонить, но тут увидела людей.

Невысокие тени отделились от зарослей неподалеку и направились к ним. Моренко остановился, поднеся ладонь к глазам. Солнце было за спинами людей, поэтому Надя не сразу разглядела, что это четверо мужчин, всем лет под тридцать, короткостриженые, спортивные, в «адидасах» и кроссовках. Такие прикиды она видела разве что в фильмах про бандитов девяностых. И еще странное: одежда висела на них не по размеру, была мокрая, а обувь громко хлюпала при шагах. Будто эти люди только что купались прямо так, не раздеваясь.

– Куда путь держите? – спросил один из мужчин, коренастый, с золотым зубом спереди.

Они остановились метрах в двух, разом запустив руки в карманы спортивных штанов, будто нарочно показывали расслабленность и дружелюбие. Но у Нади это вызвало обратный эффект. Ей захотелось броситься бежать, как можно быстрее, к цивилизации и людям.

Запахло водорослями и тиной, ветер швырнул в лицо запахи с Волги.

– Нам бы на ту сторону реки, – сказал Моренко негромко.

Золотозубый коротко мотнул головой.

– Не выйдет, товарищ музыкант. Вам выступать. Репетиции, все такое. Оставайтесь в Бореево, как положено.

– Воротитеся домой, – добавил другой мужчина тихим водянистым голосом.

Моренко качнул головой. Надя сообразила, что крепко держит его за локоть. Ветер взвыл сильнее, из-за холмов показались тяжелые грозовые тучи. С теплохода донеслись обрывки веселенькой музыки, что-то из Юры Шатунова.

– Мель вон там, – сказал Моренко и сделал шаг к мужчинам. – Метров десять, я вспомнил. Узкая полоса такая, в полметра шириной.

Мужчины напряглись. Лица у них были мокрые, как и волосы. Из ушей и носа текла вода.

– Нельзя! – сказал один из них. – Сказано же, ну. Товарищ музыкант, не грешите.

– Кто бы говорил, – ухмыльнулся Моренко.

Он неожиданно резко подался вперед, выдернул левую руку из кармана, и Надя разглядела зажатый в кулаке кухонный нож. Быстрый удар наотмашь – лезвие рассекло мужчине с золотым зубом щеку, от глаза до скулы. Надя закричала, отпрянув. Мужчина вскрикнул тоже, попятился.

Тут случилось странное. Кожа на месте пореза разошлась в стороны, будто раскрываясь, но вместо крови оттуда хлынула мутная серая вода с примесью красного. Она выходила толчками, залила мужчине лицо, грудь.

– Ну что ты, сука, делаешь! – как-то жалобно и с укоризной крикнул мужчина, развернулся, в два прыжка оказался на краю берега и сиганул в Волгу ласточкой. Тяжелые волны скрыли его целиком.

Несколько секунд Надя стояла, вытянув шею, следила за водой в надежде, что мужчина вынырнет, но нет – никого.

– Пустите, молодые люди, или как? – вкрадчиво поинтересовался Моренко между тем.

На него напала хищная ярость, искажающая черты лица. Моренко поигрывал ножом, будто заправский бандит. Еще одна личина гения.

Трое мужчин отступили, но не отошли. Один торопливо что-то вынул из кармана спортивной куртки, стал разматывать старую потемневшую от влаги сеть. Она оказалась большой, хватило всем троим. На сети густо налипли водоросли, болтались дохлые мелкие рыбешки и пустые раковины.

– Не нужно, не делайте глупостей, – пробормотал один из мужчин.

– И что вы мне сделаете?

– Ничего. Но…

Прошло несколько молчаливых секунд. Надя попятилась. Моренко долго смотрел на реку, на удаляющийся теплоход. Тучи набежали стремительно, будто специально. Загромыхало прямо над головой, ветер сделался прохладный и свежий.

– Я сейчас полицию вызову, – сказала Надя. – Вы что тут, девяностые решили вернуть? Наряд быстро разберется, а потом каждого минимум на пятнадцать суток усадят.

Надя сделала шаг к мужчинам, отметила, что лица у них не злые, не бандиты это. Как минимум – не настоящие. Ей и раньше доводилось прикрикивать на таких вот антисоциальных товарищей, а на практике в Ярославле вообще два месяца отработала в СИЗО, непонятно зачем. Нагляделась всякого. Старый майор, седой насквозь, учил ее, как себя вести, если нападет насильник или из подворотни вдруг выползет гопота. Он говорил: «Ты мелкая и красивая, все думают, что пищать будешь, как мышка, поэтому работать нужно на противоходе. Прикрикни, да чтобы голос был твердый, как будто приказы отдаешь. Андэстэнд?»

Она андэстэнд и потом практиковала, с удовольствием отмечая, как гопники или пьяницы превращаются перед ней в покорных ягнят.

– Вы меня слышали? – прикрикнула Надя, хотя сама все еще крепко сжимала локоть Моренко. – Быстро ушли отсюда, чтоб душ ваших не видела.

– Так и не увидите, мадмуазель, – натужно улыбнулся один. Двое других сплюнули густой слюной в траву. – Душ-то наших давно нет.

– Пойдемте, Надя, – велел Моренко и потащил ее за собой. – Вы женщина бойкая, это отрадно, но не перегибайте. Зла на них не держу.

Нож исчез в кармане джинсов. Они возвращались к облагороженной набережной.

– Постойте! – буркнула Надя. Она только вошла в раж. Хотелось действительно вызвать наряд, наорать на этих наглых мужиков. – Что тут произошло? Объясните мне? Кто эти люди?

Снова загрохотало. Волны на реке сделались беспокойными, пенистыми, вода потемнела. Шагов через двадцать Надя обернулась и обнаружила, что мужчины исчезли. Остались поле, холмы и редкие деревья. Сухая ива тяжело скрипела под напором ветра.

– Я вам объясню, – внезапно сказал Моренко. – Обязательно объясню. Вы мне нравитесь. Кто-нибудь другой уже бы давно перестал со мной общаться, а вы вон заступаетесь… Верите в сказки?

– Что?.. – Она почувствовала себя глупо.

– Вот про Садко разговаривали. Старинная былина, помните? Музыкант с гуслями пришел на берег Ильмень-озера и начал играть, от тоски, значит. Привлек внимание дочери речного царя, и тот самый царь ему за прекрасную игру подарил богатство. Я не дословно сейчас, но суть вы уловили. Помните, чем закончилось?

– Он потом попал в подводное царство.

– Именно. И выбрался оттуда благодаря находчивости и смекалке. Как в любой сказке или былине.

– Хорошо. И при чем тут эти… братки?

– Я не выбрался, Надя, – сказал Моренко, усмехнувшись. – Оказался у речного царя и не выбрался.

Глава пятая

Уже в кабинете администрации Надя сообразила, что порезала правую пятку. Хорошо так порезала, глубоко. А еще и шла разутая все это время, потому что туфли забыла где-то в траве у Волги. От набережной, должно быть, теперь тянулись кровавые следы, как в фильме ужасов.

Стыдоба.

Она сходила в туалет, быстро промыла рану, заклеила пластырем и на цыпочках вернулась в кабинет. Там сидел встревоженный Ранников.

– Что случилось? – спросил он тут же. – Твои сообщения. Я как прочитал, сразу рванул к реке, а тебя там нет. Потом пишешь эти странные голосовые про Моренко и бандитов. А тут еще следы на полу. Сейчас вся администрация на уши поднимется.

– Вызови уборщицу, – пробормотала Надя, падая в кресло и ногами нащупывая тапочки. – Мне уже все равно, честно. Дай выдохнуть. С этим твоим музыкантом с ума сойду.

Она быстро пересказала произошедшее на берегу, закончила тем, как вдвоем с Моренко вышли обратно к ухоженной набережной, как он снова купил Наде мороженого, усадил на скамейку и травил какую-то дикую, полусумасшедшую историю про речного царя.

– Представляешь, он придумал байку, будто в семнадцать лет заключил договор с местным речным царем. Ну, как сделку. Моренко думает, что утонул, а царь вернул его к жизни, взяв зарок: жениться на его старшей дочери. Но не сразу. У подводных жителей якобы метаболизм медленнее, и нужно подождать, пока невеста вырастет. Короче, вот он сейчас и приехал на свадьбу. Такая чепуха, представляешь?

– Жениться на дочери речного царя? – уточнил Ранников, улыбнувшись. – Нет, дорогая, больше я тебя с ним один на один не оставлю. У музыканта совсем крыша потекла, кажется.

– Ага. Но есть пара моментов, которые я не поняла. Кручу в голове уже час. Когда он мужику щеку ножом порезал, оттуда не кровь полилась, а какая-то жижа грязная.

– Это тебе от шока могло так показаться.

– Этот мужик потом в воду прыгнул и не всплыл.

– Опять же, откуда такая уверенность? Может, выбрался где-нибудь под берегом, где тебе не видно было. Мало ли. – Ранников погладил Надю по волосам. – Согласен, странная херня, но не в речного же царя верить, честное слово. Какие-то долги старые у этого чудика. Мало ли что он там кому должен. Братки из столицы его вычислили, приехали, а он тебе наплел с три короба, чтобы не пугать особо.

– Не пугать… – хмыкнула Надя. – Я к нему на километр больше не подойду с такими загонами. Но вот еще что странно. Братки эти ничего у него не требовали. Только хотели, чтобы он в Бореево остался и никуда не уезжал. Якобы запрещено.

– Ждут какого-нибудь босса. Мелкие сошки, сами ничего не решают. Я с такими общался, еще когда на рынке работал.

– На все у тебя есть логичные ответы.

– А как иначе, Надьк? Опыт – дело наживное. А ты у меня молодая, наивная.

– Не наивная, – ответила Надя. – Конечно, про речного царя не поверю. А вот в то, что Моренко не в себе, – это стопроцентно. Видимо, его ночной мандраж был связан с этими братками. Он знал, что их встретит.

– Конечно знал. Конечно. Но давай, милая, я пару звонков сделаю, назначим ему другого помощника. Ты все-таки мой человек, а не жабий. Пусть она из своего штата кого-нибудь пихает.

Ранников бегло поцеловал ее, косясь на дверь, потом выскочил из кабинета, делать звонки. Надя вытянулась в кресле, закрыв глаза. Не шла из головы сцена, в которой нож рассекал мужское лицо, а вместо крови хлынула грязная речная вода. И ведь Моренко подготовился, взял с собой нож. Где только раздобыл в отеле. Или с собой привез?

– Как у вас дела?

Внезапный женский голос заставил Надю вздрогнуть. Перед столом стояла Галина Сергеевна собственной персоной. Одной рукой прижимала к груди толстую папку серого цвета, а второй облокотилась о спинку стула.

– Что, простите? – Надя неосознанно выпрямилась, как солдат перед командиром. – Работаю. Дел невпроворот. Вот, только освободилась, отвезла вашего музыканта в отель. Он изволил поплавать в бассейне и побыть наедине с собой.

– Не гримасничайте. Я видела, когда вы пришли. Слышала, ногу поранили? Теперь все ковры на первом этаже в крови. В Ярославле так принято? – Жаба рассмеялась, громко и скрипуче. – Шучу, конечно. Дуйте-ка домой, нечего с такой раной сидеть, не мучайте себя.

– Да какая там рана…

– Если господин Моренко захочет что-нибудь еще, вы должны быть в полном порядке и боеготовности, а не хромать на правую ногу. Поэтому живее, отдыхайте, набирайтесь сил.

– Но я…

В дверях возник раскрасневшийся и вспотевший Ранников. Неловко протиснувшись между Галиной Сергеевной и столом, он умоляюще посмотрел на Надю и пробормотал:

– Отправлю немедленно, Галин Сергеевна. Отдохнет, придет в себя, продолжит работу. Все в наилучшем виде устрою. Прямо сейчас на такси.

Галина Сергеевна улыбнулась, так сухо, как только можно, и вышла из кабинета. Ранников тут же обратил к Наде вспотевшее лицо.

– Прости, милая. Я сейчас общался, хотел пробить, ну, по штатке перевод, но эта жаба… – Он перешел на шепот. – Эта жаба сказала, что ей звонил Моренко вот буквально десять минут назад и попросил, чтобы его вела лично ты и никто другой. Даже денег предложил на лечение твоей ноги, представляешь?

– Он пиявка, а не музыкальный гений.

– Согласен, пиявка. Но жаба теперь никого другого не согласует. Два денька потерпишь, хорошо?

– И что мне с ним делать? Таскаться по полям, отбиваться от мужиков каких-то с сетями и ножи ему подавать, когда он снова в драку полезет?

– Можно и так, но лучше не пускай его никуда за пределы цивилизации, а? В лес не надо. На реку, за холмы тоже. Пусть кружится вокруг отеля, а еще лучше – внутри. Напои его как следует. Пьяные люди легко внушаемы.

– В могилу меня сведете…

Настроение, и без этого паршивое, сделалось еще хуже. Ранников украдкой, глядя на дверь, поцеловал Надю в щеку, потом в лоб.

– Такси вызову, организую. Ты там у музыканта поспрашивай, может, он таблетки какие-то пьет, я не знаю. И наблюдай.

– Бегаете вокруг него, как вокруг губернатора. Я никуда не поеду, мне тут спокойнее.

Ранников снова виновато повздыхал, опять поцеловал и выскочил вон из кабинета. Знает, когда виноват. Вечером привезет букет цветов, брют, будет замаливать вину. Надя уже привыкла, но лучше от этого, конечно, не становилось. Снова подумала, на кой черт вообще поперлась за Ранниковым в эту глушь. Неужели такая сильная любовь и надежды? Или просто падать дальше некуда, а дна не видно?

Сквозь приоткрытую дверь слышались привычные звуки администрации. Бюрократы, политики, кабинетные крысы размешивали чаи в кружках, шелестели документами, щелкали печатями. Надя глубоко вздохнула и влилась в этот поток, сортируя указы и приказы по фестивалю.

Успокаивает.

Она возилась с документами до конца рабочего дня. Вечная бюрократия была сродни мытью посуды или стирке: отключался мозг, руки работали на автомате, а монотонность затягивала. Воткнув в ухо наушник, Надя отстраненно переслушивала второй альбом Моренко, акустический. В записи участвовали все звезды советской эстрады, несколько песен давно стали классикой, и их исполняли в разных аранжировках на всех новогодних «огоньках» до сих пор. Но здесь звучали только гитара и голос. Прекрасное и убаюкивающее.

Надя даже словила ностальгию по детству, словно снова встречала праздники с родителями, украшала елку под звуки работающего телевизора, разворачивала подарки и объедалась конфетами от пуза. Хорошее было время, семейное.

Около шести заглянул Ранников. Цветы и брют не принес, зато огорошил.

– Меня сегодня вечером не жди. – Он виновато всплеснул руками. – Жена взяла билеты в новый театр. Какая-то опера, что ли. Идем семьей. Не расстраивайся, ладно? Ситуация такая.

Можно подумать, человек умеет не расстраиваться по желанию. Надя шевельнула плечом. В ухе пела Пугачева. Что-то про хрусталики льда в забытом сердце. Очень в тему.

Ранников то ли не сообразил, то ли виду не подал. Добавил:

– Надьк, они сейчас подойдут к администрации. Вызови такси на всех, пожалуйста. И мне нужно еще договоры по конкурсу подписать, тоже подготовь. Минут через десять, хорошо?

Он успел исчезнуть в коридоре, прежде чем Надя буркнула:

– Тебе надо, ты и делай.

Впрочем, а чего она ожидает? Помощница депутата. Таскать документы, вызывать такси – это ее работа, вообще-то. И все равно на душе заскребли кошки. Дурацкое выражение, но очень точное.

Через десять минут Надя вышла на крыльцо администрации. Небо хмурилось еще с утра, а сейчас и вовсе затянулось плотными лиловыми тучами. То и дело грохотало, сверкали молнии. Женщина в дежурной комнате от грохота и молний крестилась и опасливо косилась в полумрак коридора.

У крыльца, на скамейке сидели жена и дочь Ранникова. Марта нафуфырилась, будто ехала не в театр, а как минимум на церемонию награждения «Оскар». Провинциальная напыщенность, как ее называла Надя. Безвкусица. Яркая помада, грубые тени, жирные веки, дорогие одежды. Дочь Лена, в противовес, натянула черную футболку с «Королем и Шутом», которая болталась на тощем теле, воткнула кольцо в нос, крестики в уши и повесила огромную серебряную цепочку на шею. Дочь у Ранникова, с его слов, совсем от рук отбилась, но Надя не видела ничего такого, обычный подростковый протест. Переживет через несколько лет. Главное, чтобы не превратилась потом в маму… и чего в ней Ранников нашел?..

– Такси будет через три минуты. – Надя сухо улыбнулась, подойдя к жене Ранникова.

– Семушка снова опаздывает, – проскрипела Марта, бегло глянув на Надю. – Что он там возится?

– Дела.

– Ага. На жену времени нет, зато на работу полно.

Надя отвела взгляд, прижимая к груди папку с приказами на подпись. Подъехало такси, Марта и Лена загрузились на заднее сиденье. Марта продолжала ворчать на Ранникова, а он не знал, что на него ворчат, и опаздывал. Надя занервничала тоже, необъяснимо. Потом Ранников все же обнаружился. Он выскочил из дверей администрации, заторопился по ступенькам, подбежал к такси. Лицо было красное, уставшее. Поймав Надин взгляд, Ранников сконфузился, пробормотал что-то невнятное и неразборчивое, выхватил у нее из рук папку и прыгнул на переднее сиденье. До Нади донесся голос Марты: «Явился – не запылился…»

Такси умчало через площадь в сторону театра, и Наде потребовалось несколько минут, чтобы привести мысли в порядок. Снова все забушевало в груди, никак не желало успокаиваться.

Вот Ранников с женой и дочкой будут смотреть оперу, потом наверняка выпьют вина, отправятся домой. У них будет семейный ужин, что-то еще. Главное – в кругу семьи, а не в одиночестве.

А Наде это все на кой черт?..

Она вернулась в кабинет за сумочкой, после чего вышла на набережную и долго гуляла вдоль реки, ни о чем особо не думая и заглушая непутевые мысли музыкой. Тучи бежали быстрые и бесноватые, несколько раз капал редкий дождь, но до настоящего летнего ливня дело пока не доходило.

Ноги сами привели ее к зданию театра, где проходила репетиция Моренко, и она зашла внутрь, мимо гардеробной, к залу, уже издалека расслышав звуки музыки.

Моренко был на сцене вместе с другими музыкантами. В зале сидело человек десять, в основном старики и старушки. Музыка грохотала под пустыми сводами, наваливаясь акустикой на редкие уши.

Надя села где-то с краю. Моренко, снова совсем на себя не похожий, бесновался, нервничал, то и дело перебегал от одного музыканта к другому, настраивал инструменты, извлекал звуки, кричал: «Не то!», или «Здесь пунктирным заходи!», или «Вступаешь на три!» и еще что-то, Наде непонятное.

Музыка возникала нескладно, то и дело обрывалась. Не выстраивалось единой мелодии, которая бы повела Надю в глубины эмоционального кайфа. По залу растеклось напряжение, что-то не ладилось.

В конце концов Моренко устало упал на стул, уронил гитару, закричал:

– Все, хватит на сегодня! Не нужно пытать себя. Отдохнем, и завтра будет окей.

Люди стали расходиться. Моренко остался на сцене один, раскинувши ноги и растирая виски. Взгляд его упал на Надю, и он вдруг улыбнулся.

– Вас-то мне и надо! Поднимайтесь.

– На сцену?

– А куда же еще.

Зал со сцены казался чудовищно огромным. Представить только, что все эти кресла заняты людьми, которые смотрят на тебя одного… сотни пар глаз из темноты. И человек на сцене – как пригвожденная булавкой бабочка, на потеху публике.

– Есть два типа людей. Одни боятся сцены, а другие ее обожают, – сказал Моренко, заметив Надин взгляд. – Кого-то сцена сжирает, а кого-то питает энергией.

– Вы, очевидно, за второй вариант.

– Ага. Энергетический вампир предпенсионного возраста. Как ваша нога? Съездили в больницу?

– До свадьбы заживет. Но пообещайте мне, что больше не полезете в такие передряги.

Надя посмотрела на сидящего Моренко сверху вниз. Ничего гениального в этом седом старом человеке не проглядывалось. Усталость, да и только. А еще, возможно, безумие.

– Ничего не могу обещать! – произнес он с некоторой печалью в голосе. – А вдруг мне снова захочется сбежать из этого городишки?

– И вас будет удерживать речной царь? – Надя изобразила деланую улыбку. – Вы как ребенок, честное слово. Еще и попросили, чтобы я за вами приглядывала. Нашли няньку.

– Не обижайтесь, Надя. Я не со зла. Как вы ловко за меня заступились перед заложными, а? Никто бы так не смог. Это потому, что вы понимаете мои одиночество и боль. Мне хочется, без шуток, провести с вами остатки отведенного мне времени.

Надя глубоко вздохнула. День выходил слишком тяжелым – и эмоционально, и физически.

– Давайте так. Вы больше ни слова при мне не говорите про этих своих царей, Садко и тому подобное, а я делаю вид, что мы с вами друзья-товарищи, хорошо? Отвезу вас в кафе поужинать. Потом сразу в отель, и вы выспитесь как надо, без ночных звонков и страшных историй.

– Вы мудрая женщина. Но у меня есть одно условие. – Он встал со стула, поглаживая щетину. – Давайте отужинаем не в Бореево. Здесь есть туристическая деревня, пятьдесят километров вдоль Волги. В декорациях дореволюционной Руси, под звуки народной музыки вас накормят ухой, красной икрой, борщом и прочими яствами. Медовуха, пиво и самогон – все, что нужно счастливому человеку. Это я в Интернете прочитал, звучит здорово.

– Только без алкоголя, – ответила Надя.

– Помилуйте. Два одиноких человека не могут без алкоголя хмурым летним вечером. Поехали прямо сейчас. – Моренко оживился. – Живем один раз, и умирать нужно счастливыми.

И она вдруг решилась: поехали! Ранников с семьей, ему хорошо, а она что, должна страдать в одиночестве?

На улице моросил мелкий теплый дождь. Гулять под ним – одно удовольствие, если потом тебя ждут теплое место, плед, глинтвейн и кальян. Надя почувствовала приятное воодушевление, впервые с приезда в Бореево. Удивительно, ехала к Ранникову, а радуется жизни совсем с другим человеком.

– Если я поеду на своей машине, то придется пить безалкогольное, – сказала она, останавливаясь на крыльце.

Сквозь небо цвета перезрелой сливы сочились желтые подтеки солнечного света, окрашивая площадь перед театром в радужные тона. Казалось, капли дождя падают мелкими серебристыми снарядами и тут же взрываются в лужах на асфальте.

– Мы что-нибудь придумаем. Я богатый гость, везде договорюсь! – Моренко хитро подмигнул.

В салоне он сел на переднее пассажирское, тут же приоткрыл окно и, не спрашивая, закурил. Дождь барабанил по крыше.

– Зачем я все это делаю? – спросил Моренко, указывая на театр. – И люди не мои, плохо понимают, чего я хочу добиться. И трачу попусту время.

– А чего вы хотите? – Надя завела мотор. Автомобиль мягко тронулся через площадь, на трассу, к выезду из города. Навигатор показывал чуть меньше часа дороги вдоль реки.

– Я хочу, чтобы музыка брала за нервы, вытаскивала душу. Без оговорок и искусственности. Знаете, иногда слушаешь мелодию и сразу можешь разобрать ее по нотам, по инструментам. Сразу ясно, что и где хотел сказать автор. Вот тут сейчас вступит бас, вот здесь мы виолончель прикрутим, а тут скрипка, чтобы усилить эффект. Пропадает магия. Это уже не искусство, а работа. Мне же нужно, чтобы никто из слушателей никогда не задумывался, из чего происходит моя музыка. Она как будто изнутри, необъяснимая, гениальная.

Моренко прикрыл глаза, откинувшись на спинке сиденья.

– У вас тридцать минут концерта на открытом воздухе, – сказала Надя. – Перед сценой будут либо пьяные, либо люди с детьми, которые больше увлечены сладкой ватой, попкорном и чтобы малышня не путалась под ногами. Вряд ли кто-то из них вообще задумывался о гениальности музыки.

– Вы меня утешили.

– Простите, я имела в виду, что вы принимаете все слишком близко к сердцу. Репетируете, нервничаете. Никто не оценит. Тем более в Бореево. Ценители давно разъехались, в этом все провинциальные городки.

– Это ошибочное рассуждение, – ответил Моренко. Капли дождя залетали через приоткрытое окно и падали ему на лицо. – Неважно, оценит ли кто-нибудь. Важно, как ты сам себя оценишь. Люди чувствуют магию, даже если в ней не разбираются. Если я буду играть говно, то любой человек это поймет рано или поздно. А если моя музыка вытаскивает душу, то не имеет значения, из провинциала или столичного ценителя.

Город быстро закончился. Сначала потекли одноэтажные домики частного сектора, потом шиномонтажки и магазинчики с материалами для строительства, затем с обеих сторон дороги началось холмистое поле. Слева виднелась Волга, то и дело исчезающая за деревьями. Дождь полил сильнее, стало темнеть.

– Такие, как вы, и становятся гениями, – пробормотала Надя, чтобы поддержать разговор. – Одержимые и сумасшедшие.

– Одержимые? Смешное слово. Одной одержимости мало. Нужен талант, помноженный на многолетний труд, плюс удача и договор с дьяволом.

Моренко рассмеялся, но как-то невесело. Убрал электронную сигарету в карман рубашки, закрыл окно. Капли дождя теперь особенно четко барабанили по крыше и лобовому стеклу. Дворники еще справлялись, но Надя уже чувствовала, что подбирается настоящий летний ливень – короткий и безжалостный, готовый в пару минут залить все вокруг, будто кто-то на небе перевернул бак с водой на головы грешников. Словно в подтверждение ее слов, взвыл ветер.

– А еще все гении – эгоисты, – внезапно сказал Моренко. – Поэтому они одинокие. Чтобы стать великим, нужно идти по головам, никого не слушать и ни с кем не считаться. Тем более нельзя никого любить. Знаете почему? Любовь выжигает талант. У любви то же самое начинание, что у любого искусства, она требует времени, внимания, эмоционального заряда и постоянной подпитки. Полюбить человека – это как написать новую музыку. Поэтому творческий человек должен выбирать, любит ли он или занимается творчеством.

– Разве нельзя совместить?

– Можно. Но тогда придется чем-то жертвовать. Тут не долюбить, тут не дописать мелодию. Энергии и запала на все сразу не хватит. В том объеме, в котором нужно. Поэтому я эгоист. С самого начала. Выбрал этот путь, чтобы добиться всего на свете.

– Вы добились.

– Как видите. Когда-нибудь моим именем назовут какую-нибудь улицу или музыкальную школу.

– Но вы же этого и хотели, если я правильно понимаю?

Моренко кивнул.

– Именно. Хотел сломать этот мир – и сломал. Жаль, времени не осталось.

– Вы еще не настолько старый, – произнесла Надя, неловко пытаясь утешить. – У вас много лет впереди. Я ночью слышала вашу мелодию, она прекрасная. Напишете еще таких же сто штук, не переживайте.

Он промолчал, глядя в окно. Темнело быстро, и минут через пять на улице наступил мрак, а в окне стало отражаться лицо Моренко с кляксами вместо глаз и уголков губ.

– А если по-честному, кто были те братки на берегу реки? – спросила Надя, не удержавшись. – Без сказок и легенд?

– По-честному? Братки и были, бандиты из девяностых. Хорошо сохранились, да?

Навигатор показал съезд с федеральной трассы на узкую петляющую дорогу к лесу. Под колесами захрустела галька, дождь обернулся ливнем. Свет фар выхватывал мечущиеся на ветру ветви деревьев и иногда черноту Волги метрах в пятидесяти от дороги. Машину затрясло. Продираться в мелкие туристические поселки всегда почему-то очень сложно.

– Сорок лет назад мне казалось, что жизнь будет длиться вечно, а на самом деле… – пробормотал Моренко. – Не успеешь моргнуть, и все осталось в прошлом. Выступления на стадионах, заграничные поездки, открытие Олимпиады, награды и съемки в фильмах. Остались воспоминания, помноженные на эмоции. Так неохота это все терять, если бы вы знали, Надя.

Она сосредоточилась на поездке, крепко вцепившись в руль. Пять километров тянулась грунтовка, и ее быстро размыло ливнем. Машина снова подпрыгнула на какой-то кочке. Моренко рассмеялся.

– Меня терзали сомнения, – сказал он громко. – Потом в обед мне позвонили, объяснили, что да как. Чтобы не рыпался. И я придумал кое-что. Вы хорошая женщина, сразу пришлись мне по душе. Заступились за меня утром. Мне захотелось вас спасти.

Ей показалось, что в зеркальце заднего вида мигнули фары чужого автомобиля. Снова вспомнила про мужчин в спортивных костюмах. Неужели они и сейчас здесь? Не дадут выехать за пределы Бореево? Догонят, подрежут, вытащат в темном лесу под дождем? Впервые Надя подумала о том, что ввязалась в игру, в которую ввязываться не стоило.

Снова мигнули огни.

– Но есть одна деталь! – крикнул Моренко, выстукивая тонкими музыкальными пальцами по пластиковой панели. – Я не умею водить машину. Так глупо. Никогда не любил. Мне дарили еще в Советском Союзе, сначала «Москвич», потом «Жигули» какие-то. Стояли в гараже, а потом я продал.

– Вы это к чему? – Надя прибавила скорость.

Через два километра снова подъем на нормальную трассу, и там можно будет разглядеть путников сзади.

– Простите меня, я бездушная эгоистичная сволочь и всегда ею был! – крикнул Моренко. – Но вас хочу вытащить. Сразу понял, что вы со мной на одной волне. Только у меня уже нет будущего, а у вас есть!

– Что?

– Меня заставляют, понимаете? Вляпался. Увяз коготок – всей птичке конец! И вас хотят тоже утащить. Потому что вы исполнительная, таких любят везде, хоть под водой, хоть у черта на куличиках. Давайте так, Надежда… какое правильное все же у вас имя… Давайте так: как только выживете, сразу бегите из этих краев. Бегите, пока не выдохнетесь. Про меня забудьте, я человек конченый. Бегите!

Моренко метнулся к Наде, ухватился за руль и неожиданно резко вывернул его вправо. Надя закричала, но крик застрял в горле от первого же сильного удара. Автомобиль на полном ходу сорвался с трассы, его подбросило вверх и в сторону. Фары выхватили стремительно приблизившиеся стволы деревьев, а потом лобовое стекло как будто вспухло и разлетелось на сотни мелких осколков. Ремень безопасности сдавил грудь, голова болезненно дернулась, где-то в шее будто порвали нить, и огромная раскрывшаяся подушка заполонила перед Надей взор, ударила по носу, перекрыла кислород.

Из Нади вышел воздух, из каждой клеточки, и она потеряла сознание.

Интерлюдия

Дело было так.

На рыженькую девчонку у Коли был неунывающий стояк, но она заглядывалась на подкачанных старшеклассников и студентов, а не на щуплого костлявого одноклассника, который вдобавок еще и с прибабахом.

Коля завидовал, страдал, но все, что ему оставалось, – это дрочить в дырку уличного туалета, что стоял на заднем дворе родительского дома. Рыженькая в его ярких мечтах стонала от удовольствия, закидывала ножки на плечи, сжимала руками собственную маленькую грудь, а сквозь растопыренные пальчики с красными ноготками проглядывали красные же набухшие соски.

Коле много не нужно было, он кончал секунд за тридцать, но, когда грезы отступали, приходила реальность, в которой рыженькая сидела через две парты спереди, шушукалась с подружками, заигрывала с Пашкой и Толиком, а на Колю если и смотрела, то с недоумевающим высокомерием.

Он к ней боялся подходить. Не стеснялся, а именно боялся, потому что знал, что отошьет, обсмеет, а еще и натравит кого-нибудь из своих ухажеров. А Коле проблем не нужно было. Поэтому, подрочив, брал гитару, уходил к яблоням, которые росли в глухом участке огорода, и там, сидя в неприметном уголке под ветками, бренчал наивное, болезненно лезущее из глубины души.

Он думал: телки все одинаковые.

Он думал: как сороки, ведутся на деньги и славу.

Он думал: в жопу эту рыжую, несколько раз, да чтоб стонала от боли.

Он думал: стану известным, примчу в Бореево на личном автомобиле, и всякие рыжие и ее подружки будут ползать у моих ног.

Так он думал, поигрывая на старенькой гитаре, которую папа привез из Чехословакии. Две струны у нее давно не настраивались, колки стерлись, но новых струн в Бореево купить было нельзя, нужно ехать в Ярославль, а это три с половиной часа на автобусе.

К выпускному Коля сочинил четыре песни, грустные и живые, которые стеснялся играть кому бы то ни было, кроме бабушки. Бабушка, слушая их, плакала и говорила, что Коленьке прямая дорога в Москву. А он знал, что пальцы еще не так свободно бегают по струнам, что голос дрожит и ломается, а гитара фальшивит. С таким набором не в столицу, а на базар.

Однако же кто-то прознал, что он сочиняет и играет, в общем-то, неплохо. Наверное, от бабушки слух разошелся. Его пригласили к завучу, сутулому старику Корнею Иосифовичу, который был обвешан орденами, как новогодняя елка – игрушками. Старик посадил Колю перед собой, протянул гитару, пыльную, но отлично звучащую. Коля наиграл, пропел – сначала стеснялся, потом вошел во вкус. Корней Иосифович, как бабушка, пустил слезу и распорядился освободить Колю от экзаменов, чтобы он подготовил концертную программу на выпускной.

У Коли тогда перехватило дыхание от радости и гордости. Вечером он дрочил с особым удовольствием, потому что в скользких грезах рыженькая отдавалась не просто Коле, а известному музыканту Николаю Моренко. Он трахал ее под звуки собственной песни.

На выпускном Коля выступил сразу после хоровода народного творчества и единения республик.

На огромной освещенной сцене, где обычно стояли учителя, теперь стоял он сам, с гитарой наперевес, перед стойкой микрофона, и слеп от ярких софитов, бьющих аккурат в глаза. Зрителей не было видно, но он слышал их: дыхание, покашливание, перешептывание, даже моргание их ресниц и потирание пальцев. Где-то там сидела рыженькая. Возможно, обнаженная и влажная от желания.

Коля заиграл. Он исполнил три свои песни и три чужие. Несколько раз сфальшивил, дважды сбился. Но это не имело значения. Важными были эмоции. Где-то на середине выступления Коля испытал оргазм, но не внешний, а внутренний. Все его тело содрогнулось от экстаза, ноги едва не подкосились, пальцы похолодели, а в висках застучало. Он понял, что больше не желает рыженькую. Он хочет трахать искусство. Фигурально выражаясь, конечно. Этот оргазм вышиб из него душу.

Закончив играть, Коля едва не свалился со сцены, но нашел в себе силы шмыгнуть за кулисы и там сидел на углу школьной парты, приходя в себя. Колю трясло, Коля хотел тотчас вернуться и сыграть еще, чтобы достичь нового оргазма, ведь это не предел, это только начало. Все его прошлые страсти и желания вмиг стали серыми и обыденными.

Уже на выпускном, в классе, когда сдвинули парты и пили украдкой водку, Коля нашел взглядом рыженькую. Она улыбнулась ему – наверное, впервые за все время совместной учебы, – а Коля ощутил вместо радости разочарование. Теперь рыженькая казалась ему не божественным видением, а обычной шестнадцатилетней девчонкой, причем не самой симпатичной. Она не умела краситься, дурно и вызывающе одевалась, пила водку с неким привычным ей нахальством. Ей бы не подошла роль музы, потому что рыженькая была годна только для секса.

Он ушел с выпускного до рассвета, не дожидаясь, когда класс отправится на берег Волги, по старой традиции, пускать бумажные кораблики.

К реке он все же отправился, но подальше, за песчаную косу. Продрался сквозь заросли чертополоха, обогнул густые ивы, спустился к воде на знакомом месте, где обычно прятался от родителей, если вдруг выходило так, что отец снова напился до белой горячки и может надавать подзатыльников. В предрассветной серости, которая была еще темнее, чем ночь, Коля стал наигрывать мелодии на гитаре. Пытался поймать эмоцию, которая бы разбудила его новые ощущения, но не мог. Видать, это работало как конструктор: нужны были сцена, софиты, зрители, напряжение. Здесь же, в тишине у реки, мелодия витала над гладью воды и растворялась в рогозе на том берегу.

А затем Коля увидел незнакомку.

Она стояла метрах в трех от реки, едва касаясь босыми ногами воды. Как будто парила в воздухе. Зачинавшийся утренний туман гладил ее обнаженное тело. Длинные зеленые волосы закрывали грудь и опускались до пупка, а все, что ниже, Коля прекрасно видел. От девушки будто исходило бледное сияние.

Морок.

Пальцы перестали играть, и девушка поморщилась, взмахнула рукой, мол, продолжай. Коля продолжил, составляя наугад переходы и переборы. Тогда девушка прикрыла глаза и начала покачиваться, словно завороженная. Молчаливый воображаемый зритель.

Девушка сделала шаг по воде, и волны разбивались о ее стопы. Туман задрожал. Коля неосознанно стал играть громче и с напором. Почувствовал зарождающееся возбуждение.

Еще шаг.

Он вдруг представил, как кладет обнаженную девушку на траву, наваливается сверху – нежно, но в то же время властно.

Еще шаг. Она оказалась на расстоянии вытянутой руки. Открыла глаза, блеснувшие глубокой изумрудной искрой. Сказала:

– Прекрасно играешь!

И вдруг человеческие черты слетели с нее, как вуаль, и в серости зарождающегося солнца Коля увидел перед собой речное чудовище. Оно ощерилось двойным рядом кривых черных зубов, выпучило зеленые глаза с красными прожилками, всплеснуло чешуйчатыми лапами с перемычками между пальцев и с изогнутыми, как крючья, когтями. Эти когти впились Коле в кожу на груди, на шее, разодрали щеки и проткнули левый глаз.

Коля дернулся, затрепетал. Боль захлестнула тело, выдавливая все остальные чувства. Куда-то упала гитара. Воздух прорвался сквозь горло и обжег внутренности. Пахло водорослями, тухлятиной.

Чудовище потащило Колю с берега в воду, оставляя бурые следы крови.

Единственным глазом он увидел светлеющее небо и уходящую луну. Потом мир захлебнулся речной водой, и Коля, кажется, умер.

Глава шестая

Ее похлопали по щекам чем-то мокрым, будто половой тряпкой. Раз, другой.

Надя открыла глаза, хотела сесть, но тело не послушалось, ноги подкосились. Вокруг было темно и влажно. Дождь прошел, оставив судороги редких капель. Ветер шумел в листве и на реке. Чей-то мужской голос произнес:

– Нельзя так, Николай. Мало вы вреда нанесли, ей-богу. Не по-христиански это, гордыня запредельная.

– Как будто самое начало договора – это не гордыня была. – Голос Моренко.

– Не путайте теплое с мягким, Николай. То договоренность, ее исполнить надобно. А тут вы возомнили себя спасителем человеческой души. Ишь, девку вытащить решили. На кой? Ее уже выбрали. Не ваше это дело – распоряжаться.

– Ты мне не переворачивай. Моих товарищей тоже выбрали? Их как раз и трогать не нужно было. Как-то никто не думал о человеческих душах и христианских заповедях.

– Так вы это… отказывались уговор выполнять. Вот и пришлось вмешаться. Всему свое объяснение есть, Николай. А правда всегда одна: кто умнее, тот и прав.

Надя закашляла мокротой, перевернулась на бок, чтобы не захлебнуться. Из горла хлынула горькая вода вперемешку с веточками, хвойными иголками и желудочным соком. Голоса сразу замолчали. Кто-то подошел, тронул мягко за плечо. Моренко.

– Вы что натворили? – Она могла только шептать, всхлипывая от прогорклости. Тело дрожало, и по затылку, между лопаток бегал холодок. – Убиться хотели – и меня заодно? Поклялась же не приближаться к вам на пушечный выстрел…

Это все Ранников со своей семьей. Заставил прыгать на эмоциональных горках.

– Простите. – Моренко присел возле Нади на корточки. – У меня не было выбора. Только попытка спасти. Таким вот образом.

– Спасти?

– От речного царя. Вас, не меня. Я-то давно в его власти. Знаете, иногда лучшее решение – это смерть. Закрывает сразу все проблемы.

Форменный псих. Ну надо же было поехать с ним один на один.

– Только глупец решает проблемы убийствами. – Она закашлялась еще сильнее, сплевывая горечь и комочки влажной земли. По щеке ползло что-то влажное. Кровь.

– Женщина правильно говорит, – раздался из темноты голос. – Хватит, Николай. Смиритесь. Вы ведь уже смирились, верно? Зачем испытывать судьбу просто так. Не получается у вас. Нельзя умереть дважды.

Моренко слушал, опустив голову. Потом спросил у Нади:

– Вы меня простите?

– Не говорите глупостей. Лучше помогите подняться и доехать до города.

Не стала добавлять, что в городе вызовет полицию, Ранникова, да и всех, до кого сможет дотянуться, лишь бы спасли от этого психованного музыканта.

Надя оперлась на подставленное плечо Моренко, тяжело встала на ноги. Перед глазами пошли темные пятна. Болело в ребрах, левое колено как-то страшно и звонко хрустнуло. В висках стучало.

Впереди, в нескольких метрах был спуск к темнеющей реке. Вокруг обступили деревья, а справа лежал на боку автомобиль, впечатавшийся носом в ствол сосны.

– Кто это здесь с вами? – спросила Надя, отдышавшись.

Моренко пожал плечами.

– Никого. Вам показалось.

– Вы только что разговаривали, я же слышала. Эй, кто тут?

Она огляделась, пытаясь обнаружить людей в темноте. Пространство проглядывалось неплохо. Если бы кто-то был, Надя бы точно заметила.

– Чепуха какая-то… За нами кто-то ехал, преследовал. Братки ваши, да? Где мой телефон? Надо вызвать скорую, спасателей. Вы как сами, в порядке?

– О, я в полнейшем. Только никого не нужно вызывать. Все хорошо.

– Ага. Класс. Ничему меня вчерашняя ночь не научила. Вам точно нужен психолог или даже психиатр. У вас проблемы с головой, уважаемый гений. А еще и посадить могут, за попытку убийства.

– Я не собирался вас убивать. – Увидев, что Надя может стоять, он отпустил ее и отошел на шаг, запустив руки в карманы брюк. Рубашка у Моренко была порвана на груди.

– А что же вы собирались сделать?

– Говорю же, убить себя. Простите мой эгоизм, но я ничего не смог больше придумать. Если бы я умер, вы бы стали для него бесполезны и смогли бы убежать. Понимаете?

– То есть для вас лучший способ убиться и спасти меня – это влететь на полной скорости в машине в дерево? – Надя с трудом повысила голос. Гнев клокотал в горле. – Не могли ничего другого придумать? Вены порезать, например. Утопиться. Шагнуть с крыши отеля, он четырехэтажный, высокий.

– Мне бы не позволили. Нужен эффект неожиданности.

– Кто бы не позволил?

– Заложные покойники. Утопленники. Верный отряд речного царя.

Надя осеклась, разглядывая Моренко. Тот был спокоен и как будто отстранен.

– Ну-ка повторите.

– В девяностые тут недалеко было болото. Отличное место, глубокое. К нему несколько раз привозили местных бандитов и топили. Даже в Бореевке были разборки, представляете. А речному царю только этого и надо. Неупокоенные попадали к нему, становились слугами. Куда им деваться-то? Никто их по-человечески уже никогда не похоронит. А тут какая-никакая полужизнь.

– Вы опять за свое?

Моренко оглянулся на реку, потом куда-то за спину Нади.

– Пойдемте к трассе.

– Я с вами больше никуда не пойду. И вообще, мне нужен телефон.

– Бросьте, Надя. Телефон ваш где-то в траве, улетел сразу, не найдешь. На трассе нас уже ждут, подбросят до города. Поверьте, теперь вы никуда не денетесь, как и я.

От спокойного тона Моренко гнев сменился страхом. Он действительно верил во все, что говорил. В речного царя, покойников, заложников. Ему ничего не стоит сломать ей сейчас шею или утопить в реке. Кто найдет? Кто поверит? В Бореево даже камер на дорогах нет.

– Где трасса? – спросила она негромко.

Моренко взмахнул рукой.

– За вами. Метров пять вверх по склону, сразу за деревьями.

Она развернулась и побежала вперед, сквозь кусты, поскальзываясь на траве. Заболела вдобавок еще и разодранная днем стопа. Не грохнуться бы в обморок… На склон забралась не без труда, но сразу заметила в лунном свете раскуроченный надвое отбойник, похожий на пасть металлического монстра. На гальке петляли черные следы колес, уходящие вниз.

Надя осмотрелась, пытаясь быстро сообразить, в какую сторону идти. Ждать Моренко она не собиралась. Он плелся еще где-то внизу.

Метрах в десяти слева стояла припаркованная машина, черный «Ленд Ровер», с погашенными фарами и открытой водительской дверью. Невозможно было понять, есть ли кто внутри.

– Идите туда, – произнес Моренко сзади, тяжело отдуваясь. – Прыгайте на заднее сиденье, отдыхайте.

– Чертовщина… – Она попятилась, зацепилась одной ногой за другую и чуть не упала.

Резко развернулась, потому что хотела побежать от машины прочь, в другую сторону, и увидела, что вдоль отбойника стоят братки в спортивных костюмах. Среди них был даже тот, с золотым зубом, которому Моренко утром рассек щеку. Но шрама видно не было, лицо было гладкое, хоть и одутловатое, со странными бугорками под кожей и бледно-синего цвета. В свете луны мужики казались мертвецами-утопленниками, слишком долго пролежавшими под водой. Как из фильмов ужасов.

– Вам не сюда, уважаемая, – произнес один из них, выплевывая вместе со словами брызги воды. – К машине, сказано же.

Ноги подкосились от страха. Сзади ее подхватили за плечи, встряхнули, развернули.

– Я же вроде понятно объяснил… – пробормотал Моренко и повел к «Роверу».

Она поняла, что находится где-то на грани между реальностью и беспамятством. Как будто погрузилась под воду и видит происходящее в этаком дрожащем плотном варианте, где цвета поблекли, а звуки стали глуше и тише.

Ее усадили на заднее сиденье, в теплоту. Моренко протянул плед, помог закутать озябшие ноги. Всучил в руки упаковку влажных салфеток. Надя щурилась, разглядывала темно-лиловую дорогу и не видела больше мертвецов. Вдоль дороги выстроились дорожные белые столбики с красными линиями по диагонали. Как будто за поворотом находился железнодорожный переезд. Лунный свет расчерчивал асфальт ровными полосами.

Впереди в салоне кто-то сидел.

– Вы меня убьете? – спросила почему-то Надя.

– Зачем тогда такие сложности? Можно было и в лесу оставить, у реки. – Голос был знакомый, женский. К Наде повернулась Галина Сергеевна. – Нет, милочка, ты нам еще нужна. Речной царь тебя выбрал.

– Что?..

Закружилась голова. Справа от нее забрался Моренко, сконфуженно пристегнулся. На нем не было ни единой царапины, словно и не угодил в аварию вместе с Надей. Он вытянул из кармана электронную сигарету, но Галина Сергеевна коротко бросила:

– У нас не курят.

Надя взвизгнула:

– Объясните, что тут у вас происходит!

Галина Сергеевна завела мотор. Автомобиль мягко тронулся с места, развернулся и поехал в сторону Бореево.

– Завтра у господина Моренко свадьба, – начала Галина Сергеевна, поглядывая на Надю через зеркало заднего вида. – Он к ней долго шел, сорок с лишним лет. И не только он. Невеста подрастала, наливалась соками, входила в пору своей естественной красоты. Ну или как там красиво сказать… В общем, у нас фестиваль не абы какой, а приуроченный. На свадьбе этой будет множество гостей. Сам жених, его невеста, родственники. А еще нужна подруга невесты, та, кто будет платье нести, помогать по хозяйству, гостей рассаживать и все такое. Возрадуйся, дорогая. Речной царь для этой роли выбрал тебя.

– Чертовщина, – буркнула Надя. – Я ничего не понимаю…

– А тебе и не нужно понимать. Обычаи такие у речных-то царей. Свадьбы пышные, яркие, с жертвоприношениями, танцами, фейерверками, гулянками на неделю, а то и больше. Кто-то должен приглядывать. Человек умный, рассудительный. Ты идеально подходишь. Тебя как увидали, сразу все и решили. Я уже справки навела. Одинокая, без претензий, бегает за женатым мужиком, скоро рожать, а не от кого. Всю жизнь тоскливую в администрациях проработала, по тесным кабинетам, как прислуга. Ну вот и, спрашивается, зачем тебе такая жизнь? У речного царя в разы лучше. Начнешь как подруга невесты, потом дорастешь и до моей замены. Хочешь администрацию Бореево? Вся твоя будет, от уборщицы до депутатов. С такими-то глазищами!

Автомобиль выскочил на освещенную трассу. Надю тряхнуло, она едва не завалилась на бок, но Моренко подхватил ее и вернул в вертикальное положение. Тело ныло, голова кружилась. Мир все еще плыл перед глазами, и не верилось в реальность происходящего. Вдруг очнется сейчас в овраге леса, возле разбитой машины?

Или не очнется уже?

Галина Сергеевна рассмеялась незлобно, тихо. Прибавила скорости на пустой и скользкой от дождя дороге.

– Не бери в голову, дорогая. Это вредно для здоровья. Тебе еще поспать нужно, в себя прийти. На свадьбу придешь чистенькая, отдохнувшая. Завтра на работу не являйся, дождись вечера.

– Вы меня домой везете? – Внезапно подумалось, что еще не все потеряно. Главное – оказаться в городе, добраться до телефона или до милого, родного Ранникова. Он поможет. Глыба. Заступник.

Галина Сергеевна не ответила. Моренко же, склонившись, принялся вдруг шепотом повторять ту самую историю.

Как на выпускном, напившись, спустился к берегу Волги и играл долго на гитаре. Как услышала его песни дочь речного царя, выбралась из-под воды и стала слушать. Как не удержалась, зачарованная, и утащила Моренко под воду, с отцом познакомить. Утопила, стало быть, да еще и на вкус попробовала, потому что маленькая была, несмышленая, как трехлетний ребенок, схвативший с полки в магазине понравившуюся игрушку. Руки-ноги оторвала, внутренности выпотрошила. Так бы Моренко и остался навеки мертвецом на илистом дне реки, кабы не его умение складно играть.

Шептал он о том, что велел речной царь собрать из трупа обратно человека, вдохнул в него жизнь, а потом спросил: «Ну-ка, удиви меня! Сыграй то, от чего дочь так обрадовалась!» Моренко и сыграл. Все свои песенки тоскливые, наполненные грустью по неразделенной любви. Затосковал речной царь, но проникся. Сказал, что две сотни лет не слышал ничего подобного и что у Моренко дар необычайный. Этот дар нужно развивать и увековечивать.

– Понимаешь, у меня дар! – шептал Моренко. Въехали в город, Галина Сергеевна сбавила скорость, петляя в узких улочках между однотипными панельками. – Тогда речной царь сказал, что вернет меня к жизни. Как бы в награду за мой дар. Но в обмен на одно условие. Когда дочь его, завороженная музыкой, достигнет зрелости, мне нужно будет на ней жениться.

– И вы, конечно же, согласились.

– А вы бы что сделали на моем месте? Представьте, перед вами сидит чудовище речное, наделенное магической силой. А вы – труп перед ним, с гитаркой. Смогли бы отказаться, когда такое предлагают? Жизнь в обмен на свадьбу. Мне семнадцать, я только-только из пеленок выбрался. Вечность впереди… к тому же дар, тщеславие, эгоизм. Хотелось мне всему миру доказать, что я чего-то достоин. Вот и согласился, грешен.

Галина Сергеевна чуть повернула голову в их сторону и добавила:

– А невестка-то подросла, похорошела. Свадьба – это обязательства. Что за люди пошли? Думают, все у них просто. Бесшабашное поколение. В мое время если давал слово и не сдерживал, то сразу руки отрубали по локоть и отправляли в поле гулять, до смерти. А этот жалуется.

Автомобиль вкатил во двор пятиэтажек, остановился у подъезда, заехав колесами на старую детскую площадку. В окнах кое-где горел свет. У Нади кольнуло в сердце. Ее привезли домой.

– Выпустите? – спросила она, не веря.

– А чего мне тебя сегодня держать? – хмыкнула Галина Сергеевна. – Свадьба послезавтра. Выспись хорошенько, в себя приди, прихорошись.

– Я тоже здесь выйду, пожалуй, – сказал Моренко.

Галина Сергеевна крепче сжала баранку. Казалось, скажет сейчас что-нибудь резкое. Но затем она просто коротко кивнула.

– Не теряйтесь, товарищ музыкант. И хватит уже бегать. По-детски как-то все у вас.

Надя открыла дверь и вылезла из автомобиля. Ноги болели, в левой коленке болезненно простреливало. Вдобавок снова зашумело в голове. Не свалиться бы в обморок.

Моренко выскочил с обратной стороны, обогнул автомобиль, подхватил Надю под локоть. Вот так вдвоем они побрели мимо площадки, как старые знакомые. «Ленд Ровер» взревел мотором и выскочил со двора, заставив лихорадочно замигать несколько сигнализаций на автомобилях вдоль тротуара.

Надя тяжело вздохнула. Прохлада. Тучи метались по черному небу. Зашли в подъезд. Стало тихо и тревожно.

– Вы идите, не тратьте на меня время, – пробормотала Надя. – Доберусь.

– Нет уж, доведу. К тому же я пить хочу, в горле пересохло так, будто всю Волгу бы выпил.

Он неловко рассмеялся. Уже на нужном этаже Надя сообразила вдруг, что совершенно забыла про ключи. Они могли остаться в машине или вылететь из кармана по дороге, да вообще потеряться где угодно. Похлопала себя по карманам.

– Ну точно! – Теперь уже засмеялась и Надя, прислонившись лбом к двери квартиры. – Нет ключей, не попадем. Приехали.

– Тогда пойдемте в гостиницу, ко мне. Переночуете, а завтра вызовете слесаря. Вряд ли Галина Сергеевна будет против, если вы задержитесь, скажем, навсегда.

Подумав, Надя кивнула. Выбора особо не было, не к Ранникову же ехать. Они снова вышли на улицу. Шум в голове постепенно стих, Надя присела на лавочку, пока Моренко вызывал такси. В свете уличного фонаря лицо его казалось бледнее прежнего.

Надя не верила, что происходящее с ней – это не сон. Как будто минуту назад везла Моренко в соседнюю деревню, а теперь вот провалилась в бред, фантазию. Как отсюда выбраться? Непонятно. Ущипнула себя и сама же рассмеялась. Тело и так болело от затылка до пяток, а еще щипать. Глупо.

Уже в такси спросила:

– Откуда вы знаете жабу?

– Кого?

– Галину Сергеевну из администрации.

– Подходящее прозвище… Она была здесь уже сорок лет назад. Когда я заключил с речным царем сделку и он велел вывести меня на берег, там ждала как раз эта жаба. Мне кажется, она была в таком же возрасте, что и сейчас. Старая и вредная. Повела меня в дом культуры и творчества, напоила водкой, заодно рассказывая, что меня ждет. Ну вот до свадьбы на дочери царя. Чтобы, значит, я понял всю серьезность.

– И вы поняли?

– Как видите.

– То есть все, что сейчас было, это правда. Через два дня вы женитесь на дочери речного чудовища, а я стану подругой невесты и навсегда останусь в каком-то подводном царстве. Мне просто не повезло оказаться здесь, да?

– За эти годы я много думал о своем поступке, – ответил Моренко. – И понял, что не бывает везения или невезения. Каждый наш шаг в итоге ведет к последствиям. То, что вы здесь оказались, Надя, это ваш выбор. Осознанный или нет – неважно. Вы поехали за женатым мужчиной, все еще надеясь, что он выберет вас, а не останется с женой. Вы осознанно оказались в этом мелком болоте, без карьерного роста, перспектив и надежд. Здесь для вас был тупик. Поэтому, наверное, последствия закономерны. Простите.

Такси домчало быстро, рассекая свежие лужи. На этот раз Моренко вышел первым и помог Наде выйти из салона, галантно придерживая за руку. В голове больше не шумело, а, наоборот, возникла ясность.

Все верно, она сама завела себя в тупик.

На крыльце отеля стоял Ранников и смотрел на Надю. У него снова выправился нижний край рубашки, галстук съехал набок. Едва такси отъехало, он неторопливо спустился, хмуро поглаживая щетину. Надя обрадовалась.

– Ты здесь!

– Ага. А ты где была? – Голос прозвучал глухо, угрожающе.

Надя сразу же поняла по интонации, что Ранников на взводе. Пару раз она видела его в гневе, еще в самом начале их отношений. Как-то они устроили корпоратив и отделом поехали в караоке. Надя, напившись, не только горланила Аллегрову и Губина, но и флиртовала с коллегами, потому что еще не успела привыкнуть к своему статусу любовницы начальника. Ранников в ту ночь вскипел не на шутку и учинил скандал, едва оказавшись с Надей один на один. О, как же он кричал. Как же возбудил ее тогда своим гневом. Но это в прошлом. Сейчас Надя вдруг испугалась.

Моренко остановился в двух шагах и закурил.

– Где твой телефон? – рявкнул Ранников, приближаясь.

– Он… потерялся. Там такая штука, я в аварию попала, в общем…

– В аварию… – Ранников сжал пальцы в кулаки. – С ним? Куда-то поехали на ночь глядя? Я в этой проклятой опере тебе писал, писал, а потом вижу, что тебя в сети нет уже час. Потом два. Потом три. Рванул к тебе, как только вернулся. А там пусто. Потом сюда, и вот…

– Машина разбилась, я еле выбралась. Мы в лесу с дороги сорвались. Ты не видишь? – Надя приблизилась, показывая Ранникову свое лицо. – Раны, царапины, а? Ослеп?

– Куда вы ехали на ночь? Что делать ночью за городом? – повторил Ранников, ощупывая взглядом Надю. – Ты с ним…

– Трахалась? – вырвалось у Нади внезапное.

Ранников побледнел. Надя рассмеялась от злости и непонимания. Вот он – тупик. Оправдываться перед женатым мужиком, где была и куда ездила. Как будто его вещь, домашнее животное, которое должно сидеть дома и покорно ждать хозяина, пока тот нагуляется.

– Дура – и не лечишься, – пробормотал он. – Завтра на работу к девяти как штык. Там и поговорим.

Надя посмеялась еще с минуту, натужно, потом сказала:

– Ключи дай от моей квартиры. Потеряла где-то.

Ранников подчинился. Он все еще был зол, но, видимо, сообразил, что сейчас не время и не место. Пусть покипит, подумает. Она двумя пальцами заправила угол его рубашки в брюки, поправила галстук.

– Если тебе интересно, мы не трахались, – шепнула на ухо. – Он очень приятный человек, гений, между прочим. И не женат. А теперь отвези меня домой и, умоляю, больше не устраивай идиотских сцен ревности. Они тебя не красят.

Глава седьмая

С утра разбитое тело напомнило Наде обо всем произошедшем.

На бедрах вспухли синяки, руки были в царапинах и ссадинах, слева на подбородке кожа будто стесалась об асфальт. И еще мешки под глазами, глубокий порез на стопе, ноющие мышцы…

Она проснулась в десять, разглядывая потолок и пытаясь собрать мысли в кучу. Что из вчерашнего было правдой, а что – сном? Поискала телефон, но его не было. Села в постели, разминая виски пальцами.

Автомобильная авария – правда. Мертвецы в лесу – ложь. Галина Сергеевна – правда. Рассказ про речного царя – ложь. Ранников на крыльце отеля – правда. Кипел от злости, но довез ее домой и тут же умчался прочь, обещав выяснить отношения уже на работе.

Хотелось, чтобы было именно так. Но разобраться все же придется.

Она сходила в душ, неторопливо позавтракала, позволив мыслям свободно перетекать внутри головы, как ленивым ручейкам в лесу. На улице снова было ярко и солнечно, о минувшем дожде напоминали только редкие лужи во дворе.

Наде отчаянно хотелось поддержать в себе эту утреннюю легкость, чтобы не нужно было больше ни о чем думать, не бегать за Ранниковым, не помогать Моренко и не сталкиваться с жабой из администрации. Еще лучше, отстраненно подумала она, вернуться в Ярославль и начать жизнь заново. Вот так запросто. Порвать с прошлым, забыть это все как страшный сон. Главное – не бояться. Потому что она, кажется, все эти годы банально боялась. Можно перечислить, чего именно: остаться одной, никому не нужной, не найти нормальную работу, подтвердить мамины слова о том, что ничего в жизни не умеет и не добилась. Страх – вот что заставляло ее совершать глупые поступки, и чувствовать себя свободной только в пыльных коридорах администраций, и забрести в итоге в тупик.

Она оделась, размышляя о какой-то новой, еще не понятной ей жизни, вышла из квартиры и на лестничном пролете столкнулась с мужчиной в спортивном костюме. Он был из тех, вчерашних. Его сине-зеленый костюм промок насквозь, ботинки хлюпали от влаги, на лице со следами оспы и небритости скопились капли. Увидев Надю, он улыбнулся, обнажая редкие гнилые зубы, и сказал:

– Извините, сударыня, если напугал. Велено присматривать.

Голос у него тоже был какой-то гнилой.

Страх вернулся мгновенно. Надя прижалась спиной к двери квартиры, чувствуя, что теряет контроль над мыслями. Секунду назад почти весь вчерашний день казался сном, ложью. А теперь реальность свалилась на голову. Не сбежать.

– Вы кто? – выдохнула Надя и тут же добавила торопливо, неубедительно: – Я полицию вызову!

– Не вызовете, у вас телефона нету, – ответил мужчина. – Да не бойтесь. Мне велено просто быть поблизости, приглядывать. Чтоб не умотали в кювет, как ночью. Считайте, нет меня, нет.

Он взмахнул ладонями, окропив пол водой, поспешно заковылял куда-то за лифт, к мусоропроводу, и там затих. Надя видела только скрюченную тень, на которую в другой ситуации не обратила бы внимания.

Несколько секунд соображала, что делать дальше. Спрятаться в квартире? И что? Стучаться в соседние двери? Как это поможет? В конце концов торопливо побежала по лестнице вниз.

На улице было свежо, жара еще не вернулась. Впрочем, Надя почти не замечала ничего и никого. Разве что по дороге на работу несколько раз оглядывалась, пытаясь разглядеть среди прохожих мужчину в спортивном костюме. Того не было видно. Или удачно скрывался, или… показался?

Саму себя убедить не получилось. Мужчина был реальный. Значит, и все произошедшее тоже.

Она расслышала звуки перфораторов, грохот бульдозеров. На набережной проходили последние приготовления к открытию фестиваля. Или свадьбы.

Надя зашла в администрацию, в тишину.

– О, глазищи пожаловали! – ухмыльнулась женщина за окошком. – Постоянный пропуск задерживается что-то. Еще пару деньков придется потерпеть.

– Ничего, – буркнула Надя. – Справлюсь.

– Глядишь, и не понадобится, – сказала почему-то женщина, неприятно осклабившись.

Из темного нутра коридоров показался чиновник в дорогом костюме, со значком флага России на лацкане пиджака, держащий черный дипломат. Увидев у турникетов Надю, он тоже почему-то криво улыбнулся, будто знал ее сто лет. Кивнул. Надя машинально кивнула в ответ.

– Проходите, не задерживайтесь, – сказала женщина.

Надя протиснулась мимо чиновника, заторопилась к лестнице. Не удержалась – оглянулась: оба сверлили ее взглядами и улыбались. Тревога накинулась с новой силой.

Первым делом Надя постучалась в кабинет Ранникова, но тот был заперт. Вошла в свой и тут же угодила в объятия Галины Сергеевны. Ну, как в объятия. Старая чиновница обняла ее за плечи, завела внутрь и закрыла дверь. В кабинете было влажно и душно. Попахивало плесенью.

– Доброе утро, милочка, – сказала Галина Сергеевна. – Как головушка, как здоровье?

– Жива, – ошалело ответила Надя, попятившись к столу.

События вчерашней ночи вспыхнули с очевидной яркостью.

– Твой телефон. – Галина Сергеевна кивнула куда-то за Надину спину. – Мои ребята постарались, нашли там, у автомобиля. Не благодари. Я чего зашла. Во-первых, Ранникова твоего не будет, на звонки он ответить не сможет и все такое. Не пытайся, пожалуйста, смуту не наводи.

– Зачем он вам? Друг жениха? – неловко усмехнулась Надя.

– Во-вторых, глупостей не делай, пожалуйста, – с нажимом продолжила Галина Сергеевна, скрестив тонкие морщинистые пальцы на уровне груди. – Из города не убегай, в полицию не звони, про самоубийство и другие идиотские вещи даже не думай. Поняла?

– А что будет? Утопите меня? Или что?

– Речной царь разберется. Но, поверь мне, лучше не рыпаться. Я долго на этом свете живу, выдала замуж четверых его дочерей. Чего только не видала. Два раза подруги невесты выкобенивались, шли против судьбы… ох, как вспомню, так вздрогну. Поэтому не глупи. Это совет дружеский.

– Как же тогда ваши обещания по поводу администрации? Получается, вы уже четыре раза обещали, а сами до сих пор тут сидите, культурой управляете?

– Ты будь умницей – и сама все увидишь. – Галина Сергеевна улыбнулась на прощание и вышла.

Едва дверь закрылась, Надя бросилась к столу, к лежащему телефону, – центру жизни! – тут же проверила, есть ли сеть. Хотела позвонить Ранникову – где он, что с ним?.. – и обнаружила, что контактов его в телефоне нет. Номер удален, переписки в мессенджерах тоже. В социальных сетях он никогда не сидел, считал их изобретением для слежки.

– Твою мать… – Надя поняла, что номер наизусть не помнит. Этот навык остался в прошлом.

Бессильно порылась по вкладкам, заглянула в почту. В автоподписи у Ранникова стоял только городской рабочий. Личным он вообще не любил делиться.

Съездить к нему домой? Это ли не глупость, о которой только что предупреждала жаба? Плевать!

Сгребла в кучу несколько папок, вышла в коридор. В трех метрах от нее стояли двое мужчин в спортивных костюмах, облокотившиеся о стены. Братки смотрелись в здании администрации нелепо и чужеродно.

– Вам не велено выходить, – сказал один негромко. – Чтобы не натворить дел.

– Какое вы имеете право!.. – начала было Надя и осеклась.

Двери всех кабинетов вокруг были закрыты. Привычные звуки рабочего дня – перестуки клавиатур, щелканье компьютерных мышек, разговоры – исчезли. Администрация как будто опустела. Не было здесь никого, кроме Нади, братков и, может, еще нескольких человек, которые явно пришли не просто поработать.

– Идите к себе, – посоветовал мужчина, сбивая капли влаги ладонью с небритого подбородка. – Отдыхайте в тишине, пока возможно.

Она вернулась в кабинет, закрыла дверь на замок и в бессилии прошла несколько кругов от шкафа до стола. Из окна долетали звуки стройки. Взвизгнула пила. Надя задумчиво выглянула на улицу, перевесившись через подоконник. Второй этаж. Внизу – пышная клумба, рядом – береза с широкими ветками. А что, если…

Не творить глупостей. Вряд ли жаба угрожала просто так.

Отсюда были видны край набережной и часть гигантской головы водяного, от которой отражались яркие солнечные лучи.

Минувшая ночь что-то изменила в Наде. Раньше она бы забилась в уголок, порыдала, убедила бы саму себя, что все в порядке и так и надо. Смирилась бы. Но сейчас захотелось сломать к чертям установки, не подчиняться, пойти наперекор. Моренко, вон, смирился, и Надя поняла, что более жалкого человека она не видела в жизни никогда. Смирение выгрызло его изнутри, заменив силу воли, совесть и чувство достоинства на пустоту. Неужели Надя хочет так же? Просто остаться в тесном кабинете навсегда?

Она забралась на подоконник с ногами. Примерилась. Вниз метров пять. Если прыгнуть и ухватиться за ветки березы, то можно сильно замедлить падение, а там, внизу кусты, они смягчат удар. Если повезет.

Если повезет.

Прыгнула. Ветки и листья больно хлестнули по лицу, ослепив. За что-то ухватилась, пружинисто ударилась о ствол. Ладони обожгло, она поняла, что долго не удержится и что уже падает, падает. В уши забился горячий ветер. Потом был удар от приземления, не такой жесткий, как она боялась. В левой коленке что-то хрустнуло и заболело. Мелькнули небо, зелень, кусты, тропинка. Надя вывалилась из колючих веток кустарника на траву, тяжело и хрипло дыша. Выжила и вроде бы даже ничего не сломала. Тут же села, подтянув ноги. Коленка была красной и как будто распухшей, но боль терпимая. Теперь нужно не терять времени.

Вдалеке застучали молотки. Надя огляделась, ища взглядом мужчин в спортивных костюмах, но никого поблизости не увидела. Скорее всего, они не ожидали от нее такой прыти. Тогда она быстро поднялась, захромала к тропинке и спустилась к набережной. Тут было многолюдно. После вчерашнего дождя гулять вдоль реки выбралась, похоже, чуть ли не половина города. Галдели дети, гремели самокаты и велосипеды, мимо промчалась парочка на роликах. Надя погрузилась в шумную толпу, прихрамывая. Тут явно было безопасно. Теперь нужно дойти до микрорайона, где жил Ранников. Это минут двадцать вдоль реки, потом налево, к новеньким домам, и оттуда еще минут десять.

Надя сместилась к бетонным ограждениям. Волга текла лениво и неторопливо. Ветер принес густые речные запахи. Мысли тоже успокоились. Она вспомнила, как полчаса назад эта старая жаба выставляла ей условия и угрожала, и порадовалась своему безумному поступку. Оказывается, идти поперек легко и приятно…

Она даже остановилась, чтобы купить мороженое. Едва развернула упаковку, в кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Надя сбросила, но позвонили вновь. Потом еще раз. Она все же взяла, не сбавляя шага. Сквозь шум людей вокруг расслышала только первую фразу:

– Ты что, самая умная?..

Жаба. Кто же еще?

– Галина Сергеевна, мне срочно нужно было проветриться, – ответила Надя, не дослушав. – Я погуляю и вернусь, обещаю. Ничего страшного. И вам хорошего дня.

Сбросила. Подумала даже швырнуть телефон в реку, но это было уже лишним.

Пока ела мороженое, дошла до нужного места и свернула с набережной в парк, который вел к новеньким пятиэтажкам. Людей стало меньше, но все лавочки оккупировали мамы с колясками. Больше всего сейчас Надя боялась остаться в одиночестве. Она не сомневалась, что, как только на нее никто не будет смотреть, появятся братки – и пиши пропало.

Коленка болела ощутимее, но Надя при этом чувствовала невероятную легкость. Стресс и безумие. Слабоумие и отвага. Как еще можно назвать ее поступок?..

Парк закончился, через дорогу раскинулся нужный микрорайон. Надя перебежала на красный, пока не было автомобилей, тут же нырнула между домов, за детской площадкой отыскала нужный подъезд и набрала номер квартиры на домофоне. Сердце колотилось. Через несколько гудков раздался голос жены Ранникова: «Да?»

– Это Надежда. Семен Алексеевич дома? – торопливо спросила Надя. – Откройте, мне с ним нужно пообщаться.

– В смысле? – удивилась Марта. – Сема уехал на работу, как обычно, в полвосьмого. Он что, не появился?

– Ой, он приходил, да. Уехал на обед… – затараторила Надя, прикрыв глаза. – Просто я забыла бумаги, срочные… Возможно, он где-то в ресторане, в кафе…

– Дома не появлялся, – отрезала жена. – Я наберу, предупрежу, что вы заходили, Надежда.

Домофон замолчал. Надя прислонилась лбом к металлической поверхности двери. Адреналиновый задор постепенно исчезал, как отлив. Вместо него подступала волна отчаяния.

Что теперь? Куда бежать и что делать? Терпеливо ждать завтрашнего дня?

Ей на плечо положили руку, и Надя резко обернулась, думая почему-то, что это Ранников, нашел ее сам, спасет, увезет отсюда!

Но перед ней стояла Галина Сергеевна собственной персоной. Улыбалась противно, обнажая желтоватые зубы. Под глазами мешки, а еще видно седые волосы у корней. Старуха. Вечная старуха.

– Наденька, ты такая глупая, – сказала Галина Сергеевна. – Ну просила же тебя сидеть спокойно, работать. Что мне с тобой делать?

– Отпустите нас, – попросила Надя едва слышно.

Из нее от страха будто выкачали воздух.

– Не могу, это не в моей власти.

– Тогда отведите к этому вашему речному царю. Я поговорю. С Моренко у вас договор, а я-то зачем вам? И Семен мой зачем? Он вообще ничего не сделал.

Галина Сергеевна покачала головой.

– Не могу. Пойми, дорогая, все уже решено, – произнесла она как будто с сожалением. – Отсюда никто не уйдет до свадьбы. Да и после, возможно, тоже. Пойдем. Я тебе обед принесла в кабинет, вкусный. Роллы и картошку фри. Через три часа отвезешь Моренко на репетицию, а оттуда помчим по делам.

– По каким делам?

– Важным, государственным, речным. Пойдем.

Галина Сергеевна взяла Надю под локоть и повела прочь от дома.

Больно стрельнуло в коленке. Надя поняла, что никуда и никогда больше не убежит.

Вечером ей выделили автомобиль с водителем. Это был черный «Кашкай», за рулем которого сидел мужчина хоть и не в спортивной одежде, а в каком-то современном костюме стиля кэжуал, но тоже мало отличимый от «братка». Был он короткострижен, широкоплеч, с квадратным лицом, немногословен. Лицо покрыто каплями влаги, губы потрескавшиеся и синеватые. Заложный покойник, или как там его. Если не приглядываться, то и знать не будешь, что это, возможно, давно умерший человек. Интересно, сколько их вот так запросто бродит среди живых? А какие еще существа могут находиться в этом городке?

Надя не интересовалась фольклором или мифологией, поэтому помнила разве что русалок из разных сказок, которые были с хвостами и красными волосами. А, ну еще можно вспомнить мертвецов из «Пиратов Карибского моря» и кракена оттуда же. Вряд ли в Волге водится кракен… хотя до вчерашней ночи она и в живых покойников не верила…

Водитель вышел, чтобы открыть перед Надей заднюю дверцу, был учтив, хоть и поглядывал постоянно на нее через зеркало заднего вида.

Пока ехали, мысли переметнулись к Ранникову.

Вообще, она думала о нем на протяжении всего дня, не могла отвлечься. Кабинетная тишина, до этого уютная, сегодня особенно давила. То Наде казалось, что Ранников уже мертв, утоплен в болоте, стал прислужником речного царя, то она с надеждой верила, что его просто взяли в заложники, чтобы надавить на нее, убедить не делать глупостей. То Надя металась к окну, чтобы выпрыгнуть снова и отправиться в полицию или морг (к слову, когда ее вернули в кабинет, оказалось, что деревянные рамы крепко заколочены толстыми гвоздями), то усаживалась в угол между шкафом и батареей и думала о том, что было бы, веди она себя чуть настойчивее по отношению к Ранникову, например, уговори она его развестись и переехать из Ярославля куда-нибудь подальше. Они бы оба не оказались в Бореево и были бы счастливы.

Надя не выходила из автомобиля, даже когда подъехали к дому Моренко. Тот ждал у крыльца, курил. Почему-то Надя думала, что разозлится, увидев его, но ощутила только легкую горечь и безразличие. Будто спустя много лет встретила бывшего одноклассника, который дергал за косичку или тупо шутил над внешностью. Больше не было в Моренко никакой загадочности или гениальности. Даже наоборот, она увидела его совершенно для себя понятным.

Он забрался в салон, сел рядом с Надей. Несколько минут ехали молча и не глядя друг на друга. Потом Моренко сказал негромко:

– Мне очень жаль, Надя. В какой-то мере это и моя вина тоже.

– Все происходящее – ваша вина, – отозвалась она. – Если бы не вы, богатый гость, меня бы здесь вообще не было. Сколько жизней вы угробили?

Он не ответил, отвернулся к окну.

Автомобиль припарковался на пустой стоянке возле театра. Водитель отправился вместе с ними. Видимо, Галина Сергеевна больше не собиралась оставлять Надю одну. Моренко шел быстро, ссутулившись и убрав руки в карманы. Может, у него там снова кухонный нож?

В холле их ждали гардеробщицы, несколько человек из театра, какие-то еще важные люди в пиджаках и галстуках. Наде казалось, что все на нее смотрят, наблюдают, как бы не сделала чего идиотского. Люди вокруг теперь были заодно с жабой, с речным царем. Каждый житель Бореево знал, кто такая Надя и зачем она приехала.

Тощие руки протягивали Моренко плакаты, диски с альбомами, фотографии и ручки. Просили расписаться, написать несколько слов бабушке, жене, дочери. Люди улыбались и льстили. Моренко тоже улыбался и льстил, уставшим взглядом ощупывая каждого.

– Наденька, вы такая красотка! – ласково произнес кто-то из этой толкучки.

Люди зааплодировали. Тощие руки теперь потянулись и к ней. Надя отпрянула, испугавшись. Вокруг стало влажно и душно. Ее оттеснили в сторону, а Моренко удалился в окружении то ли поклонников, то ли охранников. Ему-то точно больше никто не даст просто так уйти.

Надя прошла в репетиционный зал. Сегодня людей здесь было существенно больше. По рядам проносился шелест разговоров, кто-то покашливал и посмеивался. Наде показалось, что кто-то показал на нее и множество голов сразу же повернулось, оценивая. Еще одна фобия со вчерашнего дня.

Минут десять она сидела без движения в дальнем ряду. Снова подумала о Ранникове. Вдруг он теперь один из этих, верноподданных? Но в зале его не было.

Потом на сцене появились музыканты, расставили инструменты, настроили микрофоны. Выскочил Моренко, одетый в черный костюм-тройку, в черные же ботинки, будто жених перед свадьбой. Он суетился, подбегал от одного инструмента к другому, требовал отладить, настроить, добавить звучания. Выхватил у клавишника ноты и швырнул их со сцены, громко крича:

– Вы не успели выучить? Как возможно? Как возможно?

Чувствовались торопливость и суета. И еще как будто страх. Моренко на сцене был сам не свой. Надя прекрасно понимала почему и на мгновение снова испытала жалость к этому пожилому человеку, жизнь которого зашла в тупик. Каково это, знать время и место, когда твой жизненный путь закончится? Каково это, отмерять минуты до трагического финала? И ничего при этом нельзя изменить.

Магии на сцене не существовало. Моренко не справлялся с эмоциями. Гитара то дребезжала, то фальшивила, то рвала ритм, из-за чего помощники с другими инструментами тоже сбивались. Начинали заново. Моренко злился, снова наорал на клавишника, потом закурил прямо на сцене, усевшись на край и свесив ноги. Зрители в зале делали вид, что так и было задумано, но все понимали, что репетиция не удалась. Кто-то робко хлопал, кричали: «Браво!» Звучало как издевка.

В конце концов Моренко бросил попытки совершить что-то стоящее и удалился. В зале никто не расходился еще долго. Ждали возвращения. Но Надя понимала, что он уже точно никуда не вернется.

Она вышла из зала, направилась под лестницу, к служебным кабинетам. Водитель следовал метрах в трех позади.

– Не убегу, не убегу, – пробормотала Надя. – Да и что ты мне сделаешь? Ноги переломаешь?

Моренко сидел в комнатке на кожаном диване и курил. Галстук он уже успел снять, расстегнул пиджак и жилетку. Белая рубашка топорщилась на тощей груди.

– А, Надя. Снова расскажете мне, какая я сволочь? – мрачно спросил он.

– Многого хотите, – ответила Надя, чувствуя, что готова дерзить и ругаться не меньше его. – Мне сказали после репетиции сопроводить вас к главной сцене на реке. Где эта голова большая торчит. Вам нужно там тоже проверить звук, акустику, что-то еще.

– Вы не верите, а я действительно хотел вас вчера вытащить, – произнес он. – Как только узнал, что вы выбраны подругой, так и сорвался…

– Верю, верю, – ответила Надя. – Только смысла никакого нет все это перетирать по сто раз. Поехали к реке, а то эти мужички-покойнички вас сейчас на добрых рученьках вынесут.

– У меня тоже один такой есть! – все еще мрачно хмыкнул Моренко и кивнул куда-то в сторону.

И точно: в темноте около зеркала притаился короткостриженый браток.

– А их можно как-то, ну, обезвредить или убить? Как в фильмах? Вырвать сердце, например, или мозги?

– Сударыня, – подал голос браток. – Не нужно так шутить. Мы все люди подневольные – и вы, и я. Каждый свое дело делает.

– Но в теории. Что с вами сделать? Вы же, получается, зомби?

– Похоронить по-человечески надо, – ответил браток, помолчав. – Найти каждую косточку в том проклятом болоте, в могилку сложить, молитву почитать, сверху крест поставить. Тогда речной царь не будет больше иметь над нами власти. Но разве ж кто-то это сделает.

Говорил он равнодушно, словно инструкцию какую-нибудь наизусть читал, но Надя вдруг поняла, какая же ужасная участь выпала заложным покойникам. Застряли между жизнью и смертью, превратились в слуг, рабов, и никакого выхода не предвидится. Потому что никому они больше не были нужны и потому что судьба их зашла в тупик.

Как и у всех в этом помещении.

– Пойдемте, – пробормотала Надя.

Моренко докурил, разглядывая ее задумчивым прищуром сквозь белый дым.

– Обещайте, что если выберетесь отсюда вдруг, то обязательно пробьете по своим каналам, чтобы исследовали болото, нашли всех и похоронили как следует. Хорошо?

– А вы грехи свои пытаетесь замазать? – не удержалась Надя. – Себя бы спасли для начала.

– Мне уже поздно. Я кончен.

Минут через двадцать безмолвный шофер на «Кашкае» доставил их к набережной и главной сцене завтрашнего фестиваля. Туда можно было и пешком дойти, но машина сделала несколько кругов по центру города, будто нужно было потянуть время. До заката оставалось еще несколько часов, но людей возле реки было уже меньше, чем утром.

Надю, Моренко и водителя пропустили за сетчатое ограждение без вопросов. Рабочие в оранжевых касках и робах делали вид, что не обращают на них внимания, но Надя заметила их взгляды, ухмылки и – капли влаги на лице, щеках, лбу, шее. Возможно, от жары, а возможно, и нет.

Гигантская поролоновая голова слегка покачивалась на ветру, загораживая солнце. Водяной смотрел на Надю выцветшими глазами и угрожающе ухмылялся потрескавшимися губами.

– Тридцать лет уже этой голове, – кивнул водитель. – Но царю нравится, поэтому никто не заменяет. Латают, красят, зашивают дыры разные. А мы ждем, пока развалится окончательно. Пугает она меня.

Они прошли мимо палаток и металлических конструкций к сцене, возведенной прямо на воде.

Понтоны казались хрупкими, но даже не покачивались на волнах, были надежно закреплены. Вдоль невысокой оградки тоже стояли рабочие, что-то там приматывали, налаживали. Сама сцена была уже плотно огорожена брезентом, создавая полусферу, внутри которой высился постамент для исполнителя. На постаменте стояли барабанная установка и подставки под гитары, в разные стороны тянулись провода.

В глубине же, под сводом, Надя увидела обычный деревянный стол, а на столе – Ранникова.

Она вскрикнула от ужаса, шагнула было в его сторону, но водитель крепко ухватил и дернул обратно.

– Не нужно рыпаться, уважаемая, – буркнул он хищно. – Целее будете.

Ранников распластался на спине, уронив голову набок. Белые пластиковые жгуты опоясывали его запястья и голени. Вдобавок Ранников был обнажен – только на левой ноге болтался носок. Надя различила темные синяки на месте, где были закреплены жгуты, а еще кровоподтеки на лице, в области шеи и желтые кляксы на животе. Ранникова били, и били нещадно. Сейчас он находился без сознания. Или вообще был мертв.

– Что вы!.. Я буду кричать! – Надя ударила водителя свободной рукой, оцарапала влажное лицо, но водитель будто не почувствовал, сжал ее еще крепче.

– Кричите сколько влезет. Тут замечательная акустика, ветер унесет ваши крики далеко на Волгу.

Моренко отступил, пряча взгляд. Он или знал, или догадался о происходящем.

– Зачем вам Семен? Отпустите его! Есть же я! – Надя все выворачивала руку, пыталась, но тут заметила движение сбоку и увидела подошедшую Галину Сергеевну.

Жаба была со свитой. Четверо братков стояли возле нее, скрестив руки на животах. Галина Сергеевна оделась в черное, как будто траурное. Волосы убрала под некрасивую шляпку. Смотрела на Надю, чуть склонив голову, то ли сочувственно, то ли с презрением.

– Мы не можем его отпустить, дорогая, – сказала жаба. – Товарищ Моренко завтра женится, а для женитьбы, как я говорила, нужны определенные ритуалы. Ну, вот как в мирской жизни, знаете. Выкуп невесты бывает или еще похищение. Иногда загадки всякие устраивают, квесты. Так и у нас.

– И что же это за ритуал?

Холодный ветер донес запах жарящегося шашлыка. Как будто из другой реальности.

– Жертвоприношение, – ответила жаба. – Речной царь ведь из старых богов, которые на Руси водились много веков назад. Он любит, когда его боятся и уважают. Никакой свободы воли или смерти за наши грехи. Старое доброе жертвоприношение.

– Семена? Вы хотите его…

Надя рванулась с новой силой, в порыве злости хотела расцарапать жабе лицо, но тут уже вперед выдвинулись братки, обхватили Надю так крепко, что она не могла больше двигаться.

– Я лично выбирала твоего Ранникова, – похвасталась жаба, улыбнувшись. – Подходящий типаж. Грехов много, жирненький, да и горевать по нему мало кто будет. Перевод оформили быстро, поставили организовывать фестиваль. Две недели крутился тут, умница, хорошо справился, да еще и тебя, такую хорошенькую, за собой приволок. Видишь, как все удачно сложилось?

– Вы хотите убить человека? Прямо сейчас?

– А кто же мне помешает? – Галина Сергеевна взмахнула руками, как бы показывая, что вокруг на десятки метров все огорожено сетчатым забором, а в глубине сцены за брезентом вообще никто ничего не увидит.

Работники в касках разбрелись. Все были в курсе. Все готовились.

Надя взвыла от бессилия. Толстые пальцы одного из братков закрыли ей рот.

Галина Сергеевна буркнула: «Вот и хорошо», неторопливо сняла черные тряпичные перчатки и направилась к сцене. Моренко облокотился о металлическую оградку, закурил электронку, глядя на воду, вдаль. Солнце клонилось к закату, окрашивая Волгу в серо-черные цвета. Издалека доносился детский смех. Мир четко разделился на две половинки: за забором и здесь, возле сцены.

Надя трепыхалась, как рыба в сетях. Ее повернули лицом к столу, на котором лежал Ранников. Она надеялась, что Семен уже мертв, что все закончено, но живот Ранникова равномерно поднимался и опускался. Из приоткрытого рта тянулась по подбородку тонкая нить слюны.

Жаба поднялась на сцену, подошла к столу с дальней стороны, так, что лицо исчезло в темноте и был виден только невысокий силуэт.

– Мы не будем затягивать, – сказала она. – По-хорошему, нужны еще ритуальные танцы, пляски, костер на берегу, который нужно залить водой, чтобы белый дым поднялся в небо. Но опустим. Главное – суть, товарищи. Вы все слышите меня?

Вокруг нестройными голосами раздалось многократное: «Да, слышим».

Ветер ударил в лицо, и понтоны вдруг закачались под ногами. Волга забеспокоилась. Волны захлестали о покрытие, орошая пол холодными каплями.

– Так начнем же, товарищи!

В руках у жабы оказался нож. Она взяла рукоять обеими руками, опустила лезвие острым концом вниз и с силой вонзила его Ранникову в живот, около паха.

Надю непроизвольно стошнило. Рот заполнила кипучая желчь, брызнувшая сквозь пальцы братка. Тот убрал ладонь, хватка ослабла, и Надя упала на колени, исторгая из себя остатки обеденного перекуса. Ноздри забило гнилым запахом. Сквозь накатившие слезы Надя увидела, как Галина Сергеевна разрезает Ранникову живот снизу вверх, до груди. Ранников распахнул глаза, лицо его исказила гримаса боли и ужаса. Он попытался открыть рот, но сквозь губы хлынула темная кровь. Едва первые капли разбрызгались по сцене, понтон закачался с новой силой, сквозь швы пластика хлынула вода, поглощая и растворяя в себе дары жертвоприношения.

У Нади потемнело в глазах. Живот сводило в судорогах. Галина Сергеевна резала тяжело, с нажимом, наваливаясь на нож всем своим весом. Ранников хрипел и дергался, натягивая жгуты, сдирая кожу на запястьях и голени.

Кровь хлынула из разреза вязким бордовым потоком. Понтон дернулся, вода жадно набрасывалась на подношение. Люди вокруг попадали на колени, и воздух наполнился тягучим монотонным звуком. Надя не сразу поняла, что мертвецы читают какую-то молитву, неразборчивую, на непонятном языке. Молчал только Моренко, крепко держащийся руками за оградку.

– Спасите нас! – крикнула ему Надя. – Вы же можете, ну!

Ничего он не мог. Моренко пожал плечами и отвернулся.

Галина Сергеевна распорола живот Ранникова, вытащила нож и тут же перерезала ему горло от уха до уха, вгрызаясь лезвием, как пилой. Надя отчетливо услышала хруст и стоны. Ранников задрожал, забился в судорогах и обмяк. Голова его неестественно завалилась вверх и набок, глаза закатились, из открытого рта вывалился язык, с кончика которого текла на пол кровь.

Сцена и понтон ходили ходуном. Вода была везде, дошла Наде до щиколоток. Люди стояли на коленях, монотонно бубнили что-то неразборчивое.

Гул. Гул. Гул.

Плеск воды.

Оглушало.

Надин желудок бесновался, исторгая струйки желчи. Силы покидали. Она упала в воду, погрузившись лицом, захлебнулась. Легкие обожгло. Ноздри забились. Вот и хорошо. Вот и правильно. Может, так и нужно.

Но кто-то схватил ее за волосы и резко выдернул.

– Не положено, – буркнул в ухо мужской голос.

Надя видела, как Галина Сергеевна – с кровавыми руками, с окровавленным лицом – делает на бледной коже Ранникова длинные глубокие разрезы, выпуская кровь. Жаба тоже бубнила что-то себе под нос.

Становилось темнее, солнце почти исчезло за дальними холмами, сцена погрузилась в черноту.

Поролоновая голова водяного болталась из стороны в сторону в порывах внезапного ветра. Две веревки из крепления со свистом оторвались, хлыстнув по воде. Надя расслышала крики изумления откуда-то издалека, с берега, из другого мира.

Понтоновую сцену снова встряхнуло, барабанная установка накренилась и тяжело упала в окровавленную воду.

Гул. Гул. Гул везде.

Галина Сергеевна обрезала жгуты, держащие тело. На сцену к ней торопливо забежали братки, схватили Ранникова под мышки и за ноги и поволокли к краю. Моренко, вставший на их пути, отодвинулся, пряча взгляд.

Вода бесновалась вокруг, лизала Надины руки и щиколотки. Монотонный гул нарастал, разносимый ветром.

Братки перевалили тело через оградку. Внутренности вывалились первыми, а потом уже и Ранников ухнул в темную воду Волги, всплеснув на прощание окровавленными руками.

Гул сразу же прекратился, волны успокоились, и стало невероятно спокойно и тихо. Вода просочилась сквозь швы, через минуту на понтонах уже ничего не осталось.

Солнце ушло за холмы. Галина Сергеевна, почти полностью скрытая в темноте сцены, сказала уставшим голосом:

– Ну что, товарищи, поздравляю нас всех. Жертва принята, свадьба официально состоится.

В наступившей тишине громко и безумно расхохотался Моренко.

Дальше началась какая-то легкая суета.

Надю окружили, подняли, встряхнули, повели со сцены на берег. Следом плелся Моренко, продолжающий посмеиваться с неким хлюпающим присвистом. Его держали под руки.

Рабочие и строители почтительно расходились в стороны, снимая каски и кланяясь.

Вдоль набережной вспыхнули фонари. Свет их казался Наде тусклым, голубоватым, будто шары на столбах были наполнены водой.

Ее довели до сетчатого забора, но потом свернули в сторону и стали спускать к реке. Надя видела людей, праздно ходящих по променаду: веселых женщин, галдящих детей, мужчин с банками пива в руках. Ей хотелось закричать, позвать их на помощь, но сил больше не оставалось. Желудок болел, ноздри забились желчью и водой, нижняя челюсть дрожала. Надя и шла-то с трудом. В голове как будто что-то треснуло, мир снова казался погруженным под воду, замедлился и приглушил звуки.

Спустились к Волге, в темноту. Слышался слабый плеск волн, да где-то вдалеке начала серебриться дрожащая лунная дорожка. Надю опустили на землю, она нащупала ладонями траву, едва не упала на бок. Придержали.

Галина Сергеевна спустилась тоже и с кем-то разговаривала по телефону, негромко, почти бубнила. Рядом с Надей сел Моренко.

– Какая чертовщина, а? – спросил он негромко и стал посмеиваться в кулак. – Вот так живешь, живешь, а потом мир ломается.

– Заткнитесь уже… – выдавила Надя через силу.

– Я уже успел забыть. Думал, мне приснилось или что. Ну да. Когда тварь речная разрывает тебя на куски, в это не очень-то верится потом. Убедил себя, что это сон, пока вдруг однажды ко мне не явились его слуги. Не эти братки, а настоящие морские черти, грешники вековые в диком облике… Я думал, что с ума сошел. Они вылезли через краны в кухне и ванной комнате, пришлепали в спальню. Голые, мокрые. Всюду грязь и вода от них. Воняют гнилью, будто кошачью шерсть из водостока вытащили. Я тогда блевал, вот как вы, Надя. Сразу понял, что не сон. И вы лучше быстрее поверьте, так больше шансов.

– Шансов на что?

– Я вам не скажу, – шепнул Моренко и затянулся электронкой. Она уже не дымила. Вообще не работала, кажется. – Не дам вам надежду. А то вы снова начнете ругаться.

Он замолчал и стал пялиться на реку, тихонько посмеиваясь и болтая головой из стороны в сторону. Сидели так около часа, Надя продрогла и то и дело неконтролируемо дрожала всем телом. Галина Сергеевна подходила и уходила, кому-то звонила, потом с кем-то переписывалась. Экран телефона ярко освещал ее крючковатый нос, морщинки, большие глаза.

Где-то над головами ходили люди, шумела набережная, но постепенно все стало затихать. Луна поднялась, наступило некое призрачное и короткое умиротворение.

Надя как будто несколько раз падала в обморок. Ее окутывала теплая чернота без мыслей и тревог. Она видела образы из прошлого: как познакомилась с Ранниковым на собрании в администрации, потом как ездила с ним в командировку, где впервые все и завертелось, потом жаркую комнатку и обнаженного Ранникова, курящего возле открытой форточки. Подступал страх за него, а ведь ничего нельзя было изменить – ни предупредить, ни обезопасить. И потом уже совершенно неожиданно вспыхивал тот самый ужасный образ, синюшное мертвое лицо, складки на шее, синяки под глазами и кровавый глубокий порез на шее, сквозь который бьет кровь.

Тут она приходила в себя, пугалась от темноты и плеска волн и понимала, что все еще сидит на берегу Волги. Сердце колотилось, сил больше не оставалось. Моренко хихикал, обхватив коленки руками. В перерывах между хихиканьем вдруг насвистывал какие-то мелодии, возможно, свои.

Подошла Галина Сергеевна, похлопала Моренко по плечу. Сказала негромко:

– Пора, уважаемый. Пойдемте.

– Куда вы его? – вырвалось у Нади.

– Жениху надо готовиться, – коротко отозвалась жаба. – И вы не расслабляйтесь.

Моренко ушел, и Надя как-то незаметно осталась одна на берегу. Даже братки растворились в темноте.

Прошло какое-то время, растягиваемое периодами безмятежной темноты бессознательного, и Надя заметила краем глаза какое-то движение на воде. Волны ударили о берег, из воды показались молчаливые высокие фигуры.

Они были гладкие и влажные, с темной блестящей кожей. Похожи на людей, но с чересчур короткими ногами и длинными руками, заканчивающимися четырехпалыми ладонями с перепонками. Голова начиналась без шеи и подбородка, вместо носа – два черных отверстия, безгубый рот усеян рядом мелких заостренных зубов.

Надя не испугалась – уже устала бояться – и просто откинулась на траве, разглядывая речных чудовищ. Спросила:

– Вы за мной?

Они безмолвно протянули к ней руки, стали ощупывать от лица до пяток, потом снимать мокрые одежды и растирать обнаженное Надино тело теплыми влажными водорослями. Теплота от них проникла под кожу, а в том месте, где водоросли касались царапин или ушибов, возникало приятное жжение, как от целебной мази.

Надя прикрыла глаза. Если этот кошмар происходил наяву, то у нее больше не было оправданий оставаться разумной.

Ее раздели полностью. Водоросли проникли между губ, между бедер. Растирали тщательно и нежно. Потом руки подхватили Надю и подняли в воздух, аккуратно придерживая голову. Надя поняла, что ее несут в реку, но глаз не открывала. Темнота под веками шевелилась и убаюкивала.

Тело коснулось холодной воды. Мгновение – и Надя погрузилась с головой. Руки крепко обвили, как пластиковые жгуты, и потащили вниз, глубже, глубже, на самое дно.

Против воли захотелось вздохнуть. Надя открыла рот, открыла глаза, и вода хлынула внутрь ее уставшего тела и сознания. Кругом надавил мрак. Надя поняла, что умирает. Легкие болезненно обожгло, тело содрогнулось от конвульсий. Течение подхватило ее и поволокло куда-то глубоко-далеко, куда живым людям вход заказан.

Интерлюдия. Свадьба

Надя сидит за столом.

Вода вокруг прозрачна и чиста, а горящие под сводами овального потолка фонари рассеивают свет золотистыми лучами. Мельтешит мелкая рыбешка, сомы трутся о ноги.

Надя обнажена, потому что под водой нет нужды носить одежду. Она не стесняется, чувств почти не осталось. Мысли вялые, погруженные на глубину. Надя пытается ухватиться за них, ощущает что-то важное, но мысли ускользают, как подводные змейки. Скоро их совсем не останется, и Наде станет легко-легко.

Ее распухшие руки лежат на коленях, в венах и артериях медленно течет илистая вода, плечи расправлены, голова повернута к каменной арке. Скоро через арку начнут заплывать гости, а функция подруги невесты – в том числе – встречать каждого, улыбаться, кивать. Все любят знаки внимания, хоть морские черти, хоть речные дьяволы.

В большом зале много столов на разных уровнях течения. Снуют молчаливые твари, готовящие угощения. Вода вокруг дрожит и переливается. На широкой сцене – стул и подставка для гитары. Там же – воздушный вакуум для звука. Царь предусмотрел все. Владыка мудр и дальновиден.

Вокруг множество зеркал. Надя видит собственное отражение и не узнает: кожа бледно-желтая и сморщенная, под глазами собрались большие темные мешки, губы разорваны, щеки набухли, а под подбородком вместо шеи – опухоль сливового цвета. Так выглядят утопленники в фильмах. Так выглядят подруги невесты. Или грязная вода на глубине так сильно искажает изображение.

Важная мысль: ее никто не будет искать на поверхности. Разве что мама не дозвонится, напишет заявление в полицию, и на этом все.

Вода приходит в движение, дрожь поступает от входа, и из изумрудного полумрака в зал вваливается первый гость. Тварь со щупальцами вместо рук, с четырьмя кривыми ноздрями, сеткой глаз. Редкая, кое-где счесанная чешуя поблескивает в лучах. Надя улыбается, кивает. Тварь будто не замечает ее, вальяжно проплывает мимо.

И сразу за ней – множество других подводных существ. Похожие на рыб, на людей, на человекообразных рыб. Страшные и мерзкие, чешуйчатые и гладкие, со щупальцами и плавниками, с руками и хвостами. Мужчины, женщины, разные. Надя кивает и улыбается каждому. Вода дрожит не переставая, и в этой дрожи преломляется свет, наполняя зал короткими брызгами разных оттенков.

Гости заплывают один за другим, их так много, что у Нади рябит в глазах. От улыбки болят губы и скулы. Вода щекочет ноздри, разъедает небо и место в груди, где раньше были легкие.

Важная мысль: теперь это – ее предназначение. Все, что говорила Галина Сергеевна, – ложь!

Тут появляется жаба. Натуральная огромная жабища с набухшими волдырями по всей коже. В некоторых местах волдыри лопаются, и из них выползают скрюченные белые нити гноя, устремляющиеся по потоку вверх, к потолку. На этот гной набрасываются мелкие твари, похожие на креветок. Их разгоняют после короткой драки. Надя едва сдерживает позывы рвоты, но улыбается и кивает.

– Умница! – говорит жаба, шлепая вывернутыми наружу гнойными губами. Звуки под водой глухие и будто распадающиеся на отдельные кусочки, яркие брызги воздушных пузырьков. – Я знала, что ты справишься, милочка! Ишь, девка какая! Терпи, заслужишь местечко!

Гости прибывают. Где-то играет музыка. Волны ее под водой вязнут. Для Нади это не музыка, а какофония. Она вспоминает мелодии Моренко и понимает, почему ему удалось охмурить дочь речного царя.

Вода становится грязнее, откуда-то снизу поднимаются ил и кусочки водорослей. Гости рассаживаются за столы. Кругом шум и гвалт, свет мутнеет. Серебристая тварь, закрытая хитином, с плоской мордой и мощными челюстями, набрасывается на тварь поменьше, жрет ее, тряся головой, мутит воду кровью и оторванными конечностями. Никто не обращает внимания. Надя тоже. Ее дело – кивать гостям и улыбаться.

Замечает мужчин в спортивных костюмах. Они единственные здесь люди, кроме нее. При этом одетые. Вот только жизнь покинула их тела, вернула, видимо, естественный облик, присущий тем, кто долго разлагается в болотах. Кожа зеленоватая и гнилая, местами сползает, отслаивается чешуйками, глаза давно вытекли, а глазницы у них забиты песком, грязью и водорослями. Заложные покойники плывут молчаливо, поддаваясь течению, вода струится из рваных ран на шеях, щеках, сквозь открытые рты и порванные ноздри.

Потом появляется речной царь.

Он огромен и стар. Тело его рыхлое, морщинистое, наполненное водой, грязью, илом. В складках большого живота забились водоросли и рыбьи кости. Сквозь мощный лысый череп пробиваются тонкие кусочки кораллов, совершенно непонятно как там оказавшихся.

У него нет губ и носа. У него есть костяные рога. Огромные треугольные глаза без век. В левой руке зажат ржавый трезубец, а в правой – тоже ржавый длинный скипетр с овальным наконечником, мятым на боках.

Вместо ног у царя огромный хвост, на который он садится, как на стул. Каждая чешуйка хвоста – размером с Надину голову.

Царь говорит:

– Здравствуйте, гости дорогие!

И его приветствуют чинно, дружно, кланяясь и разгоняя воду чем-то вроде аплодисментов. Надя улыбается и кивает. Царь не замечает ее, слишком мелкую сошку, и величаво проплывает мимо, одарив сладковатым запахом каких-то специй.

У царя главный стол, под сводами.

Сразу за ним всплывают все его дочери, числом пять тварей.

Надя улыбается.

Дочери жирные, чешуйка к чешуйке. Головы обросли яркими водорослями.

Надя кивает.

Наконец появляется шестая дочь – нынешняя невеста. Под руку ее держит Моренко.

Он тоже обнажен и как-то совсем нелеп, будто свихнувшийся старик оказался вдруг в аквапарке в чем мать родила. Седоватые волосы дрожат в потоке, скукожившийся член спрятался в сером пушке между ног. В Моренко нет грации речных тварей, он шевелит ногами и руками, чтобы сохранять равновесие. На лице его – обреченность и уныние. Кожа натянута, проступили коричневые вены, густо усеивающие руки, бедра, грудь.

– Рад тебя видеть, – говорит Моренко, пристально глядя на Надю. Судя по интонации, не рад. Впрочем, ей все равно. Мудрый царь приказал улыбаться и кивать каждому гостю.

– Думай о чем-нибудь земном, – говорит Моренко.

– Думай о людях, которых ты еще можешь спасти, – говорит Моренко.

– Держись за жизнь, – говорит Моренко.

Невеста уводит его повыше, к отцу, оставляя шлейф мутной воды. Вокруг вспыхивают сотни воздушных пузырьков и на мгновение слепят Надю. Она моргает. Что-то застряло в глазу. Веточка. Думает о маме, которая за неделю не позвонила ни разу. О пыльном кабинете в администрации, где уютно сидеть в тишине и разбирать бумаги. О набережной, укрытой серебряным светом заката. О музыке, что льется в уши из приложения. О глубоком вздохе чистого воздуха.

В этот момент подводный зал взрывается фейерверками звуков. Гости веселятся. Вода приходит в движение, потоки ускоряются и кружат, кружат Надю против воли под свод этого огромного зала.

Она смутно помнит, как оказалась здесь. Кажется, сначала дышала, а потом уже нет. Ее закопали глубоко в ил, затем еще глубже, ниже речного дна, проволокли по узким тоннелям, сдирая кожу, и вытащили с нижней стороны реки, куда хода никому нет. Странные существа привели ее в порядок, обтерли, раздели, накрасили во что-то, заставили вытряхнуть из головы лишнее, ненужное, о прошлом…

Суетятся существа-официанты, разносящие еду по столам. Речные черти играют с дохлыми рыбами, забрасывая их себе в рот и сплевывая то пустые головы, то реберные косточки. Девы с рыбьими хвостами обсуждают что-то с девами, у которых зеленые волосы и вплетенные в косы жухлые листья и цветы.

– Внимание! Внимание! – разносится в зале, и вода дрожит от мощнейших переливов голоса речного царя. – Смотрите-ка, какую прекрасную жертву принесли нам! Возрадуемся же! Приступим к трапезе!

В зал вплывает горстка мелких морских чертей, облепленных водорослями, как новогодняя елка – гирляндами. Они держат на своих плечах плоский медный таз, и на тазу лежит мертвец. У него разрезан живот, перерезана шея, многочисленные порезы на теле. Язык вывален, глаза выколоты, а внутренности уложены вокруг тела. Наде неприятно смотреть на него. Наде кажется, что она видела этого мертвеца где-то в другом месте, живым.

Гости ликуют.

Черти выстраивают их в очередь к блюду, и каждый гость – будь то русалка или тварь какая-то с куцым хвостом и копытцами – подходит к блюду, отщипывает от мертвеца кусочек и кладет его в рот. А сверху, из-под сводов залы следит за действом могучий и безжалостный речной царь.

Надя забивается где-то в укромном уголке. Ей плохо. В ушах стоит шум. Как будто речные чудовища отщипывают кусочки и от ее тела тоже.

Вода вокруг блюда становится мутной, красноватой. Плавают обрывки кожи, сосудов.

Гости ликуют. Им нравится жертва.

Жаба Галина, как ее там, смотрит на Надю и указывает на блюдо. Подойди, мол, отведай угощение. Надя мотает головой. Она не может пошевелиться. Что-то в ее воспоминаниях не дает этого сделать.

И тут появляется Моренко. Он заплывает в воздушную сферу и тут же падает на колени, сраженный силой тяжести. Поднимается, разглаживая мокрые длинные волосы. Движения его плавные и замедленные. Вода стекает с обнаженного тела. Надя наблюдает за ним.

Моренко идет к гитаре, берет ее и садится на стул. Проводит пальцами по струнам, играя подряд несколько аккордов. Гитарные звуки резонируют от воды и разлетаются по залу, усиленные искажением во много раз.

Гости отвлекаются от трапезы, поворачивают морды и лица в сторону Моренко. Блюдо почти пустое. От мертвеца остались только торчащие косточки.

Моренко сосредоточен. Он склоняет голову, не поднимая взгляда, и начинает играть что-то медленное, красивое. Мелодия мгновенно захватывает внимание присутствующих. Гул и ропот затихают. Никто даже не чавкает, пожирая плоть мертвеца.

Слышна только мелодия. Ломкая, неторопливая.

Надя чувствует, как мелодия проникает в нее, заставляет вибрировать чем-то внутри головы.

Речные твари, черти, русалки – все собрались вокруг воздушной сферы и слушают. Вода в зале от пола до потолка дрожит от каждого трепета струны.

Речной царь откидывается на своем хвосте, прикрывает глаза перепончатыми пальцами. Все его дочери, включая невесту, покачиваются из стороны в сторону, словно в трансе. Все вокруг в трансе.

А Моренко играет.

Надя вспоминает, что у него талант.

Одна мелодия сменяет другую, и она более динамичная. Быстрый темп заставляет существ дергаться, дрыгаться, исполнять что-то похожее на танец. Возможно, даже против их воли. Мгновение – и зал захлебывается волнами. Все вокруг приходит в движение, столы опрокидываются, черты беснуются, заложные покойники исполняют сальто и дубасят друг друга, выворачивая из челюстей оставшиеся зубы.

Надя тоже трясется вместе со всеми. Тело ей неподвластно. Позвонки простреливает мелодией.

А Моренко играет.

Третью мелодию. Потом четвертую. Заставляет гостей то замирать в унынии, то безудержно веселиться.

Вода мутнеет, болтается, и уже почти ничего не видно вокруг.

Но Надя видит Моренко. Он сидит, тощий, обнаженный, мертвый, склонившийся над гитарой.

Она видит его желтоватые ногти. Растрепавшиеся волосы. Набухшие синие вены на бедрах и руках.

Моренко вдруг поднимает голову и находит ее взглядом. Именно ее. Смотрит несколько секунд и кивает. Что-то хочет ей сказать. Но непонятно – что.

Мелодия на мгновение прерывается. Моренко делает глубокий вздох и начинает играть заново.

В этот раз Надя понимает, что это за мелодия. Она слышала ее – постойте, постойте – день или два назад. В душном и тесном гостиничном номере. Моренко положил перед Надей планшет. Моренко закурил. Моренко передал ей это сакральное знание…

Но откуда?..

Гости впадают в транс. Мелодия оглушает каждого, кто ее слышит. Твари речные оседают на пол, медленно шевеля щупальцами, лапками, ножками. Один на другого. Мелодия прорезает толщу воды. Черти спускаются на дно, скрючившись в странных позах. Заложные мертвецы, вытянув руки по швам, падают, как стойкие оловянные солдатики. Затем дочери речного царя, одна за другой, и, наконец, грузно, тяжело опускается на гостей сверху сам речной царь.

Моренко играет, закольцевав мелодию. Надя видит, что струны в крови. Кровь сочится из изрезанных пальцев. Моренко снова смотрит на нее, снова играет.

На дне зала шевелится загипнотизированная масса из чешуй, хитиновых тел, ласт, плавников, щупалец, мертвой кожи.

Надю берут за руку. Это жаба Галина, как ее там. Пялится водянистыми глазами. Говорит:

– Пойдем. Он договорился.

Голос звучит досадливо и уныло.

– Кто и как? – кричит Надя.

Ей вдруг кажется, что все происходящее – это сон, кошмар. Мир дрожит вокруг. Мелодия режет вены.

– Он договорился, – повторяет жаба и тянет, тянет Надю к выходу из зала. – Повезло тебе, милочка. Ишь.

Мелодия не прерывается. Из груды существ внизу щетинятся изломанные конечности, кто-то плачет и стонет. А над всеми – речной царь, лицом к небу. Он улыбается, хотя, может, это и не улыбка вовсе, а зловещий оскал.

В мутной воде вспыхивают отблески мелодии. Пахнет кровью, испражнениями, дохлятиной.

Надю вытаскивают из зала в мрак подземной реки. Мелодия тут же обрывается. На Надю обрушиваются тяжесть тишины, давление воды, ледяное течение. Болезненно пульсирует в висках.

Жаба говорит:

– Беги, пока есть возможность.

Глава восьмая

Надя очнулась, лежа на понтоне. Тяжелые волны болтали его где-то в середине реки. На берегах темнели черные силуэты деревьев.

Ее стошнило затхлой водой, из ноздрей выпали кусочки водорослей. Хотелось вздохнуть – и легкие раскрылись как будто с неохотой. Горячий воздух обжег горло.

Надя перевернулась на спину, разглядела в мутном свете луны огромную голову водяного, держащуюся на нескольких уцелевших канатах. Ветер швырял ее из стороны в сторону, и казалось, что водяной злится на что-то.

Волны били о понтон, но, удивительно, вода не оставалась на поверхности, а до Нади даже не долетали капли.

Болело все тело, ныла каждая косточка. Руки и ноги двигались с трудом. Но хуже всего было в голове, в мыслях. Их как будто вытащили из Надиной головы и вставили заново, основательно перемешав. Где реальность, а где бред – непонятно.

Мгновение назад ей казалось, что мир вокруг погружен под воду и нет сил вздохнуть.

А потом вдруг воздух заполнил тело, и вот уже ее охватила невыносимая легкость.

Обрывки воспоминаний или горячечного бреда плавали под черепной коробкой, будто куски льдин в океане.

Она кое-как села, обхватив руками колени. Вдалеке мелькали огни Бореево, холмы и деревья вдоль берега тонули в темноте, а набережная тянулась цепочкой фонарей. Были видны силуэты прохожих. Особенно много их стояло у спуска, где недавно рабочие монтировали сцену. Надя увидела разбросанные части сетчатого забора, вырванные куски металлических конструкций, обрывки проводов и веревок. От сцены ничего не осталось, кроме вот этой части понтона, которую бросало на волнах, унося Надю и поролоновую голову водяного по течению, к холмам.

Глядя на удаляющуюся искореженную сцену, Надя вспомнила о Ранникове, лежащем под брезентовым укрытием. Вспомнила Галину Сергеевну, которая потрошила Ранникова, будто рыбешку. И сразу же пришло мутное, грязное воспоминание, в котором подводные твари отщипывали от мертвеца кусочки и жрали, будто десерт.

Ее стошнило снова, на глазах выступили слезы.

Понтон подбросило на волнах, и набережная исчезла в темноте.

Кто-то оказался рядом с Надей. Вздрогнув, она поняла, что это Моренко – мертвый обнаженный утопленник. Тело его разбухло и покрылось трупными пятнами. Живот был огромен, натянут, набит водой и грязью. Губы стали белые и тонкие. Волосы облепили влажное лицо.

Галлюцинация или реальность? Надя боялась проверять.

Моренко между тем сел на край понтона, свесив ноги в воду. Сказал:

– Можете меня поздравить, Надежда, я теперь муж и фактически родственник местного речного царя.

– Поздравляю, – выдавила она, чувствуя во рту привкус песка и водорослей.

– Я сказал царю, что если он не освободит вас, то мне придется играть новую мелодию до тех пор, пока все его гости не передавят друг друга в экстазе танца, – произнес Моренко. – Он хитер, как говорится, да я хитрее. К тому же у меня было время почитать былинки. Садко, богатый гость и все такое. А эти морские животины даже читать не умеют.

Он хмыкнул, разглядывая Надю грустным взглядом. Достал откуда-то фиолетовую электронку и закурил, прикрыв глаза.

– Хотелось сделать что-нибудь достойное. Спасти кому-нибудь жизнь, например. Сейчас вас доставят к берегу в целости и сохранности и отпустят на все четыре стороны. Вы теперь не во власти города. Бегите и будьте счастливы.

Она кое-что вспомнила вдруг.

– Болота. Я вернусь к ним и вытащу всех заложных покойников, как обещала. Вы уже тогда все придумали, да?

– Это уже ваша судьба, – улыбнулся Моренко, докурил и спрыгнул с понтона в воду.

Река беззвучно поглотила его. Волны тотчас успокоились, течение сделалось ровным, неторопливым. Лунный свет выхватывал из темноты голову водяного кверху носом, плывущую метрах в десяти от Нади. Речной царь должен сохранить эту голову, она ведь ему очень нравилась.

Надя легла на спину. По небу плыли звезды и редкие облака. Мысли тоже плыли, успокаиваясь.

Она вдруг вспомнила все, от приезда в Бореево до речной свадьбы. Вспомнила жабу, царя, невест, покойников и чертей. Всех-всех. Где-то в груди болезненно кольнуло. Там наверняка остались комочки грязи, которые теперь в ней навсегда.

Надя лежала так, пока понтон не прибило к пологому берегу. Потом поднялась, спустилась в траву и медленно побрела через кусты рогоза к тропинке, которую услужливо подсвечивал свет полной луны.

Свет мой, зеркальце

Что это? Откуда это? Будто уснул сидя… несколько часов на корточках просидел, мышцы так затекли, что, очухавшись, катался по ковру, стонал, не мог встать. Внутри копошились слова, звучала музыка, смутный полузабытый сюжет запутанного сна извивался червяком.

Привиделось… или лучше сказать: послышалось. Утомился с дороги, прикорнул, вот и лезет в голову всякое… Какой речной царь? Какой фестиваль? Бред же, а Надька – Надькой бывшую жену Климова звали. Сны – это, как их, чистый Фрейд. Но можно ли по Фрейду, с сигарами-пенисами и прочим извратом, объяснить слухи, окружающие зеркало Вечеры?

Климов намыливал крепко сбитое тело под душем. Платон Иванович, выслушав по телефону короткий отчет, бросил сахарную косточку, фразу: «Я в тебе не сомневался». Лучшая похвала для пса. Климов боссу про сон у зеркала, про речного царя ничего не сказал. Но мысленно к случившемуся возвращался и еще прокручивал в голове информацию из Сети.

…Тысяча восемьсот семьдесят четвертый год. В Вене открывается Рингтеатр, достойное украшение Кольцевой улицы, детища Франца Иосифа. Комические оперы пользуются большой популярностью, а среди прочих красот композитор Антон Брукнер упоминает зеркала от лучших мировых мастеров.

Тысяча восемьсот восемьдесят первый. Декабрь. В Рингтеатре дают «Сказку Гофмана» Жака Оффенбаха. В результате неполадки софиты из газовых ламп взрываются, и огонь моментально охватывает сцену. Двери эвакуационных выходов, открывающиеся внутрь, мешают толпе покинуть зал. Рингтеатр выгорает дотла, пожар убивает триста восемьдесят четыре человека; при опознании трупов впервые применена идентификация по стоматологическим картам.

На пепелище находят уцелевшее зеркало родом из Российской империи; создатель неизвестен; пламя не повредило ни амальгаму, ни деревянную раму, и удивительная находка попадает в газеты. Главный режиссер театра Франц фон Яунер признан ответственным за пожар, приговорен к тюрьме, но вскоре помилован. На пожарище возводят Искупительный доходный дом – средства, вырученные за аренду, идут на благотворительность. Огнеупорное зеркало висит в фойе, как напоминание о трагедии, но в восемьдесят седьмом его приобретает австрийский дипломат, барон Альбин Вечера, в пожаре потерявший старшего сына Ладислава. Зеркало отправляется в спальню его дочери Марии.

Тысяча восемьсот восемьдесят девятый. Доподлинно не известно, как зеркало из Рингтеатра оказалось в замке Майерлинг, принадлежащем единственному сыну императора Франца Иосифа Первого. Предполагают, что семнадцатилетняя баронесса Мария Вечера подарила его кронпринцу Рудольфу как знак своей любви. Мария и Рудольф встречаются тайно (кронпринц несчастливо женат). В письмах, переданных Рудольфу через извозчика, баронесса описывает «волшебное зеркальце, рассказывающее сказки и хранящее дух моего милого брата Ладислава». В имении тридцатого января любовников найдет камердинер. «Изо рта Рудольфа шла кровь, он сидел на кровати, будто бы разглядывая себя в зеркале, но он был уже мертв». Мертва была и Мария Вечера. Комиссия во главе с лейб-медиком прибыла в Майерлинг. Согласно их заключению, кронпринц и баронесса погибли одинаково: от огнестрельного ранения в область виска. То ли застрелились по предварительной договоренности, то ли Мария обнаружила труп возлюбленного и свела счеты с жизнью его же револьвером (застрелились одновременно, как следует из прощального письма Вечеры, найденного в две тысячи пятнадцатом году в архиве Шеллербанка). Император предал самоубийство сына огласке, причиной газета назвала болезненную неуравновешенность Рудольфа. Баронессу же спешно похоронили на территории аббатства Хайлигенкройц, составив фиктивный акт о смерти. Как бы там ни было, русское зеркало уже второй раз становилось свидетелем трагедии. Или не второй?

Тысяча девятисотый. Зеркало Вечеры обретает славянскую кличку «Вурдалак». Так окрестил его Франц фон Яунер, тот самый режиссер «Сказок Гофмана», осужденный за халатность. Будучи помилованным, он некоторое время возглавлял театр «Ан дер Вин» и «Карл-театр», с переменным успехом гастролировал, посетив Москву и Санкт-Петербург. Возможно, он пытался узнать историю злокозненного зеркала. Через девятнадцать лет после пожара фон Яунер покончил с собой, использовав, как и майерлингские любовники, револьвер. В дневниках он возлагает вину за смерть и зрителей Рингтеатра, и кронпринца на… зеркало!

«Я не знаю, откуда взялся этот Вурдалак, но он жаждет крови, и вы сочтете меня безумцем, если я расскажу о том, что случалось в театре, о смерти Л. В.».

Л. В., расшифровывают специалисты, это, возможно, Леа Варна, Розина из оперы «Севильский цирюльник». Пожар не был первым (и последним) пятном на репутации Рингтеатра: за год до него Варна лишила себя жизни, повесилась в гримерке.

Климов обмотался вафельным полотенцем и вышел из ванной. На прикроватной тумбочке надрывался телефон. Дешевый мобильник, приобретенный разом с сим-картой для специальных звонков. Климов не помнил, чтобы выключал свет, но в комнате царил полумрак.

«Шелкопрядов» – значилось на дисплее.

– Упертый старый пес, – осклабился Климов, а в трубку бодро крикнул: – Анатолий Евсеевич! Неужто передумали? Готов поднять цену!

В динамике тяжело задышали.

– Вчера ночью, – сказал Шелкопрядов, – музей ограбили.

– О господи! – изумился Климов. – Что же это, Анатолий Евсеевич, девяностые возвратились?

Про себя же он думал мстительно: кабы ты, осел, не ерепенился, а согласился продать Платону Ивановичу Вурдалака, все были бы довольны.

– Пропало зеркало Вечеры, – просипел Шелкопрядов. Его словно астма душила.

– Вы же ни в чем меня не обвиняете? – с веселым возмущением поинтересовался Климов. Он рассматривал зеркало. В полумраке возникала забавная иллюзия: виноградные листья будто бы струились по часовой стрелке. Лунный свет, просачиваясь в окно, белил амальгаму.

– Оно опасно, – сказал Шелкопрядов.

«Наша песня хороша», – подумал Климов и закатил глаза.

– Моего внука нашли в гардеробе, напротив зеркала. Диме было четырнадцать. Он проткнул себе сонную артерию гвоздем и истек кровью, а до этого он говорил, что зеркало рассказывает истории, но я не поверил ему.

«Истории… – Взгляд Климова затуманился. – Языческий „спотифай“, аудиокнига из кровавой бересты… чушь… самоубийство мальца! С подростками такое случается». Климов поморщился. Разговор наскучил.

– Вы взрослый человек, Анатолий Евсеевич. Ученый.

– Наука здесь ни при чем! – рявкнул Шелкопрядов. – Держите его подальше от окон. – Старик перешел на хриплый полушепот. – Не позволяйте ему видеть луну!

– Я не понимаю, о чем вы, – терпеливо сказал Климов. – Захотите продать зеркало – наберите меня. Адье.

Он чиркнул пальцем по дисплею, прерывая сипы выжившего из ума старика. Поскоблил ногтями подбородок.

– Ты что же, впрямь убиваешь людей? И травишь байки?

Вурдалак отливал серебром. Молчал, как положено неодушевленным предметам. Климов включил свет, сел на край кровати, широко раздвинув волосатые ляжки. Черный экран «Панасоника» отражал комнату, полуголого человека. Проехала по улице машина, плеснула в номер отсветом фар, махнула шлейфом разнузданного хип-хопа. Климов щелкнул пультом, и экран зажегся, пестрая картинка пожрала отражение.

На региональном канале крутили новости, – какое странное совпадение! – он подоспел в аккурат к репортажу из дыры, которую сегодня навещал. Оператор снимал опустевший стенд. На заднем фоне бродил понурый вислоусый старикашка – Анатолий Евсеевич Шелкопрядов собственной персоной.

– Директор говорит, что у музея не было средств на сигнализацию. Этим и воспользовались злоумышленники. Из фонда украдены: зеркало девятнадцатого столетия, золотые арабские монеты и боевой нож-мессер немецкого типа.

Климов хмыкнул. Ушлый Амир не ограничился заказом, прибрал к рукам еще и монеты с ножиком.

– Эксперты устанавливают общую стоимость украденных ценностей.

Климов убавил звук до минимума, сгорбился, упершись локтями в колени. Мысленно он ворошил биографию Вурдалака: не было ничего удивительного в том, какое реноме приобрело венское зеркало. А если кого и винить в смерти подростков, то рок-музыку, американские фильмы, на худой конец, проклятые вещи – лишь бы не родителей, проворонивших чадо.

Самоубийство кронпринца пошатнуло династию Габсбургов. На трон взошел дядя Рудольфа, эрцгерцог Карл Людвиг, которого сменил печально известный Франц Фердинанд. Миллионы солдат гибли на полях сражений Великой Войны, а замок Майерлинг перешел в собственность женского монастыря ордена кармелиток. Вещи Рудольфа были проданы. Зеркало Вечеры оказалось в руках русского дворянина, генерал-лейтенанта Шиловского, выжившего на премьере «Сказок Гофмана». Природа интереса Шиловского к зеркалу неясна, но покупка переехала в родную губернию дворянина. Накануне Революции пожилой генерал-лейтенант испытал удар, ставший роковым. Его зять в приступе помешательства застрелил супругу и двух малолетних дочерей и пустил себе пулю в мозг: свинцовая монетка в копилку суеверий. Через неделю Шиловский пошел на железнодорожную станцию и прыгнул под паровоз, но замешкался и не погиб сразу. Движущийся состав придавил его к платформе и превратил в подобие скрученного полотенца. Он был жив и оставался в сознании: поезд, сплюснув внутренние органы, сдержал кровотечение. Говорят, он успел исповедаться примчавшемуся священнику, но, как только бедолагу извлекли, потоки крови залили перрон.

Шиловский не обрел покоя и после смерти. Фамильный склеп разрушили большевики. В гробу они нашли зеркало с виноградным узором на раме. По какой-то причине Шиловский завещал похоронить себя вместе с Вурдалаком.

Усадебный дом генерал-лейтенанта становился туберкулезным санаторием и ткацкой фабрикой, и эксгумированное зеркало отражало новых гостей. Выпало из поля зрения аж до восемьдесят восьмого: тогда особняк переформатировали под краеведческий музей. От внутреннего декора остались рожки да ножки, но Вурдалак – тут как тут – занял почетное место в коллекции, собираемой основателем и бессменным заведующим А. Е. Шелкопрядовым.

В Сети об этом не писали, но Климов наводил справки у сотрудников музея, бывших и действительных. В девяностые музей закрывали, и причина была банальной, лишенной налета бульварной мистики. В двухтысячном он горел: неисправная проводка, сторож задохнулся дымом. В две тысячи восьмом директорский внук убил себя среди этнографических экспонатов. А Анатолий Евсеевич нашел козла отпущения. Он убрал зеркало из выставочного зала и спрятал в запасниках.

«Он на нем помешался», – доверительно сказала тетенька-экскурсовод.

Увы, договориться полюбовно не получилось. Но Платон Иванович готов был рисковать.

На экране немо гримасничали герои идиотского ток-шоу. Климов зевнул, похрустел позвонками. Взялся за дубовую раму, чтобы переставить злосчастную реликвию в уголок. Из овала на него смотрел молодой человек с печальными глазами. Климов похолодел. Вместо его собственного лица зеркало отражало усатого незнакомца. Высокий лоб, коротко остриженные русые волосы, ворот белой сорочки, нательный крестик. И помещение за спиной мужчины было иным, и озаряли его не лампочки в сорок ватт, а свечи…

Словно зеркало позапрошлого века поддерживало скайп. Человек на том конце немыслимой линии шевельнул губами, и «в кадр» вплыл револьвер.

Климов выронил зеркало. Рама рубанула по ступне, но он не почувствовал боли. Вурдалак упал плашмя. Из его недр вкрадчивый голос обратился к Климову, пробрался в голову, подчинил волю. Водоворот закружил, пучина выпустила на поверхность водолаза в допотопном костюме. Свинцовые подметки коснулись грунта.

Максим Кабир

Дмитрий Костюкевич

Медные головы

Свинцовые подметки коснулись грунта. Миша Куган осмотрелся сквозь стекла медного шлема и сказал в телефон:

– На дне.

Сверху ответили:

– Хорошо.

Внизу был другой мир, скрытый от людей на водолазном баркасе, с которыми Кугана связывали три нити, змеящиеся в мутной зеленоватой воде. Воздушный рукав. Сигнальный конец. Телефонный провод.

Четвертая нить – медная струна металлоискателя – тянулась в зеленую дымку.

Вода обжала резиновый костюм, собрала складками. Подводную тишину нарушало звонкое бульканье пузырьков, срывающихся с решетки золотника. В иллюминаторах проплыла резвящаяся стайка морских блюдец.

Куган улыбнулся медузам и, положив руку на трос металлоискателя, зашагал по илистому дну правым плечом вперед. Свинцовые ноги, резиновое тело в желтых заплатах, медная голова. Скафандр сковывал, но главное – прослойкой сжатого воздуха защищал от давления воды.

Зеленый туман оказался взвесью бледных ворсинок, но водорослей вокруг видно не было. Только мшистые круглые камни, на которые Куган старался не наступать. Но все-таки наступал, оскальзываясь, оттого что жадно ловил глазами морскую жизнь.

Пятнистая камбала, расфуфырившись, гуляла перед мохнатыми валунами, в которых Кугану мерещились головы идолов. По камням взбирались крабы-отшельники; пучеглазые стебельчатые глаза следили за водолазом. Справа плоско скользнул морской кот. Ударил по дну длинным хвостом с ядовитым шипом, хлопнул крыльями по глазам и брызгальцам – и скрылся из вида.

Куган слышал, что в Тихом океане водятся гигантские скаты, которые хватают ныряльщиков своими крыльями и душат, пока не раздавят все кости.

Медный трос завел в рощу темно-зеленых водорослей с красноватым подлеском. Длинные стебли тянулись к подводнику, опутывали ноги; одни напоминали шпаги, другие – растрепанные ленты, третьи – виноградные лозы.

– Как на грунте? – спросили сверху.

– Нормально. Иду по тросу.

Мальчишкой он забирался на верхушки самых высоких деревьев, лазил по крышам – и очень гордился собственным бесстрашием. Первые погружения будили схожие чувства. Только теперь он не поднимался, а опускался.

Над водорослями навстречу водолазу плыл корнерот. Не сыскать в Черном море более коварной медузы, ужалит – мало не покажется, но Куган смотрел на нее с нежностью. Подводная живность интересовала его исключительно. Он радовался всякой подплывающей рыбешке, даже вездесущему анчоусу. Оплакивал каждого непутевого рака, раздавленного тяжелым водолазным ботинком. На берег ходил редко. Каюту на баркасе запрудил банками с бычками, окуньками да крабами – своими питомцами (за сохранность банок в рабочем рейсе отвечали самодельные полки-ящики с вырезами в крышке); переборки увешал рыбьими скелетами, а книжные полки заставил литературой о море. Товарищи по водолазному отряду прозвали Кугана «Ихтиологом».

Он позволил медузе подплыть практически вплотную и тогда надавил головой на пуговку золотника – взбурлил воду над шлемом. Студенистый колокол с фиолетовым кантом качнулся, затрепетал, трубочки-рты, похожие на щупальца, втянулись, выстрелили, и медуза подскочила вверх, как морская мина, освобожденная от минрепа.

– Прощай, – сказал Куган одними губами и пошел дальше.

Косматые заросли становились гуще и выше. Видимость стала хуже: дно уходило вниз, и вода темнела, будто подкрадывались сумерки. Куган крепче ухватился за хвост металлоискателя.

Течение было покладистым, не сносило. Свинцовые подошвы то и дело бряцали о камни или старое якорное железо. Куган приноровился к костюму и двигался свободнее.

В зарослях шмыгали прогонистые рыбы-иглы. Из водорослей выпрыгивали морские коньки. Передний иллюминатор заслонила рыба-солнце, похожая на удивленную раздавленную голову, пятнистый профиль. Черный глаз уставился на Кугана. Тот снова пустил золотником пузырей – солнечная рыба возмутилась и уплыла. Разбежалась и крутившаяся рядом мелюзга.

Обзор расчистился, но Куган остался на месте, напряженно всматриваясь в тусклую дымку, в которой проступали неясные очертания фигуры большого водолаза.

Куган ощутил удушье. Сердце подскочило и заколотилось. Трос металлоискателя впился в ладонь через рукавицу.

Фигура из ила.

Фигура из ада.

Темный скафандр. Длинные, свесившиеся до колен руки. За круглым окошком шлема плескалась мутная вода. Пустой взгляд иллюминатора, огромного темного глаза, показался Кугану прожигающим. До костей и насквозь, в изнанку души, где нет ничего, кроме безысходного крика. Шипение воздуха в шлеме сделалось оглушительным.

В зарослях стоял Черный Водолаз.

Илистая равнина поплыла перед глазами, будто Кугана поразила сильная дальнозоркость и фокус изображения оказался за сетчаткой. Он покачнулся – и вместе с ним качнулась страшная фигура в водорослях. Дернулась, распалась, потеряла схожесть с человеком в водолазном костюме.

Всего лишь водоросли. Высокий куст с раскидистыми листами. И как в нем привиделось жуткое, в немыслимых деталях? Даже кривая, перечеркнувшая стекло иллюминатора трещина…

Куган перевел дыхание и двинулся по тросу.

Медная струна постепенно сходила к грунту и теперь тянулась среди кудлатых стеблей. Скоро пришлось выпустить трос и идти, касаясь его ногой, а потом – наступая калошей.

Бесформенный страх, разбуженный померещившимся призраком, не отпускал, клубился в темноте сознания, глубоко-глубоко под водами океана рациональности. Чтобы побороть этот страх, Куган попробовал затянуть флотский марш.

– Ну как у тебя? Нашел? – спросил руководитель спуска.

– Пока нет.

Рощица водорослей закончилась, и сделалось светлее: солнечный свет отражался от чистого дна.

На такую глубину дневной свет добирался сильно потрепанным, рассеянным, растратившим себя на нагрев, зачахшим до лунного свечения. Фильтр морской воды приглушал, искажал, забирал краски. Особенно красный цвет, который сначала превращался в розовый, потом – в коричневый, далее – в зеленый, глубже – в черный.

В сумеречной толще воды сновали мелкие рыбки.

Куган потерял медный хвост. Пошарил ногой. Не нашел. Присел и поискал руками. Ничего. Куда делся? Вот так фокус…

И вдруг он почувствовал.

Плохое рядом.

Почему плохое, Куган сказать не мог. А выяснять не хотел. «Выхожу, поднимай!» – чуть было не сказал он в телефон, но пересилил минутную слабость. Знал, откуда прорастает этот удушливый страх, и дело здесь было не только в фантазии, которая, как верно заметил Ленин, «есть качество величайшей ценности». Да что с того?

Он встал, в несколько шагов выбрался из облака поднявшейся мути, увидел упавшую на грунт крупную тень, поднял взгляд и понял, по ком звонил металлоискатель.

* * *

Пятикопеечный «Маяк коммуны» обещал:

Вознаграждение 250 руб. за указание точного местоположения каждой подводной лодки из двенадцати, потопленных англичанами. Расчет производится по установлении водолазами нахождения подводных лодок в указанных местах.

ЭПРОН

Газетчики кричали о награде чуть ли не в уши прохожих. Стены портовых контор шелушились объявлениями. На водолазную базу являлись очевидцы, предлагавшие свои услуги по отысканию затонувших лодок. Указанные места отмечали буйками. Водолазы спускались на дно. Обыкновенно впустую, что не мудрено: с берега, когда перед тобой лишь распахнутое до горизонта море, сложно заложить направление. Легче с моря, отметив корабль по линейке береговой линии и прикинув расстояние. Такие очевидцы были наперечет – парочка рыбаков, которые видели, как лопнула поверхность моря и души лодок взлетели к небу водяными столбами.

Картина очерчивалась следующая: десять или восемь боевых подводных лодок старого Черноморского флота покоились на внешнем рейде Севастополя, а две или четыре – под самым носом, в Северной бухте. На дно подплав пустили в апреле тысяча девятьсот девятнадцатого года по приказу союзного командования. «Английские штыки», помогавшие Деникину в Крыму, испугались прихода Красной армии, поэтому согнали матросов на берег, а лодки оттащили паровыми буксирами в море и продырявили подрывными патронами. Взрывчатку закладывали против дизельных машин. Сделав свое черное дело, интервенты бежали на Кавказ.

Отгремела революция, судоподъемные партии объединили в Экспедицию, внимательнее зарыскали по морскому дну подводники. Цвела и крепла Республика Советов, но не так буйно и не так сильно, как хотелось бы: промышленность огромной страны зависела от ржавого металлолома, а флот – от ржавых «утопленников».

В тысяча девятьсот двадцать шестом году подняли «Орлана», в двадцать седьмом – «Карпа». Восстановили и передали Черноморскому флоту. Продолжили поиски оставшихся десяти лодок.

Каждое утро – с благословения природных стихий – выходили катера в море и волочили по морскому дну стальной трос или веревку с грузами. Зацепят что-нибудь, остановятся, поднимут на сигнальном фале красные флаги – и заскучавший водолазный баркас снимается с бочки посреди Северной бухты, спешит на помощь. Идет под воду водолаз, но вместо лодки находит старый чугунный якорь, камень, корягу. Трос выбирают наверх, буксиры меняют галс и продолжают тралить – тягучая, неблагодарная маета. Водолазы возвращаются в бухту.

Подчас искали и баркасами.

Тем утром водолазный баркас «Луфарь» («Единственный и неповторимый, – любил повторять боцман, – как и рыба луфарь в своем семействе»), на котором третий год служил Миша Куган, выбрался тихим ходом в спокойное синее море и пошел зигзагами. Водолазы столпились у рыжего ящика металлоискателя и терпеливо поглядывали то на циферблатную стрелку, то на изогнутый кильватерный след.

«Луфарь» вилял. Медный хвост металлоискателя шарил по грунту за кормой, длиннющий, настырный. Молчал звонок.

Куган стоял дальше всех от прибора, и это его устраивало: над ящиком нависал Захар Левидов, большой, жилистый, с руками, сплошь покрытыми замысловатыми татуировками. Его товарищ по водолазной школе. После того злосчастного погружения они так и не объяснились. Как на это решиться, Куган не знал. Да и о чем говорить наперво? О пережатом шланге? О том, что ничего не было… тогда, на набережной, когда Настя Левидова сама остановила Кугана, видно, хотела выговориться. Тараторила о скорой радости материнства, хотя по ее фигуре заметно не было. Куган хлопал глазами и заколдованно косился на темные, спадающие до талии волосы девушки: как бы они повели себя под водой?

Куган покосился на Левидова (тот сворачивал папиросу), незаметно вздохнул и, глядя на уходящий под воду плетеный трос, стал думать о своих питомцах. Позавтракали они хорошо, на обед Гальченко, благодушный увалень-кок, варганил щи и пирожки с луком, но хорошо бы побаловать малышей сухопутным лакомством: раздобыть жучков-червячков.

Стоящий рядом с Куганом молоденький водолаз Васька Клест мурлыкал под нос «Залив Донегал», часто исполняемый на гитаре старшиной Агеевым:

– Бурно плещут волны – страшен Донегал. Много рифов в море и подводных скал…

Песня рассказывала о бунте на ирландском корабле. Из разговора в кубрике, куда в последнее время Куган наведывался редко, он узнал, что песня положена на стихи Есенина. Поэта было безумно жаль, такой молодой и талантливый, а оно вон как вышло…

Клеста считали невезучим. Как ни спустится на грунт – или найдет не то, что ищут, или вовсе ничего не найдет. Другие водолазы ходили после него – удача, а он все мимо. Только дорогу показывает. Невезучий, как есть. Товарищи шутили, что Клест не нашел бы и «Черного принца», даже шагая по сундукам с золотом.

– Глянь!

Стрелка дернулась. Пронзительно забренчал на всю палубу электрический звонок: медный хвост задел какую-то железяку.

Агеев поднялся с канатной бухты и, выпрямившись струной, вслушивался в протяжный «дзинь». В дверях камбуза замаячила белоколпачная голова Гальченко.

– Стоп машина! – скомандовал в переговорную трубу капитан «Луфаря». – Отдать якорь!

Звонок гремел уверенно, перекрикивал машины баркаса. Зацепили что-то крупное. Может, на этот раз повезло! Но Кугана проняло. Внезапная тревога отличалась от привычного волнения, которое появлялось каждый раз, когда на дне находили затонувшее судно или корабль. Куган терял покой, становился нетерпелив: скорее бы поднять наверх.

Сейчас было иначе. Недоброе предчувствие скрутило кишки.

– Двадцать семь метров! – доложил вахтенный по меткам лотлиня.

Команда собралась на палубе. На солнечный свет поднялся даже кочегар с черным от угольной пыли лицом – вылитый черт.

– Лодку нашли, – сказал боцман. – «Кашалота» или «Кита».

– Спор? – предложил машинист, вытирая широкие ладони о промасленную спецовку. – Ставлю на «Карася» и «Судака».

– Мельчишь, – усмехнулся водолазный инструктор Моцак. – Рыбешка против китообразных.

– А моя рыбешка проворней, – подмигнул машинист. – Ну что, спор?

– Идет! – Боцман снял фуражку и протер лысину.

– На что?

– На спичечницу твою серебряную! В комплект к моему портсигару.

– Дело! Только комплект я соберу. Был твой портсигар, а станет мой.

Ударили по рукам.

Из-за приличной глубины «Луфарь» стал на плавучий якорь. В неподвижный воздух выкинули флаг – красный, черный, желтый, синий треугольники, – предупреждающий о спуске под воду.

– Водолаз Куган, одеться! – распорядился Моцак.

– Есть! – ответил Куган и пошел в рубку.

Водолазные рубахи напоминали кожу трупов, грязно-зеленые оболочки, из которых достали и выскребли все лишнее. Старые, ободранные, заплатанные, они висели на плечевых распялинах и пахли морем (новая же прозодежда первое время остро пахла каучуком).

В рубку юркнул водолазный врач. Он бегло осмотрел водолаза, позаглядывал в уши – как там барабанные перепонки, затем присел на ящик подводного освещения и дал добро. Куган натянул шерстяное белье, чулки и феску. Взял рубаху и вышел из рубки на палубу.

Качальщики уже перенесли к трапу грузы, калоши, манишку, шлем, сигнал. Водолазы Клест и Пшеницкий крепили к помпе резиновый шланг.

– Куган! В рубаху!

– Есть!

Куган сел к борту, сунул ноги в воротник костюма и натянул до пояса его брючную часть. Поднялся. Ему подали зеленый обмылок и ведро с водой, и Куган старательно намылил кисти рук.

– Подсоби, – сказал он товарищам.

Качальщики и водолазы в восемь рук растянули упругий фланец воротника, вздели кверху, и Куган, руки по швам, оказался в рубахе. Протолкнул намыленные руки в рукава, поерзал, поизвивался, обвыкая в резиновой шкуре. Да куда там: был стройным и ловким – стал бесформенным и неповоротливым.

– Сигнал! – рявкнул Моцак.

– Есть!

На сигнале стоял Пшеницкий. Он окольцевал Кугана по талии ходовым концом пенькового троса, продев его через отверстие нагрудного груза.

– На калоши!

– Есть!

Ему надели и застегнули ботинки. Приладили к поясному ремню медный футляр с водолазным ножом.

– Манишку!

– Есть!

Опустили на плечи манишку.

Пока расправляли фланец и надевали отверстиями на болты, Куган смотрел в сторону капитанского мостика, на глубоководный костюм у трапа. Панцирь из белой стали тускло блестел на солнце. Огромный рыцарь высился на железной подставке с перекладинами. Удерживаемый, точно узник, цепями и ремнями, рыцарь раскинул руки с клещами-пальцами.

Левидов занимался телефонным кабелем. На Кугана он глянул всего раз, как-то угрюмо и вкось, перед тем как прикрепить кабель к телефонному рожку на затылке шлема. «Так больше нельзя, – решил Куган, – вернусь со дна – поговорим».

– Ихтиолог, слушай, – усмехнулся Пшеницкий. – Ты только акулу на борт не тащи. Не прокормим ведь, рыбки-окуньки.

– Акулы в Черном море почти не водятся, – ответил Куган.

– О тебе прослышали!

Куган нахмурился.

– Телефон!

– Есть!

Он напялил телефонные наушники.

– Шлем!

– Есть!

На фланец манишки сел закраиной царапанный медный шлем без переднего иллюминатора. Водолазы навернули гайки.

– Куган, на трап!

– Есть!

Качая плечами, на которых будто уселось по человеку, он прогромыхал на корму и ступил на трап.

– Грузы!

– Есть!

Нацепили и подвязали – подхвостником от заднего груза к переднему – свинцовые плюшки с петлями и замком. Привинтили воздушный шланг к рожку шлема, пропустили под левую руку и прихватили к переднему грузу.

Куган взялся за поручни и лицом к баркасу спустился на несколько ступеней, по колено в воду. Над ним возвышались Агеев и Пшеницкий, последний крепко сжимал сигнал, как собственную так и не обрезанную пуповину.

– Помпа, качать! – крикнул Агеев.

– Есть!

Качальщики взялись за маховики и начали вращать привычными размеренными движениями. Пшикнул клапан подачи воздуха. Ожил, распрямляясь, гибкий резиновый рукав.

– Как воздух? – спросил Агеев.

– Идет, – сказал Куган, чувствуя ветерок на затылке.

Старшина кивнул.

– Завинтить иллюминатор!

Стекло окунули в воду за бортом, чтобы не отпотевало, и ввинтили в переднее отверстие шлема. Сжатый воздух наполнил шлем, раздул костюм.

Агеев отошел к телефонному ящику.

– Проверка связи. Раз, раз, водолаз.

– Есть. Слышу хорошо.

– Как здоровье?

– На тридцать метров!

Агеев вернулся и шлепнул водолаза по макушке шлема. Перед иллюминатором возникло терпеливое лицо с морщинками у глаз. Куган прочитал по губам:

– Ни пуха, Миш.

– К черту, Валентиныч, – глухо сказал он и стал сходить в воду.

Вода покрыла грузы, манишку, плечи. Водолаз стравил из скафандра воздух, погрузился с головой и, делаясь легче, плавно заскользил вниз.

И только тогда вспомнил, что забыл, как водится, посмотреть на небо.

* * *

Бывало, снилось, что он плывет на рыбий лад, как камбала, горизонтально движется в зеленоватой воде. Останавливается, парит – не связанный с поверхностью, свободный от веревок и шлангов, тяжелых калош и медного колпака. Он мог плыть километр за километром в чужом безмолвном мире, свободный и маневренный. Он делал сальто, мертвые петли, переворачивался вверх ногами, парил, опускался на глубину и взмывал вверх, обгоняя цепочку собственных пузырей. Он дышал под водой при помощи волшебных легких и был абсолютно счастлив…

Куган потер носом запотевшее от дыхания стекло.

Судно темнело в придонном сумраке – мрачное, длинное, обросшее раковинами и морским мхом.

Отвратительное.

Он будто видел его в ночном кошмаре, который еще не сгинул из памяти. Однако ему давно ничего не снилось, ни кошмары, ни обычные сны. Лишь пустота, рвущаяся черными пузырями.

Или он спит сейчас?

Судно лежало на грунте с дифферентом на нос. Оно напоминало подводный утес, но еще не настолько было разрушено водой, чтобы казаться уродливой поделкой моря.

Длинная темная туша.

– Нашел, вижу, – сказал Куган в телефон.

– Лодка?

– Нет. Что-то большое.

Сверху некоторое время медлили, потом Агеев ответил:

– Осмотри.

Каменный краб волочился по заиленному тросу, свисающему сверху. К обшивке прилипли темно-фиолетовые мидии – старые, в наростах. Среди раковин ползали вечно голодные рапаны. У дремлющей громады сновали бледно-молочные медузы.

В зыбкой глубинной тишине водолаз двинулся в обход находки, не сразу решив приблизиться к ней на расстояние вытянутой руки. На обшивке пульсировали, сжимаясь и разжимаясь, бутоны губок. Голодные рты. Трижды он поднимал руку, чтобы дотронуться до обросшего корпуса. Осмелился на четвертый.

Он не испытал и толики радости от находки. Наоборот. Ему было страшно, и он не понимал почему. Куган чувствовал себя испуганным мальком, плывущим мимо древней морской рептилии.

Хотел бы он стать невезучим, как Клест, и не найти это судно.

Тенью прошла над головой какая-то рыба. На обшивке гнездились слизистые грибы. Сардины кружили вокруг огромного заиленного пера горизонтального руля…

Куган остановился.

– Похоже, все-таки лодка, – сказал он в телефон.

– Как понял?

– Вижу горизонтальный руль.

– Продолжай осмотр.

Он побрел вдоль огромной подводной лодки, поглядывая, чтобы не перепутались его провода и шланги. Рука в перчатке скользнула по обшивке, счищая ракушки, – с лодки будто капала черная кровь. Капель быстро закончилась, проступил металл, в который въелись мелкие водоросли. Куган заметил, что растительности и живности становится все меньше, как будто лодка была сосной, неодинаково поросшей мхом с разных сторон.

Корпус субмарины возвышался над водолазом скальным утесом. Ничего удивительного, что он не сразу понял, что видит. Не с «Барсом» ведь встретился. А вот бывалый, обточенный морем Агеев наверняка разобрался бы шибче… Спор?

Его не покидало ощущение, что это не кенотаф. Лодка не пуста.

Куган наклонился и приложил шлем к корпусу. Тут же отдернул: почудился глухой стон.

Водолаз пошел дальше.

Через десяток шагов остановился, покусывая губу.

В борту зияла огромная пробоина.

Так искалечить корабль мог только взрыв. Мина или торпеда. Вогнутый, рваный металл дыбился внутрь лодки. Безобразно оплавленная, разрушенная переборка между легким и прочным корпусами, панцирем субмарины. Отогнутое ребро шпангоута. Перебитые трубопроводы.

Куган отошел на несколько шагов. В районе пробоины корпус не оброс всяким-разным: на ржавом металле виднелись вмятины и трещины. Сбитый с толку, Куган достал фонарь и посветил вверх. Ни водорослей, ни ракушек, ничего. Номеров и опознавательных знаков он тоже не увидел, но сейчас его волновало не это. Судя по сильному обрастанию корпуса с противоположного борта, лодка лежала здесь давно, не одно десятилетие. Но если судить по чистому металлу рядом с пробоиной… Что стало с буйством флоры и фауны в этой части судна?! Как такое возможно?!

Увиденное не складывалось в логичную систему, ковыряло разум.

Куган приблизился и направил луч в пробоину.

Отсек за прочным корпусом был расточительно просторным для подводного корабля. Тусклый круг света скользил по пайолам. Высматривал аварийный инструмент, разбросанный взрывом и потоком воды. Опрокинутый металлический шкаф. Кольца и крюки в переборках. Луч фонаря осветил дверь, перекошенную, сорванную с нижней петли и отогнутую от комингса; между петлями застрял комбинезон.

Лампочка фонаря вдруг угасла. А может, вьющаяся мгла в дальнем конце помещения была слишком плотной?

Куган выключил фонарь и задумался.

Назначение практически пустого пространства за пробоиной сбивало с толку. Ему понадобилось несколько минут, чтобы собраться с мыслями. И он доложил:

– Осмотр с грунта завершил.

– Приняли, – ответил Агеев.

Куган ждал.

Сейчас ему прикажут выходить. А после придумают, как поднять лодку целиком. Или застропят и вытянут грузы и механизмы, выпотрошат отсеки, потом взорвут корпус и поднимут частями. Это проще, чем запустить неуклюжего водолаза в тесное нутро поврежденного корабля, где надо постоянно контролировать шланги и кабели: не передавить, не повредить, стараться не разрезать резиновую рубаху; всех опасностей и не угадаешь. Вдобавок плохая видимость, внезапный сдвиг поврежденного оборудования. Уж лучше войти в клетку со львом.

– Миша, поднимайся, – сказал Агеев, который видел дело насквозь.

У Кургана отлегло от сердца. Уголок его рта дернулся, но улыбки не вышло. Виски заломило, словно кто-то сдавил ему голову. В ушах загудело, плеснуло море. Остро запахло тухлой рыбой, и вместо облегченного «есть!» он произнес:

– Разрешите осмотреть внутри.

– Не понял. Повтори.

– Хочу обследовать отсек.

– Обалдел? Будет.

– Своей шкурой рискую.

– И моей – буксиром.

– Там что-то есть. Внутри.

– Что?

Он снова посветил в пробоину. Мрак в отсеке уже не казался таким густым и пыльным. Настырный, окрепший луч фонаря нашел дорогу и вырвал из мрака…

– Вижу ящик, – сказал Куган.

– Повтори.

– Большой ящик.

– Дай минутку.

Конус света пронизал воду, и бледно-желтый круг загорелся на боку странного ящика.

– Слишком рискованно, – сказал руководитель спуска. – Ты знаешь правила.

Он понимал риски. Но в голове оглушительно взревело море, а искушение заглянуть в ящик накрыло волной.

– Так правила допускают. При соблюдении требований и прочее… помните?

– Самый умный?

– Валентинович, справлюсь. Пробоина огромная, пройду с запасом. А поднять лодку всегда успеем.

– Миша… – Голос Агеева оборвался, но Кугану показалось, что старшина, по обыкновению, проворчал: «В сани лечь спешишь».

Придя в отряд, Куган поначалу недоумевал: «Какие сани?» Пшеницкий растолковал: «Раньше покойников катили на кладбище на санях, даже летом. Такой, рыбки-окуньки, древний обряд. – И добавил с шутливым прищуром: – Валентиныч наш тоже древний».

– Не понял.

– Как себя чувствуешь?

– Чувствую себя хорошо.

– Ладно, разрешаю. Только осторожно.

– Есть осторожно.

– Жди. Спустим свет.

Гул исчез, виски отпустило, вонь лежалой рыбы выветрилась из шлема, но Куган не чувствовал облегчения.

Простая задача? Зачем он это сказал? Зачем убеждал старшину?

Сильный соблазн узнать, что в ящике, улетучился. Сейчас он мог быть на полпути к поверхности, черноморскому небу и солнцу…

Рваные края пробоины щетинились стальными заусенцами. Стайка окуньков вылетела из темноты, пересекла луч фонаря и бросилась к иллюминаторам. Куган отступил и потряс головой.

От мысли, что ему придется лезть внутрь лодки, по спине прополз холодок. И не потому, что шланг и кабеля могли зацепиться за что-нибудь острое.

Водолаз посмотрел вверх, набрал в рубаху воздуха и, перебирая руками, всплыл на палубу. К нему тут же поползли черные, толщиной с руку, щупальца. Извиваясь, они тянулись к человеку.

Куган сморгнул.

Черные тросы неподвижно лежали на палубе. Куган не понимал, на что смотрит: толстые тросы не походили на обрывки лееров или антенны, а иных «тросов» на палубе субмарины быть не могло. Но вот они – словно из лодки вытянули жилы. Вспомнилась страшилка, которой его первый инструктор, пожилой великан с желтоватыми от никотина усами, пугал новичков: при починке плотины сильное течение присосало водолаза к трещине, сломало в хребте, сорвало с костей мясо и выдавило до последней капли.

Куган обошел палубный люк. Палубное орудие, ржавая пушка с закупоренным пробкой стволом (семьдесятпятка?), было развернуто на правый борт. Рубка торчала из корпуса прямоугольным горбом.

С каждой минутой подводная лодка отталкивала водолаза все сильнее.

Видимо, после того учебного погружения он так и не пришел в себя. Надеялся, что ему удалось заткнуть течь, но ошибался.

Дурное предчувствие изматывало. Рядом с лодкой он не чувствовал себя в безопасности. Тревога витала в воде, как планктон, ворсинки водорослей, частички песка и ила.

Ах ты ж!

Невесть откуда выскочившая рыба-игла царапнула по шлему острым носом. Следом налетела другая – ткнулась в стекло, точно наконечником гарпуна. Куган взмахнул руками. Рыбы разбежались, но только для того, чтобы напасть сбоку. Теперь их было пять или шесть.

К ним присоединились пятнистые морские коровки. Рогатые головы, выпученные глаза, короткий хоботок рта. Кожа, покрытая ядовитой слизью. В скафандре водолаз был в безопасности, но мельтешение рыбок сбивало с толку.

И чего прицепились?

Он глянул в боковой иллюминатор. О стекло терлась широким боком солнечная рыба – не та ли, что в прошлый раз удрала восвояси?

Серый хвост хлестнул по козырьку манишки. Замелькали плавники, хвосты, глаза, огромные зевы. Отдельные рыбины так широко открывали пасть, что могли при желании заглотить его руку.

Численность агрессивных приставал росла. Как и разнообразие. Вокруг Кугана вились гребневики, похожие на мелких медуз, морские дракончики, зеленухи, барабульки, ерши, кузовки. Больше всего усердствовали морские коровки и рой ласточек-монашек. Наскакивали, бодали, скреблись, поклевывали и пощипывали.

Куган давил головой на золотник, но рокочущие вереницы пузырей не пугали нападавших. Размахивал руками – без толку.

Нектон прыгал на водолаза, как металлическая стружка на магнит. Подводный мир ошалел, вел себя неправильно, дико, зло. Словно мстил за что-то. Или…

Основные силы рыб атаковали с одного бока. Как будто хотели подтолкнуть его, направить. Куда?

Куган шагнул с палубы и почти «упал» на грунт. Бычки не отставали от него ни на шаг. Сизая дымка застлала круглые стекла, и он на время ослеп. Ждал, пока осядет муть и вокруг прояснится.

Рыбы зашли с другой стороны. Обзор загородила зубастая пасть.

Он шагнул вправо, затем влево. Повертелся – и тогда понял.

Его толкали к пробоине.

Он не успел это осмыслить: мглистый слой воды над головой вскипел красным светом.

Наглые рыбы окрасились в сочно-красный, оранжевый, желтый – Куган даже зажмурился: глаза привыкли к выцветшим подводным оттенкам и синеватым очертаниям предметов – и бросились врассыпную от яркого сияния глубинной лампы.

Красный свет разросся, и в этом пылающем ореоле показался спускающийся водолаз. В искрящем тумане змеились воздушный шланг, кабель-сигнал и телефонный провод. Мощная водолазная лампа просвечивала насквозь волнистых медуз, зажигала их, как праздничные фонарики.

Белое засвеченное пятно лица было обращено к Кугану.

Он гадал, кого послали страхующим водолазом. Выбор был невелик. Пшеницкий стоял на сигнале, значит, водолаз с лампой – либо невезучий Клест, либо враждебный Левидов.

Свинцовые подошвы калош коснулись грунта в трех шагах от Кугана.

Страхующий водолаз проверил шланг и кабеля, затем подступил и посмотрел в упор. Лицо Левидова за стеклом иллюминатора было угрюмым.

– Принял напарника? – спросили сверху.

– Принял, – ответил Куган.

Левидов опустил лампу с толстыми стеклами. К его поясу крепился мешок. Куган уже догадался, что в мешке: пластыри из плотного брезента и подводные прищепки.

Левидов изучил пробоину. Чувствовал ли он, глядя на странный металлический ящик, нечто похожее на страх? Куган в этом сомневался. Возможно, злость. Но не страх.

Напарник закончил с пробоиной, повернулся, надвинулся и прислонил свой шлем к шлему Кугана. Глянул пристально.

– Пойдешь внутрь, – как в пустом доме, прогремел в шлеме густой голос Левидова. – Я присмотрю.

Перед тем как отстраниться, водолазы стукнулись медными лбами. Шлем Кугана зазвенел колоколом. Левидов специально?

Лампа осветила изуродованное железо. Водолазы наложили брезентовые пластыри на зазубренные края пробоины и закрепили прищепками. Левидов передал лампу Кугану, а сам включил фонарь.

В мутной воде повисла парочка прозрачных, будто обескровленных рыбок. Хрупкие скелетики, красные нити пищевода. Некстати вспомнилось бледное лицо Насти, жены Левидова. Куган мотнул головой и полез в дыру.

* * *

«Там море полно угроз,

Там ветер многих унес,

Там жил когда-то матрос

С женой – продавщицей роз».

Настя была славной девушкой, тоненькой и длинноволосой, как русалка.

Своей женитьбой Левидов гордился: она рыцарски искупала последствия опрометчивого поступка. В разговоре с товарищами по водолазной станции он шутливо называл супругу «Моя царица морская». Молодожены снимали рядом с набережной квартирку на две комнаты и кухню.

На берегу и случилось то роковое, как быстрый подъем на поверхность, недоразумение.

Настя остановила Кугана у кафешантана и зачирикала о том, что хочет сына: мальчики самостоятельные, а девочки шебутные. Пересказывала запомнившееся из книжки о младенцах. Ее бессмысленные слова баламутили что-то в его душе. Сумеречно горело небо над заливом. Угольно темнел закоулок, в который Куган и Настя как-то незаметно сместились, чтобы не мешать прохожим.

Там их и застал Левидов.

Остановился на краю света уличного фонаря, высокий и поджарый, но не взорвался, не закричал, а замер на мгновение, молча козырнул и пошел дальше. Куган обомлел. От нервности у него задергалось веко. «Вот ведь», – только и смог сказать тогда Куган. Настя заметила, что он изменился в лице, оглянулась на набережную, но под фонарем уже никого не было.

Ночью, в каюте баркаса, наполненной зловещими тенями от неспокойного моря, Куган не сомкнул глаз.

Собирался поговорить с Левидовым утром, да не решился подойти. Когда нечего объяснять, объясняться особенно трудно. Левидов держался холодно и отстраненно.

А через неделю Куган едва не умер.

Во время учебного погружения на пятнадцатиметровой глубине у него неожиданно кончился воздух. Застучало в висках, перед глазами поплыли черные круги. На поверхность его вытащили с потемневшим, дергающимся лицом и налитыми кровью глазами, готовыми вывалиться из глазниц. Две недели провел он в морском госпитале, первые несколько дней отхаркивался кровью.

Как воздушный шланг попал под станину водолазной помпы, где его передавило, лишив Кугана воздуха, осталось загадкой. Вроде как ужасная случайность, и некого слать в арестантские роты.

Куган поправился телом, но не разумом. До происшествия был прыток и весел, имел своеобразные привычки. После – перестал ходить на берег (боялся смотреть на девиц), за столом кают-компании молчал, в свободное время запирался в каюте. Единственной отдушиной стали морские питомцы.

Он перестал видеть сны. Кошмары мерещились наяву. В этих кошмарах он будто менялся с Левидовым местами: высокий, с черным лицом недоутопленника, Левидов следил за ним из темноты.

Куган видел моряков, идущих по лунной воде. У моряков были громадные желтые головы, не головы даже – понимал он, присмотревшись, – а голые черепа.

Видел гнезда из водорослей, кружащие в море.

Видел, как в окошко каюты заглядывает Черный Водолаз. В зеленой воде за стеклами водолазного шлема плавали живые глазные яблоки.

Жизнь в бригаде протекала мирно и дисциплинированно, но Куган плохо понимал, что с ним делается. Стал напряженным и замкнутым. С одной стороны, ждал нового удара, как человек, сделавший пакость (но ведь не делал!) и теперь ставший игрушкой в более сильных руках. С другой, внутренне беснуясь против Левидова (гад! гнус! душегуб!), все же сомневался: а если тот не виноват? А предъявить, выяснить все не решался…

После того погружения пропало чувство, что впереди – бездна лет: десятилетия, может, даже век – а что, вдруг он из породы долгожителей? Но теперь… теперь он боялся заглянуть дальше завтрашнего дня. Каждый новый спуск таил в себе смерть, очень близкую, приметившую его.

Возможно, Черный Водолаз был посыльным смерти. Злом из глупой легенды.

«И там, где он проплывет, рыбы жрут человечину».

* * *

Среди обломков острого металла Куган пробрался внутрь разгерметизированного отсека. Обернулся. От пробоины по обшивке прочного корпуса расползлись трещины, у подволока отошла переборка. Левидов – темный силуэт на фоне глубинных сумерек – травил с руки воздушный рукав, сигнальный конец и телефонный кабель Кугана, чтобы те не терлись о края пробоины.

Куган поднял лампу и осторожно двинулся вдоль герметичной переборки, покрытой накипью ржавчины; заденешь – поднимется ржавая муть. Перевернутый узкий шкаф неизвестного назначения усеивали тумблеры, клавиши, лампочки и круглые измерительные приборы (условные обозначения на шкалах были нечитаемы).

Куган внимательно смотрел, куда ставит пудовые калоши. Шаги отдавались глухим стуком. Внутри корпуса, как и снаружи, рядом с пробоиной, совсем не было морской растительности: водорослей, травы, грибов – необъяснимая избирательность!

Куган сосредоточился на ящике, большом металлическом ящике в дальнем углу помещения.

Что в нем?

На красный свет ламы выплывали разбуженные морские ерши с ядовитыми гребнями и шипами. Они окружили Кугана, но не лезли в стекла. Он махнул лампой. Рыбы лениво раздвинулись, дружно кувыркнулись на другой бок.

Пайолы кренились в сторону носа лодки. Крадущийся водолаз чувствовал себя вором. Он вздрогнул, задев что-то латунным носком галоши. Посмотрел вниз. Наклонился, поставил лампу и подобрал заржавелый наган. Потер ладонью барабан, покрытый бурой плесенью, затем с усилием переломил револьвер. Патронов было три – из камор выглядывали позеленевшие капсюли. Куган повертел наган в руке: офицерский или солдатский? Кто и на что истратил четыре патрона?

Он положил наган, потянулся за лампой и выругался в шлем – со страху.

– Что у тебя? – тут же спросил Агеев.

– Да так…

– Не понял! Повтори!

– Здесь мертвец.

Мощная подводная лампа тускло светила в мутной воде. Мертвец прятался в правом ближнем углу от пробоины. Вздувшееся тело в остатках флотского костюма было зажато между куском обшивки и ребром шпангоута и висело головой вниз.

Про такое не писали в книгах. А если писали, то не так. В книгах водолазы храбро сражались с акулами и осьминогами, пробирались в каюты погибших кораблей и поднимались на поверхность с сундуками, полными золота.

Куган помнил книгу, точнее картинку из книги. Скелеты в пиратских костюмах за столом кают-компании. Парящие над столом бутылки и кубки. Налипшие везде, где только можно, морские звезды. Маленькая рыбка, выплывающая из распахнутой челюсти скелета-капитана: он, видимо, собирался сказать тост. И замерший в дверях водолаз с удивленным лицом в круглом смотровом окошке медной головы. Водолаз с картинки не был испуган, разве что немного растерян: не каждый день встретишь под водой живых скелетов. Куган не сомневался, что нарисованный водолаз с честью выйдет из сложившейся ситуации. Даже если скелетов разозлит человеческое присутствие.

Такой же уверенности в собственных силах у Кугана не было.

Мертвец смотрел на водолаза. Морская вода отслоила кожу, лицо треснуло черной сеткой вен, вытаращенные глаза помутнели. С толстых пальцев сошли ногти и кожа.

Сохранность останков будила тревогу. В воде трупы разлагаются быстрее, чем на воздухе. Подводные флора и фауна набрасываются на мягкие ткани и огладывают до костей, перво-наперво объедая череп. Тина окутывает оголившийся скелет, и за него берутся черви и бактерии.

Но морская живность, микроорганизмы и падальщики не стали лакомиться мертвым моряком. Или им запретили… Кто?! Не дури!

Такое не так просто объяснить.

Невозможно.

Рядом с мертвецом Кугану вдруг сделалось невыносимо страшно – хоть улепетывай.

Забыв про осторожность, он поспешил к ящику.

– Миша, что с мертвецом?

– Кажись, захлебнулся после взрыва.

– По скелету понял?

– Целехонький. Будто неделю назад утоп. Чушь какая-то. И сама лодка… обросла как попало, здесь есть, а там нет.

– Хм. Ладно. Глянь ящик и выходи.

– Есть.

Размерами и формой ящик походил на гроб. Длинный, металлический, с позеленевшими углами, он покоился на низкой сварной тумбе с основанием. Куган ощупал борта ящика, крышку – тусклую, пятнистую. Присвистнул:

– Серебро!

– Повтори.

– Похоже, ящик из серебра.

– Закрыт?

– Пока не разобрался.

У серебряного «гроба» были бронзовые или медные ручки, источенные гальваническими токами. Водолаз поставил лампу на край крышки, наклонился и прочитал выбитую на серебре надпись:

«УМР-1 Vladivostok».

Почему половина надписи на русском, а другая половина – латиницей? И каким боком здесь далекий Владивосток?

Куган прикинул, как лучше застропить ящик, чтобы поднять его на баркас. Получится ли подтащить лебедкой к пробоине, не перерезав корпус?

Он схватился за ручку и попробовал приподнять ящик. Как бы не так. Сидит намертво, как донка на креплениях.

Он вспомнил, как разгружал в Балтийском море торговое судно, затонувшее во время Первой мировой войны. Раскачивал легкие ящики со свечным воском – и те весело взлетали вверх квадратными деревянными «пузырями». Они охотно отлипали от днища и друг друга и, высвободившись, прыгали под палубу. А затем, согнанные в люк, спешили к баркасу.

Куган широко расставил руки, подцепил крышку за выступающий край и потянул вверх: может, повезет?

Не сегодня.

Замочная скважина пряталась под шторкой в форме лепестка. Или клыка. Водолаз сдвинул шторку и досадно ковырнул отверстие пальцем.

– Заперто.

– Понял. Возвращайся.

Куган не ответил.

К лампе подводного освещения подплыла длинная рыбина.

Сарган. Что забыл на такой глубине?

Ярко переливалась мелкая чешуя. Морская щука вильнула змеиным телом и распахнула тонкие челюсти.

Куган смотрел хищнику в рот, похожий на длинный клюв или ножницы, лезвия которых усеяны мелкими острыми зубами. В желобе нижней челюсти лежало что-то инородное.

Водолаз медленно протянул руку к саргану, двумя пальцами взял предмет и, не веря своим глазам, поднес к окошку шлема.

Да ладно…

Он смотрел на длинный ключ с фигурной головкой и бородкой с канавками в форме креста.

Сарган шевельнул плавниками и скрылся из виду. Будто спустили тетиву.

– Миша, слышишь меня?

– Дай минутку.

– Хорошо.

Куган вставил ключ в замочную скважину на крышке ящика.

Повернул.

Он слышал громкое шипение воздуха за ухом, дробь золотниковых пузырей о подволок субмарины, собственное хриплое дыхание.

Повернул второй раз.

Надсадно стучало сердце.

Третий.

Замок щелкнул и открылся.

«Эй, палач ты! Бей! Не трушу…»

Он трусил, но, перевесив лампу на крюк в переборке, ухватился за выступ крышки, согнул колени и рванул. Проржавелые петли и уголки поддались напору – крышка ящика откинулась.

Он не успел рассмотреть, понять, осмыслить, что видит: левое бедро пронзила колющая боль.

Сатана!

Зубастые «ножницы» прихватили ногу водолаза. Гадкие иглы проткнули резиновый костюм и впились в кожу.

Стиснув зубы, Куган взял саргана двумя руками за спину и рывком сломал хребет. Отбросил, и рыбий трупик поплыл в сторону.

Куган осмотрел укушенную ногу через стекло. Из порезов в рубахе бурыми струйками тумана курилась кровь. Соленая вода проникла в костюм, йодом защипала ранки.

Водолаз распрямился над ящиком.

И правда – гроб.

Там лежала голая женщина с бледной морщинистой кожей. Крепкие ноги. Промежность, похожая на заплесневелую рану. Вздувшееся брюхо. Большая висячая грудь. Нет, не женщина, потому что у нее была рыбья голова.

Воздух застрял в груди – Куган долго не мог выдохнуть. Закашлялся.

Это было невозможно, страшно, за гранью привычной жизни.

Из кокона зеленоватых волос торчала вытянутая голова с круглым ртом, похожим на присоску, усыпанную желтыми клыками. В глубине миножьей пасти виднелся костистый язык. Между выпуклыми глазами, расположенными по бокам головы, темнели провалы ноздрей. Глаза были затянуты полупрозрачной пленкой. Под бесчелюстным ртом, обрамленным кожными лепестками, болтался кожистый мешок. Алые отверстия на шее, видимо, являлись жабрами.

Человекорыба.

Вид существа отталкивал каждой деталью. Перепонки между шишковатыми пальцами. Огромные загнутые ногти. Рыхлая кожа, как у какой-нибудь прачки. Вместо волос – копна водорослей. Слой слизи, как водолазная рубаха, покрывал тело.

Куган давно мечтал найти необыкновенную рыбу, эти мысли одолевали его. Но существо в ящике не будило радость заветной находки. С таким рыбозверем не сойдешь на берег, упрятав в корабельную лохань, не сядешь в троллейбус до Института рыбоведения, чтобы выяснить его научную ценность…

Он смотрел на существо в гробу сверху вниз, не зная, что делать. Мыслей было много, но они не клеились в единое целое.

Изнутри гроб был покрыт какими-то символами, чаще всего повторялись волнистые горизонтальные полосы.

Рука Кугана сама легла на рукоять водолазного ножа, вкрученного в медный футляр.

Из влагалища рыбоженщины, как из пещеры, выбрался мелкий, размером с ноготь, краб. Кугана замутило. Он опустил взгляд и что-то заметил на широкой, как ласта, ступне существа. Между большим и указательным пальцами сквозь плотную желтоватую перепонку было продето плоское металлическое кольцо с гребнем; на внешней стороне кольца были высечены какие-то цифры.

Водолаз распрямился и отступил.

– Миша? – позвал в наушнике Агеев.

Куган смотрел в гроб. На рыбью голову.

Внезапно полупрозрачная пленка, которой были подернуты глаза существа, треснула и разошлась, а сами глаза по-крабьи выкатились. В мутной склере неподвижно стояли большие черные радужки.

Куган задохнулся.

Воронка рта шевельнулась, раздуваемая водой. Жуткие зубы будто раздвинулись. Жаберные отверстия вытолкнули дымные струйки воды.

Непослушной рукой водолаз стал вывинчивать нож. Один оборот рукояти по смазанной маслом резьбе, второй… Свет лампы падал на ящик-гроб, и страшные глаза существа стеклянно блестели красным. Третий оборот…

Рука водолаза замерла, опала с рукояти.

Не отрываясь, он смотрел в гроб. Взгляд твари укачивал. В затылке покалывало. Боль в укусе усилилась, будто из раны тянули кровь.

Оцепенение смерти медленно сползало с рыбоженщины. Она приподняла страшную голову, и длинные зеленые волосы, точно водоросли, поплыли в разные стороны, распрямляясь и шевелясь.

– Миша! Слышишь меня?

Куган онемел от страха. Судорожно дрожали веки. Туманился рассудок. Его словно накрыло тяжелой формой глубинного опьянения.

Узловатые волосы-водоросли тянулись к водолазу, но им не хватило длины.

В голове несвязно вертелось: «Зачем я сюда полез?», «Сколько спят рыбы?», «Почему серебро?», «Некуда возвращаться…»

Куган похолодел.

Перепончатая рука поднялась из гроба и, неестественно изогнувшись, схватилась за борт. Горбатая тварь села в ящике. Медленно. Муторно. Как существо, истощенное длительным голоданием.

Одуревший, он услышал свистящий звук. Проблемы с воздухом в шлеме? Слуховые галлюцинации? Нет, это его хриплое дыхание… он сам… сипит и трясется, как люстра в ресторанном зале попавшего в шторм лайнера. Стыд подводный!

Им овладел гнев – помог очнуться.

Чахлый луч света от фонаря Левидова скользнул по отсеку и остановился на рыбоженщине. Тварь обернулась к пробоине. Луч света дрогнул и погас.

Куган шагнул назад, уперся в переборку и двинулся вдоль нее. Лампа осталась на кольце, но не было силы, способной заставить его вернуться. Воздушный шланг, пеньковый сигнал и телефонный кабель вились к дыре в корпусе субмарины. Куган не видел силуэт напарника и не надеялся увидеть.

Левидов сбежал.

Куган собирался последовать его примеру. Он посмотрел на гроб – и обмер.

Тварь выбралась из ящика и плыла наперерез, сложив ноги вместе и извиваясь, как дельфин. Куган снова остолбенел, наблюдая за передвижением существа, хорошо приспособленного к подводному движению. Он поднял руку, не зная толком, что собирается сделать. Начертить защитный круг, как герой той повести Гоголя?

Рыбоженщина повисла в мерклой воде возле перевернутого ящика с тумблерами и лампочками. Обвислые груди болтались, как два не отданных якоря. Глаза на стеблях качнулись в сторону шланга и кабелей – нитей, связывающих водолаза с поверхностью. Куган надеялся, что тварь не понимает, на что смотрит.

Путь к пробоине был перекрыт. Куган заозирался в иллюминаторы в поисках спасения.

Покосившаяся дверь в коридор.

А дальше? Как далеко он сможет забраться в поисках убежища, прежде чем потеряет воздух? В наушниках клокотал голос Агеева, подергался сигнальный конец: «Что с тобой?.. Что с тобой?.. Что с тобой?..» Куган не настолько пришел в себя, чтобы ответить. Да и что сказать? Сейчас он умрет…

Тварь двинулась и поплыла на него. Она не торопилась: не могла или не хотела. Куган попятился вдоль переборки. Человек и рыбоженщина обменивались взорами, выражающими каждый свое: страх, мертвое любопытство. Он вспомнил о ноже и дотянулся пальцами до рукояти. Прокрутил – четвертый оборот…

Гибкая, как змея, рука твари оплела его ногу. Куган дернулся назад, рука-щупальце обвилась вокруг его бедра двумя кольцами, сдавила туже. Перепончатая кисть ткнулась в подколенную ямку, по резине заскребли когти. Другое щупальце захлестнуло вторую ногу водолаза. Остатки слизи – защитного слоя, выработанного во время спячки? – сползали с гибких рук. Тварь выглядела обессиленной, но оттого более опасной. Черные глаза глубинной рыбы слепо пялились на него снизу вверх. Хищная воронка рта близилась к ране от зубов саргаса.

Куган рывком вытянул нож из устья футляра. Заливающий помещение красный свет отразился на узком стальном клинке с односторонней заточкой. Куган стиснул деревянную рукоять, обработанную влагоотталкивающим составом, размахнулся и ударил.

Вода искажала цель, к тому же он размахнулся слишком сильно – и попал не туда, куда целился. Нож сорвался с мерзкого щупальца.

Куган ударил снова.

Вода вокруг окрасилась черной кровью. Тварь заревела и отпустила.

От громкого звука у водолаза захлопало в перепонках. Он развернулся и, не думая о шланге и кабелях, неуклюже метнулся к двери. Внутренности крутило от страха.

Он навалился на дверь с такой силой, словно хотел перевернуть лодку. Захрустели ракушки. В голове билось оборванное, многовариантное «сейчас». Феска сбилась на мокрый лоб, глаза застилал соленый пот.

Сейчас…

Сейчас…

Сейчас…

Сейчас, так и не получив ответа, его начнут вытягивать на поверхность – прямо в руки-щупальца твари.

Сейчас рваный металл пробоины перетрет его воздушный рукав до спиральной проволоки.

Сейчас тварь из гроба прыгнет на него и вгрызется в спину под манишкой.

Сейчас…

«Сейчас» пульсировало в его голове, а голова та была в медном шлеме, а шлем – в подводной лодке, а подводная лодка – в море, а море…

Дверь провалилась внутрь, криво повисла на единственной петле. Куган протиснулся в проем и притворил за собой дверь, насколько позволял шланг.

Красный полусвет остался позади. Коридор казался дымчато-серым, будто его выкрасили в шаровый цвет. В глубине прохода царил неприглядный мрак. Правая рука Кугана по-прежнему сжимала нож. Свободной рукой он отстегнул фонарь. Свет бледным пятном уперся в круглую переборочную дверь.

Тварь снова завыла. Рядом, за дверью.

Куган опомнился и двинулся вдоль узкого прохода.

Упорядоченный мир, солнечный и понятный, остался наверху, а здесь, на глубине, лежала его потусторонняя изнанка. Загробный мир – без солнца, времени, календаря, людских голосов, почти без звуков. Куган попал сюда через омут, сквозь врата – лодку – и погружался все глубже.

Не всплыть…

По переборкам и подволоку тянулись изогнутые, как сдохшие в муках змеи, трубопроводы с опухолями задвижек; железными грибами торчали маховики вентилей – маленькие, средние, большие шляпки, за которые иногда задевала макушка шлема; бугрились электрические щитки. Овальные двери вели в помещения на левом и правом бортах.

Он подошел к первой слева двери, нажал на рычаг и потянул. Задрайки были опущены, защелка – открыта, но ржавая рама держала ржавое полотно. Он дергал раз за разом, пока дверь не сдалась. Он подобрал свой шланг, пригнулся, проник в помещение и потянул на себя дверь.

На что он рассчитывал? Шланг и кабеля не позволят ему запереться…

Он вставил нож в футляр, ввинтил на один оборот, переложил фонарь в правую руку, а левой вцепился в ручку. Придется держать – столько, сколько сможет.

Он поводил лучом света в потревоженной застоявшейся воде. Арка подволока с вентилями и кабелями, светильник над койкой, разбухший стол, вторая койка… Сердце подпрыгнуло, качнулся фонарь.

В двухместной каюте водолаз был не один. На койке справа от входа лежал пристегнутый ремнями мертвец с застывшим в гримасе ужаса лицом. Матросская форменка расползалась на лоскуты, от трупа отвалились куски омылившейся плоти.

– Миша, слышишь меня? – дрожала телефонная мембрана. – Ответь!

Куган подпер плечом дверь, стараясь не передавить шланг.

– Миша! Ответь!

– Жив, – ответил он и услышал, как старшина выдохнул.

– Ты где? Что у тебя? Захар только всплыл…

Связь оборвалась, но Куган понял это не сразу.

На языке вертелось безумное. Сорвалось, полетело по кабелю наверх:

– Я освободил демона.

* * *

– Что это? – спросил он у мертвеца на койке.

Мертвый моряк смотрел непонимающе.

– Что это за гадина?

В дверь поскребли. Куган крепче схватился за ручку. Мышцы рук и спины ныли от напряжения. Он болезненно прислушивался к тишине, не выдержал и направил фонарь в щель.

В проходе что-то медленно проплыло. Через минуту – или час – проплыло в обратном направлении. Вернулось к двери.

Куган вздрогнул и едва не отпустил ручку, когда в щели напротив его шлема возник стебельчатый глаз. Черная радужка вмерзла в студень из красных прожилок. Глаз на антенне опустился к воздушному шлангу, замер, точно обнюхивая, затем приподнялся и попытался продавиться в щель. Глазное яблоко сплюснулось, удлинилось, став еще больше похожим на крабье.

– Сгинь! – Зажав фонарь под мышкой, водолаз отодрал от рамы уплотнительную прокладку и принялся заталкивать в щель.

Глаз отступил. Тварь шумно закрутилась. Ударила в дверь. Раз, другой. Вдруг затихла.

Куган прижал ухо к телефону: тишина. Срезало о лодку или постаралась тварь?

От кабель-сигнала тоже не было толку: зацепился или оборвался, замолчал, перестал «чтостобойкать». Куган потерял связь с баркасом.

Он стоял, удерживая дверь в каюту, и прислушивался к коридору.

В ушах стучала кровь.

Мертвец наблюдал за ним, беззвучно крича. В воде колыхались тягучие, вязкие сгустки.

Неподвижные глаза наблюдали за ним через дверь.

Сквозь шум крови водолаз услышал… что? Стонущий голос подводной лодки? Ворчание моря? Шепот собственного страха?

Пение рыбоженщины?

И не было у него воска, чтобы залепить уши, и никого рядом, кто мог бы привязать его к мачте, стянуть ремнями… ремнями… ремни… Он обратил лицо к мертвецу на койке, но мысль ускользнула, растаяла в водянистом зове. Мысли стали маленькими и невесомыми, как песок, который выдуло из головы. Куган попытался сосредоточиться на двери, на ручке, но что-то подстегивало забыть об убежище: зачем прятаться? От кого? Что ты видишь, водолаз? Что есть реальность? В каком из иллюминаторов она истинная?

Он посмотрел в левый иллюминатор и увидел тесную комнату, в которой кто-то сидел… два человека, мужчина и женщина…

…совершенно обнаженные, они сидели в лечебном отсеке рекомпрессионной камеры. Кугана распирала кессонная болезнь. «Я тебе помогу», – сказала Настя, по-рыбьи хлопая круглым ртом, и нырнула. Он смотрел вниз на ее оттопыренные губы, обхватившие его распухший член, и чувствовал, как пузырьки газа в его тканях обжимаются и промываются кровью, как срастаются кровеносные сосуды, как расправляются легкие. Голова Насти бескостно распухала. Дробно мигал светильник. В сорванной телефонной трубке стучал, стучал, стучал паровой шпиль. К иллюминатору в крышке люка приникло темное, похотливо подергивающееся лицо Левидова. Язык напарника оставлял на стекле мыльные следы. Закончив, Настя вытерла блестящий рот тыльной стороной ладони, села на койку и резко развела ноги. Куган опустился перед ней на колени и ткнулся лбом в колючий бурый треугольник. Поелозил, облизывая ее чешуйчатые бедра. Поднял правую руку, нашарил теплое и упругое, погладил, сжал, ущипнул. Настя шумно забулькала. Свела бедра. Он принялся лизать между ними, прерываясь, чтобы снять с языка волокна водорослей, при этом продолжал мять и щипать ее сверху. Тесто ее грудей было гладким, везде, где искали его пальцы. Он хотел отстраниться, чтобы понять, куда делись ее соски, но она крепче обхватила бедрами его голову. Он зарылся носом в илистую глубину и скоро стал задыхаться. Настя не отпускала. Он забился в капкане ее сильных морщинистых ног, перед глазами заколыхались щупальца морского анемона. Последним агонизирующим усилием, прежде чем щупальца набросились и впились в гаснущий разум, ему удалось вырваться. Он отлетел к вогнутой стенке – холодный чугун обжег спину и плечи, – вскинул голову и увидел, что тварь сняла с себя голову Насти, поставила на лавку, а на шею водрузила голову рыбы…

Он выглянул в правый иллюминатор.

…и оказался лицом к лицу с трупом в гидрокомбинезоне и медной лицевой маске «свиное рыло». Куган видел такое снаряжение в музее водолазной школы. За стеклом переднего иллюминатора, забранного металлической сеткой, в спекшемся месиве плоти желтели оскаленные клыки. Он оттолкнул мертвеца, и тот поплыл в пульсирующей воде, медленно поворачиваясь горбом дыхательного ранца…

Он посмотрел вперед.

…в густом фиолетовом небе метались бакланы и чайки. Ливень бил по темному морю, которое кипело серой пеной. Ветвились белые электрические разряды. Вода захлестывала иллюминатор шлема, в трещины сочилась вода. Вдруг что-то толкнуло снизу, и Куган рывком выскочил из воды, его потянуло вперед, навстречу ветру, мимо, по бортам неизвестного корабля летела блестящая пена, водолаз стоял на носу, привязанный канатами к поручням, слева промелькнул алый мясистый бакен, похожий на живое сердце, корабль врезался в волну, подпрыгнул, водолаза окатил ливень брызг, ослепил, снова удар, прыжок, стеклянный блеск воздуха, корабль бежал в грозовое облако, бушующие волны ломали надстройки, вливались в горловины и распахнутые люки, птицы сбились в огромный шар и, пронзенные молнией, рухнули в море, яркая вспышка, судорога, из воды вырвалась стеклянная колонна, удар…

«…удар… дар…»

Водянистое пение стихло, и он саданул головой по пуговице золотника. Моргнув, вспыхнул фонарь. Из шлема фонтаном брызнули белые, похожие на металлические шарики пузыри. Заклокотали, забарабанили о подволок.

Каюта. Пристегнутый к койке мертвец. Нечто за дверью, в коридоре.

Куган увидел, что отпустил ручку и уперся в полотно растопыренными пальцами, собираясь открыть дверь.

Впустить тварь.

Он схватился за ручку и потянул на себя.

Голова раскалывалась от боли. В ушах стоял гальванический гул. Куган был совершенно растерян из-за таинственного воздействия, которому его подвергла тварь. Ведь это она отуманила его сознание? Или его измученный разум споткнулся сам? А что, если все происходящее – сложная иллюзия, рожденная посмертной агонией субмарины?

Видения перепутались в голове. Куган силился вспомнить, о чем на самом деле были его кошмары наяву. Кажется, там было небо…

Он надеялся, что снова увидит небо. Вдохнет полной грудью без тяжелого медного шлема. Только эта надежда могла победить голый страх перед тварью с телом человека и головой рыбы и опасностью, которая над ним нависла.

Укушенная нога была словно чужая, бесчувственная. В штанинах и калошах стояла вода.

– Валентиныч, беда со мной, – произнес он. – Скоро вы?

Телефон молчал.

– Левидов, ящерица такая, сбег… А кто б не сбег? Баба здесь, в лодке, с башкой рыбы… и рот – как обрезок шланга, только с зубами… Слышь, Валентиныч?

Куган глянул на мертвеца.

– Угости папироской. Не курил тысячу лет…

Его оглушила непривычная тишина. Перестало шипеть – и шлем превратился в склеп. Душный и затхлый. Поврежденный скафандр наполнялся водой. Куган почувствовал, что ему не хватает воздуха. Легкие захрипели.

Тварь! Проклятая тварь перегрызла шланг!

Водолаз дернул сигнал «Больше воздуха», но не почувствовал натяжения веревки.

Сейчас он начнет задыхаться…

Идиот! Зачем он похоронил себя в лодке? Зачем зарылся в ее нутро, вместо того чтобы сразиться с тварью? Зачем побежал после первой же маленькой победы, когда ранил чудовище в руку-щупальце?..

Фонарь светил все слабее, и в подкрадывающейся темноте его рассудок грозил вот-вот кончиться, как и воздух в шлеме.

Он сжал кулаки: думай! Так и сдохнешь здесь взаперти?

Нет… не так…

Пальцы, стискивающие руку, разжались. Освободившаяся рука легла на рукоятку ножа, клинок выскользнул из футляра.

«Не уходи», – попросил мертвец на койке.

Куган толкнул дверь и замер в ожидании.

Видимая часть коридора была пуста.

С ножом перед собой он ступил в проход и огляделся.

Никого.

Он сделал шаг – и тут тварь схватила его за спину. Куган беспомощно замахал ножом, попробовал развернуться и понял, что никакой рыбоженщины рядом нет. Он просто зацепился за что-то задним грузом. Его поддела задрайка – припаяла к двери.

Вторым осознанием стало то, что он больше не задыхается. В шлеме спасительно шипел пьянящий, сладкий воздух.

Водолаз хрипло рассмеялся.

Тварь не нападала на него со спины. Не портила воздушный шланг. Придя в себя после безумных видений, он так рьяно взялся за дверь, что передавил воздушный рукав. Едва не задушил сам себя. Чертова тварь была ни при чем… Ага, как же! Это все из-за нее! Все это!

Он попробовал успокоиться и решить проблему с задним грузом и задрайкой. Достать рукой до спины он не мог: не пускала манишка. Скрипели дверные петли: Куган примерялся, крутился так и этак, ища верное движение. И вдруг – сорвался с задрайки.

Освободившись, он отошел от двери и посветил гаснущим фонарем в оба конца коридора.

Пора возвращаться к пробоине.

Глубинная лампа, оставленная водолазом на крюке возле гроба, заливала помещение красным светом. Кугана трясло от холода. С третьего раза он прицепил к поясу погасший фонарь. Полез в пробоину, волоча за собой обрезок телефонного кабеля. Уже не боялся нападения твари: возможно, он ее выдумал, как и Черного Водолаза.

Куган выбрался на грунт и задрал голову. Слоистая толща воды скрывала теплое солнце. Он спрятал нож, выбрал слабину сигнального конца и отчетливо дернул три раза: «Поднимай наверх!» Если ему не ответят, придется всплывать самому. Он повторил сигнал и зажал пружину на спускном клапане, чтобы набрать воздух в скафандр. Веревка трижды ответно дернулась: Пшеницкий репетовал сигнал. Рубаха раздулась, и ботинки Кугана оторвались от грунта.

Тварь поджидала его на палубе. Длинные зеленые водоросли, развивающиеся за горбатой спиной, учуяв водолаза, поползли к нему, как волосы горгоны.

Увидев рыбоженщину, он запаниковал. «Тревога! Поднимай скорее!» Кабель-сигнал рванул вверх. Тварь прыгнула и обхватила водолаза, как спрут. Присоска рта прилипла к иллюминатору, острые зубы заскребли по стеклу, из колодца глотки поднялся костяной язык, ткнулся жалом. Куган отшатнулся от иллюминатора и, сам того не желая, нажал затылком на золотник. Бурлящее облако окутало шлем. Одновременно с этим тварь запищала, и сознание Кугана дало течь. Его рука, словно чужая, потрясла сигнал: «Стоп! Останови подъем!» Веревка ослабла, и они, человек и демон, стали опускаться.

Он не пытался освободиться: силы покинули измученное тело, разум онемел. Хватка твари ослабла, ужасный рот отклеился от иллюминатора, оставив на стекле слизистый след и черточки царапин. Тварь отстранилась, гибкие руки-щупальца проплыли в мутной зеленоватой воде, и бледные ладони с перепончатыми когтистыми пальцами обхватили шлем. Неспешно, осторожно, с какой-то пугающей нежностью. Черные пустые глаза на стеблях разошлись в стороны. Жаберные отверстия сужались и расширялись.

Это дурной сон… Господи боже, это все не взаправду…

Он зажмурился, когда она отпустила его голову и нырнула к его паху, как ненастоящая Настя в кошмарном видении.

Не смотреть вниз. Сосредоточиться на ноже. Попробовать пошевелить рукой.

Вместо этого он застонал. Ужасная боль вспышкой пробила ногу и разлетелась по телу. Из глаз сыпануло искрами. Он содрогнулся и, снова чувствуя свои руки, вцепился рукавицами в волосы твари. Она извивалась, ткнувшись рыбьей мордой во внутреннюю поверхность его бедра рядом с леей. Вгрызалась. Жадно сосала кровь. Она что-то впрыснула в рану, потому что он больше не чувствовал боли. Только горячий тянущий зуд. И холод, заполняющий кости.

Косяк серебристых рыбин кружил воронкой над медным шлемом.

– Паску-уда, – захрипел водолаз, – отвали-и…

Гибкие руки оглаживали его ребра, свинцовую пластину нагрудного груза. В руках Кугана почти не осталось силы – она утекала из него вместе с кровью, – но он намотал волосы твари на кулак и потянул от себя. Рука-щупальце на грузе перестала гладить, напряглась, уперлась ногтями. Водолаз нащупал нож, сорвал с пояса и опустил на чешуйчатый лоб твари, над основанием глазных антенн.

Нож глухо стукнулся о голову рыбоженщины тупым плоским концом – и оказался фонарем. Куган взвыл от досады сквозь зубы.

Голова тошнотно кружилась. Перед глазами плыло. В черной высоте почудился яркий комок, он опускался…

Водолаз размахнулся – и ударил. Размахнулся – и ударил. Фонарь лопнул мелкими осколками стекла, вырвался из пальцев и поплыл прочь. Но аппетит твари испортил. Зубастый хобот прекратил вгрызаться в мякоть бедра и качать кровь: отлип с громким, усиленным водой, чавкающим звуком. Из раны будто выдернули копье. Вернувшаяся боль встряхнула Кугана. Он рванул на себя волосы твари, словно призывал продолжить начатое, и встретил уродливую голову выставленным вперед коленом.

Тварь срыгнула облако крови. Без электрического света кровь казалась зеленой. Его кровь… Ноги водолаза, прокушенные сарганом и рыбоженщиной, подкосились, и он опустился на колени. Тварь вырвалась и отскочила вбок. Зеленый туман размывал ее силуэт.

Куган клюнул носом и ударился лбом о рубчатый кант иллюминатора. Мотнул головой. Сквозь сумрак за спиной твари пробился круг света, из которого вышел Черный Водолаз.

На этот раз Черный Водолаз был реальным. Он не прятался, не наблюдал из тени. Огромный, лишенный четких очертаний в электрическом свете налобного фонаря, он наступал.

Только… почему он белый?

Панцирный костюм с поясным танком! По грунту шел великан в тяжелых глубоководных доспехах из белой стали. Железные пальцы-клещи щелкали, будто бы в знак приветствия.

От секундного облегчения Куган едва не потерял сознание.

Его привлек огонь. Второй водолаз, в обычном скафандре, заходил к твари слева. С автогеном в руках – из горелки со свистом вырывалось желто-белое пламя.

При виде пришедших на помощь товарищей Куган заставил себя подняться с колен. Его знобило. Казалось, что в дыру, прогрызенную тварью в его бедре, вставлен шланг, по которому качают льдистую воду.

Рыбоженщина кружилась между тремя водолазами.

«Как на Мишки именины испекли мы каравай…»

Миша Куган завороженно смотрел в иллюминатор. Нашарил медные ножны, сжал.

«Каравай, каравай, кого любишь – выбирай…»

Освободил клинок. Сколько раз за сегодня нож оказывался в его руке? Похоже на ритуал… О да, ритуал выживания в мире без солнца.

«Я люблю, конечно, всех. Ну а…»

Тварь ринулась в сторону водолаза с автогенной горелкой. Рыбоженщина двигалась рывками, с пугающей скоростью: просто исчезая здесь и появляясь там. От былой медлительности и вялости не осталось и следа. Она врезалась в водолаза и опрокинула его на спину.

На деревянных ногах Куган побрел к поднявшемуся облаку ила. Все произошло слишком быстро, в полутьме. Он не разобрал, познакомилась ли тварь с жаркой струей горелки. Справа на негнущихся ногах спешил на помощь стальной великан.

Мощный фонарь осветил иловую завесу. У Кугана упало сердце: струя горящего газа била по грунту. В баламученной воде мелькнули, удаляясь, перепончатые ступни.

У лежавшего навзничь водолаза не было левой ноги выше колена. Обрубок подергивался, из раны сифонила кровь, расползалась темно-зеленым дымом. В луче света, бьющего из головы белого латного водолаза, кровь стала ярко-красной. Шипел и корчился автогенный огонь. Куган склонился над изувеченным телом.

Васька Клест умер, как только он заглянул в иллюминатор. Судорожно вращающиеся глаза остановились и потухли, лицо застыло.

Куган осторожно поднял горелку и закрыл вентиль. Что произошло? Когда тварь сбила водолаза, горелка вывернулась из рук Клеста и отхватила ему ногу?

Медный шлем мертвого водолаза отливал розовым: резкий свет фонаря бил прямо в него. Костюм опал, сморщился, будто водолаз отощал. Закрыть бы Клесту глаза, но сделать это по понятным причинам было невозможно. Куган распрямился и посмотрел на стального великана.

У Белого Водолаза было лицо Левидова.

Он нескладно подался вперед, чтобы они могли соприкоснуться шлемами. Времени не было, поэтому Левидов сразу спросил:

– Где его нога?

– Забрала, – сказал Куган, – эта…

– Тогда найдем суку. Ты со мной?

– Да.

– Вася мертв, – сказал Левидов в телефон, прежде чем Куган отстранился. – Поднимайте тело.

Кабель-сигнал натянулся, мертвый водолаз вздрогнул и сел, держа прямо медную голову. Секунда – и он стал подниматься, страшно, безбожно, похожий на непослушную марионетку с оборванными нитями. Встал, покачнувшись на единственной ноге, и воспарил.

Куган отвернулся, не в силах дольше смотреть.

Левидов указал клещами на лес бурых водорослей. Куган поднял руку: понял.

Они пошли.

Длинные стволы слабо колыхались, покачивали пластинами листьев. Над медной головой Кугана сомкнулся плавучий шатер, сквозь который пробивались солнечные лучи, такие же обессиленные, как и водолаз. В щелях между листьями прыгали закорючки морских коньков, больше не казавшиеся ему странными: лошадиная голова, морда-трубочка, растрепанная грива, круглое брюхо и спиралька хвоста. Странной была уродливая женщина с головой рыбы. Странной и жуткой.

Тварь, убившая Клеста.

Крошечные, с булавку, рыбки, обгоняя, проходили мимо иллюминатора. Куган пытался понять, куда или откуда они плывут, уловить в их движении волю рыбоженщины. Всюду сновали нахальные бычки: выныривали из водорослей, обнюхивали следы от водолазных ботинок, заглядывали в окошки, хватали за пальцы.

Пряди водорослей сонно танцевали, повинуясь придонному течению; пузырили, лопаясь, плавательные бугорки; в листьях таились призрачные лица. Витражные стекла подводного собора тлели зеленым. В боковом иллюминаторе неуклюже шагал стальной великан. Куган не позволил мыслям о Левидове («он вернулся…») пустить корни в его голове.

В зарослях мелькнула бледная тень. Он двинулся к ней.

Тварь вынырнула слева, из сумрака за переделами круга света от фонаря Левидова. Она пронзительно пискнула и бросилась на Кугана, едва не сшибив того на грунт. Хлестнула слипшимися ногами, как плавником, и метнулась в заросли. Куган запоздало махнул ножом. Взволнованно раскачивались узкие листья. Выставив руку с ножом, водолаз всматривался в потревоженный лес.

Тварь выскочила с противоположной стороны – Куган не успел развернуться – и полоснула когтями по шлему. Котелок оглушительно зазвенел. Водолаз ударил наугад. В мутной воде поплыл рассеченный ветвистый стебель. Куган потерял противника и закрутился в разные стороны. Пепельным облаком клубился вспаханный грунт. Гибкие водоросли захлестывали ноги. Перед глазами мелькали тонкие зеленые тени, комья ила…

В иллюминатор ударил яркий свет. Куган услышал, как верещит тварь, и замер на месте.

Тварь рвалась, изгибалась, ревела. Левидов – валуноподобный великан – крепко держал клещами. Не разжимая железных пальцев, он пытался развести в стороны валики рук: хотел разорвать тварь пополам.

Куган собрал все то злое, что у него было внутри, и шагнул вперед, ноги подкосились, он навалился на рыбоженщину и всадил клинок под вислую грудь. Всадил и провернул. Будто завинчивал водолазный нож в чехол из живой плоти. Тварь осатанела – ему хотелось верить, что от боли, – пытаясь вывернуться из рук водолазов.

Грунт под ногами Кугана неожиданно шевельнулся и рывком ушел в сторону громадным скатом. Куган опрокинулся на спину, задев Левидова. Тот пошатнулся, разжал клещи, тварь вырвалась и поплыла прочь, оставляя за собой россыпь из маслянистых шариков черной крови. Удирала, вспахивая грунт, уже не такая прыткая, как прежде: она содрогалась при каждом движении, будто кашляла. Однако оставалась быстрее водолазов и оторвалась от преследователей.

Луч фонаря потерял след, но Левидов упрямо ковылял вперед. Раненый, смертельно измученный, Куган едва волочил ноги. Приник сухими губами к ободку иллюминатора, слизал просочившуюся через золотник горькую воду. Перед глазами сходились и расходились темные круги. Глаза вновь застилал соленый пот.

Дальше никак: он выжал себя до капли. Хватит сил дернуть за сигнал?

«Поднимай наверх…»

Он потянулся к пеньковой веревке, и на сказочный изумрудный лес упала ночь.

Он открыл глаза. Темно. Холодно. Веки упали.

Открыл глаза. Из рубахи, рядом с плечевым брасом, вырывались голубоватые пузыри. Видимо, зацепила тварь. Глаза закрылись.

Сознание загоралось и гасло.

Он открыл глаза. Его тянули за шланг и сигнал. Рывками, от которых темнело в глазах. Неимоверным усилием он не дал глазам закрыться. Надо оставаться в сознании, чтобы голова не откинулась к золотнику. Слишком много воздуха уходило через дыры в костюме, Куган хватал ртом его остатки.

Моргнула мысль: калоши. Скинуть калоши. Перерезать шнурки, крепежный ремень – и скинуть… Отцепить груз… Ножны оказались пусты, и он с трудом вспомнил, куда дел нож.

Сигнальный конец нес его к поверхности. Или это обман? Мир перевернулся, и тварь утаскивает его в бездну?

Он вяло перебирал ногами, плясал на лету. Во всяком случае, ему казалось, что перебирает: ног он не чувствовал. В ушах гудело, во рту стояла горечь, вдыхаемый воздух пах металлом.

Что-то бледно светилось наверху. Он сморгнул – минуту или десять минут. Когда открыл глаза, сквозь стекла бил яркий свет. У Кугана судорожно задрожали губы. Он закашлялся. Кровь осталась на стекле перед глазами.

– Выбирай водолаза! – крикнули рядом.

Вокруг бурлила вода. Его рывком потянуло вверх и в сторону. Он опрокинулся на бок и, перед тем как потерять в очередной раз сознание, услышал далекий и в то же время близкий стук: это ударился о железный трап его медный шлем.

* * *

Кугана втащили на палубу, спешно сняли шлем, груза, манишку. Стянули ботинки. Пшеницкий хрустнул перочинным ножом, и водолазная рубаха расползлась надвое; потекла мутная от крови вода. Мокрые шерстяные чулки разлезлись, открыв на правом бедре глубокую круглую рану – из ноги водолаза будто выгрызли кусок мяса.

Куган лежал с закрытыми глазами. Бледный, костистый, с резко проступившими скулами.

– Мишка, очнись! – приказал Агеев. – Молод еще помирать!

Подбежал водолазный врач с бинтами и кислородной подушкой.

– Не тормошить! Ногу приподнимите!

Глаза Кугана внезапно распахнулись.

– Захар? – спросил он.

– Поднимают, – сказал Агеев. – Перестал отвечать.

– Нашел?

– Что нашел?

– Русалку…

– Бредит малость, – сказал врач, меряя пульс.

– Не смешно. – Лицо Агеева потемнело, белесые брови сошлись на переносице, взгляд дернулся куда-то в сторону, застыл. – Это как же, Миша?

Куган смолчал.

– Как же? – упавшим голосом повторил старшина, напялил на взмокший череп фуражку и ушел к телефонному ящику.

Куган приподнялся на локтях. Он догадался, куда смотрел старшина. Васька Клест. Тела товарища, впрочем, он не увидел.

– Потерпи, сейчас спеленаю. – Врач уложил его на палубу и принялся перевязывать ногу.

Куган почти не чувствовал боли, ничего не чувствовал: разбитое на кусочки тело будто бы потеряло связь с мозгом. Взгляд косо уперся в брезентовый обвес мостика и застрял там, в безмыслии. Хотелось одного: надышаться впрок. Он с благодарностью втиснул лицо в маску кислородной подушки.

Небо… он ведь хотел увидеть небо, а не этот чертов навес…

Небо его разочаровало. Хмурое, дымное, вывернутое наизнанку.

«Луфарь» скрипуче покачивался с борта на борт. Нок грузовой стрелы оседлал черный баклан. Заскрипела лебедка.

Она скрипела, и скрипела, и скрипела. Кугану подумалось, что это правильно, это похоже на плач. Его хотели снести в каюту, но он убедил врача погодить, пока не достанут Левидова.

– Принимай!

Стрела со стальным великаном на толстом крюке прошла над палубой, мимо штурманской рубки и камбуза к капитанскому мостику. Опустила на подставку. Панцирного водолаза прихватили цепями и ремнем, сняли с крюка. Пшеницкий и Моцак – один на приставной лесенке, другой с трапа – отвинтили гайки на крышке люка. Голова стального великана открылась.

Куган снова приподнялся (помог врач), тщетно пытаясь рассмотреть хоть что-то за иллюминаторами глубоководного костюма. Скальпированный рыцарь висел на цепях. Моцак заглянул в отверстие, полез внутрь руками.

– Живой? – не выдержал Агеев.

– Кажись, – глухо ответил Моцак.

Левидова выковыряли из костюма, подхватили под руки и отнесли в рекомпрессионную камеру, внутрь которой накачали сжатый воздух.

Нельзя было Левидову идти под воду на второй срок: могли не выдержать кровеносные сосуды и барабанные перепонки. Но он вернулся…

Кугану не лежалось в палате, не отдыхалось, не спалось, будто и не было долгого пребывания на грунте и обморочного подъема без выдержек. Боль в ноге стихла. Ломило мышцы и затылок, в остальном – хоть завтра под воду.

По палубе перекатывались волны, каюту качало. По иллюминатору стекала вода. Может, это иллюминатор его шлема и он по-прежнему на глубине? Крошечный, жалкий, свернувшийся в закутке разума? Куган насильно зажмурился и некоторое время лежал, прислушиваясь к стуку машин внизу. В мыслях толкался Левидов: как он там?

Отбившись от врача, Куган дохромал до камеры и опасливо заглянул в зеленоватое окошко: боялся увидеть себя и ненастоящую Настю с головой рыбы.

Левидов лежал с открытыми глазами. Он с трудом поднялся с койки и взял трубку.

– Достал? – спросил Куган.

– Ушла.

Куган покусал нижнюю губу.

– Надо поговорить.

Левидов кивнул. Отекшие веки. Синюшная, что татуировки на крепких руках, грудь: во время подъема полопались мелкие сосуды.

– Я много… глупостей… сделал… – спотыкаясь, сказал Куган. Собрался. – Но с Настей у меня ничего не было.

Левидов снова кивнул. Закашлялся.

– Знаю. У других было, не у тебя. А во мне накопилось… – Левидов опустил красные глаза.

Куган хлопнул ртом.

– Все-таки ты… со шлангом…

– Я. Дурак. Прости.

– Ты чуть меня не убил!

– Я ведь не тебя придушить хотел, а дерьмо все, что в жизни творилось. За сволочь весь свет считал. До сих пор тошнит.

Куган молчал.

– Я чуть не убил тебя дважды, – обреченно сказал Левидов. – Второй раз – когда бросил в лодке. Не знаю, что на меня нашло. Как увидел эту, все в голове перепуталось. Пусто и страшно сделалось… и чей-то смех…

– Но ты вернулся…

– Не думал, что застану тебя в живых.

– Ты вернулся, – повторил Куган.

– Теперь на мне другая смерть.

– Ты не виноват.

Левидов передернул плечами. Лицо его выражало тягостное смятение.

– Лодку надо уничтожить! – вдруг вырвалось у Кугана. – Все там взорвать! Нужен тол…

– Они нам не поверят, – сказал с расстановкой Левидов. – Не в такое.

– Надо попробовать убедить. Мы должны…

– Ни черта из этого не выйдет.

– Но Клест… Васька…

– Мертв Васька. Погиб. Не повезло с автогеном.

– А моя нога…

– Скоро вернется в строй.

– Да не о том! Кто ее укусил? Минога?

– Минога, как есть. Или гигантский катран. Что угодно. Только не то, что мы видели.

– Но когда поднимут лодку…

– Тогда и поглядим. Что они там найдут? Другие ящики? Живые головы на проводах?

– Да неужели они не поймут!

– А что понимать? Сказки разные?

– Эту мерзость надо добить! Что, если она где-то рядом?

– Не истери, – отрезал Левидов. – Убавь пар.

Куган открыл рот, но не нашел, что сказать. Они долго смотрели друг на друга сквозь толстое стекло, а потом глаза Левидова закрылись.

– Катись, позови доктора, – сказал он и опустил телефон.

Куган вернулся в каюту, лег на койку и сразу уснул.

* * *

Утром узнал новость: Левидову стало хуже, и его перевели на излечение в Морской госпиталь.

Сам Куган быстро встал на покалеченные ноги. Укус саргана о себе не напоминал, а вот рубец от зубов рыбоженщины неизменно чесался в своей уплотнившейся глубине.

Несколько дней спустя Куган переправился через Южную бухту и вошел в госпиталь. Большие сени были непривычно пусты, но он хорошо помнил давку революционных лет: протяжный стон раненых, общий на всех, тоскливые мольбы, крики.

– Ищу Захара Левидова, – обратился Куган к госпитальному служителю. – Пришел проведать.

– Идите в пятую палату. – Служитель указал направление.

– Как он?

– Сестра расскажет.

В пятой палате было свежо, в раскрытые окна пахло морем. Койки стояли не тесно, половина – заправлена. Палатной сестры нигде не было, но Куган сразу увидел Левидова. На бледное отечное лицо сослуживца тут же наслоились другие лица: мертвенные лица раненых, людей в перевязках, людей с обрубками вместо рук и ног.

Куган замер в изножье койки. Левидов бредил бессвязно, его голова раскачивалась на подушке, как шлюпка на волнах.

– Пить, – сказал он в бреду, не открывая глаз.

Куган поискал взглядом графин с водой.

– Пить кровь… кровь… кровь… – Голос затих.

Пожилая сестра милосердия бесшумно подошла со спины, склонилась над койкой и погладила большую воспаленную голову Левидова.

– Как он? – спросил Куган. – Поправится?

– Христос сил даст. Пойду ванну готовить.

– Я здесь посижу?

Сестра задержалась на водолазе грустными торопливыми глазами.

– Посиди, посиди. Лежать другим положено.

Прежде чем выйти, сестра задержалась у соседней койки, чтобы поправить подушку под головой больного с землистым лицом.

Куган устроился на табурете. Левидов дышал часто, синяя грудь вздымалась и опадала. Вдруг, будто почувствовав, Левидов открыл глаза и глянул осмысленно. Куган хотел рассказать о похоронах Клеста, но вместо этого зачем-то попробовал ободряюще улыбнуться – вышло скверно.

Ваську Клеста похоронили в Кладбищенской балке вблизи Карантинной бухты. Отпевали в храме Всех Святых. Раньше Куган любил возиться с выжигательным аппаратом, мог часами выводить по дереву угольный рисунок. Теперь же не мог: перед глазами вставал Клест с автогенной горелкой.

– Что знаешь о русалках? – спросил Куган, заглянув на камбуз.

Гальченко почесал щетинистый подбородок, поправил передник.

– Не нашли «Русалку».

Куган уставился на кока.

– Вот тебе на. Забыл науку. – Гальченко покачал высоким колпаком и вернулся к растиранию горчицы. – В девяносто третьем шукали судами, в девяносто четвертом – водолазами. Впустую. Так и лежит броненосец на донышке где-нить под финским берегом. Но ничего, и его поднимут. Дай время.

Куган понял, о какой русалке говорит Гальченко, и потерял интерес.

– А настоящих? – спросил он.

– Чего настоящих?

– Настоящих русалок видел?

– Ну, мелешь! – Гальченко хрюкнул. Оглянулся на полки, где сияли кастрюли, чумички, подносы, ножи, вилки да ложки – мол, слыхали.

Куган делано улыбнулся.

– На обед-то что? Греча со зразами? Утка?

– Миндальный торт с черными раками! Что, что…

– Мож, уха?

Гальченко варил замечательную похлебку из судака, наваристо-головастую и требухастую: в этом-то и заключался секрет – готовить из нечищеной рыбы.

– Узнаешь, когда в тарелку заглянешь. Картошки лучше начисть.

На обед был жирный суп с вермишелью.

Долгими вечерами Куган смотрел на своих чешуйчатых питомцев – как они роются в песке, спят, лакомятся давлеными ракушками, шевелят перышками и хвостиками – и думал о случившемся на глубине.

Куда шла лодка с тварью? Что делала у берегов Севастополя? Как долго лежит на дне? С Гражданской войны, когда город пестрел от английских и французских френчей? Дольше? Кем была тварь – псом или хозяином? Ее заточили? Перевозили, как торпеду? Пытались убить?

Много металла лежало в брюхе Черного моря. Тьма кораблей, пошедших ко дну в годы Гражданской и империалистической войн. Но лучше бы проклятая лодка никогда не была найдена. Продолжила бы погружаться в грунт и постепенно превратилась в овальный холмик, занесенный грязью и илом. В неприметную подводную могилу, омываемую морскими течениями.

Что было бы, не полезь он внутрь, не открой серебряный ящик-гроб? Как повела бы себя рыбоженщина на суше, в сухом доке? Выброшенная на берег тварь… Куган был уверен, что русалка может дышать воздухом: он читал о двоякодышащих рыбах. Но как бы она себя чувствовала в непривычной среде, окруженная людьми? Решила бы, что видит кошмарный сон на глубине?

Неделю он механически продолжал кормить своих водяных питомцев – завтрак в половине восьмого, обед в двенадцать, ужин в четыре, все согласно корабельному расписанию, – а потом не выдержал и выпустил коллекцию в море. Освободившиеся банки отдал Гальченко.

Тревога не обрывалась даже во снах. Вместо сплошной холодной черноты пришли кошмары. Заснув, он открывал глаза с той стороны и видел зеленую воду и висящую над ним, парализованно лежащим на койке, страшную русалку. Против воли заглядывал в черные неподвижные глаза, в спиральную бесконечность зубастой пасти, во тьме которой бился костяной язык.

«У русалки мерцающий взгляд,

Умирающий взгляд полуночи,

Он блестит, то длинней, то короче,

Когда ветры морские кричат».

В одном из кошмаров он увидел под водой Клеста. Покачивая кровоточащей культей, молодой водолаз сидел на качелях-беседке, которые летели над снарядными ящиками, аэропланными бомбами, паровозными колесами, расколотыми памятниками Ленину, могильными плитами, скелетами в карнавальных масках. Клест был без шлема и манишки, в исполосованной водолазной рубахе, но его бледное скуластое лицо блаженно улыбалось. Дышал Клест мерзостной алой жаброй – рассеченным до позвоночника горлом.

Две недели боролся Левидов с подкравшейся смертью. Выдюжил, поправился, окреп. О визите Кугана в госпиталь они не разговаривали. О чем говорить? Один умирал, другой смотрел – обычное дело.

* * *

Сухопарый привратник у ворот Института рыбоведения глянул подозрительно:

– К какому профессору?

– Э-э… к любому, – растерялся Куган. – По поводу путевки.

– Какой путевки?

– Миграционной… ну, для рыб… Хочу узнать…

– Узнать? Не справочное бюро, поди.

– Я водолаз, из Экспедиции.

– Гляди ж ты! – Привратник даже улыбнулся. – У меня брат из ваших, на Балтике сейчас!

– А фамилия как?

Через минуту Куган шагал по институтскому двору. Привратник посоветовал обратиться к профессору Корнилову.

Корнилов оказался приземистым лохматым человеком в белом и почему-то мокром (хотя чего удивляться: рыбы ведь!) халате. Он радушно принял Кугана и с большим интересом выслушал его сбивчивое описание кольца, виденного на перепончатой ноге рыбоженщины. О самой рыбоженщине Куган, разумеется, промолчал.

– Плоское, металлическое, с гребнем и циферками… – задумчиво повторил профессор. – На ком, говорите, его видели?

– Под хвостом морского кота, – соврал Куган.

– И где сейчас этот кот?

– Убег. Резвый, зараза.

– Это у них есть, не отнять, – покивал профессор. – И шипом прихватить могут… Жаль, что убежал. Без колечка и помочь вам нечем, увы. А так вы и сами все верно сказали, товарищ водолаз. Гребень меня только смущает, не слышал, чтобы на миграционных метках гребешки делали, но в целом – паспорт это рыбий, других версий не имею. Там и возраст быть должен, и место, и какой биологической станцией выдан. А метка, похоже, старая: давно уже рыб не колечками метят, а пластинками на проволочках. Эх, жаль, что убежал…

– Жаль, – согласился Куган.

* * *

Ослепительно ярко светило воскресное солнце. В бухте стояла изумрудно-зеленая вода. В кубрике хлопали о стол костяшки домино. Матросы терли песком палубы. Капитан отдыхал в парусиновом кресле на крыше мостика.

Куган сошел на пристань и стал отдаляться от моря. Порывистый ветер гнал его по стройным улицам. Ноги путались: укушенная тварью забирала вправо, укушенная сарганом – влево. Низкорослые домики были похожи друг на друга, они перебегали с перекрестка на перекресток, создавая видимость большого города. Куган заблудился в известняковых джунглях. Раз за разом забирался на холм к «древнегреческому» храму Петра и Павла. Потом кружил вокруг здания лечебницы, вглядываясь в темноту между колоннами. В дикие карикатурные барельефы. Трамваи катили до приморского бульвара, даже там, где не было рельсовых путей. Куган непонимающе озирался, пытаясь убежать от воды. Море сочилось из подворотен. Взбираясь вверх, он обнаруживал себя на спуске; под ногами хлюпали лужи, зеленые от мелких водорослей.

Спрятавшись за облаками, померкло солнце. Снова поднялся ветер, хлестнул в лицо мелкой дождевой пылью. Прохожие несли, как плакаты, темные напряженные лица. Лица, перекошенные смертельным страхом. Рыбьи личины. На одной из боковых улиц во дворе харчевни кого-то громко тошнило. Куган позавидовал: напиться бы вдребезги, до обезьяньего визга, да только – что привидится во хмелю?

За Куганом крались, иногда подбираясь вплотную, но всегда оставаясь вне поля зрения. Ему казалось, что его преследуют мертвецы в башлыке. В темноте переулков чудились всякие страсти. За ним следили с деревьев, с фонарей, с крыш. Глаза. Неподвижные глаза на стеблях.

Куган вскинул голову на звук шагов. Вспыхнула спичка.

– Гуляешь, – сказал Левидов и затянулся папиросой.

Это не было вопросом, поэтому Куган промолчал. Левидов курил. Он словно чего-то ждал и был, по обыкновению, хмур, но Куган обрадовался встрече.

На верхнем этаже загремело фортепиано.

– Не там ищешь, – сказал Левидов.

– Кого? Русалку?

Левидов хмыкнул и дотянул окурок.

– Русалка, значит. И ты туда же. Ладно, идем.

Он развернулся и пошел вниз по пустой улице.

– Куда?

– В гости.

Куган догнал товарища.

– К кому?

– Ко мне.

У пристани сгустились сумерки.

– Уже вечер, – зачем-то сказал Куган вслух. Этот факт его удивил.

Левидов бросил на него испытующий взгляд.

Они прошли над портом, двинулись вдоль каменного парапета набережной. Куган коротко заглядывал на шагавшего рядом плечистого водолаза. Левидова он больше не боялся, напротив, испытывал к нему какое-то братское чувство.

Над улицей вырос многоглазый кирпичный дом. В дворе-колодце тяжело пахло сыростью. Они поднялись по сумрачной лестнице на третий этаж. Левидов дернул звонок.

Дверь открыла Настя в домашнем платье – хрупкая, легкая, с зелеными навыкате глазами.

– Здравствуйте, – сказал Куган. У него почему-то похолодели руки.

Настя кивнула, потупив взгляд и сложив руки на округлом животе.

– Проходите на кухню. Я чайник поставила. – Она дотронулась тонкой рукой до плеча мужа. – Захар, не крутись, дай гостю места.

В крошечную прихожую вплывал терпкий запах полыни и сладковатый мяты. На скамье лежали «Три мушкетера» в сафьяновом переплете. Куган подумал, что книгу оставила Настя, оставила здесь специально, но намека не уловил.

Разуваясь, Куган бегло осмотрел комнату: нехитрая мебель, набитые книгами этажерки, застеленная кровать. Ужасно скрипел пол, и Куган ступал аккуратно, будто в квартире лежал мертвец.

К чаю были сухари, леденцы, хлеб, малиновое варенье. Левидов постоянно поглядывал на открытую форточку, но закурить не решался. Куган сидел у подоконника и неловко грыз каменный сухарь, прихватывая его боковыми зубами. Сухарь насмешливо скрипел и почти не крошился. Куган сдался и сунул его в стакан. Ржавый чай пролился на зеленую плюшевую скатерть, напомнив закон Архимеда о вытеснении жидкости. Куган окончательно сконфузился.

– Захар мне все рассказал, – прервала молчание Настя.

– О чем? – осторожно спросил Куган. Он вспомнил сразу о нескольких вещах: о рекомпрессионной камере и губах Насти на его члене, о подворотне у кафешантана и остановившемся под фонарем Левидове.

– О встрече с русалкой. Там, на подводной шлюпке.

– Лодке, – поправил Левидов.

Настя по-птичьи скосила голову.

– Захар, ты опять акцентируешь внимание на вещах несущественных. – На кухне ее голос звучал по-новому: голос хозяйки.

– А русалка – это существенно, – поморщился Левидов.

– Безусловно. Русалки, водяницы, лоскотовки, чертовки, как ни назови, это очень существенно. И очень опасно.

Куган забыл о размокшем сухаре и помутневшем от крошек чае.

– Мама говорила «лоскотухи», – сказал он.

– Прозвищ много. Купалки, шутовки, мавки… Да суть одна. Злая. Умруны это…

– Умруны? – переспросил Куган, вспомнив надпись на крышке ящика-гроба: «УМР-1».

– Мертвяки. Упыри.

– А как мертвецы связаны с русалками? – Куган смотрел в живые зеленые глаза Насти, но думал о неподвижных пустых глазах на гибких стеблях.

– Смертью и повязаны. Слышали о нечистых или заложных покойниках?

– Неупокоенные?

– Да. Те, кто умерли неправильно, раньше земного срока. Или некрещеными. Или не были похоронены как надобно. От нечистых покойников русалки и идут. Считали, что русалками становятся девушки, которые утонули в Русальную неделю.

– Русальную?

– Неделя после Троицы. Проводы русалок. Чтобы их не разгневать, боялись иметь дело с водой: купаться, ловить рыбу, даже мыться свежей колодезной водой или топить баню. Занятно, что в античности был праздник Розалия, когда почитали души умерших. Созвучно с «русалья»?

– Так, – вполголоса сказал Левидов и сунул в рот папиросу.

Пытаясь закурить, он изломал четыре спички.

Куган хлебнул остывшего чая.

Что свело Левидовых вместе? Есть ли у них общие интересы? На что похожа их совместная жизнь? Что скрывается за признанием Левидова в рекомпрессионной камере?

Он опустил стакан и потер лицо, надавил пальцами на глаза.

– Почему у нее не было хвоста? Как в сказках.

– В сказках, уверены? У Пушкина, помните, «русалка на ветвях сидит»? Как она на дерево без ног забралась?

– Ну, если ветви над самой водой и руки сильные…

Настя пропустила его слова мимо ушей.

– А у Гоголя в «Майской ночи»! Утопленницы вышли из воды и хоровод закружили. На хвостах прыгали? Нет же. Ни слова о рыбьих хвостах. А ведь не на пустом месте писалось, и Александр Сергеевич, и Николай Васильевич на былины опирались, фольклор. Русалки и с водой-то не сильно связаны, больше с лесом. Так что хвостатые русалки плавают в чужих легендах. Сладкоголосые сирены, наяды…

– Египетские русалки, – пробурчал Левидов.

– Они не египетские. То есть армия фараона, конечно, из Египта, но рассказы о морских людях появились из библейского предания.

– Фараон? – запутался Куган.

– Фараон послал войско за Моисеем, сбежавшим с евреями из египетского рабства. Божий ветер разделил Красное море, и оно расступилось перед беглецами, а вот фараоново войско погубило. Снова покойники, заметили? Египтяне утонули и стали морскими людьми. Ниже пояса – рыбы, выше – люди.

– И поговорить, и ухи сварить, – вставил Левидов.

Настя закатила глаза.

– Смешно. Как в первый раз.

– И что морские люди дальше? – спросил Куган.

Настя долго выбирала леденец, словно искала особенный; выбрала, положила на язык, покатала во рту.

– Расплылись кто куда. Проклятые они, оттого злые. Бури наводят, корабли топят, расспрашивают моряков о конце света.

– Сначала топят, потом расспрашивают. На древнеегипетском… – Под взглядом жены Левидов осекся и щелкнул окурком в форточку.

– А зачем им конец света? – сказал Куган.

– Тогда снимется проклятье, и они снова станут людьми.

– И вернутся в разрушенные пирамиды.

– Захар!

– Все, молчу.

Настя раскусила леденец, захрустела осколками.

– Есть еще легенда о Беловодском островном царстве где-то за краем земли. Живут там наполовину люди, наполовину рыбы – рахманы. Вот только они не злые. А святые, блаженные.

– Не наш случай, – вырвалось у Кугана. Он даже испугался: вдруг Настя прикрикнет и на него. Или, напротив, хотел этого? – Откуда вы все это знаете?

– Из книг, откуда ж еще.

– Ну, может, бабушка…

Надя прыснула в кулак.

– Бабушка говорила, что я ведьма. Потому что хожу с распущенными волосами. – Длинные волосы Насти сейчас были собраны в косы и уложены венком. – А книги… Как я мечтала стать библиотекарем! Весь день сидеть и читать книжки! – Лицо Насти точно осветили глубоководным фонарем: оно сверкало чем-то юным и чистым, заслонившим превосходство красивой женщины. – Библиотекарша казалась мне волшебницей. Вот она ведет взглядом по корешкам, подбирает ингредиенты, кусочки интригующих историй, которые сделают меня счастливой на несколько дней.

– А что вы читали?

– Да все подряд. Авантюрная литература: Конан Дойл, Морис Леблан… Обожала Киплинга. Зачитала до дыр «Мартина Идена».

– А стихи?

– Лермонтов – он необыкновенный. – Настя погладила живот, словно там сидел маленький поэт.

Некоторое время они молчали.

– Значит, вы верите? – сказал Куган. – В то, что мы видели.

Настя посмотрела хитро.

– Есть в этом что-то притягательное, как в любой тайне, не находите? Думаю, ваша русалка с севера.

– Почему?

– Потому что крупная и страшная.

– Но откуда она на подводной лодке? Зачем?

Левидов снова хмыкнул.

– Думаю, баба-рыба выскочила в восемнадцатом, когда на новый календарь перешли. Был конец января, а потом – бац – сразу середина февраля. Это ж какой зазор. Вот нечисть и поперла. А ученые хвать – и в оборот…

– Захар сказал, что она вас укусила.

Куган осторожно кивнул.

– Можно посмотреть?

– Это не совсем…

– Снимай портки, дама просит! – гаркнул Левидов и, видя замешательство Кугана, глупо осклабился. – Отставить. Шучу.

Настя глянула на мужа и покачала головой.

– Не боитесь? – спросила она у Кугана.

– Чего?

– Стать русалкой. Или почти русалкой, раз она вас почти защекотала.

Он принял это за шутку, но Настя смотрела серьезно.

– Первую неделю боялся, что заразился чем-нибудь…

– Но рана быстро зажила. Угадала?

– Да. Это что-то значит?

– Допускаю, много всего. Во-первых, излишнюю чешуйчатость. – Настя загнула палец. – Во-вторых, красивый зеленый оттенок волос. – Она загнула второй палец. – Хвостатости, как мы уже выяснили, бояться не стоит…

Куган вдруг захотел уйти. От разговора потянуло невыносимой глупостью и скукой. В чем помогут поверья и сказки? Понять суть человеческих страхов? И что с того?

Он выключился: бездумно кивал, отвечал. Через час встал из-за стола и поблагодарил за угощение. Левидов проводил его до крыльца. Когда он доставал папиросу, у него дрожали руки. Лицо напарника зыбилось в красном огне спички.

– Говори уж. – Он поднял на Кугана черные провалы глаз.

– Что?

– Что думаешь.

– Да нечего говорить.

– Хм, ладно. Бывай.

Низко висели звезды – небо казалось посыпанным грубой солью. Стояла глубокая ночь, которой легко обмануть потерявшегося человека. Она слизала ориентиры, оставила только пустой берег и чернильную воду.

Куган долго брел по сырому песку, надеясь выйти хоть куда-нибудь. На кромке прибоя валялись раздавленные шары медуз. Везде был туман – на берегу, в море. В этом тумане можно было идти несколько дней, всю жизнь.

Он наткнулся на серый горб валявшейся килем вверх шлюпки, которая напоминала подводную лодку: долбленый остов с бортами из досок. Куган устроился спиной к шлюпке и закрыл глаза. Механически пересыпал песок, чувствуя пальцами острые чешуйки, нитки морской травы и обломки ракушек. Потом встал, перевернул шлюпку и увидел весла.

– Приглашаешь, значит…

Вставил весла в уключины, сложил их по бортам, столкнул шлюпку в воду и запрыгнул внутрь. Шлюпка медленно сползала в море. Куган устроился на банке и взялся за весла.

Грести ему нравилось: весла были послушными, ноги удобно упирались в дно шлюпки. Сто гребков, двести, пятьсот. В какой части бухты он находится? Из черной складки неба выглянула грязная луна с круглым миножьим ртом. Куган засушил весла и стал ждать.

Несколько раз он намеревался обратиться к черной воде, но лишь по-рыбьи хлопал ртом. Будто разучился говорить, как тогда, в палате, у койки Левидова.

«Говори уж».

Он открыл рот. Закрыл.

Возможно, говорить и в самом деле было нечего. И некому. Колдун мертв, а темное колдовство больше не имеет над ним силу.

На востоке посерело, потом заголубело. Потянуло рассветным ветерком. Скоро Куган увидел причал, пятнышко баркаса «Луфарь» и выросший за портом город.

Он перегнулся через планшир, умылся прохладной водой, налег на весла и запел:

– Я люблю ее, деву-ундину,

Озаренную тайной ночной,

Я люблю ее взгляд заревой

И горящие негой рубины…

Потому что я сам из пучины,

Из бездонной пучины морской…

* * *

Неизвестной лодке дали условное наименование ПЛ-0.

К подъему готовились долго. Над проектом корпел многоопытный Бобрицкий, главный корабельный инженер Экспедиции. Тип субмарины установить не удалось. Не раз спускались черноморские водолазы к неизвестному подводному кораблю за тщательными обмерами, прежде чем инженеры приступили к расчетам.

На подъем отрядили спасательное судно «Коммуна», спущенное на воду в имперском тысяча девятьсот пятнадцатом году с Путиловской верфи под названием «Волхов» (в «Коммуну» судно-спасатель переименовали в последний день тысяча девятьсот двадцать второго года – отметили образование Союза Республик). Сама княжна Романова разбила бутылку шампанского о борт из ковкой «путиловской» стали. В Первую мировую «Коммуну» использовали как плавбазу для снабжения подводных лодок. Затем огромный катамаран стал домом для эпроновцев.

Разработанный Бобрицким план был следующий. Под субмарину продернут четыре стальных полотенца, соединят их с гинями «Коммуны», поднимут ПЛ-0 на поверхность. Чтобы корпус не прорезало стропами, спроектировали специальные деревянные клетки.

С заводов пришли заказанные приспособления, и судоподъемная партия начала подготовку. Водолазную станцию Агеева к работам не допустили. Куган с товарищами наблюдали со стороны, общались с водолазами из других отрядов.

Вот что рассказывали водолазы.

Полотенца со стропами заводили при помощи тонких стальных тросов: позволял мягкий грунт. На это ушло две недели: противилась погода. Связывая ПЛ-0 с гинями «Коммуны», водолазы работали практически вслепую. Наконец навесили все стропы на опущенные к лодке гаки.

Дождались свежей погоды и включили электролебедки. Гини выбрали слабину, и «Коммуна» села в море на два метра. Надрывались моторы. Субмарина вцепилась в грунт, тянула спасательное судно под воду. Гладкая поверхность моря пошла пузырями, очерчивающими контуры подводной лодки. Прошло двадцать минут – «Коммуна» содрогнулась всем стальным телом и подпрыгнула. Гини поползли через блоки, вытягивая «утопленника».

Через полтора часа из воды вынырнула ржавая рубка, следом – палубные орудия. На поручни рубки повязали красный флаг и торжественно пошли в гавань.

С волнореза, откуда, сидя на прохладном камне, смотрел Куган, подводная лодка не внушала ему тревогу. Возможно, потому, что из воды выглядывала лишь ее малая часть. Возможно, потому, что водолаз чувствовал: лодка пуста. Побеждена и покинута, даже призраками.

Его волновало другое. Где сейчас рыбоженщина? Издохла? Затаилась на дне? И если ушла, то куда успела заплыть?

В порту «Коммуну» встречал руководитель Экспедиции. Тем же вечером в Москву улетело донесение: «Неизвестная лодка в Севастополе».

С успешным подъемом ПЛ-0 Экспедицию поздравил наркомвоенмор Ворошилов. Он лично прибыл в Севастополь, чтобы ознакомиться с чертежами и расчетами, посмотреть на загадочную находку.

«Коммуна» с лодкой стала в сухой док. Эпроновцы откупорили люки, проникли внутрь и тщательно обследовали субмарину. В отсеках были найдены человеческие останки в морской форме Русского Императорского флота. Документы, найденные на борту ПЛ-0, засекретили. Ворошилов и Захаров вернулись в Москву с детальным докладом Менжинскому. Вслед за ними сорвался начальник Севастопольской партии ЭПРОНа.

Приказом по ОГПУ за извлечение ПЛ-0 эпроновцам была объявлена благодарность.

Секретность, разумеется, не помешала хождению слухов. «Да все они знают об этой лодке. Начальству-то – и не знать. Ишь, как быстро послетались». Поговаривали о чистом навигационном журнале, найденном на штурманском столе, и странном грузе: трюм лодки был забит ящиками с акульими жабрами и деревянными кольями. Осторожно шутили, что серебряный ящик подарили Сталину.

Отдельной легендой ходили разговоры о листке из записной книжки. Безымянный водолаз нашел его в капитанской каюте. «…которую ночь снилось скверное. Будто не лодку веду, а судно, захваченное вооруженным отрядом белых. За главного у них тощий полковник в черном плаще, какой-то барон. Везде часовые. Мой конвойный постоянно икает, сам бледный, как папиросная бумага, глаза стеклянные, моргает, заснул, стоя в рубке. Идем черт-те где, ночь, огни погашены. Через Смоленского удалось тайно переговорить с командой, все согласились с планом затопления судна. Колбасьев и Золотовский застопорили машины и открыли кингстоны трюма и машинного отделения. Плавучесть потеряна, кренимся на левый борт. Конвойный открыл глаза…» Как листок сохранился в воде и как водолаз умудрился хоть что-то прочитать – легенда умалчивала.

Выводы комиссии:

«Подрыв на мине произошел, когда ПЛ-0 шла на перископной глубине (перископ опущен). Разрушена треть прочного корпуса с правого борта. Повреждены трубопроводы и арматура. Отсек А затопило мгновенно. Поток воды разбросал аварийный инструмент. Сила взрыва сорвала дверь с петли, поэтому отсек Б не был загерметизирован. Вода быстро поступала в отсек Б. Личный состав перебрался в центральный пост. Попытка продуть цистерны головного балласта не увенчалась успехом. Носовые отсеки затопило, и лодка дала дифферент на нос. Когда затопило центральный пост, лодка опустилась на грунт. Люди в других отсеках погибли от удушья. Попытки выйти из затонувшей лодки предприняты не были».

Установленные ТТД подводной лодки ПЛ-0:

Водоизмещение (надводное/подводное): 850/1030 тонн

Размеры: длина – 72 метра, ширина – 7,3 метра, осадка – 5,4 метра

Экипаж: 40 человек (прикидочно)

Силовая установка: дизеля 3x1450 л.с., электромоторы 2x650 л.с.

Вооружение: 2х75 мм орудия, 6х457 мм торпедных аппаратов Джевецкого, 1х7,62 мм пулемет.

Восстанавливать лодку не стали. Извлекли двигатели, котлы, донки, вспомогательные механизмы, а корпус разделали на лом-габарит и отвезли на склады «Рудметаллторга».

* * *

«Из книг, откуда ж еще…»

Как Настя дышит, когда читает? Как вздымается ее полная грудь?

Все свободное время Куган проводил в Морской библиотеке. Рылся на полках, принюхивался к кожаным фолиантам и бумажным переплетам, горбился над бесконечной чередой страниц. Библиотека окружила соблазнами. Он изучал модели подводных аппаратов, начиная с «колокола» Александра Македонского и кончая фантастическими проектами субмарин. Рассматривал с лупой морские пейзажи на страницах заграничных журналов. Вглядывался в фотографии полотен Билибина, Крамского, Шишкина, Маковского: искал у русалок хвост. Два дня провел среди волшебных мокроколлодионных снимков La Photographic Sous-Marine Луи Бутана.

На энный день он заметил в библиотеке Настю. Она проплыла между стеллажами и скрылась за поворотом. Он бросился за ней. В пустом проходе стоял гнилостно-травянистый аромат. По паркету тянулся широкий слизистый след, обрывающийся на сбегающих в холл ступенях.

– Сам Лев Николаевич к нам захаживал, – шепнул проходящий мимо библиотекарь.

Куган вернулся к столу, на котором обнаружил «Очерки русской мифологии: Умершие неестественною смертью и русалки». Куган пробежал по оглавлению, открыл книгу на главе «Русалки» и стал читать:

«Что русалки – жены водяных, это поверье нужно признать общераспространенным в русском народе».

«Иные наши источники говорят, что в виде голой бабы, чешущей голову у воды или в воде, является просто-напросто черт».

«Кое-где в Малороссии знают еще особых морских русалок с рыбьим хвостом вместо ног. Эти русалки носят особые имена: фаляроны и мемозины».

«В старину удавленниц и утопленниц не проклинали, и потому их души и превращались в русалок, а теперь священники удавленников и утопленников проклинают, и оттого русалок стало меньше».

«Гораздо реже, в виде исключений, встречаются три следующих воззрения, из которых одно считает русалок оборотнями женщин, превращенных Богом в наказание за грехи; другое причисляет к русалкам покойников, умерших в определенное время года, а именно – во время русальских праздников; третье – отождествляет русалок с “фараонами”. Это последнее мнение, равно как и первое, носит ярко выраженный книжно-христианский оттенок, и их необходимо признать сравнительно новыми…»

Внезапная доступность и щедрость знаний оглушили Кугана. Библиотечный фонд виделся сундуками с золотом, которое можно было унести только в голове. Кугана больше не устраивала собственная необразованность: он хотел знать все на свете, а зацепив что-то краешком, уже не мог отпустить и нырял, чтобы разобраться. Пучина непознанного пугала, как некогда пугали перемены, которые принесла революция, новая эра, но он ринулся в нее с головой.

Он читал без системы, интуитивно тянулся к обложкам. Больше всего его впечатлил и испугал роман «Вампир (Граф Дракула)» Стокера, выпущенный приложением к «Синему журналу». Куган сопоставлял книгу и пережитый кошмар. Корабль с вампиром, который выбросило на берег… Затонувшая подводная лодка с человекорыбой в ящике…

На страницах журнала «Вокруг света» за двадцать восьмой год ему попался кусочек романа «Человек-амфибия» Беляева. Он собрал все тринадцать выпусков. Его захватили мысли об экспериментах над людьми, о лабораторном превращении мертвецов в русалок, вампиров. Где могли создать рыбоженщину, глубоководного умруна («УМР-1 Vladivostok»)? На секретной биологической станции во Владивостоке? Как действовали ученые? Топили некрещеных девушек в Русальную неделю? Не была ли рыбоженщина Ихтиандром, угодившим в лапы Зуриты? А может, это мутировавший вид морской жизни? Минога, которая за миллионы лет приняла человекоподобную форму? Или результат скрещивания?

Куган всецело отринул потустороннее происхождение русалки – слишком чужды были друг другу два мира, обыденный и загробный, – и продолжил размышлять над созданием человека, способного дышать под водой. Искал точки опоры в статьях и книгах.

В процессе эволюции человек прошел путь от рыбы к сухопутному образу жизни. Вместе с жабрами он потерял способность дышать под водой. Окончательно ли? Долгое время икоту считали древним переключателем дыхания с легких на утраченные жабры. Куган узнал, что ученые смогли заставить клетки крови извлекать кислород из воды. Постоянно вспоминая «Человека-амфибию», размышлял о вживлении рыбьих жабр в усеченные человеческие легкие. Николай Второй запретил эксперименты и исследования, противоречащие божьему промыслу, но вряд ли заглушил зуд познания и одержимость мужей науки.

Куган пытался представить себе жуткие возможности подводного вампира. Как тот уничтожает водолазные отряды. Выводит из строя проложенные под водой кабели и трубопроводы. Пускает ко дну эскадры, точно человек-рыба из одноименного анонимного романа-фельетона, напечатанного в газете «Земщина». «Человек-рыба» подозрительно перекликался с «Человеком-амфибией» и, в отличие от романа Беляева, не понравился Кугану.

Идея межвидовой пересадки органов казалась ему все более нереальной. Большому человеческому мозгу требуется много кислорода, значит, жабры тоже понадобятся большие, например акульи. Но с акульими жабрами – если оставить Ихтиандру человеческое сердце, скелет и ручки-ножки – получится нечто малоподвижное, несуразное.

Вопросы, вопросы…

Как тварь управляла подводной живностью? Проникала силой мысли в их крошечный, пустой, послушный мозг? Чем объяснить его, Кугана, наркотическое состояние на борту затонувшей подводной лодки? Каким образом тварь туманила разум, внушала страх: гипнотической песнью, акустическими колебаниями, излучением разума?

Он зарывался в книги все глубже и глубже, но вместо ответов находил лишь фантастические предположения и новые вопросы. Золото в сундуках начало тускнеть, а осевшая в голове золотая пыль ядом проникала в кошмары.

Один из этих кошмаров Куган подробно записал:

«Под водой был замок. Узкие высокие окна. Поросшие морским мхом каменные стены. Я опустился на грунт напротив огромной двери, обитой заржавелыми гвоздями.

На мне не было шлема, только водолазная рубаха. Однако я свободно дышал в воде. Я выдыхал большие пузыри, внутри которых была всякая мелочь. Обломок спички, ракушка, паук, человеческий ноготь, рыболовный крючок.

Вместо переднего груза на моей груди висела толстая книга в средневековой металлической обложке. На спине же я чувствовал что-то живое и маленькое, как младенец.

Послышались тяжелые звенящие шаги, и дверь открылась. За ней стоял Левидов в матросских брюках, расстегнутой фланелевке с закатанными рукавами и водолазных калошах. Голые предплечья и широкую волосатую грудь покрывали вытатуированные слова. Прочитать их я не мог: текст словно размыло водой. В руке Левидов держал подводную лампу без стекол, внутри горело обычное пламя.

– Пришел, – сказал мой товарищ, будто мы условились о встрече в этом странном месте.

Он поднял лампу, и тогда я обратил внимание на его руки. Вместо кистей у Левидова были железные клещи от панцирного костюма. Запястья окольцовывали грубые стежки поверх уродливых складок кожи.

Левидов повел меня по арочному длинному коридору. Свинцовые подметки больше не грохотали по камню, а скользили по слою рыбьего жира и раздавленных пузырей, будто я шел по палубе рабочего кунгаса. Левидов остановился, открыл дверь, крошечную, по сравнению с той, что впустила бы меня в замок, и кивком пригласил войти.

Мы очутились в просторном помещении, освещенном фосфорными огоньками морских свечек. Больше всего ночесветок скопилось под высоким потолком, где буйно росли ветвистые водоросли, отчего помещение казалась перевернутым. Окон я не увидел.

На низком постаменте стояли три открытых железных ящика, крышки были прислонены к стене. По ошметкам рыбьего жира я приблизился к ящикам. В них лежали связанные: Агеев, Пшеницкий и Клест. На водолазах были резиновые рубахи непривычного красного цвета. Все трое выглядели пугающе: белые размокшие ступни и кисти, такие же белые лица, костлявые и хищные в своем застывшем выражении. Опущенные синие веки. Водолазы в гробах казались одновременно мертвыми и спящими.

– Один из них – граф Акула, – сказал Левидов.

Во сне мы не замечаем странностей: названное имя испугало меня.

– Ты должен убить Акулу, загнать его в истинную смерть. И тогда его жертвы станут прежними, вернутся к обычной жизни. Но не ошибись. Иначе убьешь невинного.

– Но они все похожи!

– Зло всегда маскирует себя и свои деяния.

Рядом с гробом, в котором покоилось существо, похожее на невезучего Клеста, разместился круглый столик. Левидов поставил на него длинную кожаную сумку. Откуда она взялась, я не понял. Левидов открыл сумку и стал не спеша вынимать из нее разные предметы. Потертое „Руководство по водолазному делу“. Черно-белый снимок Насти, на котором она задыхалась. Левидов положил карточку на стол и провел по лицу Насти губками клещей. Убрал руку, фотография оторвалась от столешницы и поплыла к потолку. Левидов не стал ее ловить. Он достал из сумки скальпель и хирургическую пилу. Следом – деревянный молоток и деревянный кол с обожженным острием.

Молоток и кол он протянул мне со словами:

– Убей Акулу.

– Но как понять, кто из них монстр, а кто – укушенный им человек? Как найти графа?

– Для этого я тебя и позвал. Придумай способ проверить это. Или…

– Или что?

– Убей всех троих.

Меня охватил ужас, но я взял инструменты из железных рук Левидова. Он открыл „Руководство по водолазному делу“ и начал напевно читать. Я же принялся ходить вокруг гробов, пытаясь придумать, как проверить, кто из связанных „мертвецов“ – граф. „Акула, акула, акула“, – повторял я про себя, думая о настоящих акулах. Эти твари глотают все подряд: от костей до пушечных ядер…

Я переложил молоток и кол в одну руку, а свободной по очереди ощупал животы Клеста, Пшеницкого и Агеева. Все три живота были холодными и вздувшимися, но ничего необычного я не почувствовал. Заглянуть внутрь, не убив хозяина живота, я не мог, поэтому продолжил ходить и думать. Ноги мои раздражающе липли к грязному полу…

Я остановился, осененный внезапной мыслью. Отложив инструменты, я поднял ногу, соскоблил с подметки жирную грязь и размазал ее по лицу Клеста. Собрал горсть жира с другой калоши и мазнул по лицу Пшеницкого. Затем испачкал жирной грязью лицо Агеева.

Левидов прервал монотонное чтение.

– Зачем это? – спросил он, и слова пузырями вылетели из его рта.

– Мы ведь ищем графа Акулу?

– Верно.

– А что любят акулы?

– Кровь и жир.

– Точно. И они всегда голодны.

– Всегда голодны, – кивнул Левидов и продолжил читать „Руководство“.

Снова вооружившись молотком и колом, я ждал в изголовье гробов. Блестки жира радужно переливались в воде. Прошло несколько минут, и вдруг широкие ноздри Пшеницкого затрепетали, принюхиваясь. Рот широко распахнулся – превратился в акулью пасть. Из темных десен торчали игловидные зубы. Страшные черные глаза бешено вращались.

Голос Левидова стал громче.

Я приставил кол острым концом к груди существа, уже не прикидывающегося Пшеницким, и ударил молотком.

Граф Акула забился в судорогах. Его тело выгнулось, и кол еще глубже вошел в плоть. Ужасные зубы стучали, разрывая остатки человеческих губ. Шея вздулась, глаза выкатились из орбит.

Я шарахнул молотком. Существо корчилось и вздрагивало. Пасть стала красной от пены. Я ударил в третий раз, и кол провалился в грудь Акулы целиком, а из раны плеснул фонтан зеленой крови.

– Рыбки-окуньки… – прохрипел граф Акула.

Я отступил и выронил молоток. Левидов перестал читать, захлопнул „Руководство“ и бросил книгу на истекающую кровью грудь графа. Зеленый туман расползался над гробом, но он не скрыл от нас изменений, произошедших с телом существа. Вампир разлагался на глазах, превращался в сплошной гнойник. Истлевшая морда провалилась внутрь черепа; глаза лопнули. Туловище словно сдулось, и вот перед нами уже лежала опавшая водолазная рубаха, наполненная жидким прахом.

Я посмотрел на тела в других гробах. Лица Агеева и Клеста утратили бледность и ожесточенность, обрели спокойствие.

– Ты спас их, – сказал Левидов и положил на мое плечо железную кисть. – Они больше не мертвы.

Я взял скальпель и перепилил веревки на ногах и руках Агеева. Левидов освободил Клеста.

Я отошел к столу, чтобы положить скальпель в сумку, и, когда обернулся, – Агеев уже не лежал, а сидел в гробу. Он клацнул зубами и открыл мертвые слепые глаза…»

* * *

Два месяца спустя у Кавказского побережья нашли затонувший эскадренный миноносец. Десять лет как «овдовела миноносица».

Спустились на тридцатипятиметровую глубину Левидов и Пшеницкий. Осмотрели корабль. Лежит железная рыбина килем кверху, скучает. Привязали к находке веревку буйка. Копнули лопатой грунт: глинистый, крепко держит. Поднялись на баркас.

Вечером столпились отрядом над чертежами.

– Центробежкой насквозь копнем, – рассказывал и показывал инженер. – Три тоннеля, здесь, здесь и здесь. Подрежем под днище полотенца, привяжем к понтонам, воздух накачаем – и готово.

– На бумаге выходит ладно. – Цепкие глаза старшины разглядывали чертеж. – Дело за малым. Верно, парни?

Утром вернулись на вспомогательном судне к рыжему буйку. Загрохотала центробежная машина. Эпроновцы работали по очереди. Вгрызались шлангами в грунт, закапывались под корпус миноносца. Медленно шло, но уверенно. За три дня прорыли метров пятнадцать.

Куган задрал голову. В тусклой воде плясали, удаляясь, свинцовые подметки калош Левидова. Смену сдал, смену принял.

У темного зева тоннеля вилась бурая муть. Шланги от центробежки тянулись в промытый лаз. Куган полез в тоннель. Многотонной глыбой висел над головой миноносец. Медный шлем звякнул о палубный люк, Куган согнулся еще больше. Сутулый и неуклюжий, он добрался до тупика, поднял толстый шланг с наконечником и направил на глухую песчаную стену.

– Пускай воду!

– Сейчас будет, – ответил в наушниках Моцак.

Куган крепче перехватил шланг. В затылок шептал сжатый воздух. Многозначительно молчал заиленный корабль. Из медного наконечника вдруг выстрелила струя воды; шланг невольно взбрыкнул. Куган повел наконечником, разбивая слежавшийся песок. Затрещали, осыпаясь, ракушки.

Куган углубился на метр, положил шланг с наконечником и вернулся за шлангом с решеткой.

– Выключай воду! Тяни песок!

– Понял!

Он отсосал обвалившийся песок и подтянул шланг.

В тоннеле густо вихрило. Куган на ощупь отыскал шланг с наконечником и продолжил работу. Руки и плечи налились тянущей болью. Струя воды буравила корку песка и ракушек – кто тверже? Сколько еще до той стороны миноносца? Новый шаг в тесной норе. Еще один. Что-то держало со спины, не пускало…

В песчаной туче померещилась темная полость с окружностью огромных зубов: перед водолазом лежал исполинский червь, тугая струя била в его глотку. Куган зажмурился и отступил. Хватка ослабла, но он уперся спиной в песчаную стену.

Проход завалило. Шланг и сигнал стиснуло грунтом.

– Стоп вода! Меня засыпало! Врубай отсос!

Телефон молчал. В ушах водолаза заколотило.

– Слышно меня?

Нет ответа. Куган снова закричал, но кружок наушника лишь обжег холодом.

В ловушке. Телефонный кабель срезало о крышку люка или другое железо, а сигнал придавило песком – он снова без связи, как тогда, в каюте подводной лодки. Накатило удушливое чувство: все это уже было, иначе, но было, и теперь ему ни за что не выкрутиться.

Струя из наконечника хлестала по дну. Песок засыпал ноги.

– Это ведь ты, да? – прошептал Куган. – Достала-таки…

Он опустился на шланг, ощущая его живое рвение, бессмысленную теперь силу.

– Угораздило же, – сказал сам себе.

Могильным памятником лежал над ним эскадренный миноносец, придавленный тяжестью Черного моря. Гипнотически шуршал песок.

«Открой», – сказал кто-то.

Куган не ответил. Голос звучал не в наушнике, а в его голове, а значит, был бесполезен.

В шлеме стало тихо. И это тоже было, и не раз. Песком пережало воздушный шланг. Вот и все. Как же оглушительно тихо… Почему не слышно воды из шланга? Перестала, выключили. Может, наверху догадались о несчастье? Если и так – не успеют… Не топать ему больше по дну…

У Кугана перехватило горло, бросило в жар.

«Открой, и будешь жить».

Он узнал голос и не испугался. Чувствуя тошноту, стянул перчатки и ухватился за ручки переднего иллюминатора. Перед глазами плыло, расползалось. Он тяжело вдохнул и попытался провернуть иллюминатор.

«Открой…»

Грудь сдавило. Руки свело судорогой, он стиснул зубы и рванул. Иллюминатор пошел по резьбе. Из глаз брызнули искры. Воздух в шлеме закончился. Куган захрипел, продолжая крутить.

В шлем хлынуло море, и он захлебнулся соленой водой.

* * *

Он дышал. Не понимал как, но дышал.

Кислород поступал в кровь из воды, заполнившей легкие. Всасывался через кожу. Вода циркулировала сквозь его тело, шея по-бегемотьи раздулась, поры расширились – смерть подступила, но медлила.

Он впустил в скафандр море, и оно спасло его.

Почему? Как?

Она его укусила… сделала другим…

Поверить в это было сложнее, чем в то, что он по-прежнему жив.

Выпученные глаза – он чувствовал, что они тоже дышат, добывают драгоценный кислород, – скользили по бурым стенкам его могилы. Осевший песок скрыл водолазные ботинки, сползал по стенкам ленивыми струйками. Куган перестал вертеть головой и уставился перед собой сквозь полувывинченный иллюминатор, с обеих сторон которого стояла вода.

Этого не может быть…

Песчаная стенка вспучилась, выгнулась мембраной – в стороны полетели комья глины – и взорвалась в лицо водолаза. Он закрыл глаза и притворился мертвым. Струя воды ударила по ногам. Его подхватили под руки, подняли, понесли. Ужасно хотелось глянуть, кто его спас, он открыл глаза, но увидел лишь вихрящуюся муть. Бесконечный тоннель кончился, и его потянуло вверх, вверх, вверх. Это ведь тоже было, и есть, и будет всегда…

На палубе с него спешно скинули шлем, перевернули лицом вниз, его вздувшийся живот уперся в чье-то колено. Сильные руки – в татуировках? – надавили на грудную клетку, и Кугана вытошнило соленой водой. Мышцы беспорядочно подергивались, внутренности скручивались и распрямлялись. Рвало так, будто он выхлебал все море.

– Уж думали, холодного поднимем, – сказал стоящий на четвереньках Левидов, потом лег на бок, опрокинулся на спину рядом с Куганом и, протянув руку, похлопал товарища по спине.

Куган откашлялся и тоже упал на палубу. Агеев и Пшеницкий выбирались из водолазных рубах. Размыли завал, вытащили, спасли…

– А я глянь, стрелка на манометре прыгнула – частил в стороне коренастый качальщик, – и сразу на десятку. Понял, неладно дело!

– Бессмертный наш Мишка, – сказал старшина.

Пшеницкий улыбался, но у него было лицо человека, который успел принять худшее.

– Будешь теперь не Ихтиологом, а Водяным.

– Диво дивное, чудо чудное…

Но Миша Куган знал: не чудо, другое. Оставалось понять – что…

* * *

Через два дня при промывке последнего тоннеля погиб Левидов. Снова случился обвал, и толща песка передавила воздушный шланг – будто у смерти не хватило воображения. Куган и Пшеницкий вытащили из-под миноносца бездыханное тело; лицо Левидова раздулось и почернело. И это тоже было. Колесо жизни и смерти провернулось и покатилось дальше…

После похорон Куган заспешил к выходу, боясь разговора с Настей, но его догнал ее голос:

– Можно с тобой?

Куган некоторое время стоял, положив руку на калитку. Хотелось убежать. Хотелось обернуться и сказать: «Да».

Он обернулся.

– Я в город. Просто пройтись.

– Можно с тобой? – повторила она.

– Конечно.

Он не знал, о чем с ней говорить. По пути к бухте они некоторое время молчали, потом она спросила о несущественном, увиденном, возможно, о чайке с красными ногами, он что-то ответил. Она спросила о другом, он ответил. Он не запомнил слов и интонаций, только предштормовое небо, сизый туман и желтые дома, которые их окружали, куда-то вели.

Настя пригласила к себе, он отказался. Прожитый день уже не мог вместить ничего сверх. Она попросила о новой прогулке – завтра, послезавтра, когда он сможет. Он обещал.

Они бродили по каменистым улицам, среди платанов, акаций и рыбачьих сетей, заглядывали во дворы, взбирались по изогнутым лестницам. Настя сама брала его под руку, опиралась на нее, и они медленно поднимались, ступень за ступенью, Кугана охватывало глухое волнение, и, когда лестница кончалась, он уже мечтал о следующей. А потом одних прогулок и лестниц стало мало.

Он предложил ей стать его женой на последней ступени выветренной лестницы, ведущей к Матросскому бульвару. Настя легко согласилась, будто давно этого ждала, и в его жизнь вошли неожиданное счастье, пылкость человеческих чувств, громкий стук женского сердца и маленького сердечка под ним.

Куган почему-то считал, что не способен к счастью, но его закружило и понесло, растерянного, светящегося, переполненного чужой жизнью. Двумя жизнями. Судьба, как теперь ему виделось, складывается совершенно необыкновенно, из больших трагедий, случайных пустяков и сладких неизбежностей. Любовь вернула ему потерянный интерес к череде дней. Тяжелая вода глубинного кошмара перестала обжимать его тело.

Родившегося мальчика назвали Захар. Куган хорошо себя чувствовал рядом с младенцем. Смотрел на него и видел золотистое сияние. Красота Насти передалась ребенку, отразилась в растерянных глазах, лице, хрупкости движений. Куган превратился в комок любопытства: его интересовали все изменения, что творились с Захаром, его первые привычки и потребности, таинство проклюнувшейся судьбы, которая была истинным чудом, гораздо большим, чем дыхание под водой.

Но кошмар не ушел. Лишь затаился, выжидая в крови, в тканях – пузырьками нерастворенного газа. Затаился почти на год, чтобы в один миг разорвать его тело на кровоточащие ошметки.

Переступив порог с именами жены и сына на губах, он понял, что квартира пуста. Навсегда. В темном коридоре висел металлический запах крови и испражнений. Под ногами хлюпало. Он зажег керосиновую лампу и увидел, что пол гостиной залит розовой водой, в которой плавали нити водорослей.

Настя лежала на кровати. Ее лицо было истерзано зубами и когтями, тонкая шея сломана, в воронкообразной ране под ключицей засохла кровь. Рядом с кроватью, под книжной полкой лежала груда детских костей, обглоданных до алых прожилок.

Разум Кугана заволокло безумием. Он рванулся к окну. Третий этаж – достаточно, чтобы все отменить, зачеркнуть, закончить. Окно не открывалось. Бывший водолаз остервенело дергал за ручки, тянул, но чертово окно не открывалось. Куган поднял табурет, перехватил за ножку и саданул с размаху. Толстое стекло завибрировало, но выдержало. Удар оставил в центре небольшую белую выемку, от которой по круглому окну расползлось вдруг бледно-зеленое уродливое свечение, и в этом мертвецком свете Куган увидел прошмыгнувшую за окном рыбу. Еще одну.

Табурет выпал из рук.

Это было невозможно… Это…

«Это… то…»

Водянистое пение стихло, и он врезал головой по пуговице золотника. Из шлема фонтаном брызнули белые пузыри, похожие на металлические шарики. Заклокотали, забарабанили о подволок.

Каюта. Пристегнутый к койке мертвец. Нечто за дверью, в коридоре.

Ему привиделось… ненастоящее спасение, ненастоящая жизнь, все эти месяцы…

Круглоротая тварь обманула его.

Нет… нет, нет, нет! Морок не мог быть столь долгим, цельным, обыденно-муторным, возвышенно-радостным, разрушающе-диким, любым!

Во всех трех иллюминаторах качалась зеленоватая темень каюты. Батарейка фонаря готовилась умереть.

«Зато Настя и Захар живы…» – мелькнуло в раздавленном разуме.

Идиот! У тебя нет жены и сына, нет и никогда не было!

Бросив фонарь, водолаз вывинтил нож, перехватил острием к себе и ударил в толстое стекло переднего иллюминатора. Брызнула белая крошка.

Он просто заблудился в кошмарах и должен выбраться.

Размахнулся и снова ударил. Стекло задернуло паутиной трещин.

Он должен проснуться: под миноносцем, в морском госпитале, между бойких строф мертвых поэтов, в лабиринтах загробного Севастополя, на пороге детского дома, в немой правде революционной хроники, в объятиях Насти – где угодно, только не здесь!

Отвел нож – ударил. Из пробоины заклокотали пузыри. Куган закричал.

Мертвец на койке вторил.

Свет мой, зеркальце

Климов упал, ударившись затылком о край кровати. За окном висела луна. Икры сводило судорогой. Зеркало лежало на полу: кладезь странных историй. Забыв о боли в ногах, Климов вскочил и ринулся опрометью в ванную. По коже сновали мурашки.

«Быть того не может!»

Климов таращился через прихожую на арочный проем спальни. Утер пятерней взмокшую лысину. Заставил вращаться забуксовавшие шестеренки. Облик усача отпечатался в голове четче, чем история, которую он, похоже, слушал несколько часов. Отрывки плавали в памяти, как лоскутья в мутной воде.

«Я будто за стекло заглядывал, прозрачное только с моей стороны. И оттуда мне рассказали о медных головах и русалках».

Климов доверял зрению, гордился хладнокровием: на похоронах не проронил и слезинки, в то время как жена буквально тронулась рассудком. Списывать произошедшее на усталость? Его смешили герои ужастиков, которые, столкнувшись нос к носу с проявлением паранормальной активности, половину хронометража загораживались от истины.

Нет, не усталость, не раннее слабоумие. Тут другое.

«Например?»

«Например, байки о Вурдалаке – не совсем и байки».

«Например, оно рассказывает истории, полные нечисти, и показывает картинки».

Ушибленный затылок саднило.

– Эй, есть там кто?

Конечно есть. Кот Баюн с полной торбой жути.

Климов двинулся в комнату. Ненормальность происходящего затуманила разум. За последний месяц он так много прочел о зеркалах: обсидиановых пращурах современных зеркалец; египетских, изображенных на барельефах; римских, бронзовых и выпуклых; полированных золотых пластинах в человеческий рост; о муранских мастерах, заливавших олово в выдутые пузыри; венецианских стеклянных цилиндрах, которые алхимики раскатывали, как тесто, и глазировали амальгамой. В славянской культуре «глядельца» издревле считались магическими артефактами, связанными с гаданием, порчей, злыми двойниками, проходами… Зеркало изобрел дьявол, говорили предки, а собиратель фольклора Афанасьев записал со слов опрошенных стариков: «Из зеркал за людьми наблюдают».

Климов сунул голову в проем, и тут же в номере отрубило электричество. Погасли телеэкран и лампочки в люстре, тьма будто лизнула Климова шершавым языком. На полу гостиницы разверзлась багровая дыра. Колодец, исторгающий пламя, благо закупоренный защитным экраном. Это было зеркало, и в нем бушевал пожар. По стенам метались тени. Слух уловил треск пожираемого дерева, далекие крики толпы. Сотни грешников сгорали в аду зазеркалья.

Нервы Климова не вынесли этой абсурдной картины. Он шатнулся к выходу, дернул за ручку. В фильмах ужасов дверь была бы заперта, бейся о полотно, кричи про «горим, спасите», никто не придет на помощь. Но в реальности дверь подалась легко, Климов занес над порогом ногу: бежать стремглав до самого дурдома.

Треньканье осадило его, вынудило замереть. Будто тысячи иголочек впились в кожу. Музыка доносилась из номера. Там кто-то неумело играл на акустической гитаре, тонкими пальцами перебирал нейлоновые струны.

Потому что иногда Вурдалак говорит, а иногда – показывает.

Климов покачнулся. Он вообразил четче четкого: взлохмаченный юноша сидит по-турецки на гостиничной кровати, душит гитарный гриф, челка у него такая непослушная, улыбка такая виноватая, жалостливая, рохля он, в кого только уродился рохлей, слюнтяем.

Климов отступил. Дверь затворилась. Он стоял в прихожей в тишине и темноте и впитывал простенькую мелодию, которой не могло быть: ни здесь, в восьмистах километрах от Москвы, ни здесь, в мире живых. А когда он решился, выпутался из оцепенения, вошел в комнату, музыка утихла, и из врат между этим и тем раздался голос. Слово «Вештица» упало в Климова, как камень в застойную воду.

Максим Кабир

Владимир Чубуков

Вештица

Часть первая

Без сказки на ночь Верочка не засыпала, и Ксению это уже, честно говоря, начало раздражать. Нет, конечно, сказки – это и развитие, и воспитание, само собой, но и меру тоже надо знать. В сентябре у дочки первый класс, и лето переполовинилось, а она все: «Сказку, мамочка, сказку!» Пора бы, наконец, пресечь. Как-нибудь тактично, поделикатней.

Иногда дочь удивляла Ксению внезапными проблесками какого-то недетского мышления. Вот на днях ни с того ни с сего заявила:

– Сейчас я еще Верочка, а потом стану Верой, а потом – Верой Петровной, а как совсем состарюсь, стану Вероятностью.

– Вероятностью? Это почему? – удивилась Ксения такому повороту мысли.

– А потому что старые – они только вероятно есть, а вероятно – нет.

Ксения не нашла ни возражений, ни комментариев для неожиданной сентенции. Опешила. В блеске детских глаз, большущих и наивных, ей померещилась вдруг древняя опытность и мудрость. При этом Верочка все продолжала требовать сказки.

И вот Ксения вошла в ее комнату с твердым намерением объяснить, что пора со сказками завязывать, ведь неприлично же большой девочке, почти школьнице, вести себя как малому дитю.

Верочка, ожидая маму, лежала в постели. На тумбочке около кровати горела настольная лампа, в дальнем углу комнаты ночник бросал на стены и потолок замысловатые узоры, плавно менялись их очертания.

Лампу в изголовье кровати пришлось поставить после того, как около года назад Верочка сказала, что в узорах от ночника ей иногда мерещится страшное, поэтому нужна лампа, которую легко включить, только руку протяни, и все пугающее в ее свете сразу исчезнет. На предложение заменить ночник решительно помотала головой и заявила, что никаких других ночников знать не желает, пусть он даже пугает порой, но все равно свой ночник она очень любит. Потом рассказала матери – с оговоркой: «Только это сплошной секрет», – что ночник своими узорами помогает ей загадывать желания.

Ксения присела на край кровати, собралась произнести заготовленную речь против сказок на ночь, но Верочка ее опередила и удивила вновь – и недетской логикой сказанного, и тем, что словно угадала мамины мысли.

– Я, наверно, уже слишком большая, и мне неприлично в таком возрасте сказки слушать, да? Надо это все прекращать. А то как же я в школу пойду, буду там учиться, мне оценки начнут ставить, а я все от сказок отклеиться не могу. Как муха – от липучки. Нет, пора уже с этим кончать! Но только, мамочка, мне ведь очень хочется. – Лицо превратилось в страдальческую маску. – А если очень хочется, то ведь, наверно, хоть чуточку можно, да? – Маска страдания мгновенно сменилась маской наивного лукавства. – Совсем чуть-чуть, вот такую капельку? – Она показала пальцами размер той капельки.

Ксения с улыбкой покачала головой, произнесла:

– Ох, лиса-лисичка! Ну вот что с тобой делать, придется рассказывать!

Верочка расплылась в довольной улыбке маленького манипулятора и приготовилась внимать. Ксения начала:

– Жил-был кот. Он жил на дереве…

Верочка тут же перебила:

– У него там было дупло?

– Нет, почему! Никакого дупла, он жил на цепи, – ответила Ксения.

– Это был сторожевой кот? – уточнила Верочка.

– Ну… можно и так сказать.

– А что он сторожил? И почему без дупла? – сыпала Верочка вопросами. – У сторожевой собаки всегда дупло есть. Дупло в конуре. А коту разве не нужно дупло, чтобы прятаться от дождей и врагов? Хотя бы маленькое такое дуплецо, совсем дуплишко.

– Вот видишь, – сказала Ксения, – какая ты большая теперь, столько вопросов задаешь. Таким девочкам уже не сказки надо рассказывать, а в школе пора учиться, знания получать и ответы находить на все вопросы.

– На все-все-все?

– На все-все-все. – Ксения склонилась над дочерью, чмокнула ее в щеку. – А теперь пора спать. Глазки слипаются… слипаются… Сон идет… идет… мягкими лапками тихо переступает… одной лапкой… другой… подушечки мягкие у его лапок… шерстка шелковистая… шажочки тихие… идет – как пушинка летит…

Ее гипнотический шепот обволакивал и пеленал. Про сказку Верочка уже и не вспомнила. Дурманящий водоворот сна засасывал в свою воронку. Проваливаясь и утопая, слабо моргая потяжелевшими веками, она пробормотала почти бессознательно:

– Ты правда моя настоящая мама? Ты правда…

Это было неожиданно. Ксению кольнуло тонкой иглой, и она постаралась ответить как можно более нежно:

– Ну конечно я твоя настоящая мама!

Последний выплеск сознания вспузырился на губах девочки обрывком фразы:

– А тетя сказала…

И сон поглотил ее.

Что-то растеклось внутри Ксении, тревожное и темное, словно опрокинулся пузырек чернил.

«Тетя сказала? Какая еще тетя, к чертям собачьим? И что эта тетя могла моей девочке сказать?»

Над безмятежным лицом уснувшей Верочки нависало озабоченное лицо матери – будто над маленькой планетой большая луна, готовая потерять орбиту и расколоться на части при падении.

«Не хватало еще, чтоб какая-то стерва лезла к Верочке змеиным языком!» – мрачно думала Ксения, сидя над спящей дочерью.

Ночью Ксении снился жуткий сон.

В том сне она была бесплотным призраком, невидимым, летающим над землей. Она следовала за Верочкой, скользила за ней по воздуху, в отдалении, недоумевая: куда это Верочка так целенаправленно идет? Вокруг стояли старые запущенные дома с черными ямами окон. На стенах пятна плесени – как следы копоти. Под ногами мусор, сквозь трещины в асфальте пробиваются сорняки. Верочка шла безлюдными улицами, сворачивала то вправо, то влево, ныряла в подворотни, проходила сквозь безжизненные дворы.

Вслед за ней шла женщина – кажется, не старуха, но сильно запущенная. Из-за грязных косм лица не разглядеть. Лоб деформирован, посреди него – уродливая огромная шишка, чуть загнутая кверху; кажется, что из черепа растет рог вроде коровьего, вот-вот прорвет кожу и проклюнется наружу. На правой руке не хватает двух пальцев – мизинца и безымянного, оставшиеся пальцы длинные и скрюченные, как у хищной птицы, готовой с налета схватить мышь. Одета в рванье красного цвета; похоже, некогда это был дорогой наряд. Горбится, но движется резво. Иногда быстро и бесшумно перебегает через улицу, чтобы спрятаться за выступом какой-то архитектурной детали, нелепо вылезшей из стены. Она следила за Верочкой и старалась держаться так, чтобы та ее не заметила.

Ксения в тревоге кружила, как назойливая муха, вокруг преследовательницы, лезла ей в лицо, пыталась всячески помешать, но та лишь отмахивалась от призрачной помехи. Ксения видела плотоядно приоткрытый рот и недобрые огоньки в глазах, блестящих из-под волос, нависших над склоненным лицом.

«Ведьма! – думала Ксения. – Ведьма, которая похищает детей».

Верочка быстро обернулась, бросила за плечо лукавый взгляд, и Ксения поняла, что дочь знает о преследовательнице – знает и заманивает ее куда-то.

Верочка, кажется, достигла цели путешествия и скрылась в подъезде с покосившейся металлической дверью, намертво застрявшей, но приоткрытой настолько, что как раз прошмыгнешь в темную щель. Вслед за Верочкой в щель влетела Ксения, а вскоре и ведьма протиснулась не без труда.

Из подъезда Верочка ступила на лестницу, ведущую в подвал, начала спускаться, ее фигурка в светлом платьице таяла в смолистой тьме. Казалось, подвал всасывает ее жирными черными губами – бледную таящую карамельку.

Ксения летела над щербатой лестницей с неровными крошащимися ступенями, и хотя не касалась их ногами, но ее мучило нелепое тошнотворное опасение, что она вот-вот оступится, упадет и кубарем покатится в жуткую неизвестность.

Лестница слишком длинная, спуск слишком долгий. Скользя по воздуху над ступенями, Ксения вдруг поняла, что ее опасения оступиться и упасть – не ее опасения, а опасения ведьмы, спускавшейся вслед за Верочкой. А Ксения… черт возьми, да она же часть этой старухи, какая-то ее эманация, клочок живого тумана, похожий на белую бабочку, с помощью которой ведьма преследует жертву. Ксению обожгло этой догадкой. Она заметалась в воздухе, теряя форму и вновь обретая ее, но продолжала – пусть зигзагами, а все ж таки лететь вниз. Ее воля была не ее волей, ее «я» принадлежало почти нечеловеческому жуткому существу, идущему за ней.

Наконец кончилась лестница, и зев подвала проглотил худенькую фигурку девочки, следом проглотил и Ксению, и ведьму. Если лестницу еще освещал кое-как слабый отблеск, лучом протянутый над нею, будто полоска ветхой марли, то подвал был до краев заполнен вязкой тьмой, в которую если всматриваться, то почувствуешь, как присасывается черная мерзость к твоим выпученным глазам и сосет их, сосет, высасывая через них и зрение, и разум, и душу.

Ничего не могла разглядеть Ксения в этой беспредметной тьме, в этом пищеводе мрака. Но она услышала звонкий и злорадный… Неужели злорадный? Да, именно такой. Злорадный Верочкин смех. А потом – истошный, полный ужаса, отчаяния и нестерпимой боли ведьмин вопль.

– Возьми ее! Возьми ее! – азартно кричала Верочка кому-то.

И это невидимое нечто, слушаясь Верочку, что-то страшное творило с преследовательницей; та визжала, будто животное, что заживо рвут на части.

Этот истошный смертный визг кромсал Ксенино сознание, лезвием проходил до самых сокровенных глубин, потрошил, выпрастывая мысли и чувства, словно кишки из вспоротого брюха.

Ксения проснулась в липкой испарине. По телу бежала дрожь, колотилось сердце, кисти рук свело судорогой, пальцы скрючились в когти хищной птицы. Таких жутких снов она не видела ни после гибели мужа, ни в детстве, когда изредка снились кошмары, в которых ее преследовали то собаки, то страшные люди, но ни разу сон не отзывался такой панической жутью.

Будто тебя нанизали на вертел и медленно проворачивают, обжаривая над языками пламенеющего ужаса.

Но самое скверное было в том, что Ксения, едва проснувшись, мельком увидела уродливую тень, которая отпрянула от нее, метнулась в сторону и слилась с сумраком спальни. Будто корявое дерево под окном бросает в комнату свой черный бегущий силуэт, когда проезжает мимо автомобиль с включенными фарами, полосующими ночь. Только никаких деревьев не росло под окнами ее квартиры на третьем этаже, и неоткуда было взяться на стенах случайным теням.

Она встала с постели, зажгла верхний свет, осмотрела комнату, заглянула в одежный шкаф, даже под разобранный диван, на котором спала, что совсем уж нелепо: под тот диван и кошка-то заползет с трудом. Все осмотрела и нигде ничего не нашла.

* * *

Утром, за завтраком, Ксения спросила Верочку, стараясь, чтобы вопрос звучал как бы между прочим, ненавязчиво:

– Ну, и что там сказала тебе тетя? И вообще, что за тетя, интересно узнать?

Верочка молча помотала головой, глядя на мать широко распахнутыми глазами, в которых Ксения увидела мольбу и страх. Взгляд – словно крик. Отчаянный, надрывный крик. «Молчи, мама, молчи! Прошу тебя, миленькая, молчи!» – вот что прочла Ксения в том пронзительном взгляде.

И – промолчала. Ей самой стало не по себе. Вернулся недавний ночной страх. Реальность вновь сделалась зыбкой, смешавшись с призрачными токами дурного сна. Нахлынуло чувство, что они с дочерью ступили на минное поле и одно неловкое движение разбудит ужас, дремлющий под пленкой обыденности.

Завтрак доканчивали в болезненном, судорожном молчании.

День был субботний, и Ксения, созвонившись с подругой Аленой, договорилась о встрече, сказала, что дело очень важное и разговор серьезный. Кратко обрисовала ситуацию.

Алена увлекалась эзотерикой, и Ксении нужен был ее совет. Сама она не верила ни в какой мистицизм, да и вообще не верила ни во что, кроме здравого смысла. Высшее экономическое образование служило ей противоядием от любых суеверий. Но вот Алена с ее двумя высшими – тем же экономическим и плюс к тому филологическим, – как ни странно, не отвергала все сверхъестественное, хотя и относилась со скепсисом ко многим явлениям из этой мутной области. Ко многим, но не ко всем. Определенный пласт мистических явлений Алена признавала со всей серьезностью. А Ксения сейчас, похоже, влипла в какую-то мистическую дрянь.

Несмотря на весь свой рационализм, она все-таки чувствовала, что где-то под разумом копошится гадостный червь, подтачивает подлым и постыдным страхом, проедает червоточины, и тянет оттуда стылым сквозняком иррациональной жути.

Стыдно было признаться самой себе, но все же призналась: она боится, что какая-то гадина, занимаясь колдовством, навела порчу на нее и Верочку. И не верила ведь ни в какие порчи, магические обряды, привороты и прочую чушь, но был тончайший волосок сомнения: а вдруг? Вдруг порча имеет какой-то эффект? Пусть не мистический, пусть связанный с гипнозом, с законами психологии, с какими-нибудь там архетипами юнговского коллективного бессознательного или с нейролингвистическим программированием, наконец. Или вдруг ее травят психотропными веществами, намеренно сводят с ума? Злая воля всегда найдет лазейку, через которую можно просочиться и ужалить, впрыснув яд.

«Кому там, – пыталась припомнить Ксения, – змея заползла в ухо во время сна? Какому-то королю?»

Ей хотелось, чтоб Алена выслушала ее, и объяснила, что происходит с ней и с Верочкой, и дала дельный совет, как поступить. Или чтоб Алена с фирменной скептической ухмылкой развеяла все страхи и убедила Ксению, что вообще не происходит ровным счетом ничего страшного, никакой мистики, а просто нервы и раздутая мнительность.

Они договорились встретиться в их любимом кафе «Сарториус», до которого Ксении ехать всего полчаса в метро, а Алене и того ближе. Можно, конечно, и по телефону поговорить, и в видеочате, но Ксении мучительно хотелось оказаться рядом с подругой, быть может, и расплакаться ей в плечо, почувствовать обнадеживающее прикосновение. Нечто мрачное и непонятное так близко придвинулось к ней, что захотелось вырвать себя из притяжения этой близости, поэтому с подругой следовало сойтись по-настоящему, лицом к лицу.

А если Ксении грозит настоящая опасность, то Алена не просто даст совет и плечо подставит, она ведь может и позвонить тому, кто способен помочь в действительно трудной ситуации, – своему дяде Герману, двоюродному брату ее матери.

Герман Измаилович – фигура мрачная, даже слегка пугающая. Именно он повлиял на Алену, пробудив у нее интерес к эзотерике, гипнозу, медитациям, всяким странным знаниям из пограничных областей. Доктор биологических наук, он был связан с ФСБ: консультировал чекистов, участвовал в разработке каких-то специальных медитаций, которые использовались чекистами, – только непонятно для чего, то ли для допросов, то ли для подготовки сотрудников. На всем лежал туманный мрак, и Алена сама толком не знала, чем занимается дядя; тот о своей работе почти ничего не говорил.

Алена рассказывала Ксене, как в конце девяностых дядя Герман, задействовав связи с силовиками, вытащил ее брата Митю из оккультной секты, где парня довели до состояния почти невменяемости. Кончилось тем, что лидера секты и его главного помощника просто не стало: первый умер от инфаркта (так гласила официальная причина смерти), хоть и крепкий мужик был, а второй покончил с собой. Секта же просто прекратила существование.

Дядя Герман потом с ледяной улыбкой говорил Алене, что ненавидит тоталитарное сектантство, и если представится случай раздавить паука, то непременно раздавит с огромным удовольствием. Ксения неоднократно видела этого высокого сухопарого старика у Алены на днях рождения, и каждый раз он производил зловещее впечатление: словно заторможенная рептилия, которая лениво наблюдает за окружающими, выбирая себе жертву, готовая в любой момент молниеносно броситься, обвить удушающими петлями змеиной плоти и впиться стальными челюстями.

Сейчас, когда Ксения вспоминала Алену, вместе с ее образом непроизвольно рисовался в уме темный силуэт дяди Германа, стоящего за плечом любимой племянницы, и эта мрачная тень уже не столько тревожила и пугала, сколько обнадеживала и вселяла уверенность.

Ксения торопливо переоделась, навела скорый макияж и выбежала на улицу.

Но Алена на встречу не явилась, что не походило на нее, всегда такую пунктуальную и обязательную. Ксения звонила ей из кафе, но та не брала трубку.

Прождав подругу около часа, Ксения поехала к Алене домой, однако на звонки в дверь никто не отозвался. Раз за разом набирая в телефоне ее номер и посылая вызов в пустоту, Ксения чувствовала, как все глубже окунается в панику, и старалась изо всех сил ее подавить. Пока что получалось, паника ее не захватила. Но руки, заметила она, уже мелко подрагивали.

Вернувшись домой, накормив обедом Верочку, сама ничего так и не съев, Ксения долго сидела в кресле без движения, уставившись в одну точку, стараясь успокоиться. Зарядила в проигрыватель DVD-диск с какой-то классической музыкой. Надеялась, что вид музыкантов, смотрящих в партитуру и сосредоточенно извлекающих звуки из своих инструментов, поможет ей привести в порядок мысли и чувства. Но на диске оказался телефильм, снятый во время постановки оперы Прокофьева «Огненный ангел». Когда-то давно Ксения начинала ее смотреть и бросила, а сейчас досмотрела до конца, завороженная инфернальными сценическими образами.

Какие-то демонические синюшно-бледные голые фигуры, ползающие по сцене, католические монашки, молодые все как на подбор, одержимые дьяволом и бесстыдно обнажавшиеся перед зрительным залом, чтобы устроить оргию с прославлением Сатаны, Фауст и Мефистофель в виде бродяг, маг и оккультист Агриппа, мрачный инквизитор-экзорцист в кроваво-красном облачении, требующий сжечь ведьму на костре…

Ксения смотрела на экран и словно тонула в холодном глубоком омуте, не в силах оторваться от зрелища, подобного кошмарному сну.

Потом, когда оперное беснование закончилось, она долго сидела, неподвижная, тупо пялясь в пустой экран, впечатанная в тишину, как в застывающий бетон.

Так и просидела до ужина. Тогда уже перекусила немного вместе с дочерью. Руки больше не дрожали, мысли не разлетались мусором на ветру. Кажется, она наконец пришла в себя.

* * *

Напутствуя Верочку перед сном, без сказки на этот раз, Ксения возобновила давешний разговор, чувствуя при том, как шевелится в утробе мерзкое щупальце тревоги.

– Ну что, рассказывай про тетю. Все по порядку. Где ты ее встретила? Кто она такая? Что тебе говорила?

«Черт! – подумала с досадой. – Я же ее допрашиваю. Как следователь какой-то. Нельзя так с ребенком, нельзя!»

– Она ночью ко мне приходила. Два раза уже, – отвечала Верочка, и Ксения не сразу поняла весь смысл сказанного.

Уточнила:

– Где она к тебе приходила?

И тут же спохватилась: «Да ведь понятно где. Если ночью. Где же еще, как не прямо здесь!» Еще уточнила:

– Во сне, что ли?

Ответ дочери обволок ее муторной жутью:

– Нет, не во сне. Я просыпалась. И она тут была, в комнате. А потом я снова заснула.

«Неужели кто-то проник в дом?! Был здесь ночью! Разговаривал с Верочкой!» Мысль изламывалась, дробилась в голове.

Ксения вспомнила уродливую тень, которую видела прошлой ночью, пробудившись от кошмара.

– Тетя сказала, – продолжала Верочка, – что теперь она моя мама, а не ты. Ты – бывшая мама, у тебя больше нет на меня прав. Она скоро меня заберет.

Какие-то холодные длинные иглы пронзали Ксению, вползая в тело снизу, протыкая насквозь кишечник, желудок, сердце, легкие, мозг. Верочка не шутит, чувствовала она, не шутит! В глазах дочери ей чудился металл, как будто на дне взгляда кольцами свернулась железная стружка.

– Как она к нам… вошла? Откуда вообще? Откуда она? – с трудом выдавила Ксения, стараясь не сорваться в истерику и панику.

Внимательно смотрела Верочка на мать, становилась спокойней, уверенней в себе, даже оттенок снисходительности проступил на личике. Ксения вдруг с ужасом представила, что Верочка сейчас злорадно рассмеется ей в лицо. Нет – не рассмеялась. Но заговорила с каменной серьезностью, и каждая фраза вонзалась в Ксению гвоздем:

– Тетя пришла из смерти. Она сказала, что внутри смерти – там сказка, и там можно жить, только по-другому, не как здесь. Она уведет меня к себе, в свою сказку, потому что я теперь ее дочь. И мы будем жить там, внутри. Там, с ней и с папой.

Во всей этой тираде четырежды прозвучало «ТАМ»: «ТАМ сказка», «ТАМ можно жить», «жить ТАМ», «ТАМ, с ней»… У Ксении в голове словно били в барабан, – там! там! там! там! – и эхо ударов раскатывалось под черепом, как под пещерным сводом.

– С папой? – пробормотала Ксения. – Она тебе про папу говорила?

– Еще как говорила! – Яд в словах дочери, он вился, клубился дымчатыми нитями, как чернила, капнувшие в воду. – Все мне рассказала вчера. Ночью. Папа не умер случайно, как ты наврала. Он себя убил. А виновата ты. Ты довела его. Ты говорила, что он не мужик, а тряпка. Что не может семью обеспечивать. Что ты в своей таможне получаешь больше него. А он, как дятел, стучит на своих барабанах, и даже это у него так себе получается. Что с ним никакие приличные музыканты вместе играть не будут – только такие же долбодятлы и лузеры, как он. Все, на что он способен для семьи, – это только сказки для дочки сочинять, для меня! А мне очень его сказки нравились, больше, чем твои. Говорила, что уйдешь от него, что найдешь наконец себе мужчину, с которым заживешь по-человечески. А то ведь папа тебя даже ни разу за границу не свозил. А что вы были один раз – так на твои же деньги, а не на его.

Ксения сидела перед дочерью, потрясенная и словно оплеванная. Каждое слово, слетавшее с Верочкиных уст и жалившее в сердце, было ложью. Но очень похожей на правду. Верочка почти дословно повторяла ее мысли, мучительные и нежеланные, которые сами просились у Ксении на язык во время последней ссоры с Петром, но она сдержалась, подавила эти подлые ростки, ведь она любила его, жить без него не могла, а он, родной, милый, глупый, что же он тогда наделал!..

Верочка меж тем продолжала:

– А папа пошел, пил с горя и убил себя. Прыгнул под поезд в метро, а не случайно упал.

Слова, как раскаленный штырь, входили в череп ошарашенной Ксении и шарили внутри, разрывая сознание в клочья. Правый глаз задергался в нервном тике.

– Это… это все… не то, – растерянно бормотала Ксения.

Дочь совершенно по-взрослому спросила:

– Так ты говорила это?

Ксения, едва удерживаясь над провалом истерики, прошептала:

– Н-нет, я не…

Покоробило: как же фальшив ее голос, ржавая, гнойная фальшь. Она сейчас будто рыба с крючком правды, застрявшим внутри. Совесть или черт его знает что – какая-то высшая безжалостная дрянь – тянет за леску, чтобы выдернуть крючок вместе с кровоточащим куском нутра, вывернуть наружу, обнажить сокровенное.

И Ксения, чувствуя, что тонет в жгучей кислоте, призналась:

– У меня в мыслях только… мелькнуло. Но я не сказала! Я молчала! Я другое говорила.

Дочь тут же припечатала ее выводом:

– Мелькнуло – а он это почувствовал.

Ксения давилась собственным молчанием, как набившейся в горло землей. Что тут скажешь! Неподвижно сидя на кровати, она чувствовала, что проваливается во тьму. Вспомнился давешний сон, в котором она легким призраком летела над ступенями лестницы в подвал.

Верочка продолжала:

– Тетя сказала: ты – та еще стерва. Я не понимала раньше, а теперь понимаю. Когда папа умер, я загадала желание. Загадала, чтоб папа после смерти попал в сказку и с ним все было хорошо. А потом – чтоб мы пришли к нему в сказку и жили все вместе, веселые и сказочные, вот! Потом тетя пришла ко мне и сказала, что папа в сказке и с ним все хорошо, он женился там на тете, они теперь вместе, и он меня ждет. А тебя никто не ждет. Таким, как ты, в сказке места нет. Сказка, она для хороших людей, а мы все хорошие – я, папа и тетя. А ты здесь останешься, тетя так сказала, здесь место для подлецов, их в сказку не пускают, даже после смерти.

Ксения изломанно дернулась – неловко, конвульсивно, марионетка в руках неопытного кукловода, – попыталась обнять дочь. Но та с ненавистью начала отбиваться от Ксениных рук, а потом плюнула матери в лицо и процедила со злостью:

– Вот тебе за папу!

Ксения влепила Верочке звонкую пощечину и тут же спохватилась: что же она натворила!

Затравленным зверенышем исподлобья смотрела девочка на мать и цедила, терзая зубами слова:

– Ты мне больше не мама! Не мама! Ты гадкая! Ты мерзкая!

Ксения лепетала:

– Девочка моя, прости, прости меня!

– Никогда не прощу! – донеслось в ответ, как бы издалека; Ксению, казалось, уносит от дочери порывом холодного ветра. – Я теперь уже жду не дождусь, когда тетя уведет меня отсюда.

Ксении казалось, что сердце стремительно гниет у нее в груди, чернеет, сморщивается, плесневеет, и вместо крови расползаются по венам вереницы трупных червей.

* * *

Ночью, лежа без сна, нераздетая, поверх одеяла, Ксения вспоминала Петра: как познакомилась с ним в баре «Солярис», где собирались фанаты старого рока шестидесятых – семидесятых годов, куда приглашали музыкантов, не игравших никаких собственных песен, одни лишь забытые хиты древних замшелых групп психоделического, гаражного рока и протопанка вроде Count Five, Fever Tree, Blue Cheer, Standells, MC5, Quicksilver Messenger Service, Bonniwell Music Machine, Chocolate Watchband, 13th Floor Elevators и прочих тому подобных.

Алена, ее бывшая однокурсница по МГГЭУ, затащила ее в тот бар, обещала клевый вечер, сногсшибательный концерт, взрыв эмоций. И не соврала. Группа из двух гитаристов и барабанщика, будто миксером, вонзалась своей музыкой в битком набитый зал. Фронтмен лихо терзал гитару, иногда перекидывал инструмент на плечи, за затылок, колдуя на струнах руками, заведенными назад, а потом, перекидывая инструмент перед собой, впивался в струны зубами и так играл, облизывая и обцеловывая свою гитару. Грязный, как и положено, слегка фонящий звук гаражного рока мешался с сигаретным дымом, лип к испарине, блестевшей на лицах одержимых музыкантов.

Ксения завороженно смотрела – но не на фронтмена, самого эффектного из троих, а на барабанщика. Тот был вдвое моложе других музыкантов и глубже всех погрузился в транс этой магии звуков, набросившей свою сеть на всех оказавшихся в баре.

Пожирая его глазами, Ксения решила про себя: «Я буду проклята, трижды проклята, если не затащу сегодня же этого мальчика в постель!» И конечно, она изо всех сил постаралась избежать проклятия, которое сама же и призывала на свою голову.

Той ночью, когда они с Петром стали любовниками, отдышавшись после первого раунда, она спросила его:

– Ну, что скажешь, на каком инструменте лучше играть – на мне или на твоей ударной установке?

– Да к чертям ее, установку! – отозвался Петр. – Я на тебе Бетховена буду играть, Пятую симфонию! Баха – Токкату и фугу ре минор!

Их любовь была водоворотом, который засасывает с непреодолимой силой в глубину, прочь от поверхностности жизни – от родственников, подруг, друзей, знакомых, от политики, новостей, житейских проблем. Их окружала не то глубокая тьма, не то слепящий свет, и все за пределами их любви меркло, теряло объем, лишалось смысла и значения.

Первые тени пролегли меж ними, когда Ксения родила, сидела в декрете, и оказалось, что денег, которые Петр зарабатывал на выступлениях по барам и клубам, слишком мало. Родители, конечно, помогали дочери, но Ксении неловко было принимать помощь от них, ведь с самого начала отец был против ее брака с Петром, а мать, как всегда, поддерживала мужа. Отец, начальник Московской таможни по работе с кадрами, уверял, что Петр утащит ее на дно, и потом, когда помогал дочери деньгами, делал это с видом самодовольного пророка, чьи дурные предсказания сбылись в точности. Ксению это просто бесило. Она разрывалась между любовью и презрением к отцу, который теперь казался ей отвратительной разжиревшей свиньей, отвоевавшей себе место у корыта.

Ксения, несмотря ни на что, любила своего мужа. Да, он был неудачником, но это еще как посмотреть, из какого угла! Он никогда не гонялся за деньгами, и те платили взаимностью: просто не липли к нему, скользили мимо, а он равнодушно провожал взглядом упущенные возможности. Зато был человеком – настоящим человеком, который чувства ставит выше денег, выше выгод. У него глаза лучились солнцем – будто среди черных туч пробивается свет. И жизнь для него была не лестницей к успеху, по которой надо карабкаться до самой смерти, расталкивая и сбрасывая всех, кто попадется на пути, а долиной, по которой можно идти с любимым человеком, рука в руке.

Он так и говорил Ксене:

– Жизнь – долина среди гор. Пройдешь по ней – и попадешь в сказочный, волшебный город. А будешь в горы лезть – взберешься на вершины, и что? И ничего. Замерзнешь там, на пике, в одиночестве. На вершине место только для одного, вдвоем там не устоять, а в городе, там, за долиной, для каждого найдется место.

Его жизненная философия, наивная и романтичная, с почти детской концепцией сказочного города, завораживала Ксению. Сама она выросла в обеспеченной семье, где главной добродетелью было сытое самодовольство удачливого дельца, который все сумел рассчитать, предусмотреть и обстряпать. Домашняя атмосфера отравляла ее, и Ксения с наслаждением дышала тем воздухом, который окружал Петра, в его мире воздух был чист и свеж.

Но при этом семья все-таки жила на ее деньги, а не на его, и это подтачивало Ксению: ей все казалось, что Петр чувствует рядом с ней свою неполноценность, старается, конечно, не подать виду, но втайне мучается этим.

Она старалась уловить на дне его глаз тени тех мучений, и порой ей чудилось, что видит там что-то, глубоко спрятанное, ползучее, в чем Петр никогда не признается даже себе самому.

Она искренне хотела быть ему верной, преданной женой, надежной подругой, с которой можно пройти через любые трудности. Но боялась, что в глубине души она – не такая, что она старается быть такой изо всех сил, но уже тот факт, что приходится напрягать силы, говорит, что все-таки она притворщица, человек из другого мира, ходящий по чужим следам на чужой земле среди чужаков. I’m a spy in the house of love, – как пелось в одной старой песне, из числа любимых у Петра: «Я шпион в доме любви».

А потом змея приползла к самому сердцу и впилась в него зубами. Ксения начала подозревать Петра в измене. Сначала это были призрачные контуры, легкие намеки, тающие отпечатки; затем фрагменты подозрений стали складываться в мозаику, картина выстраивалась, обрисовывался образ; наконец, Ксения увидела ее, когда сама побывала на одном из выступлений Петра. Там были две сестры-близняшки – высокие, смуглые, по-кошачьи гибкие, и одна из них, кажется, была его любовницей. Уверенности не было, но подозрения грызли Ксению, прочертили всю душу извилистыми бороздами, которые постепенно заполняла черная вязкая ревность.

Вокруг музыкантов всегда вертятся какие-то бабы, живущие в бесконечном трансе, на волнах ритма, липнущие, неотвязные, и эта тварь была из таких. Ксения так и думала про нее: «тварь», хотя ни в чем уверена не была.

«Может, это все дурное наваждение?» – приходила мысль, но подозрения камнем тянули на дно, и вырваться из притяжения дна не хватало сил.

Однажды пришло озарение: спокойная, ясная мысль о том, что нет и не было у Петра никакой любовницы, что каждый факт, якобы свидетельствовавший о том, – просто оптический обман, аберрация из-за смещения угла зрения, из-за мысленного вывиха, но верни только мысль на место, измени угол и точку – и все тут же приобретет иной смысл, поменяются оттенки, развеются намеки, исчезнут скверные догадки. Она сама виновата во всем. Ее тайное недовольство мужем-неудачником, которое она подавляла, вылезло в другом месте и начало очернять Петра в ее глазах.

Она это поняла на следующий день после их ссоры – той самой, когда сумела сдержать самые подлые слова, едва не вспенившиеся на губах. Поборола в себе эту проклятую гордость, побуждавшую обвинять мужа в воображаемых грехах, наступила змее на голову, не сказала ничего конкретного, лишь выплеснула абстрактное глупое недовольство, казалось бы, не имевшее причины. Петр тогда смотрел на нее потерянно, с глубоким недоумением и горечью, не понимая: чем она так недовольна, с чего злится?

На следующий день она уже готова была просить у него прощения за нелепый скандал накануне, готова была все искупить нежностью, лаской и, если надо, слезами. В таких чувствах она и ждала его, припозднившегося с концерта, а он…

А он возьми да погибни. Под поездом в метро.

Оступился и упал – потому что выпил лишку?

Или прыгнул – потому что так хотел?

* * *

Смартфон, лежавший рядом, на одеяле, тренькнул коротким сигналом. Она разблокировала экран и развернула список уведомлений.

Пришло совершенно ненужное уведомление из VK о том, что кто-то там «поделился новой историей», дескать, «посмотрите историю, пока она не исчезла», но ниже, с пометкой «2 часа назад», она увидела уведомление о сообщении, которое пришло от Алены через WhatsApp. Тогда, два часа назад, она почему-то не услышала никакого сигнала и уведомление пропустила.

Ксения открыла мессенджер – там ожидало новое аудиосообщение от Алены – и запустила прослушивание.

– Подруга, слушай, – взволнованно говорила Алена, – я не могла с тобой встретиться сегодня. Со мной такая ерунда случилась, с которой я еще не сталкивалась. Когда ты мне позвонила, сказала, что против тебя и Веруськи, возможно, кто-то колдует и делает это по-серьезному, с эффектом, я, прежде чем ехать с тобой на встречу, решила помедитировать немного. Есть одна медитация, дядя Герман меня научил, это из тех, специальных… Короче, когда за какого-то человека беспокоишься, то существует способ узнать его состояние. Словно бы подключиться к удаленному компьютеру по Сети. Называется «психосоматическая техника информационного сканирования». В общем, я мобильник в бесшумный режим перевела и начала. Думала, полчасика всего, а меня будто затащило в какую-то нору, я впала в очень глубокий транс, прямо как самадхи, пришла в себя только недавно. Как выпотрошенная вся. Такого со мной еще не бывало. Смотрю, куча пропущенных звонков от тебя. А за окном ночь. Не знаю, может, ты спишь уже? Я поэтому звонить не стала. Если вдруг не спишь, звякни мне. Вкратце я тебе так скажу, подруга: ты влипла во что-то очень нехорошее. Это не колдовство, это хуже колдовства. Ты в большой опасности. К тебе проложили туннель, подпространственный черный ход, прямо к твоему жилью, и по этому туннелю к тебе подбирается что-то или кто-то. Это все у меня в медитации возникло как образ, без определенных деталей, без конкретики, и этот образ просто сочился жутью. Но мало информации, чтобы делать выводы. Короче, звони, как только – так сразу, все обсудим и обмозгуем. Давай, подруга, жду твоего звонка. Я сейчас второй сеанс медитации проведу. Надеюсь, что-то еще откроется. Если повезет, можно озарение получить и все узнать про того, кто против тебя действует. Звук у телефона не стану отключать. Будешь звонить – подольше звони, чтоб я услышала и вышла из транса, тогда сразу тебе отвечу.

У Ксении перехватило дыхание. Руки, к вечеру прекратившие было дрожать, вновь затряслись. Она хотела послать вызов Алене, но дрожащий палец плохо справлялся с сенсорным экраном, попадал не в те значки. Глаза наполнялись слезами досады и страха. Ксения тихо выматерилась.

Ее остановили едва различимые голоса, донесшиеся через дверь. Голос дочери и с ним еще один – взрослый, женский.

Какая-то гадина пробралась в квартиру и говорит сейчас с Верочкой.

Вот оно!

Ксения вскочила с дивана, сунула смартфон в задний карман джинсов, вышла в коридор, приблизилась к двери в комнату дочери и замерла, прислушиваясь.

Точно! Два голоса.

Приоткрыв дверь и проскользнув внутрь, встала на пороге. Сердце билось, как ночная бабочка в окно. Занемели похолодевшие пальцы рук и ног. Она увидела… это.

В свете ночника можно было разглядеть фигуру – страшную, корявую, уродливую. Немыслимая помесь человека с умершим деревом. Руки – как ветви. Лицо – словно сова, наполовину высунувшаяся из дупла. Сова с ликом высохшего мумифицированного покойника. Отвислые груди с безобразными наростами сосков. Искривленное туловище склонилось над полом, будто в мучительном болевом приступе. Одна рука, изломанная в трех сочленениях, касается пола длинными пальцами. Другую руку, более короткую, чудовище подставило Верочке, которая всей пятерней сжала указательный палец безобразной твари.

Невозможная эта фигура повернула голову и уставилась на Ксению плесневелой прозеленью страшных фосфоресцирующих глаз. Эти глаза… они показались Ксении знакомыми. Где она уже видела их? Верочка бросила короткий взгляд на вошедшую мать и тут же перевела его обратно – на чудовище. Смотрела на него с клейкой преданностью. Наконец и чудовище отвело взгляд от Ксении, и тут же стало легче дышать. Ксении показалось, что ее собственные глаза обратились в две ледышки, когда заглянули в эту жуткую прозелень, сочащуюся кошмаром.

Чудовище и девочка двинулись с места, и тут только Ксения заметила, что дальней стены, где были окно и выход на лоджию, у комнаты больше нет, что вместо нее – провал, туннель, уходящий в непроглядную глубину.

Когда чудовище и Верочка приблизились к входу в туннель, Ксения закричала истошно:

– Стой! Стой!

Бросившись вперед, подбежала к дочери, опустилась на колени и заключила ее в объятия. Но Верочка тут же вырвалась из материнских рук, словно из чего-то мерзкого, брезгливой гримасой исказилось детское личико. Смотрела на мать, как смотрят на гадкое насекомое, прежде чем раздавить. Мать в отчаянии застыла на коленях перед дочерью.

Чудовище протянуло руку и корявыми, будто ветви или корни, пальцами больно обхватило лицо Ксении, зажав его как в клещи. Фосфорические глаза с холодным любопытством рассматривали женщину.

– Что, любишь девочку? – произнесла тварь.

Если закрыть глаза и не видеть этого ужаса, то можно подумать, что это голос обычной женщины.

– Оставь! Оставь ее! – задыхаясь от страха, прошептала Ксения. Это был и страх перед неведомой тварью, и страх за свою жизнь и за жизнь дочери, и страх перед возможностью разлуки с ней. Страх многосторонний, глубокий, одновременно парализующий и тут же придающий отчаянной решимости.

– Мы сделаем так, – произнесло чудовище, приближая лицо к лицу Ксении, властно глядя на нее глаза в глаза; у той от ужаса поползли вширь кляксы зрачков.

Не отрывая от Ксении взгляд, тварь забормотала на непонятном языке. Кажется, произносила заклинания. Только странно, что звучали те заклинания в примитивном ритме, словно детские стишки. В этом была какая-то особенная жуть.

Ксении показалось, что в центр ее зрачков вонзились медицинские иглы и по ним потекла к ней в голову и в сердцевину сознания тягучая ледяная отрава. Мучительный холод вгрызался во все ее существо. Невозможно шевельнуть даже пальцем, невозможно закричать. Бессилие смешивалось с болью, омерзением, тошнотой и паническим ужасом.

Из глаз у Ксении потекло белесое и вязкое. Сначала показалось, что вытекают сами глаза, но нет – они оставались на месте. И следом подобная белесая дрянь потекла изо рта. Чудовище отняло пальцы от лица Ксении, ее лицо безвольно склонилось над полом. Стекавшее тремя потоками – по щекам и подбородку – капнуло на пол, и где упали тяжелые капли – там кислотно зашипело, над полом всклубились испарения.

Когда они рассеялись, на полу перед Ксенией лежали три небольших предмета. То ли камни, то ли плотные сгустки коллоидного газа, то ли куски студня. Опалесцирующие, белесые, размером с перепелиные яйца, они, казалось, чуть подрагивали, слишком нежные среди грубой и плотной материи. Странным образом эти сгустки, словно наполненные светящимся молоком, застывшим в желе, отбрасывали на пол красочные отсветы – красный, зеленый и синий. Цвета переходили от предмета к предмету. Вот один предмет отбрасывает красный отсвет, другой – зеленый, третий – синий. А вот они меняются цветами, и тот, что отбрасывал синий отсвет, теперь отбрасывает красный; тот, что отбрасывал красный, отбрасывает зеленый, а третий меняет зеленый отсвет на синий. Они перебрасывали цвета своих отсветов друг другу, будто дети, играющие с цветными воздушными шариками. В какой-то момент все цвета менялись: красный превращался в светло-голубой, зеленый – в лиловый, а синий – в желтый. И эти новые цвета предметы играючи перебрасывали друг другу, затем вновь возвращались к прежней триаде синего, красного и зеленого. Необычайные сгустки с их игрой цвета завораживали взор.

Чудовище ловко сгребло эти странные предметы рукой; они притянулись к ее пальцам, как металлические опилки к магниту.

– Я забираю их у тебя и отдаю девочке, – сказало оно. – Тремя частями себя ты будешь теперь с дочерью. А она будет с тобой.

Верочка во все глаза смотрела на эти странные предметы у твари на ладони, они завораживали ее.

– Здоровские! – прошептала она в тихом восторге.

И хотела уже взять предметы из руки чудовища, но уродливые пальцы сжались в кулак.

– Не сейчас, – произнесла тварь. – Тебе лучше не касаться их, пока ты здесь. Нам пора.

Тварь вошла в туннель, увлекая Верочку за собой. Ксения провожала их туманным взглядом. Что-то изменилось в ее восприятии окружающего, но что именно – сразу и не разберешь. Все предметы приобрели какое-то другое значение, даже тени предметов теперь иные.

Ее дочь с этой чудовищной «тетей» удалялись по коридору, таяли в его глубине, а Ксению перемалывало изнутри в невидимой мясорубке. Мысли и чувства превращались в мерзкое месиво. Комната дочери была для нее уже не комнатой, а желудком гиганта-людоеда, где каждая поверхность склизко блестела, подрагивая в такт с биением жизни противоестественного организма.

На коленях Ксения подползла к входу в туннель, пожравший ее дочь, но вход уже зарос паутиной – дымчато-прозрачной, тонкой, однако непреодолимой. Ксения повисла на этой паутине, которая слегка поддалась напору плоти, продавилась внутрь туннеля, но так и не порвалась. Множество проворных пауков, похожих на сгустки нечистого серого дыма, ползали по паутине со стороны туннеля, укрепляя ее. Они облепили Ксенино лицо новым слоем паутины. Ксения чувствовала, как паучьи лапы сквозь паутину касаются ее остекленевших распахнутых глаз.

Что-то завибрировало и мерзко завыло где-то рядом с ней или прямо в ней самой. Это был смартфон в заднем кармане джинсов.

Ксения оторвалась от паутины, кое-как вытащила устройство на свет. Ей казалось, что вытаскивает его из-под собственной кожи, через рваную рану. Она смотрела на предмет в своей руке, читала на экране имя абонента входящего вызова – «Алена», – но все формы и символы перемалывались в ее мозгу, дробясь на части и соединяясь в слепки абсурда. Ксения видела в своей руке отрезанное ухо, отдаленно схожее с человеческим, и понимала, что это ухо надо приложить к собственному уху, чтобы оно могло нашептать ей свои тайны. Так она и сделала и даже произнесла что-то – то ли «слушаю», то ли «да», то ли «алло», какую-то сакральную фразу, сама не поняла какую, – и тайны хлынули на нее, когда из отрезанного уха в ее руке стал выплескиваться гной.

– Подруга, что у тебя с голосом такое? Что там происходит? – встревоженно спрашивала Алена, наконец дозвонившаяся до Ксении. – Ладно, не суть! Я тебе сейчас все расскажу. Все, что мне открылось…

Но та не слышала ее слов – она видела их. Слова Алены предстали в ее глазах пузырящимися гнойными выплесками, которыми ухо неведомого существа плевало в нее. Ксения разжала пальцы, ухо полетело на пол. И там оно продолжало плеваться гноем, будто маленький грязевой гейзер, когда Алена разговаривала с подругой через динамик смартфона. Ксения резко помотала головой, стряхивая налипшую гадость.

– Ее зовут Снежана… – говорила Алена; голос вился комариным писком над смартфоном, лежащим на полу.

* * *

Снежана познакомилась с Петром после концерта в баре «Кельвин». Познакомила их ее сестра-близняшка, которая закрутила роман с Глебом, лидером группы. Они тогда сидели на двух диванах за столиком для четверых: Томислава и Глеб на одной стороне, Снежана и Петр – на другой. Томислава болтала без умолку, рассказывала, как они со Снежаной занимаются особой, редкой магией:

– Это другая магия. Она на другом мировоззрении основана. Есть магия белая, черная…

– Красная, зеленая, – подхватил Глеб.

– Да хоть какая! Цвета – это все чушь. Это все равно что пули для автомата раскрасить разными цветами и сказать: вот это белая пуля, это черная пуля, это красная… Пуля есть пуля, и все. Так и магия есть магия. Цвет – ну, это такая незначительная частность.

«Незначительная частность?» – подумал Петр, глядя на Томиславу и косясь на Снежану, сидевшую рядом с ним. Одна сестра казалась зеркальным отражением другой. Красивые, высокие, гибкие, длинноногие, лица смуглые, с чертами то ли итальянщины, то ли цыганщины. Обе одеты в одинаковые обтягивающие платья настолько яркого красного цвета, что платья, казалось, кричали и вопили. У обеих падали на плечи копны беспросветно-черных волос. У обеих длинные ногти светились голубым флуоресцентным лаком. У обеих губы выкрашены в один вишневый цвет. У Петра мелькнула мысль, что это, возможно, и не две женщины вовсе, а одна, раздвоившаяся волшебным образом.

– У магии всех цветов одно и то же мировоззрение, одни принципы, – продолжала Томислава, – ну, может, цели немного разные. А у нас мировоззрение другое, поэтому магия другая совершенно. Наша магия – сказочная.

– Сказочная? – заинтересовался Петр.

– Именно. Обычная магия – это наука…

– Да какая она наука, к чертям собачьим! – перебил Глеб.

Томислава посмотрела на него снисходительно и продолжила:

– По крайней мере, сами маги так считают. Алистер Кроули говорил, что магия – это наука и искусство вызывать изменения в соответствии с волей. Ученые могут не соглашаться и отказывать магии в научности, но в их научной позиции есть свои червоточины. Нам ведь всем с детства вдалбливали в голову про такого великого ученого Джордано Бруно, дескать, последователь Коперника, повлиял на дальнейшее развитие астрономии, высказал ряд предположений в космологии, которые опередили свое время, и все такое. Но этот Бруно занимался магией. У него и трактат есть, называется «О магии», и Бруно там пишет, что три главных типа магии – это божественная, физическая и математическая, и все эти типы магии имеют одинаковые принципы, согласные с принципами наук – с геометрией, арифметикой, астрономией, оптикой. Можно считать, что магия – это псевдонаука, пусть так, но хоть псевдо, а все-таки наука, стало быть, наукообразность у магии есть, какие-то шаблоны научного мышления в ней применяются, пусть криво и косо. Даже теология – это своего рода наука. Вы, мальчики, читали, что академик Раушенбах писал про теологию и математику? В «Вопросах философии» эта статья была. Раушенбах – который физик и математик, один из основателей советской космонавтики. Не читали, нет? – Томислава усмехнулась; снисходительность, с которой она смотрела на Глеба и Петра, просто зашкаливала. – Он говорил, что математика построена на формальной логике, и та же самая формальная логика применяется в теологии, поэтому в математике можно найти объект, изоморфный главному объекту теологии, Святой Троице. Изоморфный – значит обладающий той же структурой. Формальная логика лежит в основе и науки, и теологии, и магии, разве что применяется к разным объектам и цели у нее разные, но это все та же логика. И основные принципы те же. Вот есть законы – законы математики, физики, химии, биологии, музыки, медицины, лингвистики, теологии, магии, – и если ты их знаешь, то можешь использовать в своих целях. Ты нашел рычаги давления, ты нажимаешь на них в нужной последовательности и получаешь результат, на который рассчитывал. Так делается везде, от высших сфер до самых низших бытовых, без формальной логики и ее принципов даже пельмени на кухне не сварить. Но у нас все по-другому. У нас принципы другие. Наша магия не подчиняется формальной логике. Она только может местами прикрываться формальной логикой, но в основе своей не имеет с ней ничего общего. Сила нашей магии не в логике, не в знании каких-то законов и принципов действия, а в сказке…

– В чем сила, брат? – язвительно вставил Глеб. – Вот некоторые говорят, что сила в правде, но сила в сказке. А сказка-то – неправда…

Томислава продолжала, не обращая на него внимания:

– Есть мир с его научными законами, а есть сказка, и в ней никакие науки не имеют смысла. В сказке главное – желания и их исполнение. В мире, который основан на формальной логике, загадывать желания бессмысленно, в нем надо находить рычаги воздействия – и воздействовать. А в сказке ты просто загадываешь желание – и оно исполняется. Это совершенно другая логика, другое мировоззрение, другие принципы бытия. Но! – Томислава подняла вверх указательный палец с голубым ногтем. – Вся фишка в том, что загадывание желаний иногда срабатывает в нашем научном мире. Не всегда, но иногда ой как срабатывает! И о чем это говорит?

Он направила свой жуткий ноготь на Петра, прищурилась поверх пальца, словно целилась из пистолета, и повторила вопрос:

– О чем же это говорит?

Снежана, сидевшая рядом с Петром, потянулась губами к его уху и шепнула подсказку:

– О том, что сказка где-то рядом.

Петр бросил на Снежану искру косого взгляда и ответил Томиславе:

– Наверное, это говорит о том, что сказка все-таки существует и у нее есть какие-то точки соприкосновения с нашим научным миром. Так?

– Точно! – одобрила Томислава, поднимая свой палец и дуя на него, как на дымящийся ствол пистолета.

– Петруха у нас сказочник, – ухмыльнулся Глеб. – Тосты какие предлагает, а! За сказочный город в конце пути, говорит, давайте выпьем. И пьем. Да, пьем. Любимый у него тост.

– Что, правда?! – встрепенулась Снежана.

Петр улыбнулся. Она легонько подтолкнула его локтем.

– Так что ж ты молчишь, а ну давай, предлагай!

– Момент! – сказал он, поднимаясь из-за стола. – Пива принесу.

Он вернулся с четырьмя кружками пива и, когда сел на место, поднял свою кружку и провозгласил:

– Ну что, друзья-подруги, за сказочный город! И за то, чтоб нам дойти до него в конце пути.

После другого концерта, следующим вечером, они сидели в том же баре, на том же месте. Снова пили за сказочный город, только тост уже предложила Снежана. Глеб все шептал что-то на ухо Томиславе, та с трудом сдерживала смех и возбуждение. Снежана тихо говорила Петру:

– Знаешь, какое желание я загадала?

– Откуда мне знать?

– Должен. Ты должен его чувствовать нутром.

– Почему это?

– Потому что оно касается непосредственно тебя. Я загадала желание, чтобы ты стал моим. Только не делай вид, что тебе это безразлично. Все желания, которые я загадываю, исполняются. Как в сказке. А против сказки в этом мире ничто не устоит – ни физика-химия, ни психология, ни мистика, ни самая черная-пречерная магия…

– Ни даже совесть? – спросил он, пристально взглянув на нее.

– Большинство людей – страусы, которые в случае чего сразу зарывают голову в песок. Этот песок – и есть совесть. Для того и насыпали целую пустыню песка, чтобы было во что зарыть свои волю и сознание. Смотри мне в глаза внимательно…

Петр послушно уставился на миндалины ее карих глаз. В этот момент Томислава шепнула на ухо Глебу, встала из-за стола, и тот поднялся вместе с ней. Держась за руки, они ушли, оставив Петра и Снежану в одиночестве.

– Смотри и слушай, – продолжала Снежана. – Я родилась за спиной у Бога, в час, у которого два лица: старое и доброе лицо смотрит на рассвет, молодое и злое лицо смотрит на закат. Родители зачали меня в ночь на великий праздник Благовещенья, когда Богом положен запрет на зачатья людские, ибо то день зачатья от Духа Святого, и похоть не должна осквернять его, даже законная похоть мужа к любимой жене своей. Между полночью и первым часом ночи зачали меня. Моя мать, когда зачинала, выкрикивала молитвы к Богу, и ум ее мутился от пьянящей сладости, которая вожделенней вина. Мой отец, когда зачинал, поминал дьявола, как привык делать в азарте, в ярости и в любовной судороге. Слова божественные и дьявольские переплелись друг с другом в миг, когда зачиналась я. В сердцевине Господнего слова скрылась адская червоточина. Семя моего отца, белесое на вид, имело злой привкус черного греха. Мать с жадностью глотала это семя, хватая его устами – теми, другими и третьими. Три пары уст у нее: две пары на двух полюсах тела, третья пара сокровенная – внутри души, – предназначенная к тому, чтобы вкус любви отличать от вкуса похоти, вкус безумия отличать от вкуса мудрости, вкус правды отличать от вкуса лжи, вкус зла отличать от вкуса добра, вкус Духа Святого отличать от вкуса духа нечистого. Посеял семя отец мой, и взошло оно во чреве матери моей, и я вышла из темного чрева на свет яркого дня, но мне казалось, что из светлого рая изгнали меня в мрачный ад, и по пути в него задержалась я в странноприимном доме, что стоит у дороги, меж оврагом и трактом, между Истиной и Мороком, и дом называется жизнью человеческой. Дом этот мал снаружи, но бесконечен внутри, в нем этажи-лабиринты, в нем змеи-коридоры, в нем челюсти-двери, в нем комнаты-утробы. Для блужданий в этом доме вручили мне мерцающую свечу в одну руку и волшебную ветвь в другую. Когда я заглядываю встречному в глаза, то свечу свечой, и пелена мрака падает на разум его, и во мраке касаюсь ветвью левого соска, и встречный открывает мне свое сердце, чтобы я взяла его и проглотила и оно слилось с моим сердцем внутри меня. Расступается плоть, когда пальцы мои тянутся к сердцу, и смыкается вновь, когда я оставляю пустоту на месте его. Сосущую змеиную пустоту на месте пропавшего сердца. И в той пустоте живет время – время между небытием и смертью. Голос времени смертные путают с голосом сердца и, когда слышат «тик-так», принимают его за «тук-тук». Сердце, стучащее костяшками пальцев в двери вечности, так похоже на время, скребущее когтями по душе. Но сердце есть нечто, а время есть ничто. У сердца есть форма, у времени ее нет. Сердце бежит от смерти, время вливается в смерть, как река – в океан. Сердце – это птица, запертая в груди, время – это камень, повешенный утопленнику на шею. Петр, Петр! Имя твое означает «камень», и я дала тебе камень пустоты вместо сердца, которое забрала.

Когда он пришел в себя, очнулся от оцепенения, то увидел, что у Снежаны губы и подбородок в крови.

– Что с тобой? – спросил он, прикасаясь пальцем к ее подбородку и размазывая кровавый подтек. – Губу прокусила?

– Ты слышал когда-нибудь про вештицу? – спросила она, вытирая пальцами кровь и облизывая их языком. – Болгары ее «вещицей» называют, а у нас говорят «вештица».

– У вас – это где? – спросил он.

– В Хорватии, в Сербии, в Черногории, в бывшей Югославии, короче. Мой отец – серб, мать – хорватка. Они жили в городке Бели-Манастир, в Хорватии. Там они и зачали меня и сестру, а родились мы в Венгрии, куда родители сбежали от войны. Потом сюда перебрались, в Москву. Тут мы с сестрой и выросли. Потом родители возненавидели друг друга, развелись, мать вернулась в Хорватию, и мы с сестрой вместе с ней. А потом мы с Томиславой уехали от матери сюда. Нам ведь Хорватия – никакая не родина, по сути. Так вот, у нас – у сербов и хорватов – есть «вештица». Слышал?

– Нет, не слышал.

– Так послушай. Чтобы женщине стать ведьмой, она должна душу продать дьяволу – тогда и получит ведьмовские способности. А вештица, ей не обязательно душу продавать, часто она уже с рождения такая – волшебная. Потому что зачата была в особый день и час. Вештица может превратиться в мотылька и влететь в чужой дом. Поэтому, если увидишь мотылька, на всякий случай перекрестись и скажи: «Спаси меня Бог от нее», – вдруг это вештица. Она может похитить с неба месяц, превратить его в корову и выдоить лунное молоко. Правда, никто не знает, что она делает с тем молоком, но я тебе скажу. – Снежана положила ладони себе на груди, нежно погладила их, помяла круговыми движениями, развела руки в стороны и продолжила: – Она поит этим молоком избранных мужчин. А избранные мужчины у вештиц – всегда чужие мужья. Вештица крадет сердце мужчины из груди во время сна. Прикасается волшебной веточкой – и грудь раскрывается. Достает сердце и поедает его. Раскрытая грудь смыкается, как и не было ничего, но только сердца в груди больше нет. – Она навела на Петра палец с голубым ногтем. – Проверь, где твое сердце?

Петр не думал этого делать, но рука сама поднялась и легла ладонью на грудь, и он с тревогой понял, что там, внутри грудной клетки, пусто, сердце не билось, а пустота на его месте как будто коснулась холодными губами его ладони, пройдя сквозь кость и плоть. Он в ужасе отдернул руку, чувствуя, как леденеет на ладони след поцелуя страшной пустоты.

– Ты уже мертв, хоть и кажется тебе, будто живешь, – произнесла Снежана. – Твоя жизнь отнюдь не внутри тебя. Сейчас смерть вложит в тебя иллюзию жизни. Как таксидермист, который набивает чучело опилками. И ты вновь услышишь якобы стук своего сердца. Но не обманывайся: это не он. Это отсчет времени твоей смерти. Маятник твоей обреченности. Мужчина, у которого вештица украла сердце, обязательно умрет, ведь он должник смерти, она позволяет ему жить до поры без сердца – жить мнимой жизнью зеркального образа, что задержался на стеклянной глади, после того как первообраз сгинул из реальности.

В ту же ночь Петру снился сон. Он бежал по ночным улицам, а за ним летел мотылек. Белый мотылек. Живая снежинка. Пушинка. Мазок бледной темперы на холсте ночи.

Петр знал, что в мотылька обратилась проклятая вештица и надо успеть добежать до родного порога, проскользнуть в дверь, а чертову тварь оставить снаружи.

Из темноты на него смотрели незримые чьи-то глаза и дырявили, дырявили душу! Взгляды-иглы вонзались в нее. Взгляды-спички ее обжигали. Взгляды-дыроколы смыкались, как челюсти, с двух сторон, соприкасаясь полюсами противоположных зарядов, прокалывая в душе черные дыры, из которых вылетал ядовитый сквозняк космического безумия.

Под надзором невидимых соглядатаев он бежал по дну воздушного океана, где затонул весь мир, потерпевший катастрофу высоко в небе и канувший в пропасть томительной обыденности, на самое дно, – наш ангельский «Титаник»! И белый мотылек преследовал его по запаху панического страха.

Он успел. Добежал. Приоткрыл дверь. Протиснулся. Захлопнул за собой. В изнеможении привалился к стене в прихожей и сполз по ней до самого пола. Сидел, тяжело дыша.

А мотылек бился во входную дверь, и та дрожала, сотрясаясь от бешеного натиска.

И шепот, как змея, прополз под дверью и в ухо прыснул ядом.

«Ты слышишь? Знаю – слышишь! – пузырился яд, растекаясь в голове. – Тебе долг мешает освободиться? Жена, дочь, семья! Это удерживает тебя на краю? Но ты же знаешь принцип: когда гора не идет к Магомету, тот сам идет к горе. Когда стоишь на краю и не прыгаешь в бездну – бездна сама, как кошка, прыгает тебе на грудь. А ведь в твоей груди уже пустота, ты помнишь? Пустота, способная вместить все бездны мироздания».

* * *

Алена торопилась рассказать Ксении все, что она выудила из своей последней медитации, куда окунулась, будто ныряльщик за жемчугом – в опасные зыбкие тени морской глубины.

Ксения не слышала звуков, едва доносившихся из динамика смартфона, брошенного на пол, но даже услышь она все, то ничего бы не поняла. Человеческая речь уже не воспринималась ею как речь. Алена говорила в пустоту:

– …получилось с ней соприкоснуться, ощутить ее, заглянуть. У нее какой-то совершенно непонятный вид магии. Там не магические операции, как в обычном оккультизме, там другое. Это магия желаний. Она загадывает желания, и они исполняются. Ничего не делает для их исполнения – просто загадывает, и все. Черт знает что! Принцип детских сказок. И это очень страшно. Непонятно, необъяснимо, и… это просто абсурд. Она считала себя с рождения каким-то сверхъестественным существом. В детстве ее способности спали внутри, а потом пробудились. И она узнала, что обладает силами, которые выше законов логики. Она привыкла получать все, что пожелает. Но когда она хотела заполучить твоего Петра, загадала желание – и впервые силы не сработали, и не смогла она получить что хотела. Это привело ее в бешенство. Тогда она сделала что-то совершенно дикое. Захотела увести Петра с собой – туда, где для ее желаний не будет никаких препятствий, в какой-то чертов сказочный мир, что ли. Прежде она только чуть-чуть соприкасалась с ним, а тут решила полностью уйти. Короче, она загадала желание увести Петра туда за собой. И бросилась под поезд в метро. Это было утром. А вечером, в тот же день, Петр упал под поезд. Помнишь, тогда еще сообщали, что это второй случай за день? Так вот, первый случай – это была она. Снежана. Теперь она что-то задумала против тебя. Она вернулась с той стороны. Хватай Веруську и беги из дома. Как можно быстрей. Такси вызовешь – и ко мне. А потом… мы что-нибудь придумаем. Я найду способ, как эту тварь остановить…

* * *

Верочка уходила вместе с чудовищем по коридору в темную манящую неизвестность. Ее белая ночнушка постепенно истлевала на ней, истончалась и вскоре стала пыльной паутиной, облепившей тело. Девочка остановилась и с омерзением сорвала с себя тонкие липкие пелены, осталась голой. Бледная кожа, обтянувшая худое тельце, отливала синевой. Верочке показалось, что совсем недавно ее тело было мягче, розовее, плотнее, и кости не так сильно выпирали наружу.

Чудовище поймало ее недоуменный взгляд и произнесло:

– Ты утончаешься. Всякий живой внутри смерти должен немного истаять, чтобы сошли отпечатки, которые жизнь положила на него. И на тебя тоже, девочка моя.

– Ты сказала, что, пока я там, мне лучше их не касаться. Но теперь-то ведь можно? – напомнила Верочка своей новой матери про странные предметы, которые так притягивали ее.

– Теперь можно.

Чудовище разжало пальцы и показало девочке три таинственных предмета на своей ладони.

– Это камни, которые лежали во главе каждого из трех углов ее существа, – пояснило оно. – Три угла. Три камня. Три грани. Три стороны.

– Да разве ж это камни? – усомнилась Верочка. – Как желе какое-то!

– Это волшебные камни. Такие они и должны быть.

– А почему такие цвета у них? Сами беленькие, а тени цветные.

– Это хромодинамика. Как у кварков. Не обращай внимания.

– Зачем они? – спросила Верочка.

– Без них человек теряет равновесие посреди трех измерений пространства, трех измерений времени и трех измерений мысли. Эти камни защищают человека от сказки. Вынь их из него – и он станет беззащитен, и сказка может войти в него и сделать с ним что захочет. Без этих камней он как воздушный шар без балласта, ветер способен его унести в любую даль. Понимаешь, о чем я? Ничего, потом поймешь. Теперь ее камни у тебя, и ты можешь дать ей почувствовать себя через них. Пусть она тебе бывшая мать, но все-таки мать, а значит, она у тебя в долгу и в плену. Когда захочешь передать ей себя, то сделай так. Вспомни, что ты ее ненавидишь, пожелай передать ей твою ненависть – во всю ширь и глубь, до самого дна, собери свою ненависть на кончике языка. Собери ее в жгучую каплю смертельного яда – и оближи камни. Оближи! Пусть кошмар твоей ненависти вольется в нее. Давай, девочка моя!

Верочкин язык просунулся наружу, удлиняясь, будто ползущая меж губ серая змея. Плоть уже подстраивалась под условия той стороны, где оказалась Верочка, уже вплелась в ее законы и могла позволить себе то, на чем прежде лежал запрет. Необычайно длинный и гибкий язык выползал из Верочки. Он медленно вился на весу, радуя Верочку пластикой своих извивов, необычайной свободой движений. Язык коснулся сразу всех трех предметов на ладони у чудовища, облизал их с одной и с другой стороны. Льдистые искры мерцали у девочки в глазах. В миг, когда язык коснулся предметов, испарилась их белизна, предметы стали прозрачны, словно льдинки, и вместо цветных отсветов отбросили густые черные тени.

В этот момент Ксения, сидевшая на полу перед затянутым паутиной входом в туннель, схватилась за голову руками. Небывалой силы спазм пронзил ее. Боль выплеснулась изо рта и ноздрей черными брызгами. В груди рождалась пустота, из темных ее глубин полз ужас, подобный потоку червей и сороконожек. Бесчисленные кольчатые сегменты и лапы ужаса касались ее изнутри. Пустота в груди все ширилась, и Ксенино «я» висело над ней, как осужденный на казнь повисает в петле над распахнутым под ногами люком эшафота. Пальцы, сжимавшие голову, проходили сквозь мягкие кости черепа в самый мозг, ветвились там, пускали побеги, принося вместо облегчения новые страдания. Ксения хотела оторвать руки от головы, но не могла. Тело не подчинялось ей. Оно повалилось на бок и корчилось на полу. Внутри Ксении распускались бутоны ненависти, разделялись на черные лепестки, сочились ядовитым нектаром опустошающей жути, которая облизывала ее холодным языком, сдирающим с нее, будто кожу, поверхностные слои человечности, обнажая кровоточащее мясо обезумевшего внутреннего существа.

Посреди этого кошмара Ксении мерещился знакомый голос страшного человекодерева, которое увело ее Верочку в мир живой смерти, где обитает сказка:

«Так, девочка моя, так! Отдай ей всю твою ненависть, до последнего черного осадка. Прокляни ее, и пусть она задыхается в твоем проклятии, как в могильной яме. Черпай росу тьмы, черпай слизь ужаса и выплескивай на нее».

Рудиментом разрушенного человеческого мышления сквозь Ксенино сознание прозмеилась мысль: «За что?» – и что-то внутри Ксении дико захохотало в ответ на эту вопиющую нелепость, затряслось от хохота и мучительных конвульсий.

Как можно спрашивать «за что?», когда попадаешь в страшную гравитацию сказки, где нет привычной логики, нет закономерностей, нет ничего, на что можно опереться, где детский абсурд желаний пожирает тебя со всеми твоими «да» и «нет», «действительно» и «недействительно», «истинно» и «неистинно», «возможно» и «невозможно», «обоснованно» и «необоснованно».

Откуда в этом хаосе взяться ответу на вопрос: за что?

Извиваясь в корчах, Ксения подползла к источнику света – единственному источнику света в этой внутриутробной камере. Неимоверным усилием оторвала руки от головы, выдернула пальцы-ветви из мозга и сознания, протянула их к свету. Взяла сгусток света трясущимися руками, будто плод райского дерева – древа познания добра и зла, – и вгрызлась в него, чтобы соком и мякотью утолить боль и безумие, пожиравшие ее изнутри.

Ксения грызла зубами зажженный ночник, не понимая, что она делает. Ломкий пластик хрустел на зубах, впиваясь в плоть остриями обломков. Ксения глотала свою кровь, словно сок целебного фрукта.

Кажется, становилось легче. А может быть, облегчение только мерещилось посреди кислотно-едкого беспощадного ужаса, в котором она утопала. Камнем шла ко дну. Пронизывала одну за другой мучительные стадии глубинного мрака.

Оттуда тянулись к ней руки мертвецов – взрослые, детские, мужские, женские, старческие. Все худые, удлиненные, истонченные. Ощупывали ее паучьими лапами пальцев, будто слепцы, читающие шрифт Брайля.

С прикосновением каждого пальца она мертвела, словно палец, как пиявка, высасывал из нее частицу жизни. Шепот мертвых вился тонкими жгутиками, заползал в уши, разветвлялся между черепом и мозгом. А Ксения все продолжала проваливаться в безумную черноту.

Продолжала до тех пор, пока Верочка не втянула свой язык, облизав напоследок губы, как будто только что слопала самую желанную запретную сладость.

Тогда Ксению выбросило из кошмара, и она с отупелым облегчением распласталась на полу, подавленная и опустошенная.

Верочка сгребла три волшебных камушка с ладони твари. Зажала их в кулаке с радостью маленькой собственницы. Ей казалось, что она сжимает маленьких пушистых птенцов, или скользких слизней, или ночных мотыльков – что-то живое, трепещущее, хрупкое, но пронырливое и живучее.

Злая, наивная и в то же время блудливая улыбка-червячок выгнулась на синевато-бледных детских губах.

Часть вторая

Пока полиция билась в глухую стену, пытаясь отыскать след пропавшего ребенка, семилетней Верочки, ее обезумевшую мать Ксению Пятницкую держали в психиатрической клинике имени Ганнушкина.

Алена рассказала все, что знала о Ксении, своему дяде Герману Ковенацких, и ему крайне любопытным показался рассказ племянницы.

Другому на ее месте Герман не поверил бы, но у Алены светлая голова, трезвый рассудок и, главное, здоровый скепсис. Уж он-то знал ее хорошо. К тому же она добыла свои слишком странные сведения с помощью методики, которую он сам и разработал. Разработал вместе со своим старым другом Антоном Решетовым.

Свою методику Ковенацких с Решетовым назвали «Психосоматическая техника информационного сканирования», а попросту окрестили ее «Гностическим Пылесосом».

В начале восьмидесятых годов, когда в советской Москве множились подпольные эзотерические кружки и общества, Герман и Антон, тогда студенты биофака МГУ, были известны в среде московских мистиков-нонконформистов в качестве гностиков. Они сами предпочитали представляться именно так: «Мы – гностики». В них видели продолжателей традиций гностических сект второго – третьего веков, последователей Маркиона, Сатурнина, Василида, Карпократа и прочих еретиков, которые скрещивали христианство с учением о Плероме, Эонах и Демиурге. Но друзья интерпретировали гностицизм достаточно вольно и своеобразно. Оба были одержимы идеей разработки эффективных эзотерических методов познания, способных добывать информацию из таких темных щелей бытия, куда простым смертным проникнуть невозможно.

Друзья ставили на себе рискованные и опасные эксперименты, чтобы расширить и обострить гностические – познавательные – способности разума. Пробовали всякое: и депривацию, и физическое самоистязание, и вызванный искусственно реактивный психоз, и различные психоактивные вещества, и даже питье крови. Последнее – кровопитие – неожиданно оказалось наиболее эффективным, поэтому вошло в окончательную версию методики, в которой кристаллизовался весь гностический опыт, накопленный новыми гностиками за четверть века экспериментов.

Прошла нонконформистская молодость. Решетов стал чекистом, дослужился до звания полковника и должности начальника отдела в Военно-медицинском управлении ФСБ, а Ковенацких зарылся в науку, занялся биоакустикой, стал доктором биологических наук и старшим научным сотрудником Акустического института имени Академика Андреева, изучал локационные способности летучих мышей и глубоководных тварей.

Но далеко их пути не разошлись. Друзья продолжали совместные разработки методов познания и создали наконец технику «Гностического Пылесоса», которую можно было применять в том числе и для расследования преступлений – в тех случаях, когда стандартные следственные методы оказывались бессильны.

Герман обучил cвою племянницу Алену урезанному варианту «Гностического Пылесоса»; обучил специально, чтобы проверить, насколько действенна технология в сокращенном виде и при использовании недостаточно опытным оператором. В итоге остался доволен: Алена показала хороший результат – технология работала достаточно эффективно даже в ее руках.

Вообще, племянница была для Германа добровольным испытателем различных техник и приемов, которые он разрабатывал. Но полностью в свои исследования он ее, конечно, не посвящал, и Алена могла только гадать о настоящих интересах дяди Германа.

После того как Алена связалась с ним по делу своей подруги и ее пропавшей дочери, тот в свою очередь связался с Решетовым и попросил его о помощи. Друзья решили опробовать свою технику на повредившейся рассудком Ксении, чтобы разобраться в случившемся, восстановить целостную картину происшествия и, если возможно, найти пропавшего ребенка.

Решетов договорился с доктором Лукояновым, лечившим Ксению, что увезет ее из клиники на одну ночь для следственного эксперимента и утром вернет обратно.

* * *

Эта августовская ночь выдалась душной, влажный воздух, казалось, лип к телу, будто мокрая марля. Они ехали в машине Решетова из клиники. Решетов сидел за рулем, Герман – рядом с ним, на заднем сиденье устроились Алена с Ксенией.

Решетов рассказывал все, что сумел узнать по своим каналам.

Когда погиб Ксенин муж Петр, а случилось это год с лишним назад, поздним вечером двадцать пятого мая, утром в тот же день было еще одно подобное происшествие: на другой ветке московского метро женщина погибла под колесами поезда. Разница в том, что женщина покончила с собой, и это сомнению не подлежало, там были очевидцы, а происшествие с Петром, скорее всего, трагическая случайность, хотя версия самоубийства тоже не исключалась.

Алена утверждала, что погибшей женщиной была знакомая Петра Снежана Секулич, которая совершила ритуальное самоубийство, но подтвердить это не удалось. Личность погибшей не установили. Ее череп полностью раздробило, ни документов, ни телефона при ней не нашли. На кадрах, заснятых камерами станции метро, ее лица не рассмотреть. Лишь две приметы неопознанного тела могли указать на Снежану: возраст около тридцати лет и длинные ногти, выкрашенные голубым флуоресцентным лаком. Но этих примет, конечно, недостаточно для идентификации. Сестра Снежаны Томислава, у которой был роман с Глебом Хайбулиным, игравшим в одной группе с Петром, покинула Россию летом прошлого года авиарейсом «Москва – Загреб». Снежана Россию не покидала, она просто пропала.

– Я вот что думаю, – произнес Решетов. – Если Снежана бросилась под поезд в колдовских целях, она могла специально обстряпать все так, чтобы остаться неопознанной. Есть такая оккультная практика: не только убить себя, но и личность свою вытравить из окружающего пространства, чтобы скончаться в полной безвестности. Тогда усиливается эффект ритуала, потому что в жертву приносится не только собственное тело, но и собственное эго.

– Что-то я не слышал о такой практике, – усомнился Герман.

– Ты много о чем не слышал. Есть такая практика, есть. Редко – но встречается. И вот еще что. Отец обеих девушек Владимир Секулич живет в Москве. Наши люди с ним поговорили, но он в специфическом состоянии. Дважды за последние десять лет лечился в психиатрической клинике, в Корсакова, сейчас сидит на препаратах. Так вот, он сказал, что у него вообще не две дочери, а одна, и зовут ее не Снежана и не Томислава – а Вера. Показал паспорт, и там действительно прописана одна дочь. Вера. Черт его знает, может, это не тот Секулич?! Но вроде как тот. Этнический серб, с примесью русской крови, родился в Югославии, в городе Бели-Манастир, который сейчас на территории Хорватии. Говорит, в Россию приехал из Венгрии, куда бежал с женой во время войны. В Венгрии родилась дочь Вера, потом всей семьей перебрались к нам, потом развелись, жена, этническая хорватка, забрала дочь и умотала на родину. Все. Дочь он с тех пор не видел. Глеб Хайбулин, кстати, рассказал про этих сестер практически ту же историю: что их родители из Бели-Манастир бежали в Венгрию, там родились близняшки, потом перебрались в Россию, прожили тут шестнадцать лет и развелись, мать уехала в Хорватию с дочерьми, отец остался, а потом обе дочери вернулись в Россию – и вроде бы к отцу, и вроде бы отец у них тот самый Владимир Секулич. А он, зараза, ни про каких Снежан и Томислав знать ничего не знает! Хрень какая-то! Будь у нас больше времени, мы бы этот клубок размотали, но пока что информация в таком вот перекошенном виде, извиняйте!

Алену покоробило, что Решетов говорил весело, словно анекдоты травил. Вообще, держался он слишком несерьезно. Жизнерадостный упитанный кабанчик, кровь с молоком, весельчак, балагур и душа компании – таким она увидела его в первый час знакомства. И этот почти клоун, подумалось ей, руководит каким-то загадочным отделом ФСБ, в котором изучают пограничные состояния сознания?!

Алена не знала, что Решетов часто впадает в пугающее окаменение, когда застывший взгляд наливается мраком и проседает вглубь себя; в такие моменты всякое добродушие осыпается с него шелухой, Решетов становится жесток и опасен. В гневе бывает по-настоящему страшен. Подчиненные недолюбливают и боятся его, за глаза зовут своего начальника Менгеле.

Сеанс «Гностического Пылесоса» решили провести в квартире у Ксении, в комнате ее пропавшей дочери – там, где в свое время и нашли Ксению сидящей у стены, с испарившимся рассудком.

Технология рассчитана на двух операторов и одного испытуемого. Между операторами, согласно протоколу, устанавливалась субординация. Первый оператор подвергал второго оператора гипнозу вместе с испытуемым, второй оператор использовал гипнотический транс для проникновения в подсознание испытуемого.

Перед началом сеанса Герман наставлял Алену:

– Ты будешь наблюдателем. Твоя задача – следить за Ксенией, чтобы она не навредила себе самой. У нас это первый опыт, когда испытуемый в состоянии психоза. Мы пробовали технику на нормальных людях и на мертвецах, но на безумцах еще ни разу.

– На мертвецах? – поразилась Алена.

– А чему ты удивляешься? Если труп достаточно свежий, его можно пропустить через «Гностический Пылесос». Кой-какую информацию удается добыть даже из покойника, но это, знаешь, все равно что читать полусгнившую книгу, изъеденную плесенью. Кое-что удается прочитать, кое-что удается реконструировать по обрывкам и контексту, но большая часть полученных сведений – мутные-мутные намеки, которые можно по-всякому интерпретировать. Сумасшествие – напротив, препятствием не является, теоретически – даже наоборот: оно должно способствовать, но пока не было случая убедиться на практике. Вот заодно и проверим. Ты, главное, ничему не удивляйся. Если увидишь что-то… этакое, не пугайся, это просто галлюцинации будут, ничего страшного. Сохраняй спокойствие. Когда начнется сеанс, твоя задача – тихо сидеть в углу и внимательно смотреть. Надеюсь, твое участие не понадобится вовсе, но, если что, если вдруг Ксения выйдет из-под контроля и ее придется успокаивать, тогда вмешаешься. Она хорошо реагирует на тебя, поэтому будешь полезна в экстренной ситуации.

Алена кивнула. На душе было тревожно, и в то же время жгло любопытство, чертовски интересно было увидеть всю технику «Гностического Пылесоса».

С Решетова вмиг слетела всякая веселость. Добродушное полное лицо помрачнело и даже как-то осунулось, все черты заострились.

«Словно умер заживо», – подумала Алена, глядя на него.

Решетов тщательно вымыл руки, достал две упаковки с одноразовыми шприцами и сделал заборы венозной крови у Германа и Ксении. Кровь слил в два пузырька. На пластиковых крышках нанес маркером пометки «Г» и «К» и спрятал пузырьки в карман.

Он встал в центр свободного пространства между Верочкиной кроватью и стеной. Герман, взяв Ксению за руку, подвел ее к Решетову, заставил ее опуститься на колени перед ним и сам опустился рядом.

Алена, устроившись в углу, с удивлением смотрела на это. Дядя Герман и Ксения стояли на коленях перед Решетовым, словно пара новобрачных перед священником, готовым их повенчать. Не хватало только зажженных свечей в руках и дымящего кадила.

«Так ведь даже и на венчании, – вспомнила Алена, – никого не заставляют стоять перед попом на коленях. А здесь!..»

Решетов возложил руки на головы Герману и Ксении и забормотал неразборчивой скороговоркой – монотонно, как заправский пономарь, бубнящий псалмы. Алена, как ни вслушивалась, ни одной внятной фразы разобрать не смогла, зато ей мерещились какие-то дикие, абсурдные и зловещие обрывки предложений:

«Чрево кита станет твоей преисподней… саранча на устах… плесень человечности… выплюнь себя… вечный шорох костей… смеющийся ветер отчаянья… мы леденцы за щекой кошмара… в окаменевшей пустоте…»

«Нет! Нет! Мне это все мерещится! – думала Алена. – Зачем ему такое говорить? К чему? Просто кажется».

Решетов продолжал бормотать, и Алене уже чудилось, что изо рта у него выползают черные дымчатые струи, тонкие, словно живая паутина, они вьются в воздухе, опутывают Германа и Ксению, ткут вокруг них общий саван, в котором оба сойдут в могилу.

Зажмурившись, Алена потрясла головой, а когда вновь открыла глаза, паутина исчезла.

Решетов достал из кармана пузырек с кровью, отвинтил крышку, поднес к губам Германа, тот выпил. Достал второй пузырек, и кровь из него выпила Ксения. Опустошенные пузырьки покатились по полу.

– Чада мои, – внятно произнес Решетов, прервав бубнеж, – узы крови связали вас, плывите по ее течению, она унесет вас в глубины, недоступные и запретные, откроет перед вами двери, расширит дыры и трещины. Узы внутри освобождают от уз снаружи.

Герман поднялся с колен и помог подняться Ксении. Решетов отступил назад. Герман начал раздевать Ксению.

«Что он делает?!» – похолодела Алена.

Ксения не сопротивлялась. Когда упали на пол остатки ее одежд, Герман начал раздеваться сам.

И вот они уже стоят, обнаженные, друг против друга.

Решетов снова принялся бормотать. Вместе с его голосом воздух будто наполнялся сигаретным дымом. Алене стало трудно дышать, защипало в носу.

«Это мне все кажется, – убеждала она саму себя, – кажется!»

Облако дыма сгустилось над головами Германа и Ксении и опустилось, скрывая их фигуры. Казалось, посреди комнаты возвышается небольшой шатер и что-то происходит внутри, там движутся смутные тени, колебля дымчатый покров.

– Отворитесь, врата медные! – внятно возгласил Решетов, воздев руки и совершая странные пассы – не руками, а пальцами неподвижных рук; словно перебирал струны невидимой арфы. – Расступитесь, покровы кожные! Разверзайтесь, пропасти мысленные! Поднимайтесь, завесы!

«Поднимите мне веки», – тут же вспомнилось Алене требование гоголевского Вия.

Дымчатый покров рассеялся, и Алена увидела безумную картину. Ксения сидела на полу и грудью кормила ребенка, которого держала на руках. Младенческое тельце венчала несоразмерная взрослая голова дяди Германа. Жадно впившись в грудь, он высасывал… Неужели молоко? Но откуда оно у Ксении?

И тут Алена начала понимать логику происходящего. Когда дядя Герман наставлял ее в технике «Гностического Пылесоса» – в том урезанном ее варианте, который счел возможным доверить племяннице, – он говорил, что техника не подействует, если между оператором и исследуемым нет взаимной симпатии. Нельзя с помощью этой техники вытащить на свет информацию о безразличном для тебя человеке, но если двое связаны узами родства, дружбы, обоюдной любви – тогда все получится.

Чтобы узнать, какая опасность грозит Ксении и Верочке, Алена, совершая предписанные упражнения, представляла себе подругу вместе с дочерью, концентрируясь на их сдвоенном образе, мысленно вмещая их в себя, как в некую емкость, затем помещая себя внутрь каждой из них и, наконец, проваливаясь в них, словно в пропасть, на дне которой ожидало прозрение. Все эти ментальные операции были бы бесполезны, не будь Алена и Ксения подругами.

Но сейчас оператором, добывающим знания, был дядя Герман, не имевший с Ксенией никаких связей, поэтому и понабилась кровь. Алена не видела, чью именно кровь пил он, а чью – она, но была уверена: Решетов напоил дядю Германа Ксениной кровью, ей же дал его кровь. Причастились они кровью друг друга, и кровь связала их не хуже любви и родства. В ознаменование сего ритуал кровяного причастия так походил на обряд венчания, а затем возник образ матери, кормящей дитя. Галлюцинация приняла ту форму, что отвечала внутренней сути процесса. Но в действительности все выглядело не так. Дядя Герман наверняка сидел на полу, погруженный в себя; сконцентрировавшись на образе Ксении, он совершал сложные ментальные операции…

«Да, наверняка все именно так. Реальность гораздо прозаичней моих видений», – решила Алена.

Но, что бы она там себе ни думала, глаза убеждали в ином.

Чавкая и урча, маленький уродец мял ручками грудь, чтобы выдавить больше пищи. Ксения восторженно запрокинула лицо и созерцала потолок в оцепенелом блаженстве. Левая грудь, из которой кормился уродец, казалась раза в три больше правой груди, совсем съежившейся, втянувшейся в тело.

Из-под Ксении по полу растекалась темная вязкая кровь. Не лужей вытекала, но отдельными тонкими струями. Казалось, из-под Ксении выпускает во все стороны щупальца некий моллюск вроде осьминога или каракатицы.

Алена вдруг подумала, что если взглянуть сверху, то Ксения, сидящая среди этих извилистых потеков, будет похожа на цветок с темными тонкими лепестками и светлой антропоморфной сердцевиной. И едва подумала, как тут же и увидела Ксению сверху, словно вмиг перенеслась на потолок: жутковатый и прекрасный цветок действительно раскрылся прямо под ней.

«Спокойно, это просто галлюцинации, ничего больше», – успокаивала себя Алена, но жуть не ослабевала, нервные судороги змеились по телу, пальцы дрожали, мерзкая испарина проступала на коже. Отчаянно хотелось закурить, но останавливало иррациональное предчувствие, что, если закурит, сам воздух комнаты, пропитанный душным кошмаром, вспыхнет, как горючая смесь.

– Теть Лена! – раздался за спиной тихий детский голосок.

Верочка! Только она называла Алену так: «теть Лена». Не узнать этот голос невозможно. Скользкая медуза страха поползла вдоль позвоночника. Алена сидела на низком табурете в углу комнаты, и за спиной у нее не было ничего – лишь голый угол на стыке двух стен, покрытых обоями.

Она обернулась и увидела, как угол, наполненный мраком, проваливается в себя, разверзаясь, будто пасть чудовища, лежащего на боку.

В глубине этой пасти шевелился, плясал огромный язык.

Нет! Что в первую секунду показалось языком, то было детской фигуркой. Верочка – голая, худая, угловатая, непропорционально вытянутая, словно увеличенное по вертикали изображение на экране, – приплясывала на месте и рукой манила Алену к себе. Влажные искры глаз леденели холодом. На Верочкиных губах червиво извивалась улыбка.

– Теть Лена, пойдем со мной!

Алена потеряла равновесие, табурет под ней пошатнулся, и она кувыркнулась назад, в пространство отверстого угла. Обе стены и угол меж ними содрогнулись, будто живая плоть. Алена только что сидела в углу, и вот уж ее нет: угол пожрал добычу, втянул в себя. Словно лист бумаги скользнул в узкую щель и исчез без следа.

Она ничего не видела в этой темноте, но чувствовала прикосновение детских пальцев к своему плечу и слышала голос над ухом:

– Когда вернешься к ним, сделай так. Хлопни в ладоши три раза и с каждым хлопком говори: «первый» – хлоп, «третий» – хлоп, «второй» – хлоп. И потом: «Все идите домой». Поняла? «Первый, третий, второй – все идите домой». Повтори.

Алена начала повторять:

– Первый, второй…

– Теть Лена! – оборвала Верочка. – Не «первый, второй», а «первый, третий, второй». Вот так, по-другому нельзя. Давай!

– Первый, третий, второй – все идите домой.

– Во! То что надо! Потом, когда они выйдут, возьмешь эти штучки и бросишь в угол. Хорошо?

– Какие штучки? – не поняла Алена.

– Да ты увидишь и все поймешь. Штучки такие.

Тень в углу заколебалась, словно виолончельная струна, по которой провели смычком, но вместо звука эта темная струна угловой линии породила фигуру. Алена вышла из темноты; так, наверное, из гностической Плеромы выделялись эманации Эонов. Застыла на месте, глядя на образы, порожденные ритуалом технологии.

Уродливый младенец на руках у Ксении уже не сосал грудь, в которой, похоже, иссякло молоко; теперь он пожирал ее, вгрызаясь зубами в мякоть. В безумных Ксениных глазах искрило противоестественное удовольствие.

Решетов все бормотал свою монотонную невнятицу, и Алене почудилось, что его голос удавкой обвивает Ксенину шею, затягиваясь туже и туже. Она как будто видела этот змеистый голос, текущий по воздуху.

Алена громко хлопнула в ладоши и крикнула:

– Первый!

Хлопнула снова:

– Третий!

И еще:

– Второй!

Затем, набрав воздуха в легкие, закричала изо всех сил:

– Все идите домой!

Дядя Герман оторвался от Ксениной груди. Он уже не был младенцем с несоразмерной головой. Голый старик с недоумением смотрел на Алену. Решетов умолк и тоже уставился на нее.

Рвотные спазмы сотрясли дядю Германа с Решетовым. Оба согнулись, разинув рты, и тут Алена увидела то самое, о чем говорила Верочка, увидела «штучки». Сгустки рвоты, павшие на пол, преобразились в странные предметы, которые и не знаешь, как назвать: действительно «штучки», как Верочка и сказала.

Девочка ждала в темноте, Алена не могла ее ослушаться – не могла и не хотела. Она быстро, кошкой, метнулась, сгребла троицу «штучек» перед дядей Германом, зажала ее в правой руке и левой рукой сгребла другую троицу, у ног Решетова. Пока те недоуменно смотрели на нее, Алена бросилась к углу и швырнула в него все шесть предметов. Угол поглотил их, как давеча поглотил Алену.

Из темноты в глубине угла раздался радостный детский смех.

Часть третья

Жизнь после смерти не стала для Петра сюрпризом. Он так и предполагал, что его ожидает не аннигиляция, но некое существование, правда, неясно, в чем оно будет выражаться. Он не имел никаких убеждений – ни религиозных, ни оккультных, – из которых мог бы составить представление о том, какова она, жизнь за гробом. Просто верил, что есть она, такая жизнь, и все. Но вот чего он никак не думал – что загробное бытие настолько похоже на самое обыкновенное сновидение. Как будто ты просто заснул и провалился в сон – муторный, нелепый, тревожный, сумбурный, иногда страшный, подобный липкой паутине, что слегка отпустит лишь для того, чтобы тут же вновь оплести своей сетью. Но пробудиться от этого сна уже невозможно.

«Какова, однако, шутка! – подумал он. – Столетиями смерть называли успением, то есть сном, и она, тварь, именно сном и оказалась! А все гадали, ломали головы над загадкой смерти, ответ же на самом видном месте лежал, веками лежал, спрятавшись за элементарным психологическим эффектом: правильный ответ просто не принимали всерьез».

Теперь он понимал основу механизма смерти. Когда тело спит, разум и воображение оторваны от объективной реальности, от которой остались лишь объедки воспоминаний и впечатлений. Жизнь разума вне реальности, в самом себе – это и есть сон. Смерть загоняет разум в ту же самую камеру сенсорного голодания, где нет зримых образов из объективного мира, нет его звуков, запахов, тактильных ощущений. Лишь воспоминания о мире. Почти как в глубоком сне.

Если допустить возможность существования разума без тела, то надо допустить и другое: смерть – это гигантский кошмарный сон, в который проваливаются все мертвецы. Сон вне мозга, вне черепной коробки, один на всех, настолько необъятный, что в нем, как в лабиринте, можно разойтись и никогда больше не встретиться или, напротив, встретить тех, кого не ожидал.

Петр представлял себе смерть как бесконечный кусок подгнившего мяса, проедаемый червями, создавшими в нем грандиозный многоуровневый лабиринт извилистых туннелей. Себя он воображал одним из тех червей, пожирающих вечное мясо смерти. К такой участи он готовился всю жизнь, в каждом сне тренируясь быть загробным червем, в каждом сне получая свой маленький кусок смерти.

«Жизнь – лишь короткий плевок в цель, – думал он, – а цель есть смерть, и этот жалкий сгусток слюны, который я всегда считал своим разумом, своим „я“, эта мерзкая жижа самосознания наконец обрела свое подлинное место».

Смерть как ничто другое располагала к размышлениям, бесплодным и бесконечным. Мысли роились вокруг его «я», будто мухи, намертво влипшие в гравитацию гнилостного смрада.

Загробный сон был зубастой пастью, и эта пасть, лениво работая челюстями, пережевывала Петра – все, что от него осталось.

Ему снилось, что Снежана, эта психопатка, которая так старалась его обаять и околдовать, выкопала черную яму, в которую он в конце концов провалился, и на дне той ямы она жадно впилась в него, высасывая волю и желание.

Сон смерти – вот еще один образ – был мясорубкой, ее ножи и шнеки вращались, перемалывая тебя, и ты вращался с ними, разделяясь и разобщаясь, сталкиваясь и смешиваясь с самим собой, противопоставляясь самому себе сегментами своего дробленого самосознания.

Как будто у тебя болит все тело – каждая мышца, косточка, жилка, нервишка, клеточка, – искры боли вспыхивают всюду, и ты уже не ты, а все эти вспышки, эти мерцающие звезды необъятного космоса, и нет в нем ни верха, ни низа, ни опоры, ни основания, ни перспектив, ни ретроспектив.

Еще при жизни бывали такие муторные сны, где ты терял себя, терял опору под ногами, терял цель и смысл и потом с облегчением обретал все это, выброшенный из раструба сна в реальность. Но здесь не будет пробужденья, не будет берега, и ты не станешь целостным существом, не осознаешь вновь свое «я», не вырвешься из морока. Мучительные рвотные спазмы, выворачивающие наизнанку, не кончатся никогда, ведь ты уже не человек, которого рвет, а сама рвота, поток, и ты выташниваешь самое себя из себя.

«Папочка, – слышал Петр голос дочери, – расскажи мне сказку!»

Сказку? Конечно, девочка моя, сейчас, только соберусь с мыслями…

«Сказку, папочка, сказку, сказку за сказкой, много сказок!»

И его тошнило пузырящимся потоком сказок прямо в лицо дочери, которая жадно ловила ртом эти выплески, летящие в нее, слизывала их со своего лица по-змеиному гибким языком, неожиданно длинным.

И просила еще.

«Смотри, папочка, у меня волшебные камешки, вот они!»

Она показывала ему, и он видел что-то страшное в ее руках, словно эмбрионы трех младенцев, вырванные из чрева, – сгустки какого-то безумия, воплощенную боль, застывшие крики ужаса.

«Мама Ксения подарила маме Снежане».

Ксения?.. Подарила?..

«У меня теперь две мамы, только одна уже ненастоящая, потому что бывшая, больше я ее не люблю, я с ней только играю – вот так…»

И Верочка делала что-то чудовищное, что-то противоестественно кошмарное, вызывая волны безумия, вибрацию бреда, от которых Петр содрогался, даже не пытаясь вообразить, в чем суть этой игры и какой ужас испытывает игрушка, которую дергают за нити из глубины загробных снов.

«Папочка, папочка! – Верочка плевалась брызгами восторга. – Мы правим сказочным королевством! Ты – король, мама Снежана – королева, а я – принцесса! Мы правили долго и счастливо. Так долго, так счастливо, что и сказать нельзя, вот как! Все наши желания исполнялись, ведь это же наше собственное королевство. Давай пожелаем чего-нибудь! Пожелаем чего-нибудь такого, чего еще никто-никто не желал!»

Королева обвивала его руками, прижималась к нему телом, которое словно мерцало – из образа в образ, из соблазнительной женской плоти в кошмарную, уродливую фигуру и обратно, – и вливала в него смолу жаркого шепота:

«Девочка хочет новую сказку. Ты отец и король; так повели – и пусть сказка сказывается».

Петр послушно изрыгал потоки новой сказки:

«Жили-были король Петр, королева Снежана и дочерь их, принцесса Верочка. Они правили своим королевством и были счастливы. Но из соседней страны пришли соглядатаи, лазутчики, они прошли сквозь незримые волшебные экраны на границе и стали все высматривать, все выглядывать. Однако маленькая принцесса была хитрее врагов, она выкрала у лазутчиков волшебные камни, которые защищали их, и показала те камни своей матери королеве, а королева сказала:

– Покажем их королю и спросим его, что нам делать с ними.

Так и поступили.

Король взглянул на камни и задумчиво произнес:

– У тебя ведь, кажется, были уже такие камни?

– Да, – отвечала принцесса, – три камушка от мамы Ксении, а теперь еще три, и еще три.

Королева воскликнула:

– Три по три – этого уже достаточно, чтобы повелевать всеми волшебными камнями страны врагов!

– Ты так думаешь? – уточнил король.

– Даже не сомневайся! – ответила королева. – В чьих руках три по три волшебных камня, тот властен над всеми камнями. Не забывай, милый, что я ведунья, я вештица, и мне известно многое такое, о чем не ведают обычные королевы с королями.

– Хорошо, – сказал король, обратившись к дочери, – раз такая сила в твоих руках, то грех будет ее не применить.

Принцесса радостно закивала, предвкушая потеху.

– Дорогая, – обратился король к королеве, – как ты посоветуешь применить силу? Каким именно образом?

– В стране врагов не знают настоящего волшебства. Все, что у них есть, – это волшебные камни, которые используют с самой извращенной целью: чтобы они убивали волшебство и защищали от него. А мы теперь сделаем так, чтобы их камни, напротив, дарили волшебство – каждому, кто захочет. А уж они захотят, еще как захотят!

– Прекрасно! – одобрил король; принцесса взвизгнула от восторга. – Но в какой форме мы это сделаем? Посредством простого заклинания или прибегнем к сложному ритуалу?

– Достаточно будет повеления, – ответила королева. – Тройственного повеления. Пусть каждый из нас выскажет собственное повеление. Теми словами, какие взойдут на ум. Камни положим в схему; я сейчас ее нарисую; встанем вокруг – и произнесем по очереди.

Королева мелом начертила на каменной плитке пола шестиконечную звезду, в ее центр вписала круг, а в него – три кружка. Затем крестиками отметила вокруг звезды места, где будут стоять Повелители.

Девять волшебных камней распределили так. Шесть камней, доставшихся от лазутчиков, Германа Измаиловича Ковенацких и Антона Родионовича Решетова, положили по углам шестиконечной звезды. Три камня от бывшей Верочкиной матери, Ксении Константиновны Пятницкой, положили в центр звезды, на маленькие кружки внутри большого круга.

Трое Повелителей встали на отмеченные крестиками места. Первое слово дали принцессе Верочке.

– Я хочу, чтобы… – начала она, но королева прервала ее:

– Дитя мое, не „я хочу“, а „я повелеваю“.

– А я хочу хотеть, а не повелевать! – упрямо топнула ножкой Верочка.

Король молча сделал знак королеве: чуть склонил голову и прикрыл веки. Королева поймала этот сигнал и отступилась:

– Хорошо, дитя, будь по-твоему. В принципе, „хочу“ и „повелеваю“ – это синонимы, когда дело касается настоящего волшебства. Так что вреда не будет, если одно заменить другим. Продолжай.

Верочка вкрадчиво и самодовольно улыбнулась. Продолжила:

– Я хочу, чтобы в стране врагов все волшебные камни стали… – Она задумалась. – Стали делать наоборот. Да!

Второе слово предоставили королю:

– Мое королевское величество повелевает, дабы страна врагов стала отныне волшебным городом, а поспособствовали бы этому тамошние волшебные камни, недолжным образом доселе употребляемые.

Последней держала слово королева, она замкнула треугольник повелений:

– Повелеваю, чтобы в стране врагов обрушились старые законы и правила, чтобы волшебные камни – камни равновесия – стали камнями хаоса, в котором возможно все, любое чудо, только пожелай. Пусть это придет к ним, как вирус, и завоюет весь их жалкий мирок, и все начнется с города, который они называют Москва, от него на север и юг, на запад и восток да растекутся потоки, да повеют ветры, да поползут трещины. Да здравствует новый мир!

И – стало так».

В одну секунду Петр сочинил и рассказал эту сказку. Мгновенно. Вот только какой системе измерения времени принадлежала та секунда, то мгновение? Ведь какова система измерения, такова и единица в ней.

Верочка была в восторге.

Петру показалось странным, что, сочиняя о лазутчиках, он наделил их именами, да еще в таких подробностях: Герман Измаилович Ковенацких, Антон Родионович Решетов. Как только он задумался об этом, в его воображении тут же нарисовались две фигуры, одна почему-то голая, другая одетая. Он сразу понял: голая фигура – это Ковенацких, одетая – Решетов.

«Прочь!» – с досадой отмахнулся он, и тут же сгинули фигуры.

Верочка, довольная новой сказкой, тихо посмеивалась, переваривая услышанное в своем воображении.

Часть четвертая

Прежде мир был иным, в самой основе иным. В сердце всего лежала технология, в почете были наука, научное мышление, рациональность, логика, строгая последовательность, арифметическая прогрессия, геометрическая прогрессия, все эти отточенные вещи. Математические, физические и химические формулы работали безупречно. Даже магия хоть и не в таком почете была, как наука, но и та представляла собой вид технологии.

Стоял наш логичный мир, как барашек, на которого нож уже заточен, стоял прочно – и ничегошеньки не подозревал.

Как вдруг одним движением лезвия мир обратили в новую веру, и вошла та вера в него, заняв место вытекшей крови, место иссякшего дыхания.

Небо потемнело над Москвой. И, будто зараза, ползла темнота по небу во все стороны от Москвы. Встревоженные лица обратились ввысь. Не тучи покрыли небо – потемнела небесная лазурь, сама ткань небесных пространств. Словно бы где-то там, выше неба, лежали чьи-то гигантские трупы, сгнивая и пропитывая трупным ядом небосвод. Воздух наполнялся ужасом, как духотой, и эта удушливая жуть ниспадала сверху, пронизывая собой все поднебесные просторы.

Люди увидели, как оживают их тени, как наполняются живой тьмой, как удлиняются, как набрасываются на тени других людей, как тени убивают и пожирают друг друга. Некто обезумел от этого зрелища и побежал по улицам с криками: «Теневой каннибализм! Теневой каннибализм!» – а следом за ним волочилась его мертвая тень, у которой другие тени оторвали голову и бросали ее друг другу, как мяч, присасываясь к ней между бросками, чтобы хлебнуть тенистой крови.

Небо прорвалось, словно гнилая ткань, и вниз посыпались трупы. Величественные трупы богов. Их выпученные мертвые глаза белели недоумением. Кто посмел убить их? И, главное, как это удалось и кому?

Мертвые боги уже разлагались, их плоть точили черви – страшные твари, пожиратели богов. Прежде они пожирали души грешников в аду и уже предвкушали, как будут пожирать грешную плоть, когда та воскреснет на последний Суд; про этих червей ходили смутные слухи, благочестивые матери пугали ими непослушных детей, проповедники предостерегали паству от них: бойтесь, дескать, червей неумирающих, вечно грызущих вечную плоть в черном ужасе геенны!

Как вдруг этим червям чья-то лихая, неопознанная, непреодолимая воля предоставила новую пищу – не грешных людей, а грешных богов. Ибо боги по-своему тоже грешны, если смотреть под верным углом пронзительным, льдистым и жгучим взглядом.

«Жрите!» – крикнул кто-то червям небесно-звонким голоском, и пали метафизические стены, ограждавшие богов от смерти и зла, и начался чудовищный небесный пир.

Когда прорвалось сгнившее небо, останки богов попадали на землю, разрушая все под собой, сметая городские кварталы, бетон превращая в прах. И смрад гниения их обрушился вместе с ними, сводя с ума людишек, что метались внизу, как жалкие насекомые. Янтарно золотились под солнцем застывшие брызги божественного трупного яда, сгустившиеся в смертоносное желе.

Зловонные массы небесной мертвечины лежали всюду, высились холмами и целыми горами, а гигантские адские черви, пожиратели душ и богов, ползали в них, работая концентрическими челюстями, подобными кругам ада, воспетого Данте Алигьери.

Не ведал бедный Данте, что ад с его кругами, который он узрел в видении, был всего лишь особо крупным экземпляром адского червя, каких бесчисленное множество за призрачной чертой между мирами.

Сквозь рваные клочья неба вверху виднелось нечто грандиозное, что высилось над небом и за небом. Но то был не космос, не высшее святое Небо Небес, а что-то до жути знакомое, бытовое, привычное и потому особенно кошмарное.

Там, в вышине, сквозь прорехи рваного неба виднелся… сумрачный деревянный чулан с паутиной на дощатых стенах; в ее зарослях сидели пауки размером, наверное, с целые астрономические созвездия. Структура мироздания, приоткрывшаяся сквозь небесные дыры, подавляла разум своей дикостью, ввергала в беспросветную тоску экзистенциального отчаяния.

Где-то там, в сверхнебесном чуланном полумраке кружил ультразвуковым призраком рассыпчатый детский смех.

Ужас, будто раковая опухоль, расползался от Москвы по России, от России – по миру, заражая земли, воды и небесные просторы над ними. Он охватывал планету и окутывал ее сферическим нимбом страшной, тотальной и детской – а значит, беспощадной – сказки, в которой возможно все, в которой один кошмар будет сменяться другим, и правила будут тасоваться, будто игральные карты, трястись и рушиться, словно игральные кости, меняться бесконечными узорами калейдоскопа, чтоб уже никому никогда не стало скучно – отныне и вовеки.

Не Добро и Зло встали теперь во главах мировых углов, не Свет и Тьма, не Плюс и Минус – а Веселье и Скука, и нерв бытия превратился в безумие вольтовой дуги меж электродов Скуки и Веселья.

«Вставайте!» – кричала из сверхкосмического чулана маленькая девочка звонким голоском, серебристым, как колокольчик, острым, как бритва.

И мертвые боги вставали. Сначала на четвереньки, потом на ноги. Гниющие, траченные, изъеденные адскими червями, они преображались, плоть восстанавливалась, гниение бежало прочь, вспять обращались процессы распада, тела поднимались целыми, здоровыми, полными жизни, красоты и соблазна.

Из тлена восставшие боги, повинуясь приказу свыше, разделялись на пары и плясали танцы, топча стопами города и села, расплющивая людей вдрызг и вбрызг.

Богиня Вдохновенье танцевала в паре с богом Смрадом, и зловонно-удушливый шлейф смерчем закручивался над ними. Богиня Актуализация плясала вокруг бесполого божества Забвения: она – гармоничная, отчетливая, резвая; оно – смутное, туманное, ползучее. Бог Принцип подхватил на руки богиню Катастрофу и порхал вместе с ней, едва касаясь земли носочками проворных ног, а та, обвив руками шею кавалера, зловеще улыбалась ему в лицо. Богиня Доказательство и бог Сарказм, богиня Катахреза и бог Постулат вчетвером танцевали кадриль, сходясь друг с другом в ее квадрологических комбинациях.

Богиня Шизофрения танцевала с богом Делирием, богиня Обсессия – с богом Раптусом, бог Онейроид кружил в танце богиню Галлюцинацию, трехголовый бог Маниакально-Депрессивный Психоз околдовывал двухголовую богиню Биполярное Расстройство, богиня Паническая Атака томно липла к богу Синдром Кандинского, мальчонка-божок Дезинтегративный Психоз нагло лапал застенчивую девчонку-богиню Аналитическую Депрессию.

Огромный безобразный бог Абсурд завалил в какое-то озеро прекрасную, вечно юную богиню Фантазию, просунул свою длинную многосуставчатую руку куда не надо – и хорошо, что под озерной водой никто не видел, что делает мерзкая рука, лишь на лице Фантазии манипуляции руки отражались судорогами ужаса и судорогами восторга, и челюсти ее непроизвольно то разверзались, то схлопывались, откусывая раз за разом ее змеиный язык, что тянулся к небу из глотки подобно вьюнку.

Бог Вектор разложил себя на три свои ортогональные составляющие, проекции на оси координат, и превратился в трех плоских, перпендикулярных друг другу богов, которые кружили в танце богиню Корпускулярно-Волновую Двоедушницу, чей облик раздваивался, как и положено всем двоедушным существам, не тождественным самим себе.

Богиня Юстиция плясала беременной, тряся животом, лихо крутилась вокруг бога Гуманизма, тот весело хлопал ее – по ягодицам, по животу, иногда делал резкие выпады и целовал богиню в губы, в щеки, в шею, в трясущиеся груди. Богиня смеялась, запрокидывала личико, изящно изгибая шейку, кокетливо отталкивала бога-кавалера. От плясок и трясок у нее начались схватки, богиня рожала, не прекращая плясать, старалась пошире раскидывать ноги и раскорячиваться, чтобы младенцу было сподручней вывалиться наружу. И вот уже показалась меж ног головка с оскаленной пастью, а вскоре выползло и все дитя целиком – чудовищный бог-младенец Геноцид.

Он лез из матери и лез, длинное шипастое тело его тянулось, вытягивая вместе с собой материнские потроха: обрывки матки, кишечник, желудок, печень, селезенку, легкие и сердце, наконец. Богиня Юстиция в материнском восторге продолжала плясать, радостно плюясь кровью в лицо богу Гуманизму. Тот гибким языком слизывал алые брызги со своего лица. Похожий на рептилию плод их любви, богомладенец Геноцид ползал у них в ногах, успевая давить лапами и пастью ловить жалких людишек.

А те тараканьими россыпями бежали прочь из-под божественных ног и от божественных челюстей, метались, прятались, погибали, сходили с ума.

В тех местах, что боги не истоптали и не вспахали своими танцами, люди сами убивали друг дружку. Убивали единым словом – волшебным словом. Ибо теперь слова наделены волшебными качествами, и каждое острее бритвы, убийственнее шила в руке маниакального преступника, смертельнее яда.

– Чтоб ты сдохла, тварь! – звучало слово, и тварь сдыхала на месте, подчиняясь сказочной силе.

– Сдохни! Да помучайся перед смертью! – звучало другое слово, и другая жертва умирала в мучительных корчах.

– Да провались ты пропадом! – и земля разверзалась, поглощая обреченного.

– Умрите все! – кричала человеческая букашка, и другие букашки, что имели несчастье попасть в ее поле зрения, дружно падали как подкошенные.

– Вставайте, мертвецы! – кричал еще один сказочный повелитель. – Пожирайте живых!

И погибшие вставали, подчиняясь неодолимой силе волшебного слова, и начиналась охота на живых.

Вулканы вспухали нарывами, изрыгая дым, и пепел, и жгучую текучую магму, и палящие тучи раскаленного песка, и вулканические бомбы из отвердевшей лавы, и горючий метан, и газы: сернистый, угарный, хлороводородный. Мертвящим дыханьем своим отравляли небо, воду и землю.

Грибы термоядерных взрывов вырастали там и тут, веселя танцующих богов, и адские черви ползли к тем грибам, чтобы собрать жатву погибших душ.

Младенцы, не способные говорить, вопили от ужаса, и эти абстрактные вопли, вырываясь наружу, обретали силу волшебных повелений и воплощались в бесформенные кошмары, чьи корни клубились в детских сердцах. Слизь и нечисть тех кошмаров ползли по земле, их черный дым и сажа поднимались ввысь, слепливались в чудовищ, которые нападали на людей, и червей, и богов.

Черные аморфные тени набрасывались на танцующих божеств и рвали их на части, или в один миг высасывали досуха, оставляя пустую оболочку, или облепляли их с ног до головы, становясь для богов новым телом, живым саркофагом.

Боги бежали от чудовищ, гонимые страхом, отнимающим разум, и черные порождения младенческого ужаса с жадным азартом преследовали добычу.

А люди метались под ногами исполинов, спасая свои ничтожные жизни.

Если присмотреться внимательно к каждому человеку, чего, конечно, никто не делал во всеобщей панике, но если все же присмотреться, то можно заметить, как сквозь кожу просвечивают у всех черные огоньки, движущиеся внутри тела. По три огонька у каждого. Это волшебные камни – некогда камни равновесия, а ныне камни хаоса – мечутся в организме, не обретая покоя. Эти камни, подобные сгусткам черного огня, сводили с ума, жгли изнутри, сбивали с толку, высекали черные искры безумных желаний.

Лишь три человека не имели в себе тех камней – Герман Ковенацких, Антон Решетов, Ксения Пятницкая. Эти трое были единственными, кто не обезумел посреди всеобщего бреда. Ксения, прежде безумная, выпавшая из порядка старого мира, пришла в себя, когда старый порядок рухнул, а хаос восстал на замену.

Она влепила по хлесткой пощечине каждому, Герману и Решетову. Те приняли удары молча и покорно.

– Что, доигрались, гностики чертовы?! – процедила зло.

И пошла прочь.

Гностики двинулись было за ней, бормоча жалкие оправдания, но Ксения остановилась, обернулась к ним, уперев кулаки в бока, и с ненавистью произнесла:

– Не смейте, твари, за мной ходить! Видеть вас не желаю! Подыхайте сами, без меня, а я без вас подохну!

Она наклонилась, подобрала несколько камней и принялась швырять их в гностиков. Те пятились, уворачиваясь. Ксения хватала камни один за другим и бросала в ненавистные фигуры.

Ее ненависть была в тот момент единственным рациональным и человечным чувством на обезумевшей планете.

Потом она расплакалась, ноги подкосились, Ксения опустилась наземь, в ладони уткнув лицо, а Герман с Решетовым подбежали к ней и неловко пытались утешать несчастную женщину, и это тоже было рационально и человечно, хоть и жалко и беспомощно. А больше не было нигде по всей земле тех сокровищ – рациональности и человечности, – ни даже в небе над землей, ни тем паче в том чудовищном сверхнебесном чулане, откуда изливалось гноящееся сказочное безумие на род людской.

* * *

Когда Петр всматривался в обыденный мир по ту сторону смерти – а мертвецу с трудом дается такое занятие, – он видел там хаос, вихри которого смели прежнее мироустройство. Сочувствия к живым он не испытывал. Да и какой смысл в сочувствии, когда ты мертв? Но странно было наблюдать, как рушится мир. «Будь я жив, – думал Петр, – я бы кричал сейчас, что наступила эра жестоких чудес. Кричал бы с восторгом или с ужасом». Но душа не шевелилась ни от какого сильного чувства. Даже любопытство, с которым Петр всматривался в кошмарные события по ту сторону смерти, было умеренным. И зудела заноза недоумения: действительно ли рушится мир? Быть может, это рушится мой разум и я наблюдаю проекцию его крушения во сне?

«Вдруг смерть – это не сон, – думал он, – а вечный наркотический галлюцинаторный транс, которому не будет конца, который чем дальше, тем будет становиться хуже, из одной стадии кошмарности переходя в другую, более глубокую, чудовищную?»

Он спрашивал у своей жены, видит ли она то же, что видит он, – всемирный хаос на той стороне? Всех этих абсурдных пляшущих божеств? Погибающих у них под ногами людей? А червей? А нелепых чудовищ? Видит она эти бредовые картины?

Она смотрела на него молча, и молчание лучше любых слов говорило ему:

«Какое тебе дело до этих жалких тварей? Разве ты один из них? Ты мертв, поэтому смотри вглубь смерти. Нам с тобой еще предстоит погружаться в ее глубины все дальше и дальше, глубже и глубже, ниже и ниже. Не будь таким поверхностным, не разочаровывай меня. Уходя из дома, надо хлопнуть дверью так, чтобы весь дом обрушился за твоей спиной. Не оборачивайся по дороге, не смотри назад, на поверхность, смотри вглубь своего пути, ведь он бесконечен, и бесконечна глубина».

И Петр вынимал занозу любопытства, что заставляла думать о мире по ту сторону, и бросал ту занозу себе под ноги.

Зачем пытаться понять события мира живых, если даже мир мертвых ты не в силах понять как следует? Петр все никак не мог разобраться в своем загробном статусе. Он знал, что был королем, который правит сказочной страной, и рядом была его королева, прекрасная и мудрая, и дочь-принцесса, такая милая малышка.

Законы смерти позволяли мертвецу смотреть на себя со стороны, и Петр видел статного, не молодого, но и не старого мужчину-воина, которым он был. Мудрые голубые глаза, прямой аристократический нос, которому чуть скошенные крылья придают характер орлиного клюва, хотя нос вовсе и не загнут крючком. Тонковатые губы изящно очерчены, но без женственной чувственности. Изгибаясь книзу, они выражают недовольство, не переходящее в брезгливость и капризность, но лишь в спокойное надменное неприятие. Он умеет улыбаться одной стороной лица, выгибая кверху левый уголок губ, и эта полуулыбка приводит королеву в тихий восторг, заставляет ее сердце биться чаще и грудь вздыматься выше. Мужественный, несколько массивный подбородок окантован аккуратной нордической бородой chin curtain.

Петр никогда не любовался собой при жизни, но после смерти не мог удержаться от любования, он нравился самому себе и видел, как взглядом пожирает его королева. Ему нравилось, что во всей его фигуре самым привлекательным было лицо. На фоне изысканных, расшитых золотыми нитями одежд лицо выделялось, как драгоценный камень, вставленный в дорогую, но все же менее ценную оправу. Он вспоминал историю про древнегреческого философа – одни приписывали это Аристиппу, другие – Диогену Синопскому, – которого пригласили в богатое жилище, и тот, осматривая тамошнюю роскошь, плюнул хозяину в лицо, а потом объяснил свой поступок: «Желая плюнуть, я не нашел здесь плевательницу, поэтому выбрал для плевка самый дешевый предмет посреди этой роскоши – твое лицо». И Петр с удовлетворением думал, что уж его-то лицо, напротив, далеко не дешевый, весьма значительный предмет средь всего королевского великолепия. Прекрасней короля была лишь королева, ее наряд потрясал воображение, а уж ее лицо лучилось красотой так сильно, что сердце короля плавилось от любви, как воск под горящим фитилем.

Но иногда зрение каким-то образом переключалось, менялся ракурс, а с ним менялось все, и Петр видел иную картину. Королевство схлопывалось, теряло краски, серело и чернело, сжималось, как сухой лист, что скручивается в пламени на миг, пред тем как обратиться в пепел. Сказочная страна сжималась в подземную пещеру, пронизанную стылой сыростью. Из ее землистых и каменистых стен лезли древесные корни, похожие на змей, которые в своих изгибах воплощали иероглифы безумия. Меж тех корней висели клочья паутины, в них вместо мух запутывались мысли; из мыслей-мух высасывали смысл фосфорические пауки, и опустошенные, досуха высосанные помыслы висели в паучьих коконах – охотничьи трофеи загробной тьмы.

В этой пещере Петр видел себя – безобразный труп, раздувшийся от газов, заменявших ему живое сознание. Вытянутые челюсти напоминали волчьи, пасть внутри гноилась язвами, кровавый гной стекал на подбородок и грудь. Длинные узловатые пальцы переходили в когти-крючья.

«Что со мной?» – спрашивал он Снежану.

Та гадко смеялась в ответ, и он понимал этот смех, читая волны его как слова:

«С самоубийцами все так и происходит. Зато теперь ты сможешь проглотить солнце и луну, если вырвешься на волю. Убив себя, ты получил силу, и эта сила способна кромсать и терзать бытие».

Снежана выглядела страшно. Роскошная красотка при жизни, она превратилась в старуху – даже сразу в нескольких старух, совмещенных в один многогранный образ. Он видел в ней одновременно четыре модуса, и каждый из них проявлялся то четче, то туманней, в зависимости от угла, под которым взгляд падал на нее.

Петр видел мертвое дерево, поглотившее человека и ставшее для него телом, его кора почти превратилась в кожу, облепила поглощенное тело, будто прорезиненный костюм или слой папье-маше, но и древесные признаки до конца не ушли. Из дупла этого антропоморфного дерева выглядывало землисто-зеленоватое лицо – словно выныривало из ночного кошмара, в прореху сна. Вместе с тем Петр видел в Снежане и другой модус – толстую старуху с коровьим рогом, растущим изо лба. Видел и другую старуху – тощую, но со вздутым животом, одна нога птичья, другая – собачья, по три длинных когтистых пальца на руках, свиные клыки-полумесяцы, оттопырив губу, торчат изо рта. И четвертый модус видел он в ней. Горбатая старуха, волосатая, как мужчина, с усиками под кривым длинным носом, а под сросшимися бровями – косые глаза, глубоко засевшие в глазных впадинах, из подмышек растут крылья – кожистые, как у летучей мыши, но формой будто крылья мотылька.

Четыре модуса Снежаны кружили в непрестанном хороводе, как… Петр припомнил – как узоры на вращавшемся абажуре любимого ночника его дочери Верочки.

Верочка здесь, в замогильной пещере, повзрослела, вытянулась, исхудала, кожа плотно обтянула кость.

Глядя на нее, Петр чувствовал, что сама ее плоть отличается от его плоти и плоти Снежаны. Их плоть, в сущности, и не плоть вовсе, а сгущенная галлюцинация, из которой смерть слепила подобие существ. Но Верочкина плоть была подлинной, разве что стала невероятно пластична и послушна сознанию и подошла слишком близко к той грани, где кончается материя и начинается дух.

Верочка даже справляла нужду, что было немыслимо для Петра и Снежаны, и оба они смотрели на эту ее особенность как на чудо – восхитительное и мерзкое одновременно. Чем питалась она внутри смерти, чтобы потом испражняться, Петр не понимал. Возможно, какой-то мертвечиной?

Однажды он увидел, как Верочка поедает паука, которого сняла с паутины, повисшей меж корней. Он потом присмотрелся к тем паукам и увидел, что они лишь издали пауки, а вблизи это скорее какие-то моллюски вроде мелких осьминогов. Он сомневался, что подобные твари могли бы насыщать человека физически.

Спросить Верочку прямо, чем она питает свою живую плоть, ему и на ум не пришло. Смерть уничтожала любопытство и отдаляла даже тех, кого сближала. Каждый проваливался в себя, как в колодец, и пил самого себя, как воду. Только в тех, кто попал внутрь смерти заживо, чья плоть не успела погибнуть, только в них тлело еще любопытство.

Верочка и была такой – любопытной. Она пристала к Снежане с расспросами: откуда у нее волшебная сила? И та рассказала ей про себя:

«Я получила эту силу еще до рождения, как только была зачата. Но сила спала во мне долгие годы. Нужна была зрелось, чтобы ее разбудить. Сила проснулась, когда я в пятнадцать лет потеряла девственность».

«Я тоже хочу потерять девственность!» – воскликнула Верочка.

«А смысл? Ты и без этого получишь волшебную силу, – возразила Снежана. – Я тебе скажу, что нужно сделать, чтоб получить. Не сравнивай себя со мной, у нас разные судьбы. Ты – одно, я – другое. Когда я потеряла девственность, я забеременела. Представь себе: пятнадцатилетняя девчонка, школьница – и носит ребеночка в себе! Мне стало страшно. Я грызла ногти, лихорадочно помышляя: что делать? Что делать, черт возьми! Мой разум был тогда как мотылек, попавший внутрь двойной рамы и бившийся о стекла. Мать поняла, что со мной случилось что-то жуткое, и поняла – что именно. Не так уж много этого жуткого, что может приключиться с девочкой в пятнадцать лет. Я призналась ей во всем и спрашивала ее: что делать? И мать меня надоумила. Она сказала мне, что я – потенциальная вештица, потому что была зачата в ночь накануне праздника Благовещенья. Мать именно такую дочь и хотела себе, поэтому специально в ту ночь оседлала отца, выдавив семя из его чресл. При этом она молилась Богу, чтобы тот отступил от нее и в безбожном вакууме смогло совершиться зачатие ведьмы. Это была богохульная молитва. Мой отец, чертыхавшийся во время зачатия, вел себя, по сути, более благочестиво, чем моя мать, молившаяся Богу. Она всегда была странной женщиной с изощренным умом, что извивался, как чертов хвост. И когда она узнала про мою беременность, то сказала: „Вера, девочка моя, не стоит метаться, надо действовать. Настал час, когда ты можешь разбудить в себе силы вештицы. Одна из способностей вештицы – похищать детей прямо из чрева беременных женщин. Вот это ты должна и проделать, но не с какой-то женщиной, а с самой собой. Если захочешь, ты сможешь похитить плод из собственного чрева. Тебе надо просто сильно захотеть“. Она подкинула мне эту идею, а у меня от паники пробудились скрытые силы, и я смогла, я украла плод у самой себя».

Верочка пристально посмотрела на Снежану и спросила:

«Как ты, говоришь, твоя мама назвала тебя – Вера?»

Снежана смутилась на мгновение, но тут же восстановила равновесие, произнесла:

«Это оговорка, девочка моя, просто оговорка. Рассказывая о своем детстве, я совместила свой образ с твоим, произошли наложение и сбой, вот и назвала твое имя. Не обращай на это внимания».

Верочка взглянула на Снежану с лукавой улыбкой и сказала – так, словно лизнула гадючьим языком:

«Нехорошо лгать детям, мамочка!»

«Можешь не верить, девочка моя, никто тебя не принуждает, – осклабилась Снежана. – Я не Бог, чтобы требовать веры. Так вот, выкрала я младенца из собственной утробы. Получилось. И это был момент моей инициации. Потом я хотела съесть этот плод. Вештицы ведь должны пожирать собственных детей, чтобы приобрести силу похищать и пожирать чужих отпрысков. Но помешал отец. Он все обломал. Мы с матерью уже собрались приготовить плод в духовке, как он заявился не вовремя, да еще хмельной, и застукал нас за этим. Был чудовищный скандал. Мать специально, чтобы вывести отца из себя, рассказала ему все в подробностях, привела его в ужас, а потом потребовала развода. Мы с ней собрались и улетели в Хорватию, к бабушке с дедушкой. Вот так, девочка моя, волшебные силы вештицы и открылись во мне».

«Будь я на твоем месте, – сказала Верочка, – я бы не занималась такой ерундой и не готовила бы из ребеночка ничего. Вот еще! Просто съела бы его сырым».

«Ну, не будь такой строгой! И помни, что я тебе говорила: себя со мной не равняй. У меня еще не было никакого опыта. Поедать его в сыром виде мне казалось отвратительным, я никогда не ела сырого мяса. Надо ж учитывать психологические особенности. А ты – просто маленькая ригористка. Но это мне и нравится в тебе».

«Ты сказала, что я получу волшебную силу. Как я ее получу?» – спросила Верочка.

«Необходим ритуал, – отвечала Снежана. – Нам всем втроем надо совершить ритуал, который станет твоей инициацией. Но это сложный ритуал. И опасный. Результат не гарантирован. Однако, если все получится, эффект будет сильнейший».

«И чего мы ждем? – Верочка притопнула ножкой нетерпеливо. – Я хочу ритуал!»

Снежана молча смотрела на нее, улыбаясь.

«Чего?! – окрысилась Верочка. – Ты надо мной смеешься, что ли?»

«Я любуюсь тобой. Ты прекрасный ребенок. В тебе столько ярости. Но смотри, ритуал действительно опасен. Суть его вот в чем. Тебя надо избавить от коренного недостатка, который мешает тебе получить все, что судьба способна тебе дать».

«Какого недостатка?» – спросила Верочка.

«Ты жива. Понимаешь? В этом твой недостаток. Мы с папой мертвы, а ты еще нет. И ты здесь – как урод в семье. Стыдно быть живым там, где все мертвы. Не только стыдно, но и невыгодно. Ты попала сюда живьем, в настоящем человеческом теле. Конечно, живые тоже могут здесь находиться, но только на правах аномалии. Ты пожила на этих правах немного, однако пора и честь знать. Я дала тебе время, чтобы ты смогла приготовиться, и вот, ты готова. Пора убить твою плоть. Она твоя смирительная рубашка, надо освободиться от нее. Но ты должна сама этого захотеть, тогда, даже если убью тебя я, твоя смерть будет равносильна самоубийству, а это даст преимущества. Ты согласна, девочка моя?»

«Согласна», – ответила Верочка.

«Прекрасно. Но это еще не все. Это ведь слишком мало для тебя. Точнее сказать, ты слишком хороша для этого. Я придумала кое-что получше, чем просто смерть. Когда ты умрешь, мы с папой съедим твою плоть, а потом твой папа оплодотворит меня, я зачну и рожу – рожу тебя, моя девочка. Ты будешь первым человеком, рожденным мертвецами для новой жизни. Я твоя мама, но родила тебя другая женщина, и мне это неприятно. Я сама хочу тебя родить. А сделать это можно только так, как я сказала. Тогда ты очистишься от своей человеческой сущности. Ты получишь такие силы, каких даже я не смогу получить. Ты этого хочешь, девочка моя?»

Верочка задумчиво кивнула.

Тогда Снежана, припав к земле, подскочила к Верочке и рогом, который торчал у нее изо лба, вспорола ее плоть от паха до груди. Верочка упала. Снежана, сгорбившись, села на нее верхом, выгребла из распоротого чрева потроха, размотала кишку, петлей накинула ее Верочке на шею и начала душить. Большими распахнутыми глазами, полными надежды, девочка смотрела на нее; надеялась, что мама все сделает правильно, что не будет упущена никакая важная деталь.

Верочкина плоть, пропитанная эманациями смерти, сделалась живуча, плохо восприимчива к смерти. Так становится живуч и устойчив к яду организм, принимавший яд по чуть-чуть и постепенно привыкший к нему. Ни страшная рваная рана, ни кишка, сдавившая горло, не изгнали жизнь из Верочкиного тела. Девочка все никак не умирала, хотя и очень хотела умереть.

«Надо помучиться, – ласково произнесла Снежана, затягивая петлю. – Что поделать! Простая девочка на твоем месте давно бы умерла, но ты у меня не простая, ты особенная».

«Мама… – с трудом прошелестела Верочка. – Сказку… расскажи мне сказку. И камешки… дай мне их подержать».

«Конечно, девочка моя, конечно! – проворковала Снежана, вкладывая ей в оцепенелую ладошку три камня равновесия, когда-то принадлежавшие Ксении. – Тебе нужно время, чтобы умереть. А сказка – это как вазелин, чтобы обмазывать умирающих детей и удобней пропихивать в смерть. Я расскажу тебе сказку. Сказку про Лютика, Люсю и Марсианку…»

* * *

Жил-был мальчик, звали его Павлик Прострелов, и был он самый настоящий лунатик – тот, кто ночами ходит во сне. Когда он являлся во двор после ночных похождений, в глазах у него замечали студенистый отблеск, словно бы он долго всматривался в нечто холодное и страшное и взгляд пропитался увиденным. В другие дни, когда накануне обходилось без приступов лунатизма, взгляд у Павлика был самый обыкновенный.

Приятели во дворе звали его Лютиком. Эту кличку придумала Маринка Серафимова, которую прозвали Марсианкой. Чуть ли не все клички во дворе были на ее совести. Слово у Марсианки меткое и прилипчивое. Оно и немудрено, ведь если ты сочиняешь стихи, да еще такие обидные и ядовитые, сыпешь ими, как искрами, на ходу, то, конечно, всякая кличка, тобой придуманная, будет веской, меткой и цепкой, как репей.

Марсианку во дворе уважали, даже побаивались (а двор большой был, образованный тремя размашистыми шестнадцатиэтажками), Марсианка же никогда не смеялась над болезнью Лютика. Напротив, когда Борька Волкогуб попробовал подтрунить над его лунатизмом, она так осадила этого дылду, что тот покраснел у всех на глазах от стыда и бессильной ярости.

Тронуть Марсианку никто и пальцем бы не посмел. Все ведь знали, какой жуткий тип у нее старший брат. Звали его Андрон. Высокий, широкоплечий, с мрачным лицом, которое пряталось, как за шторой, под завесой длинных черных волос, и сквозь их пряди белели жутковатые глаза, какие-то акульи – он наводил ужас на всех детей и подростков, кому приходилось встречаться с его страшным взглядом.

Состязаться же с Марсианкой в злом сарказме один на один смысла не было никакого, ведь тут ей нет равных. Так что после неудачного Борькиного опыта подсмеиваться над Лютиком никто уже не пробовал.

Лютик начал ходить во сне, когда ему стукнуло десять, и это продолжалось два года. Он выходил ночью из квартиры, спускался по лестнице со своего двенадцатого этажа и бродил по микрорайону. Но вскоре отец Лютика поставил на дверь дополнительный замок, который не открыть изнутри без ключа, а ключ от Лютика прятали. На этот второй замок дверь закрывали ночью. Тогда Лютик начал бродить во сне исключительно в пределах квартиры.

Один раз зашел он, спящий, в спальню к родителям и стоял там над кроватью, пока мать не проснулась, неладное почуяв сквозь сон. Разбудила отца, и они наблюдали вместе, как спящий сын стоит столбом посреди комнаты, потом приходит в движение и, словно какой-то механизм, выходит в коридор.

Быстро поднявшись, накинув халаты, они осторожненько, на цыпочках пошли за ним. Тогда-то и стало им страшно, потому что сын пропал. Вот только что они видели его перед собой, вот он вышел из комнаты, а они вышли следом, и вдруг – нет Павлика, как растворился. Входная дверь заперта изнутри не только на два замка, но и на цепочку – значит, наружу он выйти никак не мог. Но где ж ему спрятаться внутри квартиры?

В ту ночь они искали его повсюду, заглядывали во все щели и закуточки, даже в самые-самые безнадежные, где никак не смог бы уместиться ребенок его комплекции.

А наутро он вдруг отыскался – под их собственной кроватью. Спал под ней у стены, свернувшись калачиком. Отыскался там, где они уже несколько раз смотрели. Но когда в отчаянии заглянули под кровать в шестой или седьмой раз, чисто для проформы, то вдруг обнаружили его, как будто он там возник по волшебству.

Лютик сказал родителям, что он побывал в призрачном городе. Но они не придали значения его словам. Мало ли какой сон приснился ребенку!

Зато Марсианка, выслушав рассказ Лютика о призрачном городе, задумалась. Она ведь уже слышала про этот город, про него ей рассказывал брат.

Брат несколько лет состоял в каком-то оккультном обществе – секта не секта, но, в общем, мутная какая-то организация. Кончилось тем, что всех арестовала полиция по обвинению в групповом убийстве во время ритуала с человеческим жертвоприношением. Был суд, и лишь двое из организации чудом отвертелись от тюрьмы, один из них – как раз Андрон.

Он много знал такого, что обычным людям знать не положено. Знал, кроме прочего, и о существовании тайных городов, Андрон называл их фантомными.

– Слыхала про фантомные боли? – говорил он сестре. – Это когда руку отрезали, а она болит, словно у тебя рука-призрак из тела растет. Вот так и фантомные города. Боль в пустоте.

Брата иногда нелегко было понять: он часто напускал тумана, говоря о чем-то тайном и скрытом.

Марсианка и брата расспрашивала, и Лютика, слова их сопоставляла, все думала-думала, и так постепенно у нее нарисовалась общая картина.

В призрачных или фантомных городах – ей больше нравилось определение «фантомный», хотя означало оно то же самое, что «призрачный», но звучало куда лучше, – так вот, в фантомных городах обитали мертвые, но не все, а только дети и умственно отсталые взрослые. Те, кто умирал в здравом, развитом уме, в фантомные города не отправлялись, они попадали в загробный мир, в фантомных городах задерживались только недоумки.

Находились эти города не в загробном мире, а в нашем, но не сказать, что прямо в обыденности, нет, города прятались в каких-то скрытых местах. Есть у нас такие углубления, где обитают мертвецы. Это словно гнойники, через которые гной, скрытый под кожей, выходит наружу. Так и в тех тайных местах гной загробного мира выступал на поверхность привычной реальности и отравлял ее, изменял ее законы, приближал их к законам смерти.

Фантомные города – что-то вроде Чистилища, только мертвые там очищаются не от грехов, а от своего детского разума, иначе ведь они не способны мучиться после смерти. Надо знать, что мучения мертвых производит их собственный разум, не что-то иное, не что-то внешнее.

Жизнь после смерти – это ад, а корень мучений – внутри каждого мертвеца. Разум человека – это на самом деле пыточная машина, хитроумное приспособление для самоистязаний.

Люди просто мало разбираются в свойствах собственного разума, не понимают его назначения, всю жизнь используют его мимо цели, как дикарь, который гвозди забивает микроскопом. Лишь после смерти открывается настоящее предназначение разума, когда разум превращает загробное существование в бесконечную череду изощренных пыток, пользуясь для этого неожиданными свойствами, которые всегда имелись у разума, но лежали в нем на самом дне – скромные, тихие, незаметные, – дожидались часа.

Чтобы терзать и мучить человека, разум должен быть достаточно развит. В неразвитом состоянии он мало на что годится. Вот для того и нужен фантомный город. Он развивает разум у мертвецов с помощью страха. Разум взрослеет, и тогда для мертвеца открываются врата в новый мир – в адскую пропасть мучений.

Атеисты, которые не верили ни в Бога, ни в черта, ни в собственную душу, наивно считали, что разум развивается через труд. Говорили такие смешные вещи, якобы обезьяна начала трудиться, и в труде у нее развился разум, и глупая тварь стала человеком. Если эту теорию рассказать бобрам, они просто умрут от смеха. Обезьяна начала трудиться! Это бобры всегда трудились, так трудились, как не снилось ни одной обезьяне, но людьми не стали ни на грамм. Атеисты – те еще сказочники!

Зато один древний мудрец сказал верно и точно: «Начало премудрости – страх». Так сказал царь Соломон. Не труд развивает разум, а страх развивает его. Для того и существуют фантомные города – чтобы погружать мертвецов в глубины страха. Это, в сущности, воспитательные концлагеря для мертвых детей.

Андрон рассказывал Марсианке:

– У каждого города на планете есть фантомный двойник. Он как паразит, который высасывает из города мертвецов. Все наши, – он имел в виду членов своего общества, – знали об их существовании. Есть специальные медитации, чтобы проникнуть в фантомный город, мы ими пользовались.

– А зачем это надо, туда проникать? – любопытствовала Марсианка.

– Эх, Маришка, тебе такого не понять! – мечтательно улыбался Андрон. – За страхом мы туда ходили.

– За страхом? – удивлялась она.

– Знаешь, чем отличается человек от животного? – спросил он и тут же ответил: – Тем, что человек способен испытывать мистический, метафизический страх – страх высшего порядка. А у животных и страх животный. Страх перед болью и смертью, другого им не дано. Поэтому если хочешь подняться над уровнем примитивного животного существования, то надо возвышаться через мистический страх. Каждый приступ такого страха, тобой пережитый, поднимает тебя на одно деление вверх. Но вот беда: нет его в нашем мире, мистического страха. Точнее, на поверхности нет, а в темных складках, в сокровенных гнойниках он есть – там, где фантомные города, где трясины реальности.

– А почему все так несправедливо? – возмущалась Марсианка. – Почему после смерти – фантомные города и ад? А где Бог, где рай?

– Справедливо – то, что логично, – отвечал Андрон, – а эта система как раз такая, логичная, и есть. Бог – это уже за пределами логики. Какая-то там вечная любовь, которую не докажешь и не выведешь ни из чего. Нет, Маришка, я такого допустить не могу! Зато страх, зло, мучение, ад – все это логично, как… – Он пошевелил пальцами, словно бы нащупывал в воздухе пояснительный пример, и наконец поймал его: – Как падение по закону гравитации. Ты, если из окна выпадешь и в лепешку расшибешься, тоже, небось, скажешь, что это несправедливо, да? Почему, мол, из окна на первом этаже можно выпрыгнуть без вреда, а с нашего шестого – уже все, кранты? И где же Карлсон, который живет на крыше, ловит маленьких девочек, выпадающих из окон, и разбиться им не дает? Нет, Маришка, ты лучше себе голову не забивай всякими карлсонами и боженьками, чтобы зря не обнадеживаться. Каждая лишняя надежда в твоей голове – это лишний облом, лишний повод для разочарования. А ведь разочарование может быть очень жестоким и очень болезненным. Зато никогда не разочаруется – знаешь кто?

– Кто? – спросила Марсианка.

– Тот, кто терпеть не может очаровываться, – сказал Андрон и криво улыбнулся, обнажив свои неровные зубы.

Лютик тоже рассказывал Марсианке про страх – страх, наплывавший волнами в призрачном городе: липкий, зловещий, потусторонний, он словно затягивал в омут. Под тем страхом чудилась бездонная пропасть – как распахнутая пасть голодного чудовища.

Все, кого Лютик встречал в том городе, были детьми и недоумками. Здесь его сведения тоже совпадали с рассказами брата. Но Лютик поведал еще и то, о чем Андрон умолчал: что тела обитателей города с виду казались вполне обычными, однако на ощупь были как омерзительный студень и колыхались от прикосновения.

– Я там кое-что узнал, – признался он. – У меня, оказывается, была младшая сестра. Точнее, не была – она и сейчас есть. Мне семь лет исполнилось тогда… Мы не здесь еще жили – в однокомнатной квартире, в малосемейке. Сюда мы позже переехали, когда бабушка умерла и родители ее квартиру вместе с нашей продали, а эту купили. Так вот, мама меня спросила тогда, хочу ли я братика или сестричку, а я подумал и сказал: нет, не хочу…

– Как?! – воскликнула Марсианка. – А почему ты не хотел?

Лютик пожал плечами.

– Не знаю. Не хотел, и все. Подумал: да ну, еще не хватало тут всякой мелюзги! Она ж покоя не даст, эта мелочь пузатая, и делиться с ней придется, и потом: вдруг она у родителей любимицей станет, а меня они отодвинут на задний план? Знаешь, как это бывает? Даи вообще… Я ведь не понимал ничего. У мамы тогда должен был кто-то родиться, но они с папой сомневались – оставить ребенка или нет, не знали, что выбрать. И решили меня спросить. Мол, как я скажу, так и будет. Ну, вроде как последняя песчинка на весы. А я взял и сказал нет. И мама тогда аборт сделала. Но мне ничего не объяснили. А потом я в призрачном городе встретил ее, сестру мою нерожденную, она мне все и рассказала. Она там уже почти пять лет. Боится, что ее отправят в ад…

– А кто отправит? – спросила Марсианка.

– Какие-то страшные невидимые существа, – отвечал Лютик. – Те, кто в призрачном городе живет, никогда их не видели, но они чувствуют над собой их власть. Сестра говорила, что это жуткое ощущение. Как будто тебя хватают руки, которые ты не видишь, удерживают, лезут внутрь тебя своими пальцами, перебирают твои мысли, твои чувства, как предметы в сундуке, что-то в тебе меняют, а ты и сделать ничего не можешь. Невидимые, наверное, и создали эти города. Там же много всякого непонятного.

Марсианка сжала руку Лютика и спросила, волнуясь:

– А ей чем-нибудь можно помочь, ты как думаешь?

– Можно, – ответил он уверенно. – Она сама просила, чтобы я помог ей бежать оттуда – к нам. Это можно устроить. Только… – Он запнулся. – Ей непросто придется здесь с ее телом. Она ж будет все время в опасности, пока тело… ну, пока не укрепится. Ее же нужно где-то прятать, пока она не привыкнет к нашим условиям, чтоб никто из людей не увидел ее.

Марсианка задумалась.

– Я знаю, – сказала она, – где можно спрятать. Если ты вытащишь ее из этого города, то я вам помогу, мы вместе позаботимся о ней, и все с ней будет хорошо.

Марсианка выпросила у брата ключ от квартиры, которая служила местом ритуальных оргий и медитаций для оккультного общества. Жертвоприношений в той квартире не совершали, зато все обряды, которые не требовали крови и огня, проходили в ней.

Квартира в том момент пустовала, хозяин сидел в тюрьме, Андрон же за ней присматривал. Жильцам квартиру не сдавали. У членов общества она считалась священным местом, которое нельзя использовать в обыденных целях.

Марсианка наврала брату, что квартира нужна ей, чтобы встречаться там с мальчиком. Андрон задумчиво посмотрел на свою двенадцатилетнюю сестру, посмотрел оценивающим взглядом, вспомнил себя самого в ее возрасте – и дал ей ключ.

– Только смотри, – предупредил, – надолго там не задерживайтесь. Дело сделали – и уходите. Как бы чего не вышло…

– А что такое? – насторожилась Марсианка.

Андрон пояснил:

– Это место силы. В таких местах странные вещи происходят, иногда пугающие.

Идти до квартиры было недалеко, каких-то десять минут от двора, где обитали Лютик и Марсианка.

Они договорились, что в ночь, когда Лютик вытащит сестру из фантомного города, как только придет в себя, так сразу позвонит Марсианке, тогда они встретятся во дворе и вместе отведут его сестру на квартиру.

Сложность заключалась в том, чтобы тихо выскользнуть ночью на улицу, не разбудив родителей. А Лютику нужно было еще найти спрятанный родителями ключ от дополнительного замка на входной двери. Без этого ключа не вышло бы ничего.

Поэтому днем, после школы, пока родители на работе, Лютик обыскал их комнату и нашел ключ в одной из тумбочек комода. С ключом он сходил на рынок – там ему сделали копию. Карманных денег, которые у него имелись, хватило, чтобы расплатиться с изготовителем ключей.

Приступы лунатизма с проникновениями в фантомный город он не мог вызывать искусственно, поэтому они с Марсианкой условились, что каждую ночь она будет спать с включенным телефоном и, чуть только он позвонит, тут же выберется во двор.

В ту ночь, когда он позвонил ей около трех часов, было прохладно. Прошел с вечера дождь, и мокрый асфальт блестел под фонарями. Вокруг луны висело тусклое радужное колечко – вроде бензиновых разводов на ржавчине. Выйдя в безлюдный двор, Марсианка ежилась от промозглой сырости.

Вскоре и Лютик показался, а с ним – маленькая фигурка, она доставала ему до груди. Двигалась странно, словно в ногах нет суставов, но каждая нога – как упругое щупальце, которое гнулось в любом месте.

– Вот, моя сестра. У нее нет имени. – Лютик представил ее Марсианке, а потом Марсианку представил сестре: – А это Марина. Она будет помогать. Знакомьтесь.

Когда Марсианка рассмотрела девочку, ее неприятно поразило, что та – дошкольница на вид – имела какие-то дряблые старческие черты, хотя тут же, сквозь эту ветхость просвечивало и что-то совсем уж детское.

«Это, наверное, страх, – подумала Марсианка, – это страх ее состарил».

– Пошли! – Марсианка повела их за собой.

Когда пришли на место и Марсианка открыла дверь, то первой вошла в квартиру, везде включила свет, все осмотрела и только тогда позволила войти Лютику и его сестре.

Андрон, когда несколько дней назад приводил Марсианку сюда, предупреждал, что сперва квартиру нужно полностью осмотреть и первым должен войти тот, кто уже был здесь раньше. Когда он убедится, что все в квартире чисто, тогда можно приглашать того, кто пришел впервые.

– Что это значит – «все чисто»? – спросила Марсианка.

– Если вдруг увидишь, что какая-то тень шмыгает по квартире, вроде кошки или крысы, вообще – если увидишь странное и подозрительное, то уходи немедленно. Поняла? – Андрон был серьезен. – Если все чисто, тогда можешь своего пацана приглашать. Это не шутки, поэтому делай, как я говорю. Квартира допускает лишь тех, кто в нее приглашен. А приглашать должен тот, кого прежде в нее пригласили, кто уже был здесь и кого провели должным образом. Вот как я сейчас тебя провел. Иначе жди беды. Кто войдет сюда неприглашенным и пробудет достаточно времени, тот может и не выйти обратно. Или выйдет, а с ним потом случится что-нибудь. И никогда не входи здесь в темные помещения. Сначала включила свет – потом вошла. Поняла? Вообще, лучше сразу везде включить свет – в ванной, в туалете, в кладовке, на кухне, в обоих комнатах, – чтобы ни одно помещение не оставалось темным. Пусть он так и горит, пока ты здесь. Перед уходом все выключишь. Сначала в самых дальних помещениях, потом в прихожей. И чуть только щелкнула последним выключателем – сразу выходи за порог, ни на секунду не задерживайся.

В квартире даже днем было темно. Все окна заклеены черной пленкой. Поэтому правило о включении света действовало в любое время суток.

– И вот еще что, – добавил Андрон. – Ни в каком помещении, если ты вошла туда в одиночку, не закрывай за собой дверь, даже в ванной и туалете. Это опасно. Когда в квартире два человека и между ними хоть одна закрытая дверь, то могут быть последствия.

– Какие последствия? – спросила Марсианка; не по себе ей стало от всего услышанного.

– Нехорошие последствия, – туманно ответил он. – Я не хочу тебе рассказывать все, что тут происходило, тебе это знать не надо, просто соблюдай правила, и все будет ништяк. Ты ж дома не лезешь пальцами в розетку, в миксер там, в кипяток – вот и здесь тоже соблюдай что положено. Мы на этой хате слишком много медитировали, ходили из нее кое-куда, в тот же фантомный город, да и не только, черпали оттуда всякое, поэтому она приобрела… ну, скажем так, определенные свойства приобрела, и в темноте эти свойства активируются.

Когда дети оказались в квартире, освещенной электрическим светом, Марсианка пересказала правила Лютику и его сестре. На вопрос, все ли понятно, сестра Лютика тихо ответила:

– Да.

Марсианка достала из шкафа белье, застелила в одной из комнат кровать и подвела к ней девочку, которая уже с трудом держалась на ногах. Ей следовало лежать, пока тело не окрепнет и не приспособится к непривычным условиям.

Девочка легла, свернулась калачиком – в точности как делал Лютик, возвращаясь из лунатических путешествий. От напряжения и усталости подрагивала ее податливая плоть, судороги бежали волнами по ней.

Вскоре Лютик с Марсианкой вышли, оставив девочку в одиночестве. Пора было возвращаться по домам.

Когда шли обратно, Марсианка сказала:

– Ты должен дать ей имя. А то как-то нехорошо – без имени.

– Я? – удивился Лютик.

– Конечно ты, кто ж еще! Давай, придумай прямо сейчас, чтоб не тянуть.

– Ну… – Лютик задумался. – Пусть будет Люся.

Марсианка скривила губы в гримасе – ей явно не понравилось имя, – но возражать не стала.

Когда в тот же день, после школы они вместе пришли к Люсе, Марсианка спросила ее, чем она питается. Та ответила:

– Я могу кушать свет. Могу кушать тьму. И страх. И шум. И теплое дыхание. И еще всякое-разное.

Марсианка с удивлением смотрела в ее бледное личико с мягкими, как оплавленный воск, чертами.

– Сядь сюда, – попросила вдруг Люся, – обними меня.

Марсианка вздрогнула, когда непроизвольно повиновалась ее тихому гипнотическому голосу, сделала шаг, села на кровать и обняла девочку. Та устроилась у нее на коленях, прижалась щекой к груди и замерла. В каком-то наваждении сидела Марсианка, заключив в объятия этого странного ребенка.

Девочка была одета в короткое платьице, плотно прилегавшее к телу. Цветом платье было почти как ее кожа – серовато-бежевое. Обнимая девочку, Марсианка с удивлением почувствовала, что материя платья на ощупь совершенно такая же, как и кожа, словно платье – это часть тела, как бы пленка или оболочка, имитирующая одежду.

Когда наваждение прошло и Марсианка, оставив девочку, встала, шатаясь от непонятной нахлынувшей истомы, та произнесла:

– Так я тоже кушаю.

Каждый день, когда они посещали Люсю, Марсианку тянуло заключить ее в объятия и сидеть с ней, будто мать – с дочкой, окружая девочку лаской и нежностью. Лютик в такие моменты старался не мешать, из комнаты выходил.

– Ты знаешь, – сказала ему Марсианка однажды, – она все больше походит на человека. То она была на ощупь, как густой кисель, как студень, а теперь я уже чувствую тело, оно почти настоящее.

Марсианка чувствовала и еще кое-что, и об этом она Лютику почему-то не проговорилась. Чувствовала, что не только тело у девочки стало более человеческим, но и бессменное платье ее теперь все больше походит на платье. На ощупь оно уже как настоящая ткань, только не натуральная, а словно синтетическая. Марсианке стало тревожно от этой метаморфозы с платьем, но чего тут тревожиться – она и сама не понимала.

Тут, мнилось ей, заключен какой-то серьезный и даже опасный факт, только смысл, в нем заложенный, никак не разгадать. И Марсианка мучилась, пытаясь побороть тревогу, но так ни в чем и не разобралась. Казалось, вот-вот из всего этого выйдет какая-то очень важная мысль, но нет – ничего не выходило! Тогда Марсианка подумала, что, может, все это и не важно и не стоит тревожиться по пустякам.

На девятый день Люсиного бегства из фантомного города, войдя в квартиру, Лютик с Марсианкой почувствовали: здесь что-то не так… Сразу не могли сообразить, в чем дело, но вскоре Лютик понял:

– Свет! Смотри, он тусклый какой-то.

И впрямь, все лампы горели слишком тускло, мерцали, и в том мерцании тени предметов шевелились, как живые.

Люсю в комнате не нашли и стали осматривать квартиру, но, куда ни заглядывали, нигде ее не было. Наконец они обратили внимание на закрытую дверь кладовки. Марсианка подошла к двери и громко спросила:

– Люся, ты здесь?

Сквозь дверь донесся слабый голосок:

– Марина, помоги мне выйти, я сама не могу почему-то.

Марсианка распахнула дверь – в кладовке не было света – и шагнула в темноту. Лютик хотел остановить ее: нельзя же входить в темные помещения, пусть это всего лишь кладовка! Но страхом дохнула на него темнота, и страх парализовал его. Лютик оцепенел. Неподвижно стоял он на месте и безвольно смотрел, как дверь медленно закрывается за Марсианкой, словно крышка огромной мышеловки.

Без запинки, без скрипа, без пощады – дверь полностью затворилась.

А потом из-за двери раздался вопль ужаса. Он перешел в истошный визг боли – и вдруг оборвался. Подкосились у Лютика ноги. Он привалился к стене и сполз по плоскости ее вниз.

Лютик не смог понять, сколько же он просидел на полу, пока не отворилась дверь кладовки и Люся не вышла из темного проема.

Ее окровавленный рот был полуоткрыт, и нечто невыносимо страшное Лютик увидел меж ее губ – вырванный глаз, Люся держала его во рту, как леденец. Она сделала глотательное движение, одновременно облизывая губы, и глаз исчез, проглоченный. Кровь жирно блестела на подбородке и груди.

Она приблизилась к Лютику, склонилась над ним и поцеловала его в губы, испачкав их кровью. Поцеловала по-женски, похотливо, просунув меж его губ свой отвратительно гибкий язык.

– Будем прощаться, братец! Я сдала свой экзамен, и мне пора. – Ее речь наполняли теперь уверенные взрослые интонации.

– Что с Мар… Мар… – Лютик запнулся, не в силах выговорить имя.

– Ты же не будешь на меня обижаться? – Сестра улыбнулась скользко и глумливо. – Обижаться за то, что я прикончила ее? Я долго готовилась к переходу в ад. Кто готов, тот должен сдать экзамен. Так у нас заведено. Для этого нужно установить связь, прийти сюда, к вам, и кого-нибудь убить. Того, кто тебя любит, кто относится к тебе по-доброму. Вот если б родители меня любили, я бы убила кого-то из них. Но эти твари в свое время меня раскромсали, вычистили и выбросили. Потом забыли – как меня и не было, даже имени для меня пожалели, не придумали. Специально имя не дали – чтобы считать меня не человеком, а чем-то вроде опухоли. Можно было бы убить их из мести, но у нас не мстят. Злом нужно воздавать не за зло, а за добро, за любовь, за ласку, за нежность. Вот это будет настоящее воздаяние! Месть – для слабых, не способных владеть собой. Поэтому ни папочку, ни мамочку я не тронула, пусть живут. Все равно после смерти будут в аду. А вот она, – сестра бросила взгляд в сторону открытой темной кладовки, – полюбила меня как родную. Даже ты, Павлик, не настолько, как она… Короче, чего зря болтать, мне пора! Я свой экзамен сдала на отлично. И ад для меня открыт. Так что пойду. А труп оставляю тебе, делай с ним что хочешь. Прощай, дурачок!

Она потрепала его по щеке, и в тот момент, когда отняла пальцы, испачканные кровью, от его холодеющей кожи, во всех помещениях свет тусклых ламп судорожно мигнул – и окончательно угас.

Тьма залила квартиру.

И к Лютику, теряющему рассудок в этой тьме, протянулись бесчисленные руки, лапы, клешни, щупальца и липкие нити нечеловеческого безумного страха.

* * *

Снежана закончила сказку в тот самый миг, когда Верочка умерла. Интуиция вештицы подсказала ей время, которое нужно потратить на рассказ, чтобы совместить его финал с мигом смерти, та же интуиция рассчитала скорость рассказа, время произнесения каждого слова и время каждой паузы между словами.

Поскольку Верочка умерла не в мире по ту сторону смерти, а прямо внутри нее, то ее душа не вышла из тела, она осталась в трупе – в неподвижном, нелепом, потерявшем животворное управление куске мяса.

Живой душе стало страшно внутри мертвой плоти. Эта плоть, прежде такая родная, стала чудовищно чужеродна для души. Душа лежала в мертвом теле, и ужас душил ее, сдавливал отовсюду, стараясь вогнать ее в нуль, в полное небытие.

«Мама! – вопила душа за неподвижными мертвыми губами. – Мама!»

И кто-то ответил на этот вопль. Ответил из отдаленной бездны. И это была не Снежана.

«Доченька моя, милая, родная! – донеслось до Верочки. – Господи! Это ты, Верочка?»

Может быть, Верочке ответила ее настоящая мать, Ксения? Но как бы она смогла это сделать? Как услышала бы вопль ужаса из внутренних глубин смерти? И как ее материнский голос мог бы пробиться в те глубины? Или все это стало возможным, потому что три камня – три Ксениных камня равновесия – Верочка, умирая, держала в руке?

Не зная, что делать, как помочь своей девочке, Ксения чувствовала страшную боль, пронзившую все ее существо. Как безумная, она начала молиться Богу, в которого не верила:

«Боже, Боже, сделай что-нибудь! Ну хоть что-нибудь! Или… будь тогда проклят, если не сделаешь ничего!»

А в это время где-то в другой системе координат, в мире других законов Снежана и Петр начали пожирать мертвую девочку.

Петр не думал, что сможет проглотить хоть кусочек ее плоти: все-таки родная дочь, кровинушка! Но Снежана ткнула его лицом в ее потроха, и, едва он коснулся их губами, вспыхнул голод, целая пропасть голода. Тогда-то Петр и понял предназначение той почти волчьей пасти, в которую исказилось его лицо после смерти.

Два зверя, утратившие последние приметы человечности, Снежана и Петр кромсали, рвали и жрали этот нежный свежий труп, внутри которого корчилась от ужаса душа, заключенная в труп, как в ловушку.

Затем на останках трупа, на бесформенных лохмотьях плоти Петр и Снежана судорожно сцепились друг с другом, и он излил в нее загробный яд своей нечеловеческой похоти. Будь на месте Снежаны живая женщина, семя мертвеца, излившись, убило бы ее, сожрав ее внутренности, как кислота. Но Снежана захлебывалась от восторга, ощущая в себе эту мертвотворящую отраву.

Насыщенная, она отвалилась от него, опустошенного, посмотрела на голову мертвой девочки, лежащую рядом, и, потянувшись к ней, лизнула Верочкины останки в щеку. Теперь она – мать. И Верочка – ее дочь. Девочка уже зачалась, и скоро сама смерть сформирует ее у Снежаны в утробе. Волшебный процесс запущен, осталось лишь ждать.

Снежана с пресыщенной улыбкой закрыла глаза и заснула. Впервые заснула с того часа, как покончила с собой и переступила черту меж жизнь и смертью. Она и не знала, что внутри смерти можно спать. Но смерть есть сон, а законы сна допускают сон во сне.

Петр смотрел на спящую королеву, и она преображалась у него на глазах. Из чудовищной твари превращалась в прекрасную женщину. Видимо, материнство облагораживало даже такое существо, как она. Растерзанная Верочка лежала рядом, распахнутыми глазами остекленело рассматривая ничто.

Снежане снилась ее мать Ядранка. Снилось, как мать рассказывает ей, подросшей девочке, сказку. Страшную сказку про юных влюбленных Долибора и Златицу, покончивших жизнь самоубийством, ибо настолько любили друг друга, что любовь свою сочли драгоценней, чем сама жизнь, а жизнь с ее грязью и низостью посчитали недостойной своей любви. Вот и оборвали свои нити – из возвышенных чувств. Они не смогли даже возлечь на ложе любви – настолько казалось им это грязным и низким. Когда они впервые обнажились друг перед другом, им почудилось, будто они превратились в говяжьи туши с ободранной кожей, – и тут же поспешили одеться в ужасе, тряпками прикрывая срам. Тогда в их глазах и вспыхнула искра, которая увела их в мир по ту сторону жизни.

Они выпили яд, умерли в корчах, их похоронили за кладбищенской оградой, в одной яме на двоих, а после смерти Далибор и Златица, как суждено самоубийцам, восстали вукодлаками – кровососущими оборотнями. Они приходили к влюбленным, потерявшим девственность в свою первую ночь, и пили их кровь. Теперь, после смерти, исчезла былая брезгливость, Златица и Далибор уже не стыдились друг друга, могила стала их брачным ложем, из кожи, содранной с жертв, они устроили постель.

Златица понесла и стала матерью, а Далибор стал отцом, у них родился младенец с холодным и лунным взглядом.

Едва мальчонка подрос, как зарезал отца обычным ножом, ибо дети вукодлаков способны убить родителей самым простым оружием, какое в обычных руках бессильно против живых мертвецов. Перерезав горло отцу, мальчик сказал матери, что теперь он муж ей, и мать ощутила, как тянет ее к нему, будто к мужу, но некая сила остановила ее. Сила, поднявшаяся из глубин ее существа, или, быть может, нисшедшая свыше? Он прокляла сына загробным проклятьем, и тот зарезал ее, напился материнской крови, высосал ее глаза, сожрал гнилое сердце и остался один под бледной Луной.

Когда-то эта сказка, рассказанная Ядранкой, легла на лицо ее дочери, будто черная паутина и потусторонняя вуаль. Легла на лицо, и впиталась кожей, и черной сетью облепила сердце. И та паутина лежала на сердце до сих пор – когда сердце превратилось в бесплотный призрак.

Пробужденная, Снежана сказала Петру, что ей страшно, и тот, заглянув ей в глаза, увидел в них свинцовый отблеск испуга.

«Предчувствие пожирает меня, – говорила она Петру. – Я рожу такое чудовище, которое погубит нас. Чудовище, способное убить тех, кто уже мертв и лишен смертной плоти. Убить не так, как убивают живых. Убить самой страшной из всех смертей, за которой распахнется бездонный ужас. Мы ведь не знаем еще сокровенные тайны смерти, ее ловушки и капканы, подстерегающие в самой глубокой тьме. Мы слишком близко к ее поверхности. А под нами – такая глубь, что лучше не думать о ней. Такая тьма, по сравненью с которой всякая тьма покажется светом. Такой ужас, в сравненье с которым известный нам ужас будет лишь детским смехом. Думала я, что знаю, что ведаю, ведь я – вештица, то есть вещунья, ведающая. А теперь меня грызет подозрение, что мои знания – капля, тогда как мы с тобой вошли в океан».

Петр смотрел на нее, и страх в глазах Снежаны заражал его, пускал в него свои гибкие корни.

Ей чудилось, что где-то во тьме, где-то под ними, а может, внутри нее тихо и страшно смеется ребенок. Змейки смеха ползут с его губ, струйки ужаса, дымясь, текут из его бездонных зрачков, ледяной ветерок вырывается из его спокойствия, когтями скребет по душе.

Сейчас этот ребенок – словно рыбешка в темной воде подо льдом. Лед вероятности отделяет его от тех, кто ждет его явления. Полупрозрачный, уже подтаявший лед вероятности, который – вероятно – исчезнет, и всепоглощающий ужас придет.

Свет мой, зеркальце

Что Амир, татарин, ограбивший музей, умер, Климов узнал, сидя на унитазе. Общественный туалет при газпромовской заправке, окруженный полями, пахнущий хлоркой. Климова боднула философская мысль: хлорная известь призвана перебить ощущение распадающейся реальности. Аромат ложной нормы, чтобы обдурить человека, вчера столкнувшегося с принципиально непознаваемым. Подтаявший лед вероятности – отражающая поверхность врат.

Очнувшись утром – новая история устраивалась внутри него, как змея в гнезде, – Климов час разглядывал Вурдалака. Повторял имя, но ничего не произошло. Он заснул, положив ладонь на раму, а вскочил в полдень.

Другой заслонился бы от безумия научными терминами, загуглил бы про аудиовизуальные галлюцинации, но в комфортабельном номере, залитом солнечными лучами, Климов не сомневался: зеркало Вечеры – портал.

Плотно пообедав, он сел за руль. Окрыленный, понесся на запад. Ерзал нетерпеливо, сам с собой болтал. Вернее, с зеркалом.

– Кто ты? Откуда ты взялось в Вене? Ты из космоса? Молчишь? А ночью все болтало… Долго же он тебя в хранилище промурыжил, говнюк старый. Измучил! Что говоришь, звонят? Да пускай звонят, не до них.

Пластиковый бульдог кивал согласно.

Где-то в Тамбовской области, на трассе, Климов сделал привал. Раскорячился под туалетными лампами. Привычно листал новостную ленту. Взгляд запнулся о название городишки. Климов кликнул по ссылке.

«…отмечал удачное ограбление и прирезал собутыльника. Этой ночью в частном секторе на улице Пушкина распитие алкоголя закончилось кровавой вакханалией. Неоднократно судимый гражданин 93-го года рождения жестоко расправился с двумя приятелями, после чего покончил с собой. Причиной бойни мог послужить дележ антикварных монет, похищенных из краеведческого музея. Примечательно, что использовал убийца холодное оружие времен позднего средневековья, также пропавшее из музея».

Под пальцами Климова поползли фотографии. Пол, умытый кровью. Кровавые разводы на стенах. Трупы стыдливо занавешены цензурными пикселями. Амир преклонил колени, немецкий нож – настоящий меч! – он укрепил между половиц, чтобы свободно насадить себя на лезвие. Сталь нырнула в брюхо и вышла между лопаток. Климов шумно оправился и прокомментировал:

– А говорил, не смотришься в старые зеркала.

Смерть рецидивиста оставила его равнодушным. Вон, целые кронпринцы дохли, и ничего. И начхать.

– Слушаю, Платон Иванович.

Шеф любил названивать в процессе приема пищи. И сейчас говорил с набитым ртом, расхлябанно:

– Попутал? Или припух?

– Ни то, ни то! – звонко рапортовал Климов. Перегнувшись через водительское кресло, он огладил закутанную в ткань реликвию: хотел убедиться, что она там, что на заднем сиденье «Вольво» – величайшая загадка человечества. – Возникли обстоятельства, Платон Иванович.

– Ты, пес мордатый, – добродушно оскорбил шеф, – ты обстоятельства себе знаешь куда засунь…

– Платон Иванович! Я ж для вас стараюсь.

Хлюпнуло. Наверное, шеф сосал рачью клешню или пил из устричной створки.

– Да шучу я. Когда будешь?

– Завтра с утречка.

– Давай, не мни яйца.

– Есть не мять яйца.

Климов обронил телефон. Над полями всходила полнотелая луна.

* * *

Квартира-студия в Строгино была куплена после развода и не ассоциировалась с прошлым. Климов надел халат, откупорил бутылку виски. В стакане задребезжали ледышки. Летний ветер, проникая сквозь распахнутые настежь окна, ласкал кожу. Луна серебрила зеркальную гладь: Климов сорвал репродукцию Гойи и повесил на гвоздь Вурдалака. Он не видел призраков, но чуял: они там, в дубовом овале с четырьмя отпочковавшимися клычочками, и среди них – один особенный призрак…

– Я готов, – проговорил Климов. – Ты это, поиграй, а, на гитарке поиграй – злиться не стану. А хочешь, историю расскажи. Я внимательный слушатель.

Он напряженно вглядывался в амальгаму и вздрогнул от вибрации запасного мобильника. Схватил телефон, повертелся, словно собираясь вышвырнуть его в окно, однако, передумав, чиркнул по экрану. Звонил директор музея, Шелкопрядов.

– Анатолий Евсеевич?

– Вы живы! – пролепетал старик.

– И чего бы мне умирать?

– Это зеркало – враг человеческий. Оно коварно! Оно высосет вас досуха, рассказывая свои басни! Пока оно находилось в основном зале… – Шелкопрядов закашлял. – Оно отравляло всех, кто в него смотрелся. А главное, тех, кто его слушал…

Климов пригубил виски. Сиплый голос в динамиках подтверждал догадку. Вурдалак пощадил Шелкопрядова, значит, и он, Климов, сумеет найти к тайне подход. Умирали слабаки: меланхоличный наследник трона, туповатый Амир, юнец, который, как и все юнцы, понятия не имел об истинной сути вещей. Но упрямый директор музея вышел сухим из воды, и Климов выйдет подавно.

– Нужно было закопать его, – стонал Шелкопрядов. – Раз уж его нельзя разбить – а разбить его нельзя! Я думал, мой Дима внутри, но оно лжет. В темноте оно не причинит вам вреда. Молю вас…

Климов отнял мобильник от уха. По обоям гуляли отсветы пламени. Пламя вычерчивало фигуру Климова. Телефон спикировал на ковер, а следом и стакан с виски. Климов обернулся.

Презрев законы физики, Вурдалак растекся по стене. Как лужа с округлыми краями, как озеро, окантованное коричневым бережком – дубовой рамой. Загнутые вниз и вверх листочки выросли до длины перочинных лезвий, а само зеркало теперь занимало четверть стены.

Климов шагнул вперед.

В пройме, проевшей стену, он увидел зрительный зал. Огонь охватил декорации в глубине, распространялся по кулисам и креслам. Из марева к квартире ковыляли люди. Живые дымящиеся головешки. Они стенали безмолвно и заламывали руки, их плоть пузырилась и трескалась, выпуская красные языки. Несчастные прогорали изнутри, как трухлявые деревья, но хромали по проходу. Жар пламени коснулся ошеломленного лица Климова.

«Это лишь призраки, – сказал он себе. – Они не опасны».

Климов зажмурился. Представил обугленные клешни, тянущиеся из зеркала. Скворчащий жир. Но когда он открыл глаза, призраки пропали. Вурдалак вернул привычные размеры и очертания.

«Он проверяет меня», – подумал Климов.

Зеркало смирно, по-зеркальи отражало то, что должно было отражать. Но жемчужный туман курился в овале. А потом раздались голоса, сразу несколько, и один из них принадлежал тому, кого Климов когда-то потерял. Зеркало сказало:

«Пожарные машины пронеслись…»

Максим Кабир

Максим Кабир

Ящики

Часть первая. Почтовая тайна

«Никто не приносил письмо,

Оно пришло сюда само».

Лев Лосев.

Пролог

2002

Пожарные машины пронеслись по набережной мимо бывших мельниц и памятника композитору Сметане, по пояс погруженному в воду. Вода была коричневой и страшной, еще никогда Петр так не боялся воды. Влтава бушевала, атакуя арки средневекового моста, которые больше не казались нерушимыми. Петр с ужасом представил, как пролеты и опоры распадаются, башни, скульптуры, желания, загаданные туристами у статуи Яна Непомуцкого, замурованные сокровища, мечник Брунсвик – все это падает в осатаневшую реку, и мост разделяет участь своего предшественника, покоящегося в донном иле.

«Спасите», – обратился Петр непонятно к кому.

За пожарными машинами проехали, причитая, желтые автомобили скорой помощи и полицейские «шкоды». Вертолет кружил над Старым Городом, пронзительно хрупкий на фоне сердитого неба, свинцовых, как река, туч. Бурливую поверхность Влтавы от набережной отделяло два ряда кирпичей, и ее уровень все поднимался. По течению сплавлялись кувыркающиеся бревна, выкорчеванные деревья, разный мусор. Петр увидел стиральную машинку, застрявшую между сваями восьмисотлетней плотины. Плотина практически скрылась под водой.

– Потоп, потоп! – закричал бородач в женском парике и рваной тельняшке и принялся танцевать, подставляя загорелую физиономию мелкому дождю. – Аллилуйя, мы подохнем, спасибо, Господи!

Ветер выл, передразнивая сирены, и окатывал редких пешеходов моросью. Бесхозный ярко-красный зонт чертенком проскакал по газону. Пожилая женщина в дождевике хныкала, схватившись за голову, глядя, как тонет город. По радио сказали, семнадцать километров подземных туннелей затоплены. Эскалаторы ведут в грязную от мазута и машинного масла воду.

– Идите к черту! – радостно завопил бородач.

Петр опомнился. Оседлал велосипед и закрутил педали. Колеса разрезали лужи, которые становились все глубже. Ручей журчал в пассаже, где еще вчера толпились иностранцы. Мешки с песком привалились к витринам магазинов. Голый по пояс мужчина высунулся из лавки и вылил на брусчатку ведро воды. Бледные лица маячили в окнах. Страх и стихия владели Прагой.

Петр поехал по мосту, мысленно подбадривая пригорюнившиеся статуи святых. У Блаженного Августина пасся экскаватор и толпились копы. Осознание, что под ним Влтава, впервые пугало Петра до жути.

– Куда? – гаркнул велосипедисту молодой полицейский. – Возвращайся назад! Кампу эвакуируют!

– Там мой дед! – крикнул Петр.

Полицейский ругнулся и махнул рукой: как знаешь! Резиденция чешских королей таяла в серой дымке. Река продолжалась там, где прежде под мостом была брусчатка. Петр глянул через парапет и вздрогнул, сообразив, что эти пятна под водой, под рябью – крыши автомобилей. Влтава залила Кампу, остров, на котором Петр вырос. Вспомнилась книжка про водяных: ее маленькому Петру читал дедушка. Тысячелетняя вода – так сказал диктор. Что бы это ни значило, прямо сейчас она смывала деревни, убивала людей и животных, вызывала замыкания в линиях электропередач и грозила выпустить злобных джиннов из ламп химических предприятий. В девяносто шестом Петру было четырнадцать, он хорошо помнил майский ураган, потрепавший столицу и окрестности, и тогда муниципалитет уверял, что предпримет необходимые меры для защиты города от стихийных бедствий: противопаводковые мероприятия включали промывку канализационных стоков, устранение пробоин в набережных, установку мобильных стен… А спустя шесть лет повторялась история даже не майского урагана, а катастрофы тысяча восемьсот сорок пятого года…

«В тысячелетней воде резвятся водяные», – подумал Петр и удивился собственным мыслям.

Волны били о ступеньки, принося с собой грязную пену, покрышки и пивные банки. Петр спешился, заметив надувную лодку и мужчину в спасательном жилете. Мужчина тоже его заметил.

– Сынок, тебе туда точно надо? – У волонтера были отвислые усы, как у маскарона на Карловом мосту, который служил пражанам предупреждающим знаком: дела плохи, если Влтава поднялась до усов.

– Мой дед не берет трубку, – ответил Петр, тяжело дыша. Лодка обогнула фонарь и подплыла к лестнице.

– Дед живет рядом, у Чертовки, – сказал Петр, закрываясь рукой от ветра.

– Прыгай, подвезу.

Петр не колеблясь расстался с велосипедом, на который копил полгода. Осторожно сошел по скользким ступенькам и перелез в лодку. Волонтер заработал веслом. Он неплохо подготовился: в лодке лежали тканевые носилки, аптечка, каска, свитера, запасные жилеты, упаковки с минералкой.

«Будто мало воды», – подумал Петр угрюмо.

Кампа, которую путеводители поэтично называли «пражской Венецией», превратилась в Венецию буквально. Улицы стали каналами, окна первых этажей – иллюминаторами погрузившихся в пучину подлодок. Камеры наблюдения в упор рассматривали белых барашков на волнах. Дома с высоким цоколем были затоплены до нижних отливов, но останавливаться на достигнутом река явно не намеревалась. Она разграбила хозяйственный магазин. Флаконы с шампунями скапливались на карнизе дома, уменьшившегося на этаж. Табуретка колыхалась на волнах и настойчиво стучала в оконное стекло. Петр проводил взором беспечную семейку уток, плавающих между мокрыми кронами деревьев-утопленников.

– Вон тот дом! – указал он.

– В подъезд придется нырять, – прикинул волонтер.

– Попробую через окно, – сказал Петр, радуясь, что окна первого этажа пока что оставались на поверхности. Мимо, со стороны Сововых мельниц, пронесся катер со спасателями. Над черепичными крышами отряхивался от дождя винт вертолета.

– Надеюсь, и мои внуки будут меня так же сильно любить, – сказал волонтер.

Лодка потерлась боком о фасад. Петр выпрямился, широко расставив ноги. Форточка дедушкиного окна была распахнута.

– Не свались!

– Постараюсь! – Петр поставил ногу на отлив. Уцепился за раму, это оказалось довольно просто. Проще, чем дотянуться до оконной ручки изнутри.

– Деда! – крикнул Петр в заполоненную тенями гостиную, думая о том, почему дедушка не закрыл форточку, ведь он так переживал о своей библиотеке! Со стены таращилась пустыми глазницами африканская маска, которую Петр побаивался в детстве. На кухне затрезвонил телефон. От неожиданного звука Петр едва не сверзился в воду, но волонтер подстраховал, схватив его за поясницу.

– Подсадите, пожалуйста.

– Есть подсадить!

Извиваясь ужом, Петр полез в форточку, неловко приземлился на пол, вскочил, потирая ушибленное колено, и распахнул окно.

– Пришвартуй меня, парень.

Петр привязал к батарее веревку, которую волонтер ему бросил. Телефон замолчал. Тишина в квартире не на шутку тревожила.

– Может, его уже эвакуировали, – предположил волонтер, перебираясь через подоконник. – Ого, сколько книг.

– Дед – профессор, – не без гордости пояснил Петр. – Преподавал историю в Карловом университете.

– Серьезная коллекция. – Волонтер оглядел развешенные по стенам ритуальные ножи, шаманские бубны, черно-белые фотографии, на которых у людей из раззявленных ртов вырывалась похожая на зефир эктоплазма. – Сколько же бесценных вещей повредит вода, – вздохнул он.

Петру, переполняемому дурными предчувствиями, было не до вещей. Он вышел в коридор и обомлел.

– Сюда!

Дедушка скорчился на палаце у приотворенных входных дверей. Из подъезда несло тиной. Дедушка был одет для прогулки: легкий плащ, вельветовые брюки, туфли с перфорацией. У Петра защемило сердце.

– Деда…

– Пан профессор! Спокойно, он живой!

Дедушка открыл глаза. Его лицо пожелтело, черты заострились, бисеринки пота выступили на лбу и залысине.

– Что у вас болит, пан профессор?

– Что-то в спине, – еле слышно сказал дедушка. – И плечи.

– Я за носилками. – Волонтер кинулся в гостиную.

– Внук…

– Тише, деда. Не двигайся.

– Слушай меня.

Петр наклонился к задыхающемуся старику, подумал, что его любимый пан профессор – ровесник Чехословакии.

– Это очень важно.

– Я слушаю.

– Дом Томаша…

Томашем звали старшего брата дедушки, умершего, когда Петр был маленьким. У Томаша не было семьи, и земельный участок под Прагой унаследовал брат. Но и спустя много лет дедушка называл кирпичную хибарку «домом Томаша».

– С домом все в порядке. – Петр подумал, что прямо сейчас Бероунка, Огрже, Сазава и прочие чешские реки вошли в сговор и уничтожают милые беззащитные деревеньки.

– В саду, под липой…

– Давай потом, деда…

Старческие пальцы стиснули запястье Петра. Дед смотрел на него лихорадочно блестящими глазами.

– Под липой закопан ящик. Как только сможешь, поезжай туда и убедись, что река не вымыла его на поверхность.

В гостиной волонтер слез с подоконника.

– Что за ящик? – спросил удивленный Петр.

– Он должен быть в земле, – просипел дедушка.

– Как вы тут, держитесь? – Волонтер принялся расстилать на полу носилки. Петр смотрел на деда во все глаза.

– Никому ни слова, – прошептал старик. – Особенно родителям. Заново закопай его, если понадобится. Но не открывай, слышишь? Не открывай и не трогай.

– Мы вас немного пошевелим, – предупредил усатый волонтер.

– Подождите секунду, – попросил дедушка. Слабеющая рука потянула к себе внука.

– Ты понял?

– Что в нем? – спросил Петр. Он думал о пиратских сокровищах, зарытых в саду двоюродного деда.

– Представь, что это бомба, – сказал старик. – И веди себя с ним так, словно это бомба.

Он смежил веки. Белесые губы зашевелились. Петр знал, что его дед не посещает церковь даже по праздникам. Но сейчас дед истово молился, используя латынь.

В лодке, скользящей по улицам-каналам, держа дедушку за руку, Петр подумал еще кое о чем, и эта мысль, похожая на мерзкого водяного, проникшего в лагуну мозга, заставила его леденеть.

Вдруг в ящике скелет?

Петр видел немало триллеров.

Вдруг его драгоценный дед, респектабельный профессор истории – убийца, закапывающий жертв в саду?

Спустя неделю Петр сидел у больничной койки. Пара бессонных ночей отпечаталась синяками в подглазьях, пальцы со скушенными до мяса ногтями нервно барабанили по коленям. Дед спал и прерывисто похрапывал во сне. Трубки ползли от пульсоксиметра на его пальце, от манжеты на худом плече, от электродов на голой груди к монитору. Врач сказал, у деда был инфаркт, но его состояние стабилизируется.

Тучи сгинули с неба. Августовское солнце заливало светом реанимационную палату и Кунратицкий лес за окном. Водный вал устремился вниз по течению, заразил яростью Лабе и отправился рушить Германию. Потоп унес жизни семнадцати человек и ста тридцати четырех животных в Пражском зоопарке. Власти оценивали ущерб в семьдесят три миллиарда крон.

А мысли Петра занимал дом дяди Томаша. Он смотрел на экран работающего в углу телевизора. Во дворце Вальдштейна расчищали подвалы. Техники бродили по туннелям из фильмов ужасов – по метро. Показывали руины Карлинских зданий, визит президента Гавела на чумазый Карлов мост. Брали интервью у рыдающих беженцев.

А между Петром и выпуском новостей затесался сад Томаша, куда Петр наведался позавчера. Болото, чавкающее и засасывающее резиновые сапоги. Деревня потихоньку оживала, хотя соседние участки были безлюдны. Дом выстоял, но рухнула, зловеще растопырив корни, липа. В углублении, в жидкой грязи под корневищем лежал ящик из струганых досок.

И пусть в нем не было останков теоретической дедушкиной жертвы, как не было и пиратского золота. Две ночи подряд Петра охватывал безотчетный ужас, душили мысли о том, что в этот миг кто-то стоит за окном, снаружи, и смотрит в комнату.

– Ты выполнил мою просьбу?

Петр вздрогнул и повернулся к деду. Старик смотрел на него так, как никогда прежде. Петр не мог расшифровать этот взгляд. Подозрительный? Скорбящий? Обреченный?

– Да.

– Мы одни в палате?

– Да.

– Он вылез из земли?

Словно ящик был упырем, грызущим крышку домовины, роющим кладбищенскую почву. Каждый раз, опуская веки, Петр видел урывками: корни, заслоняющие солнце, бросающие на ящик густую тень. Белых червей, копошащихся в грязи, похожих на спагетти со сливочным соусом.

«Гроб, Иисусе, это гроб».

– Да, – сказал Петр.

– Ты открывал его? – Глаза старика сузились. Врать не было смысла.

– Да.

Дедушка выдержал паузу, справляясь с эмоциями.

– Что в нем?

– Уродец.

Любопытство отгибает доски. Вырывает истлевшие гвозди. Заставляет возиться, по пояс в червивой грязи… в эксгумированной могиле…

Уродец, именно. Ростом с десятилетнего ребенка. Понадобилось время, чтобы понять, что это забальзамированное тело, эта болотная мумия – сотворенная каким-то безумным таксидермистом кукла. Не бывает таких людей.

Петр видел воочию: тощее тело, заляпанное жижей. Распахнутый рот, черные десны, кривые зубы. Крупная голова, окольцованная ржавым обручем. Железо впилось в скальп, с которого свисали седые клочья. Таксидермист, сделавший куклу, – из чего, что это? мертвая обезьяна? человеческие волосы? свиная кожа, начиненная опилками? – забыл про глаза. Под выразительными надбровными дугами была такая же стянутая морщинистая кожа, как на впалых щеках или груди.

– Ты не снимал обруч?

– Нет, – выдохнул Петр. Он и помыслить не мог, что касается этой гадости.

– Хорошо. – Дед отвел взор на экран, где пражане руками вылавливали рыбу из лужи возле многоквартирного дома. – Он ослаблен. Ему нужно время, чтобы набраться сил.

– Ему? Ты говоришь о…

– Да.

Петр замолчал. Хотелось бы сослаться на старческое слабоумие, поразившее профессора истории вслед за инфарктом. Но позавчера рядом с чурбаном, наполовину погруженным в грязь, Петр испытал эмоции, не свойственные двадцатилетнему парню. Страх пополам с благоговением.

– Что он такое? – спросил Петр, прочистив горло. – У него… у него растут ногти.

– Он – зло.

– Он – просто чучело. Как фальшивая русалка в кабинете диковинок.

Палец с прищепкой пульсоксиметра дернулся.

– В субботу из Берлина прилетит мой старинный друг. Встреться с ним.

– Он знает про сад?

– Да, знает.

– Кто-то еще?

– Ограниченный круг людей.

– Клуб? – Петр непроизвольно хмыкнул.

– Можно сказать, клуб.

– И чем вы занимаетесь?

– Охраняем то, что должно лежать в земле.

– Вы… как ребята из сериала «Тысячелетие»? Посвятили себя борьбе со злом?

– Это не шутки, внук. – Дедушка посмотрел на Петра с мольбой. – Эта вещь, там, в земле, она очень опасна.

– Но откуда она взялась в саду?

– Ее закопал мой брат. В начале оккупации. Брат и те, кто состояли в, как ты выразился, клубе до меня и до Рихтера.

– Вы охраняете чучело?

– Тебе не стоило знать, но так сложились обстоятельства. Твой отец или кто-то посторонний мог ее найти. Рихтер не успел бы добраться первым…

– Но чучело…

– Оно убило множество людей.

Петр снова представил сухую полость рта и безглазую морду, представил, что морщинистый человек стоит за его спиной, подслушивая разговор, и грязь сочится на вымытый пол палаты.

– Оно принуждает убивать, – сказал дедушка. – И делать вещи гораздо хуже.

«Он бредит, – подумал Петр, в ужасе глядя на старика. – Ему восемьдесят четыре, в этом возрасте здравомыслящие люди начинают говорить о разной ерунде, об оживающих куклах, допустим, и о древних проклятиях».

Петр пытался возвести мобильную стену, плотину между реальностью и готическими фантазиями, но память о мумии в ящике, в жиже, сносила любую преграду.

– Почему не сжечь ее?

– Подумай о клетке, – сказал дедушка. – В ней сидит разъяренный павиан, который просовывает сквозь прутья лапу и хватает каждого, кто подойдет слишком близко. Ты хочешь разрушить клетку?

– Тогда… залить сраную макаку бетоном.

Дедушка устало вздохнул.

– Поговори с Рихтером.

Петр подумал, что дедушка предпочел бы умереть сейчас, лишь бы переадресовать вопросы внука какому-то неведомому немцу.

– Скажи, Петр, ты счастлив?

– Что? – Мозг обрабатывал информацию с задержкой.

– Ты счастливый человек?

«Я был счастливым человеком, пока ты не сошел с ума», – подумал Петр, а вслух сказал:

– Да. Наверное.

– Значит, ты в безопасности. Злу нужны полые люди.

– Полые?

– С дырами внутри, чтобы в этих дырах селиться.

– Я не понимаю, деда.

– Поговори с Рихтером. Он проинструктирует тебя.

Дедушка закрыл глаза. За окном щебетали птицы.

– Дядя Томаш покончил с собой, – сказал Петр. – Из-за ящика?

– Он был старым, – ответил дедушка тихо. – Как я теперь. Мне надо отдохнуть.

Дедушка замолчал. Петр смотрел на него полминуты, потом уставился в телевизор. Оператор снимал крупным планом мертвого слона, очередную жертву наводнения.

Петр подумал, что его жизнь отныне не станет прежней.

1

Одиннадцать лет спустя

Хьюн Вет ступал по полу босыми пятками, пересекая коридор, словно джунгли, кишащие хищниками. Он никогда не бывал во Вьетнаме, но сейчас ему казалось, что тигры из страны, которую когда-то покинули его родители, наведались в Прагу и прячутся здесь, в квартире. Тигры-хамелеоны, сливающиеся с обоями, или что-то пострашнее тигров. Будь Хьюн Вет один, без взрослых, он бы расплакался, как ребенок. Но из кухни вкусно пахло жареным луком, по телевизору крутили репортаж о наводнении, случившемся одиннадцать лет назад, когда Хьюн Вета еще не существовало в помине, воробьи чирикали за окном. Это был самый обычный день в конце быстротечного лета. Осторожно высунув голову из-за угла, Хьюн Вет посмотрел на хлопочущую у плиты маму.

– Я тебя вижу, – сообщила мама, подливая воду в рисовую муку. – Проголодался?

Хьюн Вет кивнул, хотя мама стояла к нему спиной. У мам ведь и на спине есть глаза? Чтобы всегда прийти на помощь детям… Хьюн Вет сказал, прижимаясь к стене щекой:

– Плохая тетя правда ушла?

– Ты опять за свое? – Мама нанесла тонкий слой теста на ткань, которой была обтянута кастрюля с кипящей водой. Хьюн Вет обожал блинчики бань куон, но сейчас даже они его не прельщали. – Нет никакой плохой тети, – сказала мама. – Это была женщина с почты, и она принесла письмо от твоего дяди Тханя.

– Плохая тетя, – упрямо повторил Хьюн Вет. – Приносит плохие сны.

Мама отложила нож и повернулась, озабоченно приподняв бровь.

– Тетя тебя как-то обидела?

Хьюн Вет молчал, насупясь.

– Может, сказала что-то?

– Нет.

– Как-то тебя обозвала?

Хьюн Вету не хватало слов, а так хотелось объяснить, что всякий раз, когда мама получает письма, в квартире начинает пахнуть как на задворках рынка Сапо, а Хьюн Вету снится человек с глазом во лбу.

– Никто не желает тебе вреда, – сказала мама, возвращаясь к блинчикам. – Нельзя бояться всего на свете.

«Плохую тетю и человека из снов – можно», – подумал Хьюн Вет. Он вошел на кухню, внимательно огляделся. И как его мама, продающая духи, не слышит этот противный запах, скрытый за ароматами лука и соуса, но ощутимый, если приблизиться к его источнику…

Хьюн Вет опустил руку в мусорное ведро и вынул порванный конверт. К бумаге прилипла лимонная семечка, рисунок на марке изображал тигра, имя дяди не вводило мальчика в заблуждение. Зажав пальцами нос, он вывернул конверт наизнанку. Серое с зеленоватым оттенком пятно расплылось по бумаге. Такие пятна появлялись на хлебе, который надо выбрасывать.

– Вот! – прогнусавил Хьюн Вет. Мама чуть не напоролась на него по пути к холодильнику.

– Сын, поиграй-ка в своей комнате.

– Но мам…

– Будь в комнате, пока я не позову обедать!

Хьюн Вет обронил конверт в ведро. Понуро вышел из кухни, долго мыл руки, надеясь, что пятно не переползет на его пальцы с бумаги. В спальне он минуту решался и, набравшись мужества, таки отворил гардероб. Ни плохая тетя, ни человек с глазом во лбу не прятались внутри. Хьюн Вет проверил тумбу и пространство за гардинами. Удовлетворившись, прихватил коробку с игрушками и забрался на кровать. Он планировал собрать все железные детали конструктора в длинную палку, соединил болтиками и шурупами три штуки и тут вспомнил, где в его кошмарах таился человек с глазом.

Хьюн Вет сглотнул. В спальне резко повеяло рынком Сапо, моллюсками, залежавшимися в миске, рыбьими кишками. Приглушенный, но отчетливый запашок. Хьюн Вет вперился взором в одеяло, на котором сидел, словно тщился разглядеть сквозь пододеяльник, плед, простыню и матрас пространство между полом и ламелями решетки.

– Никого подо мной нет. – Он лег на живот и подполз к краю кровати. Но перегнуться через край не хватило смелости. Хьюн Вет уполз обратно к стене, снова сел, обхватив руками колени и озираясь. Под ним были пыль, ногти, которые он сгрызал и забрасывал за изголовье, и козявки, которые отправлялись из его ноздрей туда же. Пыль, ногти и козявки, а не человек из сна.

На столе стояло овальное зеркало в пластмассовой раме. Хьюн Вет вскочил, рассчитал расстояние и прыгнул – с кровати на стул, будто пол был лавой, со стула – на стол и обратно. Матрас просел под его весом, деталь конструктора впилась в пятку. Понадобилась пара минут, чтобы удлинить палку и закрепить на ее конце зеркало – болтик из набора идеально вошел в ушко на раме.

Чувствуя себя охотником, Хьюн Вет на четвереньках добрался до края постели, лег и свесил палку, следя за отражением в овале. Железки гнулись, зеркало раскачивалось. Хьюн Вет от усердия прикусил язык. Пластмасса соприкоснулась с полом. Хьюн Вет вытянул шею. Изогнул кисть.

В зеркале отразилось лицо женщины, которая пряталась под кроватью. Плохая тетя с почты.

Хьюн Вет издал свистящий звук.

Он спрыгнул на пол и рванул в коридор. Длинные пальцы грубо окольцевали щиколотку и дернули обратно. Хьюн Вет упал, перевернулся на спину, руками заслонился от плохой тети. Она смотрела на него из полумрака. Глаза светились, и зубы источали белый свет. Все, что видел мальчик: глаза и зубы, зубы и глаза.

– Прекрати греметь! – крикнула мама с кухни. Хьюн Вет набрал воздух в легкие – на одно «помоги» хватит. Плохая тетя резко потянула добычу. Под кровать, в свое логово, в дом пыли, ногтей и козявок. Ладонь заткнула мальчику рот. Что-то кольнуло в запястье. Боль пришла и ушла, вверх по предплечью растеклось пульсирующее тепло. Кисть, похожая на краба, сползла по подбородку Хьюн Вета. Рот был свободен, но Хьюн Вет не стал звать маму. Слишком сильно хотелось спать. Он скосил глаза и не испугался, увидев, что плохая тетя присосалась к его руке: тетя пила, тетю мучила жажда, Хьюн Вен – вежливый мальчик, чужак, принятый гостеприимной страной, он обязан напоить гражданку Чехии.

Фосфоресцирующие глаза плохой подкроватной тети напоминали головки булавок, которые кто-то раскалил на огне докрасна. Клыки, погрузившиеся в плоть, сияли, как те игрушки из сувенирного магазина, о которых мама говорила: в них радиация! Ее лицо было ночным кошмаром, но страх покидал Хьюн Вета вместе с кровью.

И когда полчаса спустя мама вытащила его из-под кровати, заволновавшись, приложила руку к прохладному лбу и спросила, что у него болит, Хьюн Вет не вспомнил ни плохую тетю, ни человека из снов. Он знал, что поступил правильно, и это было главным.

2

В коридоре съемной квартиры был старый стенной шкаф с дверной цепочкой. Зашнуровывая обувь или разуваясь, Илья рассматривал примитивную конструкцию, состоящую из монтажной планки и запорной коробки, и гадал: зачем кому-то понадобилось привинчивать их к древесине? Понятное дело, не для того, чтобы защитить шкаф от проникновения. Тогда зачем?

Иногда, проходя по коридору с телефоном или чашкой чая в руке, Илья останавливался, теребил цепочку, вставлял ее набалдашник в заводное отверстие и проверял, насколько широка щель между удерживаемыми цепью створками. Дверь не открывалась сама по себе. Поломав голову, Илья решил, что дело в призраках.

Илье исполнилось двадцать три, и этим летом он чувствовал родство с неприкаянными душами, населяющими Прагу и городские легенды. Было не обязательно верить в Бога, чтобы поверить в истории о големах, мертвых тамплиерах и огненных индюках. Наедине с призраками не так одиноко, как в сугубо рациональном мире.

Итак, в стенном шкафу обитало страшилище, и предыдущие жильцы позаботились, чтобы оно не валандалось по квартире. Смирно сидело в темнице среди курток и шарфов.

Вынужденно безработный, Илья спал допоздна, а ночами, чтобы не дать мыслям о прошлом просочиться в мозг, представлял, как приоткрываются, скрипя, двери шкафа, страшилище высовывает длинный бородавчатый нос и нюхает воздух. И, наверное, поражается, насколько несчастен человек, поселившийся в квартире страшилища.

От скуки Илья планировал сочинить жуткий рассказ, включив в него шкаф и домовладельца. Не свезло с архитектурой – так может, попробовать себя в литературе? Подростком он крапал стишки, но на прозу, при обилии идей, не хватало терпения. Они с Викой любили придумывать кровожадные сюжеты, убивали персонажей самыми изощренными способами. Сюжеты выветрились из памяти. В отличие от Вики, увы.

Илья хотел, чтобы ему снилось страшилище. Но ему снилась бывшая девушка. Они спорили, ссорились и занимались любовью. В Вике, как в стенном шкафу, жил монстр, колотился изнутри в дверь, а потом порвал цепочку и высвободился.

Дому, в котором Илья думал о Вике и монстрах, было сто лет. В качестве единственного украшения по-спартански обставленной комнаты Илья повесил фотографию этого же дома, сделанную в мае сорок пятого года. Улицу перед зданием перегораживали баррикады, сварганенные из мусорных урн, больничных каталок и лестничных перил. Повстанцы с ружьями ожидали немецкие танки. Вместо магазина мобильных телефонов была цирюльня «Мойжишек». Вероятно, в день, когда фотограф увековечил баррикаду, парикмахер не оказывал услуг, а стоял плечом к плечу с побратимами. Илья разглядывал окно третьего этажа, затем из того же окна разглядывал улицу. Он осознавал, что спасся, но почему он не чувствовал облегчения?

Если бы не умозрительный монстр, Леська и мама, Илья был бы совсем один. Мама бомбардировала сообщениями, звонила дважды в день. Он терпеливо отвечал на вопросы, успокаивал, врал, что весело проводит досуг. Вопросы сводились к завуалированному, главному, капслоком, ВОПРОСИЩУ: ты же не настолько глуп, сынок, чтобы простить ее? Ты ведь не допускаешь мысли о том, чтобы ее вернуть?

Порой мама приезжала, не предупредив. Так, наверное, представители правоохранительных органов контролируют человека, приговоренного к домашнему аресту. Мама ходила по квартире, придирчиво осматриваясь, заглядывала в ящики и кладовку. То ли действительно проверяла, хватает ли у сына продуктов, то ли наркотики искала или даже спрятавшуюся Вику. Илья был покорен и чист.

– Теперь все у нас будет хорошо, – говорила мама, не найдя ничего предосудительного. Изучала улыбающегося сына. – Ну о чем ты думаешь, а?

– Я? Ни о чем. Слушай, ты не знаешь, зачем цепочка на стенном шкафу?

– Какая цепочка? Понятия не имею. Ты работу-то ищешь?

Он искал. В день получал десяток написанных под копирку сообщений: «Мы предпочли другого кандидата, но желаем вам всяческих успехов». Он встал на учет в центре занятости, отстоял километровую очередь, но ему сказали:

– Сотрудников сейчас не хватает, сами гуглите вакансии, а если трудоустроитесь, обязательно придите к нам, чтобы сняться с учета.

– Так может, я у вас поработаю? – предложил Илья.

– У нас не надо, – отрезали представители чешской бюрократии.

Илья очень надеялся, что работа, новая девушка и новые приятели сделают его радостным.

Из-за Вики Илья лишился большинства друзей. Знакомства, которые он завел в отношениях, разом с отношениями испарились. Осталась давняя подружка Леся – они учились в одной школе, – такая же неустроенная в жизни, как Илья. Леся была из тех, кто давал Вике в долг, и она наотрез отказалась от денег Ильи:

– Ты у меня ничего не занимал. Вика захочет – вернет. Мне не к спеху.

«Долго ждать придется», – подумал Илья.

У него с Лесей никогда не было романтических отношений, только неловкий пьяный секс до и после Вики. Мама все предлагала обратить на бывшую одноклассницу внимание, употребляла округлое, из советского кукольного мультика, слово «домовитая». Леся много курила, носила мешковатую одежду и грызла ногти. Илье было стыдно за то, что вместе с Викой он потешался над Лесей и обсуждал недостатки верной подруги. Легко убедить себя, мол, это злая Вика делала его злым. Но в нем самом хватало зла и мелкой подлости.

– Леська, иди, чего покажу.

– Чего?

– Вот ты умная, в квизах побеждаешь…

– Была б я умной, Саюнов, вышла бы замуж по расчету и в Испанию укатила.

– Еще укатишь, погодь. Лучше скажи: вот нафига цепочка снаружи?

– Чтобы не убежало одеяло, не улетела простыня?

– Не, Леська. Тут дело нечисто.

– Расследуй, Саюнов. Все лучше, чем водку жрать.

Водку Илья не жрал, исключительно пиво. Среди плюсов этого напитка было и то, что его не любила Вика, обзывая мочой. А значит, оно не ассоциировалось с прошлым.

Субботним вечером, страдая от меланхолии, Илья выбрал маленькую пивницу со швейными машинками, переделанными в столы. Но ни ламповая атмосфера, ни кружка нефильтрованного «Бржезняка» не помогли. Вика вошла в дверь. Вика вышла из туалета. Вика пила ликер за барной стойкой. Илья зажмурился, прогоняя Вик из головы.

Дом с загадочным шкафом принадлежал пану Вейгелу, который по возрасту вполне мог помогать повстанцам возводить баррикады. Внук пана Вейгела работал маклером, оформлявшим договоры об аренде. Домовладелец и его внук почему-то предпочитали заселять в квартиры выходцев из бывшего СНГ. В подъезде звучала русская и украинская речь, закарпатские диалекты. Илья поделился наблюдениями с Лесей:

– А если он сдает жилье нашим, потому что наших не жалко? Или потому, что исчезновение иностранца легче списать на отъезд?

– Ты про что, прости? Какие исчезновения?

– Это для моего рассказа. Вдруг возьмусь за него однажды.

– Чур, я буду твоим агентом!

Развлекаясь, Илья придумал, что пан Вейгел с внуком служат монстру и кормят его квартиросъемщиками. Проходя мимо шкафа, он стучал в дверь костяшками:

– Ау. Будешь тосты? На работу устроиться не собираешься? Я нас двоих не потяну. На мамины деньги…

Страшилище, пусть и существующее только в фантазии Ильи, скрашивало одиночество. Илье не хватало прежней компании, студенческой суеты, рано умершего отчима. Иногда, особенно перед сном, ему не хватало и Вики.

Саюновы, Илья и его мама, перебрались в Прагу девять лет назад. Мама вышла замуж, побыла счастливой, овдовела. Последние годы она работала в компании, занимающейся проектированием парков, скверов и набережных по всей Чехии. Она привила сыну любовь к зодчеству, но Вика и учеба были несовместимы. Словно бы пытаясь как-то реабилитироваться, Илья накупил книг по архитектуре и радовал маму дискуссиями о барокко, кубизме или ар-нуво.

Начался сентябрь. Пятый месяц терапии.

Исключением в русско-украинской коммуне была пани Леффманова, престарелая немка со второго этажа. Илья помог ей вскарабкаться по лестнице, и так они раззнакомились. Хрупкая бабулечка напоминала Илье родную бабушку, скончавшуюся от диабета в одиннадцатом году. В свое время бабушка была единственной поклонницей поэзии, сочиненной школьником Ильей.

Пани Леффманова порой захаживала к Илье. Просила о какой-то мелочи, вкрутить, скажем, лампочку или настроить будильник в кнопочном телефоне, и расплачивалась свежеиспеченной сдобой. Очень одинокой она была, как Илья, как пражские монстры. Она рассказывала о доме, что в оккупацию в квартире Ильи жили солдаты вермахта, а при коммунистах – партийный бонза, который спозаранку выходил на балкон и раскатисто кричал: «С добрым утром, товарищи», а соседи отвечали ему: «běž do prdele».

– Пани Леффманова, а вы не знаете, почему на шкафу цепочка висит?

– Чтобы никто не открыл.

– Ну это же не замок. Просто цепочка.

– Тогда не знаю, золотой.

– Ладно, неважно. Чем могу быть полезен, пани Леффманова?

– Мне бы рецепт… борща украинского. Папа мой украинский борщ обожал. С салом…

– Я, конечно, повар – не очень. Но сейчас мы все найдем в Интернете. Так, борщ… а ваш папа бывал в Украине?

Пани Леффманова обрадовалась:

– О да. Он Львов освобождал.

– Ого! – Илья собирался похвастаться, что его прадед дошел до Праги, но закрались подозрения. – А от кого освобождал?

– От красных. Оберштурмфюрер Леффман. Как он про Украину всегда вспоминал!

Илья завис на мгновение. Эм… Ладушки…

– Значит, берете свеклу…

В верхней части экрана всплыло сообщение от Леси: «Хорош дурью маяться, завтра едем на ярмарку профессий».

«Поедем, только выдам национальную тайну борща дочери эсэсовца…»

Ярмарка проходила в Летнянах, за аэропортом. Леся с папкой распечатанных резюме пошла брать приступом работодателей. «Главное – рекламируй себя», – бросила Илье. В залитых солнцем залах читались лекции, полицейские выставили в качестве экспонатов бронежилеты и автоматы. Илья решил, что ему, отрастившему от безделия брюшко, рано подаваться в служители закона. Ночью опять снилась Вика, они целовались под мостом, а небо разукрашивали фейерверки. Приснившееся царапало изнутри, как страшилище царапает двери шкафа. Илья силой вытянул себя в реальность, увидел эмблему – синий рожок на желтом фоне, подошел к стенду, взял брошюрку.

– Вас интересует работа? – оживилась симпатичная девушка, голубоглазая, как Вика.

Уже через пять минут она позвонила кому-то и весело сообщила, что нашла для почты нового сотрудника.

«Почтальон, – думал Илья, входя в свой подъезд. – А что? Весьма благородно. На первое время, пока не подвернутся варианты…»

Последней его работой была должность водителя аккумуляторного погрузчика на оптовой базе. Не стоило садиться за руль после бессонной ночи: Илья дремал, а погрузчик передавил кучу коробок. Илью уволили, минусовав убыток из зарплаты.

Он задержался у почтового шкафа и дал себе задание доставить вымышленные письма соседям. Бегло осмотрел ящики, но не нашел ни пана Вейгела, ни пани Леффманову. Он не знал даже, где его собственный ящик: въезжая, не удосужился подписать.

Илья повторил попытку, на этот раз он медленно водил глазами – и пальцем – по секциям.

– Ага! – Бумажка с фамилией Леффмановой наполовину отклеилась, а фамилия Вейгела была набрана крошечными буковками в углу ящика. – Вам письма!

Илья подумал, что из него выйдет эталонный почтальон. Мама по телефону спросила, не было ли работы, связанной с интеллектуальным трудом. Она не теряла надежды, что сын станет архитектором.

– Работы завались, ма. Но мне приспичило носить почту.

– Не дуйся, сын. Почтальон – так почтальон. Но если решишь вернуться в институт, я поддержу.

– Спасибо. – Илья отключился и сказал стенному шкафу: – Меня взяли! То есть, скорее всего, возьмут. У них, похоже, нехватка.

– Круто, человек, – ответил себе Илья голосом страшилища. – Ты большой и хороший человек, я тебя не съем!

Задребезжал дверной звонок. Илья откашлялся и поправил несуществующий галстук. Пришел домовладелец – проверить газовую батарею.

«И вовсе я не одинок», – решил Илья.

– Пан Вейгел, а зачем на шкафу цепочка?

– Ее повесила женщина, которая снимала квартиру до вас.

– Но зачем?

– Кот повадился гадить в обувь. Вот она и запирала шкаф.

– А почему цепочка, а не шпингалет?

– Она не знала, как будет «шпингалет» по-чешски и случайно купила в «Баухаусе» вот это. Ну и повесила. А вы что подумали?

– Я? – Илья разочарованно вздохнул, прощаясь со страшилищем. – Ничего.

На самом деле встреча с настоящим страшилищем только ждала Илью.

3

Отделение почты, которое Илье сосватали на ярмарке вакансий, располагалось у шоссе с оживленным движением, в грозном серо-коричневом здании, окруженном офисными сотами. Илья опознал социалистический модерн. По периметру четырехэтажного куба тянулась галерея. Визуально казалось, что здание стоит на тонких ножках колонн. Узкие частые окна были зарешечены полыми трубками из прозрачного материала, вызывающими мысли о пневмопочте. Парадный вход предназначался для клиентов, черный – для сотрудников. Минивэны «Пежо» с эмблемами в виде рожков съезжали по пологому спуску к складу в притопленной боковой части здания.

Вокруг почтамта было много пустого места, равнина, укрытая плиткой, и ее не миновала судьба территорий, окружающих строения эпохи социализма: без надлежащих средств на ремонт плитка, парапет и цементные кадки рассыпались. Из земли пер неприхотливый остролист.

До назначенной встречи было полчаса. В ретростоловой напротив почтамта Илья заказал картофельные кнедлики с говядиной. Лишь цены и содержание новостей из радиоточки отличали столовую от общепита времен нормализации. Здесь не было стульев, только стальные грибы столов. Облицованные кафелем стены и цифры на кастрюле с полевкой вызвали в Илье ностальгию по киевской школе.

«Буду ходить сюда на обед», – отметил он.

Он встал у окна, чтобы видеть почтамт. Здание напоминало деталь великанского транзистора. Из черного входа выбегали, как погорельцы, почтальоны, одетые в форменные синие куртки, полосатые кофты и мешковатые штаны. Они волочили тележки и выглядели не самыми радостными на свете людьми. Илья отхлебнул газировку.

Диктор рассказывал о космическом корабле «Вояджер-1», который вышел в межзвездное пространство, став первым аппаратом в истории человечества, покинувшим пределы Солнечной системы. Теракты в Ираке, Пакистане, Афганистане, Кении, Вашингтоне, чудовищные автомобильные катастрофы в Иране и Гватемале, пожар в психиатрической клинике под Новгородом, наводнение в Колорадо, Мексике и Нигере, землетрясение в Йене унесли тысячи жизней за один только месяц. Порой Илья был не против свалить куда-нибудь с этого шарика. Но его не взяли на «Вояджер». Его взяли в почтальоны.

Ровно в десять Илья пересек порог сердитого здания. Охранник сделал звонок, и через минуту за Ильей спустилась «пани ведоуци», блондинка лет сорока пяти по фамилии Моравцева. На ее шее алели шарики деревянных бус, рука, которую Илья аккуратно пожал, была суха и холодна, как и взгляд, сканирующий гостя.

– Поднимайтесь за мной.

Архитектор зарифмовал решетки на фасаде с трубчатыми лестничными перилами внутри здания. Моравцева провела Илью в кабинет, заставленный пластиковыми коробками и стальными картотечными шкафами. С календаря улыбался Элвис Пресли.

Пани ведоуци вызвала тучную женщину из отдела кадров. Илья готовился рекламировать себя, но, похоже, на должность почтальона подходил практически любой зрячий человек, умеющий мало-мальски двигаться, распознавать буквы и пользоваться калькулятором. Вопросы касались исключительно прописки, медицинского страхования и справки о несудимости. Удовлетворившись ответами, Моравцева – телеведущая из передачи «Слабое звено», вот кого она напоминала Илье! – поведала о графике, отпусках и зарплате. Илья не думал перебирать харчами, однако чуть поежился, когда Моравцева сказала, что рабочий день начинается в шесть, но Илья может приходить раньше, если захочет.

– Это целиком на вас, – сказала начальница. – Как насчет того, чтобы заступить с понедельника?

Илья был полностью за.

Тучная женщина отксерила его документы. Он подписывал бумаги: пожарная безопасность, пятое-десятое, сквозь сильный запах духов, которыми обрызгалась Моравцева, просочился запашок испорченных продуктов, будто на прошлой неделе в ящике стола забыли бутерброд с колбасой.

– Направление на осмотр, – сказала тучная женщина. Илья прочел адрес поликлиники.

– Это Прага? – спросил он.

– Недалеко от Праги, – сказала пани ведоуци нетерпеливо. – Пойдемте, покажу, где вы будете работать.

Вслед за начальницей Илья прошел по плохо освещенному коридору. Мелькали оконца, помещения, напичканные мебельной рухлядью и компьютерами из девяностых. Вчера он посмотрел на «Ютубе» передачу о Почте России. Та оказалась куда современнее чешской сестры. Плоский монитор имелся лишь в угловом кабинете с двумя стеклянными стенами, там, по догадке Ильи, и была настоящая вотчина Моравцевой.

Коридор свернул и чуть расширился, став операторским центром. Между торчащими в проходе шкафами молча трудились люди в синем. Илья здоровался, но ему не отвечали: слишком много дел, чтобы отвлекаться от писем.

– Взвод номер шесть, – сказала Моравцева, останавливаясь. – Ваши коллеги на прогулке. Так мы называем доставку корреспонденции.

Мелкоячеистые шкафы, сейчас пустые, ограничивали пространство, создавая своего рода комнату, занятую в основном столами: большой в центре, два длинных по бокам, еще два – под компьютеры. И по четыре стула у каждого из шкафов. На столах стояли корзины с печатями, ручками и канцелярскими резинками и контейнеры с недоеденными завтраками; на подоконнике громоздились принтеры цвета зубов заядлого курильщика, машины, место которым было в Национальном техническом музее, отдел «Чехия восьмидесятых годов».

«Это еще более „ретро“, чем столовая напротив», – подумал Илья.

– Ваше рабочее место – здесь и здесь, – показала Моравцева. – Два округа чередуются в зависимости от дня недели. Зеленый день – справа, оранжевый – слева.

– Мне нравится, – слукавил Илья. В этом помещении тоже испортился бутерброд. Или гора бутербродов.

– Испытательный срок – три месяца, – сказала Моравцева. – В течение него вы можете уволиться одним днем. По истечении срока получите именную печать и форму, а пока подписывайтесь от руки и ходите на работу в своей одежде. – Она опустила взор на лакированные туфли Ильи – он специально их надел, чтобы произвести эффект. – Если нет подходящей обуви, мы выделим вам деньги на ее покупку. Сразу скажу, сумма будет небольшой.

– Я найду обувь, – заверил Илья.

Так он впервые очутился в доме с трубками на окнах.

В доме с привидениями.

4

Вечером в гости пришла Леся, принесла две упаковки «Золотого фазана» и корюшку из русского магазина.

– В честь чего? – спросил Илья.

– В смысле? Мы с тобой теперь официально изгнаны из славного общества тунеядцев!

Оказалось, Леся устроилась проводницей на железную дорогу. Илья мысленно хлопнул себя по лбу: друг, называется. Не позвонил после ярмарки, не спросил об успехах, а ведь благодаря Леське нашел работу.

– Прости. Замотался я.

– Забей. Доставай бокалы. И кстати, вот. – Она вынула из сумки книгу. – Знал, что Чарльз Буковски работал на почте и написал об этом роман? Прочтешь на досуге.

У Ильи потеплело в груди. Звеня посудой, он посмотрел на подругу украдкой. Добрая, умная, Буковского знает, с ней, в отличие от Вики, можно просто смотреть кино – Вика и десяти минут не выдерживала, ныла: нудятина, мне нудно, давай лучше трахаться, как же нудно, Илья! Ведь мама права, Леська – кандидатура что надо…

Но сердце не екало. Не тянуло к доброй и умной Лесе. Илья вздохнул.

– Выбирай, Саюнов, что будем смотреть. «Школа почтальонов», «Почтовый мусор», «Конверт», «Вам письмо», «Рождественские письма», «Почтальонский блюз», «Опочтарение»…

– «Опочтарение»? Не гони.

– Я похожа на юмористку? «Почтальон Пэт», «Письма Богу»… Саюнов, про вашего брата фильмов сняли больше, чем про врачей.

– Поищи чего-нибудь про проводниц.

– «Проводницы работают ртом»?

– Подходит.

– Это японская, с зацензуренными письками. Я такое не хочу.

Они сошлись на «Деревне проклятых» Джона Карпентера, которую Илья смотрел в далеком детстве. Леся сказала, это ремейк старой черно-белой фантастики. В фильме – весьма скучноватом, по мнению Ильи, не чета карпентеровским шедеврам – была одна хорошая сцена: беловолосые малолетки со сверхспособностями пытались прочесть мысли Кристофера Рива, но Рив не пускал их в свою голову, представляя кирпичную стену. Прямо как Илья, защищающийся ментальной баррикадой от тоски по Вике.

Илья и Леся смотрели кино, пили пиво и ели рыбу, болтали о работе, «Вояджере» и о том, с кем из знаменитостей они бы переспали. Илья – с Дженнифер Лоуренс, а Леся – с Кайлом Маклахленом.

– Но не из «Твин Пикса», а из «Шоугелз».

– О, я помню сцену приватного танца!

– Все помнят!

Осушив пятую банку, Леся сказала:

– Поеду я. Не хочу ночными трамваями добираться.

– Оставайся у меня.

– Не. Я выспаться хочу, а ты храпишь. И вообще, давай заканчивать с этим. Ну, ты понял с чем.

– Ладно.

– Мы друзья или что?

– Друзья. Может, хоть станцуешь, как в «Шоугелз»?

– Пусть тебе пани Леффманова станцует. Оп, баночку в дорожку взяла и покатила.

Илья закрыл за Лесей дверь и сказал стенному шкафу:

– Продинамила. И правильно сделала, я считаю.

Перед сном он полистал Буковского, а потом ему приснилось, что он летит на космическом корабле в компании с актером Маклахленом и Викой, любуется звездами в иллюминаторе, а Вика и Маклахлен лижутся у него за спиной.

Нападение отморозков, избивших Илью зимой, не было самым мерзким моментом в его жизни. Тогда все происходило будто не с ним. Удар, кульбит, удар… Кто-то другой лежал на асфальте, кого-то другого пинали ботинками. Боль нагнала позже, а вместо страха пришла решимость порвать с Викой навсегда. Нет, самые мерзкие секунды Илья пережил четырьмя месяцами ранее, в заброшенном хранилище природного льда.

Браницкие ледарны возвели в начале двадцатого века по инициативе пражских пабов. Возвели на берегу бухты, чтобы брать из нее лед. Влтава перестала замерзать в пятидесятых, после строительства Слапской плотины, тогда же предприятие обанкротилось, а его здания стали приходить в негодность. Власти планировали устроить в ледарнах палеонтологический музей, гостиницу, публичный дом, но в октябре прошлого года там снимали номера и трахались только крысы да мокрицы, а вместо скелетов рептилий выставлялись скелеты машин. И иногда проходили музыкальные фестивали. Но не в тот день.

Вика сказала, у нее есть сюрприз для Ильи. Обычно ее сюрпризы были связаны с сексом. Если это были хорошие сюрпризы, потому что Вика умела делать и плохие.

Они пролезли на приватную территорию через щель в заборе. Им было не впервой: в Сумах Вика облазила все доступные заброшки и приучала к хобби Илью. Музыкальный клуб зимнего стадиона Штванице. Дворец Альфа архитектора Людвига Куселы. Санаторий Борувково, теплостанция Велеславин и вокзал Прага-Бубны. Вряд ли Вика тащила в подобные места мужчин постарше, которые, как потом выяснилось, ее спонсировали, хотя чем черт не шутит. Илью мучила мысль о том, с кем Вика трахалась в заброшенном корпусе рафинадного завода или в давно закрытом кинотеатре и было ли ей так же хорошо, как с ним.

– Нас не арестуют? – в который раз спросил Илья.

– Может, и арестуют, – в который раз безразлично ответила Вика. – Тебе-то что, ты – гражданин, а меня в случае чего депортируют.

– Я и говорю…

– Не занудствуй, котик. Посмотри, какая красота. Это что за стиль?

– Модерн…

Ледарны были целым комплексом обветшалых строений: конюшни, склады, административные здания, бывший дом управляющего. За решетками и пыльным стеклом угадывались очертания электрочайника. С ветки свисала детская соска-пустышка. И кинематографичности ради туман полз с бухты, окуривая легковушки, микроавтобусы и могучие грузовики.

Автомобили столпились во дворе, как звери в трюме ковчега. То ли здесь была ремонтная мастерская, то ли свалка. Краска отслаивалась чешуйками с дохлых машин, сиденья сгнили, ржавчина пожрала металл. Туман просачивался в кабины, отчего человеку с развитой фантазией, каким был Илья, мерещились призраки за рулями развалюх. Кладбище драндулетов отдавало готикой: салоны и раззявленные, как рты, багажники могли служить чердаками для летучих мышей. Железо образовывало узкие улочки, копирующие лабиринты средневекового города, а отслужившие «Маны» вздымались, как кафедральные соборы или скорее идолы язычников. Нечто не сконструированное инженерами, а само по себе возникшее на пропитанном кровью холме Петршин и перенесенное сюда, в район Браник, по воле паганского бога.

Погожим днем здания источали сырость и холод, словно память о двадцати тысячах тонн льда.

– Я всегда говорю: если есть дверь, ее надо открыть! Сфоткай меня. Тут вот. – Вика подошла к седану, чей капот был уничтожен в давнишней аварии, внутренние органы оголены в техно-некрофильском бесстыдстве, а салон напичкан прелью. Тихо шуршали кроны лип.

Вика приняла кокетливую позу. У нее за спиной что-то задвигалось, Илья оторвал взгляд от экрана мобильника и уставился на двухметрового амбала, который вышел из-за металлолома. В ручище амбал сжимал кусок арматуры. Его лицо закрывала пластиковая маска мультяшного крота.

У Ильи защемило под ребрами.

– Вика… Вика. – Забыв прочие слова, Илья тыкал пальцем в амбала.

– Что там? – Вика обернулась и взвизгнула. Она не любила кино, но неплохо разбиралась в поп-культуре и точно знала парочку персонажей из фильмов в жанре слэшер.

Представитель этого жанра молчаливо брел по проходу между машинами.

– Иди сюда! – сказал Илья хрипло.

Вика не реагировала, застыв на пути амбала, как кролик перед удавом.

– Спокойно, – сказал Илья, теперь – человеку в маске самого известного кротового чешской мультипликации. – Мы не грабители! Мы гуляли!

Амбал нарисовал кончиком железяки восьмерку и повел головой, разминая шею. От страха Илью замутило. За годы в Чехии он ни разу не подвергался насилию. Не считая пары маминых подзатыльников. А драка со шпаной на Оболонской набережной случилась в какой-то иной жизни.

Будь Илья один, он бросился бы наутек, так и не узнав, что побудило амбала бродить с арматурой по заброшенному хранилищу льда – голос покойной мамочки или то, что в криминальных сводках Прагу называли европейской столицей первитина. Но между ним и кротом стояла Вика. Его Вика. Илья посмотрел по сторонам, наклонился и схватил первое попавшееся: оставленную кем-то на крыше автомобиля пепельницу, полную окурков.

– Вика! – Он ринулся к подруге и закрыл ее собой. Из пепельницы на его куртку лилась грязная дождевая вода, сыпались мокрые бычки. – Давай! – зарычал от страха Илья. – Давай! – Он замахнулся пепельницей, разбрызгивая ее содержимое.

Амбал остановился, обронил прут и снял маску.

– Все, мир, – сказал он по-чешски. – Ты весь запачкался.

– Ну вот! – капризно воскликнула Вика. – Так не честно! Слишком быстро!

– Все честно, – сказал амбал. – Пацан – молодец.

Мозг с трудом обрабатывал информацию. Теперь Илья застыл, как кролик, а Вика пробежала мимо и утонула в медвежьих объятиях амбала.

– Хороший!

– Как я тебе?

– Идеально. Только… маска кролика? Рили?

– Это элемент абсурда, – объяснил амбал.

Лишь сейчас пазл выстроился в пульсирующей голове Ильи. Он выдохнул, прижался к автомобилю и выпустил из скрюченных пальцев пепельницу. Рукав куртки был до локтя испачкан пеплом, холодная вода просочилась сквозь ткань, к тыльной стороне ладони прилип окурок. Илья тряхнул кистью.

Панический страх разъел в нем дыру, которую теперь заполнили стыд и злость, преимущественно на самого себя. Зачем он так орал? Он защищал Вику, но выглядел не как защитник, а как истеричка.

Будто не замечая его состояния, Вика весело сказала:

– Познакомьтесь. Илья – Баба, Баба – Илья.

Илья сперва подумал, что бабой Вика заслуженно называет его. Поняв, что это имя или кличка громилы, он криво улыбнулся, точнее, оскалился.

– Мы с Бабой – как брат и сестра, правда?

– Чистая правда, моя шикарная.

Баба опустил руку к заднице Вики и что-то сунул ей в карман штанов. Вика сжала бицепс громилы.

– Это была ее идея, – сказал Баба добродушно. – Я, если что, не маньяк. Я машины чиню.

– Маньяк, маньяк, – сказала Вика и посмотрела на Илью озабоченно. – Ну что ты, милый? Ты рассердился? Это же шутка, ты же любишь ужастики. Улыбнись. Так-то лучше. Давайте все дунем и выпьем пивка.

– Отличная идея, – процедил Илья.

А через час он сидел на багажнике ржавого «мерса», обдолбанный, в маске крота, и думал, куда подевались Вика с Бабой, за добавкой, что ли, ушли. Туман окутывал заброшенные здания Браницкого хранилища льда. В них тоже не водилось привидений.

Илья вспомнил тот день в автобусе, по дороге на медицинский осмотр. Почти год прошел, а его до сих пор передергивало от невинного розыгрыша Вики. И от того, насколько он был ослеплен любовью, в то время как друзья и мама пробовали его образумить.

Где она сейчас?

Ты не хочешь знать, тебе все равно.

Где она?

Плевать.

Нужно повесить цепочку и запереть своих демонов. Нужно возвести баррикады, как на фотографии. Илья провел пятерней по лицу, словно убирал прилипшую паутину.

Автобус высадил на площади с салатовыми зданиями, стальными лавочками и костелом. Интернет указал маршрут. Илья перебежал проезжую часть. Дав зарок больше не думать о Вике – и сразу его нарушив, – пошел по предместью. Нужная улочка нашлась, но не поликлиника.

Илья шагал мимо увитого плющом забора и таблички с фотографией обезумевшего сенбернара и подписью: «Осторожно, злая собака». В кронах слив и каштанов щебетали птицы. За накренившейся калиткой мелькнул дворик, сплошь поросший сорняком. В бурьяне пряталась ехидная морда сатира: козлиные рога, толстые губы, крючковатый нос, бородка. Копия немца, с которым Вика трахалась у Ильи за спиной. Сатир – рыло на позеленевшей цветочной вазе, псевдоантичность в одичавшем саду – проводил чужака злобным взглядом. Кроме гипсового полубога, никто не встречал Илью в пригороде.

– Да нет, вроде все правильно…

В стыках брусчатки зеленела трава. Мостовую усеивали сгнившие сливы и жирные слизни, вяло извивающиеся или раздавленные в неаппетитные лепешки. Илья дошел до конца улицы, ругнулся, пошел обратно.

«Где все? У меня тут в рюкзаке баночка с отличной утренней мочой».

Каштан сорвался с ветки, от резкого звука Илья поежился. Отвратительно толстые пауки дремали в тенетах, развешанных на кустах; в паутине сверкала роса. Илья посмотрел сквозь паучьи сети на табличку с номером дома и на вторую, под ней, с текстом, гласящим, что здесь принимает доктор.

Илья достал направление и аптечную банку.

– Док, вам посылка.

Через сорок минут он слез с кушетки и надел рубашку. Моложавый врач, явно проводящий немало часов в тренажерном зале, заполнял документы. Его коллега, когда Илья устраивался на прошлую, профуканную по собственной вине работу, только давление Илье измерял. А этот и кровь взял, и слюну, и поприседать заставил, и настоящий допрос устроил. Наркотики? Никогда не пробовал, я что – идиот?

– К здоровью почтальонов, – пошутил Илья, – требования – как к здоровью космонавтов.

Доктор сказал, щелкая клавиатурой:

– Пани Моравцева настаивает на комплексном осмотре. Мне-то что, настаивает – устроим.

Почему-то захотелось рассказать приятному доктору, что вообще-то Илья учился на архитектора, а почта – это так, временно. Но он промолчал.

– Как Моравцева, кстати, поживает? – спросил врач. – Мы с ней кузены, но давненько не виделись.

Илья подозревал: в эту глухомань его направили, потому что врач приходится родственником кому-то из почтового начальства. Илья вспомнил невеселую блондинку с солдатской выправкой.

– Вроде хорошо.

– Хорошо – это хорошо. Еще бы работала меньше, а то совсем замоталась…

На обратном пути Илья заглянул в бесхозный двор. Ваза, целехонькая меньше часа назад, превратилась в осколки. Морда сатира распалась надвое. Каштаны глухо стучали о тротуар. Илья пожал плечами и двинулся к площади.

5

Приложение обмануло Иржи.

Автобус до Черного моста так и не причалил к остановке, плексигласовой будке, потерявшейся среди обшарпанных, приходящих в упадок особняков предместья. Здесь, в низине, заканчивался городок. За заколоченным зданием, судя по старомодной вывеске с ножницами – разорившейся парикмахерской, – простирались капустные поля. Сейчас их полонило целое море колышущегося тумана.

– Ну и как мне доехать до Праги? – Иржи мучил приложение, оно безбожно врало. Густой туман затянул улицу, сузил кругозор, посеребрил мокрый асфальт. Иржи чертыхнулся и сунул мобильник в карман. Не беда, еще и семи нет. Что-то да придет, надо набраться терпения.

Но терпение не набиралось. Иржи обвел раздраженным взглядом болотце за остановкой, улицу – ту малую ее часть, которую предоставила зрению мгла. Он приперся в глушь ради девчонки, с которой познакомился через еще одно лживое приложение, а встретил существо женского пола, не имеющие никакого сходства с фотографиями в профиле ангелоподобной шатенки. К тому же существо пьяное и потребовавшее с ходу пятьсот крон взаймы. Свидание не продлилось долго, а теперь Иржи застрял в тумане.

Ну что за день?

Пытаясь отвлечься, он инспектировал книжную будку. Бесплатная библиотека состояла из дамских романов и календарей с народными приметами. Иржи выудил потрепанную книгу Энн Райс. Бред Питт на обложке таращил алые глаза. Иржи забился в плексигласовый короб остановки, сел и открыл книгу на первой попавшейся странице.

«Он увидел меня вблизи и в ужасе открыл рот.

„Теперь ты понимаешь, кто я такой! Ответь, почему Бог, если он существует, позволяет мне беспрепятственно разгуливать по земле?“ – обратился я к нему.

Он уронил молитвенник, царапал ногтями мои ладони, пытаясь освободиться, четки постукивали в складках его сутаны. С таким же успехом он мог бороться с одной из этих каменных статуй. Я раскрыл губы, обнажил смертоносные клыки.

„Почему он терпит мое существование?“ – повторил я вопрос».

Чтение увлекло. Иржи устроился поудобнее, прислонился спиной к плексигласовой поверхности, но тут же повернулся, чтобы проверить опору на предмет чистоты.

Прямо за ним кто-то стоял. Вновь чертыхнувшись, Иржи вскочил на ноги. Это была неказистая молодая женщина, и она прижималась щекой к влажному оргстеклу. Ее выпученный глаз смотрел на Иржи. Туман скользил, развешивая невесомые лоскутья по жердям рогоза. Иржи подумал о детях, лизнувших на морозе качели и прилипших языком к металлу. Такое бывает в действительности или это скетч из «Тупого и еще тупее»? Но температура была плюсовая, да и как вообще можно прилипнуть к остановке?

– Вы в порядке? Пани?

На женщине была почтальонская форма с рожком и светоотражающими полосками. Книга Райс осталась лежать на лавке. Иржи неуверенно огляделся, но вокруг никого не было. Никого и почти ничего, только туман.

– Эй, – повторил Иржи, опять посмотрев на прозрачную стенку. Почтальонша отклеилась от плексигласа. Пошатываясь, она удалялась… во мглу… в яму, ощетинившуюся рогозом и полную лопухов.

– Там болото! – вскрикнул Иржи. Почтальонша пропала.

Нет, определенно отвратительный денек.

Иржи обогнул остановку. Туман, как сотканный из пара удав, извивался меж бесхозных домов. Ветерок шевелил осоку. Иржи осторожно, чтобы не испачкать туфли, приблизился к болоту и сощурился.

Цепкие пальцы схватили его за щиколотки. Третье и последнее «черт» сорвалось с губ Иржи. Его дернули, он упал… а через миг соскользнул в заросли.

Теперь ты понимаешь, кто я такой…

Иржи вылез из ямы спустя несколько минут. Ледяная вода стекала с одежды. Ступни превратились в две кучи ила. Он доковылял до остановки, прижимая к шее ладонь, дезориентированно хмурясь. Сел, взял в руки роман Райс и не видел, как сытый клоп в человеческом обличье, комариха в униформе чешской почты, женщина-гематофаг выбралась из зарослей и отправилась по своим делам.

Иржи помял в пальцах уголок страницы, оторвал его, скатал в шарик и сунул в ноздрю. Второй шарик – вторая ноздря. Иржи попробовал дышать носом. Фигушки. Хорошо.

Он вырвал несколько страниц, смял так, чтобы получился бумажный колобок. Широко отворил рот и утрамбовал вампирскую сагу в горло. Глубже. Еще глубже, пропихивая пальцами. Глаза Иржи вылезли из орбит. Он вырвал следующую страницу.

Когда автобус подошел к остановке и с приглашающим шипением открыл дверь, Иржи был мертв. Туман окуривал склеп из оргстекла, в котором он удавился книгой Энн Райс.

6

Начальница сказала, в течение недели Илья будет носить письма в паре с куратором – чтобы запомнить расположение домов и офисов в двух округах. Куратора звали пани Весела, и на свете было немного людей, которые бы этой фамилии соответствовали меньше. Женщина предпенсионного возраста, угрюмая, словно рыба-капля, пани Весела не разговаривала, а бормотала под нос, еще кряхтела и сопела, ковыляя на коротких кривых ножках. Вероятно, новичку она обрадовалась, как приступу артрита. Трудно было себе представить куратора хуже.

Старушка отделывалась короткими репликами, из которых Илья понимал в основном «это важно» и «обрати внимание». Чешским он владел в совершенстве, но пани Весела изрекалась до комичного неразборчиво. Особенно когда злилась, а злиться она начинала, как только у подопечного что-то не получалось с первого раза. Илья решил просто запоминать порядок действий и маршрут, а вопросы задать коллегам порадушнее. Он тащил тележку, подавал корреспонденцию и корчил рожицы у куратора за спиной.

С шести и, если повезет, до десяти утра почтальоны делили между собой письма, прерываясь на десятки важных бюрократических процедур. Как только стол пустел, кто-то бежал за новой партией. Подвозили упаковки листовок, газет, журналов, открыток, уведомлений, груды посылок. Подписывали, ставили печати, лепили наклейки. Обычная почта распихивалась по полкам с адресами. Почта заказная и та, чей штрихкод начинался с букв LF, заносились в компьютер. Когда гонец, вернувшийся из сортировочного цеха, сообщал, что на сегодня все, почтальоны спешили опередить коллег и занять место за компьютером. К каждому письму создавалось индивидуальное уведомление, бело-голубая бумажка, а сумма дневных писем учитывалась в распечатке толщиной с номер глянцевого журнала. Если все бланки были заполнены, все фамилии и адреса внесены в тетради, все посылки нестандартных размеров подписаны пани ведоуци и отданы в хранилище, почтальон мог идти на прогулку. От обилия информации у Ильи вскипал мозг.

– …Если не помещается в тележку, – бормотала пани Весела, – отправь часть почты с водителем. Он привезет ее сюда. – Пани Весела без труда находила в связке из тридцати ключей нужный и отпирала уличный почтовый ящик. Опустевшая было тележка заново наполнялась.

Илья дивился, как ловко старушка расправляется с корреспонденцией и как моментально расшифровывает аптекарские каракули на конвертах. Он терся носом о почтовый шкаф, напряженно ища третью фамилию, а она уже расшвыряла два десятка писем и купонов по ящикам и нетерпеливо тянула рябую лапку.

– Дай сюда, я спешу. Дворжакова здесь, а Страшман здесь. А Мясопуст умер. Пошли.

Вернувшись на работу, почтальоны разбирались с остатком корреспонденции. Если адресата не застигли дома, письмо или посылка оформлялись для сдачи в хранилище. Если адресат не имел подписанного ящика, письмо возвращалось отправителю. Заполнялся распечатанный утром список из нескольких сотен наименований, так называемый «уделак», производное от ÚDL – úhrny dodací listek, документ итогов доставки. Илья смотрел, как пани Весела, кряхтя, шлепает печатями, обозначая судьбу того или иного письма: «доставлен», «сохранен», «неизвестен», «дослать». После десяти часов работы он даже не пытался вникнуть в эту замысловатую бухгалтерскую хрень, а просто кивал с умным видом или сортировал почту на завтра. Обязательно что-то путал, а утром коллеги исправляли его ошибки.

Через неделю Илью отравили на трехдневные курсы, и это были короткие каникулы перед каторгой. Курсы проходили в спальном районе, заканчивались до полудня; матерый Печкин с лицом актера Ливанова рассказывал пятерым зеленым почтальонам о «зупках», «элэфах», «додейках», «элзетках» и «однашках», о том, какие невостребованные письма по истечении срока надо бросить адресату в ящик, а какие ни в коем случае, под страхом смерти, не бросать. Он демонстрировал конверты с желтыми, синими, красными полосами и спрашивал, сколько дней они хранятся, десять или пятнадцать, и Илья не дал ни единого правильного ответа.

Ливанов сказал: главные вещи в арсенале почтальона – слова «здравствуйте», «спасибо» и «всего хорошего». Илья подумал, что пани Весела не очень-то приветлива с людьми. Тычет посылки, стараясь поскорее сбежать, если и желает хорошего дня, то на языке ржавых дверных петель. Она, например, ни разу не представила клиентам Илью, клиенты же, особенно пожилые, живо интересовались незнакомцем, маячившим за спиной пани Веселы. Илья бодро представлялся и говорил о себе и старухе: «Мы – команда!» Клиенты, отвыкшие от улыбающихся почтальонов, заводили беседы, травили анекдоты, спрашивали, за Земана голосовал Илья или за Шварценберга, является ли он коренным пражанином, и восхищались, услышав, что Илья вообще не чех. Его произношение было близко к идеалу, мама с отчимом дивились, насколько легко дался ему язык.

Узнав, что перед ним украинец, говорливый пенсионер в инвалидном кресле рассказал, как тушил пожар на Чернобыльской АЭС. Илья был благодарным слушателем, а пани Весела раздраженно переминалась с ноги на ногу и сверлила взглядом пол.

– Ребята, – подвел итог Ливанов. – Главное, выдержите первые три месяца. Они будут тяжелыми, но потом станет легче. Вы полюбите свою работу. Я вам обещаю.

«Зеленые» вяло зааплодировали. Ливанов пожимал им руки и спрашивал, где они работают. Когда Илья назвал свой почтамт, Ливанов вскинул брови и сказал: «О».

– Что-то не так? – спросил Илья.

– Нет-нет, – опомнился Ливанов. – Замечательный район, много работы. Вы уж там постарайтесь, развеселите коллег. Больно они у вас серьезные.

Илья обещал стараться.

7

С непривычки гудели икры и ныла поясница. Треклятая тележка норовила зацепиться за бордюр, за цементные кадки. Колесики загребали палую листву и уныло попискивали. Для октября погода была непривычно теплой, к полудню Илья взопрел под курткой. Сжал зубы и волок ношу в гору. С похожей тележкой его бабушка ходила на рынок, называла эту штуку, атрибут челноков и дачников, «кравчучкой», в честь первого украинского президента, а чехи говорили: vozík. К L-образной раме крепилась синяя сумка с эмблемой почты. По правилам, ее содержимое не должно было превышать тридцати килограмм для мужчин – плевое дело, но прошлые отношения сказались на здоровье Ильи не лучшим способом.

«Пани Весела справляется, а тебе двадцать три!»

«Кравчучка» скрипела, кособочилась, тянула назад. В проекторное бюро, откуда его выперли с позором, в профуканный вуз. Он планировал пойти по маминым стопам, учился в высшей школе искусства на кафедре архитектуры, но на третьем курсе встретил любовь, и любовь скорректировала планы.

Илья стиснул металлическую ручку, стиснул челюсти и двинулся к бежевой высотке, обитатели которой ждали вестей, и он им эти вести исправно доставлял.

Нетуристическая Прага была тиха и пуста. Между домами только трава, никаких детских площадок и песочниц, тем паче – поделок из пластиковых бутылок и шин, голубятен, импровизированных тренажерных залов под открытым небом, доминошных столиков; не было даже лавочек – скрепы советских и постсоветских дворов. В последний раз Илья летал в Киев на похороны бабушки, в позапрошлом году. Чуть раньше скончался отчим. А учитывая проблемы Ильи, сложно сказать, как мамино сердце вынесло столько свалившихся несчастий.

Квартиру в Дарнице Саюновы продали. Мама моталась по Чехии, проектируя парки. Илья катил «кравчучку», полную стыда.

Сегодняшний округ состоял из торгового комплекса, – выполнено! – восьми девятиэтажек, четырнадцатиэтажного, с единственным подъездом, муравейника, по-здешнему – «панелака», и одинокого, ютящегося на отшибе činžovního důma. «Чинжовными» домами или, сокращенно, «чинжаками», звались многоквартирные типично чешские строения с внутренними двориками, скрытыми от посторонних глаз. Заканчивался пробег фирмами, расположенными в небоскребах из стекла и бетона, и это была худшая часть «прогулки». Илья с дурацкой поясной барсеткой чувствовал себя бродягой, которого вот-вот погонят метлой из царства роскоши.

«Привыкну».

Он бросил «кравчучку» у палисадника, откинул клапан, извлек две пачки, перемотанные зелеными резинками. Та, что пухлее, – обычные письма и бандероли, та, что потоньше, – письма заказные, которые надо доставить прямо в руки. Илья приободрился, в списке адресатов была рыженькая из десятой квартиры, он уже доставлял ей почту. С тех пор как Леся сказала, что дружеского секса больше не будет, он хранил верность порноактрисам.

«Сосредоточься».

Илья позвенел ключами, еле-еле нашел нужный и отворил прозрачную дверь. Подъезд, идеально чистый, благоухал лимонной цедрой. «Хороший подъезд», – подумал он. Это значило, что все ящики помечены фамилиями владельцев, фамилии набраны на компьютере и распечатаны, а не накарябаны ручкой так, что черт ногу сломит.

Илья вспомнил подъезд в хрущевке, в которой прошла его юность и жила его безответная любовь Оля Доскач: матерные стишки на штукатурке, побелка, выпаленная спичками, изувеченные кнопки в лифте. Эмигрантский снобизм, который он у себя подмечал, утрировал детали, демонизировал отрочество. Илья сорвал резинки и принялся «метать» письма в скважины.

Новотные, Фриндловы, Бенедиктовы.

Процесс успокаивал, ассоциируясь с какой-нибудь примитивной игрой для мобильников. В свое время Илья поразился, как много писем пишут европейцы. Точно нет ни «Фейсбука», ни эсэмэсок с имейлами. Дюжина конвертов на один подъезд! Понятно, большинство – от юрлиц, но и физлица строчили, аки писатель Лавкрафт. Умилительные открытки для любимых бабушек, внуков, племянников, крестников…

Дворжковы, Стегликовы, Фиаловы…

Монотонно, вниз-вверх, запинаясь на фамилиях вьетнамцев.

Зденичка, Алжбета, Вика…

Впервые он увидел Вику на вечеринке у общего знакомого, диджея. Долговязая брюнетка в черных брюках и белой рубашке, под которой явно не было бюстгальтера. Длинные руки, длинные ноги, смуглая кожа, что-то восточное в броской внешности. Вскоре он узнал, что Вика два года как перебралась в Прагу из Сум. Она пила шампанское и заливисто смеялась, вдруг посмотрела на Илью, убрала локон за ухо, коснулась губами кромки бокала, влюбила в себя. В голливудских мелодрамах в такой сцене звукорежиссер убрал бы шум голосов и запустил романтическую музыку. Позже несколько товарищей, включая организатора вечеринки, предупреждали Илью, чтобы он не вздумал закручивать с Викой серьезных отношений. У нее была подмоченная репутация. Илья ослушался, конечно.

В тот вечер они ушли от диджея вдвоем. Был май, день святого Яна Непомуцкого, пена цветущих каштанов, выдры, милующиеся на набережной Сметаны, атланты, пойманные в сети реставраторов. Илья и Вика катались в трамваях, поделив на двоих наушники и Twenty One Pilots, танцевали в клубе, целовались в подворотнях, а под утро упали на диван в Викиной комнатушке и занялись сексом, глядя друг другу в глаза. Илья боялся, что умрет от нежности.

Следующую неделю они не расставались. Ночью кутили и трахались в клубных туалетах, на рассвете лопали кебабы, – он слизывал майонез с ее подбородка – днем отсыпались и снова трахались. Простыня прилипала к исцарапанной спине Ильи. Он не был девственником, но прежние половые утехи теперь казалась ему брачными играми хасидов. Вика была ненасытна. Когда он все-таки вспомнил про университет, присылала ему сообщения: «Попробуем так?» – и ссылки на порносайты. Не досидев до конца лекции, он мчал к ней на Ходов, и она отпирала дверь, голая и возбужденная.

Он был начитанным мальчиком, она признавалась, что со школы не открыла ни одной книги. Но она была умна, словно человек, проживший несколько жизней и этими жизнями битый; умна и расчетлива. Она почти ничего не рассказывала о прошлом и постоянно меняла номер телефона.

Вика дала Илье таблетки, от которых он перестал спать на несколько суток, а свет фонарей размазался по ночному городу, как сперма по ее костистому лицу. До этого он даже травку не курил. Вика брала у Ильи деньги и приносила наркотики. На дискотеке Илья упал в обморок, и его выволокла на улицу охрана. На праздновании маминого дня рождения у него случился приступ паники. Илью исключили из вуза. Мама узнала об этом лишь через месяц и была опустошена. Мама во всем винила бедовую пассию сына. Вика сказала: «Плевать. Разве Билл Гейтс закончил Гарвард? Мы разбогатеем и без дипломов».

Друг устроил Илью в проекторное бюро. Вика работала официанткой в пиццерии. Когда хозяин пиццерии узнал, что она подворовывает из кассы, Вику выгнали, а Илье пришлось возмещать разъяренному владельцу ущерб. Любовь и развившаяся к тому моменту зависимость от таблеток ослепили Илью. Только порвав с Викой, он узнал, что она была веб-моделью.

На годовщину отношений Вика преподнесла Илье подарок: пропала бесследно. Он был сам не свой, обзванивал знакомых, больницы и, отчаявшись, морги. Впервые сам купил наркотики – Викин барыга, татуированный хорват, по-братски похлопал его по спине и посоветовал «забыть эту чертову девку». Выяснилось, что перед исчезновением Вика заняла у подруги кругленькую сумму. Илья вернул долг.

Спустя три недели Вика позвонила и попросила забрать ее из города Мост. Илья сорвался с работы, проигнорировав возмущение начальника. Вику он нашел на вокзале, обдолбанную в хлам. Он закатил скандал. Она сказала, что ее изнасиловали. «Не спрашивай кто. Не пытайся мстить. Поехали домой, у тебя есть деньги?»

Пока она спала в поезде, он залез в ее телефон и среди селфи в жанре ню обнаружил свежие фотографии из Мюнхена, на которых вместе с Викой позировал престарелый немец в костюме от Loro Piana. Из переписки Илья, потерявший вуз, работу и доверие мамы, выяснил, что немец был не единственным любовником Вики. Или «Пандоры» – так мужчины называли его гулящую подружку. Таращась в окно, Илья задался вопросом, в курсе ли Вика, что имя «Пандора» носила античная девчонка, созданная Зевсом в наказание человечеству.

Как ни странно, их отношения на этом не закончились. Были клятвы, слезы, мольбы о прощении – и он простил. А вскоре он раздавил погрузчиком коробки на оптовой базе, был уволен и в тот же день избит у подъезда мрачными типами в спортивных костюмах. Предварительно типы спросили: не является ли он бойфрендом Пандоры? Сломанное ребро едва не проткнуло легкое.

Вика не навещала Илью в больнице. Написала сообщение, что не хочет случайно столкнуться с его мамашей, и заверила: те уроды будут наказаны, серьезные люди уже ими занимаются. Илья ничего не ответил.

Гопники словно бы вправили Илье мозги своими ботинками. Он понял, что погибнет, если продолжит в том же духе. Если не исключит из жизни а) наркоту, б) Вику. Он дал себе слово и, не будучи особо верующим человеком, из больницы отправился в православный собор Кирилла и Мефодия, «собор парашютистов», и пообещал распятому Христу, а затем героям, павшим в крипте под церковью.

Он выстоял, пусть четырнадцать месяцев ада и опустошили его. Завязать с таблетками было психологически проще, чем завязать с Викой. Он заблокировал ее в социальных сетях, поменял сим-карту и место жительства, обязал знакомых не содействовать бывшей в его поисках. Он не был уверен, искала ли его Вика. Возможно, таких лохов, как Илья, у Вики было в достатке. Одним больше, одним меньше.

Аренду квартиры оплатила мама, счастливая, что сын встал на путь исправления. Илье была срочно нужна работа. Редкие собеседования, на которые его приглашали, заканчивались ничем. Словно работодатели чувствовали исходящий от претендента дурной запах прошлого. Ему отказал даже коровник. Оставались «бригады» в супермаркетах и должность охранника. Тогда-то Леся и позвала Илью на ярмарку профессий. Сегодня он не мог четко сказать, почему его потянуло именно к стенду, украшенному рожком. Возможно, накануне по телевизору показывали фильм с Кевином Костнером?

Фамилии пана Якла на ячейках не было, Илья перепроверил дважды, соответствующее письмо отправилось в барсетку, чтобы позже быть помеченным наклейкой и печатью и возвратиться к отправителю.

Илья вызвал лифт, фантазируя о рыжей из десятой квартиры. Сюжет ХХХ-ролика с идиотским называнием вроде «Почтальон Печкин распоясался». Может, посвятить ей стихи? Подкинуть в ящик анонимную записку, подобную той, что он подкидывал однокласснице Оле Доскач в четырнадцать лет? Как там было?

«Пусть я не принц и не богач…»

Илья отложил десятую квартиру «на десерт». Позвонил в двенадцатую.

– Почта! – представился он в ответ на вопросительное бурчание из-за дверей. Двери распахнулись, заспанный мужик в мятой футболке и семейных трусах уставился на визитера остекленевшими глазами.

– Заказное письмо. – Илья приготовил конверт с голубой полоской, означающей, что адресат обязан предъявить удостоверение личности. – Пожалуйста, вашу карту гражданина.

– Да пошел ты, – процедил мужик и уточнил, куда именно посылал «поштяка»: «до пичи». Илья оторопел. – Пошли вы все. – На лбу мужика вздулась багровая вена. – Единственный выходной. Единственный день, чтобы выспаться. Но вы звоните и звоните. – Илья забеспокоился, что мужик вцепится в его куртку и спустит с лестницы пинком.

– Вам письмо, – пробормотал он, теребя в пальцах конверт.

– Оставьте меня в покое! – застонал мужик, и дверь захлопнулась.

– И вам хорошего дня, – сказал Илья дерматиновой обшивке и «рыбьему» глазку.

А этажом ниже поджидало еще одно разочарование. Рыжей не было дома. Илья вздохнул, смиряясь. Квитанции с приблизительным временем прихода отправились в почтовые ячейки брюнетки и заспанного грубияна, их письма – в барсетку. Илья вышел на улицу и поволок тележку к следующему подъезду. Из окна Хелена Вондрачкова пела о том, что мечтает стать аэропланом Ильи, но он не обнадеживался насчет искренности эстрадных див. Новая пара пачек. Новый уровень мобильной игры «расфасуй конверты». И снова неудача. Едва скважина проглотила письмо, Илья сообразил, что бросил корреспонденцию пана Гавличека в ячейку пана Главачека. Попытался извлечь ее, сунул пальцы в щель – тщетно. Вдруг пан Главачек напишет жалобу, – о, чехи это дело любят! – и невнимательного почтальона оштрафуют. Илья попробовал снова. Палец с дешевым перстнем, подарком Леси, застрял в капкане. Илья дернул руку, перстень соскользнул с пальца и звякнул о дно ящика. Илья обреченно покачал головой. У пана Главачека сегодня два нежданных презента.

«Привыкну», – подумал Илья и сел в лифт. Вышел из лифта. Поволок легчающую тележку. Подъезды и ящики. Ящики и подъезды.

Покончив с первым домом, он сунул в зубы сигарету. Раньше он не курил на ходу, но почта корректировала привычки. Перекуры в пути, протеиновые батончики в пути, глоток минералки «Магнезия» в пути, пить поменьше, чтобы не приспичило в туалет, туалеты только в офисных зданиях – или красней, просясь воспользоваться сортиром жильца. Правила не запрещали отдыхать, но каждая потраченная впустую минута отдаляла от окончания рабочего дня, а он и так уходил с почтамта последним. Опытные коллеги, небось, уже расправились с корреспонденцией и строчат отчеты. В этом ужасном помещении, похожем на дурной сон Франца Кафки. При приеме на службу пани ведоуци сказала, что он будет трудиться до четырнадцати тридцати, но вчера Илья приполз в съемную квартиру в шесть. Отпахав двенадцать часов кряду.

«Привыкну».

8

Вопреки кровавой истории, просторная площадь, помнившая последнее публичное повешенье (чехи тогда пришли посмотреть, как вздергивают заместителя пражского приматора), выглядела миролюбиво и буднично. Трамваи ночевали в депо, близ которого полвека назад ползли советские танки. Вентиляционный киоск метро торчал, как букет футуристических репродукторов. Прилегающую территорию делили, не ссорясь, зеркальные короба новостроек, социалистические здоровяки и неоклассические домики постарше. Теперь здесь обезглавливали только дорогущих карпов – под Рождество.

Илья, едва волоча ноги, пересек сквер, доковылял до своего дома, думая, что публичная казнь – не худшее, что может случиться с человеком. Он ушел на почту засветло и вернулся в начале седьмого вечера. Прислонился к шкафу-без-привидений, содрал с ног кроссовки и подванивающие носки и закатил глаза к потолку. Была бы там луна, он завыл бы.

Нагрузка увеличивалась с каждым днем. Осваиваясь в одной части работы, Илья открывал новый уровень – тот, что раньше коллеги, жалея новичка, проходили сами. Появилась свободная минутка? Пиши, как нерадивый ученик, «дослать» на сотне конвертов. Отсканируй мешок банковской почты, теперь это твой ежедневный бонус. А тут тысяча рекламных проспектов – чтобы ты не скучал. И посылка величиной с пятилетнего ребенка для страховой компании. И жалоба от пенсионера, проспавшего звонок в домофон.

Почтальоны не посещали ретростоловую напротив. Перерыв на обед был непозволительной роскошью, как и болтовня. Ни слова о детях, рецептах блюд или «Христианско-демократическом союзе», никаких корпоративных вечеринок или бокала пива после трудового дня. Даже курили они порознь, разбредаясь по крыльцу и наружной галерее. Однажды, заметил Илья, Карел из его взвода притворился, будто у него звонит телефон, лишь бы не стоять вместе с коллегой на перекуре. И дело вовсе не в ксенофобии или личной неприязни к новичку. Они и друг от друга разбредались. Они не хотели разговаривать.

Члены шестого взвода, кроме пани Веселы, охотно помогали Илье. Отвечали на вопросы, растолковывали. Иногда и без просьб: наблюдали за тем, что он делает, и давали дельные советы. Но попытки завязать праздную беседу упирались в отрешенные физиономии. Шутки и забавные истории о клиентах отскакивали от них, не вызывая реакции. Карел, пани Весела и остальные не понимали, как и юмора, концепции непринужденной атмосферы в коллективе.

И пани Моравцева не была строга, с пониманием относилась к ошибкам: когда Илья забыл взять у клиента деньги за платную посылку, нашла телефонный номер этого клиента и уладила проблему. Она была хорошей начальницей.

Но когда Илья, отравившийся роллами, позвонил ей в воскресенье, чтобы на следующий день взять выходной, пани Моравцева словно бы вообще не поняла, кто такой почтальон Саюнов. Сказала: «А, ну конечно», и это было самое неуверенное «ну конечно» в истории человеческой речи.

Илья похлопал ладонью по дверцам шкафа. Страшилищам повезло. Им не нужно платить десять тысяч крон за аренду квартиры.

На кухне, поглощая бутерброды из гастронома, Илья вспомнил девушку, с которой познакомился сегодня. Он уже упаковал письма в тележку, расписался на вахте и собирался отчалить, но тут его окликнула пани Влчкова – тучная женщина из отдела кадров.

– Пан Саюнов, можно вас на минутку? В мой кабинет.

«Что я сделал-то?» – напрягся Илья.

В кабинете, помимо пани Влчковой и Элвиса Пресли, находилась полненькая симпатичная девушка с таким выражением лица, словно ее вынудили участвовать в конкурсе по поеданию тараканов. Илья уже встречал ее в полутемных коридорах почтамта.

– Пан Саюнов, побудьте переводчиком. Это Маша, она уходит от нас.

– Здравствуйте, Маша.

Девушка захлопала накладными ресницами. Она определенно мечтала вырваться из комнаты с протухшими бутербродами, и Илья разделял ее стремление. Шагать к метро, зная, что больше никогда не вернешься к лобастым компьютерным мониторам и скрипучим принтерам, к «уделакам» и «элэфкам». Илья почти почувствовал ветер свободы, развевающий волосы.

– Маша перерабатывала. – Пани Влчкова постучала кончиком фломастера по расчетному листку. – Была на прогулках по шесть часов.

«Дольше меня!» – ужаснулся Илья.

– Ей полагается надбавка, но вот эта сумма придет в ноябре.

Пани Влчкова бубнила про деньги. Илья переводил, Маша слушала, нетерпеливо ерзая на жестком стуле.

– Не думайте, вам заплатят все, просто не сразу.

– Хорошо, – сказала Маша, подразумевая «покончим с этим скорее».

– И вы можете в любой момент возобновить контракт с почтой, – перевел Илья. Маша посмотрела на него с нескрываемым отвращением.

– До свидания. – Она звякнула об стол ключом от раздевалки и магнитной таблеткой и решительно вышла из кабинета.

– Нервная особа, – осудительно прокомментировала пани Влчкова. – Спасибо, пан Саюнов. Работайте.

Илья сбежал по ступенькам в вестибюль, выволок на улицу тележку, завертелся. Маша курила у светофора. Илья пошел к ней, вооружившись самой располагающей из улыбок. Сунул в зубы сигарету.

– Не помешаю?

– Нет. – Маша внимательно посмотрела на Илью. – Вы меня простите. Я там сама не своя. – Маша выдула дым в сторону фасада, опутанного псевдотрубками пневмопочты. – Наблюдают, – процедила с ненавистью.

Несколько фигур как по команде отошли от узких окон.

– Вы долго проработали? – спросил Илья.

– Два месяца. Сыта по горло.

– Работа, конечно, жесть.

– Работа – ладно. А коллектив?

Илья подумал о своих коллегах. Пани Весела, Ленка, Божедара и странный Карел.

– Ну… они угрюмые.

– Они больные нахер, – прямолинейно заявила Маша. – Они за мной следили.

– Кто? – опешил Илья.

– Почтальоны, кто-кто. Я сначала успокаивала себя: совпадение, по соседству живут, вот я их и встречаю то там, то тут. А в субботу к подруге ездила на Райскую заграду. Ночью вышла на балкон покурить, а во дворе баба из моего взвода стоит, голову задрала. Я аж остолбенела. А она увидела, что я вижу, и в темноту убежала. Как собака.

– Как собака? – повторил Илья, не донеся до губ сигарету.

Маша нервно затянулась. У нее дрожала рука. На запястье, окольцованном резинкой для волос, Илья заметил две воспаленные ранки.

– Они из меня силы пьют. Не знаю как. Только я сюда совсем другой пришла. Нормальной.

– Это от стресса, – сказал Илья. – И вдвойне тяжелее, если не владеть языком…

Минуту назад он планировал позвать Машу в кафе, но параноидальные откровения и подозрительные стигмы отбили охоту продолжать знакомство. Одной девушки с причудами ему хватило.

Маша бросила окурок под ноги.

– Валите от них, – напутствовала. – Пока такими же не стали. – Она зашагала прочь, налегке. А Илья осмотрел исподлобья узкие окна почтамта и, погруженный в раздумья, отправился разносить письма.

«Пока не стал таким же», – повторил Илья на кухне съемной квартиры. Помассировал предплечье, задрал рукав и сдернул с кисти забытые резинки. Они оставили следы на коже. Почесывая руку, Илья вспомнил, как три недели назад ходил на медицинский осмотр и видел кого-то, быстро спрятавшегося во дворе заброшенного дома. Шпион из шестого взвода? Пани Весела, бегающая как собака? Илья усмехнулся. Чешская почта сводила эмигрантов с ума.

Перед сном он листал новости. Земной шарик, как в боулинге, несся к катастрофе. Дорожно-транспортные происшествия под Самарой и в Перу унесли девяносто пять жизней; восемьдесят забрало землетрясение на Филиппинах, сорок семь – наводнение в Таиланде, шестьдесят шесть – теракт в Ираке. Семьдесят пять человек погибло во время религиозного праздника в Индии, тридцать – во время беспорядков в Египте. У берегов Лампедузы затонуло судно с мигрантами. Двести семьдесят четыре трупа, сто пассажиров числятся пропавшими без вести.

«Вояджер» был самым удаленным от Земли объектом, созданным людьми. Более одинокий, чем даже Илья.

Илья потушил свет, но сон не шел. Вместо сна что-то другое вошло в комнату. Дверь открылась, пятки зашлепали по половицам, незваный гость оббежал кровать и замер, кажется, у комода. Илья резко сел, включил ночник и завертел головой. Взгляд метался от комода к книжному шкафу, от письменного стола к напольной вешалке. Света было достаточно, чтобы видеть, что в спальне никого, кроме Ильи, нет.

«Но ты не проверил за шкафом».

Илья повел плечами, словно стряхивал вымышленного советчика. Неосознанно, как в киевском детстве, подтянул одеяло к груди. Из темноты коридора поддувало сквозняком.

«Будем благоразумны», – процитировал Илья коронную фразу мамы. Но благоразумие вдруг дало течь. Периферийным зрением Илья засек движение на балконе. За двойным стеклом двери шевелилось что-то белое, складчатое – привидение из сказки Оскара Уайльда или…

«Сушащаяся на бельевой веревке простыня». У Ильи отлегло от сердца. Он снова смог рационально мыслить.

«Да что со мной такое? Это всего-то простыня, а звук шагов раздавался за стеной».

Стены в доме, построенном при Франтишеке Иосифе, не скрывали музыкальных предпочтений соседей, да что там музыка, пылесос или ссоры – Илья слышал, как в смежном подъезде храпят и испускают газы. А соседка по лестничной клетке периодически устраивала порнографические аудиоспектакли, к которым Илья привык, но все еще хмыкал, когда на пике страсти девушка рычала, как Риган из «Экзорциста».

«Это за стеной», – повторил Илья и плюхнулся на подушку. Он лег в десять и по ощущениям проворочался пару минут, но часы на тумбочке показывали полночь.

«Значит, я все-таки спал, – подумал Илья рассеянно. – И буду продолжать».

Он закрыл глаза, но сразу открыл, почувствовав озноб. Температура в квартире резко упала, будто врубили на всю мощность кондиционер или спальню заполнили призраки. Но чешские законы запрещали устанавливать в старых домах кондиционеры, а призраков не существовало, или, вернее, они существовали в доме с трубками, где мрак в углах был липок, как паутина. Да, их место на почте, но не тут, в его квартире.

Илья встал, чтобы отрегулировать отопление, и никто не выпрыгнул из-за шкафа, ничьи лапы не выпростались из-под кровати; ни ткань на балконе, ни подвижная тьма в коридоре не причинили ему вреда. Живой и здоровый, Илья вернулся в постель и отдался дреме. Над изголовьем кровати, за стеной, заскрипело прерывисто: такой звук производили допотопные принтеры в почтовом отделении. Махины, вечно рвущие бумагу. Под скрежет почтовых принтеров Илья провалился в сон.

Ему приснилось, словно он на почте, почему-то ночью. Лунный свет проникает в помещение сквозь открытые жалюзи. Пол усыпан порванными резинками, красными и зелеными. Отдел Ильи безлюден, но за стеллажами раздается монотонный стук: незримые почтальоны ставят печати на конвертах и документах. Илья рассортировал корреспонденцию по полкам с номерами подъездов, окольцевал каждую стопку резинками и теперь грузит письма в тележку. Шкаф пустеет, но стоит моргнуть… отвести взгляд… и полки вновь наполняются письмами. Их сотни, тысячи, бумажные сталагмиты растут к высокому потолку. Конверты сыплются на пол.

9

У работы почтальоном были свои бонусы. Талоны на еду. Декольте секретарш и бесплатные леденцы на ресепшенах фирм. Возможность погладить выбежавшую из квартиры собачку. Вафли, которыми угощала пани Григорова, и сто крон чаевых, которые исправно выделяла из своей пенсии пани Ногинкова.

Все остальное было сплошным недостатком. Зарплата, график, нагрузки, хаос в тележке и в дополнительном рюкзаке, когда вынужден обслуживать и свой, и соседний районы, чертовы таблицы, никак не желающие сводиться к верному количеству выданной и уложенной корреспонденции, дождь, когда нет третьей руки, чтобы нести зонт. А главное, само отделение почты с его плесенью, сумерками и странноватыми обитателями.

Илья укорял себя за высокомерие, но он действительно с трудом представлял коллег вне почтамта. Они определенно не ночевали под столами. Сдав ключи от подъездов, тревожные кнопки и заполненные «уделаки», рассортировав письма на завтра, расписавшись и переодевшись «в гражданское», они шли домой. Но фантазия отказывалась рисовать Карела, ужинающего с супругой; пани Веселу, нянчащую внуков; Ленку, веселящуюся с подружками. Делающими что угодно, кроме монотонной работы. Только словачку Божедару он встретил однажды на улице, выгуливающую пса, поздоровался, но Божедара то ли не услышала, то ли сделала вид. Без униформы она выглядела еще более потерянной, чем обычно, и пес был ей под стать: старый плешивый чихуахуа.

«Я несправедлив к людям, – думал Илья. – Сам-то чем занят после работы?»

По вечерам он валялся мешком, с ноющей спиной. Поглощал безмозглые юмористические шоу: на книги и фильмы не оставалось ресурсов. Засыпал в десять и был счастлив, если, проснувшись среди ночи, обнаруживал, что спать еще целых два или три часа. Будильник вышвыривал из теплой кровати в туалет, ванную, на кухню. Илья пил крепкий кофе, выкуривал две сигареты, думал, что в это время они с Викой только ложились спать. Он бросал в пакет термос с чаем, холостяцкие сэндвичи и батончики и плелся по темному пробуждающемуся городу. Мусорщики волокли к желто-зеленым машинам баки, он думал перепрофилироваться в мусорщики, обещал себе сегодня же возобновить рассылки резюме, но вечером ни на что не хватало сил, кроме сигарет и юмористов, которые выжимали из него улыбку – как грязную воду из половой тряпки.

Он начал разговаривать с почтовыми ящиками.

– Пан Неедл… так поешь. У тебя же рядом есть пани Супова. – И все в этом духе. Или не глядя швырял к корреспонденции, не нашедшей адресата, конверт, предназначенный Гнок Дун Трэну: привык, что вьетнамцы редко подписывают ящики; поднимал глаза и видел среди криво выписанных чешских фамилий золотую табличку с выгравированной фамилией пана Гнок Дун Трэна. Тогда Илье приходилось приносить ящику извинения.

Он стал ужасно сентиментален, как-то расплакался, думая о «милой Яничке», которую никогда не видел воочию, но которой раз в два дня доставлял письма с нарисованными сердечками и растительным узором на конвертах. «Моей милой Яничке», улица и номер дома – и больше ничего, ни имени отправителя, ни обратного адреса. Посылал ли письма анонимный поклонник или постоянный партнер? Были они радостью или мукой для милой? Пропускались сквозь шредер или любовно хранились в коробках – и в сердце? У Янички не было аккаунта в социальных сетях или романтик, рисующий щемящие розы, предпочитал бумагу? А может, он сидел в тюрьме? Вдруг однажды, думал Илья, письма перестанут приходить? Романтик встретит другую, или Яничка сменит квартиру, а Илье придется лепить на конверты наклейку «Адресат неизвестен»? Письма без обратного адреса отправлялись на склад в Брно. Илья не мог вообразить размеры этого склада. Он утирал слезы и не узнавал себя. Снова после многолетнего перерыва начал сочинять стихи:

Пойдем, любимая, пойдем

Потягивать благоговейно

Сваржак, разбавленный дождем,

В тени Карлштейна.

Ему понравилось, он гордился этим четверостишьем и прочел его маме.

– Когда идет дождь, нет теней, – сказала бессердечная мама. – Ты в Карлштейн с Викой ездил, да? Это про нее? Сын, ты больной?

– Это просто лирика… – оправдывался Илья, но стихи удалил с телефона.

В пятницу в гости зашла Леся.

– Так ты, оказывается, печешь?

– Соседка угостила. Я ей душевую шторку вешал.

– Дочь фашиста?

– Да, пани Леффманова. – Илья разрезал штоллен. – Старенькая, одинокая совсем.

– Добрый ты, Саюнов. Держи за доброту. Взамен утерянному. – Леся вручила перстень с надписями на эльфийском. Он примерял, рассыпался благодарностями.

– Не за что, копейки стоит. Подойдет к твоему браслету.

Илья снял с руки забытую резинку и зло швырнул ее в мусорное ведро.

– Резюме шлешь? – сочувственно спросила Леся.

– Шлю. Отвечают: «Мы с вами свяжемся».

Они ели штоллен и жаловались друг другу на свои работы. Илья рассказал про «пипак».

– «Пипак» – это брелок такой круглый с кнопкой SOS. На случай, если почтальона ограбят или еще что. Мы его обязаны с собой носить. Он у меня месяц в кармане валялся, а тут иду, и рингтон незнакомый играет. Играет и играет. Я в следующий подъезд – а звук за мной. Долго так, пока до меня не дошло. Я нечаянно кнопку нажал, а мне служба безопасности дозвониться не может. Я им: omlouvám se, omylem. А они: скажите ваш пароль, чтобы мы поняли, что вам ничего не угрожает. Ну и я его, конечно, не смог вспомнить. Как отшибло. Они пани ведоуци позвонили, разобрались, кто я и что, но я полчаса из-за этого «пипака» сраного потерял…

– Бедный. Похудел на своей почте.

– Пф! Минус восемь кило. Новую дырку в ремне проколол.

– Вот тут завидую! Мне бы так.

– Велкам на почту!

– Не, спасибо. После твоих историй… я лучше проводницей…

Штоллен закончился. Глядя в чашку с чаем, Леся осторожно сказала:

– Она тебя ищет.

У Ильи участился пульс.

– Мне написала. Как ты, с кем, где живешь.

– А ты что?

– Написала, что ты в порядке и что общаться с ней не желаешь.

– Правильно. – Илья засуетился у мойки, заново сунул под воду вымытую тарелку.

– Саюнов, – сказала Леся твердо, – не натвори бед.

– Ни в коем случае. – Хотелось раздобыть такой «пипак», чтобы при нажатии на кнопку служба безопасности изгоняла демонов из головы.

10

Телевизионный диктор рассказывал о человеке, который покончил с собой на остановке в чешской деревне. Бедолага выбрал экстравагантный способ. Он напихал в ноздри и глотку вырванные страницы из книги и умер от нехватки кислорода.

– Господи, какой придурок.

Наташа переключила каналы. Показывали репортаж о «Вояджере». Лучше космос, чем самоубийцы. Намазывая кожу огуречным кремом, Наташа прогулялась по спальне. Взор задержался на распечатанном конверте, письме, извещающем, что ее приняли в модельное агентство. Бумажное письмо – как это старомодно! Наташа улыбнулась, мечтательно и устало. День высосал все силы. Надо отоспаться как следует, не доставало кругов под глазами.

– …Начал посылать на Землю странные сигналы. Ученые НАСА пытаются расшифровать их. Напомним, что именно «Вояджер», внесший колоссальный вклад в развитие науки, сделал уникальные снимки Юпитера и Сатурна.

Наташа клацнула пультом, вырубив телевизор. В мыслях она рассекала подиум, позировала лучшим мировым фотографам. К черту пенсионерскую Прагу, она будет жить в Вене! Нет, в Париже! И каждый день лопать устрицы.

Наташа опустила жалюзи и погасила свет. Комната погрузилась в кромешную темноту. Она на ощупь добралась до кровати, легла в постель и потянула на себя одеяло. Оно не поддавалось, словно зацепилось за что-то краем. К привычным ароматам квартиры примешался затхлый запашок. Прогорклый запах, как из забившегося слива.

«Эй, вы, – обратилась Наташа к трубам на кухне, – вы не испортите мне настроение!»

Она снова дернула одеяло. Ни в какую! Наташа вытянула руку, и ладонь уперлась в человека, который лежал рядом с ней в просторной девичьей кровати, придавив собой одеяло. Шершавая синтетика куртки и твердое тело под ним. Измученный голодовками желудок Наташи скрутился в узел, несколько капель мочи вытекли в пижамные штаны.

Тот, кто незаконно проник в ее постель, шевельнулся. Он источал холод и приглушенную вонь выгребной ямы. Во тьме вспыхнули неоном глаза: пара раскаленных колец из серебра, радужки света, окантовывающие зрачки. Под ними загорелись таким же белым светом острые зубы, удлиненные клыки. Наташа вспомнила сериал с Сарой Мишель Геллар. Сияние, исходящее от зубов, освещало раззявленный рот и сухой, растрескавшийся язык. Это все, что видела Наташа. Шакальи глаза и пасть, плавающую в черноте.

Она набрала в легкие воздух, чтобы закричать. Глаза «прыгнули» на нее, фосфоресцирующие колышки вонзились в шею. На короткий миг позвоночная артерия Наташи осветилась изнутри. Алчно чавкая, гость сучил ногами, и подошвы его грязных туфлей ударялись об изножье кровати.

«Умереть или забыть? – раздался в голове парализованной Наташи мягкий голос. – Что ты выберешь?»

«Забыть».

«Ты уверена?»

«Умереть! – исправилась Наташа. – Умереть, умереть, умереть!»

Идея показалась ей невероятно заманчивой.

«Хорошо».

Хлопок входной двери вернул Наташу в реальность. Гость ушел, напившись вдоволь, оставив запах и послание. Наташа вскочила, щелкнула клавишей выключателя, близоруко сощурилась. Она одевалась, торопясь, не попадая ногами в штанины. Метро закрывалось через двадцать минут, а ей нужно было успеть под поезд.

11

Эта улочка находилась вне вверенного Илье округа, за железной дорогой. Изначально письма туда носила Ленка, но в ее квадрате фирм было больше, чем у Ильи, и пани Моравцева отрезала улочку, как кусок пирога, и вручила новичку: ни в чем себе не отказывай.

Состав грохотал за оградой из сетки-рабицы. Колесики тележки попрыгали по присыпанным листвой ступенькам, Илья сошел в сырую кишку подземного перехода. Мошкара атаковала зарешеченные светодиодные трубки. На волглом бетоне кривлялись намалеванные баллончиком рожицы. Бэтмен «кисти» бесталанного художника скорее напоминал упыря, притаившегося в склепе, повелителя нетопырей. Илья чуть не вступил в кучу свежего человеческого дерьма. Вынырнул с обратной стороны туннеля и лишь тогда задышал полной грудью.

Ветер стряхивал с крон сухие листья. Они кружились по асфальту, как озорные дети, играющие в догонялки. Редкие собачники прохаживались по скверу. Улочка насчитывала всего три дома. Те самые шестиэтажные «чинжаки», аналог доходных домов. Вовсе не шедевры зодчества, но вполне солидные, хоть и потрепанные каменные пражане с полуторавековой историей, с циркулярными фронтонами и цветочным орнаментом карнизов. На сандриках над наличниками верхних оконных рядов располагались горельефы: скорбные лица мужчин и женщин, напоминающие посмертные маски. Такие же лица украшали клинчатые камни в вершинах подъездных арок. Эти псевдоантичные маскароны видели, как строилась железная дорога, возводились высотки, они были старше самой республики. Маскаронные хвори съели их носы и наполнили глазницы мхом.

Антиподы вылизанных «панелаков», дома вызывали в Илье противоречивые эмоции. Смесь уважения, сострадания и легкой тревоги. Он успел заметить, что, среди прочих, здесь живет цыганская коммуна. Вот и сейчас полдюжины смуглых мужчин гоготали и распивали «Фернет» у дома номер три. Илья направился ко второму дому. Сольет письма, останется только офисный центр. Кабинеты с панорамными окнами, игровыми приставками в лаундж-зонах и даже, блин, гребаной лужайкой в вестибюле одной из компаний. Там не люди вальяжно фланировали, а полубоги. На глазах у полубогов Илья с «кравчучкой» вчера умудрились застрять во вращающейся двери. Стерва на рецепции, ноги от ушей, крутила носом, словно в здание проник не почтальон, а бомж. Ключ-карту к лифтам нарочно уронила мимо его подставленной ладони.

Покойная бабушка всплыла в памяти, утешила коронным «тебе с ними детей не крестить». Двустворчатая, испещренная наклейками и кособокими надписями дверь отворилась, подчиняясь ключу, пропуская Илью в подъезд. Он нащупал реликтовый выключатель: нечто вроде ручки регулировки для газовой плиты. Пружина медленно крутила выключатель в изначальное положение, две-три минуты, и желтоватая лампочка погаснет. Илья тренировал навыки почтальона, соревнуясь с ней: кто быстрее закончит.

Подъезд напоминал музей, захваченный варварами. Пол устилала мозаичная плитка, лепнина декорировала стены и потолок. Но от люстры остался огрызок провода, потеки изгваздали побелку, и пах «музей» не стариной, а пережаренным мясом и картофельными очистками. В полутьме, за приоткрытой дверью вырисовывались очертания лестницы. Звучал надсадный лай – не собаки явно, а собачонки.

Илья сошел по трем ступенькам к почтовым ящикам. Они стали палимпсестами, на которых можно было прочесть что угодно, кроме фамилий жильцов. Иные ячейки взломали, согнув металлические заслонки, иные лопались от обилия невостребованной корреспонденции и счетов за электричество. Находчивые квартиросъемщики присобачили к стене скотчем коробки с прорезями, но и их не пощадили маркеры и баллончики. Илья делал на конвертах пометки: «Адресат не найден». Опознал пару ящиков с непроизносимыми фамилиями, бросил журнал заведующей домом, чей ящик висел отдельно и был чист, как офис «Майкрософт». Щелкнуло, лампочка погасла, швырнув проигравшего Илью во мрак. Он двинулся вслепую к выходу, нога врезалась во что-то твердое, Илья скривился от боли. Собачонка заливалась лаем. Держа в одной руке письма, другой рукой он вынул телефон. Фонарик осветил дверной стопор, причину боли в пальцах правой ноги.

«Чертова железяка».

Илья поставил ногу на ступеньку. Позади заскрипело. Луч фонарика метнулся на звук, как мотылек на лампу. Дверь напротив почтовых ящиков, доселе закрытая, теперь была распахнута, луч провалился в комнатушку, заставленную мусорными баками. Собачонка захлебывалась тявканьем, запертая в квартире ветхого «чинжака». И чья-то фигура потеснилась, уходя от фонарного света вглубь каморки, за мусорники.

Холодок пробежал по спине Ильи.

Кто это и зачем он стоит в темноте? Наркоман? Извращенец? Призрак?

Собачка сорвалась на хрип. Илья впечатался лопатками в дверь, рванул ручку и выскочил из подъезда. Поезд грохотал за рабицей, и ему махали вслед вековые дубы.

– Реально думаешь, это было привидение? Типа Кровавого колена? – Леся, как и он сам, зачитывалась книжками о неупокоенных духах Праги.

Вечером она вытащила его в клуб. Выступала группа «Три сестры». Илья ожил, расшевелился, невзирая на боль в пояснице и усталость, честно отплясывал под разухабистый паб-рок. Разум был чист, как стеклышко, и, подпевая одноногому вокалисту, Илья думал, что с его работой что-то сильно не так. Что-то сильно не так с ним самим, с тех пор как он взялся за ручку тележки.

«Они из меня силы пьют», – сказала уволившаяся Маша. Вспомнилось, как в сентябре, в пригороде, по дороге к врачу Илья засек человека, идущего за ним следом.

«Наблюдают, – сказала Маша. – Валите от них».

Илья танцевал, а в его голове неясная фигура ускользала от луча телефонного фонарика, прячась за мусором.

После концерта Илья с Лесей пошли по Народному проспекту, лавируя в потоке туристов, нырнули в боковую улочку. Асфальт влажно мерцал, фонари эффектно подсвечивали фасады в стиле необарокко, ренессанса, классицизма. Илья сказал:

– Нет, конечно, не привидение. Может, ребенок играл в прятки. Может, меня так тошнит от живых людей, что хочется компании мертвых. Хочется с чем-то таким столкнуться, понимаешь?

– А я сталкивалась однажды, – сказала Леся. По случаю концерта она накрасила губы черной помадой и надела шелковую рубашку с жабо.

– Ты видела привидение? – обернулся на нее Илья.

– Не видела. Но… я тебе рассказывала про друга из Сербии? Который умер три года назад?

– Да. – Илья покопался в памяти. – От перитонита?

– От стеноза кишечника. Неважно. Я прошлым летом, помнишь, летала в Белград?

– И видела привидение? Стоп, а почему ты раньше не рассказала?

– Я пыталась. Но ты был с Викой, а когда ты был с Викой, ты не умел слушать.

– Правда? – поник Илья.

– А потом стало неактуально.

– Расскажи сейчас. Постой. Расскажи.

Они встали у четырехсотлетнего дворца.

– Я летала в Белград. – Леся глядела мимо Ильи, на скульптуры Давида Черны, украшающие дворцовую верхотуру. – Сняла номер в гостинице «Югославия». Из окон вид на Дунай, красота. А прямо напротив гостиницы – остров, Велико-Ратно называется. Я туда в последний день отправилась, думала, вид фотогеничный будет на крепость Калемегдан, но там дебри, глушь, деревья вкривь и вкось и везде таблички: «Осторожно, кабаны». Какие-то полузаброшенные хибары стоят на сваях, людей нет. – Леся покусала губу. – Мне как-то муторно стало, хоть и день-деньской, и в Сербии я – как дома. Умудрилась заблудиться. На острове, прикинь, не могу к пляжу выйти, вернуться к мосту! Хожу кругами мимо одних и тех же недостроев вроде руин советской турбазы. Телефон достала: вдруг получится загрузить карту. Смотрю – о! – Wi-Fi незапароленный, отличный сигнал. Приглядываюсь, как называется Сеть. – Леся посмотрела Илье в глаза. – Сеть называлась именем и фамилией Денниса. С которым мы дружили, который умер, а у меня не получилось прилететь на похороны. Деннис раздавал Wi-Fi на том острове с дикими кабанами. Секунда или две – и Сеть пропала. А я вышла к мосту.

– Охренеть, – сказал Илья, улыбаясь. – Привидение раздавало ви-фи?

– Наверное, нет, – пожала плечами Леся. – Наверное, мне этого хотелось бы, вот я и прочла все не так, прочла его фамилию там, где было что-то совсем другое. Но, знаешь, мне тогда так спокойно стало. – Леся просветлела. – Как камень с души упал.

– Потому что твое привидение было хорошим, – то ли подыграл, то ли всерьез сказал Илья.

– А твое?

– А мое привидение – просто какой-то бездомный, дорвавшийся до мусорников.

Ночью Илье приснилось что-то темное, скользящее по средневековым улицам, заглядывающее в подвалы и запертые магазины, в витринах которых обитали марионетки и пряничные человечки. По брусчатке, припорошенной палой листвой, по набережной, где покачивались на воде клочья пены, напоминающие перья чаек, мимо островков света с пьющими пиво, смеющимися, кутающимися в пледы людьми – смех затихал за поворотом. В узкий переулок, обмахнув тенью изваяние скорбящего Христа, в сквер, к спортивной площадке, огражденной забором, за которым играли в баскетбол разгоряченные дети, скинувшие в кучу рюкзаки и куртки; сгусток тьмы припал к прутьям, вдыхая запах молодого пота.

Никем не замеченный. Голодный.

12

Утром допущение, что призраки существуют, казалось Илье несусветной блажью. Детские сказки, Карлсон, гоняющий разбойников по крышам Стокгольма, Каспер и его друзья, Лизун, Патрик Суэйзи, Скрудж МакДак, кандалы и простыни. Фантазеры, принявшие подобающее количество пива, населили площади, дворцы и монастыри Праги мертвыми турками, звонарями, Лукрециями, даже мертвыми индейцами и пиратами. Но единственная реальная опасность, исходящая от привидений, заключалась в том, что вера в них могла привести человека в Богницкую психиатрическую клинику или в психиатрическую клинику у коричневого роддома. А Илье было рановато туда попадать.

Он планировал переделать кучу дел на выходных, но в субботу продрых допоздна и все равно чувствовал себя рухлядью. Кое-как реанимировался в воскресенье, испытал прилив энергии, помчал на хоккейный матч. Там энергия испарилась, пиво не лезло в глотку, спорт не увлекал. Наступил понедельник.

Почтамт встретил несвежим душком, измятыми лицами сотрудников и курганами писем и посылок на сортировочном столе. Торговые компании погребли почтальонов под тоннами своих проспектов: едва Илья управлялся с одним брендом, как поспевал другой. Работы было столько, что он перестал обращать внимание на коллег и на само здание. Мало думал о привидениях и почти совсем не думал о Вике. В подъездах ароматы готовящейся еды кружили голову и заставляли пустой желудок урчать.

«Последняя пенсия», – обрадовался Илья, заволакивая полегчавшую тележку на крыльцо. Божедара из его взвода сказала, главное – выстроить собственную систему, и была абсолютно права. Конверты, не нашедшие адресата, – в сумку. Подписанные уведомления – в карман куртки, к связке ключей, протеиновым батончикам, шариковым ручкам и «пипаку». Чаевые – в правом кармане штанов, а бумажный мусор и сигареты – в левом. Излишек листовок и газет – в карман тележки. Хаос усложняет работу. Систематизирование приносит удовлетворение.

Набитый бумагой, как почтовый ящик уехавшего на год жильца, Илья удивился, откуда в нем взялась эта любовь к порядку, эта исполнительность, эта оруэлловская формулировка: «приносит удовлетворение». Утром он собирался немного сжульничать: Карел приболел, а значит, почтальоны обслуживали и зеленый, и оранжевый округа – приоритетные письма не могут ждать.

«Еще как могут», – хмыкнул Илья и спрятал под стол несколько посылок из-за границы: вручит их завтра, никто не заметит. Он уже вышел на прогулку, но мысли о посылках мучили, зудели, вынудили вернуться и забрать корреспонденцию. Пускай он потратит лишние полчаса, зато честно выполнит работу.

«Какого хрена? – одернул себя Илья. – Ты здесь временно, и главная твоя задача – избегать штрафов, а не выслуживать премию. Тем более что никакой премии нет».

Он вынул распадающийся ветхий кошелек, пересчитал мелочь, сверился со списком пенсионеров. В лифте заполнил квитанцию, вышел на девятом этаже, позвонил в нужную дверь. Стоял погожий октябрьский день, отличная пора, чтобы съездить в центр, пройтись по Вацлавской площади, что-нибудь купить маме, порадовать ее. Илья потянулся, хрустнул позвоночником. Дверь открылась, симпатичная женщина лет сорока приветливо улыбнулась визитеру, и визитер ответил тем же.

– Добрый день. Я принес пенсию для пани Ерабовой.

– Проходите, – пригласила женщина. Из квартиры пахло жареной курицей. Илья сглотнул слюну и переступил порог. Женщина достала с полки документы.

– Мама болеет, но у меня есть ее карта гражданина и договор об опекунстве. Вас устроит?

– Вполне. – Илья вспомнил, чему учили на курсах. – Только я должен…

– Проведать ее, – закончила за Илью женщина. – Знаю, мы с вами коллеги.

– Правда? – Илья забыл, что существуют красивые, улыбчивые, жизнерадостные почтальоны.

– Пятнадцать лет стажа, – козырнула женщина. – В прошлом году был случай: муж-опекун получил за супругу пенсию, а супруга-то скончалась накануне.

– И почтальон возмещал ущерб?

– До кроны, – кивнула женщина. – Я с тех пор чуть ли не пульс измеряю своим пенсионерам. – Она испытующе посмотрела на Илью. – Нравится работа?

– Ну… да, – солгал Илья. – А вам?

– Обожаю. Офисное рабство – это не мое. Мне нужен свежий воздух.

– У меня… специфическое отделение, – разоткровенничался Илья. Хотелось услышать мнение старшей коллеги из другого почтамта. – Там, как бы вам сказать…

– Простите, – перебила женщина, принюхавшись. – Подгорает! Я мигом! Идите пока прямо по коридору. Мама спит. Не разувайтесь, идите. – Она умчала на кухню.

Илья проверил свои подошвы на предмет октябрьской грязи, вытер ноги о резиновый коврик и пошел по свежевымытому паркету. Дверной проем в конце коридора драпировала бархатная ткань. Илья отдернул ее и заглянул в спальню с занавешенными окнами и впечатляющим книжным шкафом. К ароматам готовящегося обеда примешался чуть ощутимый запах лекарств, болезни и мочи. В постели, укрытая одеялом по самый нос, лежала пани Ерабова: облачко седых волос на подушке, тень на лице – как маска для сна. Илья с грустью вспомнил бабулю, пышущую здоровьем полнотелую женщину, которая, прилетая в Прагу, резво носилась по Королевскому пути и на суржике спорила с продавщицами в «Бате», а незадолго до смерти, высохшая и будто ничего не весящая, казалась мумией, горсткой костей на койке киевской больницы.

«Отдыхайте», – беззвучно сказал Илья пани Ерабовой. Собирался покинуть спальню, но задержал на старушке взгляд и нахмурился.

«Вы живы? Вы почему не дышите?»

Илья обернулся, ища поддержки, но хозяйка квартиры все еще стряпала. Он снова посмотрел на пани Ерабову, не подающую признаков жизни.

«Я не собираюсь платить за вас из своей зарплаты», – подумал он, хмурясь сильнее, и приблизился к кровати.

«Зеркальце, что ли, поднести к ее ноздрям?» Илья нагнулся. У него не было опыта отличать умирающих людей от покойников. Но женщина под одеялом чертовски напоминала труп. Илья прислушался. Женщина внезапно всхрапнула. От неожиданности Илья вздрогнул и обронил квитанцию. Выдохнул облегченно, пошарил взглядом по полу. Сине-белая бумажка куда-то запропастилась. Илья присел на корточки, проверил под кроватью.

«Вот ты где!» Он сунул руку в полумрак между паркетом и дном кровати. Подцепил квитанцию, начал выпрямляться. Пани Ерабова подняла веки. Она смотрела на гостя затуманенным взором. Сухие губы шевелились.

– Не бойтесь, – произнес Илья. – Я почтальон.

– Почтальон, – повторила пани Ерабова чуть слышно. Сместила взгляд влево и спросила: – А это кто?

Илья, зная, что в комнате, кроме них двоих, никого нет, посмотрел через плечо.

– Здесь только мы.

– Вон он, – настойчиво и капризно сказала старушка. – Нельзя ему тут быть. Это неправильно.

– Извините, – зачем-то сказал Илья.

– Уходите оба, – приказала старушка. – Немедленно уходите. Хватит меня пить.

– Хорошо.

Илья попятился, виновато улыбаясь, и напоследок посмотрел в затененный угол. Конечно, там никого не было, но холодок проник под одежду, под кожу Ильи. Возникло стойкое алогичное ощущение, что из теней его кто-то изучает. Обжигающий, как крапива, взгляд незримого наблюдателя, которого видят лишь старики на пороге смерти да сходящие с ума почтальоны.

13

Люминесцентные трубки опять замигали над головой. Клак-клак. Одна из ламп окончательно погасла, и стало еще темнее. Сумерки пахли чем-то несвежим: застоявшейся водой, пропитанными гноем бинтами, протухшей колбасой. Уборщицы тщетно пытались замаскировать амбре чистящими средствами, но к рассвету запашок, чей источник Илья не мог определить, снова пробивался. Заступив на работу, Илья спросил у Божедары, чем это смердит, но вопрос встретил полное непонимание.

Илья поднял глаза к лампам. Он дежурил у принтера, следя за тем, чтобы своенравная техника не зажевала документы. Принтер Microline исторгал многометровые рулоны дешевой бумаги, застревающей подобно тому, как почтамт застрял в девяностых, остро нуждающийся в ремонте и современном оборудовании.

Клак-клак – сделали лампы. Высокий пластиковый потолок измарали пятна плесени. Ветвящиеся мицелии оккупировали плинтус. Пушистые серые комочки налипли на стены.

«Разве это не вредно?» – подумал Илья и посмотрел на коллег. Похоже, плесневые грибы и аромат гниения беспокоили только его.

Был, согласно графику, «зеленый» день, второй округ, столы и шкафы справа. Левую сторону отдали Карелу. Карел обсуживал те улицы, на которые сегодня взвод не ходил, он доставлял зарубежную корреспонденцию и «однашки» – помеченные знаком «D+1» приоритетные письма, которые не будут ждать до завтра.

За компьютером, сошедшим с конвейера примерно тогда же, когда Илья родился, словачка Божедара вносила письма в базу данных. Экран озарял мерцающим светом ее остекленевшие глаза. Рука подносила конверты к сканеру, отточенность движений контрастировала с вялым и отстраненным обликом женщины, будто она пришла на работу во сне. Такой же вялой, потухшей была Ленка, ногой утрамбовывающая содержимое перегруженной тележки. И пани Весела, заполняющая почтовые извещения. Ленку и Веселу отличала нездоровая худоба, а Божедару – нездоровая полнота. Их волосы секлись, ногти отслаивались, никто из них не пользовался косметикой. Зато ею пользовался пятый взводный, Карел. Начальство не имело ничего против того, чтобы Карел приходил на работу припудренный. В тусклом свете ламп пятидесятилетний мужчина напоминал загримированный труп, потрескавшуюся викторианскую куклу, какие выставлялись в музее игрушек при Пражском Граде. Карел тоже словно бы спал на ходу, сомнамбула, перебирающая конверты. Его глаза слезились, дыхание с сипом вырывалось из приоткрытого рта.

Илья вспомнил бабушку в гробу, другие гробы, с дядей Гонзой и дедом. Восковые лица покойников, заострившиеся черты. Волоски встали дыбом у него на предплечьях.

«Мертвые, – подумал Илья. – Они все похожи на мертвецов».

Он зазевался, а принтер воспользовался этим. Рулон скользнул в щель подачи, бумага порвалась. Чертыхаясь, Илья извлек из принтера лохмотья «уделака» и вывалил их в мусорное ведро. Придется печатать заново.

– Деньги в кассе! – крикнули из-за стеллажей. Чешские пенсионеры отказались переходить на банковские карточки, и пенсию им доставляли по старинке.

– Я схожу, – сказал Илья.

– Сходи, сходи, – пробормотала Божедара. Осенняя муха слетела со стальных жалюзи и села ей на щеку.

Илья хмурился, шагая по коридору. В «пещерах» трудились взводы, лишь изредка обмениваясь деловитыми репликами. Руки порхали, но лица были оплывшими и заторможенными. Водитель присел на подоконник и клевал носом в ожидании развоза. В комнате-аквариуме пани Моравцева не мигая таращилась в пустоту. Снова открытый рот, снова болезненная белизна кожи. Судя по фотографиям, висящим над столом, прежде пани ведоуци красилась и улыбалась, но те дни давно канули в лету. Моравцева напоминала мумию.

Илья свернул, прошел мимо туалетов, раздевалок, лифта, бухгалтерии, кабинетов с сомнамбулами. В тупике, в дверном проеме сортировочного цеха какая-то женщина замерла и будто бы немо кричала.

«Какого черта…»

Дверь закрылась, спрятав женщину от посторонних глаз. Илья, озираясь, вышел на лестничную клетку. Выше работали менеджеры и логисты. Ниже находились склады и кассы. Илья пошел вниз.

На прошлой неделе пани ведоуци попросила добровольцев выйти в субботу: на Панкраце не хватало свободных рук. Илья согласился, нужны были деньги, да и Панкрац – следующая остановка после «Пражского восстания». Его поразило панкрацкое отделение, пусть и находившееся в здании, очень похожем на здание с трубками. Отделение было… заурядным? Не похожим на хоспис? Почтальоны балагурили и смеялись, флиртовали, травили байки о необычных доставках вроде живой матки пчелы в колбе или вонючем коровьем копыте в коробке, а после работы дружно отправились в кабачок. И то, что они матерились, психовали, кидались бандеролями, делало их живыми.

– А ты нормальный парень, – сказали Илье за кружечкой пива. – Другие из вашего отделения… как зомби.

«Зомби», – повторил Илья, выходя из кассы, за бронированным стеклом которой торчала женщина в рыжем парике. Ее лицо казалось маской из тончайшей резины. Перекроенное и растянутое до ушей, без единой морщины, навеки застывшее в вопросительной гримасе. Густо накрашенные глаза превратились в пару щелочек, брови, две жирные вытатуированные полосы, парили где-то на бескрайнем лбу. Нос женщины истончила ринопластика, губы словно пострадали от пчелиных жал. Вспухшие, деформированные, лопающиеся от переизбытка гиалуроновой кислоты.

Илья взял у кассирши пенсию, расписался.

– До встречи, молодой человек.

– До встречи…

Что-то отличало это место от прочих чешских почтамтов. Клиенты были везде одинаковыми: пенсионерки марафетились к приходу почтальона, жаловались на детей и хвастались внуками, говорили, что при Гусаке было лучше; мужички кляли Земана, цыган или Евросоюз; собачники ловили питомцев, пытающихся пометить почтальонскую тележку; бузотеры писали жалобы из-за вовремя не доставленной телегазеты. Но здание с трубками, с грибком, с мигающими лампами… с ним было что-то не так.

Как там сказала уволившаяся Маша? Пьют силы…?

Илья вспомнил статью о газовых плитах, пропускающих бензол, причину онкологических заболеваний; вспомнил радиационный инцидент в Краматорске, где забытая в стене капсула с цезием отравила гамма-излучениями кучу народа.

На Панкраце звучали смех и замысловатая ругань. Шагая по полутемным коридорам своего почтамта, Илья слышал только стук печатей, писк сканирующих устройств, шелест писем и скрежет принтеров. Словно что-то, замурованное в стенах, высосало из этого места жизнь.

«Антинаучно, – осек себя Илья. – Попросту здесь больше нагрузки и некогда болтать».

Илья решил пробить почву, выяснить, нет ли вакансий в соседних отделениях. И удивился, вернувшись в свой взвод. Пани Весела, Ленка, Карел и Божедара, бросив работу, стояли вокруг стола и смотрели на Илью покрасневшими глазами. Муха порхала по «пещере». Компьютеры перешли в спящий режим. Лица почтальонш были цвета пепла. Лицо Карела в боевой раскраске напоминало физиономию клоуна. Мертвого злобного клоуна. Почтальоны пялились на молодого коллегу, как на врага, как на человека, нарушившего святая святых: почтовую тайну.

– Что? – спросил Илья.

Он вспоминал эту сюрреалистичную сценку, разнося письма и составляя таблицу дневной корреспонденции, в метро, дома и вечером в Малой Стране, куда он ринулся, спасаясь от душащего одиночества. Как на вопрос «что?» коллеги спазматически задвигались, словно марионетки бездарного кукловода, и занялись своей работой, оставив Илью недоумевать.

«Они странные, – сказал себе Илья. – Но разве я сам не странный, бывший наркоман, едва не позволивший девке загнать себя в могилу? Вместе мы составляем гармоничный коллектив».

Он невесело ухмыльнулся, плутая по лабиринтам средневековых улиц. Восточная музыка лилась из салонов тайского массажа, преклоняли колени попрошайки, сумасшедшая болтала с плюшевым кротом в витрине магазина.

Озаренный желтым фонарным светом город выглядел загадочно, угловатый и ассиметричный, как деформированные декорации в фильмах немецких экспрессионистов. Прожектора выхватывали из темноты каменных людей, угольные тени казались рисунками, нанесенными малярной кистью на штукатурку или на ворота старых конюшен. Из замусоренных проулков пахло мочой, тревожные изгибы подворотен напоминали картины художника Шиканедера. Если в этом была музыка, то не Дворжак или Сметана, а дисгармоничные эксперименты авангардистов. Воздух сгущался, и тогда Илья представлял, что проходит сквозь баррикады, стоявшие тут в мае сорок пятого, или сквозь советский танк, припарковавшийся на тротуаре в августе шестьдесят восьмого. За стеклом сувенирной лавки скалился деревянный красномордый черт. Выкрашенный серебрянкой кукурузный початок болтался, как отрезанный член марвеловского супергероя.

Илья думал, что наступит время, и он найдет хорошую работу и нормальную подругу, заведет семью, разбогатеет и даже кривиться не станет, завидев на небоскребе вращающуюся рекламу страховой компании, которой когда-то приносил письма.

А пока необходимо потерпеть.

Илья кивнул своему умозаключению. Улочка повела вправо. Расфокусированный взгляд проволочился по подвальному оконцу ресторана, Илья встал как вкопанный и посмотрел сквозь решетку. В подвале сверкала кафелем кухня, выдраенная газовая плита ждала повара, поблескивали черпаки, терки и овощерезки. Кухня была пуста, но Илья мог поклясться, что секунды назад там стоял человек, задравший вверх разукрашенное лицо и наблюдающий за улицей.

Человек в гриме, очень похожий на почтальона Карела.

14

Последние клиенты ушли в в 23.15. Куба вытер столы и помыл кружки, погасил свет, оставив только лампочку над барной стойкой. Запер входную дверь изнутри и перевернул табличку. Двадцать пять лет изо дня в день с редкими уикендами – одно и то же, но Куба не жаловался. Он любил свое дело.

Семейный бизнес заложил прапрадед Кубы. Коммунисты национализировали заведение. В девяностом его возвратили династии вместе с легендой о рыцаре, похороненном в готическом подвале. Куба родился, чтобы разливать пиво, и, наверное, умрет в своей господе.

Наверняка умрет.

Куба снял фартук, направляясь к кухне. Посетителей он заметил боковым зрением. Вздрогнул и повернулся.

Мужчина и женщина сидели не шевелясь за столиком в углу. Будто примерные ученики на уроке. Средних лет, в одинаковых куртках с почтальонскими рожками, они покорно смотрели на подставки для пива.

«Как же я их пропустил? – Куба почесал затылок. – В туалете, что ли, были?»

– Ребята. – Он прочистил горло. – Мы закрыты.

Почтальоны словно бы не услышали его. Куба раздраженно нахмурился.

– Жажда замучила? Приходите завтра.

Посетители оторвали взоры от бирдекелей. В полумраке их глаза сверкнули, как драгоценности. Куба побледнел. Он никогда не видел, чтобы у людей вот так светились глаза. Точно у кошек. Или скорее волков. В музее Альфонса Мухи висела картина, на которой хищная стая подбиралась к обессиленной жертве.

– Попрошу вас уйти, – выговорил Куба.

Лица почтальонов оставались безучастными. Не лица, а посмертные маски.

– Ну ладно, – пробормотал Куба и шагнул к стойке, к баскетбольной бите, один вид которой урезонивал пьяных буянов. Дверь кухни отворилась, из темноты вышла молодая женщина в униформе чешской почты. Неказистая, с бесцветными волосами и чем-то светящимся, что она засунула в свой рот. Меньше Кубу изумило бы появление рыцаря из семейной легенды.

– О, у нас тут корпоратив! – Это должно было прозвучать саркастично, но голос дрогнул. За барной стойкой вырос, распрямляясь, толстяк-почтальон. Под полуопущенными веками загорелись белые подковки радужек. Куба лишился дара речи, а с ним и воли. Как по команде, как по зову рожка, почтальоны набросились на Кубу, повалили, накрыли собой. Их тела извивались, со стороны они напоминали пирующих крыс, помойных зверей, раздобывших кусок сладостной гнили.

Шумная компания поравнялась с господой, подергала ручку, глянула в окно и, никого не увидев, отправилась искать пиво.

15

Потом наступил ноябрь. Серый, сырой, бесконечный. Авиакатастрофы в Лаосе и Бельгии, ДТП на Филиппинах, в Боливии, в Таиланде, теракты в Ираке, Нигерии, Волгограде, Сирии, Пекине, наводнение в Индии, вспышка полиомиелита и ураган «Святой Иуда» заполняли трупами новостную ленту. «Вояджер-1», тридцать шесть лет назад покинувший Землю, бороздил космическую черноту. А Илья вернулся с прогулки в два, установив собственный рекорд. Он справился бы раньше, да близнецы-пенсионеры, милейшие старички, попросили почтальона заодно настроить им Интернет. В их доме призраки не раздавали Wi-Fi.

Илья учился, запоминал, уменьшал число ошибок и время, отведенное на подъезд. Дворжакова здесь, а Страшман здесь. А Мясопуст умер. Бежим дальше, к офисам. Управимся за час, как считаешь? Если управимся, угощу тебя… себя, то есть, кнедликами в ретростоловой.

Первый этаж почтамта приветствовал тишиной и ставшим уже привычным душком испорченной пищи. Коллеги ушли, убрав рабочие места, оставив Илье горку журналов на завтра. Лишь столик пани Веселы был завален корреспонденцией и канцелярским хламом.

Илья пришвартовал тележку к батарее, сел за стол, обложившись разномастными печатями, наклейками, подписанными квитанциями и письмами. Пошел по списку: фамилии, названия организаций, статус рекоманды. Взгляд на часы, половина третьего, хорошо, вечером можно сходить в кино, нет, в кино усну, лучше к японцам, закажу суши. Физлицо, юрлицо, вернуть отправителю. Илья перевернул последнюю страницу и выругался, по-чешски и по-русски. Он выдал сто тридцать шесть писем и посылок, принес обратно тридцать две. Сто шестьдесят восемь в сумме, но треклятый «уделак» утверждал, что с утра Илья отсканировал сто семьдесят рекоманд. Куда делись еще две?

«Пересчитывать…!» Илья воздел мученический взор к плесени на потолке. Приспичило отлить. Он расправил ноющую спину и поплелся по коридору. Пустые «пещеры», пустые шкафы, пустой аквариум пани ведоуци. Илья вспомнил отделение почты на Панкраце: детские рисунки, картинки с умилительными щенками, сурикатами, вомбатами, цветы в кадках, все то, что делает казенное помещение чуть уютнее. Взор обметал голые стены. Илья думал об отпуске, до которого пахать и пахать. О том, что на прошлой неделе ему померещился странный Карел в подвале на Малой Стране – а это верный признак хронической усталости. Или последствий наркотических трипов с Викой. Или и того и другого.

Никого не встретив по дороге, Илья юркнул в туалет. Опорожнил мочевой пузырь, умылся и скептически осмотрел свое отражение в замызганном зеркале. Если бы рядом повесили две его фотографии, сделанные с разницей в год, показалось бы, что наркотики и бессонные ночи вредят человеку меньше, чем почта.

Мешки под глазами, запавшие щеки, бледность. И виной не только физическая нагрузка. Едва выбравшись из одной хвори, Илья подхватывал следующую. В запарке из подъезда в подъезд летал расхристанный – получай простуду. Совал в рот грязные пальцы, сортируя рекламные проспекты по ящикам, – отдохни на толчке. Сквозняк давно не продувал шею? Получите и распишитесь. А когда сопли пройдут, отправляйся к врачу, чтобы он прижигал тебе бородавки, внезапно выскочившие на пятках.

Илья и его отражение синхронно скривились. Ну и рожа. А уж здешнее освещение не хуже гримера превращало и здорового человека в типичного вампира.

Смутная мысль клюнула, дернула метафорический поплавок, но в последний миг сорвалась с крючка. Сквозь утихающее журчание воды в писсуаре Илья различил звуки сдавленного рыдания, доносящиеся из кабинки. Он отступил от раковины и уставился вглубь полутемного помещения. Его поразило не то, что кто-то плакал, запершись в мужском туалете. За почти два месяца он впервые столкнулся с проявлением человеческих эмоций на почте. Коллеги, выяснилось, могли не только без ошибок заполнять «уделаки», но и расстраиваться. Вот что поражало.

За дверью одной из двух кабинок всхлипнули.

«Вмешаться?»

Илья заколебался.

«Не мое дело».

Он качнулся к выходу. За дверью снова залились плачем.

Сердце Ильи дрогнуло. Он двинулся на звук, не пытаясь скрыть свое присутствие. Кашлянул.

– Простите. У вас все хорошо?

Стон.

Люди на унитазах иногда стонут, да? Ты же не хочешь попасть в глупую ситуацию?

– Простите, – повторил Илья, отшагивая назад.

В кабинке захрипели.

«Боже, что там происходит?» Илья присел, но в щели между дверью и кафельным полом было темно.

– Вам нужна помощь? Вам плохо?

Илья постучал в дверь. Леся рассказывала про пассажира, у которого случился приступ эпилепсии в туалете поезда. А отчим, дядя Гонза, как-то вытащил из петли соседа, удумавшего покончить с собой в теплице.

– Я вхожу, – решился Илья и потянул за пластиковую ручку. Дверь поддалась. Клин тусклого света воткнулся во мрак. На полу, скорчившись у унитаза, сидел человек. Женщина, судя по седым волосам до плеч. Илья увидел сгорбленную спину, светоотражающую эмблему на форменной куртке.

– Вас тошнит? Давайте я…

Он запнулся. Женщина повернула голову, показался идеально круглый глаз. Чернота слезла с лица, как вуаль, и Илья узнал пани Веселу, хотя сейчас коллега больше напоминала восковую куклу, халтурную копию самой себя. Илья подумал об инсульте. Лицо пожилой женщины обвисло, будто бы норовило стечь с костей расплавленной резиной. Оно и походило на резину. Нижняя губа откатилась, в гамачках нижних век розовели полумесяцы слизистой, как бывает, если оттянуть кожу пальцами, но пальцы пани Веселы не трогали лицо – они отклеились от сиденья унитаза и поплыли к Илье, скрюченные, шишковатые, умеющие ловко обращаться с письмами и не знающие маникюра.

Пани Весела замычала, подтверждая догадку об инсульте. Слезы подсыхали на ее дряблых щеках.

– Господи, дайте я вам помогу! – Илья опустился на колени и деликатно обнял почтальоншу. Даже сквозь куртку и кофту он ощутил, какая она костлявая, вся из выступов и углов. – Попробуете встать? Я сейчас вызову скорую.

Пани Весела сфокусировала взгляд на молодом коллеге. Прежде Илья не замечал, насколько черные у нее глаза. Не понять, где радужки, а где зрачок. Будто нарисованные чернилами кружки на белых, с красными прожилками, шариках.

– Варх, – сказала пани Весела. – Сыхр Варх.

Она подняла руку и помахала ею у лица Ильи.

– Ам, – сказала она. И схватила Илью за нос.

Позже он подумает, что некоторые люди – это стенные шкафы с привидениями, и одной цепочки мало, нужен амбарный замок, чтобы привидения не вышли наружу.

А еще он подумает: зубы. Чушь, но… Ее зубы светились, как отражатели на куртке.

В тот момент любые мысли вымело из головы Ильи.

«Любопытной Варваре…»

Пани Весела выкрутила запястье – и нос, попавший в капкан безжалостных пальцев. Илья вскрикнул. От резкой боли слезы выступили на глазах, размыв наплывающую физиономию старухи. Илья инстинктивно схватился за предплечье пани Веселы, затряс его, пытаясь избавить свой нос от чертовых клешней. Пани Весела подалась вперед и прошептала Илье на ухо:

– Думал заменить меня, щенок? Я – вместилище Одноглазого Бога! Я – его любимая тварь! Я ем его плесень! У нас есть отмычки ко всем замкам, и к твоему тоже.

Пальцы сжались сильнее. Илья замычал, словно передразнивал недавнее мычание пани Веселы. Ничего не соображая, ослепленный болью, он нащупал лицо старухи, уперся в него ладонью и оттолкнул от себя. Что-то стукнулось о стенку – возможно, затылок почтальонши. Пальцы разжались, отпуская Илью. Он свалился на пол и пополз по плитке, орудуя локтями. Дверцы кабинки захлопнулись, грохнув, затем распахнулись, старуха сидела у унитаза, запрокинув голову, открыв рот и высунув язык. Дверцы врезались в кафель, снова захлопнулись и снова распахнулись. Старуха стояла за ними в полный рост, сжав кулаки и неестественно вывернув шею. Слюна текла из перекошенного рта, черные глаза блестели лихорадочно и… ликующе.

И зубы… зубы светились…

– Прекратите! – взмолился Илья.

Пани Весела шагнула вперед, неуклюже, как голем из пражской легенды. Лампы погасли, погружая туалет во тьму. Илья закрыл рукой нос. Раздались шорох, шлепанье, помещение искажало звук, казалось, пани Весела ходит по потолку. Свет вспыхнул, Илья вскочил на ноги, готовый, если надо, уложить безумную старуху физиономией в пол. Но в пределах видимости не было безумных старух. Словно Илье все померещилось.

– Вы где?

Пани Весела прыгнула ему на спину. Пальцы граблями прошлись по щеке Ильи. Будь на них длинные ногти, щека превратилась бы в лохмотья. Второй рукой пани Весела вцепилась Илье в ворот и повисла на закорках, истерично дергаясь. Илья развернулся вместе с наездницей. В зеркале мелькнули его ошалевшее лицо и харя, маячащая за плечом, – то ли расплавленная маска из крэйвеновского «Крика», то ли косплей на мунковский «Крик», но никак не пожилая женщина, разносящая людям письма и посылки.

– Пожалуйста, хватит!

Илья заметался по туалету. Почувствовал влажное прикосновение к основанию шеи. Будто не губы…

«Она что, целует меня?»

…а мясистое кольцо. Он не выдержал и бросил себя на стену. Спина пани Веселы врезалась в кафель, воздух со свистом вышел из старческих легких. Пани Весела соскользнула на плитку, а Илья рванул к выходу и едва не расшиб лоб о мужчину, возникшего на пороге.

– Что тут происходит? – строго спросил мужчина. Илья опознал штатного водителя.

– Она на меня напала! – Лишь произнеся эту фразу, Илья начал понимать, в какой абсурдной ситуации оказался.

– Иисусе! – Пани Влчкова из отдела кадров оттиснула водителя и вломилась в туалет, а Илья согнулся пополам, уперся кулаками в колени и ждал, когда распадающийся мир склеится обратно. Больше всего он переживал о том, что старуха при ударе могла повредить ребра.

– Как вы? – полчаса спустя спросила пани Моравцева.

Илья сидел в «пещере» шестого взвода. Нос, осмотренный врачом, почти не болел. Скорая увезла старуху в больницу. Покинув туалет, она угомонилась, смирно лежала на носилках, рассматривая потолочную плесень. Будто и не пыталась оторвать молодому коллеге шнобель.

– Все в порядке, – соврал Илья.

– Старость, – произнесла Моравцева задумчиво и вздохнула. – Это наша вина. Мы должны были заметить перемены в поведении пани Веселы. Особенно я. Ведь у моей мамы деменция.

Илью подмывало спросить, кидается ли мама Моравцевой на людей в туалетах и светятся ли у нее зубы. Перед глазами стояло деформированное лицо старухи, черные, блестящие, как хитин жуков, глаза. Деменция? Выяснилось, она делает стариков ужасно проворными.

– Пани Моравцева говорила что-то про замену. Что я хочу ее заменить. И… – Илья напряг память. – Про Одноглазого Бога.

– Она не контролировала себя, – мягко сказала Моравцева. – Ее мозг затуманился. Забудьте, Илья. Идите домой.

– Я не закончил работу.

– Я заполню «уделаки» за вас. – Моравцева погладила Илью по плечу. – Завтра посмеемся над этой историей, вот увидите.

Илья подумал, что здесь не принято смеяться, но вслух ничего не сказал. А вечером пан Вейгел, домовладелец, сообщил ему о смерти старухи. Правда, совсем другой старухи: пани Леффмановой со второго этажа.

16

– В смысле – как тебе быть? – поразилась Леся. – Увольняться к чертовой матери!

– Не знаю… – вздохнул Илья, подавая на стол тарелку с сыром, ветчиной и орехами, благодарный подруге, что та приехала, как только он позвонил. Сегодня одиночество казалось непосильной ношей.

– Обязательно узнай, – парировала Леся. – Давай сначала. У вас потолок порос плесенью, а это явная антисанитария и провокатор онкологических заболеваний. Ты постоянно голодный, и у тебя уже галлюцинации от усталости. На тебя напала старуха!

Илья потрогал нос, морщась от неприятных воспоминаний.

– Чего ты ждешь, Саюнов? Чтоб тебе снова сломали ребро?

– Это жестоко.

– Да. Извини. Просто обычно люди более восприимчивы к сигналам об угрозе.

– Я не могу жить за мамин счет.

– Да в Праге полно работы! Скоро Рождество, супермаркетам нужны сотрудники. В конце концов, ты можешь устроиться в другое отделение почты. Сохранишь нос. Ты слышал про SBS?

– Про что?

– А еще архитектор! SBS, Sick Building Syndrome. Синдром больного здания.

– Ты выдумываешь.

– «Гугл» в помощь. SBS – это когда люди, живущие или работающие в здании, от этого здания заражаются. В результате некачественной уборки или… вот, читаю: «в послевоенных постройках в стиле брутализма с неправильно спланированной аэродинамикой или дефектами в строительных материалах». Чем дольше находишься в «больном здании», тем тебе хуже. Узнаешь?

– Так дело не в привидениях.

– Может, и в привидениях. А может, в плохом воздухе, нарушенной вентиляции, промышленных химикатах. В той же плесени! Да ты вообще можешь в суд на них подать и получить кругленькую сумму.

– Я уволюсь, – сказал Илья. – Без суда и следствия.

– Слава яйцам!

– Получу зарплату и уволюсь.

– Хозяин – барин. – Леся глотнула диетическую колу. – А покрепче чего не завалялось?

– Ром?

– Тащи.

Илья встал из-за стола. Он думал о ярости, питавшей силами хрупкое тело пани Веселы, о безумии в ее черных глазах и обо всех тех странностях, с которыми столкнулся за время работы на почте. Рассеянный взгляд упал в коридор. До отворенных дверей спальни было несколько метров, свет фонарей, горящих на улице, вычерчивал окно и фигуру, застывшую на фоне окна: человеческий силуэт, вырезанный из непроглядной тьмы. Душная жуть зародилась в солнечном сплетении Ильи, отдалась в нижнюю челюсть и скулы. Он моргнул. Силуэт никуда не делся. В квартире присутствовал кто-то третий.

Потому что у почтальонов есть отмычки ко всем замкам.

– Иди на улицу, – сказал Илья хрипло.

– Что? – Леся оторвалась от сырной тарелки. – Ты чего?

– Там кто-то есть. – Илья сорвал с крючка над разделочным столом молоток для мяса. Когда он вновь посмотрел в спальню, фигура сдвинулась с места и плавно, не скрипнув паркетом, покинула прямоугольник дверного проема. Незваный гость ушел к кровати Ильи.

– Ты же прикалываешься? – спросила Леся, вставая со стула.

Илья шагнул в коридор. Сердце неистово колотилось. Закружилась голова, пол ушел из-под ног, колени подогнулись. Как тогда, после удара отморозков, верх и низ поменялись местами, сначала молоток грохнулся о паркет, а потом Илья упал пластом… и пол с чавкающим звуком проглотил его.

Илья увидел здание почтамта. Облака быстро плыли над плоской крышей. Отблески закатного солнца отражались в узких окнах. В каждом окне стояла черная фигурка. Темно-красная с синим оттенком венозная кровь струилась по трубам, опоясывающим фасад. Илья закричал…

И распахнул глаза.

Он находился в лифте почтамта. Набитая до краев тележка подсказала, что он выдвигается на прогулку. Илья потер лицо.

«Что со мной происходит? Это из-за наркотиков? Или я схожу с ума?»

Кабина чуть подрагивала, спускаясь. Зажглась кнопка «přízemí», нулевой этаж, ваш выход, пан почтальон. Кабина не остановилась. Илья ткнул пальцем в кружок с буквой «Р».

«Куда подевался вечер? Мы с Лесей ели сыр на кухне. Я увидел кого-то в комнате. Что было дальше?»

Илья схватился за голову, словно удерживал агонизирующий мозг в черепе. Зажглась кнопка «-1». Кабина замерла, легонько встряхнув пассажира. Железные створки разъехались. За ними был длинный, плохо освещенный коридор.

Илья попятился вглубь лифта и прижался спиной к зеркалу. Вдоль бежевых стен подвала тянулись металлические перила, слева громоздились парты. Торчащие вверх ножки отбрасывали косые лучи теней. Тусклая лампа отражалась в коричневом линолеуме. Подвесной потолок вздулся, лишился половины пластиковых секций, в дырах змеились провода. В двадцати метрах от лифта коридор делал разворот.

Илья облизнул пересохшие губы. Левой рукой нащупал не глядя панель управления и вдавил кнопку нулевого этажа.

Ничего не произошло.

Илья попробовал с первым, вторым, третьим этажами.

Лифт не работал.

Илья вытер предплечьем испарину со лба. Взялся за ручку тележки и вышел из кабины. В подвале, где, по идее, располагался главный склад почтамта, было мертвецки тихо. Петли проводов свисали из ям в потолке. По панелям растеклась знакомая плесень. Запах испорченной еды окутал Илью. Он ускорил шаг, лишь бы не пропитаться этой вонью, поскорее выйти на улицу, лестница где-то рядом.

Ильи обернулся на бесполезный лифт. Когда он снова посмотрел в устье коридора, лампа припадочно замигала.

«Я не в подвале, – осенило Илью. – Я упал в обморок, это все не по-настоящему».

Осознание утешило на секунду. Но от резкой трели Илья шарахнулся к стене. Кишка коридора искажала звуки, Илья не сразу понял, что пиликает в его куртке. Он сунул руку в карман и извлек наружу брелок, похожий на тамагочи, который первоклассник Илья выпросил у мамы, только с кнопкой SOS вместо экрана.

– Алло, – сказал Илья, поднося «пипак» к уху. Из динамиков оглушительно заскрежетало. Одновременно где-то в недрах здания раздался рокот. Он становился все громче, пол завибрировал под подошвами Ильи, лампа то гасла, то вспыхивала.

Кто-то, прячущийся за углом, высунул коричневую, как дерево, руку – деформированная тень локтя упала на стену, длинные пальцы прошлись по штукатурке, длинные ногти сцарапывали строительный раствор. Лишь сейчас Илья заметил, что стены подвала испещрены глубокими рытвинами.

– Илья! – Сквозь скрежет из динамиков пробился далекий голос Леси. – Очнись, пожалуйста.

Илья повернулся, врезался в тележку – она упала, изрыгнув на линолеум грязные и мокрые, как ноябрьская опаль, конверты. Илья побежал к двоящемуся в глазах лифту. Он слышал, как что-то двигается за ним по коридору, трогая стены руками, пропахивая ногтями известь, нетерпеливо урча.

Илья бросил взгляд через плечо и за мгновение до того, как очнуться на кухне, в объятиях испуганной Леси, увидел хозяина подвала, Одноглазого Бога, ползущего по потолку.

– Не делай так больше, – взмолилась Леся.

– Все уже хорошо, – сказал Илья, закрывая кран и утирая лицо полотенцем.

– Какое «хорошо»? – возмутилась Леся. – Ты бы себя видел! Этот молоток… – Она подобрала с пола кухонный инструмент, которым Илья вооружился, чтобы сражаться с галлюцинациями. – Я думала, все. Викины дружки тебя нашли или еще что…

Илья прошел мимо Леси в пустую спальню. Зажег свет и осмотрелся.

– Полицию вызывать не надо?

– Нет.

– А скорую? Ты свалился, как мешок с говном. Я тебя по щекам лупила, сама думала, не знаю, что тебя из пистолета с глушителем подстрелили…

– Я сознание потерял, вот и все. Давление, может…

– В двадцать три? – Леся сунула Илье молоток в руку и обхватила за плечи. – Слушай меня. Поклянись, что запишешься к доктору.

– Я запишусь, – покорно сказал Илья.

– И поклянись, что уволишься.

– Я запишусь к доктору и уволюсь.

Леся вгляделась в его глаза, в зудящую пустоту внутри его существа.

– Господи, родной. Что с тобой творится?

– Я устал, – тихо ответил Илья. – Сейчас лягу и завтра буду огурчиком.

– Илюш.

– Лесь.

– Ты снова, да?

– Что – снова?

– Ты снова наркоту принимаешь?

– Лесь, долго я был в отключке?

– Минуту… Ты не увиливай. Ты мне можешь рассказать.

Он глубоко вздохнул и погладил подругу по щеке. Ее кожа была горячей, как только что распечатанные принтером квитанции.

– Не принимаю, – сказал он. – Никакой наркоты.

– Хорошо. Я тебе верю. Хочешь, я останусь? Ты можешь спать, а я кино посмотрю.

– Нет, не стоит. Я правда в порядке. Спасибо. – Он поцеловал Лесю в переносицу.

– Ненавижу тебя, – сказала она. Но перед уходом нежно погладила Илью по щеке.

– Не сдавайся, дурак. Ты же супермен.

– Ну да, конечно…

Леся ушла. Илья разделся и погасил свет. Положил молоток на прикроватный столик, забрался под одеяло. Как бы он ни убеждал себя, что выматывающие кошмары и реалистичные галлюцинации, эта тень, идущая за ним по пятам, – это от стресса или кумулятивного эффекта таблеток, внутренний голос твердил: виной всему здание с плесенью. Оно, здание, или что-то живущее в его гадостных недрах питается тобой, парень.

Илья закрыл глаза, представив паутину и мух с человеческими лицами, лицами коллег. Их светящиеся в темноте зубы.

«Завтра, – подумал он, – я заберу документы. Я буду свободен».

Мысль согревала, и он уснул, думая о том, как сбежит со ступенек почтамта и устремится в светлое будущее без «уделаков» и «элэфок».

Во сне был лифт, горящая кнопка с гравировкой «-1» и подвал, поросший плесенью и тенями.

17

«Ну и денек», – в который раз подумала Леся, высаживаясь из автобуса, жалея, что не осталась у Ильи на ночь, но в то же время испытывая парадоксальное облегчение. Это сложно было объяснить, однако в какой-то момент, шлепая вырубившегося друга по щекам, Леся почувствовала, что в квартире действительно кто-то есть. Человек – или не человек, – пробравшийся в реальность из галлюцинаций Ильи, порождение всего плохого, что случилось в его жизни за последнее время. Тогда – час назад – Лесины плечи покрылись мурашками, она бросила быстрый взгляд в комнату, готовая подхватить кухонный молоток и, если потребуется, защищать их обоих. Но в полутьме никого не было. Кроме дурных снов.

Накануне Лесе приснился Деннис, ее друг, скончавшийся, потому что врачи поставили ошибочный диагноз, а родители списали слабость и тошноту сына на банальный грипп; за завтраком Деннис потерял сознание, был срочно госпитализирован и умер на операционном столе спустя пять часов; Леся часто говорила Деннису, что он идеален внутри и снаружи.

Лесе приснился пикник на острове Вело-Ратно, посреди Дуная. Леся и Деннис держались за руки, одеяло, на котором они сидели, было плотом, а непролазные заросли вокруг – штормящим морем. Деревья гнулись от порывов ветра, незримые когти раздирали кроны, друзей заметало пылью и кусочками коры. Песок хрустел на зубах.

Они прижимались друг к другу, как дети, испугавшиеся грома. В действительности гроза, испортившая пикник, загнала их в гостиничный номер, но в пылевой буре сна ноги не подчинялись, Леся могла лишь оборачиваться на трещащие кусты и целовать холодные запястья Денниса.

– Кто-то идет, – сказала она, вслушиваясь в шум стихии. – Кто-то ходит кругами!

– Ты в большой опасности, малышка, – ласково сказал Деннис, очерчивая пальцем контур Лесиного лица, печально вглядываясь в глаза подруги. Его собственные глаза были широко распахнуты, песчинки липли к белкам, суженным зрачкам и карим радужкам, и Леся вспомнила: Деннис умер от стеноза кишечника, осложненного септическим шоком.

– У них есть отмычки ко всем замкам, – сказал Деннис.

В кустах вокруг поляны, их рассекреченного тайного места, что-то топало и сопело. Дикие кабаны, о которых предупреждали таблички, или смерть, отбирающая самых близких.

– Не бросай меня, – попросила Леся, крепче сжимая пальцы Денниса.

– Мы скоро встретимся, – пообещал он и добавил: – Мне так жаль. – А затем повернул голову к кустам и широко, угрожающе распахнул рот, стремительно наполняющийся песком и древесной корой; его глаза лопнули и потекли по щекам розовыми устрицами; грудная клетка ввалилась внутрь самой себя, ребра пронзили футболку. В отчаянной попытке побороть смерть, Леся обхватила Денниса руками, но тело, которое ей так нравилось ласкать, рассыпалось и развеялось по ветру, кто-то прыгнул на поляну из кустов, Леся проснулась, всхлипывая.

Кислый привкус ночного кошмара не смылся за день, наоборот, с сумерками он сделался невыносимо навязчивым, и припадок Ильи странно зарифмовался со сном. В одном из самых безопасных европейских городов, в комфортабельном окраинном районе, где слово «окраина» не носило никаких отрицательных коннотаций, а полиция будто бы существовала, чтобы искать пьяниц, заблудившихся по пути из господы домой, Леся испытала неконтролируемый страх, потребность бежать от густых теней в проулках или ворваться в ближайший кабак, чтобы не быть одной. Она заставила себя успокоиться, выровняла дыхание, прошла между храмом Всех Святых и пивоваренным заводом. Как назло, этим вечером улочки были пусты и оглушительно тихи: ни пар, прогуливающихся под плакучими ивами, ни грузовиков, снижающих скорость по дороге к парковкам компании «Метранс». Шорох Лесиных подошв об асфальт и журчание ручья, текущего параллельно проезжей части, были единственным саундтреком вечера.

Леся закурила на ходу, обнаружив с досадой тремор в руках. Никотин подарил фальшивое ощущение нормальности. Леся – а с ней и ручеек, и ров для ручейка – свернула во дворы и пошла в тени заброшенного многоквартирного здания. Илья сказал бы, как называется этот стиль архитектуры, а Вика захотела бы потрахаться в одной из замусоренных квартир. Воспоминание о бывшей подруге – о бывшей девушке Ильи – по сей день вызывало у Леси дискомфорт.

«Есть вещи, – вдруг подумала Леся, – с которыми нас кладут в гробы».

Мысль о гробах резонировала с продолговатыми окнами пустующего дома – в темноте их можно было принять за поставленные вертикально домовины без крышек. Сутулый фонарь лил свет на волглый каменный склон овражка, озарял паутину в щелях между замшелыми валунами какого-то фортификационного бастарда. Леся затянулась, озирая потрескавшийся фасад здания. На подоконниках между решетками и грязными стеклами громоздились курганы голубиного помета. Из оконного проема второго этажа за Лесей наблюдала размытая фигура. Леся сбилась с шага, но продолжала идти, косясь через плечо, пока окно и силуэт в окне не скрылись за поворотом. Напоследок фигура повернула голову, провожая путницу взглядом невидимых глаз.

«Бездомный», – подумала Леся, пуляя окурком в кусты, и вспомнила рассказ Ильи о фигуре за мусорными баками. В Праге полно бездомных. И ничуть не меньше призраков.

«Ты в большой опасности, малышка…»

Леся выдохнула, прорвавшись из подворотни к новеньким, как с конвейерной ленты, четырехэтажкам. Тревога сразу испарилась, паранойя в ярком свете подъездных ламп приняла облик картонного скелета на ниточках. Леся вошла в квартиру, разуваясь, решила, что сегодня можно расщедриться на ванну вместо душа. Ванна с пеной и морской солью снимет стресс. И, раз в гостях у Ильи не сложилось с ромом, она откупорит бутылочку моравского вина.

Настроение улучшилось. Леся включила ноутбук, запустила The Lazy Song Бруно Марса. Опираясь о напольную вешалку, стянула джинсы. Собиралась снять кофту, но заметила что-то инородное на ковре. Присела, хмурясь, и подобрала канцелярскую резинку.

«Откуда она здесь?»

Леся посмотрела по сторонам, словно ожидала увидеть Илью. Тот постоянно приносил со своей треклятой работы такие резинки. А вот у Леси их отродясь не водилось. Верно, притащила от Ильи, на одежде. Леся пожала плечами, отбросив резинку. Выскользнула из кофты, в ванной с облегчением избавилась от лифчика, долго регулировала температуру воды и мурлыкала в такт регги. Закрутила кран. Вдруг осеклась и заторможенно посмотрела на полку, где выстроились кремы, скрабы, шампуни, тоник, маски, ванильное молочко для тела, защитный спрей для волос, масло с ароматом шоколада.

Ни с того ни с сего Лесю обуяло абсурдное чувство, словно реальность, состоящая в том числе из этих баночек и тюбиков, фальшива; бумажный очаг, ледяной посвист запредельного сквозь прорехи. Пушистая пена щекотала кисть, опущенную в воду. Стылый воздух облизал ноги Леси, на голой коже выступили мурашки, соски затвердели от холода. Леся обернулась, ища источник сквозняка. Свет подъездной лампы лился в коридор, разгоняя темноту. Входная дверь была распахнута настежь, и из-за ее полотна незнакомая женщина заглядывала в квартиру Леси. Смотрела на Лесю выпученными совиными глазами и водила скрюченными пальцами по металлу.

Леся вскрикнула, инстинктивно прикрывая мокрой рукой грудь. Никогда прежде она не ощущала себя такой уязвимой. Ветер из дыр в очаге был дыханием голодного волка, сносящим дурацкие домики поросят. Оскальзываясь на кафеле, Леся ринулась в коридор.

– Что вам надо? – выпалила она. – Вы сдурели? Вон!

Женщина попятилась в подъезд. Леся всем телом врезалась в дверь и захлопнула ее перед носом чужачки. Непослушные пальцы ухватились за ручку, соскользнули, вновь вцепились в металл и провернули набалдашник. Механизм защелкнулся, подчиняясь. Сдвинулись сувальды. Три штыря итальянского производства заблокировали дверь и спрятали Лесю в крепости, чью надежность парализованный ужасом разум ставил под сомнение. Леся прижала озябшие ладони к горячим щекам. Бруно Марс прервался: барахлил Wi-Fi.

«Я забыла запереться! Оставила дверь открытой, идиотка!»

«Ты запиралась, – возразил внутренний голос. – Всегда запираешься».

С трудом, словно бороздя топь, Леся подступилась к двери и посмотрела в глазок.

«У них есть отмычки ко всем замкам», – напомнил Деннис из сна.

Женщина, не научившаяся стучаться, стояла за дверью, в метре от Леси. Одутловатое лицо казалось воздушным шаром, который привязали за ниточку к дверной ручке. В облике гостьи не было ничего угрожающего, но отчего-то именно обычность этой короткостриженой грузной бабы пятидесяти с хвостиком лет наводила на Лесю трепет.

– Кто вы такая? – Вопрос прозвучал затравленно.

Губы женщины шевельнулись, но Леся не услышала ответа. Голова-шарик качнулась вперед, и тьма заслонила глазок. Женщина прижалась к нему лбом.

– Я считаю до пяти и вызываю полицию.

Леся обхватила себя руками.

– Раз.

За дверью было тихо, как в могиле. Единственные соседи Леси, многочисленная вьетнамская семья, допоздна пропадали в своей «Вечерке».

– Два. Иди ты к черту.

Леся вбежала в комнату, первым делом набросила халат, а вторым – попыталась найти телефон. Она была уверена, что оставила мобильник заряжаться, но зарядка валялась на столе, возле зеленой канцелярской резинки. Взгляд Леси заметался по комнате. Она сказала достаточно громко, чтобы ее услышали за входной дверью:

– Алло. Меня достает какая-то женщина. Возможно, наркоманка. Она пробралась в подъезд и торчит у моей квартиры. Диктую адрес…

Разговаривая с вымышленным паном полицейским, Леся на цыпочках вышла в коридор и снова посмотрела в глазок. Пятачок перед дверями был пуст. Датчик движения, экономя, погасил лампу.

– Жду вас, – на всякий случай сказала Леся в кулак и схватилась за голову.

«Дурдом! Если сегодня еще что-то случится, лежать мне в психушке, в одной палате с Ильей».

Ванна больше не прельщала. Не хотелось лежать в ней голой и представлять слоняющуюся в нескольких метрах – пусть и за преградой из металла и пенополистирола – сумасшедшую тетку. Лучше и впрямь позвонить в полицию. И выпить для успокоения нервов бокал вина.

Леся повернулась к ванной. Резко запел Бруно Марс. Сначала в полутьме загорелись две белые увеличивающиеся точки. Затем вокруг точек образовалось напудренное лицо. Незнакомец вышел из Лесиной кухни, из теней, как змея из своей кожи. Леся успела заметить куртку, какие носят почтальоны, и белую пудру на лице чужака, и эти адские глаза, подобные осколкам зеркала, отражающим пламя. Огонь не озарял глубокий мрак в глазных впадинах. Глаза были шляпками серебряных гвоздей, вколоченных в темноту.

Леся отпрянула и врезалась в стену. Рот почтальона стал открываться. Шире, еще шире. Настолько широко, что он мог без труда вместить в себя два мужских кулака. Челюсть отвисла до ключиц. Лесе казалось, она проваливается в этот влажный розовый зев. И в сияющие глаза того, кто прикидывался почтальоном. Притворялся человеком.

Верхняя губа чужака противоестественно оттопырилась и завернулась на его нос, образовав треугольник слизистой оболочки. Зубы источали бледное свечение, словно люминесцентные грибы. Леся перестала видеть фигуру приближающегося почтальона, демоническое лицо, коридор, полный теней. Все, что осталось в мире: глаза и зубы, зубы и глаза. Дьявольский свет отпечатком на сетчатке.

«Помогите мне».

Леся медленно выплыла из забытья. Тело будто превратилось в зефир. Она покрутила отяжелевшей головой. Гостиная, книжный шкаф, на полке – оскаленная тыква, пережившая Хэллоуин. Иметь фосфоресцирующие глаза – прерогатива тыкв из сувенирного отдела «Альберта».

Леся вдохнула воздух, пахнущий сыростью и скисшим супом. Она не помнила, как отпирала балконную дверь. Сквозняк лизал обнаженное тело и холодил гениталии. Леся посмотрела вниз.

Она сидела на стуле, широко раздвинув ноги. Между ногами примостились ночные гости. Они взирали на Лесю нечеловеческими глазами, напоминающими раскаленное добела железо. Они питались из ее бедренных вен, и, судя по чавканью, им было вкусно.

«Ты – вкусная», – сказал Деннис когда-то.

Короткостриженая тетка припала треугольным ртом к нежной плоти над коленным суставом. Почтальон погрузил зубы в мясо почти у самого таза. Его напудренная щека бесстыдно касалась Лесиных половых губ.

«Все хорошо, – подумала Леся. – Все правильно, так и должно быть».

Люди-пиявки, люди-клопы нехотя отлепились от бедер. На коже остались едва заметные припухлости и точки, укусы комаров. Лесю подняли под локти. Пара ртов зашептала в уши. Леся кивнула – и как она раньше об этом не подумала, дура.

Ладонь почтальона легонько пихнула в поясницу. Леся заулыбалась и побежала, ветер ударил в лицо, тело перевалилось через заграждение и камнем рухнуло в пятнадцатиметровую пропасть. Будто пытаясь поймать человека, крюк, на который соседка с первого этажа весной вешала кашпо, разодрал ее лицо и вонзился в живот. Леся повисла головой вниз, пришпиленная к балкону. Улыбка исказилась, но не исчезла с обескровленного лица. Ноги, повинуясь земному притяжению, стали загибаться за спину. Крюк изнутри натянул кожу над лобком. Кожа треснула, горячие кишки шлепнулись об асфальт, и Леся упала на них сверху.

Последнее, что она увидела: ночные гости, перегнувшиеся через ограду ее балкона, их черные лица с белыми вкраплениями глаз и зубов.

И добрые призраки не пришли Лесе на помощь.

18

Будильник зазвонил за два часа до восхода солнца. Илья открыл глаза и полминуты смотрел на фотографию с баррикадой. Точно персонаж мультфильма, идущий по воздуху и вдруг осознающий, что трамплин закончился несколько метров назад, Илья рухнул внутрь самого себя, вспомнил, собрался из траченных сном частей и издал торжествующее: хах! Никогда прежде этот возглас не слетал с его уст в пять двадцать три утра.

«Сегодня я навсегда покончу с почтой».

Бодрый и вдохновленный, Илья нарушил привычную последовательность ритуалов. Вместо того чтобы включить чайник-одеться-умыться-почистить зубы, он почистил зубы-умылся-включил чайник-оделся. Обычно он завтракал ближе к семи, сортируя письма, но сегодня прикинул: не побаловать ли себя ранней яичницей? Решил отложить, все равно через час, максимум – два, вернется домой, тогда и поест, а после снова завалится в кровать; безмятежный сон до полудня, и в бой – отсылать работодателям резюме.

Илья забросил в рюкзак трудовой договор, обулся, накинул куртку и выбежал на улицу. Шел по серой, с дождевым блеском, ноябрьской Праге и напевал про мясо и мужиков. В череде помятых лиц на станции метро его помятое лицо было самым воодушевленным. В вагоне поезда ему посчастливилось подружиться с отменным псом породы корги.

– Я сегодня увольняюсь! – сообщил он хозяйке пса.

– Как я вам завидую, – сказала сонная женщина, и корги одобрительно вильнул хвостом.

– На хрен вас, на хрен вас, на хрен, – шептал Илья, шагая ненавистной стезей по направлению к почтамту. Мелкие оконца четырех этажей источали желтый тоскливый свет. В темноте здание напоминало череп многоглазого инопланетянина: колонны галереи, как великанские зубы, впились в плоть города. Зазевавшись, Илья двинулся на красный и был заслуженно отруган из окна проезжающего такси. Велел себе не витать в облаках и не погибнуть на самом старте новой жизни. Вблизи почтамта в Илье зародился тремор от предстоящего разговора с начальством, захотелось покурить, потянуть время. Он повертел в пальцах незажженную сигарету, повторил свое недавнее «хах!» и с высоко поднятой головой вошел на почту.

– Доброе утро! – крикнул он бородатому охраннику, зная, что тот не ответит: ни разу не отвечал.

– Доброе утро и хорошего дня! – отозвался охранник, нарушая традицию. Илья принял это за добрый знак.

Часы показывали шесть ноль пять, и на первом этаже вовсю кипела работа. Мимо продефилировал широко улыбающийся водитель. Похоже, не у одного Ильи сегодня было отличное настроение. Илья замешкался у входа, пытаясь понять, что, кроме радушия охранника и улыбки водителя, выбивается из привычной картины почтовых будней. Догадка ускользнула, не оформившись. Илья пошел по коридору, приглядываясь к открытым дверям и снующим в кабинетах людям. Так в детстве он изучал иллюстрации из серии «найди десять отличий».

«Нет никаких отличий. Очередной день сурка».

«Аквариум» пани Моравцевой был заперт.

«Подожду». Илья оперся о стеллаж, с обратной стороны которого трудился его будущий бывший шестой взвод. Пахло булочками и кофе. Илья смежил веки и тут же их распахнул. Взгляд устремился вверх.

Плесень исчезла. Кто-то раздобыл средство и уничтожил эту дрянь. Чистые плинтусы, чистые пластиковые квадратики подвесного потолка. Запашок порченых продуктов сгинул разом с плесневыми грибами. Ровно светили лампы, из-за стеллажа доносились восторженные голоса:

– Мое же ты золотце!

– А щечки какие! Так и съела бы!

– Нет, вылитый Иисусик!

Илья приоткрыл рот. Он собирался зайти в свою «пещеру», лишь подписав акт об увольнении, – попрощаться. Но ноги – и разыгравшееся любопытство – сами потянули за угол. На ум пришел фильм, к которому Илья все старался приобщить Вику, но Вика теряла интерес на десятой минуте: «Шоу Трумана» с Джимом Керри. Илья почувствовал себя актером, окруженным статистами. Не прячутся ли за стеллажами киношники с аппаратурой?

В центре «пещеры» сгруппировались почтальоны. Они передавали друг другу мобильник, охали и причмокивали, делали все то… чего никогда не делали в присутствии Ильи. Выражали человеческие эмоции.

– Привет, – сказал Илья.

– Чао! – Карел повернул телефон так, чтобы Илья полюбовался сфотографированным младенцем. – У Божедары внук родился.

– Поздравляю… – Илья попрыгал озадаченным взором по сослуживцам. Ленка, Божедара и молодая блондинка поразительно некрасивой наружности – почтальонша из третьего взвода – словно вернулись с морей или побороли продолжительную болезнь. Глаза их блестели, щеки налились румянцем, на красных губах играли полуулыбки. Карел обмотал шею канареечно-желтым платком, закрасил седину и подновил макияж. Теперь он походил не на труп, испорченный бездарным гримером, а на молодящегося рокера-ветерана. Илья вздрогнул, когда из соседней «пещеры» грянул раскатистый хохот.

– Дети со мной не общаются, – сказала Божедара; признание слишком откровенное для замкнутых чехов, не говоря про взвод номер шесть. – Считают меня старой и скучной. Но вот прислали фото внука. Прогресс, да?

– Ага, – сказал Илья, растерянно оглядываясь. На его столе лежала небольшая кучка писем, а центральный стол был пуст.

– С дороги! – весело прикрикнул мужичок из сортировочного цеха. Илья посторонился, пропуская набитую корреспонденцией тележку, – нехотя вошел в «пещеру» своего взвода.

– Ты же знаешь Эвичку? – спросила Ленка. Некрасивая блондинка помахала Илье рукой. – Эвичка будет работать с нами.

– А где пани ведоуци? – Илья озирался на выход, не понимая, как очутился у своего стола и почему держит в руках письма.

– В отпуске, – сказал Карел.

– Я буду вашей пани ведоуци! – Ленка подбоченилась. – Арбайтен!

Илья захлопал глазами и положил конверт в нужную ячейку.

– Банки уже не делай, – сказал ему Карел через голову Божедары. – Банки отдали другому взводу.

– В жопу банки, – сказала Эвичка. – А что у нас на завтрак?

– Гороховый суп, – сказала Божедара, пикая сканирующим устройством.

– Мне бы гуляша.

– Мальчики и девочки, принимайте посылки.

– Не желаем посылок! – шутливо закапризничала Ленка. – Вези обратно!

«Что происходит?» – подумал Илья, а вслух сказал:

– Плесень пропала.

– Кто? – Карел посмотрел на потолок. – А! Ну наконец-то. Могут, если захотят.

– У меня случай был, – сказала Эвичка. – Как-то мой муж…

Илья подобрал бумажный прямоугольник с сердечками и неизменной подписью: «Моей милой Яничке». Какое? Сороковое по счету письмо от романтика-ухажера, которое он доставлял. Вспоминалась первая любовь, как он подбрасывал в почтовый ящик рифмованную анонимку. Пальцы ощутили сквозь конверт что-то твердое, маленькое, круглое. Кольцо!

«Доработаю этот день, – подумал Илья, бережно помещая письмо для неизвестной Янички в ячейку. – Не обязательно дожидаться Моравцеву, отдел кадров примет мое увольнение».

В этот момент, словно прочитав мысли Ильи, пани Влчкова из отдела кадров заслонила тучными телесами проход.

– Пани Весела пришла в себя.

– И как она? – озаботился Карел.

Илья вспомнил старуху, скрючившуюся в туалете, несущую бред про отмычки и что-то про тварей и вместилища. Черные, как угли, глаза, белые и будто светящиеся зубы, ее пальцы на своем носу, губы на своем загривке, ее легкое, как мешок с листвой, тело на своем горбу. Воспоминания заставили поежиться.

– На почту уже не вернется, – сказала пани Влчкова. – Но в целом лучше. Ничего не помнит. – Влчкова посмотрела на Илью. – Не поверила, когда ей рассказали, что она устроила в туалете. Ей очень стыдно. И очень жаль.

– Передавайте ей привет, – выговорил Илья.

– Обязательно, – закивала пани Влчкова. – Вы – славный юноша, пан Саюнов.

– Он – славный юноша, – подтвердила Ленка.

В тот день принтер складывал бумаги аккуратной стопкой. Пенсионерка пани Григорова угостила Илью вафлями, а пенсионерка пани Ногинкова дала двести крон чаевых. Рыженькая из десятой квартиры вышла к почтальону в легкомысленном халате. Семнадцать человек погибли при взрыве бомбы в Багдаде, пятьдесят человек разбились на «Боинге» в Казани, двадцать восемь человек забрало наводнение во Вьетнаме.

У искореженных, исписанных граффити почтовых шкафов в украшенном мозаикой «чинжаке» Илья повернул старомодный выключатель и посмотрел в каморку с мусорными контейнерами. Ему стало смешно: как он мог придумать всю эту белиберду про призраков, едва ли не про заговор с преследованиями – и поверить в это?

«Дурак», – подумал Илья и сплюнул воздухом.

В почтамте, излечившемся от плесени, он перевернул последнюю страницу «уделака», сверился с калькулятором, открытым в телефоне, и недоверчиво улыбнулся. В коем-то веке у него получилось с первого раза высчитать итог.

Он был даже рад, что вечером Леся не сняла трубку, не перезвонила и не обругала его за то, что он так и не уволился с почты.

19

В цветочном магазине на Виноградской Илью замутило от запаха лилий и роз. Продавщица ловко управлялась с ножницами, украшая букеты черными ленточками. В очереди мелькали знакомые лица, приятели и подружки Леси. Кто-то сдержанно кивнул Илье.

Со стеблей гвоздик капала вода. Илья подумал, что впервые покупает цветы для Леси. Он никак не мог понять, с какой стороны прикладывать к терминалу банковскую карточку, с третьей попытки ввел правильный код, вывалился из душного магазина в зачинающуюся метель. Колючий ветер осыпал снежной крупой. Неподалеку от этого места Илья и Леся играли в боулинг. Носили цветы на могилу Гавела и случайно нашли скромную могилу Якуба Шиканедера, восхитительного художника, о котором Илье рассказала Леся.

А теперь Леси нет. Нет ее громкого смеха. Нет привычки с ногами забираться на стул. Нет имен, которые она давала комнатным растениям. Нет памяти о Белграде и замешательства, которое внезапно, посреди светского разговора, на секунду-другую появлялось в ее глазах, словно она не понимала, как оказалась на Земле и что ей с этим всем делать.

Люди шли на кладбище, опустив головы и придерживая капюшоны курток. Плакала какая-то девушка. Ветер отламывал столбики пепла от ее сигареты. Страшницкий крематорий, шедевр конструктивизма, спроектированный архитектором Мезером, пробивался сквозь белый шум непогоды совершенством прямых линий. Не глядя по сторонам, с обвисшими гвоздиками в стиснутом кулаке, Илья прошел между стенами колумбария и чашами с шелестящим в них пламенем и слился с толпой.

О смерти Леси он узнал из социальных сетей. Лайкнул ее фото и только потом увидел черную полоску в углу и текст, написанный кем-то из Лесиных близких. Леся была единственной, кто не бросил Илью из-за выходок Вики. Некогда общая тусовка распалась. Его не простили и не посчитали нужным лично известить о трагедии.

В церемониальном зале бледный свет ноябрьского дня просачивался сквозь высокие узкие окна. По бокам двухметрового катафалка горели четырнадцать электрических ламп в форме веретен. Закрытый гроб стоял на постаменте, под барельефом со скорбящими, навсегда прощающимися фигурами, напротив грозных бронзовых дверей, разделяющих этот мир и тот. Вид Лесиного гроба заставил Илью на миг отвернуться, дыхание сперло, словно его ударили в живот.

У Леси были родинки вдоль позвоночника, шрам на переносице – память о падении с велосипеда, татуировка, которой она стыдилась, – штурмовик из «Звездных войн» на плече.

Леся оставила предсмертную записку. Илья узнал об этом из третьих рук, бомбардируя вопросами ее «френдов». Она написала, что скучает по Деннису и не находит больше радости в жизни.

Ей было двадцать четыре.

За несколько часов до гибельного прыжка она убеждала Илью уволиться и пойти к доктору, рассказывала о синдроме больного здания и хотела выпить рома. А потом у Ильи случились галлюцинации и обморок. Очнувшись, он буквально прогнал Лесю, а ведь она предлагала остаться… Прогнал, получается, в смерть.

Он прокручивал события рокового вечера снова и снова, на репите. Леся была нормальной, обычной, вполне веселой. Илья не мог принять тот факт, что, призывая его самого бороться, она вынашивала план суицида. Проще поверить, что Лесю столкнули с балкона. Но двери квартиры, сообщили Илье, были заперты изнутри. Полиция отмела версию об инсценировке.

«Если бы она осталась, все случилось бы иначе».

Илья протиснулся сквозь толпу, увидел горы цветов, траурные венки, красные лампадки, снимок в рамке. Сфотографированная Леся, загорелая, с обветренными губами, держала в руках бинокль и смотрела в камеру, восторженно улыбаясь. Ветер ерошил ее кудрявую шевелюру. Что такого прекрасного увидела она в бинокле? Явно не свое будущее.

Илья потянул себя за ворот, развязал шарф, упустил гвоздики, и по ним тут же прошагали люди. Подошвы расплющили бутоны.

Илья посмотрел на гроб, умоляя Лесю прекратить этот цирк, прервать эту несмешную шутку, признаться в розыгрыше. Отрывисто вскрикнула какая-то женщина – Илья с трудом узнал в ней Лесину маму. Рыдающие девушки прикрывали ладонями рты и качали головами. Огромный венок в форме сердца висел на лицевой стороне катафалка. Сердце Леси было таким же огромным.

Илья заплакал, не замечая слез. Прижал к губам перстень, безделушку, подаренную Лесей взамен такой же утраченной безделушки. Канцелярская резинка пережимала вены. Илья сорвал ее зло, будто почта была повинна в кончине Леси. Обнаружил еще одну резинку и тоже сорвал.

Люди шли к катафалку. Два года назад умер Лесин друг, вероятнее всего, возлюбленный, пусть Леся никогда и не говорила об этом. Илья представил их вместе, в каком-нибудь небесном Белграде, но картинка не принесла облегчения. От резкого запаха чьих-то парфюмов затошнило. Илья поднял единственную уцелевшую гвоздику, на ватных ногах подошел к постаменту, в горле булькнуло, он положил цветок и попятился.

На экране справа сменяли друг друга фотографии. Леся в школе. В университете. В походе с подружками. На общем фото затесалась Вика. Илья так давно не видел снимков бывшей, что вздрогнул и словно бы отрезвел. Вика и Леся дурачились, играя на надувных гитарах. Потом они исчезли. Одна – из жизни Ильи, вторая – из жизни вообще.

Илья сдавил левой рукой правое запястье, сунул пальцы в рукав и нащупал резинку. Снял ее, провел пальцами по коже. Закатал рукав. Резинки обвивали его предплечье до самого локтя. Почему-то от вида руки, передавленной зелеными резинками, Илью бросило в жар. Он уловил посторонний, настойчивый, прожигающий взгляд, завертелся. Печальные или убитые горем лица Лесиных гостей размазывались по церемониальному залу, как масло по хлебу. Никто из них не обращал внимания на Илью.

Ногтями он соскреб тугие резинки с руки. Посмотрел на экран, увидел самого себя, ставящего Лесе рожки.

«Лесич, – подумал он, чтобы снова вызвать слезы: со слезами из организма будто бы выходил ужас, не весь, но та его часть, которая грозила свести с ума. – Почему ты не поговорила со мной? Почему ты меня бросила?» Но сосредоточиться на одностороннем разговоре с мертвым другом не получилось, чесалась рука, Илья опять закатал рукав.

Дюжина канцелярских резинок окольцевала руку, образуя уродливые волосатые складки. У Ильи отвисла челюсть. Он поднял глаза и столкнулся с презрительными взглядами нескольких девушек и парней. Они пялились на него так, словно он расчесывал дыры от внутривенных инъекций или даже кололся при всех.

Илья дернул рукав вниз, повернулся к постаменту, но продолжил искать резинки под тканью – находил их, срывал и ронял на плитку. Он не мог остановиться, а резинки не кончались и скапливались у ног, на ботинках зелеными цепнями, ленточными червями. Илья покосился на женщину, переборщившую с духами. Ее белое лицо покрывали круглые отпечатки штампов. Левый глаз женщины вытек и засох на проштампованной щеке розоватой кашицей, правый вперился в катафалк. Илья отпрянул, врезался в пожилого мужчину, у которого не было носа, а были гноящаяся дыра на плоском лице и наклейка «вернуть отправителю» на лбу. Мужчина смотрел мимо Ильи, выдувая из дыры сопли, в которых увязли мошки. За уродами стояла голая девушка без грудей – груди отрезали, а лицо забинтовали красной лентой, какую Илья лепил на посылки с поврежденной упаковкой. Из щели в витках ленты таращился немигающий глаз, а ниже торчал единственный желтый зуб.

«Мне нужен врач, – подумал Илья. – Я болен, очень сильно болен».

Он дернулся к выходу. Люди… существа, набившиеся в церемониальный зал, не расступались. Илья напоролся на женщину, лысый череп которой оброс моллюсками, а поперек лица зияла щель для писем. Он отпрянул и уперся в мужчину, у которого вместо головы был уличный почтовый ящик с распахнутой дверцей, и в полом железном чреве ползали гусеницы, медведки и водяные клопы.

– Прочь! – простонал Илья по-русски. Повернулся к постаменту и увидел, что украшенные крестами бронзовые створки врат разомкнулись, явив непроглядный мрак, и гроб уезжает в эту изначальную тьму; деревянная коробка с телом, возвращающимся к отправителю.

– Убирайся отсюда, – сказали Илье на ухо, раньше, чем гроб с Лесей окончательно канул в темноту. Смутно знакомый парень без вопиющих дефектов во внешности смотрел на Илью с нескрываемым омерзением. – Вали. – Парень указал на выход. – Наркот галимый.

Илья не нашел в себе сил возражать. Он побрел к отворенным дверям. Толпа расступалась, шушукаясь, кидая осуждающие взоры. Изувеченные создания пропали, вернулись в свой ад внутри головы Ильи. Притаились до подходящего момента.

На улице завывал ветер. Ранние сумерки окутывали район с романтическим названием Винограды. Пылали факелы Страшницкого крематория. Илья понятия не имел, сколько требуется времени, чтобы огонь уничтожил труп. Останется ли от Леси горстка костей, или и кости рассыпятся в печи? Ее волосы загорятся первыми… ее волосы…

Илья побрел по рельсам, обхватив себя руками и мелко дрожа. На трамвайной остановке сел и привалился спиной к ограде. Он стучал зубами и смотрел на творение архитектора Мезера, пожравшее тысячи тел. Кто-то подошел к нему вплотную: ботинки, отороченные мехом, голубые джинсы на женских ногах. Илья не поднял глаз, заранее зная, что увидит очередного пациента лепрозория, экспонат кунсткамеры, фею отложенного в долгий ящик наркотического трипа.

Он зажмурился и посчитал до пяти. Когда он разлепил веки, рядом на корточках сидела Вика. Снежинки пикировали на ее волосы, теперь короткие и русые.

«Ты настоящая?» – спросил Илья телепатически.

Вика ответила вслух:

– Ну вот. Оставила тебя на минуту, а ты взял и сошел с ума.

– Что ты тут делаешь? – Илья обрел дар речи.

– То же, что и ты, – сказала Вика, глядя на него сочувственно. – Прощаюсь с Лесей. – Она протянула руку, но он вжался в ограду. – Что с тобой? Ты под кайфом?

– Нет, я чист. – Он встал, она встала вслед за ним. – Я больше не употребляю.

– Хорошо. Я тоже. – Вика сощурилась от порыва ледяного ветра. – Пойдем куда-нибудь. Поболтаем в кафе.

– Не о чем болтать.

– Ну, брось. Как ребенок, ей-богу.

Восемнадцатый трамвай подкатил к остановке.

– Просто сбежишь? – Вика вскинула брови – пражский призрак, из числа тех, что обитают в заброшенных зданиях, в пыльных номерах гранд-отеля «Европа», под лестницами заколоченного вышеградского вокзала или виллы Таубера. Порой Прага выпускает своих призраков порезвиться.

Илья шмыгнул в трамвай. Двери закрылись. Трамвай тронулся. Повиснув на поручнях, Илья смотрел, как за окном уменьшается фигура Вики.

20

Илья убедился, что мама уснула, надел шорты и выскользнул из квартиры. Недавно ему исполнилось четырнадцать лет, и он был отчаянно влюблен. Любовь проворачивала какие-то щекотливые штуки в его солнечном сплетении, вызывала дрожь в коленях и потливость, спирала дыхание, а еще способствовала вдохновению. В кармане Илья лежал конверт, который он, правша, специально подписал левой рукой: «Для Ольги Д.». Друзья засмеяли бы, узнай, что он сочинил стихотворение – неделю корпел над рифмой, два часа вырезал из маминых журналов буквы и слога, склеивая свой шедевр. С виду получилось что-то вроде требования о выкупе, какие показывают в фильмах. Круто получилось, считал Илья.

Оля жила этажом ниже. Всегда там жила, но лишь этим летом Илья рассмотрел ее по-настоящему и вместо Ольки Доски, лопоухой и носатой, узрел самую красивую, самую прекрасную во вселенной девушку: изумруды глаз, жемчуг зубов, кунжут веснушек. Рядом с ней он чувствовал себя то невесомым воздушным шариком, то кем-то несуразным, от собственной тяжести погрузившимся в землю, типа деревянного медведя с детской площадки.

Илья сканировал взглядом дверь Олиной квартиры, мысленно прошивая кожзам и древесину, проникая в святая святых – спальню объекта любви. Он гостил у Оли пару раз, и было несложно смоделировать обстановку: куклы на подоконнике, Гвен Стефани и Эминем на плакатах, кресло леопардовой расцветки, и он бы сидел в этом кресле и наблюдал, как Оля спит. Его лицо было бы взрослым и грустным, он ушел бы под утро, за час до Олиного пробуждения, путник с котомкой, полной невысказанных слов.

Скоро они попрощаются навеки. И разлучит их не соперник: соперника Илья теоретически мог поколотить. Их разлучит мама Ильи. Потому что его мама нашла мужчину, натурального иностранца, и поставила сына перед фактом: осенью Саюновы навсегда переезжают в Прагу. Без бабушки с дедушкой. Без Вадьки с Юркой. Без Оли с ее изумрудами, жемчугом и кунжутом.

Эмиграция была бы соблазнительна, захомутай мама американца. Но чех? По имени Гонза? Повар-кондитер? Волна патриотизма захлестнула Илью, он заранее скучал по Днепру, каштанам, Бессарабскому рынку, он не хотел переезжать в страну, о которой вообще ничего не знал, кроме того, что там производят автомобили «Шкода» и играют в хоккей. Никто из его любимых актеров, музыкантов и писателей не был чехом. Ни Уилл Смит, ни Михаил Горшенев, ни Джон Рональд Руэл Толкин. Существовало ли на свете место скучнее?

Илья прервал ментальную связь с дверью Олиной квартиры и продолжил спускаться по лестнице. «Как можно жить без всего этого?» – размышлял он, глядя на непристойные надписи, исчеркавшие побелку. Мама убеждала, показывала фотки какого-то моста и какого-то замка, мама, работавшая в проектном бюро, восторгалась архитектурой Праги, но он не желал слушать про готику и барокко. А мама, в свою очередь, не желала слушать про патриотизм Ильи. По-хорошему или по-плохому, будет, как она сказала, в восемнадцать Илья сможет вернуться в Украину, а пока «не порть мне нервы и лучше полистай чешские комиксы, которые прислал тебе дядя Гонза». Язык достаточно простой, сказала мама, ты быстро освоишь.

Илья был в отчаянии. Выручало одно: отчаяние словно бы украшало его, делало суровее и смелее. Вдруг и Оля заметит, что он уже не тот мальчик, с которым она лепила куличики в песочнице? Не сможет жить без его печальных глаз, переедет следом в дурацкую Чехию…

В голову забирались мысли о чешской школе, новых одноклассниках, не говорящих ни по-русски, ни по-украински, о том, что он больше не увидит бабулю с дедом и так никогда и не признается Оле в любви. Мысли были навязчивыми мухами, Илья отмахнулся от них своей поэзией, в тысячный раз прочел по памяти:

Когда смотрю я на тебя,

Я в зеркало смотрю как будто,

Ни с кем не чувствую я так себя,

Ты одна мне даришь чудо.

«Чудо», – повторит Оля и прижмет к сердцу анонимное стихотворение, склеенное из статей об архитектуре. Догадается ли, кто автор? Иногда Илья представлял, что догадается сразу, иногда ему нравилось оставаться неизвестным поклонником.

Резиновые сланцы шлепали по ступенькам. Цель – почтовый ящик Оли – была почти достигнута.

Пусть я не принц и не богач,

Я не жду от тебя ответа.

Но знайте, Оленька Доскач,

Украли душу вы поэта.

Илью не смущало, что он обращался к Оле то на ты, то на вы; поэты, такие, как Горшок и Шевчук, сами создавали правила стихосложения. Он гордился рифмой «богач-Доскач», ради которой пришлось поменять ударение в фамилии возлюбленной. Он подумывал о самоубийстве и о том, как запоет мама, лишившись единственного ребенка, и осознает ли Оля, кого потеряла.

«Чехия! – чихнул Илья мысленно. – Лучше сдохнуть!»

Он спрыгнул со ступеньки, как в пропасть, и приземлился на бетон. Панельный дом спал, лунный свет смешивался со светом уличного фонаря и, фильтруясь сквозь грязное окно подъезда, озарял стены со знакомыми сызмальства трещинками и крапчатый пол, но оставлял в тени металлическую секцию на тридцать шесть почтовых ящиков, выкрашенную в болотно-зеленый цвет.

На миг Илья забыл, зачем вышел в подъезд. Внутри него что-то засвербело, зачесалось, не любовь, а нарастающее ощущение, что все не взаправду. Чехия… мама… дядя Гонза, которого в две тысячи десятом доконает курение.

«Откуда я это знаю?» Илья потер лоб. Сосредоточился, вынул стихи из шорт и шагнул к ящикам. Слева, за мусоропроводом, кто-то шевельнулся…

«Это то существо из подвала почтамта, который я посещал во время приступа».

Кто-то тихонько фыркнул, как батарея газового отопления, когда в ней зажигается пламя.

Илья вздрогнул. Он не бывал в подвалах почтамтов, раз уж на то пошло, он понятия не имел, какие звуки издает газовая батарея. Он должен бросить письмо в ящик и идти домой…

…В то огромное и мрачное здание, где бледные люди сутулятся над стопками желтоватой бумаги.

Вурдалаки…

Нет, «уделаки». Почтальоны называют эти документы «уделаки», производное от ÚDL – úhrny dodací listek.

Незнакомые слова и образы, и хуже всего – чужой опыт – заполняли Илью, как конверты – почтовую тележку. Железная секция внезапно завибрировала, затем затряслась, словно своенравная стиральная машинка. Струйки цементного порошка полились на пол. Залязгали створки. Илья хотел попятиться, но мышцы не подчинились ему. За трубой заскрежетало. Почтовый шкаф перекосился; из щелей для корреспонденции хлынул свет.

«Это сон», – понял Илья с облегчением.

«Мне не четырнадцать, мне двадцать три, и я уже много лет живу в Чехии. Omlouvám se, Оля Доскач».

Паралич прошел. Зная теперь, что он в безопасности, дома, в постели, Илья приблизился к ящикам. Шкаф прекратил клацать металлическими челюстями, но продолжал источать свет. Илья посмотрел на мусоропровод, а затем – в щель для писем.

За ящиками, за бетоном была огромная комната, а в ней люди, почтальоны с его работы. Они сгрудились вокруг чего-то похожего на большую кровать. Илья прижался носом к железу.

И вспомнил – с этого разрушительного воспоминания начиналось каждое его утро в течение последних десяти дней: Леся покончила с собой.

Мертвая Леся лежала на алтаре, на ворохе писем внутри его сна. Почтальоны расступились, чтобы он мог видеть безмятежное лицо, покрытое тонким слоем золотой краски, одеяло из конвертов, подушку из посылок, на которой покоилась Лесина голова.

Чиркнула спичка.

– Стойте! – Илья просунул пальцы в щель и затряс перекошенный почтовый шкаф. – Не делайте этого!

Карел посмотрел на Илью, озаренный пламенем спички. Спичка упала, и бумага мгновенно воспламенилась, огонь охватил тело на алтаре. Затрещали волосы. Почтальоны воздели кверху руки, они не двигались, но их тени бесновато плясали на стенах, фосфоресцировали их глаза и удлиненные зубы в их открытых алчных ртах. За трубой позади Ильи существо издало довольный клекот. Илья проснулся от собственного кашля, будто надышался гарью во сне. Вонь горящих волос медленно покинула спальню. Часы показали пять двадцать три. Зазвонил будильник.

21

Лампы под высоким потолком издавали шуршащий звук, словно кто-то прочищал светодиодные трубки проволокой. Бетка провернула в замочной скважине ключ, заперла музей и взбежала по ступенькам. Коридоры природоведческого факультета пустели. В окнах сгущались сумерки, студенты покидали лектории. Пробежали, звонко щебеча, девчонки с рюкзачками.

Коридоры представляли собой мрачноватые проходы, разделенные решетчатыми перегородками. Между кабинетами висели картинки с динозаврами и стояли массивные шкафы – Бог знает, что в них хранилось. Под стеклами стендов содержались куски пород, камни с отпечатками вымерших растений и челюсти исполинских зверей. Комнатные растения припадали пылью в кадках, а батареи центрального отопления и тонкие жилы труб выглядели такими же древними, как фрагменты ископаемых членистоногих в шлифе.

Бетка прошла мимо туалетов. Она смотрела в экран мобильника и улыбнулась сообщению от Криштефа. Возлюбленный написал, что заберет ее из университета, как только пробьется сквозь пробки.

«Ризотто, – подумала Бетка, наматывая на палец локон. – Рис есть, шампанское купим по дороге. Романтический ужин… свечи…»

Она присела напротив аудитории. К двери шутник пришпилил листок с изображением перечеркнутого велоцираптора. Бетка запустила игру и шинковала фрукты, водя по дисплею пальцем. По крапчатому полу проползла тень. В поле зрения возникли мешковатые штаны и «убитые» ботинки. Кто-то сел на соседний стул. Вспомнилась картинка из Интернета: туалет с кучей писсуаров, но настырный человечек выбирает тот единственный, возле которого уже справляют нужду.

Бетка почувствовала, что на нее смотрят в упор. Она повернула голову. Взгляд поднялся по женским, в цыпках, рукам, сжимающим стопку журналов о геологии, по знакомой с детства почтальонской форме. Средних лет незнакомка вывернула шею и обратила к Бетке мучнистое лицо, на котором застыла уродливая гримаса. Губы почтальонши растянулись в неподвижной маниакальной ухмылке. Ее зубы… светились.

Бетка отпрянула и вскочила на ноги. Почтальонша последовала ее примеру. Журналы полетели на пол. Растопырив руки, женщина со светящимися зубами двинулась к Бетке.

«Что происходит?»

Бетка побежала. Сумочка съехала с плеча. Стук подошв эхом разносился по зданию. Бетка глянула через плечо и обмерла.

Почтальонша неслась за ней, как бешеная собака. Белые точки глаз прыгали, размываясь. Ухмылка не сходила с бескровных губ. Из аудитории за спиной почтальонши вышла и зашагала в вестибюль ничего не заметившая стайка студентов.

Бетка свернула к лестнице, пытаясь на ходу позвонить Криштефу. Телефон, который она столько раз неосторожно роняла, завис. Бетка слетела по лестнице и выхватила ключи. Металл царапнул о металл. Скользнул в скважину. Замок послушно щелкнул. Бетка нырнула в музей, захлопнула дверь и провернула ключ.

Баба в светящихся линзах, явно неадекватная, осталась снаружи.

«Надеюсь, она не нападет на студентов».

Учащенно дыша, Бетка попятилась к экспонатам. Старые знакомые – крокодилы, ихтиозавры, птеродактили, гигантские многоножки и стрекозы – придали сил. Бетка успела улыбнуться – недоверчивая улыбка человека, выбравшегося живым и здоровым из незаурядной передряги.

Музейная дверь открылась. Почтальонша влетела в помещение, протянув к закричавшей Бетке руки. Ее пальцы напоминали птичьи когти, в раззявленном рту фосфоресцировали удлинившиеся зубы. Крик Бетки прервался. Разум затуманился, взор застила тьма, в которой сверкали две звезды: глаза твари, облачившейся в почтальоншу… в женщину.

Когда коллега Бетки отпер музей и впустил внутрь ее взволнованного парня, Бетка была там. Кожаный ремешок передавил горло. Она использовала скелет тираннозавра как виселицу. Бетка болталась в петле под нижней челюстью ящера и выглядела умиротворенной.

22

Долгий тоскливый ноябрь закончился, и первого числа чехи зажгли свечу на рождественском венке и две свечи спустя неделю. Близилось третье предпраздничное воскресенье, тринадцать пустых окошек адвентного календаря, тринадцать съеденных конфет, двадцать восемь дней, как Лесю предали огню. Боль притуплялась, от депрессии, как ни странно, спасала именно почта: ее ритм, ее порядок, последовательность ритуальных действий. Илью больше не терзали кошмары наяву. Приступы паранойи ушли с осенью. Воспоминания о босховских или гоголевских тварях, которые привиделись ему в церемониальном зале Страшницкого крематория, были такими же блеклыми, как воспоминание о давнем дурном сне. Иногда ему казалось, что и встреча с Викой на трамвайной остановке была дурным сном, частью галлюцинаций. Он ничего не сказал маме, а больше он ни с кем не общался. Даже со шкафом не разговаривал: от греха подальше.

Он плыл по течению к одинокому Новому году, вечерами смотрел сериалы: «Агенты Щ.И.Т.», «Оранжевый – хит сезона», «Карточный домик». Заполнение «уделаков» перестало быть проблемой, и, хотя он изредка совершал ошибки, почтальон Ливанов, натаскивавший новичков, был прав: со временем работа перестала казаться каторжной. Меньше болела спина и, даже с учетом рождественских рассылок, быстрее пролетала прогулка.

Прага нарядилась, сделалась еще краше. Зазеленели, зазолотились елки в фойе супермаркетов и на средневековых площадях. Пан Вейгел, домовладелец, похвастался, что у его внука-маклера появилась девушка. В Киеве протестующие захватывали административные здания, блокировали улицы и воевали с ОМОНом. Бывшие одноклассники и друзья детства постили видео с митингов. Оля Доскач, которой подросток Саюнов посвятил анонимные стихи, сфотографировалась на фоне баррикад и горящих шин. Для Ильи тот мир, тот Киев был дальше, чем «Вояджер» от Земли.

Сильнее всего он радовался, что в день Лесиной кремации не остался с Викой, не позволил ей проделать в броне брешь. А фантазии – что случилось бы, если бы он остался, – были только фантазиями.

В пятницу, в тысяче четырехстах километрах от Майдана и Антимайдана, Илья взволок пустую тележку по ступенькам, как пса за шкирку. В безоблачном небе светило солнце, температура поднялась до плюс пяти, письма нашли адресатов, и Илья напевал что-то из «Люмена», думая о предстоящей встрече с мамой, о вечерних сериалах и пиве с килькой из русского магазина.

Единожды удивив Илью устранением антисанитарии и резкой сменой настроения сотрудников, почтамт вернулся в привычное наполовину летаргическое состояние. Так, читал Илья, перед смертью у больных холерой на щеках появлялся прелестный румянец. Серые пятна вновь расползлись по потолку, а почтальоны, как и прежде, выполняли работу молча, угрюмо и качественно. Илья перестал обращать внимание на запахи, плесень и отчужденность коллег. В глубине души он сроднился с убогой обстановкой почтамта и с его убогими обитателями. В конце концов, он сам был убог.

Илья прошел мимо туалета, в котором месяц назад столкнулся с обезумевшей пани Веселой, ныне пребывающей на заслуженном отдыхе. За приотворенной дверью отчаянно мигали барахлящие лампы.

– Пан Саюнов! – окликнули из кабинета слева. – Зайдите на минутку.

Илья отпустил ручку тележки, всю черную от окурков, которые он об нее давил, и вошел в кабинет. С постера белозубо улыбнулся Элвис Пресли. Пани Моравцева стояла у окна, спиной к Илье, изучая проезжую часть или отпечатки жирных ладоней на стеклах. Пани Влчкова неповоротливо встала из-за стола.

– Быстро справляетесь, – похвалила она, кивнув на круглые настенные часы. – Ваш взвод еще на прогулке.

– Сегодня было мало фирм, – поскромничал Илья.

– У вас какой рост? – с места в карьер осведомилась пани Влчкова.

– Метр семьдесят пять, кажется.

Пани Влчкова вытащила из кармана тканевую рулетку.

– Не бойтесь, это не больно. Выпрямьтесь. Размер футболки?

– Эм… нет, эска. – До Ильи дошло. Ему собирались пошить форму. Он был единственным в отделении, кто носил письма в повседневной одежде.

– Метр семьдесят три, – сказала пани Влчкова. – Брюки?

– Не знаю. Я меряю обычно.

Пани Влчкова опустилась на одно колено и приложила линейку к штанине Ильи.

– Сегодня в полночь, – сказала она, – заканчивается испытательный срок.

– Правда?

Сверху Илья видел лысину на темечке пани Влчковой, полянку с шишечкой жировика по центру.

– Вам дадут одежду и именную печать, – сказала женщина, поднимаясь и ковыляя к столу, чтобы записать в блокнот данные своего маленького исследования.

– В понедельник? – спросил Илья.

Вместо ответа пани Моравцева сказала, не отрываясь от окна:

– Вы хороший почтальон, пан Саюнов. Чаще всего новички не выдерживают испытательный срок. Не подходят под наши требования или сами увольняются.

– О… я рад. – Он не знал, рад ли. В груди что-то неприятно шевельнулось. Он представил себя дряхлым стариком, продолжающим таскать тележку… нападающим на молодого коллегу в туалете. Именная печать и форма не обязывали его связывать жизнь с почтой. Но внутренний голос твердил о непоправимых переменах.

– Это честь – влиться в нашу семью, – сказала пани Моравцева.

– Подарить себя чему-то большому, – сказала пани Влчкова.

– Понять, что то, чем ты дорожишь, – это хлам по сравнению со служением.

– Аминь, – сказала пани Влчкова.

Женщины замолчали. Одна смотрела в окно, другая чиркала карандашом в блокноте.

– Ну я пойду, – замялся Илья. Начальницы словно забыли про него. Он вышел в коридор, хмурясь. Подумал: «Чудно́. Влчкова сказала, в полночь заканчивается испытательный срок. Не завтра, не в понедельник, а почему-то в полночь…»

Почтамт стучал печатями, пищал сканерами, скрежетал своими желтыми зубами – принтерами. И если бы он не был звеном в цепи государственной, всем известной организации, Илья заподозрил бы, что по ошибке угодил в секту.

23

С мамой Илья встретился на Желивского, в ста метрах от могилы Кафки. Мама была не одна, а со своей золовкой Дагмарой – сестрой покойного супруга. Дагмара поцеловала Илью в воздух возле щеки и заметила, что он сильно осунулся. Защищая сына, мама рассказала о его тяжелом, но таком полезном труде.

Декабрь не баловал снегом. Температура и ночью не опускалась ниже нуля. Старожилы вспоминали былые зимы – санки, снежки, снеговики; пражане, которым было за семьдесят, как Дагмаре, еще помнили коньки на Влтаве.

Илья показал женщинам небольшую елочку, упакованную в сетку, и они хором похвалили его выбор.

– Гонзочке понравится, – сказала мама.

– Он говорил, Рождество без елки – не Рождество, – сказала Дагмара.

Илья подумал, что отчиму давно безразличны хвойные деревца, но вслух, конечно, ничего не сказал.

– Я игрушки купила. – Мама позвенела пакетом. – Поставим елочку на могилу, нарядим, будет у Гонзочки праздник.

Илья с грустью вспомнил, как в первые недели переезда притирался к отчиму, был колючим и взбалмошным, и как отчим во всем ему потакал, старался угодить и знакомил с чешскими традициями. Дядя Гонза больше не зажжет свечу на адвентном венке, не закурит сигару у камина, не будет подпевать Карелу Готту. Праздники – они для живых.

– У вас плащик новый, – сказала Дагмара маме. – Такой модный.

– Сейчас расскажу, где я его достала! – Мама взяла пожилую золовку под руку, и они пошли к кладбищу. Илья закинул елку на плечо и последовал за ними.

Ольшанское кладбище – на самом деле двенадцать отдельных кладбищ – занимало площадь в пятьдесят с лишним гектаров, на которых обрели покой два миллиона человек: жертвы чумы и жертвы дрезденской битвы тысяча восемьсот тринадцатого года, красноармейцы и их враги власовцы, чешские легионеры и добряк Гонза, коллекционировавший модели троллейбусов, любивший пельмени, яркие носки и маму Ильи. Мама, подумал Илья, тоже однажды поселится здесь, возле мужа и мужниных родителей. А он купит на торгах елку для мертвых.

– Тут Ян Зейер лежит, – сказала мама. – Сынок, ты знаешь Зейера?

Илья порылся в памяти.

– Архитектор эпохи Ренессанса?

– Неоренессанса, – поправила мама и сказала Дагмаре горделиво: – Он знает. Светлая голова.

Закаркали вороны. Мама с Дагмарой болтали о скидках. Илья не вслушивался, он засмотрелся на некрополь. Вокруг топорщились, льнули друг к другу, кучковались, как заговорщики, могильные плиты. Порой под ними зияли дыры, поражающие интимностью норы, ведущие прямиком в оббитые тафтой сундуки с бренными останками, грудными клетками, сердитыми черепами. Взор увяз в мешанине надгробий, многие из которых пали ниц или, притомившись, легли на соседей. Кладбище бахвалилось своими сокровищами, выставляло, как на некрофильской ярмарке: рыжие от коррозии кресты и истлевшие металлические розы, масонские символы в треугольных нишах и роскошные грибницы у подножья часовни на круглой площади, покосившиеся стелы и просевшие в червивую почву тумбы. В граните, оберегающем захоронения, в глыбах саркофагов чернели оконца, глазки, натолкнувшие Илью на странную, неуютную мысль: мертвые любят подглядывать.

Расстояние между Ильей и женщинами увеличилось. За решетками внутри фамильных склепов вырисовывались алтари, облепленные воском и свечными огарками. Тут были сороки, клюющие из мисок; спартанская простота безымянных захоронений; новенькие цепи на вратах угрюмого готического мавзолея; затхлый воздух, дохнувший из сводчатого пространства погребальной камеры, к которой Илью потянуло необъяснимое любопытство, и он сильнее отстал от своих женщин.

Тут были скорбящие ангелы у последних пристанищ ведьм, разбойников и палачей; проникающая в поры сырость; купидоны на могиле малышей, задавленных родной матерью; латынь, улитки и мокрицы; нечто похожее на пулевые отверстия в волглом песчанике и нечто похожее на козла, вставшего на задние ноги, чтобы осквернить захоронение.

Илья обернулся. Лужок за усыпальницами был пуст. Ни единого прямоходящего парнокопытного. Илья поискал взором маму и Дагмару, но они скрылись с глаз. Елка заскребла деревянной культей по асфальту, Илья снова забросил ее на спину и двинулся по аллее, мимо оссуариев, задушенных корнями, Девы Марии с отколотым лицом, изувеченного знаменосца, несущего вахту над давно сгнившей домовиной всеми забытого воина. Потревоженные кошки грациозно спрыгнули с усыпальницы. Ясени за оградками царапали небо скрюченными ветвями.

Илья много раз бывал здесь: у отчима, Кафки, у военного мемориала на Девятое Мая. Он любил прогулки по кладбищам, но отчего-то сейчас, среди белого – серого – дня, его бросило в жар. Он казался себе человеком, с которого сняли шкуру: забытое чувство, связанное с опытом наркотического похмелья. Приступ агорафобии после бессонной ночи с Викой.

В него бросались со всех сторон: мусорные контейнеры, набитые венками и пластиковыми лампадками. Витки колючей проволоки, острые пики забора, бронзовые кольца, чтобы при необходимости поднять многотонную плиту и выпустить скребущихся. Безглавые големы погостов, настежь открытые, зазывающие внутрь себя склепы, завывающие отверстия (просто сквозняк!). Запашок падали и церкви.

Илья остановился, чтобы перевести дыхание. Потянулся было к телефону, чтобы шутливо спросить маму, не потеряла ли она кого, но увидел стену, напичканную урнами с прахом, за которой, вспомнил он, находилась могила дяди Гонзы. Дурацкая паранойя отступила. Даже стало светлее: солнце выкатилось из-за туч.

Илья пошел вдоль стены, желая поскорее покончить с поминальными ритуалами. Принести отчиму елку…

«…а если адресата не будет дома, – учили на курсах почтальонов, – оставить квитанцию».

Солнце слепило, и стена колумбария показалась прищурившемуся Илье почтовым шкафом. С выцветших фотографий смотрели мертвые. У мертвых в их застекленных ящиках было приданое: искусственные цветы, фарфоровые зверушки, накрахмаленные салфетки, просьба оплатить аренду гробового места. Илья увидел Лесю, и сердце пропустило удар.

Лесина голова – обгоревшая, с чертами лица, оплывшими, как воск, но все равно узнаваемыми – была заточена за грязным стеклом. Зажаренные губы склеились. Волосы облепили череп безобразными черными перьями. Левая глазница была пуста, а из правой торчал «пипак» – почтовая кнопка SOS.

– Сынок! Ты чего там застрял?

– Иду, – проскрипел Илья. Он набрался мужества и снова посмотрел на стену колумбария. Он ошибся, решив, что галлюцинации сгинули с осенью. То, что он принял за Лесину голову, было урной, рисунком трещин и потеками извести на стекле.

Или Леся явилась ему среди праха и тлена, чтобы о чем-то предупредить.

24

Расставшись с Дагмарой, Саюновы поехали на станцию имени физиолога Ивана Петровича Павлова. Илья предложил маме еще немного прогуляться. Он боялся, что эта встреча будет последней: страх, не поддающийся рациональному объяснению, но гложущий изнутри. При этом Илье удавалось маскировать свои истинные эмоции. Он умудрялся шутить и восхищаться архитектурой, был взвинчен, деятелен и слишком улыбчив для человека, видящего отрезанные головы. А впрочем, возможно, с такой улыбкой люди и сходят с ума.

Держась под руки, Саюновы дошли до неоготического костела святой Людмилы. У подножья массивной лестницы стояли палатки и роились люди. На решетках истекали соком сосиски, доходили до кондиции румяные пышки с козьим сыром, нож стесывал мясо с крутящегося на вертеле «вепрева колена». Сладкоежки предпочитали засахаренные орехи и псевдотрадиционные «трдельники», взрослые грелись горячим вином, а дети – какао. Площадь пахла мясом, кипящим во фритюрницах маслом, корицей и рождественскими свечками-франтишками.

Неспешно курсируя от палатки к палатке, Саюновы запаслись шерстяными носками, елочными игрушками и прочей мелочью, которую мама раздарит друзьям, а после ели картонными вилками хрустящую рыбу, прожаренную во фритюре. Говорили о маминых проектах и Януковиче. Илья считал, что «Беркут» подавит восстание, а мама предрекала вступление Украины в Евросоюз в пятнадцатом, максимум, году.

– А твои все мотаются, – сказала мама. Илья обернулся в направлении ее взгляда – на желтый фургон чешской почты, идущий с Площади Мира на Югославскую. – Как работа? – спросила она.

Он стал отшучиваться, рассказывать о забавных фамилиях адресатов: «Пан Достал и пан Ломик на одном ящике, такой угрожающий ящик, ломик он достал!» Мама не улыбнулась, а провела пальцами по щеке Ильи и проговорила печально:

– Береги себя, сыночек. Не нравишься ты мне.

– Дожились. Родной матери не нравлюсь.

– Не натвори бед, умоляю.

– Мам, я в порядке.

– Надеюсь, сын.

Мама уехала в четыре. Илья бесцельно блуждал по городу, пересаживался из трамвая в трамвай, шел, сунув руки в карманы, машинально перебирая пальцами квитанции, забытые в куртке. Вечерняя Прага раскладывала перед ним богатства: железные веера решеток в полукруглых проемах над коваными дверьми, сиреневые стены нависающего над Малой Страной Града, запертые воротца винарни, бермудский треугольник крохотной площади с тремя лавочками и тремя деревьями. Звон колоколов, нагнавший в проулке. Пивница «У Гроха», наполненная звоном кружек, смехом и недоступным счастьем – свободных мест нет. Илья петлял, повинуясь прихоти средневекового лабиринта. Каталогизировал город, словно бережно подносил к сканирующему устройству: дымок из печной трубы; дымок с запахом ямайки из форточки дома, в котором жили чародеи и звездочеты; глазурованные купола и окаменевшая пена собора Святого Микулаша; человеческий прах под ногами на месте костела и кладбища, ликвидированных по приказу императора Йозефа Второго. Уже в девяностых часть костей вывезли, но не все.

Голову Ильи занимали обгоревшие головы, старые кости, плесень, моргающие лампы под потолком почтового отделения, разные странности, происходившие с ним этой осенью; стертая грань между снами и бодрствованием, силуэт за мусоропроводом, старуха в туалете, Карел в подвальной кухне. Подобно тому, как иные люди, например Леся, глядя с высоты, например с балкона, представляют себя падающими, Илья представил, что он садится в трамвай, доезжает до грузного здания, приподнявшегося на сваях, поднимается по лестнице, кивает окаменевшему охраннику, входит в вытянутое, разграниченное стеллажами помещение, в котором никогда не прекращается сортировка писем, садится за свой стол и приступает к работе.

Илья вообразил, что за ним по пятам следуют коллеги: Карел, Божедара, некрасивая Эвичка. Пани ведоуци прочла его мысли, узнала, что он колеблется и подумывает об увольнении, и послала почтальонов наказать предателя. В прошлое воскресенье, будто ему мало писем, Илья посетил музей почты и видел среди экспонатов антикварный сигнальный рожок и компактные пистолеты, которыми защищались от грабителей курьеры девятнадцатого столетия. В фантазии Ильи такими пистолетами были вооружены Карел и компания; пристрелят ренегата у дома палача Пипергера и задуют над трупом в рожки. Погребальный гул медных рожков разнесется по извивам пустынных улиц…

Но Мала Страна выпустила путника к Мосту Легии, живого и невредимого. Опасность поджидала совсем в другом месте.

Илья вошел в подъезд, на ходу листая новостную ленту, всматриваясь в задымленный, сердитый и громыхающий Киев. На втором этаже он остановился, чтобы прочесть что-то о слезоточивом газе. Лампочка погасла, решив, что светить уже не для кого. Когда Илья оторвался от телефона, подслеповатый после яркости экрана, он обнаружил, что дверь квартиры, которая принадлежала покойной пани Леффлеровой, приотворена и кто-то выглядывает из прихожей.

– Добрый вечер, – сказал Илья темной фигуре.

– Привет, – сказала Вика.

У Ильи перехватило дыхание. Пришла мысль: «У них есть отмычки ко всем замкам». Илья хлопнул ртом и, будто отрицая существование бывшей девушки, трусливо взбежал по лестнице, этажом выше ворвался в квартиру, заперся, привалился спиной к дверям. Пульс зашкаливал. Илья воздел глаза к потолку, послал наверх просьбу о помощи.

В дверь постучали.

Илья отлип от дерматиновой поверхности и прильнул к глазку. Вика помахала рукой снаружи. Ангелоподобная демоница в толстовке с диснеевским Винни Пухом.

– Ты ведешь себя глупо, – сказала она спустя полминуты. – Я все равно не уйду.

Он набрал в легкие воздух и отпер дверь.

25

– У тебя мило, – сказала Вика, шлепая по паркету домашними тапочками. – Где выключатель? А, вот. – Она по-свойски оглядела убранство комнаты. – Скромно и со вкусом, – вынесла вердикт.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Илья, скрестив руки на груди. В день кремации он не успел как следует рассмотреть бывшую. Теперь его мозг складывал Вику из фрагментов: шишечки позвоночника между завитками русых волос и капюшоном кофты, когда она поворачивалась спиной; длинные суетливые пальцы, которыми она любила хрустеть; длинные руки, широкие плечи пловчихи; голубая жилка на виске; родинка в углублении между ключицами; густые брови; тонкие губы. Он хотел схватить ее в охапку и выпихнуть за дверь. Хотел схватить ее в охапку и не отпускать. – Что. Ты. Здесь. Делаешь, – отчеканил он.

– Где конкретно? – спросила Вика, огибая Илью, чтобы пройти на кухню. Загудел электрочайник, захлопали ящики. Илья прислонился к дверному косяку, наблюдая, как Вика насыпает какао в чашку, из которой всегда пила Леся.

– Ты поняла вопрос.

– Мы соседи. Я же могу зайти к соседу… за солью. У тебя есть соль?

Он снял с полки пивной стакан, наполненный солью.

– На. Уходи.

Вика высыпала щепотку соли на язык, эксгумировав в Илье воспоминания, которые обязаны были покоиться во тьме. Ее привычки. Ее манеры. Ее пристрастия и слабости. И то, как в ресторанах она обязательно высыпала крупицы соли на тыльную сторону ладони и слизывала их.

Вика отставила стакан.

– Ты похудел, – сказала она. – Тебя откармливать надо. Приготовить что-нибудь? Ты ужинал?

– Ты в своем уме? – Илья закипал одновременно с чайником. – Как… как ты попала к пани Леффмановой?

– К кому?

– Четвертая квартира этажом ниже.

– Я ее арендую, – спокойно сообщила Вика.

– Арендуешь квартиру в моем доме?

– Я считала, это дом пана Вейгела. – Вика налила в чашку кипяток, сказала, размешивая ложкой какао: – Хорошее место, почти центр, метро рядом. Почему нет?

– Почему? Почему?! – Он заметался по кухне. – Как тебе вообще удалось ее снять?

– Маленькая женская хитрость. – Вика пососала чайную ложку.

Илья напомнил себе, что эта девочка-дылда воровала деньги. Подсадила его на наркоту. Изменяла. Что из-за нее – во вторую очередь, в первую, конечно, по собственной вине – он лишился образования, работы, друзей, в конце концов, оказался в заплесневелом здании с трубками на фасаде. Она была ядом. И яд продолжал действовать.

– Ты убила пани Леффманову?

Вика выпучила глаза.

– В моей квартире кого-то убили?

– Нет. Пани Леффманова умерла от старости.

– Гора с плеч. Садись, хватит орать. Поговорим, как люди, и я уйду.

Он заколебался, потом устало сел за стол. Вика устроилась напротив, держа чашку обеими руками.

– Я никого не убивала. Я встречаюсь с вашим маклером.

В голове Ильи возник долговязый внук пана Вейгела.

– Ревнуешь? – кокетливо спросила Вика.

К своему ужасу, Илья ревновал.

– Я еще не знаю, насколько все серьезно. Мы на начальном этапе отношений, так что…

– Что тебе надо? Зачем ты меня преследуешь?

– А зачем ты прячешься? После всего, что между нами было. Разве я не самый твой близкий человек, скажи? Разве я не лучше и худшее, что с тобой случалось?

– Худшее… вот это похоже на правду. Мне сломали ребра, Вика. Из-за тебя. А ты даже не удосужилась прийти в больницу.

– Я решала проблему. – Вика развела руками. – Могла принести тебе бананы, а могла устроить так, чтобы пидорасы, которые тебя избили, бежали из Праги как ошпаренные.

– Мне это не интересно. Это не мой мир. Это, на хрен, девяностые. Бандитские разборки, папик на «мерине», дебильные клички. Нравится – живи с этим.

– Если бы нравилось, я бы здесь не сидела.

– Тебя что, выгнал твой немец, Пандора?

– Ой, да перестань. Будто ты ни с кем не трахался, пока мы были парой.

– Ни с кем! – изумленно выпалил Илья. – Вот именно!

– Значит, ты святой. Мне повезло, а тебе – нет.

Он потер ладонями лицо и сказал:

– Меня сейчас вырвет.

– Какао?

– Пошла вон.

– Я извинялась, котик. Тысячу раз извинялась за тот случай. И, если не ошибаюсь, ты меня простил. Так что снова укорять этим – довольно подло.

– Отлично. Ты рассуждаешь о подлости. Ты, которая взяла взаймы у наших друзей, дай вспомнить, двести тысяч в сумме и слиняла. А я погашал твой долг.

– Я же не просила. Я бы встала на ноги и все вернула им. До кроны.

– Только Леся умерла, пока ты возвращала деньги.

– Леська, Леська. – Вика поджала губы и увела взор в пустоту. – Я в крематории все поняла. Поняла, какой сукой была по отношению к ней, к тебе. Я ей слово дала измениться. Знаешь, мне кажется, она меня услышала и простила.

– Не смей. – Илья пригрозил пальцем. – Не смей о ней трепаться! Ты ногтя ее не стоишь!

– Я другая. – Вика посмотрела на Илью с мольбой. – Та я умерла, пропала без вести. Дай шанс мне новой. Познакомься со мной.

– Зачем? Чтобы ночами шарахаться по клубам? Жрать таблетки до потери сознания?

– Чтобы создавать что-то. И беречь созданное. По-моему, любовь про это.

– У меня есть девушка. – Лишь выдав эту безвредную ложь, Илья осознал, что давно угодил в ловушку, погряз в зыбучем песке и идет ко дну.

– А у меня есть маклер, – парировала Вика. – Можем попробовать секс вчетвером.

Илья встал, чуть не опрокинув стул.

– Я же пошутила, – потянулась к нему Вика. – Идиотская шутка, в моем стиле.

– Я умоюсь, – сказал Илья. – Пока я умываюсь, уйди, пожалуйста. Если у тебя есть совесть, если ты себя уважаешь, иди к пани Леффмановой и напиши маклеру, что съезжаешь. Не съедешь – не проблема, съеду я. Главное, выйди из моей квартиры.

– Илья…

– Прощай.

Он зашел в ванную, закрыл дверь и пустил воду. Вцепившись в ободок раковины, смотрел на свое отражение немигающими глазами и слушал, как стучит сердце.

Только что ему дали полностью заряженный автоматический пистолет и предложили поиграть в русскую рулетку, но он отказался. Пропил в кабаке билет на «Титаник». Выбросил в урну нераспечатанную кассету из фильма «Звонок».

«Леся, – обратился он к мертвому другу, – я смог устоять перед ней».

Ледяная вода подействовала отрезвляюще. Илья закрутил кран, не спеша вытерся и выглянул в коридор. Квартира была пуста. В тишине газовая батарея издавала звуки, напоминающие стук капель об отлив. Илья ощутил облегчение. И разочарование тоже.

Он утопил пальцы в волосах и сдавил ладонями раскалывающийся череп.

Вика вышла из кухни. Голая, долговязая, нескладная и ослепительно сексуальная. Соски цвета чайной розы отбрасывали на ореолы тени, напоминающие треугольные острия канцелярских кнопок.

– Последний раз, – сказала Вика, смотря Илье в глаза. – Это и будет прощанием.

Илья скользнул взглядом по маленьким бугоркам грудей, плоскому животу и выпуклому лобку с тонкой полоской темно-русых волос. Поднес к виску пистолет. Поднялся по трапу «Титаника». Загрузил кассету в деку. Белизна кожи ослепила его. Упругость груди, на которую он положил руку, когда Вика подошла вплотную, свела с ума. Он впился губами в сладкие губы Вики, ударился зубами о ее зубы, впустил ее язык в свой рот.

– Я соскучилась, – прошептала Вика, отстраняясь и расстегивая ремень Ильи. Встала на колени, сдернула его джинсы вместе с трусами. – По вам обоим.

Илья охнул. Голубые глаза смотрели на Илью не отрываясь, и черти, живущие в этих озерах, праздновали победу.

Илья кончил, вгрызаясь зубами в кожу на ладони. Попытался отстранить Вику, но она прервалась лишь затем, чтобы сглотнуть и облизнуться, а потом снова набросилась на добычу и заурчала довольно, когда добыча опять стала твердеть.

– Идем. – Вика выпрямилась и подтолкнула Илью к кухне. На столе лежала ее одежда и серебрилась упаковка с презервативом. Вика легла на столешницу, прижав к туловищу руки и покорно раздвинув бедра, так, что он видел абсолютно все. Илья послал куда подальше внутренний голос и разум в целом. Не глядя надел презерватив и шагнул к Вике.

– Хочешь меня? – Словно ей было мало лицезреть его желание, чувствовать, как его желание тычется в нежную плоть, ищет путь.

– Хочу, – прорычал Илья.

– Любишь меня?

– Люблю…

Вика кивнула удовлетворенно. Илья накрыл ее собой и замычал от восторга.

– Нежнее, – прошептала Вика, гладя его лицо. – У меня этого давно не было.

– Врешь. – Он входил резкими, грубыми рывками. – Врешь, врешь, врешь!

– Вру-у-у-у… – завыла Вика и забилась под ним.

Через минуту Илья отстранился и осел на стул. Пот лился по его спине, сердце бухало, как у старика после пробежки. Переполненный посткоитальным отвращением к самому себе, Илья швырнул в мусорное ведро презерватив, торопливо натянул джинсы.

– Животное, – сказала Вика с сытой усмешкой.

– Все, попрощались, – сказал Илья.

Вика лениво встала со стола, неспешно оделась. Он успел выкурить сигарету, глядя в окно – на Викино отражение в стекле.

– Может быть, закончим этот цирк? – спросила она, поправляя прическу.

– Какой еще цирк?

– То, как ты строишь из себя недотрогу. Ты писал, что будешь притворяться, будто не ждал меня, но, как по мне, игра немного вышла из-под контроля.

– Писал? – Илья уставился на бывшую.

– Письмо, – сказала Вика. – Это первое физическое письмо, которое я вообще получила, не считая писем от банков и газовых компаний. Мне было приятно.

– Я не писал тебе.

– Да ну? – Вика достала из кармана толстовки сложенный пополам лист бумаги.

– Во что ты играешь? – разозлился Илья. – Я не писал никаких писем. И куда бы я их писал? В деревню дедушке?

– Я сама удивилась, как ты нашел мой адрес. Но потом мне позвонил Баба.

Илья вспомнил громилу в маске крота, Викиного дружка со свалки автомобилей.

– Ты выпытал у Бабы мой адрес. Заплатил ему, а он и раскололся.

– Бред! – Илья хохотнул и тут же сморщился от боли. В голове запекло. Словно его мозг прожаривался. Воспоминания были вспышкой, письмом из рассказа Эдгара По, которое лежало на видном месте, и поэтому его не сразу обнаружили.

Браницкие ледарны. Ржавеющие под осенним дождем машины. Баба, вытирающий тряпкой масло с рук, берущий у Ильи деньги за информацию о Вике.

«Невозможно. Я не мог такого забыть. Не мог искать ее и не помнить об этом, я не сумасшедший, то есть не настолько сумасшедший…»

Илья смотрел на бумажку в Викиных пальцах. Он узнал собственный почерк.

– Это правда? – спросила Вика. – Все, что ты написал про свою работу?

Илья выхватил у Вики письмо.

26

«Когда ты придешь ко мне, я буду делать вид, что этого письма не было. Так надо. То, что я тебе расскажу, похоже на белую горячку. Но это действительно происходит со мной, и я хочу, чтобы ты разделила мой опыт».

Илья дочитал до конца и отшвырнул письмо. Оно спланировало на пол. В груди Ильи разгорался пожар. Желудок скрутило. У него дрожали губы, а голос, когда он заговорил, ломался, как у подростка.

– Это не я… я не помню, как… уходи! – Голос окреп, ярость хотя бы на мгновения нейтрализовала парализующий страх. – К чертовой матери катись!

– Я хочу увидеть подвал, – сказала Вика спокойно, но ее глаза блестели, как у наркоманки, тянущейся к шприцу. – Подвал почтамта, о котором ты писал.

«Его нашел Карел, – вот что написал Илья. – Карел никогда не открывал чужие посылки, но девять месяцев назад что-то обратилось к нему на складе и заставило взломать ящик, который пришел из Киева. В ящике лежал бог».

– Я не был в этом подвале! – рявкнул Илья.

Сосед сверху топнул по полу ногой так, что люстра закачалась у Вики над головой.

– Угомонитесь! – донеслось сквозь бетон. – Ночь на дворе!

– Я болен, – сказал Илья полушепотом. – Разве ты не понимаешь? Я не в себе. – Он схватил Вику за плечи и негрубо встряхнул. – У меня галлюцинации. Я вижу людей, тени…

«Бог собрал вместе почтальонов, и они поняли, что бог велик. Каждый из них был по-своему несчастен и одинок, но бог подарил им смысл, белые глаза и острые зубы и позволил вкусить господний хлеб, который сильнее любого наркотика».

– Дай мне попробовать, – настаивала Вика.

«Смысл в том, чтобы служить богу, ибо он милостив, ибо дарит радость, ибо несет благодетель. Вкуси хлеб, растущий на стенах и потолках, и впусти в себя бога».

– …Это шизофрения. Или синдром больного здания.

– Отведи меня на почту.

– Я сам уйду. Хочешь – живи здесь.

Илья бросился в коридор. Вика шла за ним, как неприкаянное привидение.

– Я люблю тебя. Поделись со мной, слышишь? Что находится в подвале? Что такое «господний хлеб»? Это грибы?

– Замолчи!

Илья распахнул дверцы шкафа. Свет коридорной лампочки вклинился в темноту, забитую одеждой. Илья сдернул с вешалки куртку. За ней – под ней, – в глубине шкафа сидел почтальон Карел. В полумраке его глаза горели, как у кошки.

Илья отшатнулся, выронив куртку. Затем кинулся вперед и захлопнул дверцы шкафа. Зашуршало. Карел поднимался.

– Что? – спросила Вика. – Передумал?

Илья нашарил набалдашник цепочки и стукнул им по железу запорной планки. Со второго раза набалдашник попал в отверстие, и тут же Карел попытался открыть изнутри шкаф. Цепочка натянулась. В щель просунулись пальцы. Взвизгнула Вика.

– Кто это?

– Бежим, – велел Илья, пятясь от шкафа, в котором возился незваный гость, пражский монстр.

Входная дверь открылась, впуская в прихожую еще одну коллегу Ильи, тощую Ленку.

– Вам чего, тетя? – по-русски, с интонациями драчливой пацанки поинтересовалась Вика.

Свет лампочки смахнул тень с белого лица Ленки. Ее губа задралась до кончика носа, оголив десну и зубы, которые были в два раза длиннее нормальных человеческих зубов.

«Те, кто приняли бога, уже не вполне люди. Хлеб господний меняет божьих слуг, и я тоже изменюсь…»

Ленка смотрела в глаза Ильи. Не получалось ни разорвать зрительный контакт, ни зажмуриться, ни даже моргнуть. Пульсация ее глаз, огненно-лунных, волчьих, проникала в сознание. Просверливала в черепе дыру, и в образовавшееся отверстие дул ветер, наполняя мир симфонией ужаса. Вика попыталась обогнуть почтальоншу и добраться до двери, но Ленка, не оборачиваясь, выбросила руку и схватила Вику за горло. Ленка была ниже и худее Вики, но ей ничего не стоило оторвать бывшую девушку Ильи от пола. Ноги Вики задергались в воздухе. Дверцы шкафа натягивали цепочку, из щели торчал нос Карела. Хотелось врезать ногой по створке, но иррациональный страх перед почтальонами был столь велик, что Илья не нашел в себе сил сопротивляться. Он сделал шаг вперед и провалился куда-то, словно посредине коридора был колодец со смолой. Черная жижа залила разум. Илья обмяк, сел, прислонился к стене, утопил пальцы в волосах – поза наркомана, отдавшегося героиновому кайфу. Куда бы он ни смотрел, всюду были сияющие глаза. За их потусторонним светом Илья увидел, как Вика извивается и пинает почтальоншу. А еще он ощутил, что в квартире есть третий незваный гость, кто-то, помимо коллег. Тень на обоях, напоминающая плесень, едва уловимый, но навязчивый шепот, алчный взор из пустых помещений.

«Бог никогда не спит, бог всегда рядом, во сне и наяву, он читает нас, как книги».

Вике удалось вырваться. Она упала на четвереньки и завопила:

– Помогите!

– Заткнись! – гаркнул сосед с четвертого этажа.

Ленка схватила Вику за щиколотки, дернула на себя, перевернула.

«Не смотри ей в глаза», – подумал Илья. Штатный водитель вошел в коридор, не обращая никакого внимания на Ленку, сцепившуюся с Викой.

«День открытых дверей. Разве такие, как они, с зубами, могут заходить в дома без приглашения?»

Водитель скинул цепочку, освобождая Карела.

«Чтобы принять бога, – учил Илья Вику в письме, – надо многим пожертвовать, но ты поймешь, что бог – единственное, в чем ты нуждалась».

Илья не чувствовал собственного тела. Пол начал уплывать вниз: Илью привели в вертикальное положение. Он не распоряжался своей шеей и не знал, кто тащит его, придерживая с двух сторон. Голова безвольно болталась, ноги волочились по паркету, порогу, бетонному полу этажа, по лестнице вниз, на улицу. Илья был не обут, одет лишь в джинсы и футболку, но он не ощущал холода. Совсем близко раздался девичий голос:

– Ого, у вас вечеринка, – и вслед за этим – звонкий смех трех или четырех человек.

– Смешали «Бехеровку» с водкой, – пояснил Карел весело.

– Наутро будет несладко, – предрекла девушка.

Илью запихнули в салон почтового микровэна. Он успел заметить, как штатный водитель и Карел помещают рядом с ним на сиденье Вику. Викины глаза переполняла мольба. Не было ни наручников, ни веревок. Взор чудовищ сковывал надежнее любых пут.

«Ты же хотела побывать в подвале», – подумал Илья мрачно. К нему вернулась способность трезво мыслить.

Нет, он не безумен. И в здании с трубками на фасаде действительно есть что-то, что наука не способна объяснить. Тень, которая следовала за Ильей с тех пор, как он устроился на работу; входила в его спальню; посылала почтальонов присматривать за ним; вынуждала Илью искать Вику и писать ей сектантскую галиматью о боге и хлебе. Эта тень, или Карел и гоп-компания, вероятно, причастна к смерти Леси. Она не кончала с собой. Может быть, почтальоны посетили Лесю, не предупредив и не постучав, поздно вечером, когда она готовилась принять ванну, и показали ей свои белые глаза.

«Я был прав, – подумал Илья. – Это какой-то культ».

Он вспомнил письмо, вспомнил, как писал его, встав среди ночи, при свете луны, висящей над черепичными крышами коттеджей. Будто луна – нет, нечто иное! – диктовала текст.

«Скоро и я стану любимой тварью бога с глазом во лбу…»

Микровэн скользил по ночной Праге. На поворотах Илья клонился вправо, упираясь плечом во что-то твердое, должно быть, в локоть полулежащей на сиденье Вики.

Убили Лесю… Зачем? Она никогда не бывала в здании с плесенью. Или ее убрали, потому что она подговаривала Илью уволиться, а почтальоны при этой беседе таились в соседней комнате или прямо под столом? Или Лесю принесли в жертву божеству почты? А что они сделают с Викой?

Что они делают длинными зубами?

Илья посмотрел умоляюще на свои кисти. Напрягся. Пальцы чуть шевельнулись. Он поворочал челюстью, дернул мышцами щеки, подключил лобную мышцу. Тело «оттаивало». Покалывало в икрах, холод щипал голые участки кожи. Ступни в носках окоченели, из ноздрей текли сопли, но риск простудиться был меньшей проблемой сейчас. Илья приподнял голову. Напротив него сидели Божедара и Ленка. Он обронил подбородок на грудь, притворяясь беспомощным. Автомобиль остановился. Дверцы распахнулись, пуская в салон морозный воздух.

А если попробовать сбежать? Рвануть через дорогу?

«Нет, – взвесил Илья. – Я слишком слаб. Надо ждать».

Он скосил глаза. Микровэн припарковался у заднего входа почтамта. Окна здания были черны, слепы. Обитель привидений выглядела не так, как ее рисовали пражские сказочники. Экскурсоводы водили туристов к Дому Фауста на Карловой площади, ничего не зная об одержимом бесами отделении чешской почты.

Сильные руки схватили Илью и извлекли на холод. Пятки соприкоснулись с ледяным асфальтом. Водитель и Карел встали с боков, потащили к ступенькам.

Судя по звукам, женщины вытащили из машины и Вику. Ее роль в этом зловещем спектакле была загадкой для Ильи, но что здесь вообще имело разгадку?

Двери черного входа автоматически разъехались. Охранник – силуэт за плексигласовым стеклом, белые светящиеся точки глаз – наблюдал, как ночные почтальоны тащат пленников по вестибюлю. Илья вяло переступал озябшими ногами. Он выпрямился и озирался, уже не таясь.

Коридор, по которому он мотался пять дней в неделю, освещала только луна. Илье снилось что-то подобное, разве нет? Поднятые жалюзи, пустые «пещеры» между стеллажами. Столы, захламленные печатями, папками, контейнерами с едой, термосами и банками из-под газировки; ящики шкафов, ломящиеся от писем и рекламных проспектов; конверты, которые погребли под собой компьютеры и копировальные устройства. Куртки, свисающие со спинок стульев, резинки, усеявшие линолеум, качок в плавках на выцветшем постере.

За картотекой был технический лифт, и Илью поставили в угол кабины, как провинившегося ребенка. Кабина тронулась, Илья обернулся. Ленка и Божедара придерживали Вику, закинув ее руки себе на плечи.

«Раздели со мной этот опыт, бог научит тебя быть невидимой и незаметной, доставлять адресатам ночные кошмары и входить без стука в любой дом».

– Отпустите ее, – сказал Илья.

Просьба была проигнорирована. Загорелась кнопка с гравировкой «-1». Двери лифта отворились. Коридор за ними заставил Илью пошатнуться. Бежевые стены с привинченными перилами, поставленные одна на другую парты, тусклая лампочка под пластиковым потолком. Часть потолочных секций отсутствовала, в дырах вились провода, штукатурку словно ножом исцарапали.

Илья уже бывал здесь: в день Лесиной смерти, потеряв на кухне сознание, он очутился в этом чертовом коридоре, и тогда голос Леси из «пипака» спас его от крадущегося в тенях существа.

Сегодня у Ильи не было ни Леси, ни кнопки SOS.

– Топай, – приказал Карел. Из-за угла доносился шелест голосов. Илья побрел, повинуясь конвоирам. Зря он полагал, что сильнее его уже не удивить.

За поворотом находилось просторное помещение, большую часть которого занимали выкрашенные в синий цвет клети для посылок. Вокруг клетей были расставлены паллеты и огромные коробки, замотанные пищевой пленкой, припаркованы гидравлические тележки, штабелеры и пара вилочных погрузчиков.

Из полумрака – горели лишь несколько лампочек под трубчатым потолком – вылепилось четыре человека: пани Моравцева, Влчкова из отдела кадров, Эвичка, заменившая пани Веселу в шестом взводе, и длинноволосый толстяк, работавший тут, на складе. У них не было клыков и пылающих глаз, впрочем, и у Карела с Ленкой их больше не было.

«Сраные оборотни», – подумал Илья, ни на миг не усомнившись в том, что видел в своем коридоре.

– Вы как раз вовремя, – сказала пани Моравцева учтиво. – Он ждет.

– Кто? – спросил Илья, глядя вглубь сумрачного помещения. Мышцы снова подчинялись ему, но ноги были ватными.

«Тот, кто не спит. Одноглазый Бог, благодетель теней».

– Скоро узнаешь, – ответила пани Влчкова, улыбаясь. – Это сюрприз.

– Отпустите меня, – подала голос Вика. Илья оглянулся. Вика смотрела на почтальонов дикими глазами.

– Отпустите ее, – кивнула пани Моравцева. Ленка и Божедара расступились. Вика уперлась рукой в стену, чтобы не упасть, и похромала прочь, скрывшись за поворотом.

– Что мы тут делаем? – спросил Илья.

– Это ночь твоего посвящения, – сказала пани Влчкова. – Далеко не все проходят проверку, но ты ему понравился. Даже очень.

– Он хочет жить в тебе, – сказала Эвичка возбужденно. – Круто, да?

Илья подумал о глисте. Потом – о монстре из фильма «Чужой».

В коридоре зашаркало. Вернулась Вика. Она прижималась к стене и напоминала загнанного в ловушку зверя.

– Лифт не работает.

– Нужна карточка, – подсказал толстяк дружелюбно.

– Как мне выйти?

– Никак, – сказала пани Моравцева. – Идемте. Не будем терять времени.

Конвоиры потянули Илью за начальницей.

– Отцепись! – взвизгнула Вика, но Божедара схватила ее за руку и повела, как нерадивого ребенка. Вика стукала почтальоншу кулачком в плечо и всхлипывала.

«Ты же умоляла привести тебя в подвал», – подумал Илья, вдруг разозлившись на Вику, словно это она была во всем виновата.

В тенях хоронились обшарпанные телеги, обвитые лентами шкафы, огнетушители, отслужившие свой век офисные кресла, сейфы. Выцветшая карта Чехии припадала пылью на стене. Илья подумал: не сон ли все это? Он увидел дверь впереди, самую обычную, залепленную обложками стародавнего журнала «Власта» и наклейками с логотипами хоккейных команд. Тогда он предпринял попытку вырваться – полностью провальную. Карел отвесил арестанту легкий подзатыльник. Пани Влчкова позвенела связкой ключей и отперла дверь. Вспыхнувшая лампочка осветила продолговатое помещение, до отказу набитое отслужившей свой век мебелью. Но прежде, чем Илья отвел от этой рухляди взгляд, комната изменилась. Шкафы и парты исчезли, будто мираж, освобождая пространство – больше всего это походило на грубую монтажную склейку.

Вика охнула, не веря глазам. А Илья понял: хлам был маскировкой, обитатель подвала умел защитить себя от посторонних, например от комиссии, которая, открыв неприметные двери, увидела бы лишь пыльную мебель. Илья не был чужаком. Его выбрали, его призвали на служение. Перед ним находился храм с божеством почтальонов в глубине и с жертвоприношениями. В качестве последних выступали письма, журналы и посылки, грудой сваленные на полу. Илья не сомневался, что в понедельник эти дары окажутся в сортировочном цеху, затем – в тележке и, наконец, в руках адресатов. Илья написал об этом Вике, под диктовку гипнотизирующего голоса: «Я ношу крупицы бога в конвертах, чтобы через письма бог проникнул в сны как можно большего количества людей, поселился в них и ел человеческий страх».

Вот в чем заключалась миссия зубастых жрецов. Не брошюрки иеговистов, а споры своего мистического патрона доставлять по адресам. Как заразу. Как сибирскую язву.

– Подойди к нему, – сказала пани Моравцева мягко. – Пусть он тебя рассмотрит.

Илья шагнул в комнату. Здесь пахло протухшими продуктами, но запах больше не казался ему отталкивающим. Плесень покрывала стены и бетонный пол, и ее текстура пробудила в Илье зависть. Он жаждал быть таким, как эти великолепные плесневые грибы.

От кургана из писем и посылок отпочковывалась тропинка, выложенная конвертами. Она вела ко второй бумажной груде у ног божества.

– Какой он красивый, – произнесла пани Моравцева с тоской в голосе.

– Когда я нашел его, – сказал Карел, – на нем был железный обруч. Как можно было надеть уродливый обруч на что-то столь прекрасное?

В глубине комнаты стояла мумия вроде тех, которые находят в болотах или показывают в документальных фильмах о передвижных ярмарках позапрошлого столетия. Хотя она была значительно ниже Ильи, ростом с первоклашку, казалось, она парадоксальным образом нависает над паствой. Грибок поразил выдубленную кожу, мумия почти полностью почернела, и лишь на ступнях и ключицах сохранились розоватые пятна. Жутковатая кукла никогда не была человеком – ребенком или лилипутом. Скорее ее сделали вручную для какого-нибудь цирка Барнума, как Фиджийскую русалку, изготовили из дохлого орангутанга, свиной кожи, клея и папье-маше. Илья всматривался в крупную голову, в тонкий истлевший нос. Шкура трещала на костном каркасе. Редкие пряди седых волос липли к морщинистому скальпу. Верхняя губа уродца задралась, демонстрируя черные зубы. Скрещенные руки наполовину погрузились в грудную клетку, как в трясину. Под ними были впалый живот, таз, смехотворно тонкие ноги-веточки с шишками коленей. Гениталии отсутствовали. Илья не понимал, что удерживает мумию в вертикальном положении.

– Господи боже, – выдохнул он.

Из пальцев мумии росли ногти, ороговевшие придатки кожи, такие длинные, что они завивались и перекручивались. Под надбровными дугами была пустота: ни намека на глазницы. Зато посреди лба зияла темная дыра. Черт-циклоп взирал на Илью этим отверстием и скалил зубы. Фольклор не сообщал, что черти умеют пролазить в сны и сводить человека с ума; превращают почтальонов в психопатов с неоновыми клыками; живут в современной Праге. Или Илья невнимательно читал.

Он смотрел на мумию, а мумия смотрела на него. Ногти – как ленточные черви. Лобный глаз – как сгусток тьмы или как сам ад. Илья ощущал себя «Вояджером», потерявшемся в межзвездном пространстве, кричащем от ужаса в космической пустоте.

«Кто ты?» – спросил он без слов, и ему так же молча ответили:

«Я – Лихо».

«Ты убил Лесю?»

«Я приказал».

Илья обернулся. Почтальоны ползали по полу, поедая плесень. Соскребали ее с бетона и совали в слюнявые рты, облизывали стены, и при этом их глаза сверкали, точно свечи в пустых тыквах черепов. Илья моргнул, и видение пропало. Почтальоны стояли за порогом, ожидая. Они пели, не размыкая губ, издавая тоскливый монотонный гул. Вика тоже вперилась в мумию. Илья оторвал от них взгляд.

«Зачем надо было убивать Лесю?»

«Чтобы ты был пуст. Чтобы я поселился в тебе, как в ничейном доме».

Глаз циклопа сделался еще чернее. Горячий и смрадный ветер подул Илье в лицо, хотя впереди была глухая стена. Одновременно Илья почувствовал, как с ветром что-то ломится в его голову. Электрический разряд прошил позвоночник. Илья привстал на цыпочки, судорожно вытянулся и стиснул зубы.

Темнота сочилась в его разум, покрывая мозг плесенью. Это было больно – принимать в себя бога. Бог оказался большим, теплым и гладким. Сейчас он покидал свое давнее убежище – морщинистую куклу – и искал новое гнездо. Карел или Моравцева служили ему верой и правдой, но даже они были слишком тесны, а пани Весела и вовсе свихнулась от божьих прикосновений. Но Илья… такой полый человек… такой удобный дом…

«Прочь!» – закричал Илья внутри своей черепной коробки. Его челюсти оставались крепко сжаты. Рот наполнялся кровью: клацнув зубами, он откусил себе кончик языка.

Он увидел на изнанке век что-то вроде тучи саранчи, вылупившейся из мумии и теперь пытающейся забиться в Илью.

«Нельзя позволить ему войти. Как его выгнать? Леся, как это выгнать?»

Илья обратился к покойной подруге, будто к ангелу-хранителю.

«Не сдавайся, дурак, – сказала ему Леся, перед тем как они расстались навсегда. – Ты же супермен».

«Супермен. – Мысль застучала, точно крошечное, истекающее кровью сердце. Чудо, что Илья сохранил способность соображать. Боль притупилась, он словно наблюдал за происходящим со стороны. – Супермен… Кристофер Рив… Тот фильм про детей-телепатов, мы смотрели его с Лесей… Рив, игравший в молодости Супермена, воображал кирпичную стену, чтобы защитить разум от вторжения».

Илья сосредоточился и представил баррикаду. Это было легко, он видел фотографию с баррикадой каждый день. Он мысленно пририсовал к баррикаде людей с ружьями и пистолетами. Повстанцы открыли огонь, и саранча заметалась. Тьма попятилась, но тут же атаковала вновь.

«Работает!»

Повстанцы, созданные силой его воображения, расстреливали саранчу. Бог почтальонов зарычал. Волнообразными движениями туча насекомых ввинтилась в баррикаду, прогрызая себе путь, поедая несуществующее железо. Там, где она летела, баррикада покрывалась плесенью. Один повстанец выронил ружье и упал, за ним повалился другой, третий. Баррикада рушилась.

«Не дайте ему войти!» – взмолился Илья.

Но оборона была разбита. Саранча подмяла под себя парикмахера из цирюльни «Мойжишек». Последний повстанец, кажется, юный пан Вейгел, будущий домовладелец – Илья запутался – выпустил в тучу обойму и был погребен под руинами баррикады. Бог извивался среди покореженных троллейбусов и сплюснутых урн и летел, летел в голову Ильи. А в реальности Илья просто замер напротив мумии, под голой лампочкой. Циклоп скалил зубы. Почтальоны пели.

«Нужно заклинание, чтобы прогнать его! – подумал Илья. – Нужно волшебство».

Он вспомнил, как в детстве, впечатленный случайно увиденным клипом Мэрилина Мэнсона, боялся, что шок-рокер прячется за занавеской, и бабушка успокаивала его и показывала занавеске кукиш – лучшее, как она объяснила, средство от нечисти.

Атакуемый подлинным злом, Илья скрутил дулю и почувствовал подушечкой большого пальца перстень на пальце среднем: подарок Леси. Безделушка с выгравированными буквами эльфийского алфавита. Илья прокрутил ее вокруг пальца, вообразив, что может прочесть письмена, что там записана особая молитва против циклопа:

«Барокко, рококо, ар-нуво!»

Поток насекомых содрогнулся. Илья ощерился.

«Готика, ар-нуво, классицизм! Барокко, мама, дядя Гонза! Во имя Леси, Оли Доскач и Святого Чарльза Буковски! Аминь!»

Тьма схлынула, вернулась в мумию. Освобождение окатило Илью волной ужасной боли. Болел травмированный язык. Илья упал на колени и позволил крови течь изо рта на письма и на судоку для пана Стеглика. Он не знал, сколько времени потребуется богу, чтобы повторить попытку. Он не сомневался, что эта попытка будет предпринята.

Почтальоны пели за спиной.

«Я выберусь», – подумал Илья, судорожно ощупывая джинсы. Телефон остался дома, но из кармана Илья извлек зажигалку, купленную во вьетнамском магазине. Он с ненавистью посмотрел на циклопа. Мумия безмолвствовала, как и полагается всему мертвому и искусственному. То, что в ней обитало, было гораздо старше оболочки.

Илья согнулся до пола и, как он надеялся, незаметно для почтальонов подобрал первое попавшееся письмо. На конверте были сердечки и знакомая надпись: «Моей милой Яничке».

«Прости, Яничка», – подумал Илья. Зажигалка щелкнула в его пальцах. Бумага загорелась. Илья бросил конверт в груду корреспонденции и встал, окутанный дымом, кровоточащий, но решительный, как никогда прежде. Пламя взвилось до потолка, принося ощущение дикого праздника. В мгновение ока огонь охватил письма и посылки и побежал по выложенной из конвертов дорожке к Одноглазому Богу. Монотонная песнь почтальонов прервалась. Они наконец поняли, что жертва вовсе не так беспомощна, как предполагалось.

– Нет, нет, нет, – пробормотала пани Моравцева.

Илья попятился, не сводя взора с костра. А затем случилось то, на что он никак не рассчитывал. Загорелась плесень. Оранжевые и голубые язычки пламени резво запрыгали по полу и стенам. Запах был такой, словно кто-то решил поджарить гнилую коровью тушу.

Илья приготовился к тому, что в любую минуту его схватят. Но почтальоны промчали мимо. Их тени плясали в дыму. Вика стояла на пороге, озаренная всполохами пожара, и слепо таращилась в комнату.

– Пошли! – сказал Илья, превозмогая боль. Потянул Вику за руку, но она не сдвинулась с места. Расширившиеся зрачки отражали пламя. Рот девушки был приоткрыт. Она никуда не собиралась идти.

– Приведите его обратно, – сказала пани Моравцева из густого жирного дыма. Илья отпустил вялую руку Вики. Рука повисла вдоль тела.

– Я вернусь, – сказал Илья и вылетел из комнаты. Позади трещало и шипело. Илья добежал до коридора, но вспомнил, что проход к лифту – это тупик, а ворота, предназначенные для водителей, наглухо закрыты. Он поменял маршрут и юркнул в ущелье между парой затянутых полиэтиленом полутораметровых ящиков. Присел в последний момент, перед тем как за решетками клети возникли два силуэта. Толстяк и, кажется, Карел отправились на поиски еретика.

«Дайте мне только выбраться, – подумал Илья. – Почтовая тайна перестанет быть тайной». Он осмотрелся и обнаружил у ног огнетушитель. Схватил его и очень осторожно высунулся из-за ящика.

Карел ушел в коридор. Толстяк обходил вокруг клети, значит, вот-вот он пройдет мимо Ильи.

Илья проглотил соленую, с медным привкусом, слюну. Язык распух во рту.

«Я буду шепелявить? Все равно».

Он широко расставил ноги, сжал огнетушитель обеими руками, повел им взад-вперед, тренируясь. Он никогда никого не бил. Даже кулаком.

«Эти люди виновны в смерти Леси».

Звук шагов приближался. Илья затаил дыхание. Толстяк прошел в метре от него.

«Сейчас!»

Илья выскользнул из убежища и нанес удар. Нижняя часть металлического баллона врезалась в затылок толстяка. Илья выронил огнетушитель. Толстяк, не проронив ни звука, упал лицом вниз.

Илья бросил быстрый взгляд в коридор и пошарил по карманам недвижимого, оглушенного или мертвого, коллеги. Вытащил связку ключей, вновь огляделся. Он слышал шелест огня и треск и обонял смрад горящей помойки, но шкафы заслоняли от него двери храма. Над шкафами клубился дым. Илья перевел взор на припаркованный в проходе погрузчик. Он учился управлять таким прошлой зимой. Не теряя времени, Илья подбежал к погрузчику и запрыгнул в салон. Одновременно Карел вышел из коридора.

Илья пригнулся, перебирая ключи, выбрал короткий, показавшийся подходящим, вдавил педаль тормоза и сунул ключ в замок зажигания. Машина послушно загудела. Илья сдвинул рычажок переключения на рулевой колонке, отпустил педаль и поехал вдоль клети. Медленно… до комичного медленно, как сбегать от стаи волков на трехколесном велосипеде.

Илья стиснул руль и дернул рычаг, поднимающий вилы. Фигура Карела вылепилась из задымленных сумерек и пошла наперерез еретику. Почтальон задрал и вывернул наизнанку верхнюю губу. Во рту светились зубы-сталактиты. В черных углублениях глазниц загорелись белым огнем глаза. Пот размывал грим. Карел перешел с шага на трусцу.

Илья закрыл предплечьем лицо и резко дернул руль. Погрузчик повернулся. Карел застыл на его пути, как олень, ослепленный автомобильными фарами. Илья был ужасным водителем и постоянно забывал о правилах безопасности.

Железный штырь угодил точно под подбородок почтальона. Подошвы Карела заскользили по полу, руки вцепились в вилы, взгляд леденящих душу глаз встретился с взглядом Ильи, а тело, ведомое погрузчиком, шлепнулось в стену. Носки дешевых ботинок, деньги на которые выделяла почта, заскребли о бетон. Карел повис, прижатый к стене. Вилы раздавили его гортань. Изо рта и ноздрей полилась кровь. Глаза выпучились, адское пламя угасло в них вместе с жизнью. Карел подергался и обмяк.

Илья, вздрагивая от омерзения, сдал назад. Труп сполз по стене. Илья отвернулся, чтобы не видеть ужасной вмятины на шее почтальона, и взор утонул в дыму. Черный густой, как нефть, дым валил из дверей храма, больше похожий на жидкость, бьющую ключом в перевернутом мире, чем на летучие продукты горения. Он омывал потолок. Из дыма вышел живой факел, объятая огнем пани Моравцева. Илье казалось, он слышит, как трещат волосы женщины и шкворчит человеческое сало. Пани Моравцева сделала несколько шагов и рухнула. Следом на четвереньках выползла пани Влчкова. Ее шевелюра дымилась, в платье зияли дыры. Пани Влчкова обратила к шокированному свидетелю красное, покрытое волдырями лицо. Сгоревшие губы растянулись в ухмылке, демонстрируя клыки. Пани Влчкова упала, как разрядившийся игрушечный робот.

«Вика!» – опомнился Илья. Он выпрыгнул из погрузчика, выкрикивая имя бывшей девушки. Тени перешептывались в дальних углах склада. Тьма сгущалась за клетью с посылками. Стараясь не смотреть на трупы, – они не люди, они на букву «в»! – Илья подбежал к распахнутой двери, у которой расстался с Викой.

«Черт подери».

Он колебался секунду. Набрал воздуха в легкие, натянул на нос футболку и шагнул в «храм».

Дым разъедал глаза. В его клубах вспыхивали радостные огоньки. Мумия пылала. Обезьянья морда раскололась по вертикали, и из трещины струилось пламя, словно циклоп прогорал изнутри. Ногти бога чернели и загибались, как стружка, из костлявого тела что-то капало и шипело, соприкасаясь с плотью людей, скрючившихся у ног мумии. Водитель и женщины из шестого взвода не бросили своего Господа. Илья успел заметить Божедару, недавно ставшую бабушкой. Из перекошенного рта почтальонши лезло на свет что-то пористое и белое – лезло и таяло от жара, растекаясь кипящим киселем по мертвому лицу.

Илья выдохнул и сжал губы. Сквозь слезы он увидел Вику, распростертую на полу. Не дыша, схватил ее за ноги и потащил – прочь из наполненного мертвецами ада. Уже за порогом он глотнул задымленный воздух и разразился хриплым кашлем, но продолжал волочь Вику.

Остановился он лишь у погрузчика. Сел возле недвижимой девушки, обхватив руками ее голову. На периферии зрения толстяк, пришедший в сознание, проковылял к источнику дыма и исчез в храме. Он просто не мог пропустить такую мессу.

– Очнись. Пожалуйста.

Вика закряхтела, не разлепляя век. Ее лицо было бледным и чистым, но от кофты шел сизый дымок.

– Все кончено. – Илья подумал про охранника в вестибюле и про других работников почты, которые не сгорели вместе с циклопом: все ли они были членами культа или только некоторые? Гибель бога освободит их от дьявольских чар?

Илья приподнял Вику за плечи и подтянул к себе на колени. Баюкал, гладя по волосам:

– Мы уйдем отсюда. Вызовем полицию. Ляжем в больницу… Теперь все будет хорошо.

Сухие губы Вики приоткрылись, показав белые зубы. Затем открылись ее глаза. Не голубые больше, а белые, как раскалившееся железо. Викины руки взметнулись вверх и обхватили голову Ильи. Он не сопротивлялся, утонувший в глазах возлюбленной.

Плесень полезла изо рта Вики двумя серыми дорожками, по щекам, по шее, по рукавам. Дорожки расширялись и сужались, живя своей непостижимой жизнью. Вот они выползли на ее белые кисти, на длинные пальцы, на виски Ильи. Илья задрожал и стал наклоняться, словно собирался поцеловать Вику.

Острые клыки пронзили его кожу и погрузились в шейную артерию. Сияющие зрачки закатились. Вика пила, утоляла, причмокивая, жажду. Когда она отпустила Илью, ее губы и ее светящиеся ровным светом зубы были красными. Старый бог нашел новый дом, и этот дом понравился ему больше, чем несговорчивый Илья.

– Иди в огонь, – прошептала Вика. Плесень текла из ее рта, образуя на белом лице зеленовато-серые узоры. Илья поднялся. Он не умел отказывать Вике. Так и не научился.

Жар опалял. Трещали, прогорая, шкафы, плавился пластик, смердели трупы почтальонов. У ревущих врат ада Илья обернулся. Вика стояла в дыму, в своей кофте с Винни Пухом. Она улыбалась, и ее глаза были белыми карликами, а зубы – испачканными кровью айсбергами, отразившими свет прожорливой луны. Она смотрела на Илью с мрачным торжеством, и на миг Илья увидел за завесой дыма не долговязую девочку, в которой он так сильно нуждался, а морщинистого карлика. Потом Вика подняла руку и вонзила палец в свой правый глаз. Улыбка не дрогнула. Она выковыряла глазное яблоко и оторвала нерв. Кровь лилась по счастливому лицу. В образовавшемся отверстии кишела тьма.

– Я люблю тебя, – сказал Илья, отворачиваясь. Он перешагнул порог, и пламя тут же обхватило его, занялись волосы, штанины, рукава, сгорели брови, почернели босые ступни, но боль была песней, звучащей в соседней комнате, за дверью.

– Я люблю тебя, – повторил Илья. Его лицо побагровело и пузырилось. Кровь кипела, но он все не падал, объятый свирепым огнем столб. Мясо отваливалось от костей, но он улыбнулся истлевающими губами и протянул пылающие руки навстречу мраку, в котором только и остался, что глупый упрямый «Вояджер», летящий в миллиардах километров от солнца, за гелиосферой, в межзвездной среде.

Часть вторая. Пределы тумана и тленья

«Затем он наклонился и, почти касаясь лицом Люси, осторожно осмотрел ее. Сдвинув цветы и сняв шелковый платок с шеи, он осмотрел шею и пошатнулся.

– Боже мой! – воскликнул он сдавленным голосом. Я тоже наклонился и взглянул; то, что я увидел, и меня поразило: раны на шее совершенно затянулись.

Целых пять минут Ван Хельсинг молча стоял и сурово глядел на нее. Затем он обернулся ко мне и спокойно сказал:

– Она умирает».

Брэм Стокер, «Дракула»

1

Одиннадцать лет спустя

На детской площадке горел одинокий фонарь. Он озарял качели: могло показаться, что над освещением потрудились специалисты-киношники. Тень столбов и перекладины падала на утрамбованную землю, а вокруг сгущалась тьма, и в зарослях, вплотную подходящих к облагороженному пятачку, гудели насекомые.

Свет поманил Соню, будто она была мотыльком. Эта часть парка давно опустела, туристы перебрались к кафетериям и винарням внизу. Соня избегала толпы. За год она так и не привыкла к загранице и тосковала по папе и бабушке, оставшимся в Краматорске. Все было чужим: еда, люди, предоставленная государством квартира, даже мама стала чужой, выцветшей копией себя прежней. Мама работала допоздна, говорила: ты взрослая, учись самостоятельности. Не хотелось быть взрослой. Хотелось плакать навзрыд и чтобы все жалели.

Загребая кедами траву, Соня пошла к площадке. В Краматорске ей не разрешали гулять после девяти, даже с подружками, а здесь – хоть до утра тусуйся. Желанная свобода совсем не радовала.

Соня обошла качели и устроилась на жестком сиденье лицом к сплошной стене растительности. Она подумала об оставшихся дома игрушках, и это помогло пролить слезу. Соня поправила прическу, изобразила мимикой горе и сделала селфи. Поколдовала с фильтрами, загрузила фото в сторис, написав «одиноко» и прикрепив грустную песенку. Подождала пару минут, обновляя страничку, но друзья не спешили ставить сердечки и соболезновать.

Ну и ладно. Соня сердито спрятала телефон. Схватилась за цепи, попятилась, перебирая подошвами в пыли, подогнула ноги. Ее тень скользнула к границе между площадкой и кустарником, повинуясь законам физики, пошла в обратную сторону. Конструкция едва слышно скрипела.

И ладно. И вы тоже мне не нужны!

Соня оттолкнулась и повисла на цепях. Выпрямленные ноги взлетели над малинником. Небо моталось, перемешивались звезды. Одна звезда упала.

Хочу, чтоб меня любили.

Соня набирала скорость и высоту. Взгляд волочился по земле, через заросли – в расцвеченную белыми искорками черноту, обратно к земле. Волосы развевались, приятное тепло наполняло грудь. Вперед, назад. Вперед, назад.

Сонины пальцы съехали по звеньям. Показалось, что в кустах кто-то есть: мужчина, наблюдающий из темноты. Удивленная Соня порхнула спиной в небо, понеслась к зарослям. Выдохнула. Просто листва, разыграв припозднившуюся девочку, притворилась чем-то одушевленным, мозг нарисовал силуэт в мешанине темной зелени.

Соня оттолкнулась, чтобы на пике цепь стелилась параллельно земле, а пятки торчали в небосвод. Звезды. Кусты. Трава. Пыль. Трава. Кусты. Человек, выступающий из зарослей, его пылающие прожорливые глаза и фосфоресцирующие зубы. Звезды.

От шока Соня забыла притормозить. Позволила конструкции унести ее назад и лишь тогда засучила ногами, ища опору, всматриваясь в кустарник. Никого. Если там кто-то и был, он исчез в ночи, он…

Руки сомкнулись на туловище Сони, жесткие пальцы воткнулись под ребра. Крик застрял в горле, а носок кеды прочертил борозду в пыли. Зашнурованная кеда сорвалась со стопы и упорхнула в малинник.

Существо по имени Вейгел любило пахнущую страхом кровь, и сегодня оно получило насыщенный и пьянящий напиток.

В свете фонаря подвешенное на цепях пустое сиденье еще полминуты качалось по инерции взад-вперед, потом замерло. Насекомые жужжали в кустах, и падали над человеческим миром не исполняющие желания звезды.

2

Из окна своей комнаты Баба видел каменный мост, возведенный в конце пятнадцатого столетия, и дорогу, изрезанную древними колеями, следы торговых повозок, когда-то курсировавших из Табора в Клокот и обратно. Под полукруглым сводом арки пенился, несясь по валунам, поток, и в кладке моста чернело отверстие для отвода вековой воды.

Баба провел языком по своим клыкам. Если бы сумерки прятали стороннего наблюдателя, наблюдатель этот увидел бы лицо в окне, глаза, пылающие, как пара фонариков, и тускло светящиеся зубы. Но никого не было у реки. И пивная, и гостиница над пивной пустовали. Баба отпустил домой сотрудников и зарегистрировал онлайн только одного постояльца. Сегодня ночь кормления. Время утолить жажду.

В сгущающейся тьме таяли обросшие омелой и трутовиком деревья, огород при гостинице, пни, палая листва на сырой земле, резервуары с водой.

Баба отвернулся от окна. Его внешность снова была самой обычной. Никаких пылающий очей и заостренных клыков. Крупный мужчина сорока пяти лет, располагающая улыбка, линялые джинсы и клетчатая рубашка, облегающая пивной животик. Баба не спал в гробу, летом загорал, развалившись в шезлонге, любил чесночную помазанку и фильм «Страсти Христовы». Более того, обращенный десять лет назад, он не убил ни одного человека, только куриц и индюшек – ради мяса, а не из садистских побуждений. Но Баба был упырем. Существом, которое под покровом ночи без стука входило в запертые номера и присасывалось к постояльцам.

Особенно ему нравились молодые женщины. Они были так покорны, а он не жадничал. Утром, мучимые чем-то похожим на похмелье, постояльцы покидали гостиницу.

«Спасибо, мистер Баба. Прекрасный паштет».

«Приезжайте еще».

И никто из них не помнил, как хозяин забирался в постель, как горели его глаза, как клыки протыкали кожу. И никто не становился вампиром: множить их племя была способна лишь Пандора. Баба выбирал бедренные артерии: крошечные ранки могли не заметить вовсе или списать на укусы насекомых.

Баба был клещом, паразитом, Носферату. Он считал себя неплохим парнем и не взвинчивал цены за номера.

Над бывшим лагерем воинственных гуситов взошла полная луна. Бабе нравились эти киношные отсылки. Его жизнь разделилась на до и после: Рубиконом стала украинская девочка по имени Виктория Майорова. Сосуд для неосмысляемого, крестная мать и кормилица паствы.

Баба чинил разбитые тачки и толкал травку торчкам, но Вика явилась на автомобильную свалку и призвала его. Она вложила ему в уста плесневелую облатку и пробудила Жажду. Следующие пять лет Баба был верным апостолом той, кто нарекла себя Пандорой. Как планета в «Аватаре». Не Святым Петром: эту роль забронировал проходимец Вейгел. Но по меньшей мере – Павлом.

Те пять лет были раем. Из мелкого драгдилера Баба превратился в настоящего мафиози. Отобрал у косовских албанцев лаборатории, в которых прокурившие мозги доходяги круглосуточно миксовали кокаиновые соли с плесенью Бога. Господний хлеб распространялся по всей Праге, а апостолы получали взамен человеческую кровь и божественные дары – черный грибок, растущий на коже бывшей Вики Майоровой.

Все кончилось в две тысячи девятнадцатом. Пандора бросила своих слуг. Взяв с собой только Вейгела, покинула Чехию и исчезла в неизвестном направлении. Лишившись плесени, апостолы разбрелись кто куда. Большинство потом свело счеты с жизнью. Лаборатории закрылись. Баба вышел на пенсию. Уехал из столицы, купил за бесценок заброшенный постоялый двор – крыша в подпалинах, кирпичная кладка под осыпавшейся штукатуркой – и питался туристами, вспоминая былые деньки.

Он мечтал тряхнуть стариной. Грабануть банк. Вынести королевские регалии из собора или алмазную дароносицу из Лореты. Но лень побеждала. Очередная Джулия вот-вот заскочит на огонек. Жажда уйдет, притупится тяга к навсегда утерянному Господнему хлебу…

Обострившийся слух Бабы уловил гул мотора. Автомобиль припарковался во дворе перед гостиницей, у пересохшего ручья и ржавого фургона-бытовки. Баба сглотнул слюну. Условной Джулии будет хорошо в его обители, в одной из холодных комнат.

Но умиротворенное выражение покинуло лицо Бабы, едва он вышел в административный кабинет – крохотную, нарочито непрезентабельную комнатушку под балочными сводами. Входная дверь была распахнута, и показалось, что гостя занесло в гостиницу ветром, как сор, как палую листву. Вместо Джулии у стойки администратора стоял бродяга в тяжелом кожаном плаще, точно сворованном из антикварного магазина поблизости. Плащ неплохо смотрелся бы в фильме про Третий Рейх. Не хватало повязки со свастикой на рукаве. У гостя были длинные спутанные волосы, прикрывающие физиономию, и длинные пальцы, которыми он нетерпеливо барабанил по стойке.

– Чем могу помочь? – спросил Баба, обходя гостя по кругу и поглядывая за дверь. Сперва он решил, что патлатый приехал на катафалке, но, сощурившись, узнал в черном универсале рядовую «ауди».

– Погода портится, – сказал визитер. Тихий, скрипучий голос, странно резонировавший в Бабе. Владелец гостиницы уставился на волосатика. Сальные патлы, угловатое лицо цвета рыбьего брюха, заляпанные грязью говнодавы. Запах испорченных продуктов. Ностальгический запах Господнего хлеба. – Я буду жить здесь, – проскрипел гость, не поднимая на Бабу глаз. Баба забыл о Жажде и об опаздывающей Джулии. Он шагнул к незнакомцу. Незнакомцу ли?

– Вейгел?

Длинные пальцы убрали за ухо волнистую прядь. Утопленные в лужицах темноты глаза блеснули. Два единоверца, два кровососа встретились спустя пять лет.

– Здравствуй. – Вейгел напоминал мумию, упакованную в нацистскую форму. Кожа – как воск, нанесенный на череп тонким слоем. Бывший управляющий чинжовного дома, бывший бойфренд Виктории Майоровой, а ныне – вылитый Мрачный Жнец, входящий без стука в дома. И Баба, не привыкший стучать, почувствовал пробежавший по позвоночнику холодок.

– Где ты был? – Баба обернулся на открытую дверь.

– Север, – односложно ответил Вейгел. – Эскимосы. Мы основали новый орден, но все кончено.

– Кончено?

– Оболочка Бога разрушается. Мы вернулись в Чехию за новой.

– Она здесь? – Беспокойство сменилось мукой всепоглощающего голода, ломкой постящегося наркомана, которому показали шприц. Баба вгляделся в универсал. На заднем сиденье кто-то был. Силуэт… женщина, шевельнувшая головой. – У вас есть Господний хлеб? – спросил Баба дрогнувшим голосом. – Совсем чуть-чуть? Вы угостите меня? – Мысль, осенившая Бабу, была подобна разряду электричества. – Оболочка? Одноглазый Бог выбрал меня в качестве оболочки?

– Нет. – Вейгел очутился за спиной Бабы, тупого бугая. Они с Пандорой превратили современный поселок эскимосов в Содом, населенный племенем перепуганных дикарей. Покинуть Прагу было его идеей, и причина заключалась в том, что Вейгел ревновал Пандору к другим апостолам. Ревновал так сильно, что уничтожил бы весь мир, лишь бы она принадлежала только ему. У Вейгела имелись кое-какие соображения насчет того, как этот план реализовать.

– Пандора сама не понимает, чего хочет, – сказал с придыханием Вейгел. – Я покажу ей путь. Проведу во тьме.

– Ты свихнулся, прия…

Вейгел выбросил вперед руку. Улу, кроильный нож эскимосов, перерезал Бабе горло. Струя артериальной крови брызнула в лицо, в открытый рот Вейгела.

– Все будет хорошо, – услышал захлебывающийся Баба. За розовой пеленой расплывалось асимметричное лицо Вейгела, причудливое оружие, зажатое в его кулаке, между средним и безымянным пальцами, похожее на уменьшенное лезвие секиры. – Ты – последний, не считая меня. – Вейгел вспомнил сложенные на снегу тела апостолов – тех, кто прислуживал Пандоре в их добровольной ссылке в Гренландии. – Когда настанет время перехода, я стану сосудом. И мы всегда будем едины.

Баба упал на колени, заливая кровью паркет, тщетно пытаясь перекрыть брызжущий из раны поток. Вейгел протянул к жертве свободную от ножа руку. Под его ногтями скопился черный грибок. Баба знал, что умирает, но и при смерти он ощутил возбуждение. Господний хлеб из-под ногтей убийцы был бы так сладок сейчас…

– Я сказал ей, что ты – Иуда. Что вы все предали ее, кроме меня. – Вейгел потрепал Бабу по щеке.

«Никто не отбирал у тебя Пандору», – подумал Баба. И попытался губами обхватить палец Вейгела, но тот убрал руку. Баба упал лицом в пол. Багровая лужа ширилась, омывая рифленые подошвы вейгеловских ботинок. Пандора наблюдала из машины, как один ее крестник убивает другого, и ничего не могла с этим поделать.

Прежде чем увезти свою повелительницу в холодную комнату их нового дома, Вейгел положил труп Бабы внутрь каменного моста, в отверстие для отвода вековой воды.

3

Петр проснулся на полу пансионата для аутистов. Вернее, на матрасе, который он стелил между шершавой плиткой кухонной зоны и ковровым покрытием общей гостиной. Поэт сравнивал сон с океаном, в котором тонешь. Петр вынырнул из мелководья даже не сна, а скорее тошного оцепенения. Как тина, прилипшая к ноге, потянулась в реальность мысль: тут есть кто-то еще.

Конечно есть.

Пятеро подопечных, и они могут свободно перемещаться по квартире. Петр, здешний ключник, следил, чтобы ребята не покинули пределов пансионата, запирал канцелярию, кухонные ящики, кладовую и холодильник, но не двери спален. Либор, мучимый ночными кошмарами, вскакивал несколько раз за ночь и просил, чтобы ассистент снова и снова укрывал его одеялом.

Так что, безусловно, дурень, здесь кто-то есть.

Петр вмял затылок в жесткую подушку. Не нужно было сверяться с мобильником, чтобы установить, что проспал он от силы час. В конце коридора, в прачечной, гудела стиральная машинка, запущенная около десяти. Он лег ближе к полуночи, утихомирив Гектора. Режим «Гигиена» – это негромкий трехчасовой концерт в исполнении японской техники.

Но музицировала не только стиралка. Весь дом, обретший свой барочный облик в семнадцатом столетии – и три века перед тем носивший готический прикид, – ночами устраивал звуковое шоу. Водопроводные трубы урчали, как желудок пробуждающегося вурдалака. Периодически что-то булькало в сливе рукомойника. Скрипели, принимая удобные позы, половицы. Обострившийся слух Петра улавливал даже тиканье часов за запертыми дверями канцелярии. Проработав в пансионате год, он не сумел привыкнуть к ночным сменам. Час забытья – это весьма хороший результат.

Шум стиралки напоминал бесконечный вопль кого-то, кто упал в шахту, сломал ноги и взывает о помощи со дна. Человек с необъятными легкими и необъятным отчаяньем. Так это звучало для Петра, яростно пытающегося снова вырубиться.

Запричитал во сне Либор. Включились в хор половицы, а за окнами, поддерживая джем-сейшен, промчалась машина.

Петр застонал, открывая глаза.

Пансионат находился в центре Праги – не выбрать места менее удачного для нуждающихся в спокойствии людей. Третий этаж, идеальная слышимость, ощущение, будто компании пьяно орущих немцев и итальянцев шествуют прямо у матраса, будто в гостиной находится та брусчатка, по которой волочатся туристические чемоданы. Уличное освещение просачивалось в пансионат сквозь занавески и натянутые канаты. Петр предпочитал матрас кожаным диванам, расставленным по гостиной. Днем от диванов пованивало мочой, а ночью – дезинфицирующим средством. При подопечных всегда находились ассистенты. Двое в дневную смену, один – в смену, когда дом музицировал, а мальчишники орали под окнами. Петру по большему счету было без разницы, кого сторожить, аутиста Гектора или сотрудников посольства, но из посольства его уволили два года назад, а Гектор на своего ассистента пока не жаловался.

Петр обвел гостиную взором. На кухне, позади него, светилась лампочка вытяжки. Предметы кутались в полумрак. Подвесной телевизор, стулья, стол с шахматами, разноцветными карточками, фломастерами и альбомами для рисования, мягкие игрушки на диванах, футбольные ворота, чтобы попинать мяч. С портретов за Петром наблюдали смутные лица, пускай Петр и знал, что никакие это не портреты на самом деле, а ламинированные абстракции. Ночью клинья, ромбы и круги складывались в глаза, брови, носовые складки. В иконы из какого-то заброшенного собора, существующего только в дешевых ужастиках.

Петр зевнул. Шум из прачечной прервался, человек со сломанными ногами, порожденный фантазией Петра, умер в шахте. Машинка завершила свой сет серией звуков: хлопки пластмассовых ладоней, двойной писк. Груда сырого тряпья в ее утробе – таким себя чувствовал Петр. Одежда, в карманах которой забыли салфетки, да еще и тяжелый от мочи Гектора подгузник, который по ошибке сгрузили в барабан. Одежда, грязная после многочасовой стирки, – это он, Петр Мареш.

Пару окон вместо решеток перекрещивали канаты, предотвращающие выпадение подопечных на брусчатку. За ними желтел фасад гостиницы. Петр смежил веки, заставив себя думать о чем-то приятном. Например, о медсестре, приходящей в пансионат ежевечерне. Ей лет сорок, симпатичная, с широким задом и увесистыми ядрами грудей под свитером. Она пополняет аптечку таблетками и приносит в «мужской клуб» ароматы духов и кокосового шампуня. Ребята вьются вокруг нее, засыпают вопросами, требуют еды, касаются пальцами. Медсестра неумело маскирует страх перед этими непонятными и непредсказуемыми существами и так трогательно жмется к большому и сильному Петру.

Пригласить ее на кофе? Она замужем? В разводе? Обручальное кольцо не носит, но на заставке мобильника – двое детей…

Сегодня медсестра снимала бахилы, и он увидел под задравшейся юбкой простенькие хлопковые трусы. Быстро отвел взгляд, но белый, перечеркнутый швом колгот треугольник засел в памяти. У Петра так давно не было секса… он даже не мастурбировал…

Мозг постепенно расслаблялся, мысли замедлялись. Дома он включит порно… прием в больнице пошел не по плану, что-то в этом духе… а завтра заговорит с медсестрой. Не только об эпилепсии Либора или запорах Гектора.

Петр поплыл. Вот-вот поймает волну, настроится на частоту сна и будет дрыхнуть до шести. Проснувшись, поможет ребятам переодеться и почистить зубы, выдаст лекарства, поменяет обоссанные постели и напишет отчет о прошедшей ночи. Ни слова про то, что машинка, заканчивая стирку, кричит, как человек в шахте.

Придет сменщик… наступят лучшие времена…

Снаружи перебравший с пивом и ликерами гуляка оросил улицу содержимым желудка. Древние фасады бесстрастно отразили характерный звук.

Станция «сон» увязла в помехах. Петр вздохнул, открывая глаза. В простенке между световыми прямоугольниками окон кто-то стоял. Петр сел на матрасе.

– Гек?

Зачем, черт подери, ты спрашиваешь? Ты прекрасно знаешь, что ни Гек, ни другие ребята не могли пройти мимо тебя бесшумно. Их выдадут напольное покрытие и нарушенная координация. И ты хоть раз видел, чтобы Гек, стремящийся поскорее принять горизонтальное положение и покачаться по дивану, вот так стоял в темноте?

Как призрак.

Петр ответил внутреннему голосу нервной гримасой. Его подводит зрение, в отличие от слуха, его зрение портится с годами. Это обычное пятно. Или днем родители Либора притащили очередную великанскую игрушку, а Петр не заметил пополнения в плюшевом зверинце.

Но ты вспомнил яму под липой на участке дяди Томаша, не так ли?

Петр приподнялся.

Это не пятно и не игрушка. Это человек у простенка. Подопечный.

– Иди спать, – прошептал Петр. – Тебе приснится Золушка.

Резиновый мячик покатился по ковру и ткнулся в матрас.

– Не время для футбола.

Сквозь стекла в пансионат проникал саундтрек столицы, кочующая улицами музыка, пьяные выкрики. Туристы слонялись по центру, наливаясь «Бехеровкой» и поддельным абсентом, из кабака в кабак, из клуба в клуб. Петр завязал с алкоголем в двадцать первом, был чист от наркотиков уже десять лет. Но когда тень отделилась от стены, его посетило омерзительное дежавю: галлюцинация под дозой, одурманенный мозг, порождающий демонов. И кое-что хуже героина и крэка. Яма.

Да.

Могила.

Ты помнишь.

Гроб в черноземной размазне.

Дремоту как ветром сдуло. Петр схватил телефон и, не тратя времени на поиск фонарика, подсветил экраном ночного визитера.

«Только не снова. Я избавился от ящика, я тебе больше не сторож».

Тень скользнула под стол. Прежде чем это случилось, Петр увидел.

В гостиной вместе с ним был уродец из ящика. Седые пряди, перекрученные руки, слепая морщинистая морда обезьяны. Черные пятна ползли по грязной шкуре, будто колонии муравьев.

Петр вскочил на ноги. Стокилограммовый социальный работник, проводящий выходные в тренажерном зале, он трясся, как дитя.

Он снова был двадцатилетним, и Прага тонула, мусор сплавлялся по бурлящей Влтаве, набережная Сметаны канула под воду, а дедушка не отвечал на звонки. А потом – лопата, вычерпывающая комья грязи, сапоги, увязающие в болоте, дом, который дед называл «домом Томаша», хотя его старший брат покончил с собой давным-давно. И рухнувшая липа. И гроб под корневищем, напоминающим многопалую лапу.

«Представь, что это бомба, – сказал дед в две тысячи втором. – И веди себя с ним так, словно это бомба».

Дрожащими пальцами Петр включил фонарик. Он пытался мыслить рационально. Он работник пансионата, а не псих, и, невзирая на кошмары, терзавшие его в прошлом, невзирая на слова деда и на рассказ немца по фамилии Рихтер, – рассказ, в который он, господи помоги, поверил! – невзирая на все это, Петр избавился от фамильного безумия в две тысячи тринадцатом.

Это больше не принадлежит моей семье…

Луч перемешивал тьму, как черное тесто для гробовых хлебов.

Семьи нет, родители мертвы, и род прервется на мне…

Петр, смелея, пересек комнату. Альбомы, шахматы и фломастеры ожидали вялых пальцев пациентов. Он сел на корточки и посветил под стол, на комок салфетки и затерявшийся маркер. Выдохнул, положил телефон возле шахматной доски и накрыл пылающие щеки ладонями. В глотке словно жуки скреблись.

Передохнув минуту, он встал, отстегнул сетку из канатов и отворил окно, впуская в комнату прохладу и уличный гам. Высунулся по плечи из оконного проема. Внизу сновали люди: Старый город пустел лишь под утро. Шуршали колесики чемоданов. Плелись контуженные гуляки в одинаковых футболках с надписями «Прага 2024». В окне противоположной гостиницы женщина в вечернем платье вынимала из мочек серьги. Под ней в витрине магазина застыли безликие манекены. Черный пластик отражал свет ламп.

«Эй вы, у меня тут привидение!»

Петр покачал головой. Чего только не привидится спросонку. Тьма, плохое зрение, нервы, и, говорят, наркоманы бывшими не бывают.

Вот как все вышло. Два старика, члены какой-то тоталитарной клоунской секты, промыли мозги впечатлительному юноше, сумели убедить, что в саду под упавшей липой закопано чистое зло, – один из стариков приходился юноше родным дедом, что вдвойне изуверски! Они сказали, болотная мумия – это дьявол, а дурак развесил уши, но сны и намеки, складывающиеся из теней, были последствием стариковской болтовни, а не чем-то мистическим. Они, эти проклятые старики, исковеркали жизнь дураку, ведь без наркотиков и алкоголя дурак не смог бы нести вахту в доме Томаша, охранять свое сумасшествие, воплощенное в жуткой куколке там, под землей. Да, все было именно так, но теперь дурак стал взрослым, старики умерли, мумия, пропади она пропадом, пылится где-то далеко и никому не причиняет вреда, как и любая другая мумия в этом мире, неважно, есть ли на ней обруч или нет.

«Надо же, – раздумывал Петр. – Сны наяву, парейдолия – формирование иллюзорных образов на основе реальных объектов…»

В свое время он много об этом прочел, нужно было убедить себя, что он поступил правильно, выкопав ящик – вскрыв психологический нарыв. Не до конца проснувшись, Петр вообразил мумию и испугался, как ребенок. Ничем не лучше Либора, пререкающегося с отражением в зеркале.

Петр закрыл окно и карабином пристегнул сетку к специальному кольцу. Прикинул, снова лечь на матрас или сварганить кофе. Взгляд прошил гостиную, кухонную зону и утонул в дверном проеме. Дальше были продуктовый склад и два туалета. Лампочка в туалете для подопечных горела круглосуточно, и полоса белого света рассекала по диагонали паркет. По коридору кто-то шел.

Кто-то? Ха-ха. Топать так громко может или слон, или Гектор, мужчина с разумом младенца и походкой Бориса Карлоффа в «Франкенштейне». На кого ты поставишь?

Босые пятки шлепали о половицы. Сейчас он появится в дверях, дезориентированный гигант в слишком тесной пижаме. Старый добрый Гек бредет по коридору. Широкие от природы плечи, большая бритая под ноль голова, огромное пузо и ноги с атрофированными мышцами. Богатырь, которого свалишь тычком пальца.

– Я тебя слышу, – сказал Петр.

Шаги затихли. На пороге кухни появилась женщина. Голая женщина.

Слух Петра обострился настолько, что, казалось, он слышит, как шуршит подгузник переворачивающегося во сне Гектора. И как скрежещут зубы во рту гостьи.

В «мужском клубе» не было девчонок. Или это медсестра спряталась на складе, чтобы ночью овладеть немногословным бородачом, оберегающим ее личное пространство от любопытных ребят? Социальные работники, подмывающие задницы инвалидам, так заводят…

Петр уставился на обнаженную незнакомку. Желудок свело спазмом. У женщины были маленькие округлые груди. Правый глаз заменяла дыра, в которой что-то шевелилось, кишело. Женщина протянула к Петру руки. Он отшатнулся, врезавшись в стол. Чьи-то ноги затопали по кафелю, по ковру, чьи-то сильные лапы легли на плечи Петра – он представил могильную мумию. Экспертиза показала, что мумия сделана из искусственных материалов, иначе Петр не смог бы послать ее почтой, послать за рубеж настоящего покойника…

– Пойдем… – прорычал Гектор в лицо ассистенту. Старый добрый Гек, он пришел спасти надзирателя от щупалец безумия. Петр посмотрел на кухню. Призрак голой женщины сгинул. Что сказали бы психологи?

Петр перевел взгляд на Гека. И сутулясь, тот был на голову выше ассистента. Отсутствие волос шло ему, как Брюсу или Стейтему. Крупные черты красивого лица портил неправильный прикус. Зубы блаженного парнишки ассоциировались у Петра с выдвижной челюстью ксеноморфа.

– Гек… – обессиленно пробормотал Петр.

В медицинском деле Гектора было написано «экстремально низкий интеллект». Он изъяснялся примитивными словами, помнил три-четыре колыбельные, но не имена ассистентов; любил выкрикивать непристойности и хохотать. Гек превосходно считывал эмоции окружающих. Сейчас он наверняка понимал, что ассистент напуган.

Зрачки Гека несинхронизированно вращались. Пальцы сильнее сомкнулись на бицепсах Петра. От Гектора пахло мятным ополаскивателем и мочой.

– Все, отпусти…

Гектор открыл рот, из которого обычно раздавалось: «шоколад», «сок», «писять», «мама». Гектор произнес:

– Оно снова перерождается.

– Нет! – Петр забился, как марионетка на ниточках эпилептика-кукловода.

– Оно вышло из мумии и поселилось в женщине. – Гектор развернул своего сторожа на сто восемьдесят градусов. Ветер, пахнущий сырыми грибами, обдул лицо Петра. Стены исчезли. Взявшись за руки, Петр и Гектор шагали по спрессованной листве. Это был лес. Над верхушками деревьев плыла круглая луна цвета слоновой кости.

Петр будто смотрел на себя со стороны. Он брал Гектора за руку, чтобы отвести в спальню и в душ, а когда Гек упал с кровати, вывихнув плечо, он ездил с подопечным в травматологию на Карлаке и несколько часов держал его руку в своей руке. Теперь Гек вел Петра, как ребенка. Босой, в пижамных штанах и растянувшейся на животе футболке с гербом Хогвартса. Вергилий, нуждающийся в подгузниках, и ад, состоящий из лоснящихся древесных стволов, опали, корней, валунов.

Лес поредел и кончился. Впереди журчала речушка и горбился над потоком старинный мостик. Лунный свет озарял приземистое здание о двух этажах. Ветерок покачивал изъеденную древоточцами вывеску. На лакированной дощечке была изображена карета.

– Это твоя вина, внук, – сказал Гектор в затылок Петру. Дыхание мужчины-ребенка заставляло кровь леденеть. – Теперь оно ищет новый сосуд. Искупи грех.

– Нет, – процедил Петр сквозь зубы.

– Останови его.

Петр понял, что спит. Лишь сном могла быть вылазка в лес с Гектором-дедом. Петр укусил себя за нижнюю губу.

– Бойся Вейгела…

…Петр проснулся на матрасе в залитом солнцем пансионате. Гектор пошаркал мимо со спущенными до колен штанами и распухшим подгузником и шумно выпустил газы. Либор захныкал в спальне.

4

На лестничной клетке старинного здания, одного из корпусов психиатрической больницы, гуляли сквозняки. Здесь было неуютно и зябко. Желтые стены словно впитали безумие пациентов, горе их близких, перманентное раздражение персонала.

Петр, торопясь, позвонил. Дверь мужского отделения открылась, кучерявая медсестра посмотрела на визитера. Козявка прилипла к пирсингу в ее ноздре.

Петр назвал фамилию подопечного. Неделю назад Либора госпитализировали: во сне он до крови расчесал свое лицо. Петр пришел навестить бедолагу.

– Подождите в столовой, – сказала кучерявая, пропуская Петра. – Я сейчас его приведу.

На стульях в коридоре раскачивались, бормотали, обсасывали пальцы, хихикали или хныкали персонажи из «Полета над гнездом кукушки». В казенных пижамах, в пятнах йода, по-армейски обритые. Корявые, покрытые цыпками руки потянулись к чужаку.

– Папа!

– Сок!

– Дай сигарету!

Нестройной колонной прошагали пациенты с тарелками и чашками. Эти вовсе не походили на завсегдатаев сумасшедших домов. Встреть Петр любого из них снаружи, не отличил бы от условно нормальных прохожих. Худые мужчины глядели в пол. Петр представил себя в их ряду, поймал внимательный, что-то знающий взгляд татуированного санитара и заспешил по коридору.

В столовой были зарешеченные окна, выключенный телевизор на кронштейнах, клеенки с лавандами и допотопный вентилятор под потолком. За столом у дверей растрепанная женщина кормила с ложечки сына. Сын ухал, как сова, и давился йогуртом.

Петр поздоровался и прошел в конец зала. Вытащил из рюкзака лимонад и вафли – передачку для Либора. За окном проехала карета скорой помощи. Петр обернулся.

Женщина кормила болотную мумию. Ложка тыкалась в кривые зубы. Розовые комки – йогурт вперемешку с кусочками банана – стекали по морщинистому подбородку. Мумия положила на столешницу руки. Длинные ногти воткнулись в клеенку. Обруч исчез, и стала видна дыра во лбу, которую доселе прикрывало ржавое железо. Черный глаз циклопа буравил Петра пристальным взглядом.

Петр проснулся. Барча царапнул коготками его босую пятку. Петр зарычал сквозь стиснутые зубы: не на кота, а на кошмар, полностью дублировавший события четверга. Петр действительно навещал Либора в больнице и действительно видел мумию, которая пропала, стоило ему моргнуть.

Коготки полоснули по пятке. Петр вдруг вспомнил, что весной Барчу сожгли в крематории для домашних питомцев и некому здесь играть с его ногой. Он резко сел и представил, как в рассветных сумерках скрюченная рука с желтыми безобразными ногтями втягивается под кровать.

Никаких котов, никаких мумий. Петр в сердцах ударил кулаком по изголовью.

«Рихтер, – подумал он. – Иных вариантов не остается…»

Он встал с постели, игнорируя мысли о том, что притаилось под кроватью. Демонстративно медленно оделся, параллельно роясь в мобильнике: он не ожидал найти там номер, записанный много лет назад, номер, по которому ни разу не звонил… Но карта памяти хранила целых три номера с подписью «Рихтер». Петр не знал даже, имя это старинного дедушкиного товарища или фамилия…

Призраки пришли вместе с дождями, и чем сильнее портилась погода, тем больше их становилось в реальности Петра, расщепленной, как ящик, десятилетиями лежавший в червивой земле под корневищами. Кошмары вернулись, словно жильцы в квартиру, из которой их когда-то изгнали, и принялись налаживать свой кошмарный быт. Они больше не умещались в снах, сперва топтались на границе между дремотой и бодрствованием, а затем повадились являться среди бела дня. Все чаще. Все ближе.

У кошмаров было два воплощения. Номер один: болотная мумия. Петр видел ее в трамвае, в гуще ничего не подозревающих студентов, во время ночной смены, прячущуюся за дверями кладовки; в столовой больницы и в собственной ванной, застывшую в углу: скошенные плечи, наползающие друг на друга зубы, черная дыра во лбу.

Номер два: обнаженная женщина. Обычно она возникала внезапно и так же резко исчезала спустя доли секунды, словно грубая монтажная вклейка. То, как она двигалась – гадюка в человеческом обличье, – заставляло Петра истово молиться. Он не знал, помогает ли «Отче наш». Он зажмуривался, а если лежал в постели, то прятал голову под подушку, и это помогало… на какое-то время. Судя по записям в дневнике, промежутки между видениями постоянно сокращались.

В субботу, сбежав из холостяцкой берлоги, Петр отправился в Риегровы сады. Там проходило шествие Крампусов – рождественских чертей, антиподов Святого Микулаша. Зрители толпились за оградой, грелись горячим вином и медовиной. По выделенным дорожкам маршировали, задирая зевак, ряженые. Звенели железными побрякушками, замахивались розгами. Взрослые и дети визжали от восторга и делали селфи с рогатыми и клыкастыми актерами. Крампусы использовали профессиональный грим и жуткие маски, но им было не переплюнуть настоящих демонов, которые настигли Петра в шумных садах. Обернувшись, он заметил женщину: пятна какого-то отвратительного лишайника быстро двигались по ее костистому лицу. Дыра на месте правого глаза была такой же, как отверстие во лбу мумии.

А был еще аутист Гектор, который дважды навещал Петра в гиперреалистичных снах – и называл внуком. Оба раза Петр и лже-Гектор оказывались перед зданием на окраине леса. Проводник вдалбливал Петру: «Оно внутри… останови его… бойся Вейгела».

Рихтер.

Петр вспомнил седовласого немца. Сама респектабельность, идущая в противовес с темами, которые Рихтер поднимал в долгих монологах. Бессмертная нечисть, использующая людей как скафандры. Фамильное проклятие, зарытое в саду дяди Томаша. Вампиры. Господи боже, старик плел двадцатилетнему парню про вампиров, а парень умудрился поверить…

Петр позвонил по двум номерам из трех и почувствовал противоречивую смесь облегчения и разочарования. Абонент не существовал, как не существовали призраки. Нужно звонить психиатру, и срочно.

Петр уставился в окно, на грозовые облака и потерявшийся в сердитом небе самолет. Случилось так, что его дед умер через несколько дней после наводнения, едва не уничтожившего Карлов мост и прочие архитектурные шедевры. На похоронах Петр познакомился с Рихтером. Потом они часто встречались. Старый псих зомбировал, плел небылицы, приводил ночные кошмары в качестве нерушимых аргументов. Он сказал: нужно просто следить, чтобы ящик находился в земле. И Петр следил. Словно помимо своей воли ехал в пригород – это был порыв, с которым он не мог справиться. Так, наверное, люди с синдромом навязчивых состояний не могут прекратить вновь и вновь пересчитывать камни брусчатки или выдергивать свои волосы. Ему необходимо было знать, что мумия не выбралась из могилы.

Но ведь она выбиралась.

Одиннадцать лет – с две тысячи второго по две тысячи тринадцатый – она царствовала в снах Петра. С этой слепой рожей, стянутой временем. С этими омерзительными ногтями гуля, растущими из скрюченных пальцев. Порой она не брезговала явью. Когда женские губы впервые сомкнулись на члене Петра, мумия соткалась из теней, и девушка освободила свой рот и спросила разочарованно: «Я делаю что-то не так?» Когда Петр сдавал экзамены по вождению, а потемневшее лицо вурдалака возникло в зеркале заднего вида… Из-за него Петр прослыл чудиком, не женился, едва не сдох от передоза. Из-за мумии в земле.

Нет. Из-за дедушки. И дедушкиного брата Томаша. И Рихтера…

«Третья попытка перед тем, как я начну искать рациональные способы…»

Петр поднес мобильник к уху и услышал:

– Алло?

Это его голос? Сложно сказать, они не разговаривали двенадцать лет…

– Рихтер?

– Кто это?

– Я… Петр. Вы дружили с моим дедушкой…

– Петр Мареш?

– Да.

– Здравствуйте, пан Мареш. – Собеседник, кажется, воодушевился. – Меня зовут Радим. Я знал вашего деда. И Рихтера, конечно, тоже. У вас что-то произошло?

– Произошло? – повторил Петр.

– Это связано с ящиком?

Петр прикрыл глаза.

– Да.

– Вы видели Лихо?

Петр не стал врать и прикрываться здравым смыслом.

– Видел. Во сне и…

– Я понял, – деловито сказал Радим. – Давайте встретимся. Вы могли бы подъехать сегодня… в пять, например?

– В пять… Хорошо.

Радим продиктовал адрес.

– Это бар? – спросил Петр, черкая карандашом.

– Без пары рюмок мы не сладим, – прозорливо заметил собеседник.

5

В шестнадцать пятьдесят Петр стоял перед заурядной господой, разместившейся на углу многоквартирного здания. Косо стелился дождь, шелестя по нейлону зонта. У крыльца, привязанный тросом к прутьям ограды, ржавел на вечном якоре велосипед: позеленевшее сиденье, запутавшаяся в спицах листва, порыжевшая цепь и мусор в притороченной к рулю корзине.

– Его хозяин пропал без вести.

Петр обернулся на бесшумно подошедшего человека: толстячок предпенсионных лет, моржовые усы, излучающий тепло взгляд и такая же неожиданно теплая ладонь.

– Зашел на пиво и исчез. – Толстячок отпустил руку Петра, поклонился. – Радим. Вы – копия пана профессора.

«Такой же псих, как дедуля», – подумал Петр.

Радим коснулся пухлыми пальцами велосипедного сиденья.

– Владелец господы оставил его здесь. Знаете, люди иногда возвращаются. Бывает, его звонок звенит сам по себе. Зовет хозяина.

– Велосипед-призрак? – Петр не удосужился замаскировать иронию. Он очень устал.

– Здесь много странных вещей, – улыбнулся Радим.

– В господе?

– Здесь. – Радим обвел жестом то ли улицу, то ли город, то ли мир. – Пойдемте?

– Рихтер уже пришел?

– Рихтер умер, – мягко сказал Радим. – Семь лет назад.

– Но тогда…

– Вам стоит поговорить с его старинными друзьями. И со старинными друзьями вашего дедушки.

Петр решил не спорить. Он закрыл зонт и переступил порог. Внутри в никотиновом чаду медитировали невзыскательные посетители. Пивница чхала на нормы Евросоюза, связанные с курением в помещениях. Обшарпанные стены украшали фотографии завсегдатаев, половина – с траурными ленточками в уголках. По телевизору транслировали хоккей.

Радим провел Петра в соседний зал, где под закопченным потолком сидела троица, достаточно старинная, чтобы быть друзьями профессора, умершего в начале столетия. Угрюмый мужик с красноватой лысиной, женщина в джинсовом комбинезоне, с копной седых волос, выбивающихся из-под банданы, и бородач, похожий на солиста ансамбля ZZ-Top. Вокруг дымящейся пепельницы стояли пивные кружки, тарелки с сухариками, чипсами и орешками и пустые рюмки.

– Позвольте представить, – сказал Радим. – Петр Мареш. Петр, это Гонщик, Линда и Бен-Бен.

– Очень приятно. – Линда энергично пожала руку Петра. Он подумал, что уже встречал ее, но не вспомнил где. Гонщик, тип с гробовой физиономией, отреагировал подергиванием лицевых мышц. Бен-Бен – пожелтевшая от никотина борода подпирала стол – сжал зубами сигаретный фильтр и отсалютовал по-армейски. Подошла официантка.

– Мне малиновку, – попросил Петр, садясь за стол.

– Рекомендую грушевую настойку, – сказал Радим, присоединяясь.

– Малиновки хватит.

– Обнови. – Гонщик щелкнул пальцем по бокалу. – И всем по настойке.

– Чай, – сказал Бен-Бен. – Мятный, в пивном бокале, пожалуйста.

Петр поерзал, сканируемый испытующими взорами. Увидел коллаж на стене: карета скорой помощи, фотка осоловевшего Гонщика и число 65. Другая скорая, игрушечная, припарковалась на столе. Фотография Гонщика была приклеена к ее лобовому стеклу.

– Сорок семь лет за баранкой, – уважительно произнес Радим. – Он только с виду злюка. Сердце – во!

Гонщик смотрел на Петра тяжелым взглядом человека, ищущего повод, чтобы завязать драку. В мешках под его воспаленными глазами можно было прятать заначку.

Официантка принесла напитки. Над пивной кружкой Бен-Бена вился пар.

– Недавно прооперировали почки, – сообщил Бен-Бен, с грустью озирая алкоголь.

Вечеринка попахивала сюрреализмом. Петр спросил без экивоков:

– Кто вы такие?

– Мы… – начал Радим.

– Старинные друзья, это я понял. Откуда вы знаете про мумию?

– Мы изучаем… это создание.

– Мы ищем его, – сказала Линда. – Чтобы уничтожить.

– Ага. – Рихтер говорил о таинственных «мы» – организации, в которой состоял и дед Петра. Но за столом собрались отнюдь не Киану Ривз, Уэсли Снайпс и Дэвид Духовны, а выпившие океан пива пожилые люди. Петр вспомнил, где он видел Линду: за кассовым аппаратом в супермаркете «Теско». – Вы эти… – Он напряг извилины. – «Колокол»?

– «Карильон». – Бен-Бен задрал рукав, демонстрируя следы капельницы на вене и поблекшую татуировку: крест с тремя перекладинами, на каждой – гроздь колокольчиков. – Организация возникла еще до оккупации. Томаш Мареш, брат вашего дедушки, стоял у ее истоков.

– Вы же в курсе? – спросил Радим. – Про Томаша и то, как мумия оказалась в его саду?

– Рихтер рассказывал мне. Но это было так давно…

– Хорошо. – Радим поднял рюмку. – За Рихтера. За ваших и наших предков.

Радим и Линда ополовинили рюмки, Гонщик выпил до дна, не сводя с новичка глаз. Бен-Бен завистливо цокнул языком. Петр смочил горло лимонадом.

– Хорошо, – повторил Радим. – Я не умею рассказывать так, как Рихтер или профессор Мареш. Я всего лишь электрик.

– Не прибедняйся, – хмыкнула Линда.

Радим скрестил руки на груди.

– Все началось в конце семнадцатого века. По крайней мере, тут, на чешской земле. И начало этому кошмару положил человек по имени Иоганн Неф, дворянин и дипломат. Он служил при дворе Габсбургов и при польском короле, объездил всю Европу и побывал в России. Ваш дед считал, что именно оттуда Неф привез это создание.

– Его зовут Лихо, – сказала Линда. – В переводе со старославянского – оставленный, лишний. По-русски значит «беда».

Петр подумал о безглазом морщинистом лице, выплывающем из теней над постелью мальчишки, о длинных пальцах с желтыми ногтями. Малиновка не смыла с языка привкус горечи.

– Одноглазое Лихо, – сказал Радим, касаясь своего лба. – Существо из славянского фольклора. Народ слагал о нем сказки, но в них лишь половина правды. Лихо – это демон, повелитель упырей. Он вселился в Нефа, не сомневаюсь, некогда порядочного человека. За свою работу на благо монархии Неф получил от короля Леопольда титул бургграфа и замок в северной Богемии, возле Теплиц…

– Он был щедрым феодалом, – сказал Бен-Бен. – Дарил подарки простому люду, поил крестьян вином из своих погребов…

– Он распространял заразу, – подхватил Радим. – Цель Лиха – заражать, множить горе. Вы видели плесень на мумии?

Петр кивнул. Он видел и плесень, и зловещий лик могильного вурдалака прямо сейчас, в своей голове. И сапоги утопали в болоте, и липа угрожающе растопыривала корневище над ямой…

– Мы полагаем, Лихо заставляет тело носителя вырабатывать грибок, а с помощью этого грибка оно проникает в сознание человека, в его сны, и так питается.

– Оно ест души, – сказал Бен-Бен. – Медленно сводит жертву в гроб.

«Мне ли не знать?» – подумал Петр, а вслух произнес:

– Вы сказали «повелитель упырей»?

– Это тоже часть фольклора, – проговорил Радим. – Кровососы, заложные покойники. Такие, как слуги дипломата Нефа. В тени замка они иссушали жителей деревни.

– «В тени замка»! – оценила Линда. – Чешешь, как поэт.

– Упыри – дурацкое слово, – сказал Бен-Бен. – Киношное.

– А как иначе? – заговорил Гонщик. – У них есть клыки, они пьют кровь и поклоняются этому дьяволу – они упыри.

– Но не такие, как в комиксах, – примирительно сказал Радим. – Они не боятся солнца и креста, они смертны – не обязательно затачивать кол и отливать пули из серебра.

– Входят без приглашения, – сказала Линда.

– Могут открыть любую дверь, – вспомнил Петр слова Рихтера.

– О да! – поддержал Бен-Бен. – Им не нужны ключи.

– И невидимость, конечно, – сказал Радим. – Если не знать, что они здесь, вы не заметите их, пока они не захотят этого.

– Откуда они взялись? – спросил Петр.

– Их сделало Лихо, – отозвался Радим. – Поработив невинных, отравив концентратом зла – грибком… Мы не знаем деталей. Но упыри всегда сопровождают носителя, служат ему и взамен получают силу и плесень.

– Расскажи о пустоте, – буркнул Гонщик.

– Речь идет о пустоте духовной, – сказал Радим. – Отчаявшиеся, опустившиеся индивиды сильнее подвержены заразе.

«Злу нужны полые люди, – проговорил из далекого прошлого голос деда. – Ты счастлив, Петр?»

Счастье осталось там же, где обладатель этого голоса. Словно наводнение две тысячи второго года вымыло из Петра свет.

– Продолжайте, – сказал Петр, пригубив лимонад.

– Моя любимая часть, – сказала Линда. – Как упырям надрали задницы.

– Крестьяне взбунтовались, – сказал Радим, сощурившись, будто сквозь собутыльников он видел толпу, поднимающуюся по склону к замку, озаряющую путь факелами. – Много лет слуги Одноглазого Лиха пили их кровь, а само Лихо пожирало их изнутри в снах. Ваш дед раздобыл уникальный документ: допрос одного из зачинщиков того кровопролития.

Мятежники ворвались в покои бургграфа. Убили нескольких слуг и тяжело ранили Нефа. Земская власть подавила бунт, зачинщиков вздернули. Было постановлено, что это – отголосок масштабного голода и звено в цепи антифеодальных восстаний: ходское восстание Яна Сладкого Козины прогремело в том же году. Ничего необычного. Неф скончался через полтора месяца. А Лихо нашло нового носителя.

– Выпьете? – Линда пододвинула к Петру рюмку. Он не употреблял спиртного двадцать восемь месяцев, но колебался мгновение. Вылил в себя настойку и выдохнул, ощутив согревающее желудок тепло.

– Вы как? – спросил Бен-Бен. Гонщик скривился и запыхтел электронной сигаретой.

– Порядок, – соврал Петр.

Где-то далеко-далеко, в нормальном, не верящем в махровые бредни мире диктор комментировал матч. Радим проговорил:

– Наши предшественники из «Карильона» провели колоссальную работу в архивах и сумели проследить за перемещениями Лиха на протяжении всего восемнадцатого века. Его следы, Петр, это плесень на месте кровавых преступлений, это упомянутые мельком чудовища с горящими глазами и фосфоресцирующими зубами, вдохновленная нераскрытыми преступлениями анонимная беллетристика того времени, так называемые volksbuchy – народные «ярмарочные книги»; это байки о людях-тенях, входящих без стука в любой дом. Лихо было купцом, настоятелем монастыря премонстрантов и мореплавателем. Затем оно пропало – возможно, отправилось в Палестину – и вновь всплыло в восьмидесятых годах позапрошлого века в качестве директора кочевого паноптикума. Передвижное шоу пользовалось большой популярностью. И работники в промежутках между представлениями могли вдоволь насытиться.

– А потом, – сказала Линда, – этот ублюдок напоролся не на ту семью.

– О да, – подтвердил Радим. – Жандармы отмахивались от безутешного отца: ваша дочь покончила с собой, неразделенная любовь, подростковые страсти… Но он не поверил. Он был въедливым журналистом, этот убитый горем отец. И подозревал, что ниточки ведут в паноптикум.

– Он попробовал плесень, – сказал Бен-Бен. – Добровольно впустил в свой разум Лихо…

– Он установил с ним контакт, – подхватил Радим. – И кое-что выяснил о его природе и его страхах. Я бы сказал, пока журналисту снилось Лихо, Лиху снился журналист…

Петр слушал. Как и двадцать два года назад, он верил, будто эти старики, зовущие себя «Карильоном», были волшебниками, магическим образом скармливающими дураку любую чушь: вампиров, древнюю тварь, путешествующую по телам. Одиннадцать лет он пытался отрицать очевидное, но истина настигла его: он не создан для нормальной жизни, он не сторож безумцев, а канонический безумец. Охотник на нечисть, почему нет? Кто запретит безумцу?

– Однажды ночью, – сказал Радим, – журналист и его братья похитили директора паноптикума. Они прибегли к пыткам. – Тут Петр задумался, придется ли ему похищать и пытать человека, которого он возомнит носителем Лиха. – И наконец они провели ритуал.

– Изгнание дьявола? – спросил Петр.

– Скорее запирание. Серебро, мой друг. Благородный металл, которого боится нечисть. И кое-что еще: перечная мята. Журналист поместил серебряный порошок и мяту в глазницу одержимого.

– В глазницу?

– Я забыл сказать. У директора паноптикума, как и у Нефа и прочих носителей Лиха, не было правого глаза. Прием сработал. Директор изменил внешность… Он превратился в то, что вы видели в ящике. В циклопа, в мумию.

– Но это не настоящий труп, – возразил Петр. – Эксперт сказал, это кукла… кости каких-то животных, свиная кожа…

– Лихо умеет обводить вокруг пальца различных экспертов, – заметил Бен-Бен. – Даже будучи плененным, оно обладает страшной силой.

– Но не достаточной, чтобы освободиться, – сказал Радим. – Обручем журналист закрыл лобный глаз Лиха. Этот смельчак… пан Антонин Мареш, умер в девятьсот десятом, и до самой смерти он прятал в подвале ящик с запечатанным повелителем упырей. Эстафету принял его младший брат, а перед оккупацией – внучатый племянник.

– Дядя Томаш, – сказал Петр. Брат его деда посвятил жизнь гребаному ящику. Являлись ли к нему наяву и в снах дьявольские химеры? Наверняка являлись, ведь Лихо облучает, как радиация, и в конце концов дядя Томаш предпочел лошадиную дозу снотворного: единственный способ уволиться из конвоя.

– Ваши, Петр, предки и отец многоуважаемого Рихтера основали «Карильон» – организацию единомышленников, изучающих Лихо. Они решали, как быть с мумией. Уничтожить – значит выпустить зло. Покойный Антонин Мареш наотрез отказывался расставаться с ящиком, упускать его из виду. «Карильон» планировал залить циклопа цементом и выбросить куда-нибудь в океан. Но пришли гитлеровцы. Томаш закопал ящик в своем саду, а после освобождения решил не трогать.

– А дальше случилось наводнение, – сказала Линда. «Дальше случился ты», – звучало в подтексте.

Повисла пауза. Радим, Линда и Бен-Бен рассматривали пустую посуду. Гонщик взглядом прожигал в Петре дыру. В течение всего разговора он курил одну за другой, перемежая обычные сигареты с электронной. Петр подумал: пора идти домой, в свой ад. Ему не поможет экскурс в историю. И «Карильон» не поможет; бывший водитель скорой помощи, электрик, кассир из «Теско» и ZZ-Top с больными почками не остановят призраков.

– Спасибо за рассказ, – произнес Петр. – Но…

– Мы не договорили, – прервал его Гонщик, играя желваками. Вены на стариковской шее вздулись. – В две тысячи тринадцатом Лихо создало новый культ. Он просуществовал всего несколько месяцев, но, поверь, те почтальоны разнесли до черта плесени в конвертах и выпили, к гадалке не ходи, порядочно крови.

– Почтальоны? – переспросил Петр.

– Странно, да? – Гонщик оскалил желтые зубы. – Кто-то выкопал ящик. Говорят, один мелкий засранец, наркоман. Продал ради дозы.

– Гонщик…

– Заткнись, Радим. Пусть слушает. Так вот, кто-то продал мумию. Послал ее по почте, как рождественскую открытку. Куда, кстати? В Польшу? В Россию? Неважно…

– В Украину, – надломленным голосом сказал Петр.

– …но адресату покупка не пришлась по душе. Может, на фотках не было плесени… ногти у мумии плохо стригутся… или адресат удовлетворился серебром, извлеченным из глазницы… Только он вернул ящик. Надеюсь, хоть деньги обратно не затребовал?

Петр молчал, глядя на Гонщика. Удары сердца отдавались в ушах.

– А почтальонам циклоп понравился. Они его спрятали в подвале почтамта. Там даже после пожара сохранились пятна сатанинского грибка. Слышал про пожар? Точно слышал. Эти кровососы сожгли себя, и мумию тоже. Было расследование, тонны статей и репортажей, документальный фильм. Девять упырей сгорели заживо, еще бог ведает сколько остались блуждать на свободе. Но, сынок, они, курва, не всегда были упырями. Они были нормальными людьми, пока ты, засранец, не вырыл демона из земли! – Гонщик стукнул кулаком по столу. Опрокинулась рюмка. Несколько посетителей обернулись на расшумевшегося пьяницу.

– Их смерти на твоей совести, – процедил Гонщик, понижая голос. – Черт знает сколько смертей, пацан.

Петр кивнул, вперившись в свои руки.

– Зря ты так, – осудил товарища Радим.

– Не зря, – возразил Петр, поднимая глаза, обводя пристальным взглядом собеседников. – «Карильон», значит? Изучаете архивы? Провели колоссальную работу? А где вы были, пока моя семья сторожила ящик? Палец о палец не ударили.

Настало время собеседникам отводить глаза. Лишь Гонщик напряженно смотрел на Петра.

– Мне было двадцать, – произнес Петр. – Ваш замечательный Рихтер сказал: ничего сложного. Наведывайся периодически в дом дяди Томаша, не позволяй родителям копаться на месте упавшей липы. – Петр хмыкнул. – Я приезжал туда чуть ли не каждый день, потому что мне мерещилось, что оно роет землю своими ногтями. Что оно выбралось и я обнаружу эксгумированную могилу. А еще я его видел. Вот тут уж точно каждый день, точнее, каждую ночь. Оно шептало, что я должен взять лопату и выпустить его. Снять обруч, а оно даст мне что-то вкусное. – Петр на миг зажмурился. – Оно начало являться мне наяву. Сводить с ума. Окружающие думали, я псих. Вы же помните, сколько лет мне было? Это возраст девчонок, учебы, выпивки. А мне дали только выпивку. Алкоголь притуплял страх. Мне было так страшно. – Петр вперился в Гонщика, и на этот раз бывший водитель скорой опустил глаза. – Родители, как и вы, ничем мне не помогли. Никто не помог. Я перебрался в дом Томаша. Прожил там четыре года. Я постоянно думал о самоубийстве, но меня останавливало то, что без меня некому будет контролировать эту тварь в земле.

– Мы не знали, – сказала Линда. Мука исказила ее лицо. – Считали, Лихо нейтрализовано и не может влиять на вас.

– Оно могло. – Петр улыбнулся: волчий оскал. – Я был одержим, но однажды я сказал: хватит. Никаких наркотиков, никакого семейного проклятия. Все здесь. – Он ткнул пальцем в висок. – Я записался к психологу, лег в реабилитационный центр, пошел в организацию, спасающую людей, попавших в тоталитарные секты, и вот они помогли мне. Кошмары сгинули. Понадобилось одиннадцать лет, старые друзья. И нет, я не выменял мумию на дозу, я был уже чист. Я собирался сжечь ее, но, видимо, психолог не сумел до конца вправить мне мозги, и в глубине души я все еще верил, что кусок дерьма опасен. Я выкопал чучело, устроил ему фотосессию и стал искать тех, кто интересуется проклятыми вещами. Не хотел скрывать правду и вверять мумию ничего не подозревающему человеку.

– Я понимаю вас, – сказал Радим. Бен-Бен подал знак официантке. Линда протянула руку и погладила Петра по плечу. Он сказал, рассеянно глядя на ее кисть:

– Мои посты на форумах, посвященных чертовщине, заинтересовали с десяток пользователей. И один аноним вывел меня на киевского прокурора, скупающего подобный хлам. Мумия – поддельная, как мне сказали, – не представляла никакой исторической ценности, и не было проблемой отправить ее за границу. Сделка состоялась. Я почувствовал себя свободным. Позже я интересовался судьбой этого прокурора. Он сбежал в Россию, живой-здоровый, на «Ютубе» есть видео, снятое украинскими активистами: приватный музей в загородной вилле, куча мистического дерьма, от кукол вуду до засушенных голов маори. Я думал, что увижу и мумию. Я даже хотел ее увидеть. – Петр провел пятерней по взопревшему лицу. – Но прокурор предпочел вернуть чучело отправителю. Умный оказался мужик.

Официантка выгрузила на стол бокалы и рюмки.

– Какие кислые мины, – прокомментировала она. – Надеюсь, это не из-за споров про политику?

– Гонщику пришел счет за газ, – выдал Петр и поразился, что способен шутить. Бен-Бен, Линда и Радим улыбнулись. Гонщик издал смешок.

– Соболезную. – Официантка приложила ладонь к сердцу и ушла.

– Тебе нужно было позвонить Рихтеру, – сказал Гонщик, смягчаясь. – Мы действительно не знали.

– Я звонил. Он говорил, это моя миссия.

Товарищи по «Карильону» переглянулись.

– Что? – спросил Петр.

Радим ответил, оглаживая запотевшее стекло пивной кружки:

– У нас есть письма Антонина Мареша, адресованные брату. Он утверждает, что встреча с Лихом предначертана вашему роду судьбой и только Мареши в силе удержать Одноглазого Бога.

– Он ошибся, – уже без гнева в голосе сказал Гонщик. – Лихо на свободе, и его не найти.

– Одно время, – сказала Линда, – нам казалось, мы вышли на его след. Году в пятнадцатом в городе появился новый наркотик, на сленге его называли «Господний хлеб».

– Припоминаю.

– Среди побочных эффектов были галлюцинации и ночные кошмары, а драгдилеры ускользали от правоохранителей, словно умели становиться невидимыми.

– Наркотик из плесени? – предположил Петр.

– Плесень плюс наркотик, – уточнил Гонщик. – Грязный крэк.

– Хитро…

– Вот именно, – сказал Радим. – «Зона покрытия» шире, чем у почтальонов. Имена производителей так и не были установлены. Наверное, они покинули Прагу: наркотик пропал с черного рынка.

Петр надпил пиво и утер губы рукавом. Оглядел присутствующих. «Бред, – подумал он, – но с этими стариками мне стало спокойнее».

– Сдается мне, я знаю, где находится ваш Бог.

Члены «Карильона» вытаращились на Петра.

– Откуда? – прошептал Радим.

– Из снов. От дедушки. Думаю, мой покойный дед хочет, чтобы я остановил Лихо. Он называл фамилию: Вейгел. Во сне он повторял, что я должен бояться Вейгела.

– Давайте для начала выпьем, – предложил Гонщик.

Через два часа Петр вышел на нетвердых ногах из господы. Он чувствовал себя значительно лучше. Накрапывал мелкий дождь. Петр подставил мороси лицо и услышал, как за спиной тихо трижды звякнул звонок. Изумленный Петр минуту смотрел на ржавый велосипед, гадая, есть ли там, среди легиона призраков, существующих бок о бок с живыми, те, которые готовы подставить живым плечо, поддержать или хотя бы предупредить.

Он отправился к метро, решив, что услышанный звоночек являлся добрым знаком. К сожалению, в тот вечер это не было последним его столкновением с потусторонним миром. Покачиваясь в вагоне несущегося по туннелю поезда, Петр увидел из окна плохо освещенное техническое заглубление перед станцией «Музей» и болотную мумию, крадущуюся за лианами кабелей. Напоминающую рептилию или кладбищенского гуля фигуру. И ненавидящий взгляд лобного глаза, поймавший на мгновение Петра.

6

Вейгел вышел из строительного магазина, звеня содержимым пакета. В другой руке он нес ведерко с мороженым, лакомство для любимой. Хотелось загладить вину, а Пандора любила сладкое. Он чувствовал себя отвратительно. Сегодня он снова был вынужден избить свою повелительницу. Несколько хуков в живот и легкий пинок ногой для закрепления урока.

Вейгел пошел к машине. Он думал о Пандоре, скорчившейся на полу, затравленно взирающей на своего верного апостола.

«Как ты не понимаешь, любимая, – говорил Вейгел. – Я знаю, что лучше для нас. Я бью не тебя – я бы не посмел и помыслить о таком. Я бью тело – временное пристанище».

Ненависть и страх смешались во взоре Пандоры. Вейгел выскользнул из бывшего постоялого двора Бабы, сгорая от стыда, повторяя про себя: я знаю, как лучше…

В метре от «ауди» прошли симпатичные старшеклассницы. Пахнуло юной кожей, ароматом волос. Пробудилась жажда. Кровь Бабы по вкусу была сравнима с выдохшимся пивом. Последний раз Вейгел нормально питался в сентябре: забрал девочку с парковых качелей, выпил досуха и утрамбовал тело в коллектор. Он предпочитал детей. Пьянящая, сладкая, насыщенная страхом кровь.

– На черта похож, – сказала школьница, хмуря лоб.

– Кто? – удивилась ее подружка.

Вейгел проглотил слюну. Нельзя оставлять Пандору надолго. Нельзя позволить ей наделать глупостей.

Он сел за руль и выехал из города. За остатками крепостной стены дорога спускалась в низину. Гостиница Бабы, которую теперь занимали Пандора и еще последний апостол, располагалась вдали от человеческого жилья. Естественно, она не работала по прямому назначению, став гнездом… местом, где Одноглазый Бог совершит переход.

Шиферная крыша уже виднелась за деревьями. Дурное предчувствие охватило Вейгела, он вдавил педаль газа.

Одиннадцать лет назад он убил своего дедушку. Дедушка владел старинной пятиэтажкой в районе Нусле и никак не желал помирать. Упрямый ублюдок повесил замок на двери спальни; он боялся внука, думая, что в того вселился демон; не в переносном смысле, а в самом прямом, и был недалек от правды.

Ночью Вейгел толкнул запертую дверь, залез на дедушку и вонзил клыки в его горло, а потом сделал так, чтобы дедушка глотал свои чертовы таблетки, одну за другой, дергая кадыком и улыбаясь.

Вейгел унаследовал дедовский дом и в течение месяца избавился от квартирантов. Некоторые люди думали, что в здании живет привидение, но это он, Вейгел, ходил по комнатам в темноте, прятался под кроватями, наблюдал за жильцами из-за занавесок. Четырнадцать опустевших квартир Вейгел отдал апостолам, а сам поселился с Пандорой на втором этаже.

Коммуна распространяла влияние Одноглазого Бога, заключенное в наркотиках. Баба руководил лабораториями, Вейгел устранял препятствия. Владелец акционерного общества, имевший в долгосрочной аренде у государства различные зоны отдыха и контрольный пакет акций двадцати чешских компаний, положил глаз на Господний хлеб и взалкал процентов от прибыли. И, по несчастью, сгорел разом со своим особняком в Баррандове стоимостью в сто пятьдесят миллионов крон…

Теперь апостолы подохли. Все, кроме Вейгела. И чешские, и те, которых Лихо благословило в рыбацком поселке в Гренландии. Уехать на север Пандору убедил Вейгел. Тогда казалось, это приглушит ревность, сводящую с ума. Они будут вместе и в один прекрасный день станут одним целым. Вот о чем Вейгел мечтал сильнее всего. Впустить в себя Лихо.

Но Пандора упрямилась.

Вейгел вбежал в гостиницу, через пивную поднялся на второй этаж. Любовь принуждала его к насилию. Он любил Вику Майорову, ветреную эмигрантку из Украины, но в сто, в тысячу раз больше он любил Одноглазого Бога, занявшего тело Вики. Бог дал ему Господний хлеб, жажду и цель. Бог не мог управлять слугами в буквальном смысле, но мог внушить безграничную любовь. Рядовых апостолов эта магия делала послушными исполнителями Божьей воли. Но Вейгела она сделала своеобразным наставником для Пандоры. Он просто не мог допустить, что Лихо предпочтет кого-то другого, перетечет в другой сосуд.

– Повелительница… – Вейгел прошел по коридору, оставляя на пыльных половицах следы ботинок. – Не играй со мной… – Он осмотрел пустые номера и стукнул кулаком по стене. Взор упал в окно, на крошечную фигуру, ковыляющую к лесу. Он поблагодарил Одноглазого Бога за то, что вовремя отрезал секатором пальцы на ногах возлюбленной.

Вейгел вылетел из гостиницы и помчался вдоль речушки. Тело Виктории Майоровой разрушалось, как он и сказал Бабе. Слабому телу не уйти далеко…

Родной запах плесени поманил. Расстояние между слугой и госпожой сокращалось. Пандора обернулась и вскрикнула.

– Я не злюсь, – примирительно промолвил Вейгел.

В две тысячи тринадцатом он был мечтательным пареньком, не пользовавшимся популярностью у слабого пола, романтиком, компьютерным задротом. Пандора пришла к нему ночью, босая, озябшая, пахнущая дымом – тогда Вейгел думал, что это просто Вика, что с Викой случилась беда. Но Лихо объяснило, дало Господний хлеб. Не крупицы его, которые лаборанты Бабы смешивали с пищевой содой и крэк-кокаином и продавали торчкам, чтобы их разум открылся Богу, чтобы Бог царствовал в их кошмарах.

Оно причастило Вейгела чистейшим хлебом, изменившим его навсегда. И похоже, оно проклинало себя за этот выбор.

– Ах вот ты где.

Тело Вики Майоровой упало на покрывало прелой листвы. Сколько таких «Вик» сменило бессмертное существо за столетия странствий и не думало, что окажется в заложниках у своего же слуги. При виде Вейгела отвращение отпечаталось на бледном женском лице, а левый глаз Вики-Пандоры вспыхнул в бессильной ярости.

– Не тронь меня.

– Повелительница… любимая… для вашего блага…

Вейгел обхватил холодные плечи Пандоры, заставил ее подняться на ноги, а когда она схватилась слабеющими пальцами за ствол березы, выкрутил обожаемую руку и ущипнул.

– Я купил тебе мороженое.

– Подавись. – Единственный глаз уставился на Вейгела из-за болтающихся прядей.

– Не заставляйте меня… – За одиннадцать лет он так и не определился, «выкать» повелительнице или «тыкать», и чередовал обращение. – Иди. Идите, милая…

Пандора споткнулась и упала бы, если бы не объятия слуги.

– Мне плохо.

Пересохшие губы покрылись трещинками и едва шевелились. Существо, называвшее себя Пандорой, застонало от боли. Оно хотело призвать на помощь: монахов, рыбаков, цирковых артистов, почтальонов, бесноватых, но все его апостолы были мертвы, погибала бренная плоть, и существо очутилось в плену у монстра, которого само же и породило. Оно рассмеялось бы, но в груди полыхал пожар.

– Будет хуже, – сказал Вейгел ласково. – Для вашего же блага.

7

Петр дождался, пока уснут подопечные, и устроился в канцелярии. Разложил на столе стопки распечаток, брошюры, принесенные Радимом, и Kindle, нашпигованный тематическим чтивом. Организм требовал стопку ликера, бокал пенного. Петр облизал шелушащиеся губы. Взгляд остановился на коробочках с таблетками для Гектора и компании. Принять, что ли, одну? Петр передернул плечами.

Содержимое ящика вернулось в его реальность вместе с паранойей. Теперь даже рабочее место вызывало страх. Из канцелярии Петр видел заброшенный дом напротив, пыльные, частично закупоренные картоном окна. Сорок два года прожив в Праге, Петр не замечал, сколько на центральных улицах заброшенных домов.

«Оно селится в пустоте, в пыли, в страданиях».

Квартира, отданная под пансионат, была такой большой. Шесть, нет, семь комнат, два туалета, различные кладовки и прачечные. Вдоволь места, чтобы спрятаться. А снаружи, между пансионатом и круглосуточным праздником туристов… Петр подумал о лестничной клетке за входной дверью, о лампочках, включающихся с опозданиями, о темноте за фигурными балясинами, о туннелях, ведущих в технические помещения, о запертых на ночь воротах, через которые в подъезд попадали конные повозки.

Засовы ничего не значат для Одноглазого Лиха и упырей-прихвостней.

Но даже сильнее нечисти Петр боялся предмета, находящегося в его рюкзаке. Ибо этот предмет был материальным воплощением черты, которую Петр пересек, отрезав себя от нормального мира. Пистолет. Швейцарско-немецкий SIG Sauer P226, девятимиллиметровый, черный, на пятнадцать патронов. Петр приобрел его в десятом году, попрактиковался, стреляя по банкам в лесу, и отправил на антресоль.

Жди, пока я созрею и соберусь вышибить себе мозги.

«Зброяк» – лицензия на покупку и скрытое ношение пистолета в государстве, где самооборона с боевым оружием была дозволена конституцией, – оформлялся быстро. Слишком быстро. Хотите устроить стрельбу на философском факультете университета или вы наркоман с суицидальными наклонностями и верите, что в саду дяди Томаша закопан дьявол? Распишитесь вот здесь и ступайте в оружейный магазин.

«Пан чиновник, однажды я принесу пушку и патроны в пансионат для аутистов. Это не проблема?»

«Никакой проблемы, пан Мареш».

Петр ногой задвинул рюкзак под стол. В пансионате не было вилок и острых ножей, в обязанности ассистентов входило прятать от подопечных ножницы, бутылки с моющим средством, лекарства и зажигалки. А он припер сюда пистолет! И для чего? Обороняться от упырей…

«Меня уволят».

Петр посмотрел на распахнутые двери. В проеме был коридор, виднелся кусочек кухни, едва освещенной лампочкой вытяжки. Тишина, прерываемая спорадическими выкриками с улицы. Петр подождал, уверяясь, что за ним никто не следит, и уставился в документы.

Заступив – не по собственной воле – на пост ящичного сторожа, он точно так же искал ответы в дешевых книжках. На дедушкиной даче подбрасывал в разгорающееся пламя безумия беллетристику. «Свадебная рубашка» Карела Яромира Эрбена – первое вторжение вампиров на территорию популярной чешской литературы. «Упырь, романтическая поэма» Йозефа Вацлава Фрича. «Вампир, или Калечащий мертвые тела» Вацлава Родомила Крамера. «Зять Дракулы» Мирослава Швандрлика. «Вампир» Яна Неруды – и этот «школьный» классик отметился в жанре хоррора!

Петр осилил «Черного мага» нациста Феликса де ла Камары и «Упыря» Яна Ополского, получил удовольствие от «Валерии и недели чудес» Витезслава Незвала, «Упыря Ltd» Йозефа Несвадьбы и «Вариации для темной струны» Ладислава Фукса. Купил, но так и не прочел «Деревянную куклу» Комарека, «Властелинов страха» Кулганка, циклы Дженни Новак и Даниэлы Мичановой. Вампиры чувствовали себя как дома в Чехии с ее величественной архитектурой, мрачной историей, таинственными лабиринтами улиц, с площадями, политыми кровью, и дорогими бутиками на месте виселиц. Вампиров не искоренили ни социалистические цензоры, ни злейший враг всех литературных кровососов – хороший вкус. Потомки трансильванского графа просачивались туманом в лазейки, и диссиденты начинали зачитываться готической макулатурой, а в годы нормализации вдруг выходили чехословацкая киноверсия «Дракулы» или кино про автомобиль с замашками Носферату.

Конечно, на дедушкиной даче Петр изучил и самый знаменитый тематический роман. Стокер был на высоте, но больше всего Петра поразил пассаж о Короле Смехе. Совершенно странная сцена, в которой Ван Хельсинг говорил, что настоящий смех – это король и он приходит, когда и как ему нравится. Король Смех, заставляющий подопечных пансионата внезапно разражаться каркающим хохотом, – не злой и не добрый ангел сумасшествия. И как бы ни боялся Петр – тогда и сейчас, – порой ему хотелось вцепиться пальцами в волосы и смеяться без остановки. Ведь смеющийся вот так – от ужаса – человек никому ничего не должен. Не обязан стеречь закопанную мумию или искать логово упырей.

Петр сгорбился над распечатками. Уже не беллетристика, а следующий уровень. «Посмертная магия», изданная в начале восемнадцатого века Фердинандом фон Шертцем и повествующая о случаях вампиризма в чешских землях. Труд бенедиктинского монаха Огюстена Кальме с говорящим названием «Трактат о явлениях ангелов, демонов и духов, а также о привидениях и вампирах в Венгрии, Моравии, Богемии и Силезии». Двухсотлетней выдержки псевдодокументальные работы издательства Česká expedice и невообразимо древние рукописные хроники фанатиков-иезуитов.

Четырнадцатое столетие. В деревне Блов бесчинствует покойный пастух. Угомонился после того, как бдительные граждане проткнули его сердце колом.

Примерно в то же дикое время под Дечином душит соседей мертвая дамочка. Пронзена колом и сожжена.

Семнадцатое столетие. В поселении Иванчице в двадцати километрах от города Брно эксгумирован и расчленен палачом труп местного жителя, подозреваемый в вампиризме.

Семидесятые годы двадцатого столетия. Близ Праги, в Челаковицах и Лаговицах обнаружены средневековые захоронения: атипичные позы скелетов и вещички из набора Ван Хельсинга-любителя указывают на то, что кто-то когда-то принимал этих несчастных за упырей и приложил усилия, дабы они больше не выходили из гробов.

Первая половина восемнадцатого века. В подземельях пользующегося дурной славой и внезапно опустевшего монастыря премонстрантов найдены странная плесень и иссушенные мумии – отбросы сатанинских пиров.

Середина того же века: в Португалии убиты разъяренной толпой чешские моряки с причалившего к берегу немецкого корабля; свершившие самосуд клялись, что моряки ночами входили в их запертые хижины, пили кровь и распространяли плесень, вызывающую кошмары.

Петр обронил распечатки. Несколько бумажек спланировали на пол. Это оно. Следы Гнили, как следы грибка в потаенных уголках чешской истории. Иногда людям удавалось уничтожить упырей, но их хозяин уходил невредимым, основывая новый культ в новом обличье. И так до восемьсот восемьдесят восьмого, славного года, принесшего человечеству первый кинофильм и преступления Джека Потрошителя. Журналист Антонин Мареш похитил директора передвижного паноптикума и сумел заточить Лихо в ящике. И долгих сто двадцать восемь лет плененное чудовище провело в земляной могиле. Пока потомок Антонина Мареша не освободил его.

Петр почувствовал озноб. Он наклонился за упавшими бумажками и одновременно посмотрел за дверь. Коридор, кухня и дальше, в гостиной – тьма. Ему померещилось или в этой сплошной черноте что-то шевельнулось?

Петр напряг зрение. Маленькой лампочки едва хватало, чтобы очертить рубеж – барную стойку между кухней и гостиной. За стойкой, естественно, пили чай, кофе и соки: подопечные не интересовались спиртным, а социальные работники с утра дули в трубочку алкотестера.

«Там кто-то есть».

Петр медленно распрямился. Рука инстинктивно потянулась к рюкзаку. В этот миг забытый на стойке служебный телефон получил эсэмэску. Экран загорелся, осветив висящее в темноте лицо. Смотрящие в разные стороны выпученные глаза, оскаленные зубы.

Петр вжался в спинку кресла. До него дошло с опозданием, кому принадлежат стиснутые челюсти и косящие глазищи. Экран мобильника погас, погружая «призрака» в темноту, но Петр уже знал, что это всего-то Гектор, блуждающий по квартире.

– Как ты меня напугал, – шепнул Петр. Гек, конечно, не мог его услышать. Петр встал и вышел из канцелярии, пересек коридор и кухню и заглянул за стойку. Сидя на корточках, Гектор обнимал плюшевую гориллу. При мысли, что сейчас аутист заговорит о Вейгеле и перерождении – а потом отведет безвольного Петра в лес, – под одежду проникли мурашки. Но от сердца отлегло, когда Гектор изрек:

– Йогурт с мартом. Сколько спать до среды? Свинья.

– Свинья, свинья. – Петр погладил Гектора по голове. Его собственный телефон пиликнул, принимая сообщение от Радима. Петр открыл присланную «Карильоном» фотографию… и рот открыл от изумления.

На снимке было приземистое двухэтажное здание с шиферной крышей. Позади росли голые осины и текла то ли мелкая река, то ли ручей. В кадр попала вывеска у входа: карета на лакированной табличке. Кто-то сфотографировал место из ночного кошмара Петра.

– Домик, – сказал Гектор, внимательно глядя на ассистента.

«Мы нашли их гнездо», – написал Радим.

8

В восьмидесяти километрах на юг от Праги белый минивэн Гонщика увяз в тумане. Казалось, частички воды в воздухе изменили акустику. Или это гул, заполнивший черепную коробку Петра, искажал редкие фразы попутчиков, делал чужими их голоса.

«Но ведь они и впрямь чужаки, – подумал Петр отрешенно. – Мы встречались три раза, а теперь едем на раздолбанном “Пежо”, чтобы сражаться с богом упырей».

В кармане спортивной куртки лежал пистолет. Под сиденьем – помповое ружье Радима. У Линды был газовый баллончик, а у Бен-Бена – клюка для ходьбы. Пародия на истребителей вампиров. Уцененная чешская версия.

– Мне подсобила внучка. – Радим наклонился к Петру. – Она в Интернете – как рыба в океане, хотя и ей пришлось повозиться. Река, средневековый мост, вывеска – все, как вы говорили. Это постоялый двор, называется «У возницы». С сентября не принимает посетителей, связаться с администратором не получилось.

– Если администратор жив, – прокомментировала Линда. Она усмирила гнездо седых волос красной банданой и выглядела как ее тезка – сильно постаревшая Гамильтон из «Терминатора». Сгорбившийся подле Линды Бен-Бен нахлобучил на лысину бейсболку с эмблемой пива «Козел». От страха, болезни или того и другого Бен-Бен пожелтел, но отмел просьбы товарищей остаться дома.

– Изолированное местечко, – сказал Радим, – рядом лес… Идеально для гнезда.

Петр не участвовал в разговоре. Он переводил взгляд с явно умирающего Бен-Бена на дрожащие от пьянства руки Линды, кассирши в гастрономе. На красную физиономию управляющего машиной пенсионера. На туман и сгущающуюся тьму.

«У меня проблемы», – подумал он.

«О, дружище, – сказал голос разума, – ты даже не представляешь какие. Эти психи, эти Ван Хельсинги… они планируют забраться с оружием в гостиницу, которую выбрали, следуя указаниям твоего покойного деда. Опомнись. Заставь их высадить тебя и мчись отсюда со всех ног».

«Я уйду, – ответил Петр вымышленному собеседнику. – Если здание будет другим».

За окнами простирались поля. Туман проделал какой-то трюк с иллюминацией. Фонари вдоль проезжей части превратились в тарелки инопланетян, в исторгающие желтое пламя сопла ракет, в пульверизаторы, распыляющие летучее золото. Свет казался кристаллизованным, замершим, но по мере того, как минивэн ехал, свет растягивался тонкими лучами, дробился и снова застывал, в определенной точке становясь похожим на елочную игрушку.

Потянулся лес, стволы в призрачных бинтах тумана.

– Серебро. – Радим показал пакетик, наполненный старинными монетами. Каждая была разрезана на две части. – И мята. – Он вынул второй пакет. – А также фонарики для каждого, разбирайте. Гонщик…

– Обруч у меня. Выкован по специальному заказу. Самое главное – вовремя надеть его на тварь.

– Что дальше? – подал голос Петр.

– Дальше?

– Если мы победим. Снова закопаем Бога?

– И выберем более надежного сторожа, – сказал Гонщик.

– Я не стремлюсь быть сторожем, – заверил Петр. – Хватило с лихвой.

Минивэн свернул на тропинку, параллельно которой текла в овражке мелкая река. Петр напряг зрение. Впереди чернела какая-то постройка. Небо над ней затянули тучи.

– Здесь, – сказал Радим. – Дальше пойдем пешком.

Машина остановилась под ясенем. Гонщик заглушил мотор и вынул из куртки чекушку. Зубами отвинтил крышку и провозгласил:

– За всех, кого оно погубило.

Водка забулькала, дернулся кадык в седой щетине. Гонщик передал бутылку по кругу. Петр отказался от выпивки.

– За почтальонов, – сказала Линда. Бен-Бен завистливо вздохнул.

– За профессора Мареша, Рихтера и за «Карильон». – Радим глотнул из горлышка. В руках Гонщика появился кусок арматуры. – Ну что, – взбодрился Радим, поднимая ружье. – Надерем нечисти задницу?

Петр потянулся к дверцам.

– Давайте допьем, – предложила Линда. – Там всего ничего.

После того как водка была допита, а бутылка улетела в реку, Петр и четверо стариков выбрались из салона. Бен-Бен опирался о клюку. Гонщик постукивал прутом по ладони.

«Делай ноги», – сказал внутренний голос.

Петр пошел, шлепая подошвами по росистой луговине.

Сперва он увидел перекинутый через поток мостик, возможно помнивший гуситов. Потом заметил гостиницу, и словно какая-то тяжесть упала с плеч. Приземистое здание с кирпичной кладкой под частично осыпавшейся штукатуркой. Шиферная крыша, маленькие окна, пластиковые резервуары во дворе, лакированная табличка с каретой. Сюда приводил его во сне дедушка, принимавший обличье аутиста Гектора.

Гостиница из ночных кошмаров доказывала, что Петр не безумен. А еще он был уверен: зло, сломавшее его жизнь, там, внутри. За темными оконными проемами. За толстыми стенами.

– Это она? – спросил Гонщик.

Петр вытащил из кармана SIG Sauer.

«Бойся Вейгела», – предупреждали пророческие сны.

– Да.

– Отлично.

Но какой бы сильной ни была убежденность, вдруг завладевшая Петром, он съежился, когда над входом, почуяв гостей, загорелась лампочка.

Гонщик опередил товарищей, взойдя на крыльцо. Скрипнула дверь.

– Открыто…

– Будьте начеку, – велел Радим.

Петр устал бояться. Сжимая рукоять пистолета, он перешагнул порог. Пять лучей прошили тьму, скрестились, ощупывая припорошенные пылью столы, водруженные на них ножками вверх стулья, барную стойку с тускло поблескивающими бронзовыми кранами. Пивная давно не оглашалась звоном бокалов. Меж стропил выросла паутина.

– Чувствуете запах? – Радим водил лучом по полкам, набитым хламом. Там пылились семья фарфоровых кувшинов, изрешеченная дробью барочная мишень, на которой маслом, не хуже малых голландцев, был написан натюрморт с дичью, пивные кружки с крышками, гуттаперчевый арлекин, курящий трубку солдат Швейк. Паук прополз по табличке с надписями на четырех языках: «Вы выезжаете из американского сектора».

– Его вонь, – подтвердил Бен-Бен.

Пылинки щекотали ноздри Петра и кружились в свете фонариков. Пивная пахла испорченной едой, тухнущим мясом. Гонщик прогулялся к стойке, подал знак осмотреть выходы из пивной. Петр снял пистолет с предохранителя. От напряжения заныла кисть. Линда прошлась на цыпочках к дверному проему справа от стойки, Радим – к открытым дверям слева.

– Как вы? – спросил Петр опершегося о клюку Бен-Бена. Было абсурдом взять с собой этого дряхлого старика.

– Хочу посмотреть, как оно сдохнет, – прошелестел Бен-Бен.

Линда скрылась в заставленном кегами темном коридорчике. Петр направился к туалетам. Паркет противно пищал под ногами. Луч упал на стену, испятнанную серым грибком. Штукатурка вздулась. Плесень формировала отвратительные хари, заставившие вспомнить абстракции в пансионате: те тоже притворялись нечестивыми иконами. Петр надавил на дверь плечом, ожидая увидеть за ней могильное чучело: прижатые к грудине скрюченные руки, черный рот, морщинистую шкуру. Но луч пошарил по пустому помещению, сальному кафелю и распахнутым настежь кабинкам. Писсуары были покрыты какой-то багровой пленкой. Петр скривился, представив, что это кровь жертв, прошедшая сквозь мочевой пузырь упыря.

«Бойся Вейгела…»

Кто такой Вейгел? Он один или у Лиха здесь целая армия слуг?

Петр покинул туалет, пятясь. В изводящей тишине скрипел паркет и тяжело дышал Бен-Бен. Пауки ползали по стропилам. Ствол плясал в трясущихся руках Радима, пот струился по его лысине.

– Второй этаж, – шепнул Радим.

В эту секунду коридор слева огласил звон и тень вытянулась в зал подобием хищной лапы. Радим отшатнулся, поднимая дуло, и пальнул в темноту. Звук выстрела хлестнул по барабанным перепонкам. Что-то упало. Гонщик стиснул арматуру на манер копья. Радим захрипел астматически и дернул цевье ружья.

– Я его убил?

К смраду тухлятины прибавился запах пороха. Петр пересек пивную. Фонарик и пистолет он направил в коридор, заваленный пивными бутылками, одна из которых, вероятно, и опрокинулась, зазвенев. У разукрашенной мозгами стены лежал человек. Радим угодил в голову, уничтожив лицо, но Петр опознал истекающий кровью труп по бандане и джинсовому комбинезону. Ужас свел скулы.

– Иисусе, – пробормотал Гонщик. – Радим, ты кокнул Линду.

– Нет… – Горе-Ван Хельсинг затрясся, отступая. – Нет, нет, нет…

Упырь возник прямо за его спиной. В промежутке между болезненными ударами сердца Петр понял, что это и есть Вейгел. Знание пришло извне, будто подсказанное кем-то. Это Вейгел, и он – единственный защитник Одноглазого Бога.

Тварь, лишь отдаленно напоминающая человека, оскалила острые зубы. Они светились в полутьме. Безумные глаза горели на худом и белом, как мрамор, лице, за сосульками грязных волос. Вейгел выбросил руку и заткнул ошеломленному Радиму рот.

– Стреляй! – закричал Бен-Бен. Петр целился в упыря, но поймать того на мушку мешал Радим. Нити слюны свисали с клыков в округлившейся пасти Вейгела. Тварь повела рукой, словно утирала Радиму губы. Плоть разошлась под ее ладонью. Из глубокого пореза хлынула кровь. Радим выпучил глаза и пальнул в пол, взметая щепу половиц. А рука чудовища продолжала двигаться, срезая мясо. Щеки Радима лопнули, выворачиваясь желтой жировой прослойкой. Нижняя часть лица обвисла, обнажились в жуткой гримасе зубы. Петр заметил миниатюрное лезвие, зажатое между пальцев Вейгела.

Безоружный Бен-Бен вжался в балку. Гонщик издал жалобный вскрик и бросился к выходу. Он мог сколько угодно теоретизировать, поглощая алкоголь в пивной, но, столкнувшись с потусторонним злом, он обмочил штаны.

Скалясь ликующе, Вейгел легким взмахом руки перерезал Радиму горло. Кровь брызнула фонтаном, омывая пол в метре от Петра. Пылающие глаза погасли, вновь вспыхнули и снова погасли. А вместе с их демоническим сиянием пропал и Вейгел – исчез так же внезапно, как появился. Радим обронил ружье и рухнул навзничь в ширящуюся лужу. Бен-Бен сполз по балке, рыдая. Входная дверь моталась на петлях: Гонщик дал деру. Петр его не винил.

Пистолет в руке показался тяжелее пудовой гири. Еще парой незримых гирь обзавелись ступни. Луч мазнул по мертвому Радиму. Ствол тыкался в темноту. Внутри набухала паника.

– Возьмите ружье! – шикнул Петр.

Бен-Бен кивнул, всхлипывая, и на четвереньках пополз к трупу. Что-то шевельнулось за стойкой. Петр спустил курок, разнеся на осколки зеркало. Бен-Бен втянул голову в плечи.

Справа скрипнуло. Петр резко обернулся и выпустил пулю. Полыхнуло пламя, SIG Sauer отхаркнул гильзу. Пуля отколола от стены кусок штукатурки. Во рту Петра пересохло, губы склеились. Он подумал о дедушке, лежащем на больничной кушетке, следом – о юноше, который стоял по колено в грязи в раскопанной могиле.

Пускай все закончится здесь и сейчас.

Высокая тень скользнула по залу. Петру померещилось, что у тени есть глаза-огоньки. Он всадил в молоко три пули, бешено крутнулся и зарычал. Палец давил спусковой крючок. Улетали вбок гильзы. Сизый дымок застилал кругозор.

«Стой!» – раздался в голове голос деда.

Петр повиновался, задыхаясь от избытка адреналина.

«Успокойся, – сказал отчетливый голос. – Считай до пяти».

Раз.

Петр набрал воздух в легкие. Пистолет выискивал цель. Луч выхватывал из темноты то пошатывающегося Бен-Бена с ружьем наперевес, то ухмыляющегося арлекина из гуттаперчи, то ботинки Линды в глубине технического коридора.

Два.

– Где он? – просипел Бен-Бен.

Три.

«На столе!» – рявкнул голос, который не слышал никто, кроме сходящего с ума Петра. Петр повернул голову, затем плечи, фонарик и SIG Sauer. Вейгел стоял на столешнице, упираясь макушкой в потолочную балку. Кожаный плащ напоминал перепончатые крылья нетопыря. За спутанными патлами белела трупная морда и тлели злобные маячки.

Петр выпустил пулю. Вейгел схватился за ребра, но тут же прыгнул, презрев законы земного притяжения. Короткий миг Петр думал, что тварь действительно умеет летать.

Военные ботинки грохнулись об пол. Лезвие зажатого меж пальцев экзотического ножа рассекло полутьму. Бен-Бен сопел, наводя на упыря дуло. Перемещаясь грациозно, как хищная кошка, Вейгел атаковал старика. Он был настолько быстр, что Петр прозевал момент, когда миниатюрный маятник из новеллы Эдгара Аллана По вскрыл Бен-Бену брюхо. Кишки шлепнулись о пыльный паркет. Вейгел взял трясущегося Бен-Бена за бороду и отшвырнул от себя. После чего, растопырив локти, ринулся на последнего Ван Хельсинга.

«Не смотри в глаза!»

Петр отвел взгляд вбок и выстрелил. Тварь налетела на него и сбила с ног. Она была кожистой и зловонной, как бесхозный труп в запертой квартире. Липкий тяжелый плащ – словно складчатая шкура. Петр упал затылком в лужу крови, вытекшей из Радима. Он понял, что это конец, но произвел еще один бессмысленный выстрел, прежде чем Вейгел обезоружил его.

Упырь взгромоздился на Петра, победоносно сверкая могильными глазищами. Он напоминал рептилию. Слюна сочилась изо рта, окаймленного воспаленными гнойниками. Ноздри выделяли розоватую слизь. Белый язык трепыхался в пасти, за иглами клыков. На пороге смерти Петра охватило странное безразличие. Будто это не он лежал под нечистью, ожидая, когда прервется тоскливая жизнь. Он даже удивился, услышав из пасти чудовища человеческую речь.

– Она моя. Ты не заберешь ее. Никто не заберет.

Рука с зажатым лезвием поползла вверх, застыла и опустилась – не к шее бессильной жертвы, а в пол. Невероятно, но пасть Вейгела отворилась еще шире, натягивая щеки. Он решил утолить жажду – догадавшись, Петр предпринял слабую попытку вырваться, но колени врага давили на плечи. Глаза-звезды закатились, слюна полилась Петру в лицо. Вейгел издал клекот и начал наклоняться, метя клыками в яремную вену добычи.

Он не услышал, как Гонщик приблизился сзади, сжимая в руках помповое ружье.

– Сдохни, мразь.

Глаза Вейгела выпучились. Гонщик уткнул ствол в грязную шевелюру и вдавил спусковой крючок. Лицо упыря взорвалось, окатив Петра серыми комочками и осколками костей. Словно Вейгела вырвало верхней частью его собственной головы. Сияющие глаза потонули в огне и ошметках мяса. Осколки черепа повисли, удерживаемые скальпом, остались лишь нижняя челюсть, устланная окровавленными волосами и руинами макушки, и сюрреалистичный свод виска. Взвыв от омерзения – но и от радости, – Петр сбросил с себя поверженного противника. Желание жить хлынуло в пустоту, образованную страхом. Вейгел свалился на половицы жалкой куклой. Гонщик передернул затвор, и контрольный выстрел вовсе лишил Вейгела головы.

Не веря, что уцелел, Петр встал и кое-как вытерся рукавами. Гонщик сказал, потупившись:

– Пожалуйста, прости. Я так сильно испугался.

– Не извиняйтесь. – Петр подобрал пистолет. – Вы спасли меня.

– Но не Бен-Бена… – Гонщик посмотрел на выпотрошенного товарища.

– Бен-Бен знал, на что идет. Надо найти Лихо, чтобы их смерть не была напрасной.

Гонщик кивнул.

– Монеты и мята – в кармане Радима. Поставим точку в этой истории.

9

На второй этаж они не поднялись. Гостеприимно приоткрытая дверь нашлась под лестницей. Тусклый электрический свет сочился из щели вместе с плесенью, которая разукрасила абстрактным узором притолоку. Гонщик перекрестился и беззвучно зашевелил губами. Петр обратился не к христианскому Богу, но к покойному деду: «Проведи меня сквозь этот кошмар».

С оружием наготове охотники за нечистью спустились по ступенькам.

Подвал был захламленным помещением с низким потолком. Лампочка озаряла груды сгнивших картонных коробок, канистр, паллетов, сломанных стульев, упаковок с медицинскими масками. Концентрированный запах протухшей еды сообщал: они следуют в верном направлении. Тепло, тепло, горячо – как в детской игре. Потревоженные пауки засновали по грязному мангалу. Петр предплечьем утер вспотевший лоб и обогнул трухлявый шкаф.

Обнаженная женщина стояла на коленях у дальней стены. Они уже встречались: ночью в пансионате для аутистов, на шествии Крампусов в Риегровых садах. Наяву женщина выглядела гораздо хуже, чем в видениях. Парикмахер, обривший ее налысо, был пьян или слеп. Или использовал садовые ножницы. Кое-как остриженный скальп покрывали порезы. Худое, кожа да кости, тело вызывало ассоциации с концлагерем. Его испещрили ссадины и раны. Ужасающая гематома синела на бедре. Петр подошел достаточно близко, чтобы различить ожоги на почти плоской груди и плечах. Кто-то тушил об женщину сигареты.

Вейгел. Но зачем? Разве они не заодно?

Сбитый с толку, Петр скользнул взглядом по цепям, ведру с мочой и миске, наполненной жареными куриными ножками.

– Что здесь, черт подери, произошло? – спросил Гонщик.

Запястья женщины обхватывали железные браслеты. Руки были разведены в сторону и цепями прикованы к кольцам в противоположных стенах. Цепь покороче отходила от ошейника, удерживая женщину в горизонтальном положении.

Но если она – пленница упырей…

Прерывая мысль Петра, женщина подняла голову. Тень сошла с лица, как вуаль. Несомненно, Вейгел или кто-то иной сковал в подвале носителя древнего демона. То, что сидело в мумии, в земле, в саду Томаша, под липой, нынче находилось в искалеченной оболочке женщины лет тридцати.

«Ее зовут Пандора, – раздался в сознании Петра дедушкин голос. – Вейгел убил остальных упырей и посадил хозяйку на цепь, чтобы Лихо переселилось в него и ни в кого другого».

Женщина облизала кровавую корку на разбитых губах. Возможно, когда-то она была хороша собой, но зло, устроившее в ней гнездо, превратило бедняжку в ходячий труп. Задолго до того, как Вейгел пустил в ход кулаки и окурки. Так мог бы выглядеть портрет Дориана Грея, будь Грей дамой. Порок, отпечатавшийся на костистом лице. Левый глаз, испепеляющий визитеров злобой. Правый вовсе отсутствовал, потерянный давным-давно. Петра бросило в дрожь при виде ухмылки, которой одарила его скованная фамильяром ведьма.

– Посмотри, – пробормотал Гонщик.

Стену позади женщины покрывала серо-коричневая пушистая гадость. Она перебралась и на потолок и образовала над пленницей рисунок, отдаленно напоминающий иллюстрацию из учебника по анатомии: общее строение кровеносной системы. Прихотливый чертеж, удивительным образом совпадающий с положением израненного тела, словно плесень росла внутри теоретического отражения Пандоры на потолке и не выходила за контуры силуэта.

Петр подумал об одинокой смерти: трупы, покуда запах гниения не привлечет внимание соседей, истекают разжиженными тканями и оставляют после себя отпечатки. Плесень выглядела так, будто на потолке кто-то разлагался. Она смердела.

Петр сделал осторожный шаг к источнику вони и грибка. Старое чудище из славянского фольклора покинуло мумию и поселилось в женщине, сожрав личность.

– Прости меня, – прошептал Петр, обращаясь к пленнице. И хотя он стоял перед главным своим врагом, страх притупился. Сжимая рукоять девятимиллиметрового SIG Sauer, Петр видел перед собой измученную долговязую женщину, стремительно разрушающуюся оболочку. Но совсем другим зрением он видел также мумию в откопанном ящике.

– Я тебя остановлю, – произнес Петр, обращаясь к плесени, покрывающей кладку и потолок.

Пандора склонила голову к острому плечу, прислушиваясь, и втянула ноздрями воздух.

– Возьми. – Гонщик порвал целлофан и подал Петру разрезанные пополам монеты. Петр положил пистолет на стопку поддонов и подошел вплотную к Пандоре.

Кем она была? О чем мечтала, кого любила, во что верила, до того как столкнуться с Одноглазым Богом? Понимает ли она, что здоровяк, явившийся в подвал, – причина ее несчастий? Человек, выпустивший джинна из бутылки…

Петр коснулся пальцами подбородка Пандоры. Она тихонько зашипела.

– Тс-с…

Стараясь действовать предельно аккуратно, Петр вложил кусочек монеты в пустую глазницу. Лакуна казалась совсем неглубокой, но серебро отлично в ней уместилось. И второй, и третий кусок, и, наконец, четвертый: две монеты целиком. Пандора застыла, словно прислушиваясь к своим ощущениям. Голубой глаз следил за Петром выжидающе. Она решила сотрудничать? Но почему?

– Мята, – сказал Гонщик.

Пандора оскалила зубы – обыкновенные, без паранормального свечения, – но не отвернулась. Характерный аромат приглушил вонь Господнего хлеба. Петр покрутил листья в пальцах и погрузил шарик в глазницу.

Сколько же там свободного места?

Он дистанцировался от Пандоры, расправился, зацепив макушкой лампочку. Та закачалась на шнуре, устраивая в подвале театр теней. Свет откатился, на секунду укрыв скованную женщину тьмой, и вновь озарил поросшую плесенью кладку.

Пандора изменилась.

Петр лишился дара речи, готовый списать увиденное на игру теней. Но лапочка, качнувшись назад и снова вперед, отмела сомнения.

Женщина трансформировалась. Удлинялся ее подбородок, утончался нос, черепная коробка вытягивалась и сплющивалась. Пустая глазница ползла по лицу, как жук… она поднималась. Через бровь, вверх, нарушив все законы здравого смысла. Голова Пандоры преобразовывалась, здоровый глаз при этом буравил Петра, а губы кривились в ухмылке.

– Обруч! – вспомнил Петр и замахал рукой, не отрывая взгляда от королевы упырей. Женщина превращалась в того, кто владел ею, – в Одноглазое Лихо. Кожа утолщалась, приобретая мраморный оттенок, по ней змеились трещины старых шрамов. Молочные железы пропали. Грудная клетка выломалась килем. Петр словно смотрел допотопный хит видеопроката, фильм про оборотня. И так же, как герои того фильма, бездействовал, поглощенный непостижимым процессом.

Пандора росла, увеличиваясь в размерах. Конечности… шишки суставов… нижняя челюсть, теперь напоминающая о хищном обитателе океанского дна. Браслеты впились в запястья, ошейник – в горло. Пальцы, вдвое длиннее нормальных, распрямились. Их венчали желтые ногти. Великанша двух с половиной метров ерзала на коленях.

– Возьми! – крикнул Гонщик.

Петр выхватил у него обруч и понял: железяка, рассчитанная на человеческий череп, не охватит голову преобразовавшейся Пандоры. Отчаянье впилось клещами в сердце.

Пандора открыла огромный рот. Женские зубы выпали, как драже. Из десен и неба росли вкривь и вкось гвозди. Дыхание дряхлого пса вырывалось из багровой пасти разом с удушающей вонью. Чудовищная троллиха ворочалась, звеня цепями и тряся головой. Левый глаз выпучился от давления, скосился и будто погас, став бородавкой на уродливой роже. Всякое сходство с женщиной исчезло. Скорее уж облик чудища напоминал морду мурены, отдыхающей за стеклом аквариума в павильоне «Морской мир». Растрескавшаяся шкура, отверстия ноздрей, а над ними – пульсирующая дыра, нашпигованная серебром и мятой.

Петр схватил пистолет и попятился.

– Не стреляй! – захрипел Гонщик. – Оно выйдет наружу!

Одноглазый Бог издал довольный рык. Вокруг опешивших людей задребезжали пыльные вещи, кинулись наутек пауки. Ящики приподнялись над цементным полом, поднятые незримой рукой. Из них начали выпрыгивать пустые бутылки.

– Закрой ему глаз! – выкрикнул Гонщик, но было поздно. Длинный язык Лиха выскользнул меж зубов-штырей и скользнул к отверстию во лбу. Легким движением он освободил дыру от монет и мяты. Бутылки из-под «Козла» и пльзеньского взмывали в воздух и лопались, но кусочки зеленоватого и коричневатого стекла продолжали парить, словно в невесомости, раскручиваясь по спирали. Все быстрее и быстрее.

Петр смотрел на Лихо, а Лихо взирало на Петра глазом циклопа. В дыре кишела тьма. Она выдувалась пузырем черной жвачки и лишала человека способности сопротивляться. Внезапно Петр осознал. Вовсе не призрак дедушки, требующий остановить монстра… нет. Это Лихо взывало к глупцу. Это оно, принимая обличье аутиста Гектора, говоря голосом деда, заманило Петра в постоялый двор. Потому что связь меж ними была по-прежнему сильна. Потому что только Петр мог освободить Лихо и дать ему новый дом.

Тьма выползала из глаза-дыры. Второй раз за час Гонщик не выдержал и бросился бежать. Подвальный мусор ринулся следом: битые бутылки и медицинские маски, будто подхваченные ураганом. Смерч нагнал Гонщика и оторвал от пола. Последний представитель «Карильона» закружился в бесовском танце, суча ногами. Стекло полосовало его, срезая одежду, заживо снимая кожу. Тонкий крик полоснул по ушам, но чудовищную гибель товарища затмил зрительный контакт с великаном, звенящим цепями. Живая тьма сочилась в Петра.

«Полый человек», – одобрительно прошептал голос в голове.

Петр заскрежетал зубами. Зрачки закатились, из приоткрытого рта капала слюна.

Предсмертный крик оборвался. Истекающий кровью Гонщик вращался в безумном танце, окруженный алыми ковидными масками и бутылочными розочками. Осколки лениво скользили сквозь уже мертвое тело.

«Носи меня», – сказал голос.

Будто рой мух, саранчи и мошек заполнил пустоту внутри Петра. Проник в него целиком и нашел гнездо подходящим для очередной стадии перерождения.

«Мой мальчик».

Петр щелкнул зубами. Освежеванный труп Гонщика упал на груду хлама, и его накрыли осколки и маски. Стукнули о цемент ящики. Натянулись цепи. Монстр обвис, скукоживаясь так же стремительно, как увеличился. Ссыхалась и затвердевала, облепляя кости, шкура, испарялся жир, скручивались мышцы. Сгусток мрака покинул отверстие во лбу. Опустилась удерживаемая сухожилиями челюсть. Язык лежал в ней лепестком солонины. Меньше чем за минуту некогда бывшее женским тело обратилось в иссушенную мумию вроде той, которую сумасшедшие старики хоронят под липами в саду дяди Томаша. Болотная мумия, неодушевленная вещь, болтающаяся на цепях.

Одна история заканчивалась. Начиналась другая. Холодный душ смывал кровь и мозги, свежая одежда, найденная в административном кабинете, согревала кожу. Ритуальный нож эскимосов перерезал глазной нерв. Пахло средством для розжига костра. Чиркала спичка. Человек шагал налегке вдоль ручья, окутанный туманом, а за ним пылал, рассыпая искры и вздымая к тучам столбы дыма, прогорал, кремируя шесть трупов и доверяя огню древние тайны, постоялый двор.

10

Оно добралось до Праги на попутках к рассвету, оставляя в кабинах грузовиков частички себя – Господний хлеб, пушистую плесень. Водители жалели, что подобрали этого молчаливого, странно пахнущего мужчину с тряпицей, на пиратский манер прикрывающей правый глаз. Лишившее свой сосуд глаза, оно не чувствовало боли. Только триумф. Снова.

Небо серело над шпилями Тынского храма. Очень скоро Староместскую площадь заполонят толпы туристов, защелкают фотоаппараты и камеры мобильников, снимая астрономические часы, заблагоухает свинина и запенится пиво в дорогущих ресторанах. Но пока только машина мусорщиков огибала памятник сожженного проповедника, уборщики плелись, чтобы ликвидировать последствия ночных возлияний, да молодожены позировали при полном параде у собора святого Микулаша: пришли пораньше на фотоссесию, чтобы избежать столпотворения.

Существо подняло к собору единственный глаз физической оболочки и заставило губы своего носителя растянуться в ухмылке. С этого момента тело будет разрушаться, как все предыдущие тела, но существо не задерживалось надолго в полых домах. То, что улыбалось барочному собору, родилось на севере, в снегах, в заледеневших останках оленей. Во мраке, давным-давно. Оно требовало поклонения, жаждало скорее основать новый культ. Оно вспоминало, как нищие приходили на близлежащий Угольный рынок, где притворяющиеся благотворителями слуги существа насыпали прямо в подставленные ладони горячую вермишель, приправленную плесенью. Как монахи лакали кровь, растекающуюся по каменным кельям. Как цирковой великан ослеплял себя. Как эскимосы приносили жертвы, чтобы задобрить Ачкийини – так они величали Лихо.

Как почтальоны горели, а матросы вешали на реях отступника-капитана. И на всех их падала тень древнего странника.

– Правее! – крикнул фотограф молодоженам. Ветер развевал белую фату. Существо направило ноги своего сосуда в устье средневековой улицы и сбавило шаг у ворот основательного здания.

Взгляд пополз по фасаду и сфокусировался на окнах третьего этажа – пансионата для аутистов. Существо увидело фигурки, прижавшиеся к стеклам. Гектор, Либор и другие ребята взирали на него сверху, ожидая. Полые люди, которых оно будет сторожить. Которые вкусят хлеб и понесут споры. В субботу подопечные Петра отправятся в парк раздавать прохожим брошюрки и значки с пазлами – международным символом аутизма.

Дети в телах взрослых мужчин смотрели вниз, на божество в теле их ассистента.

Улыбаясь, Одноглазое Лихо отворило ворота и вошло в подъезд.

Свет мой, зеркальце

Вошло в подъезд…

Климов распахнул глаза, словно его ударили током. Он не знал, как долго сидит вот так, на полу, у Вурдалака. И сколько историй он должен выслушать, чтобы ворота выпустили того, кто однажды добровольно пересек границу.

В зеркале вился дымок.

– Олег? – позвал Климов. – Покажись мне, пожалуйста.

Минуту ничего не происходило. Затем Климов услышал шорох. Не из зеркала, а за спиной. Он оглянулся резко.

В углу кто-то стоял. Сгусток мрака, еще один погорелец загробного театра.

– Это ты? – спросил Климов хрипло.

Гость вылупился из теней. Не кронпринц, не изуродованный огнем кадавр, а подросток с буйной каштановой шевелюрой. На том свете, подумал Климов, ужасно кормят: мальчик отличался болезненной худобой, кожа да кости, джинсовые шорты – единственный предмет одежды – норовили соскользнуть с бедер.

Но хуже всего была шея, растянутая до тридцати сантиметров. Голова качалась из стороны в сторону на гуттаперчевой опоре. Это потому, что мальчик двенадцать часов провисел в петле на даче, покуда мать не всполошилась.

– Сынок, – прошептал Климов.

Мальчик-жираф мазнул по отцу замутненным взором. Из зеркала доносились канувшие в Лету обрывки реплик, ухваченный замогильными жучками голос самого Климова. История, но на этот раз – его собственная.

«Рожай, а там посмотрим».

«Пискнешь, рожу раскрою».

«Что ты мне „папкаешь“, ничтожество».

«Там Платоша рынок держит, я с его младшим братом в одном классе учился, схожу».

И фраза, сказанная Климовым у другого, занавешенного темной тканью зеркала:

«Платон Иванович похороны оплатит».

– Не бойся. – Климов развел руки, приглашая гостя в объятия. Горячие слезы струились по его щекам. Он думал, что теперь все можно исправить, время переаттестации. – Я больше тебя не обижу.

И он обнял сына впервые за двадцать лет – двадцать лет, из которых двенадцать сын был мертв. Он уткнулся лицом в кудри, длина которых его так бесила в прошлом. Он зарычал от горя и любви – пес, прильнувший к щенку.

– Прости меня, – проскулил пес.

Мальчишка жался к нему, терся носом, холодными пальцами распутал завязки халата и притиснулся мокрым ртом к волосатой отцовской груди. Голосовые связки породили булькающий клекот:

– Папуля.

В ноздри Климову шибанул приторно-сладкий смрад разложения. Ладони погрузились в студень и коснулись позвоночника. Олег хихикнул.

Климов медленно отстранился. На коже остались пятна желтого гноя.

– Папуля, – оскалилось существо. Как он мог принять за сына эту раздутую от газов, похрюкивающую нечисть? Мягкие ткани сгнили и отслоились, их изъязвили дыры величиной с райское яблоко. Шея растягивалась, как резина, а голова плыла к парализованному Климову. Зрачки закатились. Черные губы сползли, оголяя четыре деревянных клыка в форме виноградных листьев.

Ноги Климова обмякли, он врезался в стену, а что-то тяжелое и плоское упало сверху. Зеркало! Портативная дверь, ведущая в огненную преисподнюю. Мертвецы ободрительно выли из овала.

А тварь, больше не похожая на сына, больше не похожая вообще ни на что, серая, горбатая, ненасытная, рассказавшая все свои истории, кроме последней, впилась деревянными зубами то ли в горло, то ли в душу Климова.

Вурдалак питался. Он забрал волокнистость шашлыка и кислятину диких яблок. Детскую обиду. Сырость варежек. Пластилиновые мультики. Подсолнечное масло с солью. Рюмку, чтобы тесто резать. Бармалеев: фотографии дядек на стенде «Они позорят район». Бабушкин храп. Дедушкину махорку. Деда Мороза со шрамом на лбу, как у дяди Миши. Пластинку «Кот в сапогах» на стихи Давида Самойлова. Олимпиаду в телике. Смерть Брежнева. Азбуку Морзе. Книжку «Кортик» и книжку «Принц Матиуш». Готовальню. Окрик: «Сюда подошел, мудило». Фингал под глазом, носовую перегородку смещенную. Нырок бомбочкой. Лади. Мечты о «космической» еде в тюбиках. Вшей, которых подцепили всем классом. Индейцев гэдээровских. Мушкетеров отечественных. Квас по шесть копеек, пионерский галстук по семьдесят пять. Летний лагерь. Песню про звезду Альтаир. Мастурбацию. Окоченевшую синичку на бордюре. Каратэ. Двойку по поведению. Ремень. Чайный гриб. Высоцкого Владимира Семеновича. Шлягер группы «Чингисхан». Папины похороны. Сморщенный сосок Тамары Юрьевны в декольте. Сигареты «Опал». Запах жареного лука. Горчичники. Поджопники. Карбид. Первый поцелуй. Олю Синицину. Мухтара. Аньку. Теплую водку. Гену Ропшина, который его чмырил. Гену Ропшина, с которым он дружил и перед которым пресмыкался. Искореженный мопед Гены Ропшина. Тренажерный зал. Костю Афганца. Рэмбо. Стивена Сигала. «Полицейскую академию». Пиво за техникумом. «Менты, смываемся». Распределитель. Казарму. Запах портянок. Спирт разбавленный. Фейерверки. Люську или Лидку. Шепот горячий: «В меня можешь кончить». Вертолеты. Похмелье. Маму. Симеиз. Перестройку. Челноков. ВДНХ. Мавзолей. Паленые джинсы на Черкизоне. Листьева застреленного. Черную икру. Анекдот про морскую болезнь и одессита. Дискотеку. Штанину облеванную. «А я вам цветов нарвал». Овечку Долли. Свадьбу. Ковбоя в рекламе. Розы Наде в роддом. Запах новорожденного Олега.

Все, чем был Климов, забрал Вурдалак, чтобы было о чем рассказать другим.

Ароматы, образы, вкусы, звуки, имена…

И когда он закончил, осталась оболочка, и лишь смертная тоска наполняла ее, сохраняя очертания человека, отраженного в зеркале.

Полтора часа просидел Климов посреди студии. Открывал рот и закрывал, словно в поиске увиливающих формулировок. Хмурился, удивленно вытягивал лицо, щурился недоверчиво. Наконец встал, скрипя суставами, кривоногий пятидесятилетний мужчина, отыскал кастет. Нанизал. Незнакомцу в зеркале улыбнулся и ударил себя кастетом в висок. Потекла кровушка.

Чуть полежал, оклемался, ударил снова.

И так – пока череп не треснул.

* * *

Короткие толстые пальцы стиснули серебряную рукоять трости, выполненную в виде собачьей головы. Платон Иванович откинулся на спинку кресла.

Мамаша Климова не кобенилась долго. Отдала причитающееся, а Платон Иванович взамен о похоронах побеспокоился. Жаль, не вышло Климова на кладбище домашних животных, как должно, закопать.

Платон Иванович хохотнул собственной шутке. Ровные зубы блеснули в зеркале. И у зеркала были зубы: деревянные листочки-клыки, пара верхних и пара нижних. Странно, на фотографии в Сети они выглядели короче, но Платон Иванович точно знал: Вурдалак – не подделка. Он тот самый, выживший в Рингтеатре, свидетель самоубийства Марии Вечеры и кронпринца Рудольфа. Стоит посмотреть в окаймленный виноградным узором овал. Какая изумительная четкость отражения! На его фоне фабричные зеркала казались мутными лужами.

Платон Иванович потянулся всем телом. Он так долго любовался Вурдалаком, что за окнами успело стемнеть и луна выкатилась над коттеджами.

«Послушаю аудиокнигу на ночь», – подумал Платон Иванович.

Он покинул комнату, а лунный свет залил антиквариат и посеребрил зеркало Вечеры.

Максим Кабир

Content

Максим Кабир, Александр Матюхин, Дмитрий Костюкевич, Владимир Чубуков
Кровавые легенды. Русь

Свет мой, зеркальце

Александр Матюхин

Богатый гость

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Интерлюдия

Глава шестая

Глава седьмая

Интерлюдия. Свадьба

Глава восьмая

Свет мой, зеркальце

Дмитрий Костюкевич

Медные головы

Свет мой, зеркальце

Владимир Чубуков

Вештица

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Свет мой, зеркальце

Максим Кабир

Ящики

Часть первая. Почтовая тайна

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть вторая. Пределы тумана и тленья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Свет мой, зеркальце