FebruaryKr

Потерявший солнце. Том 1

Информация от издательства

FebruaryKr

Потерявший солнце. Том 1 / FebruaryKr. — Москва: МИФ, 2025. — (Red Violet. Магия Азии).

ISBN 978-5-00214-860-8

© FebruaryKr, 2025

© Оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2025

Вся эта длинная история никогда не обрела бы голос без участия близких мне людей

Благодарю:

Катю Мурыгину — за веру, заботу и поддержку самых бредовых идей;

Яра Зарина — за вклад в сюжет и подработку жилеткой для нытья;

Катю Овчинникову — за критический взгляд на все, что я делаю;

Юлю Малясову — за первые комментарии и правки;

Ланье — за поддержку в самые трудные дни

Глава 1

Выжженные пески золотым полотном тянулись до самого горизонта, сливаясь с бесконечным бесцветным небом. Пустыня огромна, и в ней не найти дорог. Отвернись на секунду, и ветер заметет твои следы; спустя время песчаный саван накроет и тебя, отбившегося от человеческой стаи. Перед лицом такой древней и безучастной силы даже самый смелый человек ощутит себя ничтожным. Чего стоят все его страхи, стремления и мечты рядом с тысячелетним волнением моря, бесконечным шелестом песка или немым величием гор?

Редкими пятнами зелени по пескам расползлись оазисы. Их разделяли огромные расстояния в несколько суток пути без возможности укрыться в тени или добыть хоть глоток воды. Еще реже на горизонте появлялись города, их стены были красновато-ржавыми, а нечеткие силуэты плыли от жара. Постройки были древними, но прочности до сих пор не потеряли. Песчаные бури царапали камни, но не могли ни кусочка выбить из плотной кладки.

В самые жаркие дни среди барханов появлялось блеклое зеркало озера и мерцало призывно, отражая солнечные лучи. Воины давно уже не бросались к призрачному блеску: стоило подойти ближе — и мираж рассеивался, оставляя только раскаленный добела песок да редкие колючки почерневшей от жара травы. Озеро это осталось у самой границы.

Но все это море песка вместе с городами, людьми и пыльными бурями было всего лишь пятнышком на карте. Крошечным, с ноготь, обведенным четкой чернильной линией. Войско пролитой тушью расползалось все дальше и дальше, стирая границы, поглощая стройные линии символов и белизну бумаги.

Огромная армия шаг за шагом продвигалась в самые глубины песков.

Колонна ящеров не похожа на стройные ряды быстроногих лошадей. Массивные звери с крупными когтистыми лапами шли неспешно, волнообразно извиваясь всем телом. Тусклая тяжелая чешуя плотным панцирем защищала тела что от вражеских стрел и мечей, что от безумного солнечного света. Золотистой дымкой висел песок, поднятый в воздух тысячами лап. Кони погибли бы здесь спустя двое суток: у людей не было для них ни воды, ни пригодной пищи, да и тонкие ноги скакунов увязли бы в раскаленной бездне, обрекая животных на медленную и страшную смерть.

Одежды всадников и легкие пластинчатые доспехи сплошь покрывал тонкий налет песчаной пыли, от которой невозможно было избавиться. Люди обматывали головы тонкими платками, скрывающими лицо; видны были только покрасневшие воспаленные глаза. Тонкую кожу век исхлестало, исцарапало ветром и пылью, руки покрылись сотнями тонких трещин. Сквозь повреждения сочилась кровь, оставляя бурые следы на потемневшей упряжи, но через несколько мгновений они высыхали и осыпались вниз легкой пылью.

Ничто не может быть долговечным в этом месте, кроме песков и солнца. Любая жизнь — очередной мираж, иллюзия.

Два ящера шли впереди строя, прокладывая путь. Один зверь был светлым и крупным, с шишковатой головой и высоким шейным гребнем, другой намного меньше и темнее. Они двигались слаженно и не задевали друг друга, приноровившись за несколько лет походов.

Крупным зверем управлял широкоплечий мужчина. Он держался очень прямо, но немного небрежно, словно стараясь произвести впечатление. Узкие, вытянутые к вискам глаза приковывали внимание янтарным оттенком; на солнце прозрачная радужка наполнялась золотистыми всполохами. Слишком светлые для исконного жителя Лойцзы, они выдавали нечистую кровь. Несколько выбившихся из-под шарфа вьющихся прядей выгорели и под слоем пыли казались поседевшими.

На меньшем ящере ехал изящный, похожий на подростка человек. Невысокий, с узкими запястьями и хрупкими пальцами, он держался в седле так, словно в нем и родился. В больших угольно-черных глазах солнечный свет тонул, как в глубочайшей бездне, даже зрачка было не разглядеть. Выгнутые брови придавали лицу выражение наивности и легкой беспомощности, однако этим нежным образом давно никто не обманывался.

Только не здесь, не среди песков, где опытные воины ловили каждый его жест.

Этому хрупкому юноше с пальцами музыканта оставался всего год до тридцатилетия, и уже десять лет он управляет войском, только вот последние три — исподволь, из тени. Ши Мин, бывший главнокомандующий и маршал, ныне сохранил лишь титул маршала да право отвечать за войско перед императором и министрами.

Прежний император наградил его хлопотным званием главнокомандующего в девятнадцать. Очередное свержение власти провалилось с таким громким треском, что потянуло за собой десятки древних родов вплоть до самых юных наследников. Долгое время смирявший свою гордыню император разом лишился терпения и вырезал всех, кто причастен был к заговору, не делая разницы между настоящими заговорщиками и скучающей знатью, отсыпавшей пару монет на неблагое дело. Множество ветвей некогда могучего древа высохли и рухнули, цепляясь друг за друга; дворец опустел без половины министров, а родовые имения пришли в запустение. Последствия своего поступка император ощутил весьма скоро, когда оставшиеся служащие захлебнулись в мутном потоке дел и забот.

Пришлось спешно изыскивать новых министров и служащих, среди которых не было предателей, да только и выдающихся не было тоже: самые образованные, смелые и мудрые уже отправились к предкам. Бывший главнокомандующий после многочисленных обвинений и мучений был разжалован и сослан в глухой монастырь, а титул швырнули в лицо хрупкого юноши с горящими глазами, чье семейное древо не имело темных пятен: род угас, не успев ничем навредить императору, а отец назначенного и сам когда-то возглавлял армию.

После награждения титулом Ши Мин метался по стране долгих два года, пытаясь сдержать вспыхивающие беспорядки. С лошади пересаживался на ящера, оттуда в лодку, а после едва держался в седле осла, пока флегматичное животное с философским спокойствием возносило всадника в горы по узкой тропинке. Преступники и противники императорской власти поднимали головы по всей стране, от побережья до подножия гор, почуяв запах крови и перемен. Юнца, до сих пор не заработавшего себе громкого имени, никто не опасался.

Иногда Ши Мину казалось, что все прорехи в спокойной жизни своей империи он зашивал собственными же нервами. Поколение за поколением в семье Ши воспитывалась преданность делу и императору, воинская доблесть была важнее счастья, а общее — дороже личного. У рано осиротевшего юноши был только один путь, проложенный предками, и он принял этот путь без сомнений: он жизни не мыслил без воинского дела. Ему пришлось шаг за шагом учиться на собственных ошибках, и только внутреннее чутье позволяло отделять верное от неверного.

Спустя несколько лет старого императора не стало. Удерживать власть вообще работа опасная — оглянуться не успеешь, а смерть уже взошла на порог и тянет костлявые руки прямо к горлу. Вместе с правителем в мир иной отошли и оба его старших сына-наследника. Императором стал третий сын, пусть и признанный отцом, но все-таки рожденный от наложницы. Нечистый по крови ребенок, которому в былые времена не позволили бы даже стоять у трона; во всем этом люди усматривали дурной знак, но страна слишком устала от внутренних ран, чтобы подняться против. Короткая вспышка народного недовольства быстро захлебнулась.

Ши Мина вызвали ко двору сразу по возвращении в Цзытун. Вызвали, чтобы обеспечить головную боль на несколько лет вперед.

Рядом с новым императором стоял мальчик.

Стоял и смотрел исподлобья, как пойманный в клетку зверь. Узкие, приподнятые к вискам глаза тлели янтарным огнем. Что бровями, что подбородком убивать можно — настолько остры. Двенадцать лет, совсем ребенок. Ребенок, составленный целиком из острых углов и глухого недовольства под слоем внешнего безразличия.

«Храни вас боги от таких детей», — подумал Ши Мин тогда, сглатывая вязкую слюну вовсе не от волнения перед ласковым ликом императора.

Юкай — четвертый и последний сын династии; ребенок, которого стоило спрятать так надежно и далеко, как только возможно. Спрятать и защитить — слишком ценной фигурой в одночасье стал юный наследник. Через него можно было влиять на нынешнего императора, который в младшем брате души не чаял, а еще — забрать и вырастить послушную куклу, посадить на трон и никогда больше не знать нищеты, дергая из тени за веревочки.

Презрев все писаные и неписаные законы, император присвоил брату титул наследного принца, младшего Дракона. Прекословить ему не посмели: пока у Ду Цзыяна не было детей, такой ход показался не только разумным, но и дальновидным.

Братья были совсем не похожи. Изящный тонкокостный старший с лицом мягким и учтивым смотрел на мир ласковым взглядом и улыбался много и охотно. Он никак не выглядел коварным тираном, устранившим всех конкурентов на престол. Невозможно. Случайность.

Младший напоминал грубо выкованный кинжал. Несбалансированный вес рукояти и лезвия, непредсказуемая и опасная игрушка. Никогда заранее не знаешь, пронзит ли он плоть противника или оставит без пальцев владельца, вывернувшись из рук. Вытянутое лицо не несло на себе никаких отпечатков эмоций, длинные глаза казались пустыми, но это скрывали пушистые ресницы. Взгляд он не отводил, но одновременно будто смотрел мимо: ни капли почтительности, опасения или страха, только недоброе внимание привыкшего таиться зверька.

В планы Ши Мина совершенно не вписывалось обзаводиться ребенком, но никакие планы не имеют значения перед лицом правителя. Есть только долг, который превыше всего.

Год длилась тихая война. Юкай слушал, но не слышал, пропуская слова мимо ушей. В те редкие моменты, когда наставнику удавалось привлечь его внимание, смотрел так, что внутри все переворачивалось. В то время Ши Мин приучился даже в собственном доме спать с ножом под подушкой. Титул наставника звучал от ребенка как плевок или ком грязи в лицо. В Юкае не было того высокомерия, которое присуще юным отпрыскам правящих семей, зато было нежелание подпускать кого-то ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Однажды он выдвинул условие, которое Ши Мин соблюдал вот уже который год. Против всех правил и законов юный наследник рода Ду запретил упоминать свою фамилию, и окружающие вынуждены были называть его крайне непочтительно — по одному только имени.

Волчонок — что тогда, в двенадцать, что сейчас, в семнадцать. Вырос, а глаза остались прежними: два осколка сердолика на ярком свету. Отца, почившего императора, он презирал и презрения своего не скрывал, отказавшись даже вслух фамилию его произносить. Для посторонних людей он оставался шкатулкой с секретом, запертой на десяток ключей. Его недовольство или раздражение выражалось в едва заметных переменах, пряталось в тенях длинных ресниц, не выскальзывая наружу. Плотная пелена отстраненности слетала с него только в присутствии брата, обнажая ворох спутанных эмоций.

Впрочем, понять своего воспитанника Ши Мин и не пытался. Зачем лезть в глубину, если подросток был всего лишь временно передан на воспитание? Его задачей было наладить ровные отношения, не ближе и не дальше, чем того требовала ситуация, но привязываться, считать нежданного ученика то ли сыном, то ли братом? Все это совершенно ни к чему.

Слишком близкие отношения — излишество для человека, которого всю жизнь носит как сорванный лист по ветру. Да и привязанность к особам правящего рода была бы неуместна. После каждой смены императора преданные и надежные часто первыми теряли головы.

Мало кому нужны чужие слуги.

Однако Ши Мин и сам никогда не признался бы, насколько изменило его появление ребенка. Необходимость заботиться кого угодно изменит, как и годы, проведенные бок о бок. Человек всегда остается человеком, он вынужден гнаться всю жизнь за призрачной мечтой обрести тепло, стать важным для кого-то, пусть и ненадолго.

Ребенок давно перерос Ши Мина на голову и вширь перерос, не разобрать сразу насколько: на его плече сидеть можно, и место еще останется; кривая улыбка, недобрый тяжелый взгляд, под которым невольно ощущаешь собственное бессилие, да небрежное равнодушие на самом донышке глаз. Императорский двор и не знает, как ему повезло, что этот слишком быстро выросший юноша до сих пор там не задерживался. Как воспитатель, Ши Мин со смирением принял собственный провал, так как ничего хорошего ученик от него не перенял, зато все плохие качества не только впитал, но и увеличил вдвое. Если Ши Мин с годами научился скрывать истинное отношение к людям, то ученик его переиграл, даже не вступая в соревнование, — отбросив все правила этикета, он невозмутимо презирал всех и каждого.

Только один человек имел значение и влияние на Юкая — старший брат. И вовсе не потому, что он император.

Преданность младшего потомка династии немного пугала. При виде брата настороженный волчонок мигом превращался в неуклюжую лохматую собаку с мягкими ушами. Светло-янтарные глаза загорались теплым светом, будто за темными зрачками запалили свечу. С детства окруженный только немногочисленными слугами, которым и дела не было до угрюмого ребенка, Юкай так и не выучился подпускать к себе кого-то, помимо Ду Цзыяна. Наблюдать за двумя братьями всегда было немного неловко, будто подсматриваешь в щель за чем-то личным, сокрытым глубоко.

Юкаю было всего пятнадцать, когда император сделал его главнокомандующим. Вытолкнул под настороженные взгляды тысяч глаз, словно бумажную куклу впереди шествия. Во время принесения клятвы у Ши Мина волоски на шее дыбом приподнимались от предчувствия беды и бессильной злости. Ему было девятнадцать во время получения титула, и он был слишком юн, непозволительно юн — не должен человек в девятнадцать командовать армией! — но Юкаю всего пятнадцать!..

Ши Мин занял место за левым плечом юноши, словно так и должно было быть. Младший отпрыск династии был провозглашен гением тактики, мужественным и самоотверженным, словно солнечный бог-покровитель Фэй Синь. Армией же продолжал управлять Ши Мин, надежно укрытый в густой тени ошарашенного таким поворотом юноши.

Последствия этого поступка было тяжело предугадать заранее. С одной стороны, юноша вышел из тени на свет, и теперь его знали не только как брата императора. Подобраться к нему под взглядами тысяч глаз было куда сложнее. С другой стороны — теперь о нем знали все.

Может, прятать на самом видном месте и было неплохой тактикой, но временами Ши Мин ощущал себя тоненькой шелковой ширмой перед лицом урагана. Как тут укрыть юного главнокомандующего, если дует сразу со всех сторон?

Со своим неуживчивым характером Юкай особой славы в войсках не снискал бы, но оказалось, что талантами он все-таки не обделен. Первый испуг и обида на брата прошли, кровь и привязанность взяли свое. Раз брат поручил такое большое и сложное дело, значит, во всем этом есть какой-то смысл…

Сначала Юкай бесцеремонно влез в устоявшуюся систему снабжения, перекроив ее заново, после начал всерьез изучать тактику. Его новшества наталкивались на глухое, но отчаянное сопротивление, а вот сам юный наследник с самого детства встречался только с равнодушием да отвращением. Куда там военным чинам до невыносимой, удушающей тяжести интриг императорского гарема, в стенах которого рос Юкай! Сопротивление было попросту не замечено и проигнорировано, Ши Мин юноше явно благоволил, и ропот понемногу стих.

Успехи ученика, его молчаливое, сосредоточенное упрямство, его так и не позабытые юношеские привычки, старый кинжал в ножнах, который он однажды украл прямо из-под подушки Ши Мина, — все эти мелочи копились внутри, грозя развалить старательно выстроенную стену.

Можно было обманывать других, но к чему обманывать себя?

Кроме так неожиданно повзрослевшего ребенка, у Ши Мина больше никого не было.

Глава 2

Как только солнце опускалось за горизонт, пустыня выдыхала накопленный жар и принималась медленно остывать. Ветер приносил прохладу и легкую красную пыль, разбрасывал ее над лагерем и завывал в расщелинах невысоких скал. Небо наливалось густой синевой: разом вспыхивали тысячи небесных огней, отбрасывая светлые блики на песок.

Ночей Юкай не любил. Беспокойство проникало под кожу роем жалящих насекомых, не давало уснуть, заставляло ворочаться в постели. Все вокруг было слишком иным, непохожим на родную землю; впрочем, о давно покинутой Лойцзы Юкай вспоминал все реже. Перед его глазами чередой проносились странные и неприкаянные пейзажи: то седые степи обдавали запахом трав, то густые леса накрывали сенью, и каждое место было одинаково чужим. Теперь остался один-единственный город, отделяющий армию от возвращения домой.

Дом… Короткое слово перекатилось во рту, как согретая солнцем ягода. Для Юкая в нем оказалось даже больше смысла, чем можно было представить. Память услужливо подбросила картинку, сохраненную в дальнем уголке разума. Небольшая ветхая усадьба пряталась в роще; от столицы к ней вела заросшая дорога, превратившаяся в едва заметную колею. Добираться туда в непогоду приходилось по непролазной грязи, но Ши Мин никогда не жаловался.

Летом дорога занимала половину дня, а по осени и того дольше. Рядом не было никаких благодатных полей, пригород и деревеньки разрослись в другую сторону, и соседями юного принца были ветер да голые холмы с редкими пятнами рощ.

Осенью влажный ветер выдувал через щели остатки тепла, и наставник постоянно мерз, кутаясь во что попало, лишь бы согреться. Да еще и беспокойного ученика норовил замотать в одеяло потолще, не слушая никаких возражений: в тот год стены их богами забытого дома слышали больше проклятий в сторону императора, чем иные дома заговорщиков. Постепенно Юкаю все же удалось понять задумку старшего брата. Отправив его в глушь, Ду Цзыян сразу двух зайцев убил, даже стрелу на тетиву не наложив: и от жадных рук подальше спрятал, и беспокоиться о воспитании перестал — Ши Мин побеспокоится сам.

Ши Мин и беспокоился — днем и ночью, — оказавшись между молотом и наковальней. Как воспитать, чтобы будущее империи не обидеть и врага не нажить, но при этом вразумить и достучаться? Как сохранить здоровье, если дом на грани разрушения, а переезжать правитель не велит? И какое образование дать юному принцу, если сам он едва успел чему-то научиться между походами и визитами во дворец?

Ответов не знал никто, даже сам многомудрый император. Он только легкомысленно махал рукой и убеждал Ши Мина в полном своем доверии.

— К демонам такое доверие, — бормотал Ши Мин вечерами, собирая сучья в охапку и передергивая плечами. От холода губы у него становились совсем синие. — Заперли дракона в курятнике…

Это ворчание Юкай находил даже приятным. Заботы он видел мало и каждое зернышко собирал, как бедняк, — украдкой, торопясь от чужих глаз спрятать.

Они вдвоем разводили огонь в очаге, разгоняя солнечно-рыжими бликами и ненастье, и одиночество. Тепло понемногу наполняло стены, расходилось по широкой трубе и согревало сложенные из камней лежанки. Этот дом Юкай запомнил так, как не запомнил даже родной дворец, — до последней крошечной щели.

Брат отправлял к ним слуг, но ни одного лица Юкай запомнить не смог. Ему казалось, что больше никого не только в доме, но и во всем мире не осталось. Привычный к походам Ши Мин вовсе без чужой помощи обходился, но принцу в таких условиях жить не полагалось.

Все неважное стирается из памяти, а дорогое становится даже ярче — только сквозь годы познаёшь настоящую ценность своих воспоминаний.

В двенадцать Юкай не понимал, зачем брат подтолкнул его к коленопреклоненному хрупкому мужчине. Брат сказал, что так нужно, а решения брата не обсуждались.

Но любить слишком молодого наставника он не просил.

Со всем пылом замкнутой запутавшейся души Юкай принялся ненавидеть. Тихий большеглазый мужчина, к которому его привязали на долгие годы, был слабым. Слабость Юкай презирал, потому что слабые были лишь грязью под ногами сильнейших.

Презирал и широко распахнутые черные глаза, такие яркие, что больше подошли бы юной наивной девушке. Кривился при виде легкой извиняющейся улыбки, с которой наставник заговаривал с ним. Шипел сквозь стиснутые зубы, глядя на не по-мужски тонкую легкую фигуру.

Спустя год мальчик понял, что под тонкой кожей таится стальной характер, а хрупкие пальцы, которые мнились ему бессильными и ломкими, с легкостью вцепятся и раздавят горло врага. Только вот Ши Мин никогда не полагался на силу, предпочитая решать проблемы еще до наступления конфликта. И в этом до поры тоже мерещилась Юкаю слабость — ну что за мужчина будет прятаться от драки за кружевами слов?

К четырнадцати Юкай впервые произнес титул наставника без прежнего пренебрежения. К тому времени он начал осознавать, что не только его жизнь была вывернута наизнанку, но и Ши Мину никакого удовольствия не приносило жить вдали от столицы.

Первый год Ши Мин провел дома, медленно сходя с ума. Он будто выцветал, запертый в четырех стенах и лишенный привычной дороги под копытами лошади. Юкай тенью бродил за ним все свободное от занятий время, присматриваясь и пытаясь разобраться; эта задачка казалась непосильной.

Он никак не мог сообразить, почему посторонний человек, да еще и главнокомандующий, не смог просто взять и отказаться возиться с ним. Ведь брат его ценил и наверняка не стал бы вынуждать. Тогда Юкая вернули бы во дворец, а Ши Мин снова двинулся бы в путь, превращая первозданный хаос в порядок под управлением императора. Так почему?

С самого рождения ненужный, Юкай был окружен только немногочисленными молчаливыми слугами. Мать, наложница в гареме, любимица императора, уже подарила правителю одного сына и не особенно хотела расплачиваться красотой и еще сохранившейся свежестью за рождение второго. Сам император, имеющий двоих сыновей от жены, десяток — от наложниц и не менее сотни по всем углам страны, очередным отпрыском и вовсе до поры не интересовался. Единственным человеком, который все свое свободное время проводил с Юкаем, был старший брат. Однако после смерти отца и он, занятый интригами и укреплением собственной власти, попросту сдал младшего с рук на руки.

Наставник был слишком странным. Поначалу и вправду казалось, что ему до Юкая нет никакого дела, но со временем его отношение начало меняться. Юкай терялся от внимания, которое было ему в новинку, пугался и уходил в себя, скрываясь за острыми иглами безразличия. Он рано понял законы, по которым живет взрослый мир. Любой пристальный взгляд мог нести опасность, любые добрые слова скрывали за собой только холод и равнодушие.

Император позволил Ши Мину передать свои полномочия временному заместителю, настаивая на необходимом отдыхе, но полностью оставить службу не разрешил. Отдых иногда прерывался срочными письмами, и Ши Мин срывался в путь, торопясь как можно скорее покончить с делами и вернуться.

Его отсутствие не затягивалось дольше пяти-шести дней, но это время для Юкая тянулось невыносимо медленно. В первой же поездке Ши Мин начал передавать ему короткие письма. В них не было ничего важного, только пространные описания пейзажей, жалобы на скуку да смешные истории; но тоненькой ниточкой через эти немудреные строки была пропущена одна мысль.

Я не знаю, беспокоишься ли ты, но скоро вернусь домой. Обещаю.

Юкай не ответил ни на одно, но сохранил каждое. Сохранил даже веточку с засушенным бледно-желтым цветком, которая выпала из очередного письма. Лепестки со временем стали почти белыми и приобрели восковую бледность, а после и вовсе осыпались, но все еще лежали между листами плотно исписанной бумаги. Это письмо было намного длиннее и ценнее остальных: Ши Мину тогда пришлось уехать почти на месяц, усмиряя волнения, и Юкай даже не знал, как долго продлится его отсутствие.

Хрупкие, пока едва заметные ниточки стали стягиваться вокруг его сердца, даря совершенно незнакомое чувство нужности.

Эта ловушка оказалась куда страшнее всех прочих.

Во время волнений от случайной раны погиб заместитель Ши Мина. От природы неприметный, хотя и не лишенный таланта, он незаметно служил и так же незаметно испустил дух. Император решил, что времени прошло достаточно, и призвал Ши Мина обратно вместе с Юкаем.

В пятнадцать он, растерянный, продуваемый всеми ветрами разом, стоял перед огромной армией. Фигурки, которыми он играл в детстве, заменили на людей. Если бы не Ши Мин, его никогда не приняли бы. На самом деле каждый воин, замерший навытяжку, следовал только за Ши Мином, а Юкаю просто дозволялось играть в главнокомандующего, осторожно и под присмотром.

Он был растерян как никогда прежде.

Обида на брата, который когда-то отказался от него, передав Ши Мину, росла и крепла. Да, другого выхода не было, и умом юноша понимал, что все это было сделано не столько ради удобства императора, сколько для безопасности самого Юкая, но когда разум мог пересилить детскую обиду?

Задавленный железной рукой гнев опускался на самое дно и распускался там ядовитыми черными цветами.

Новый император принялся расширять границы. Девять стран кольцом окружали Лойцзы, заключая его в тиски. Дикие территории, лишенные твердой руки; десятки лоскутков, готовые передраться за любой клочок плодородной земли. Кочевники и охотники, каждый день встречающие рассвет под новым небом, пастухи, перегоняющие по степям стада недовольных ящеров. Слабые страны, с которыми приходилось считаться.

Восемь из них Юкай с Ши Мином принесли за три года походов и положили к подножию трона. Принесут и девятую.

Первый год прошел как в тумане. Страх, паника и непонимание заставили Юкая обратиться к знаниям, а Ши Мин был только рад: ребенок, прячущийся в углу с книгой, куда удобнее ребенка беспокойного и рвущегося в бой. Однако книги не давали ответы на нужные вопросы.

Первым камнем преткновения оказался сам поход. Юкай долго думал, сопоставлял и никак не мог сообразить, чем же крошечная страна не угодила брату. Не найдя никакой причины, он понес свою беду наставнику.

Ши Мин окаменел лицом и неохотно покачал головой.

— У императора нашего огромные планы, — тихо произнес он. — Не мне осуждать его мудрость. Но не только мы видим, что империя сильнее остальных стран, они видят тоже. А если успеют объединиться в союз, тогда уже нам не устоять. Нельзя воевать во все стороны разом.

Если не напасть первым, то нападут на тебя. Эта причина была Юкаю понятна, хотя он и не сталкивался раньше с ней в таких огромных масштабах; выходит, нет никакой разницы — два человека воюют или две страны.

Во время первого похода никто и не понял, что на самом деле произошло: очень кстати на границе случилась большая бойня, и армия выдвинулась наводить порядок, а после и подавить сопротивление; когда страна пала, соседние лишь обеспокоились, но не испугались по-настоящему.

Однако домой армия не вернулась. Получив обозы с провиантом, воины сделали небольшой крюк и в тот же день оказались на территории соседней страны, крошечного миролюбивого Фенву, который предпочитал место под солнцем завоевывать земледелием и торговлей.

Оставшиеся семь стран срочно собрали совет, но начать переговоры не удалось. Лихие наемники без роду и племени перебили половину собравшихся министров вместе с охраной и растворились в синих сумерках, перевернув судьбу тысяч людей.

Уже к концу похода Юкай начал смотреть на мир другими глазами, и в этом была не только заслуга наставника. Некогда просто заученные, но непонятные трактаты наконец сложились в его голове в ослепительную стеклянную мозаику, каждый кусочек которой был идеален и безукоризнен. В свете этого нового знания брат казался недалеким и беспомощным.

— Начинай, — наставник ободряюще кивнул. Юкай зажмурился. Он все еще не мог смириться ни с переездом в глушь, ни с отсутствием брата; заучивать многомудрые речи давно умерших мудрецов казалось ему глупой тратой времени.

— Превыше всего — Путь… — глуховато начал он и запнулся. Слова эти для тринадцатилетнего мальчишки были лишь пустым звуком.

— Не так, — покачав головой, Ши Мин поднялся и прошелся по комнате, — превыше всего — Путь. Путь — это не просто дорога, это мост между прошлым и будущим, и строят его и правитель, и народ. Поэтому мысли и надежды у них должны быть общими. Если правитель строит каменный мост, а народ — деревянный, разве можно будет соединить две половины и пройти по нему? Плох тот правитель, который не смог свои чаяния сделать мечтами своего народа, но и тот плох, кто вовсе не слышит своих подданных. Ты должен накрепко запомнить это. Император и народ — разные части, как голова и рука, но действовать они должны сообща.

Теперь Юкай понял и глухое давнее недовольство наставника братом, и некоторое напряжение сразу перед походом. Голова смотрела по сторонам и жадно мечтала захватить как можно больше власти, пока руки умирали от голода и надеялись на спокойную жизнь. Впервые Юкай осознал, как тяжело любить человека, считать его примером для подражания и опорой, но медленно разочаровываться в его умении управлять страной. Свои мысли он предпочитал держать при себе, считая их едва ли не кощунственными.

Быть может, в этом все-таки есть смысл? Ведь им, вопреки всему, удалось покорить земли, на которые нацелился император…

Последняя страна, Локан, лежала перед ними. Море песка, где ни травинки не найти; вода по цене золота, золото не дороже горсти песка. Горластые, дочерна загорелые люди с прозрачно-голубыми глазами и белоснежными улыбками, чьи тела замотаны в десятки тонких одежд, а душа — в десятки фальшивых чувств. У них ни друзей, ни врагов — только те, кто продает, и те, кто купит; остальное не имеет значения. Они проживали свою жизнь как азартную игру и умирали так, будто завтра снова откроют глаза. Ни один из них не склонял головы. Пока был хоть малейший шанс победить, они готовы были драться, льстить, лгать, откупаться, но только не сдаться. Боги слепили этих людей из гонора и воя ветра, а обжигало полусырые фигурки само солнце.

Города жили за счет торговли. Стоило взять неприступные стены в кольцо, и люди, лишенные еды, начинали сходить с ума. Одни пытались торговаться, предлагая и деньги, и ценности, и собственных детей, готовы были согласиться на любые условия и тут же позабыть свои клятвы, другие выходили в последний самоубийственный бой. Завтра с рассветом медлительные после сна звери снова поднимут в воздух песок, и спустя несколько часов на горизонте должны показаться стены Хабира.

Взбудораженные воины невольно ускоряли ход и тут же одергивали друг друга, опасаясь нарушить строй. Усталость отступает, когда близка не просто победа, а возвращение домой и спокойствие; даже если люди подзабыли, каково это спокойствие на вкус. Всего один город остался между ними и окончанием войны.

Незадолго до приказа остановиться и разбить лагерь с неба камнем рухнула птица. Светлый, в темных подпалинах сокол парил на той высоте, где жар пустыни сменялся холодом. Ши Мин натягивал плотную кожаную перчатку, закрывающую руку почти по плечо, и отставлял локоть в сторону; птица мгновенно срывалась вниз, выставив желтоватые когтистые лапы. Грудь и шею сокола охватывала легкая кожаная перевязь, на которую крепились тонкие цилиндры с письмами.

Пока Ши Мин одной рукой вытягивал послание из плотной хватки ремней, птица, волнуясь, переступала по истрепанной коже и топорщила перья. Наконец мужчина с усилием взмахнул рукой, подбрасывая сокола вверх.

— От кого письмо? — Юкай тронул ящера и подъехал ближе. Голос его прозвучал хрипло, слишком грубо, и он попытался было облизать высохшие губы, но растрескавшаяся кожа отозвалась резкой болью. Ши Мин приподнял цилиндр, показывая кругляш печати. Красный воск качнулся, выдавленный силуэт дракона на императорской печати уже начал оплывать.

Младший Дракон нахмурился. Смена курса? Какие-то вести с границ? Он протянул руку, однако Ши Мин тихо фыркнул и сам сорвал печать. Тонкие пальцы пробежали по небольшому листу, бережно расправив края.

— Это личное, — коротко сообщил Ши Мин, скользнув взглядом по собственному имени в верхнем углу письма. Между бровей пролегла едва заметная беспокойная морщинка.

У императора и наставника может быть сотня причин для ведения личной переписки, однако именно в эту минуту внутри зашевелилось колючее ощущение непорядка.

Усилием воли оборвав череду беспокойных мыслей, Юкай рассматривал прикрытое тканью лицо. Только полоска потемневшей от загара кожи, высокая переносица да глаза — но и этого было достаточно, чтобы представить сосредоточенно сжатые в тонкую нитку губы и узкий упрямый подбородок.

Черные глаза быстро пробежались по строчкам, ненадолго задерживаясь на некоторых словах. Длинные ресницы подрагивали; кончики выгорели до светло-коричневого, песочного оттенка.

Чем ниже опускался взгляд Ши Мина, тем сильнее брови сходились над переносицей, а в уголках глаз отчетливее проступали морщины. Казалось, он с большим удовольствием разорвал бы этот лист бумаги на сотни клочков, растер в легкую пыль и пустил по ветру…

Дочитав, наставник одним движением смял послание в ладони и сунул в карман.

Юкай, не желая лишний раз травмировать губы, молча приподнял бровь.

— Это личное, — ровно повторил Ши Мин. Темные глаза прищурились, превращаясь в полумесяцы и выдавая скрытую улыбку.

— Это мой брат, — напомнил Юкай. Во рту растекся привкус крови. — Какое такое личное может быть между вами, что не касалось бы меня?

Ши Мин закатил глаза и резким ударом пяток послал ящера вперед.

— Хватит думать о глупостях, — бросил он, кругом объезжая младшего Дракона.

Юкай прищурился и проводил удаляющегося наставника взглядом. Неужели это письмо настолько личное, что и слова о нем сказать нельзя? Несмотря на внешнее спокойствие, поведение Ши Мина напоминало поспешное отступление.

Иногда Юкаю хотелось бы понимать этого человека немного хуже.

Пусть разговорам они оба предпочитали тишину, однако это не мешало Юкаю подмечать все те мелочи, которые выдавали настроение наставника. Как звериное чутье подсказывает питомцу, когда хозяин не в духе, так и он еще подростком научился видеть все эти неочевидные знаки. Возможно, будь юный наследник династии более открытым и окруженным заботливыми людьми, ему не пришло бы в голову так заострять внимание на Ши Мине, но реальность оказалась жестока.

Во всем мире он зависел только от двух людей, и только эти двое имели значение. Только их власть над собой он признавал, и понимать их казалось единственной по-настоящему стоящей изучения наукой. Однако в силу скрытности Юкая они оба — и брат, и Ши Мин — никогда не узнают о том, что каждое их слово и действие было замечено, истолковано и навсегда сохранено.

Тем временем долгий поход все больше сближал двух непохожих и одинаково одиноких людей.

Глава 3

Пальцы едва заметно подрагивали, а вместе с ними дрожала и плотная бумага. В лучах заходящего солнца письмо казалось розово-золотым.

Конечно, Ши Мин все понимал. Не мог не понимать, что все случится именно так. То, что казалось несложным в юности, к тридцати станет тяжелым испытанием. Полученные раны, походная жизнь, невыносимый груз ответственности — все это точит здоровье, силы уходят по капле. Император рано или поздно перестанет нуждаться в нем и передаст армию в руки младшего брата, как и задумывал с самого начала.

Обучение подходит к концу, и необходимость быть тенью при главнокомандующем скоро исчезнет. Ши Мину пожалуют теплое место при дворе, как жаловали уже десяткам предыдущих полководцев, не успевших запятнать свою честь. Сделают советником по снабжению или внешней политике, наградят ровно в меру — чтобы не ушел обиженным, но и не считал себя особенным.

Отпишут дом где-то в черте города, но не в центре. Он будет тихим и уютным, именно таким, какой должен будет утешить уставшего от походов воина и украсить его выход на пенсию. И брак, конечно. Вряд ли найдется на свете правитель, не пытающийся упрочить свое положение всеми доступными средствами — от войны до лести, от угроз до политических браков.

Пусть он, Ши Мин, и не имел родства с правящей династией, но близость к младшему Дракону уже делает его крайне ценным. Разве воспитанник посмеет отказать в просьбе своему наставнику? Разве император не прислушается к словам любимого брата? С какой стороны ни посмотри, а жених из него выйдет завидный — таким принято хвастаться и горделиво задирать нос.

Фантазия Ши Мина послушно нарисовала некий дом, окруженный садом. Небольшой пруд, изящный мостик, поющие птицы…

А в доме некая безликая женская фигура.

Несмотря на отсутствие постоянной спутницы жизни, Ши Мин монахом не был. Да и в какой такой стране привлекательный внешне мужчина весьма высокого положения может остаться совсем уж без женского внимания?

Но где-то в глубине души, куда он сам нечасто заглядывал, Ши Мин считал брак подобием капкана. Ловчей ямой, утыканной кольями и готовой пронзить рухнувшее тело. Надеяться на судьбу и встречу с женщиной, которая заставит его потерять голову и изгнать из крови вечную тягу к постоянным разъездам, Ши Мин и не смел. А раз уж его отправляют на покой уже так скоро, то не все ли равно, кто там окажется запертым в доме вместе с ним? Никакой разницы.

Письмо было ожидаемым, но все-таки он оказался не готов.

На привале Ши Мин проскользнул в соседний шатер — не скрываясь, но все еще стараясь быть как можно незаметнее. Не стоило подрывать только-только появившийся авторитет воспитанника постоянной опекой и ежевечерним надзором.

Тяжелый полог упал, отрезая их от шума лагеря.

Юкай сидел, низко склонившись над походным столиком с развернутой картой. Там и тут были разбросаны шашки, одну из них юноша крутил в пальцах и подбрасывал, не решаясь опустить. В углу громоздились затертые книги, кожаные обложки покрывали лоснящиеся пятна; дорогие дворцовые трактаты никак не ожидали закончить свое существование в шатре юного варвара, который знания ценил, но вот к вещам никакого трепета не испытывал.

Пока Ши Мин устраивался напротив, шашка все-таки нашла свое место на карте.

Карты Локана были не слишком подробны, но в деталях не было смысла: горы оказывались просто одиночными каменными выступами посреди песчаного моря, оазисы люди знали наперечет, никаких сюрпризов местность не приносила.

Кроме, пожалуй, зыбучих песков. Пески были сущим проклятием этих земель. Именно поэтому Ши Мин не оставлял своего поста в первых рядах — опираясь на только ему понятные приметы и знаки, он почти всегда заранее угадывал опасные места и вел в обход.

Несколько сгинувших в глубинах золотых воронок ящеров не в счет — массивные животные проваливались за считаные минуты, и оставалось лишь поспешно выдернуть наездника. До сих пор никто так и не смог разгадать, почему здешние зыбучие пески вели себя так странно. Местные просто чуяли опасные места по знакам вроде дрожи земли под ногами или «неправильного» песка и обходили их, а другим народам раньше до этого и дела не было. Казалось, под землей вдруг появлялась огромная полость и коварная воронка утаскивала вглубь все, до чего могла дотянуться.

Юкай молча смотрел на наставника, откинувшись и скрестив руки на груди. В глазах его застыло напряженное ожидание.

— Не хочешь увеличить количество солдат? — Ши Мин бегло просмотрел расположение шашек, игравших роль частей войска.

— Зачем? — Юкай снова подхватил одну из фишек, заставив ее танцевать на кончиках пальцев. — Колодцы у них есть, а вот еды нет, и взять ее неоткуда.

Ши Мин смотрел на четкий прямоугольник, обозначавший обреченный город. Мысли его потекли в сторону от завтрашней осады. Люди, слишком гордые для признания чужой власти… Каменные города, затерянные в песках…

Соседи редко пытались наложить руку на эти земли — больше хлопот, чем пользы. А теперь их придется усмирять голодом только потому, что император решил сшить десяток разных стран в одно лоскутное одеяло. Свалить их все в один котел и поджечь пламя, не пытаясь разобраться, к чему все это приведет.

— Подумай еще раз и скажи, что я прав. — Юкай следил за лицом Ши Мина, вознамерившись во что бы то ни стало дождаться ответа. — Твою похвалу не то что заслужить, выпрашивать приходится. Небо не обрушится, если ты хоть раз признаешь, что я уже не так бесполезен.

Ши Мин поднял глаза и согласно кивнул. Маска отстраненности на его лице держалась крепко, и язвительный тон Юкая остался незамеченным.

— Одно меня мучает, — неожиданно для себя решил высказать тяжелый груз сомнений Ши Мин, — где мы возьмем столько людей, чтобы держать все эти земли в подчинении? Как он собирается править людьми, которых не сможет контролировать? Они ведь даже после победы не склонят головы.

Юкай не ответил, только отвел глаза. Ему нечего было сказать.

Брат не попросил, а приказал. Несмотря на полную несостоятельность Юкая в вопросах управления людьми, эта мысль уже давно преследовала его самого. Армия находилась в ужасном состоянии, не имея никакой возможности выдохнуть. Новых солдат брать было неоткуда, копилась усталость, порождая ощущение бессмысленности. Люди гибли или оставались на завоеванных территориях для пресечения бунтов и восстаний, и к Локану, с учетом потерь, дошла едва ли пятнадцатая часть личного состава.

Сила народа и страны в единстве. Правитель, народ, армия — все они должны смотреть в будущее вместе, но теперь от единства не останется даже воспоминаний. Жители Лойцзы тянут на себе обеспечение армии, а теперь еще и завоеванные народы повиснут камнем на шее: новые части великой империи не отличались дружелюбием, и держать их придется на коротком поводке.

Огонек лампы дрожал за толстым подкопченным стеклом, разбрасывая теплые блики по темному шатру и двум неподвижно замершим у стола фигурам.

— Этот вопрос стоило поднять еще в то время, когда нас из одного похода гнали в следующий, как скотину на убой, — Ши Мин устало потер лоб. — Ты уже можешь разобраться. Что не так?

Юкай на мгновение задумался.

— Все, — коротко ответил он. — Все. Народ не хотел этой войны, ее хотел только Цзыян. Наших земель было нам достаточно. Мысли правителя и народа не должны расходиться. С некоторыми странами у нас были соглашения, но все они оказались просто пустыми обещаниями. Брат не стал соблюдать свои же клятвы, он презрел свои же законы. Он не учел ни состояния армии, ни возможностей ее, не стал слушать ничьих слов. Разве можно было отсылать людей, не изучив врага, не выбрав подходящий момент? Он ведь и тебе не дал вмешаться. Авторитет правителя подорван.

Порыв ветра бросил горсть крупного песка в туго натянутую стенку шатра, зашуршал плотной тканью. Ши Мин отвел глаза и кивнул. Тема была слишком опасной, но вдали от столицы языки развязывались охотнее, а мысли становились несдержанными.

— Император будет рад твоим успехам, — мягко заметил он.

Глаза мужчины тонули в глубоких тенях, и Юкаю на мгновение показалось, что он смотрит не на знакомое до мелочей тонкое лицо, а на смутно белеющий череп.

— А ты? — прямо спросил юноша, вскинув голову. В глазах его разгоралось что-то тяжелое, недоброе. — Рядом был не он, а ты. Ты гордишься мной?

Тон его казался излишне резким.

Ши Мин скрыл насмешливую улыбку, опустив голову, но ответил неожиданно серьезно:

— Из меня не самый лучший учитель, но я горжусь.

— Самый лучший, — отрезал Юкай. На лице его не было ни капли сомнения.

В юности очень сложно говорить о чувствах искренне, их проще спрятать за небрежностью и даже грубостью. Как будто излишняя чувствительность и честность может быть опасна; приоткрывая душу, люди остерегаются удара, и часто это проходит только с возрастом. Юкай же и вовсе не отличался умением складно говорить или кого-то хвалить, а теперь совсем смутился: смотрел все так же прямо, но скулы предательски порозовели.

Ши Мин никогда не ждал благодарности за свое неловкое наставничество. Добровольно он такую ношу на себя не взвалил бы, да и справлялся не очень хорошо; однако сегодня он эту благодарность дождался и растерялся.

Мир покрутился и замер наконец в том положении, в котором должен был оказаться изначально, — отпрыск Дракона теперь достоин стать правой рукой своего брата. Война будет окончена, и юноша уже без спешки разберется во всех тонкостях военного дела под чутким руководством брата и советников. Он возьмется за управление войском так же основательно, как взялся когда-то за обучение. Таков уж его нелегкий характер. Иногда излишне медлительный, но очень постоянный и лишенный всякой ветрености, Юкай способен стать правителем куда лучшим, чем Ду Цзыян, — только бы научился он слышать людей и хотя бы отчасти понимать их.

А он, Ши Мин, теперь по-настоящему станет подчиненным, как и было должно. Ненадолго, ровно до возвращения домой. Каждый титул словно отдельная короткая жизнь, и в конце этой жизни ждет маленькая незаметная смерть.

Глава 4

Юкай рассматривал стену, прикрывая слезящиеся глаза ладонью. Слезы испарялись мгновенно, выступающая соль склеивала ресницы в ломкую полосу.

Толстую, отполированную песчаными бурями стену сложили из массивных каменных блоков разного размера. Велико было мастерство ее строителей: кладка столь точна и искусна, что почти невозможно увидеть зазоры между светлыми камнями.

Ветер с сухим шорохом швырял горсти песка, высекал одну и ту же тоскливую мелодию пустыни, завывал над стеной и уносился дальше, рассеивая остатки пыли над осажденным городом. Бесконечное золотое и желтое, странные звуки и потерявшее цвет небо — вот и все, что сохранят в памяти воины по возвращении из гибельных мест. Да еще воспоминания о постоянном привкусе крови во рту, лопнувших от жара губах да скрипе песчинок на зубах.

Только одна деталь сегодня нарушала извечное постоянство, мешала соринкой в глазу. Самодельное белоснежное знамя неровной формы ночью повесили на стене правее ворот, почти по верхней кромке стены. Оно напоминало шелковое верхнее платье с боковыми разрезами; восходящие потоки воздуха то и дело заставляли широкие рукава взлетать и снова опадать.

Ши Мин, удобно укрывшись в тени ученика, прищурился и негромко фыркнул. Скопившееся внутри недовольство вылилось в привычный ритуал — вытянув привязанную к поясу короткую веревку с разлохматившимся концом, наставник принялся отстраненно завязывать на ней узор из узелков.

— Могли бы сразу распахнуть ворота, — пробормотал он и выступил из относительной прохлады, — и им полезнее, и нам меньше времени тратить.

Тело устало. Разум устал. Пески слишком легко пожирают людей, глотают не глядя и не пережевывая, гасят одну жизнь за другой; слишком дорогой ценой обходится это противостояние.

Разница между путешественниками и воинами не только в приказе. Путник приходит в другую страну с открытым сердцем и душой нараспашку, принимая все новое с восторгом и благоговением. Солдат идет убивать. Сама земля не должна, не имеет права с добром относиться к тому, кто пришел с оружием. Защищая своих детей, она покажет свои самые отвратительные стороны.

Полчища ядовитых насекомых. Бури, в которых приходилось связывать ящеров между собой, и все равно нескольких десятков человек недосчитывались; ветер выл на разные голоса и сводил с ума, заставляя обрезать веревку и шагнуть навстречу смерти. Вода, которой было куда меньше пролитой крови.

Невольно Ши Мин бросил короткий взгляд на ряд копий, воткнутых прямо в песок. Эти копья остались между городом и лагерем и отсюда виделись десятком коротких черточек с темными пятнами насаженных на них голов. Их поставили не ради устрашения города, а ради устрашения самой армии.

Юкай перехватил его взгляд и нахмурился.

— Людей мало, — заметил он. — Не жалеешь?

— Я готов вести в бой воинов любого сословия, — неторопливо отозвался Ши Мин. Пальцы тем временем вывязывали сложные узлы один за другим, укладывая в непонятный узор. — Неважно, сколько денег было в роду и сколько бед человек принес за собой сюда, но он должен остаться человеком. Я не поведу за собой чудовищ, Юкай. Армия — острие, карающий меч империи и мое лицо. Нет безгрешных армий… но всему есть предел. И это моя обязанность — указать воинам границы, которые нельзя пересекать.

Солнце успело высушить головы до неузнаваемости, оставив только темную кожу, обтянувшую хрупкие кости. Наказание настигло их с опозданием. Слухи о том, что некоторые воины позволяли себе вольности в отношении женщин, неизменно превращали Ши Мина в тонкую чашу, в которую щедро плеснули кипятка. Одного неловкого слова было достаточно, чтобы стенки треснули.

Никто из плененных народов не станет жаловаться на грубое обращение, ни одна женщина не придет за справедливостью к порогу захватчика, потому Ши Мину приходилось доискиваться правды в слухах и случайных разговорах. В первый год после начала войны некоторые даже бахвалились своими победами, но спустя пару дней оказывались приговорены к смерти без права оправдаться. Свою позицию главнокомандующий донес до людей просто и безыскусно: он поведет за собой только тех, кто не станет пользоваться положением и силой. К концу похода правило это приобрело твердость высеченного на камне, и насилия стало куда меньше благодаря страху.

Споры о правильности такого пути велись до сих пор. Ши Мин никому не отказывал во мнении, но и учитывать чужие слова не собирался. Юкай не сразу понял, что таким образом наставник успокаивает собственную совесть. Не решаясь выступить открыто против войны, Ши Мин пытался соблюдать свои принципы хотя бы так, пусть в ущерб делу.

Сначала в этом видели бунт, потом — неуместные попытки лучше выглядеть в чужих глазах, а теперь судить бросили: какой в этом смысл, если виновник слухов оправдываться не спешит?

На деле все было куда проще и сложнее, и причину Юкай нашел в узелках.

Всю жизнь наставника носило по родным и чужим землям, не давая закрепиться. Даже характер его изменился, но стремление к порядку никуда не делось, только приобрело совсем другой вид. Если не получается успокоить мысли, можно занять их и руки чем угодно, лишь бы отвлекало; если в мире вокруг порядка нет, так наведи его хоть на подвластном тебе крошечном кусочке.

Старые привычки, старые связи, старые принципы, от которых невозможно отступить. Лишенный собственной судьбы, Ши Мин отчаянно цеплялся за несколько якорей и терять их не желал.

Воздух потек от жара, превратился в огромную реку. Приближалось время испепеляющего зноя. Повинуясь едва заметным знакам, за спиной Ши Мина собралась группа из шести воинов. Многажды истоптанный песок стал совсем рыхлым, изрытый когтистыми лапами ящеров; каждый шаг давался с трудом.

Может, даже злой гордости пустынных жителей есть предел, думал Юкай, провожая взглядом удаляющийся отряд. Никакой гонор не стоит жизней. На мгновение он позволил себе помечтать о том, как распахиваются ворота, впуская порывы ветра и длинную колонну войск; как жители сдаются, бескровно принимая новую власть… Рассчитывать на такой исход не стоило, но уж больно хотелось оставить песчаное море далеко за спиной.

Ши Мин остановился на полпути, не приближаясь к стене слишком близко. Семерка воинов подъезжала все ближе к воротам, оставляя за собой извилистую вязь глубоких следов. Пыль поднималась, как дым от пожара, и солнце сквозь нее светило с тусклым прищуром.

Два десятка лучников замерли, нацелившись на верхний край стены. Ничто не помешает насквозь лживым улыбчивым песчаным шакалам начать обстрел прямо сквозь белую тряпку. Юкай не отводил взгляда, готовый отдать команду в любую секунду. Человек, тень, да хоть тень от тени — пусть лишь промелькнет. Ему нужен только повод.

Один из семерых воинов откинулся в седле далеко назад и выстрелил в воздух из лука. На древке стрелы развевалась длинная белая лента. Достигнув своего пика, стрела по дуге понеслась вниз и пропала где-то за стенами города.

Переговоры.

Был ли какой-то глубинный смысл в том, что символ мирных переговоров и траурные одежды имели один и тот же цвет?

Ожидание растянулось на несколько часов. Беспощадное солнце выжигало последние остатки сил, превращая разум в липкое болото. От бесконечного блеклого золота песков ломило затылок, и Ши Мин неспешно двинулся обратно вглубь строя.

На стене полыхнуло алым. Человек в облаке ярких, танцующих на ветру одежд возник из ниоткуда: он не карабкался, цепляясь за камни или веревки, а взлетел одним гибким стремительным движением и остановился на самом краю.

Стройная сухощавая фигура была по-юношески легкой, но движения выдавали немалый опыт. Многослойность одежд напоминала обычные наряды пустынников, только цвет свежепролитой крови здесь никто не решился бы носить: слишком быстро он становился грязно-розовым. Краска на солнечных лучах выгорала спустя неделю; подобные одежды могли бы надевать раз в год на важное событие, а такое расточительство было по карману только очень богатым торговцам.

В руках человек держал что-то крупное, но разглядеть предмет среди пляски кровавых одежд было невозможно. Алые всполохи на фоне истертого жаром бледного неба казались дикими и неправильными, как яркий цветок, пробившийся сквозь многолетний слой льда.

Расстояние было велико, но ни один солдат не мог отвести взгляда от человека на стене.

От попыток рассмотреть подробности у Ши Мина заслезились глаза. Посланец выглядел слишком ярко и вызывающе: гордо расправленные плечи, вскинутый подбородок — вся его фигура казалась наполненной презрением и равнодушием. С таким видом выходят войну объявлять или умирать, но не смиренно просить о снисхождении в обмен на отсутствие сопротивления. На мгновение показалось, что за спиной его рдеют готовые развернуться крылья, которые вознесут на недосягаемую высоту; если же они не развернутся, то человек просто шагнет вниз и сгинет в песках.

Посланник медленно поднял руку, демонстрируя округлый светлый предмет. Ветер взметнул за его спиной две длинные тонкие косы, кажущиеся блекло-серыми, пыльными. Изящество движений, прическа и яркий наряд сложились в одно целое, и уже невозможно было не заметить очевидного: от лица сопротивления говорить пришла женщина.

Постояв с минуту под прицелом множества глаз, она разжала пальцы, отпустив свою ношу вниз. Взгляды невольно заскользили вслед за летящим предметом, но Ши Мин продолжал наблюдать за посланницей.

Она тем временем наклонилась, сорвала белое знамя, неторопливо вытерла руки и пустила ткань по ветру. Тонкий шелк тут же подхватили раскаленные потоки воздуха и потащили над строем. Подсвеченную солнцем белизну пересекала уродливая бурая полоса.

Ши Мин всего на секунду перевел взгляд на парящее знамя, но через мгновение женщины на стене уже не оказалось. Ворота остались наглухо закрытыми.

Пока несколько солдат под прикрытием щитов пробирались к стене, Ши Мин потянулся к фляге. Между стенок едва слышно плеснули жалкие остатки воды. Юкай передал свою, практически полную, разглядывая протянутую навстречу ладонь с тонкими бесплотными пальцами. Наставник поблагодарил кивком и с раздражением принялся разматывать слои невесомой ткани, уберегающей лицо от песка.

Сегодня Юкай как-то слишком отчетливо увидел ввалившиеся щеки, скулы с пятнами шелушащейся сухой кожи, бледные губы в трещинах — будто через увеличительное стекло. Слова сорвались прежде, чем юноша успел облечь их в хоть сколько-нибудь вежливую форму:

— Тебе нужно вернуться.

Будто не слыша неуважительного обращения, больше похожего на приказ, Ши Мин сделал один глоток и сосредоточенно слизнул последние капли с губ. Закрыв горлышко пробкой, он вернул флягу, не отрывая глаз от темных фигур воинов.

Угадать, что именно они принесут, было несложно. Подъехавший солдат передал им отрезанную голову, перепачканную в песке. На лбу ее алел полустершийся иероглиф. В соседствующих странах были свои различия и в письме, и в произношении, но символ «правитель» оставался неизменным.

— А вот и визирь, пожелавший сдаться без боя, — едва слышно произнес Ши Мин. Отрезанными головами и другими частями тел на войне не напугать, но именно эта вызвала непонятное чувство тревоги. И без того тяжелый и сухой, едва пригодный для дыхания воздух показался вдруг еще плотнее. Зажмурившись, Ши Мин решил списать это чувство на возникшие осложнения и усталость.

Пустыня высасывает любые капли, которые ты по глупости ей отдашь, — пота или слез, крови или сил.

Ученик не отставал. Нависал сверху, скрывая в густой тени, словно не главнокомандующий, а курица-наседка. На мгновение Ши Мин ощутил раздражение, едва не шарахнувшись в сторону, — слишком близко!.. — однако вся злость мигом растаяла под встревоженным взглядом.

— Ты устал, — настойчиво продолжил Юкай. Его не так-то просто увести от неоконченного разговора, и никакие препятствия не помешают добиться ответа, — больше, чем остальные.

На тебе больше ответственности. Ты снова и снова лезешь вперед, не давая себе нормально отдохнуть. Я могу справиться сам. Все эти слова Юкай обдумывал десятки раз и каждый день готов был произнести, но снова и снова осекался, так и не сказав.

Пески убивают. Пескам нет дела до того, сколько человек значил при жизни, был ли дорог и важен. Ни дня за свою жизнь Юкай не чувствовал ответственности за чужие жизни или беспокойства за свою, ведь рядом всегда был маяк. Маяк, что закатывал глаза в ответ на глупые предложения и ядовито шипел, если ученик без конца отвлекался; маяк, не дающий свернуть с пути и продолжающий светить даже в полной темноте. Однако и маяк может внезапно перестать гореть… Если очередная буря погасит пламя — как тогда дальше жить?

Слишком самонадеянно было со стороны Юкая поучать Ши Мина. Глупо и бессмысленно, но вот только юноша не знал другого способа унять тревогу, кроме как настойчивыми и пустыми словами. Юкай сам не вполне понимал, что пытался донести, но и молчать не мог.

Ши Мин снова легко уклонился от раздражающих разговоров и беспокойных янтарных глаз. Не отвечая, он отъехал в сторону, наблюдая за маневрами. Темная масса солдат разделилась — одна половина отошла глубже в пески, другая растянулась длинной линией, распавшись на несколько частей. Таран и баллисты все еще были в пути; тяжелые деревянные махины слишком медленно ползли по вязкому песку, надолго отстав от основных частей.

Отказ открыть ворота не был большим сюрпризом, а построения выполнялись быстро и точно, но сам Ши Мин никак не мог избавиться от тяжелого ощущения чужого присутствия.

Словно осажденный город проснулся вдруг и ощерился, разглядывая суетящихся вокруг него людей.

Глава 5

Те, кто годы тратит на войну, кровь и боль, рано или поздно перестают понимать, зачем они это делают. Можно слышать сотни призывов и громких речей, но никакие слова больше не найдут отклика в уставшей душе. Люди устают и стремятся к покою, с годами неистовый пожар внутри превращается в тлеющий огонек, а потом и вовсе стихает. Разрушение молодости рано или поздно приходит к созиданию, но часто неправильному, искалеченному. Истлевает данное еще при рождении чуткое знание, что справедливо, а что — нет.

Теперь такой же пепел бесконечной усталости кружился внутри Ши Мина, засыпая когда-то светлые воспоминания и надежды. В этом походе не было ни достоинства, ни правды. Занятый привычным делом, он следовал давно намеченному плану. Не раздумывал, теряет он что-то в этой затяжной войне или приобретает, пока внезапное чувство опустошения не поглотило все мысли без остатка.

Почему за амбиции тех, кто стоит на самом верху, всегда расплачиваются те, кто по праву рождения оказался ниже?

Ши Мин никогда не думал, действительно ли война была его призванием. Он продолжил семейное дело, растянув славу в годах, он мог путешествовать, и это делало его немного счастливее. Песок под ногами, побережье реки, незнакомые созвездия — каждая новая картина находила отражение глубоко в душе, словно для каждой уже давно заготовлено было место.

Погруженный в собственные мысли, он не заметил момента, когда отдалился от колонны и остался один. Занятые приготовлениями войска действовали безукоризненно, словно потертый, но отлаженный механизм. А его, Ши Мина, отшвырнуло в сторону, как лишнюю деталь.

Высокая фигура, облитая солнцем, незаметно сменила его в этой бессмысленной суете. «О чем тут говорить, — отстраненно думал Ши Мин, разглядывая уверенные, пусть и по-юношески скованные движения. — Ему эта роль к лицу. Он смелее, и для него война — все еще игра; к войне нельзя подходить серьезно». Сама суть покорения и поглощения не могла вызвать никаких достойных чувств, и для большинства людей она была мучительна. Проще воспринимать все это как соревнование и оставить себе право спокойно засыпать по ночам.

Какие оправдания можно сочинить самому себе, уничтожая чужой дом? Какие слова сказать женщине, чей муж был убит, защищая семью? Приказ вел их вперед, но никаким приказом было не прикрыться от чужих ненавидящих глаз.

Император был добр и лишен амбиций. Он даже боялся власти, которая досталась ему.

Император оказался ненасытен, жесток и глуп.

Сколько времени пройдет, прежде чем захваченные земли станут жить мирно, хотя бы вполовину так же, как жили до нападения? Как сдержать недовольство? Отдать приказ куда легче, чем наскоро собирать отряды и оставлять их в чужих землях насаждать чуждые порядки.

Девятая страна. Теперь империя стала в два раза больше, границы ее отодвинулись, но за этими границами лежат другие страны. Опасны ли они? Не пожелает ли император дотянуться и до них? Тогда Ши Мин на своем коротком веку успеет увидеть еще одно падение правителя и кровавый переворот. Щедрая на события жизнь выдалась ему…

Мутная хандра вызывала отвращение.

Нужно разузнать о настроениях в городе. Обдумать, кто мог взять власть в свои руки, будет ли попытка прорыва, какое время в таком режиме выдержат войска. Собрать совет, выслушать людей и обозначить тактику. Непозволительно упустить контроль в последние дни войны.

Чешуя ящера под пальцами оказалась раскалена, хотя обычно оставалась едва теплой. Ослепительный солнечный свет особенно раздражал, колючими крючьями впивался в глаза, заставлял виски разламываться от боли, а руки — заметно дрожать. Желтая равнина мерцала и заворачивалась вокруг шевелящимся коконом.

Привычка краем глаза держать Ши Мина в поле зрения въелась в подкорку, поэтому рассеянный жест, которым наставник поднял руку к лицу, Юкай заметил сразу. Жест был какой-то незавершенный — ладонь зависла в воздухе, словно Ши Мин забыл, что собирался сделать. Все это было так непохоже на обычные резкие и сухие движения, что юноша развернулся всем телом, наблюдая.

Ветер рвал тонкую ткань, вуалью опуская ее на глаза. Ши Мин несколько мгновений смотрел на собственные пальцы, после чего медленно опустил руку. Ладонь увлекла за собой все тело, и наставник качнулся вниз, почти распластавшись на шее ящера.

Звериное чутье оказалось быстрее разума. То время, которое человек потратил бы на осмысление происходящего, инстинкты расходуют на действия. Что-то не так — неважно что, нет времени думать, нет времени, нет!..

До Ши Мина было слишком далеко. Ветер ударил в лицо тяжелым тараном, силясь удержать на месте. Даже сорванный в бег резким ударом ящер не успевал, и младшему Дракону осталось беспомощно наблюдать, как тонкая фигура медленно, издевательски медленно начала сползать с седла. Но на песок рухнуть не успела.

Мыслям не дано было оформиться в слова, и они остались чередой стремительных действий — отбросить упряжь, оттолкнуться от седла, в длинном прыжке перемахнуть шишковатую голову зверя, кувырком прокатившись по песку. Успеть подставить руки, увернувшись из-под лап испуганно вскинувшегося ящера.

Хрупкое тело опустилось на руки Юкаю, будто бумажное; ящер, раздраженно ударив хвостом, поднял волну пыли. Песок под коленями обжег кожу. «Наверняка виновато солнце, — лихорадочно думал Юкай, разматывая тонкую ткань на лице. Слои путались под длинными пальцами, сворачивались узлами. — Это всего лишь солнце, найдется ли хоть один воин, который в этих песках ни разу не получал головную боль и тошноту? Дома даже солнце совсем другое, мягкое…»

Но паника, отставшая было после стремительного прыжка, накрыла юношу целиком.

На коже и одежде наставника не видно ран, на изможденном лице нет знакомых следов отравления, только глаза закатились да ресницы дрожали. Сорвав головной убор, Юкай отбросил его в сторону; кожа на скулах Ши Мина горела огнем, пугающая краснота расползалась к шее. Наскоро ослабив тугой воротник, юноша усадил бессознательное тело в седло и с удушающим страхом снова ощутил его бесплотность. Не тело, а иссохшая оболочка — какими нитками пришита к ней душа?

Как ни старался Юкай успокоиться, но паника только поднималась, словно выходила из берегов. Паника вместо него отдавала приказы, забивая глаза и уши, голосила глубоко внутри, звала Ши Мина по имени; паника тащила безвольное тело в седло и поддерживала всю дорогу, не давая упасть. Самому Юкаю оставалось только смотреть вперед до рези в глазах — лагерь близко, а там обязательно помогут, только бы ничего непоправимого не случилось…

Растрепанная макушка — шарф так и остался на песке — бессильно запрокинулась на плечо Юкая, и сухой ветер с радостью принялся ворошить иссиня-черные, цвета воронова крыла пряди. К таким волосам сильнее всего липнет жар: чем темнее они, тем старательнее солнце старается их испепелить.

Песчинка к песчинке. Слишком худые пальцы, изможденное лицо, вспышки раздражения и холодной апатии. Ши Мин никогда не любил жару. От нее кружилась голова, и уставшее тело отвергало любую еду, заставляя все ближе подбираться к самой грани человеческих сил.

Песчинки собрались в огромный бархан, который обрушился на голову Юкая, заставляя захлебываться беспомощностью. Это был даже не страх, а ледяной, сковывающий нутро ужас.

Лагерь приближался, едва заметный сквозь клочья песчаной пыли. Ящер сбавил шаг и недовольно застрекотал, звук этот похож был на сухой скрежет камня о камень. Чешуйчатый зверь мог выдержать двенадцать часов ровного бега по раскаленным пескам, но не мог превратиться в быстроногого скакуна только по прихоти обезумевшего ездока.

В шатре было темно и прохладно. Юкай внес наставника и опустил на постель, осторожно придерживая голову. Глаза того снова закатились, брови были мучительно сдвинуты. Даже за такой короткий срок солнце успело опалить лишенное защитной ткани лицо — лоб и кончик носа Ши Мина покраснели, тонкая кожа дышала жаром. Нащупав на поясе флягу с остатками воды, Юкай зубами выдрал пробку, приподнял Ши Мина и прижал горлышко к его губам. Ручейки воды потекли по подбородку, но часть все-таки оказалась во рту. Ши Мин едва слышно выдохнул и сам потянулся ближе, торопливо глотая.

Воду стоило бы поберечь, но сейчас Юкаю не было дела до проблем снабжения. Опустив полубессознательного наставника поперек постели, он торопливо принялся расстегивать застежки кожаного доспеха. Тонкий материал нижней рубашки под ним целиком промок от пота. Оглядевшись, Юкай сдернул со стола глубокий кувшин, слил туда всю воду, какую нашел в шатре, и выплеснул драгоценную жидкость на распростертую поперек постели фигуру. Струйки потекли на покрывало, смывая с кожи соль и до последней нитки пропитывая одежду.

Ши Мин открыл мутные глаза и слизнул капли с губ. Влажные пряди прилипли к вискам.

Лекарь у входа мялся, не решаясь войти. Без разрешения врываться в шатер — неуважение столь возмутительное, что и голову можно потерять. А не вмешаться означало пустить на самотек внезапную болезнь маршала и наставника младшего Дракона, что тоже на здоровье скажется наихудшим образом.

Несмотря на всю панику и тревогу, Юкай старался казаться очень спокойным и терпеливым. Кивнул лекарю, первым перехватил тонкое запястье, перевитое выпуклыми мышцами, высчитал пульс. Узел внутри немного растянулся, дав возможность нормально вдохнуть. Склонившись над постелью, Юкай поймал растерянный, ускользающий взгляд.

— Сейчас ты лежишь и отдыхаешь, — проговорил он негромко, стараясь быть одновременно убедительным и не вызвать раздражения. Всмотрелся в лицо в попытке увериться, что Ши Мин слышит и понимает его. — Никуда не идешь и даже не встаешь с постели. Не хочешь выслушивать мои советы — будешь подчиняться моим приказам.

Где-то глубоко внутри царапнуло горько и остро. Никогда он не подчеркивал свой статус, только не перед Ши Мином, но как еще убедить человека, которому упрямства за двоих боги выдали, Юкай не знал. Будь у него чуть больше времени, он придумал бы что-то более разумное, но не сегодня.

Лекарь с сосредоточенным лицом торопливо кивал, выслушивая указания. Конечно, он не выпустит Ши Мина из этого шатра, разве он враг самому себе? И не в титулах дело. Несмотря на то что Юкаю всего семнадцать, идти наперекор взбешенному наследнику династии рискнули бы немногие.

Отдав распоряжения, Юкай подвесил пустую флягу на пояс и шагнул к выходу.

— Стой.

Шепот был едва слышным. Ши Мин приподнял голову, болезненно щурясь. Глаза его потускнели.

— Подожди, — хрипло повторил он и закашлялся, — еще десять… десять минут, и я вернусь вместе с тобой.

Внутри со звоном лопнула до предела натянутая струна.

— Вернешься? — вкрадчиво проговорил Юкай. В два широких шага достигнув постели, он навис над наставником и оскалился. — А потом что? Упадешь где-нибудь, и тебя затопчут наши же ящеры? Свалишься в переулке, и я буду метаться по городу в поисках твоего трупа? Может, мне связать тебя и держать здесь до конца похода? Ты отвечаешь за меня, но кто ответит за тебя?

Стиснув зубы, Ши Мин закрыл глаза. На лице его ясно читалось несогласие, но сил пререкаться не оставалось.

— Эта победа не должна стоить дороже твоей жизни, — коротко бросил Юкай и выпрямился. — Если в последние дни похода с тобой что-нибудь случится, то армию охватит хаос.

Если бы словами можно было обездвижить, то наставник уже был бы примотан к постели десятками цепей, пусть и неправильным, невозможным казалось удерживать его.

— А ты справишься? — после недолгой паузы спросил Ши Мин. Глаза его стали яснее и влажно блеснули в полумраке шатра. Лекарь глиняной статуей замер в углу, стараясь не дышать.

— Откуда мне узнать, на что я способен, если ты не дашь мне шанса?

— Тогда иди, — Ши Мин уронил голову на тонкий матрас и зажмурился. — Промедление может вызвать новые осложнения.

Юкай вывалился из влажного полумрака. Слишком много сил ушло у него на борьбу с собственной паникой и желанием не то уговорить, не то связать неспокойного наставника. Полог упал, отрезая шатер с Ши Мином и лекарем от раскаленной равнины.

«Видимо, демонам было мало нижнего мира, — с раздражением думал Юкай, заново заматывая лицо шарфом. Влажные рукава высыхали, испуская легчайший пар. — Демонам не хватало места, они выбрались на поверхность и выжгли все, куда только дотянулись. Выжгли и выстроили свои каменные города, создав это подобие нижнего мира. А потом породили расу упрямых, нечестных и заносчивых пустынников, которых можно опасаться как противников, но совсем не хочется уважать…»

К стенам младший Дракон вернулся в нужной степени бешенства и тут же скомандовал заряжать баллисты. Первый залп заставил стену содрогнуться.

Тяжелая злость душила. Юкай закрыл глаза, медленно выдохнул, пытаясь справиться с волной, стиснул кулаки почти до боли и тут же расслабил, ощущая, как горят на ладони следы от ногтей. Нужно привести чувства в порядок, они только мешают и туманят голову.

Со стен полетели первые стрелы. Плоские, похожие на полумесяцы наконечники отражали солнце, падая под хриплые, едва слышные команды; они застревали в щитах, отскакивали от прочной чешуи. Следом посыпались камни.

Пустота за правым плечом ощущалась слишком заметно, как будто не человека там не было, а важной части тела.

Пусть расходуют стрелы, настоящий бой начнется только после того, как будут пробиты ворота.

И вот дерево затрещало, разлетаясь измочаленными обломками, и время снова замедлилось — темная лавина ворвалась в город. Наверняка многие солдаты видели падение Ши Мина и стремительный побег Юкая в лагерь. Какие слухи теперь расползлись по войску? Ранение, смерть, предательство? Тревога не придает сил, но может заставить привыкших к риску людей собраться и ударить так, как должно, — без единой ошибки.

Первые алые брызги полетели на песок, мгновенно сворачиваясь. Светлые и красновато-рыжие бока домов раздавались вширь, превращая улицы в тенистые тропинки. Темные щупальца войска просачивались меж домов, наводняя город. Остановив ящера у кривоватого дома в три этажа, Юкай соскользнул с седла — дальше хода нет, слишком узкие улочки не дадут пройти зверю, зажатому с обеих сторон каменными стенами.

Он едва успел коснуться носками сапог мощеной дороги. Короткий нож с узкой рукоятью звонко врезался в прочную боковую чешую зверя и упал в пыль, едва не задев скулу, — Юкай успел отшатнуться, пропуская серебристый блик. Нападавший скрывался в густой тени под навесом чудом уцелевшей лавки. В мирное время тут торговали орехами и сухофруктами, но сейчас между раскатившихся корзин валялись лишь несколько раздавленных скорлупок да немного урюка.

Глядя на упавший кинжал, пустынник вскрикнул — гортанно, разочарованно — и вышел на свет. Смуглое лицо не скрывала ткань, кожу лба пересекали два неглубоких шрама, но движения выдавали не слишком умелого воина.

Страха в его глазах не было, только азарт. Потеряв кинжал и выдав свое расположение, он выдернул из ножен короткий меч и приготовился к атаке, сжимая рукоять обеими руками.

«Будто играет», — со странной смесью недоумения и отвращения подумал Юкай. Почему в нем совсем нет гнева?

Пустынник напал первым, разом обнажив все свои слабые места. Пыль поднялась столбом: он двигался неумело и хаотично, мягкие подошвы оставляли глубокие отпечатки. Каждое движение можно было прервать, но Юкай дожидался удара.

Пустынник перехватил меч на манер топора и попытался сверху вниз обрушить на противника. Из-за разницы в росте у маневра не было ни единого шанса, и от глупости такой атаки Юкай даже опешил, отмахнувшись безо всякой тактики, на одной памяти тела.

Меч вспорол воздух и прочертил полосу по горлу врага. На медленно оседающую пыль брызнуло алым.

Отряхнув лезвие, Юкай носком сапога оттолкнул кинжал в сторону и двинулся к центру города — туда, где над плоскими крышами возвышались острые пики храма. Единственным богом здесь осталось золото, только ему возносили молитвы.

По улицам смутным эхом гулял гвалт и звон оружия, где-то совсем рядом отчаянный крик оборвался на высокой ноте. Юкая же сейчас заботил только один человек. Пробираясь к цели, младший Дракон не нападал, только уклонялся от неловких атак или скупо отражал чужие удары. Кем была та женщина и откуда у нее такое влияние, чтобы за час свергнуть и убить законного правителя? У местных женщины не в почете, а в лидеры берут лишь самых сильных. Но если уж жители избирали власть, то подчинялись ей до конца. Бунты тут не в чести.

И на стену должен был взойти тот, кто возглавил сопротивление. Показать свое презрение, направить злость тех, кто сплотился против захватчиков.

Алое платье, седые косы — Юкай выискивал тонкий силуэт в хаосе, охватившем город. Уличные бои не спланировать, в архитектуре городов нет никакой определенности, улицы то ползут в разные стороны, то скручиваются в узел, как змеи. Никогда до конца не ясно, сколько людей будет внутри и чем они вооружены, поэтому в таких атаках нет никакой красоты.

В боях вообще маловато красоты, кроме торжества тактики или безрассудного мужества, но в этом хаосе Юкай ощущал себя как рыба в воде. Промедление может стоить дорого: нужно обезглавить сопротивление, чтобы обойтись малой кровью.

С крыши свалилось тело с пронзенной стрелой грудью; пыль поднялась столбом, где-то отчаянно заржала лошадь. Узкая извилистая улица внезапно раздалась вширь, раздвинула готовые вот-вот сомкнуться стены.

Дорога вывела Юкая на старую площадь. Камни под ногами блестели, отполированные тысячами ног. В центре стоял крошечный храм, слишком маленький для такой залитой солнцем пустоты, слишком скромный, почти незаметный. Светлый, цвета слоновой кости шпиль украшала тонкая резьба, ажурные стены отбрасывали длинные тени, хотя солнце стояло высоко.

Женщина стояла на узких ступенях, гордая и прямая, словно жрица. Она сменила алый наряд на простое мужское платье. Широкий пояс подчеркивал тонкую талию, верхнее платье собралось под ним складками, а слишком длинные рукава были подвязаны лентами.

Бледные губы тронула едва уловимая улыбка, и женщина отступила на шаг, мгновенно теряясь в переплетениях ярких лучей и глубокой тени.

Юкай сорвался следом не раздумывая и едва успел остановиться в шаге от пропасти. Под носками его сапог жадно раскрылась черная пасть подземного хода. Ажурные стены дрожали под напором ветра, издавая едва слышный скрежет. Узкая лестница без перил вела вниз, круто уходя в темноту. Из подземелья тянуло тяжелым металлическим запахом.

Глава 6

Даже в захваченном городе всегда найдутся те, кто перейдет на сторону врага. Их не нужно запугивать, им нет нужды угрожать, они просчитают свою выгоду и придут на поклон, с легкостью отбросив вчерашние клятвы и принципы.

Жадность и желание выжить любой ценой будут побеждать снова и снова, толкая людей на предательство других во славу собственного процветания.

Женщину в красном знали, но громко говорить не осмеливались — понижали голос, оглядывались невольно, словно ожидая удара: называли Ю Минг, не зная настоящего имени, но даже прозвище произносили с легким оттенком презрения. За ней шли, словно выбрав меньшее из зол.

Ю Минг значило «безымянная», только слово давно уже не использовалось. Во дворце хранились книги, где нынешний язык сплетался со сложными старыми конструкциями, и там оно встречалось с завидным постоянством. И чаще всего — в военных трактатах, где использовалось для описания незаметного неопознаваемого врага, руководящего боем из тени. Трудно было найти более безликое, но говорящее само за себя имя.

Ближе к вечеру три группы по десять человек, вооруженных всем необходимым — от оружия до факелов, — один за другим исчезли в темном провале лестницы.

Уже через час подземелье обыскали от входа до самого последнего закутка, но оно оказалось пустым. Ни входов, ни выходов, ни загадочной женщины.

Юкай отправил несколько групп для охраны входа и осмотра окрестностей храма в поисках тайного лаза, а сам метался по пыльным улицам, пытаясь навести хоть какой-то порядок. Отпор был немного сумбурный, но мощный, и за ним чувствовалась рука организатора.

Жители и не думали сдаваться, заваливая узкие улочки грудами камней, устраивая ловушки или попросту падая на головы с крыш. Бороться с ними удавалось малой кровью, но слишком большой потерей времени. Юкай думал о том, что выхода у них только два: изловить загадочную Безымянную, после чего последние защитники потеряют веру и лишатся управления, или перебить большую часть жителей, потому что ловить и задерживать такое количество людей совершенно бессмысленно. От них не дождешься ни послушания, ни здравого смысла; это как в шатер запустить десяток черных скорпионов и надеяться, что ни на одного не наступишь.

Ши Мин учил, что нельзя выиграть бой, не поняв противника и самого себя. Нужно найти и изучить все сильные стороны, таланты и умения, использовать рельеф и погодные условия, убедиться, что у воинов нет нужды ни в еде, ни в питье. Четко понимать, кто руководит врагом, чья смерть вселит в их души разлад и страх, а чья заставит сплотиться в едином порыве.

Гнев, растерянность, разобщение — три соломинки, которые переломят хребет любому сопротивлению.

Решил, что достаточно опытен и справишься сам? Ну так справляйся. Ши Мина нет рядом всего ничего, а ты носишься как курица с отрубленной головой — бестолково и бессмысленно.

При свете звезд Юкай снова вошел в храм и спустился по узкой шаткой лестнице. После еще не остывшей поверхности тьма внизу казалась мягкой и влажной, успокаивающей. Только запах будоражил, намекая, что не так безопасен этот лабиринт, как могло показаться.

Сразу за лестницей тянулся узкий и низкий коридор, в котором было ни разогнуться, ни замахнуться. Пол оказался твердым: под песками часто прятались такие вот холмы из глинистых пород, ходы в которых даже не укрепляли — незачем.

В несколько шагов каменная ловушка осталась позади, коридор раздался в стороны. Потолок круто уходил вверх, теряясь в неровном свете факела. Здесь о стенах позаботились, да и своды укрепили и установили колонны из неровно расколотых камней. Дышать тут было тяжелее, а воздух казался спертым, несмотря на обширность подземелья. По приказу его поделили на части и установили караул: два человека на каждой развилке, у каждого входа и выхода, и непременно чтобы видели друг друга. Солдаты приказ исполнили, но остались в недоумении. Каждый уголок уже проверен и освещен, кого здесь охранять?

Юкай и сам не мог объяснить им свою излишнюю тревожность. Не только им, но и себе самому. Не придает ли он слишком большое значение этой женщине? Может, тут все-таки есть потайной лаз и она ускользнула на поверхность, ведь больше деваться ей было некуда? Тогда затянувшиеся поиски только зря отвлекали его от более важных дел.

Даже если она оказалась символом сопротивления и до сих пор прячется здесь, кто-то же наверху раздавал приказы и организовывал группы для уличных боев… Был кто-то еще.

Несколько десятков оказавших сопротивление местных жителей — выступивших небольшими группами сплошь из мужчин, более управляемых в своей ярости, — изолировали и заперли. Из обрывков разговоров, сплетен и воплей, которые удалось разобрать и записать, складывалась странная картина.

Безымянную не то чтобы боялись — побаивались, — и говорить о ней не хотели. С недоверием в голосе рассказывали, что она всегда жила здесь, на окраине города. А раньше ее жилище пряталось где-то в песках. Безымянная умирала и появлялась снова и снова, меняла лица, но всегда оставалась собой. И она всегда знала — знала слишком много личного, будто просочилась в твой разум и рассмотрела его изнутри, вытащив наружу все постыдные тайны и полузабытые секреты. И о том, как ты встретишь свою смерть, она знала тоже. Заранее знала, и не каждый был рад услышать такое предсказание из ее уст.

Недоверие и страх в человеческих сердцах сплетались и создавали вокруг ее фигуры ореол, за которым правду невозможно рассмотреть. Было и что-то еще в ее деяниях, о чем вслух не говорили никогда. Наличие некой тайны Юкай чуял в каждом жесте и взгляде.

Кем она могла быть — последователем какого-то культа, жрицей неведомых богов или очередной ненормальной, убедившей в своей исключительности целый город? Слишком много догадок, не имеющих никаких оснований.

Слишком далеки друг от друга два народа.

Юкай снова и снова обшаривал каждый уголок, ощупывал каждую выемку на гладких стенах. Подземелье наполнилось светом и людьми, затаилось в тревожном ожидании. Простой серый камень в коридорах, но в немногочисленных пустых комнатах — вставки из кости, дерева, нефритовые амулеты с незнакомыми символами. Храм на поверхности вместил бы едва ли десяток людей, и тем пришлось бы тесниться вокруг спуска вниз. Казалось, что именно подземелье было настоящим храмом, только вот к каким богам можно воззвать из-под слоя песка?

Теперь беспокойство охватило не только командующего. Оставшиеся внизу солдаты то и дело нервно оглядывались, ощущая чужое недоброе присутствие. Одного пришлось отправить на поверхность — потеряв самообладание, он принялся метаться от стены к стене с невнятными проклятиями и не узнавал никого, отмахиваясь мечом. Даже связать его удалось не сразу, но на воздухе он мигом пришел в себя и даже не смог объяснить, что с ним приключилось.

Так прошло еще несколько часов. Юкаю тоже стоило подняться на поверхность и вернуться в лагерь, поговорить с Ши Мином. Ночью город покинуть не удалось, уже и до рассвета недалеко, и наставник наверняка станет язвить, скрывая за колкими словами свое беспокойство. Но и оставлять город на младших по званию не хотелось. Где-то внутри до сих пор занозой сидела тревожная мысль, что только он сможет вовремя заметить опасность, а остальные пропустят, не заметят, внимания не обратят!..

Вместо отдыха Юкай в который раз осматривал подземелье. Коридоры полнились неясными звуками — вздохами, шорохом ткани, треском огня, — и в этом шуме легко можно было пропустить короткий низкий стон.

Юкай мгновенно напрягся, прислушиваясь, но стон не повторился. В два коротких мягких шага он добрался до ближайшего зала. Арка входа оказалась пуста: караульных не было видно.

Вытянув из ножен короткий кинжал, Юкай заглянул внутрь.

Тело было усажено у стены сразу за аркой, с виду неповрежденное. Потухший факел откатился на несколько шагов, под ослабшими пальцами правой руки лежал короткий меч. Помедлив несколько секунд и осмотрев весь зал, Юкай шагнул внутрь.

Этот зал выглядел богаче остальных. В земляные стены неизвестные мастера поместили каменные блоки с резными узорами, украшенными отполированным нефритом разных оттенков.

Тишина и пустота. И ни следа второго караульного.

Однако тяжелый привкус крови в воздухе становился все гуще. Только присев перед телом, Юкай заметил небольшое темное пятно справа, на ребрах. Под рукой погибшего торчала длинная стальная спица.

От внезапной вспышки ярости у младшего Дракона виски заломило. Все-таки потайные ходы или второй караульный тоже умом двинулся и дошел до убийства? Неужели придется тащить сюда едва живого Ши Мина, заставлять разбираться в головоломках только потому, что он сам найти источник опасности не в состоянии?!

Тренированного воина трудно убить тонкой спицей, да еще и ударив точно под ребра. Меч намного длиннее спицы, перерубить тонкий металл нетрудно, да и удар нанесен откуда-то сбоку… Значит, отвлекли и заставили руку поднять.

Юкай шагнул ближе к стене, чуткими пальцами пробежал по гладким выпуклостям драгоценного камня. Один из медальонов царапнул подушечку пальца.

Небольшой скол не бросался в глаза, но неровное пламя обозначило полосы излома. Мог ли погибший попытаться поддеть его лезвием меча? В левой, высоко поднятой руке был бы факел, а в правой — меч, отведенный в сторону…

И это тело у стены, и смерть в двух шагах от заполненного воинами коридора были не случайностью, а приглашением. Указанием, оставленным специально.

Сколотый медальон дрогнул и мягко подался под пальцами, отъехав влево. Вслед за ним часть стены со скрипом поползла в сторону, открывая спрятанный за ней коридор. Быстро отступив на шаг, Юкай выставил меч вперед и прищурился, вглядываясь во мрак.

Лишенная всякого изящества ловушка. В одиночку в этот коридор никто не войдет — еще не хватало застрять в этих крысиных лазах на радость низкорослым и узкотелым пустынникам!

Трое воинов один за другим осторожно двинулись вперед, разгоняя тьму светом факелов, еще несколько человек остались на входе. Идти пришлось на полусогнутых, пригибая голову и вооружившись короткими кинжалами. Несколько шагов спустя отряд наткнулся на тело второго караульного, убитого совсем уж без затей — еще одна спица проткнула ему горло. Коридор в этом месте распадался на три ответвления.

Погибшего вытащили в зал и неловко затоптались у входа. Никому не хотелось снова влезать в кротовью нору, где за каждым углом подстерегала смерть.

Юкай отобрал факел у одного из солдат и первым полез вперед.

Они шли медленно, осматривая стены и пол, опасаясь ловушек или засады. Коридор петлял, изгибаясь то вверх, то вниз, а потом повернул направо и распался на три вовсе уж едва проходимые норы. В каждую из них с трудом мог протиснуться лишь один человек. Юкай выбрал ход и пробрался в него, велев остальным ждать.

Воздуха не хватало, и тяжелое сиплое дыхание эхом уходило вперед. Пот градом тек по лицу, щекотно заливаясь за ворот. Лаз становился все уже, и тело еле пролезало между шероховатых стен. Факел пришлось погасить.

Звать еще одного солдата? Ползти назад, сдирая кожу, потому что в коридоре не развернуться? Нет уж.

Такого запаса терпения Юкай в себе не ощущал.

Он думал о том, сколько раз подставлял сегодня свою голову под удар, сколько раз лез туда, куда стоило послать солдат. Думал, пока изворачивался, протискивая плечи в узкую дыру и отплевываясь от сыплющегося на голову песка. Порой приходилось останавливаться, чтобы отдышаться и дать отдых рукам. Никаких причин для такого самопожертвования не было и быть не могло, но никак не выходило избавиться от мыслей, что именно он должен нанести последний удар. Сам, не подставляя других. Его смерть точно не обезглавит войска.

Юкай усмехнулся, и короткий звук утонул в шорохе ткани о стены. Расскажи кто-нибудь, что дела империи и приказ брата станут для него важнее собственной жизни, он не поверил бы.

Ши Мину роль главнокомандующего всегда подходила намного больше.

Перед глазами всплыло посеревшее, изможденное лицо с болезненным изломом бровей. Имеет ли Юкай право рассчитывать на него?

Извернувшись как змея, он наконец выскользнул из коридора, приземлившись на колени, — лаз выходил из стены в полуметре над полом. Вокруг царила непроглядная душная тьма: ни шороха, ни дыхания. Вслепую нашарив стену за своей спиной, Юкай потянулся за парой тонких факелов, заткнутых за голенища сапог.

— Долго же ты сюда добирался, Дракон, — мелодичный негромкий голос в полной тишине оглушил сильнее крика. Одновременно вспыхнул свет — слишком яркий, ослепительный. Пронзительная белизна отпечаталась под веками двумя горящими пятнами, и Юкай выбросил вперед руку с кинжалом. Притертая шероховатая рукоять удобно легла в ладонь.

Воин не должен терять способность отражать атаки, даже ослепнув или оглохнув. Оставшихся в его распоряжении чувств хватит для победы.

Осталось дождаться звука.

Хоть какого-то звука, который поможет ему сориентироваться.

Нападать женщина не спешила. Через некоторое время пятна перед глазами потускнели. Сморгнув набежавшие слезы, Юкай осмотрелся.

В небольшом зале не нашлось места ни мебели, ни украшениям. Пустоту прорезали лишь потоки света: в потолке была проделана круглая дыра, в которую заглядывало солнце и отражалось в десятке зеркал, подвешенных на массивных цепях. Светлые, цвета кости стены пестрели темными пятнами одинаковой формы.

Женщина замерла в центре комнаты, не сводя с Юкая пристального и снисходительного взгляда. Она выглядела по-кошачьи настороженной, готовой в любую секунду отпрыгнуть в сторону, но сохраняла полную неподвижность. Узкий лаз за спиной Юкая оказался грубо выдолбленной норой с неровными краями, а в противоположной части зала, в глубокой нише, притаилась широкая дверь. Рядом на стене мерцал нефритовый кругляш-медальон.

Глаза привыкли к свету, и темные символы, пятнающие стену, проступили отчетливей. Они были не нарисованы, а прорезаны в тонких пластинках — две плавные дуги и круг в центре.

Десятки глаз, как на дешевых оберегах. Только за каждым зрачком была не стена и не земля, а сырая, пахнущая металлом тьма.

— Нравится? — Женщина качнулась вправо-влево, но с места не сдвинулась. — Храмы богов… От них ждешь великолепия, но строят их всего лишь люди. Стоит богу сгинуть, и все камни вырвут из гнезд, а статуи разобьют на части…

Рассеянный свет скрадывал четкость линий, но на костяных пластинах еще можно было различить остатки потертой резьбы. Изображенные сцены давно лишились объема, превратившись в воспоминания, которые уже нельзя пробудить.

— Знаешь, чем была эта нора до того, как провалилась под землю? Здесь, пока вокруг зеленели леса и журчали ручьи, возвышался великий храм Поющего с ветром. Сам Поющий спускался на крышу и смотрел вниз, на город. — Безымянная пренебрежительно взмахнула руками. — После его смерти город ушел под землю, растения обратились в прах, а вода поднялась в воздух клубами пара. Следом пришел песок и похоронил даже воспоминания о прежней жизни. Только самые высокие башни до сих пор выглядывают наружу. Под моими ногами десятки залов, но попасть туда больше нельзя.

«Ей некуда бежать», — сумрачно подумал Юкай. Ей некуда бежать, а ему не приходилось… Пока не приходилось вступать в бой с женщиной. Если она сумасшедшая, то удастся ли захватить ее в плен? Такие сражаются отчаянно, калеча сами себя, потому что верят в какую-то свою безумную правду.

Безымянная обращалась к Юкаю, но не смотрела на него — отводила глаза, глядя то по сторонам, то вверх. Беспокойные узкие ладони ее жили своей жизнью, в нервном танце то взлетая, то опускаясь.

— Мне неприятно на тебя смотреть, — легко призналась она и фыркнула. Подвижное лицо сложилось в недовольную гримаску. — Я вижу смерть каждого ублюдка из тех, кто ступил на мои земли. Только твою не вижу. Ты спрятал ее в сотнях чужих смертей, утопил в реках крови.

Договорив, женщина вздохнула и покосилась на Юкая с недовольством.

«Сумасшедшая», — брезгливо подумал юноша, глядя в лихорадочно блестящие, возбужденные голубые глаза. Она выглядела беззащитной и излишне самонадеянной, и оружия при ней на первый взгляд не было, но пальцы Юкая сами по себе плотнее сжимались на рукояти кинжала. Десятки черных глаз равнодушно смотрели со стен; по спине пробежали мурашки, словно между лопаток упирался меч.

Безымянная усмехнулась.

— Мне вдруг пришло в голову, — задумчиво продолжила она, — что твою смерть я не вижу вовсе не потому, что она спрятана. Никакой человек не сможет ничего от меня скрыть. В чем же причина?

Голос ее, и нервные движения рук, и взгляды не лгали, но говорили о разном. Как испуганный человек мог улыбаться с безмятежным лицом, но не мог скрыть нервной дрожи, так и Безымянная не могла скрыть своих чувств.

Только вот понять их не удавалось.

Юкай невольно скривился и сделал шаг вперед. Спертый воздух казался ненадежной преградой, и безумие женщины окутало его липким и заразным облаком.

— Нет-нет, не спеши. — Безымянная выставила вперед обе руки, заметив его движение. На лице ее не было ни следа волнения, но глаза преисполнились лукавства. — Тебе все равно отсюда не выйти, не лучше ли будет прожить чуточку дольше, пусть и беседуя со мной?

— Ты одна и безоружна, — напомнил Юкай. Ощущение чужого взгляда никак не проходило. Хрупкая женщина не сможет причинить ему вреда, если не прячет за дверью отряд умелых воинов.

— Ты тоже один, — хищно усмехнулась женщина, мигом растеряв всю свою мнимую беспомощность, и оглядела Юкая с ног до головы. — И оружие тебя не спасет. Он не дал бы тебе войти сюда, но ты сам оставил его, верно? Не стоило так спокойно принимать мои дары. Я могла убить его, но тогда у тебя появились бы более важные дела, чем спуститься и поговорить со мной.

Поток слов показался змеиным шипением.

Дотянуться до тонкой шеи и сжать горло до синих отметин, заставляя замолчать. У нее нет никаких сил, не может быть. Нужно держать себя в руках.

— Любой знающий был бы рад назвать его учителем, знаешь? — Безымянная лукаво улыбнулась и качнула головой. Найдя уязвимую точку в броне Юкая, она с довольным видом вонзала туда ядовитые слова одно за другим. — Такой талант потратить на воспитание никчемного юнца… Впрочем, о своих мастерах вы позабыли давно, и таланты ваши скоро погаснут.

— Зачем ты подняла сопротивление? Кто ты? — верить ненормальной не было никаких причин, но и не верить не выходило. Она говорила многословно и бессмысленно, но знала то, о чем знать ей было не положено.

Один короткий шаг, еще немного, и он дотянется до ее горла. В глазах его сейчас наверняка тлеет жажда чужой крови, но скрывать ее младший Дракон не намерен. Здесь нет посторонних, перед которыми стоило бы носить маску.

Женщине было все равно: с равнодушным видом она перекатилась с пятки на носок, и Юкай вдруг заметил темные отметины под краем воротника.

— Мне все равно, что будет с этим городом, — с легкомысленным видом отмахнулась Безымянная, и взгляд Юкая зацепился за такие же темные пятна на тыльной стороне запястья. — Я видела рождение и смерть сотен городов: это всего лишь камни, сложенные один на другой. Думаешь, я встала впереди ради их спасения? Просто не смогла придумать другого способа привлечь твое внимание. Война — искусство обмана и манипуляций, не так ли? До тебя не так-то просто добраться.

— Заманила меня сюда? А справишься? — Напряжение вдруг отпустило, и Юкай улыбнулся. Стены продолжали смотреть на него глазами-дырами, по спине пробегали волны холода. Даже если это ловушка и ему отсюда не выйти…

Ей ведь не выйти тоже.

— Ты не поймешь. — Женщина почти кокетливым жестом перехватила кончик косы и потеребила ее в руках, как юная девушка, смущенная излишним вниманием. — Тебе и не нужно. Кто-то приходит в этот мир, как огненная звезда, и сжигает все на своем пути, а кто-то становится топливом. Эти земли — мои, и народ этот живет только благодаря мне. Ты в самом сердце моих владений, мальчик. Дома и стены помогают, знаешь?

Юкаю вдруг стало неинтересно, что она скажет дальше. Слишком много слов, и смысла в них куда меньше, чем в тишине. Можно просто метнуть кинжал и оборвать поток лживых ненужных предсказаний.

Упорные пустынники потеряют лидера и надежду, а бессмысленный, похожий на дурной сон разговор наконец закончится.

Поудобнее перехватив рукоять кинжала, Юкай отвел руку. Одно движение кисти… С такого расстояния тяжело промахнуться.

Безымянная больше не усмехалась, а улыбалась. В ней трудно было отыскать следы той горделивой воительницы, которая недавно взлетела на стену. Многочисленные морщинки собрались в уголках глаз. Она снова готова была заговорить, но не произнесла ни слова, только с недоумением нахмурилась и прислушалась. Тяжелая потайная дверь за ее спиной медленно и совершенно бесшумно поехала в сторону, открывая ярко освещенный проход.

Глава 7

Дурнота не желала отступать. Ши Мин, теряя остатки терпения, уговаривал перепуганного лекаря оставить его одного и заняться более важными делами. Ослиное упрямство подчиненного обескураживало.

С выражением крайнего неодобрения на лице лекарь попытался воззвать к совести и логике Ши Мина, но потерпел поражение и наконец оставил его одного. Опустевший шатер заполнила тишина.

Ши Мин с облегчением зарылся лицом в еще влажную подушку.

Юкай возьмет город и тут же отправит его домой, в первых рядах отбывающих. С ним никогда не бывало просто, как не бывает просто с любым юношей, который не понаслышке знаком и с болью, и с одиночеством. Он мог спорить до хрипоты, но еще никогда не пытался командовать. Неприятные, но ожидаемые изменения.

Ши Мин никогда не стремился заменить ему отца или стать лучшим другом, он не годился для такой роли, считая себя слишком безалаберным, и теперь его положение было совершенно неопределенным. Может, стоило с самого начала вести себя с учеником как-то иначе, но разве сожаления позволят повернуть время вспять?

Официальный титул Юкая и его род имели вес, но в походе не меньший вес имел и сам Ши Мин. Доверие и авторитет завоевывались им не за день и не за год, и теперь оба командующих оказались в равных условиях, пусть и совсем ненадолго. Благо, что они на одной стороне. А если приказы их окажутся противоречащими друг другу?

Армию ждет раскол. Солдатам придется выбирать, за кем следовать. Неподчинение Ши Мину грозит казнью. Неподчинение принцу грозит казнью.

Нужно дождаться ночи и поговорить. Объяснить, что Ши Мин никогда не станет держаться за власть и уйдет спокойно. Два равноправных командующих — это и не один, и не группа, это вечное соревнование, которое никому не пойдет на пользу. И если свой пост Ши Мин покинет с достоинством и не откажет в совете, то бремя наставничества скинет с себя со стыдом. Он относился к воспитанию юноши как к неизбежному злу и наверняка не смог дать и десятой доли того, что должен был.

Легко каждый раз оправдываться отсутствием выбора, но ведь выбор все-таки сделан. Стоило ли себя обманывать и считать наставничество чем-то временным, преходящим?

Никто и никогда не был для него настолько важным, насколько подросток, волей своего брата ставший тенью Ши Мина. А теперь уже Ши Мину пора становиться тенью Юкая.

И как он отреагирует на новость о расставании? Иногда ученик вел себя как взбалмошный ребенок, иногда удивлял холодностью и рассудительностью, но в последний месяц Ши Мин совсем перестал понимать, каких решений ждать от него. А сегодняшняя паника? Стоило ли так реагировать на обычный обморок?

Если обморок действительно был обычным.

Вечером Юкай не вернулся. После короткого сна Ши Мину стало еще тяжелее, руки и ноги заметно дрожали. В шатре было пусто и тихо, вокруг не слышно было даже привычного лагерного шума.

Желанное одиночество превратилось в наказание. Даже идеально спланированная битва чаще всего идет совсем не так, как того хотелось бы; за несколько часов ситуация могла полностью измениться. Если бы что-то пошло не так, Юкай давно пришел бы за советом, излишнее геройствование не в его характере. Если же все прошло точно по плану, то он тем более пришел бы — за похвалой. Но ни его, ни вестей нет до сих пор.

Губы высохли и трескались, стоило Ши Мину попытаться позвать кого-нибудь. Зов вышел слабым, едва слышным.

Ожидание затягивалось, и Ши Мин с глубоким вздохом перекатился по низкой походной постели, съехав на землю. К выходу из шатра он не шел, а брел, едва удерживаясь от позорного падения на колени.

Выбравшись наружу, Ши Мин вцепился в полог, постоял секунду, выпустил опору из рук и шагнул вперед. Где-то вдали померещился ему звонкий смех и тут же стих. Огни костров и крупные звезды сияли нестерпимо ярко, от их света резало глаза и ужасно кружилась голова. Второго шага Ши Мин сделать не смог. Бесконечная спираль огней закрутилась быстрее, пока не сменилась на чернильную тьму и не рухнула сверху, вдавливая в песок.

Второй раз он открыл глаза уже в своем шатре, чувствуя себя почти здоровым.

Занимался рассвет. Горизонт раскалялся и выцветал, готовясь выпустить смертоносное солнце.

Юкай не возвращался. Несмотря на собственное нездоровье, Ши Мин был в этом уверен — как и в том, что в шатер за ночь никто не заглядывал. Походная жизнь быстро приучает тело к половинному покою, когда при любом шорохе весь сон слетает мгновенно.

Уже не совсем отдавая себе отчет в своих действиях, Ши Мин поднялся с постели и оглянулся в поисках доспеха. Мысль отправить кого-нибудь в город и дождаться новостей мелькнула на самой границе сознания и растаяла без следа.

Новостей было недостаточно. Город еще не захвачен, иначе лагерь гудел бы по-другому. В город отослана лишь часть сил, совсем небольшая: улицы слишком узкие, мало места, незачем отправлять больше необходимого…

За пределами шатра было еще свежо после ночной прохлады. Ветер успел нанести песка на плотно утоптанную площадку, и Ши Мин по щиколотку провалился в рыхлое золото, оставляя после себя неровную цепочку следов.

Неугомонный лекарь, завидев шаткую фигуру, кинулся наперерез. Не иначе ему, бедняге, пришлось тащить бездыханное тело наставника до постели. Ему не приходилось ранее напрямую сталкиваться с Ши Мином, поэтому основного правила — «Не открывать рот хотя бы пятнадцать минут после того, как маршал проснется» — он не знал.

— Господин! — Глаза мужчина опустил и голову склонил с почтением, однако с пути Ши Мина не убрался. — Главнокомандующий распорядился проследить, чтобы вы полноценно отдыхали.

— Я очень хорошо отдохнул, — коротко отозвался Ши Мин после небольшой заминки, продолжая медленное движение. Обходить лекаря показалось пустой тратой сил, — замечательно выспался.

— Господин маршал! — Мужчина отступил на шаг, но все еще не готов был сдаться.

— Юкая тут нет, — сквозь зубы намекнул Ши Мин и остановился. Ноги вязли в песке, и удерживать тело от падения становилось все тяжелее. — Кто отдает приказы в его отсутствие?

— Вы, — лекарь отчаянно сверкнул глазами, по-прежнему закрывая путь к ящерам, — но я думаю…

Ши Мин медленно, шумно выдохнул, словно выдувая из легких скопившееся раздражение. Лекарь замер, замолчав на полуслове.

— Вы слишком много думаете. И не мешало бы вам вспомнить, что такое дисциплина. — Выпрямившись, Ши Мин холодно посмотрел на съежившегося мужчину. Несмотря на свое состояние, он все еще был вторым после Юкая. Чувство долга не должно перевешивать прямые приказы.

Лекарь закатил глаза и молча отступил в сторону. Наблюдая, как Ши Мин с тихими проклятиями пытается влезть в седло, он снова не сдержался:

— Возьмите хотя бы пару солдат! Если вы посреди пустыни упадете и до города не доедете, мы тут все недолго проживем.

Ши Мин раздраженно фыркнул, но долю истины в словах лекаря все же признал.

Ящеры шли, набирая скорость вместе с первыми лучами солнца. Ши Мина подгоняло не столько желание добраться до города до того момента, когда солнце прожарит его насквозь, сколько смутное беспокойство.

В этот раз все шло иначе. Ситуация менялась и выходила из-под контроля слишком быстро; мелкие, на первый взгляд неважные события выливались в задержки и крупные неприятности.

Даже слова подводили. И сейчас Ши Мин не мог отделаться от ощущения, что очередная непредвиденная ситуация обернулась чем-то серьезным.

Странный недуг, который так вовремя убрал его из первых рядов и отправил в лагерь, мог оказаться частью плана. Чем этот план грозит Юкаю, в какие неприятности он уже успел влезть? Если врагам удалось подобраться так близко, то они могли просто убить Ши Мина и на время парализовать атаку, выгадать время. Но не убили, лишь отодвинули в сторону. Значит, не нужно им никакого времени, цель была совсем в другом…

Юноша не станет зря рисковать, но возраст нельзя сбрасывать со счетов. Неопытность и азарт легко обернутся острым мечом, который поразит своего же хозяина.

Город уже захватили, но на улицах все еще вспыхивали мелкие стычки. Оставив зверя у ворот, Ши Мин нырнул в сплетение узких улочек. Никто из простых солдат не мог знать, в какой стороне искать принца, но Ши Мину удалось чудом наткнуться на одного из капитанов, назначенных вести малый отряд. После ночи боев капитан хотел лишь одного — вернуться в лагерь, но припомнил, что по приказанию Юкая солдаты обыскивали храм на главной площади и даже обнаружили обширные подземелья.

До площади маршала со всем почтением сопроводили. Капитан выглядел обеспокоенным, но не посмел и слова сказать поперек. Это позабавило Ши Мина, но волна тревоги внутри была уже слишком высока, не давая думать ни о чем другом.

Подземный лабиринт встретил его тишиной и вязкой опасной темнотой. Рыжие языки пламени отгоняли ее, пугали, как дикого зверя, но она владела этим местом безраздельно. Казалось, как только огонь даст слабину, моргнет или погаснет — темнота схлопнется, вернется на свое место, поглотив хрупкие человеческие тела, напрасно рассчитывающие на защиту своих факелов.

Однородность каменных стен сменялась затейливыми резными пластинами, но ни один символ, который Ши Мин успевал заметить, не говорил ему ровным счетом ничего. Они словно плясали под веками и должны были что-то сказать, но какой-то малости не хватало. Если уделить им побольше времени, они наверняка о многом расскажут…

Только вот на войне никому нет дела до старых историй.

Тела у прохода уже убрали. Солдаты клялись, что Юкай с отрядом ушел в тайные ходы совсем недавно. Земляной лаз оказался настоящей змеиной норой. Пусть Ши Мина шириной плеч и ростом судьба не одарила, но сейчас это оказалось настоящим спасением. Проход порой сужался, однако Юкай прошел этим путем, оставляя на неровных стенках вырванные из одежд нитки и длинные царапины. Земля дрожала, словно где-то случился обвал.

Факел в руке отчаянно чадил и потрескивал. Пол усеивали камни — от крошечных, с орех, до валунов в несколько голов величиной. Рваные вспышки света освещали тоннель всего на пару шагов вперед, пока за очередным поворотом спешащий и презревший осторожность Ши Мин не уперся в завал.

Песок, крупные и мелкие камни раскатились далеко вперед, мешая идти. Мужчина перехватил рукоять факела зубами и попытался разгрести преграду, однако песок, послушно скользящий под пальцами, и не думал заканчиваться.

Он зря потеряет тут время. Вряд ли женщина укрылась в этой крысиной норе, не продумав пути отступления. Должен быть еще хотя бы один выход.

Перехватив влажную рукоять, Ши Мин с трудом развернулся и поспешил обратно, с шорохом цепляясь за стенки.

Он не имеет права рисковать. Стоило назначить временное командование, раз уж один потерялся в подземелье, а второй слепо лезет за ним. Стоило завершить десяток важных дел, раздать указания и отправить сюда кого-нибудь из воинов, а не лезть самому. Если бы не шорох времени, которое утекало тем самым бесконечным потоком песка, он бы вернулся и сделал все как положено.

Поток слишком быстрый, на самом деле никакого времени уже не осталось.

Город не собирались сдавать — на улицах завалы, ловушки, выходы перекрыты. Армия смела их, как река смывает песчаные постройки на берегу, но тем не менее город готовился к долгой осаде.

А атаку словно вызвали в нужное время. Голова, сброшенная со стены. Нездоровье командующего. Взбешенный, перепуганный, редко принимающий бразды правления принц. Что может быть проще, чем предсказать действия юнца, которого так очевидно спровоцировали?

Все это могло быть стечением обстоятельств, неудачно выстроившимися звездами или судьбой, но на войне судьба обычно приходит в другом обличии.

Надземная часть храма была очень мала, под ней прятались одиннадцать залов и вязь проходов, ведущая на юго-восток. Последний коридор с двумя поворотами перекрыл обвал.

Ши Мин и предположить не мог, как дальше располагался и насколько далеко тянулся лаз, однако изученная часть очертаниями зеркально повторяла основной коридор, огибая последний зал.

Значит, остается проверить пять залов по нужную сторону. Наверняка вход в одном из этих залов, надо только суметь его отыскать. Никакие ходы под землей не роют в никуда, и никакие подземные укрытия не делают тупиковыми, оснащая только одним выходом.

Вход должен быть простым, крайне простым. Устроить рычаги под медальонами — отличное решение, никто не станет ощупывать стены и пытаться поочередно сдвинуть все части узора. Только вот секрет этих дверей не стоило выдавать убийством, потому что теперь о нем знает десятка три солдат и оба командующих армией.

Первый зал Ши Мин обыскал быстро, но тщательно. Во втором действовал чуть грубее, подавляя невольную спешку.

В третьем паника начала изнутри давить на виски. Едва не сорвав ногти, он поочередно пытался сдвинуть каждый медальон, украшающий стены. В четвертом зале на гладком светлом нефрите остались смазанные красные следы от пальцев. Только бы вход действительно устроили в одном из залов, а не в подвале дома на окраине площади, потому что обыскивать и проверять все закутки на этих узлом завязанных улицах придется не один день.

Когда в пятом с конца и первом от входа зале один из медальонов слегка сдвинулся под рукой, Ши Мин решил, что окровавленная ладонь просто съехала, и попытался нажать сильнее. Пальцы сквозь глухую боль опалило — камень был с изъяном, и излишний напор только развалил нефрит на два неровных куска, распоров ладонь.

Ши Мин в замешательстве посмотрел на окровавленный фрагмент камня, упавший ему под ноги, и двинулся к выходу.

Лестница, ведущая на поверхность, к свету, казалась дорогой к месту казни.

Каков шанс, что второго выхода все-таки не было? Могла ли эта женщина поставить на кон свою жизнь, не оставив себе ни единого шанса на спасение?

Если выход все-таки был, о нем должен знать хоть кто-то: служители или рабочие, чинившие древний храм.

Чем выше поднимался Ши Мин, тем сильнее давил быстро раскалявшийся воздух. Солнце уже окрасило хрупкие стены надземной части храма в цвета огня. По углам теснились чернильные тени.

Допросить пленных. Опросить всех, кто согласился помогать. Выбить, выпросить, выкупить имена тех, кто может знать о втором входе. Послать одну группу расчищать завал, вторую — обыскать все дома вокруг…

Бессмысленно. Весь город то и дело засыпает песком, по улицам ползет золотой пылевой туман. Лаз можно устроить не в доме, а во дворе, и тогда его не найти. Достаточно накрыть деревянным щитом, присыпать и оставить отметку, которую чужак не увидит.

В глазах снова двоилось.

Стоило Ши Мину ступить на площадь, как под ноги ему метнулся какой-то ком потрепанной ветоши. Сероватые тряпки, украшенные бахромой и дырами, оказались десятком надетых одно на другое платьев. Девчонка, едва старше тринадцати, стояла на коленях, не смея двинуться, и смотрела на мужчину огромными пронзительно-зелеными глазами. Кожа ее стремительно теряла цвет, покрывалась пепельной бледностью. Только заторможенная реакция Ши Мина спасла ее: слишком поздно выхватил меч, слишком медленно ударил, успев увидеть, что угрозы не было.

Перевернутое плашмя лезвие остановилось над плечом ребенка.

— Господин… — едва слышно шепнула девочка и опустила глаза. Качнулась вперед и почти воткнулась головой в землю — послышался тихий, но явственный звук удара. — Господин!

Ши Мин перевел дух и убрал оружие, оглянувшись в поисках кого-нибудь из младших офицеров. Захваченный город — не то место, где девочка-подросток может чувствовать себя в безопасности.

Таких оборванцев на улицах тысячи, и немногие из них достойны жалости. Только вот слишком легко игнорировать эти тысячи, пока ни один из них не корчится у твоих ног, заглядывая в лицо полными слез глазами. Никакого труда пристроить ее к работе в городе не составит, а имени Ши Мина должно быть достаточно, чтобы солдаты ее не обидели.

Для тех, кому имени покажется недостаточно, за воротами еще не до конца просохли головы на пиках. Пустыня большая, и копий в запасах достаточно.

— Подожди тут, я пришлю кого-нибудь за тобой. — Ши Мин сделал шаг, намереваясь обойти девчонку, но она вцепилась в край верхних одежд, останавливая.

— Господин ищет вход в секретный зал, — продолжая удерживать маршала, лихорадочно забормотала девчонка, часто-часто моргая бесцветными ресницами. — Я помогу вам открыть двери. Я убирала здесь, и внизу тоже… Я помогу, только и вы мне помогите!

С подозрением оглядев девочку, Ши Мин отцепил тонкие чумазые пальцы от своей одежды и присел напротив ребенка. Такие девочки и мальчики в лохмотьях иногда прятали ножи, а в волосах — заговоренные иглы. Многие солдаты поплатились жизнью за сочувствие, но с захватом города все изменилось: теперь каждый маленький бродяга будет пытаться выжить, выжить любой ценой.

— И чего же ты от меня хочешь?

В зеленых глазах отражался не испуг, а отчаяние. Сглотнув и немного съежившись под тяжелым взглядом, девочка облизнула растрескавшиеся губы и звонко выпалила:

— Увезите меня. Заберите отсюда, кем угодно буду служить вам, вашей жене, а не нужна — подарите кому, я петь и танцевать умею, только увезите!

Девчонка не могла быть из местных, даже в первом поколении. Ясные зеленые глаза, замотанные дырявым платком рыжеватые пряди, тонкие ресницы, кожа бледная — род ее корнями уходил не в пески, а в холодную каменистую почву. Верить ее словам было безумием, да и порыв устроить чужую судьбу был совсем неуместным и даже странным. Ши Мин понимал, что просто хватается за первую попавшуюся ниточку, не зная, куда она его заведет. Может, ученику боги выдали удачи куда больше, чем могло показаться?

— Показывай дорогу, — коротко приказал он, поднялся на ноги и качнулся. Девочка дернулась, словно пытаясь подхватить мужчину под руку, но тут же убрала ладони за спину. Ши Мин покосился на тощее создание и вздохнул.

Насколько же жалким он выглядит, раз даже нежные девы пытаются ловить его истощенное тело? Последние остатки достоинства растерял в этом походе.

Девчонка помчалась впереди, оглядываясь через плечо. Босые пятки глухо выстукивали по раскаленным на солнце камням, которые жгли стопы Ши Мина даже сквозь сапоги. Пробежав площадь наискосок, девчонка нырнула в узкий переулок, перепрыгнула через груду осколков и толкнула потемневшую от времени деревянную дверь.

Ши Мин с трудом нагнал ее и заглянул в дом, не перешагивая порог.

Если он войдет в эту дверь и останется жив — значит, девчонке все-таки можно доверять. А Юкаю выговаривать за опрометчивость не стоит. Куда ему, когда наставник еще безрассуднее?

И пример-то не с кого взять, с таким воспитателем.

В заброшенной полузаметенной лачуге с дырами окон девчонка уверенно двинулась в угол и, опустившись на колени, руками разгребла песок. Ши Мин подхватил показавшееся кованое кольцо и потянул, с усилием поднимая люк.

Лестница уходила вниз. Казалось, что потайной ход должен теряться во мраке, но ухоженные, кое-где подновленные ступени ярко освещал живой желтоватый свет.

— Только не умирайте, господин, — совсем по-детски попросила девчонка, напряженно глядя вниз, — если вы умрете и не увезете меня…

Оборвав себя на полуслове, она мотнула головой. Платок соскользнул на плечи.

Мысленно попросив прощения и у Юкая, и у императора за излишний риск, Ши Мин ступил на лестницу. Последние ступени почти упирались в дверь. Она была освещена двумя масляными лампами, полностью заправленными, — видимо, женщина и правда рассчитывала уйти этим путем.

Дверь была достаточно простая, с обычной системой противовесов и отполированным рычагом. Открывали ее не раз и ухаживали за ней с особым тщанием, смазывая маслом каждую деталь механизма.

Картина за дверью открылась чудная. Женщина в черном смотрела на появившегося Ши Мина, щуря глаза, зло и растерянно. Юкай стоял в противоположной части зала и казался даже расслабленным. Если бы не окаменевшая линия челюсти, можно было бы решить, что он приятно проводит время. Только наряд подвел: пыль на темных рукавах, исцарапанные пластины легкого нагрудника да кинжал, танцующий в длинных пальцах.

Увидев наставника, Юкай оцепенел. Янтарный взгляд зацепился за лицо Ши Мина, скользнул вниз и вернулся обратно. Узкие вытянутые глаза округлились.

Ши Мин же не мог отвести взгляда от порога. Пол в зале был куда выше, чем в коридоре, — порог доходил Ши Мину до середины бедра, и взбираться пришлось бы по еще одной лестнице с несколькими деревянными перекладинами.

Глава 8

Ши Мин выглядел не просто больным, а чудом выжившим.

Туго собранные волосы растрепались, несколько посеревших от грязи прядей прилипли к влажным щекам, вокруг глаз залегли темные круги. Меч дрожал в тонких, перепачканных сочащейся кровью пальцах.

Юкай окаменел, изо всех сил пытаясь хоть что-то прочесть на бледном, осунувшемся лице.

Он допустил ошибку, и ошибку серьезную, иначе наставник не примчался бы сюда в таком состоянии. Только вот где он ошибся?

— Иди сюда, — негромко позвал Ши Мин. Щуря воспаленные глаза, он рассматривал путаную систему зеркал на потолке.

— Пришел-таки… — вздохнула Безымянная. — Все равно не успеешь, еще и сам помрешь. Рядом со мной от твоей жизни и крупиц не останется.

— Было бы что терять, — отозвался Ши Мин, перевернул меч рукоятью вниз и вполсилы ударил по деревянному полу. Под ногами загудело, завибрировало и отозвалось тонким звоном.

Когда звон утих, Ши Мин поднял голову. Взгляд у него стал сосредоточенным и пустым.

— Занятный храм, — сипло проговорил он. — Бегом!

Последним словом он не просто приказал — хлестнул наотмашь, как всякий раз в опасные моменты. Юкай отреагировал не раздумывая, то была намертво вколоченная наука: когда наставник говорит таким тоном, лучше закрыть рот и сделать, как он велит.

Юкай сделал два широких шага навстречу, успев заметить, как Ши Мин вложил меч в ножны и запрыгнул в зал, — коридор, из которого он вышел, был ниже уровня пола. Темная фигура Безымянной, которую Юкай все это время держал в поле зрения, внезапно взлетела в воздух.

Юноша развернулся спиной к наставнику, неосознанно прикрыв его и готовясь отразить удар, но женщина просто подпрыгнула вверх. На доли секунды зависла в воздухе, раскинув руки, как птица, и рухнула обратно.

Но не успела она достигнуть пола, как в спину Юкаю что-то врезалось с такой силой, что позвоночник затрещал. Юноша полетел вниз под звуки звонких щелчков и упал на землю, едва успев выставить руки и почти коснувшись головой пыльных сапог женщины.

Бедро обожгло болью.

На поясницу Юкая давили острые коленки, а тонкие пальцы впивались в плечи с такой силой, что еще немного — продавили бы плотные наплечники вместе с кожей и мышцами. Упершись в пол ладонями, Юкай приподнялся вместе с неожиданной ношей, снизу вверх глядя на замершую женщину. Пот градом лился по его шее, стекая за воротник. Несколько капель, скользнув под ухом, сорвались на пол и разбились в алые кляксы.

С недоумением Юкай проследил за кровавым дождем, который становился все гуще. Каменная хватка на его плечах понемногу слабела. Капли, которые он поначалу принял за пот, покатились непрерывным потоком.

Секундная заминка, растянутая страхом, казалась вечностью.

Мысли забились в голове тяжелыми рыбинами, выброшенными на берег. Они ворочались внутри, пока Юкай стягивал с плеч безвольное тело и укладывал его на песок. Ши Мин же почти ничего не весит. Совсем ничего. С какой силой, с какой скоростью пришлось ему прыгнуть, чтобы свалить на землю человека, намного превосходящего в росте?

Лицо Ши Мина оставалось безмятежным, словно раны стерли всю накопленную усталость. Его спина оказалась утыкана тонкими металлическими спицами, которые наискось пронзили тело и вошли так глубоко, что ни одна не выскользнула из раны.

Только одна спица дотянулась до самого Юкая, на излете зацепив бедро и распоров ткань.

Уложив наставника на живот, Юкай коснулся его шеи, нащупал под тонкой кожей ниточку пульса и поднялся на ноги. Один и тот же человек снова и снова наносил вред, причинял боль, и ни в первый раз Юкаю не удалось помочь, ни во второй. Какой смысл в землях и богатствах, если за них приходится расплачиваться кровью близких?

Смертоносные спицы усеяли стены отметинами и раскололи несколько костяных пластин, под которыми мерцали влажным металлическим блеском скрытые механизмы. Орудия били не прямо, а под небольшим углом, оставляя в центре крошечный безопасный островок. Глаз бури внутри смертоносного урагана.

Женщина не пыталась скрыться. Стояла, опустив руки, и пустым взглядом смотрела на окровавленного Ши Мина. Губы ее дрожали.

Она даже не пыталась убежать, пока Юкай искал пульс и медленно, шаг за шагом приближался. Один короткий последний шаг, и он увидел свое крошечное отражение в темных зрачках женщины. Человек, смотревший на него из глубины опустевших глаз Безымянной, был не знаком и знаком одновременно.

Таким ты должен стать. Внушающим страх. Способным уничтожить.

И он ударил. Узкое лезвие вошло под ребра почти без усилий, разрезая темную ткань. Женщина дернулась, словно только сейчас осознав, что происходит. Глухо вскрикнула, бессильно вцепившись в руку Юкая. На лице ее поочередно сменяли друг друга недоверие, удивление и боль.

Высокие узкие скулы медленно выцветали, покрывались болезненной бледностью. Длинный рот кривился, но ни звука не сорвалось с ее губ, только брови поднимались все выше и выше.

Юкай внимательно смотрел в мутнеющие от боли глаза, как будто алые кляксы на полу можно было стереть только одним способом — смыть чужой кровью.

Как только он вытащил кинжал, женщина рухнула ему под ноги.

Где-то в глубине души он ждал облегчения. Наказать врага, отомстить означает отчасти исправить вину, только вот никакого облегчения вид неподвижного женского тела на полу не принес.

Я убил безоружного человека. Разве не должен я испытывать стыд или вину?

Ничего не было. Ни стыда, ни боли, только страх.

Лужа крови под телом Ши Мина собиралась медленно, но ее оказалось слишком много. Юкай заметался, не зная, как его поднять, не причиняя боли и не задевая стальные иглы. Уложив головой себе на плечо, подхватил наставника под колени и бросился к двери.

Руки его не дрожали ни в битве, ни во время убийства — только сейчас ощущение липкости и тающего тепла заставили пальцы выстукивать нервный ритм.

Ток крови превратился в барабаны, глухие удары которых эхом отдавались где-то у висков. Краем глаза Юкай видел только намокшие темные пряди да тонкую раковину уха, залитую красным. Ближе к верхнему изгибу в нем зияла сквозная овальная рана, в которую прошел бы палец. Чудом одна из стрел прошила ухо насквозь и срезала полосу кожи вместе с волосами, но не попала в шею или голову.

Личное не должно мешать. Главнокомандующий обязан относиться к людям одинаково и уметь выиграть бой с наименьшими потерями, но должен быть готов пожертвовать кем угодно, кроме себя. Жизни должны быть равны, но равными никогда не станут.

Я не хочу свою жизнь, если за нее придется заплатить твоей. Не хочу.

Ярко освещенная лестница вывела в заброшенный дом. Из-под ног Юкая метнулась тень, пыльным клоком отлетела в угол — человек?..

Продолжая удерживать тело правой рукой, Юкай левой вытянул окровавленный кинжал. Мелкий пустынник шарахнулся в сторону и кинулся к выходу, только копна пушистых медных волос блеснула на ярком свету.

Ослепительное солнце ударило в глаза, душной тяжестью рухнуло на плечи. Узкая улица выглядела плоской и бесцветной, как неудавшийся рисунок. Только алые капли дождем сыпались на землю и продолжали отсчитывать жизнь.

Бои давно стихли, опустевший город замер в безмолвном ожидании, щерясь обломками стен и остатками заградительных щитов. Юкай растерянно оглянулся. Вылизанные солнцем камни рябили перед глазами, плыли, сливались в бесконечный лабиринт. Не давая себе времени на размышления, Юкай бросился в первый же попавшийся переулок.

Раскаленный воздух камнем застрял в груди. Дыхание стоило поберечь.

Помнишь, как я ненавидел тебя? Мне казалось тогда, что ты какое-то наказание, кара. Что я был недостаточно хорош и брат избавился от меня. Отдал как ненужную вещь. Я был один, и я хотел убить тебя.

Лицо Ши Мина в ярком свете оказалось совсем блеклым, призрачным.

Я украл у тебя кинжал и пошел в лес. Просто хотел уйти куда глаза глядят, потому что мне никто не нужен, — а на самом деле никому не нужен был только я. Так мне тогда казалось. Я шел, становилось все темнее, и мне вдруг стало страшно остаться среди этих деревьев. Потеряться навсегда, укрыться где-нибудь под низкими еловыми ветками. Укрыться и исчезнуть.

В конце извилистого переулка мелькнуло несколько темных фигур; заметив Юкая, они остановились.

Не сразу я понял, что ты идешь за мной следом. Когда понял, разозлился. Ты был слабым, беспомощным, какой от тебя толк? Разве ты можешь спасти меня? Уже тогда я был не то с тебя ростом, не то чуть выше. Тебе же не хватит сил дотащить меня до дома. А потом я скатился в какой-то овраг, ободрал колени и щеку и остался лежать. Я был в порядке и мог идти, но мне хотелось увидеть тебя. Увидеть, как ты отреагируешь. Наверное, я хотел посмеяться над тобой, над твоей слабостью, страхом. Тебе ведь не удалось уберечь наследника.

Разглядев кровь, воины обнажили оружие. Двое вышли вперед, третий остался за их спинами; в окровавленном безумце никто из них не признал командующего. Нужно было заговорить, но Юкай вдруг забыл слова и остановился, пытаясь привести мысли в порядок.

Подойдя ближе, солдаты осознали, кто перед ними. Один из воинов бросился за лекарем, двое других попытались было избавить Юкая от ноши, но он только оскалился, уворачиваясь от чужих рук.

Ты спустился, цепляясь за кусты, и глаза у тебя были такие странные, как будто больно было тебе. Ты вытащил меня оттуда безо всяких усилий и нес на руках, что-то рассказывал, и даже дыхание не сбилось. Мне было стыдно, но я не хотел идти сам. Я хотел, чтобы дорога не заканчивалась никогда. Тогда я впервые… был не один.

Как я мог считать тебя слабым?

Ты только продержись еще немного, и я успею.

Глава 9

Ши Мину хватило нескольких секунд, чтобы связать воедино все домыслы и подозрения, только вот на вмешательство времени уже не осталось.

Тело женщины взлетело вверх, освобождая спусковой рычаг под ногами. Система тросов, скрытая под полом, дыры в стенах, из которой жадно выглядывает притаившаяся тьма. Ловушка, достойная уважения.

Юкай в два шага оказался рядом, упрямо наклонил голову, закрывая наставника. Глупый ребенок.

Опасность ведь была совсем не там.

В таком доверии, отстраненно думал Ши Мин, есть своя прелесть. По крайней мере, ученику и в голову не пришло контролировать то, что происходило за его спиной.

Несмотря на усталость, тело вложило в последний рывок все силы. За такое дорого придется заплатить, если получится избежать смерти.

Чудесная ловушка, очень интересно было бы разобрать и посмотреть, а что-то и взять на вооружение. Наверняка оружие нацелено под таким углом, чтобы захватить всю комнату, помимо безопасного островка в самом центре… Ну ничего, Юкай упрямый, разберет по частям, до самых крошечных деталей, и перевезет все в Цзытун.

Его, Ши Мина, задача была куда как проще — не дать умереть этому глупому, решительному, упертому ребенку. Оттолкнувшись от пола, он прыгнул на спину Юкая, целя в лопатки. Даже с разбега сил едва хватило, чтобы опрокинуть юношу на пол.

Ученик молча полетел вниз. Как никогда отчетливо осознавая собственную худобу, которая не позволяла стать серьезным препятствием, Ши Мин вцепился в плечи юноши, накрывая всем телом его голову и спину. Уж с ранами рук или ног Юкай и сам справится.

Большей помощи Ши Мин сейчас предложить не мог.

Механизм сработал. Сухие щелчки наполнили зал, и спину опалило болью. Над ухом тонко свистнула стрела, цепляя волосы и сдирая кожу; жар со спины перекинулся на голову. Безумные ощущения оказались невыносимыми для измученного тела, и сознание погасло почти мгновенно.

Повозка проваливалась в глубокий песок: взбиралась на барханы и плавно опускалась, как лодка с высокой волны. Внутри тускло горел фонарь, задвинутый в самый угол. Почти весь пол был скрыт измятой постелью. Хрупкий бледный человек сливался с блеклой тканью, выделяясь только непроглядной чернотой спутанных волос. Под тонким покрывалом были видны очертания тела Ши Мина, и наверняка лишний слой ткани на жаре был мучителен.

Но Юкай не мог заставить себя убрать покрывало и смотреть на неприкрытое, опутанное слоями повязок тело. Тогда Ши Мин будет слишком похож на павшего в бою.

Юноша сидел в углу постели, подобрав под себя ноги, и безо всякого выражения смотрел перед собой.

Не очень серьезные ранения, уверял лекарь. Усталость, жара, кровопотеря, недомогание, и лежать спокойно уважаемый маршал совершенно не желал, послали же боги буйного больного!.. Только в ухе и останется отверстие, словно варварское украшение. Все затянется, не без следов, конечно, ну да сколько тех следов на теле — десятком больше, десятком меньше…

Сколько шрамов на коже, сколько боли, оставленной в прошлом.

Юкай замер, ссутулив широкие плечи и опустив голову. Вместо мыслей его переполняли неясные эмоции. Растерянность сменялась отвращением к собственной незрелости и неумелости, тревога пробиралась тонкими щупальцами в самую глубину, расползалась там, накрывая все серой пеленой; но громче всего звучал страх.

В этом походе Юкай очень хорошо понял, что такое страх. То самое липкое чувство, когда ты отчаянно стараешься, но не можешь контролировать все вокруг. Мир разлетается на куски, собираясь заново совсем в другую картину, но стоит привыкнуть к ней, и она рассыпается снова. Снова и снова.

Первый год войны прошел в счастливом неведении. Несмотря на громкие титулы, Юкай оставался всего лишь ребенком. Его страшила ответственность, чужие взгляды липли к коже как мокрая ткань, но никаких лишений и ужасов он не повидал. Его впускали на захваченные земли уже после боя, когда о сражении напоминали только побуревшие пятна, теряющие цвет. Ни одного тела он не видел, ни одного искалеченного пленного.

Пока один день полностью не разрушил, не раскрошил мнимое ощущение благополучия. Ши Мин с небольшим отрядом собирался объехать несколько деревень захваченного первым Фенву, и Юкай навязался вместе с ним. К тому времени вокруг установилась тишь да гладь, немногочисленных защитников перебили, а деревенские смену власти встретили на редкость спокойно. Им было все равно, кому налоги платить, — только бы посевы не выжгли да на меч не нанизали.

Между двумя поселениями, в безлюдном и глухом месте, на маленький отряд со всех сторон хлынула лавина воинов. Уже позже Юкай узнал, что там собрались и остатки разбитой армии Фенву, и немногочисленные наемники, укрывшиеся в густых лесах. Ими управлял не снискавший славы полководец, известный своими нечестными методами; когда-то именно плохая репутация помешала ему подняться на ступень выше, но благодаря своему характеру он оказался единственным, кто смог организовать ополчение и нанести удар исподтишка.

Юкай запомнил все так четко, будто каждая сцена отпечаталась на изнанке век. Солдаты — сосредоточенные, мрачные, с горящими глазами — перестраивались на ходу, закрывая телами середину строя. Там, в центре, и пришлось пробираться Юкаю, тревожно выискивая проход между чужими спинами.

Ши Мин оказался далеко впереди. Он командовал что-то сухим и громким голосом, экономя слова и силы; бежать было некуда, и оставалось только принять бой.

Тогда Юкай увидел на самом деле, что представляла собой война. Оглушенный, он слепо топтался внутри плотного кольца солдат, которым поручено было наследника защищать любой ценой, даже ценой своей жизни. Вокруг выло, лязгало и грохотало, кровавые брызги взлетали к небу и падали на землю, орошая одежду и шкуры лошадей. Человеческие голоса превратились в рев животных.

Даже хорошо организованный, но небольшой отряд солдат легко было подавить втройне превосходящими силами противника. Ши Мину оставалось только прорываться вперед с самоубийственной решимостью, не щадя ни себя, ни других. Нападающие себя не щадили тоже — если бы им удалось убить или захватить в плен сразу и маршала, и наследника, война закончилась бы совсем иначе.

У воинов императора получилось тогда прорвать кольцо и добраться до оставленной позади деревни, где размещался еще один отряд. Юкая спешно упрятали в сарай и не выпускали до самого конца, пока вокруг не осталось ни одного нападавшего.

Небольшое поле на окраине деревни оказалось полностью залито кровью. Тела убрать никто не успел. В воздухе висел едкий железистый запах, и даже вдыхать его было тяжело. Вот она, та самая правда, которую Юкай никогда не видел. Боль, гниль и грязь. Крики, опасность, отстраненный наставник, мгновенно превращающийся не в человека, а в звенящий ледяным спокойствием клинок. Вот та война, от которой его до сих пор берегли… и берегли бы еще бесконечно долго.

Потому что наставник все еще считал его ребенком.

Потому что наследник династии… и правда оставался ребенком.

В тот день в душе Юкая поселился вкрадчивый страх, который становился все больше с каждым шагом по чужим землям. В этом страхе сплетались теперь не только надуманные ужасы, но и вполне осязаемая опасность.

Сколько таких засад пережил Ши Мин, а после возвращался в залитый теплым светом походный шатер и улыбался, говорил всякие глупости, скрывая дрожащие пальцы? Разве стоило столько сил положить на притворство?

Свое право стоять рядом Юкай выгрыз силой. Пусть не в первом ряду, но рядом. Он должен был видеть реальное положение дел, потому что куда лучше бояться осязаемого врага, чем сходить с ума в безопасности очередного укрытия, а потом видеть вычищенное поле боя, похожее на приведенный в порядок и искусно накрашенный труп.

Он хотел правды.

И вот теперь он знал всю эту правду, но бояться не перестал. Потому что увидеть и устранить все опасности по-прежнему было не в его власти.

И вот теперь очередную опасность он не то что устранить — даже заметить не успел.

Тело Ши Мина сплошь покрывали повязки, даже голова перевязана — задетое ухо продолжало кровоточить. Одежда превратилась в лохмотья, пробитые части доспехов Юкай разбирал сам, ненадолго задерживая их в руках и коротко касаясь каждого следа от стрелы. Доспехи еще можно было починить, а одежды купить новые, но сколько выдержит тело?

Наставник был удивительно безалаберным, и ученик только диву давался, глядя, как совсем новые вещи выбрасывались им с брезгливым выражением лица, стоило на них появиться малейшей прорехе. Ши Мин жил в походных условиях едва ли не всю жизнь, мог подолгу обходиться без нормальной еды и сна, но с вещами обращался слишком вольно. Только спустя три года Юкай случайно застал наставника с иголкой в руках. Прячась за углом, он зажимал рот, чтобы не выдать себя смехом: Ши Мин воевал с иглой и ниткой, как с личным врагом. Сыпля едва слышными проклятиями, он с остервенением втыкал кончик иглы в ткань и сердито шипел, попадая в пальцы.

Только вот с самим собой Ши Мин воевал с той же яростью и с тем же презрением. Дай ему волю — давно выбросил бы собственное тело и завел новое, чтобы не отвлекаться на раны.

Юкай смутно подозревал, что в глазах и наставника, и старшего брата он выглядел хорошим, пусть и необщительным юношей. Но перед самим собой притворяться смысла не имело. Разве хороший человек стал бы красть вещи Ши Мина, рискуя разрушить до основания их прежние отношения? Разве стал бы хороший ученик лезть в личную переписку учителя, отчаянно пытаясь сохранить иллюзию близости и контроля?

Разве достойный командующий войсками испытывал бы такое звериное, черное, глухое удовольствие от убийства? Разве имел он право ощущать восторг от холодного чувства возмездия и силы? Ты сделала больно моему человеку, и теперь я сделаю больно тебе. Я отомщу за все зло, что ты причинила ему, десятикратно и добавлю за свой страх, лишив тебя жизни.

Все просто — свое нужно защитить. Цена не имеет никакого значения.

За пазухой было надежно спрятано письмо, ранее хранившееся в поясном кармане Ши Мина. Восковая печать оплыла настолько, что символ дракона превратился в неглубокую, едва различимую выемку.

Юкай провел пальцами по выпуклой вышивке, прижимая бумагу плотнее к телу. Это послание, скрученное сначала в плотную трубочку, потом небрежно смятое и снова расправленное, несло в себе перемены. Юкай ненавидел перемены. Наверное, поэтому он до сих пор не решился прочесть строки, написанные не ему.

Фонарь освещал бледное лицо с заостренными скулами, под плотно сомкнутыми ресницами лежали густые тени. Разочарование — вот самое страшное. Разочарование на лицах тех, кто тебе дорог. Но как избежать его, если дорогие тебе люди слишком доверчивы и совсем не знают, какой ты на самом деле?

Не хотелось думать сейчас о странных городах, засыпанных песком, о спутанном будущем, о собственной глупости и расплате за эту глупость. Юкаю только и оставалось надеяться, что дома станет проще и узел внутри удастся развязать.

Едва слышный хрип отвлек Юкая от размышлений. Ши Мин, хмурясь так, что брови сошлись в одну прямую линию над накрепко зажмуренными глазами, пытался выпростать руку из-под покрывала. Освободив кисть, он медленно коснулся головы, неловко провел по забинтованному лбу. Опускающуюся к раненому уху руку Юкай перехватил, сжав бледные пальцы с обломанными ногтями. Ши Мин с усилием приоткрыл глаза. Мутный взгляд постепенно прояснился.

— Осторожно, не трогай, — мрачно проговорил Юкай, укладывая руку поверх покрывала, — кровь едва остановили.

Перехватив запястье Юкая ослабевшими пальцами, Ши Мин нащупал ровный ток крови под кожей и с облегчением выдохнул.

— Почему нельзя было закричать: «Падай»? — Юкай не смог сдержать недовольства, через слова выплескивая напряжение. — Зачем было подставляться?

Ши Мин прикрыл глаза и едва заметно улыбнулся. Шевельнул сероватыми губами, беспомощно скривился. Юкай наклонился ниже, с тревогой вглядываясь в изможденное лицо.

Хрупкая бессильная рука внезапно метнулась вверх, и Юкай взвыл от резкой боли.

— Объясни мне, каким местом ты думал? — вкрадчиво прошептал Ши Мин, медленно выкручивая ухо ученика. — Тебе жить надоело?

Юкай стиснул зубы и зажмурился.

— Неужели мне придется возвращаться к основам и объяснять тебе, как себя вести на захваченной территории? — Ши Мин немного ослабил хватку. — И как прикажешь мне оставить все дела на тебя и уйти на покой? Ты же не надеешься, что я и столетним стариком буду болтаться рядом с тобой, привязанный к ящеру собственной бородой?

— Я не… Ты же сам поступил точно так же!

— А я мог оставить тебя внизу? — зашипел Ши Мин. — Оставить и ждать? Думаешь, мертвым ты доставил бы меньше проблем?

— Прости, я виноват, — проскулил Юкай.

Ши Мин с глубоким вздохом выпустил ухо ученика и закрыл глаза.

— Докладывай, — сухо проговорил он.

Юкай на секунду замешкался, но упрямо поджал губы и отцепил флягу от пояса. Вытащив пробку, левой рукой обхватил Ши Мина за плечи и приподнял повыше, приблизив горлышко к губам.

— Губы потрескались совсем, — пробормотал он.

Ши Мин приоткрыл один глаз, покосился сквозь густые ресницы, но все-таки опустил голову и прихватил горлышко зубами. Юкай под недовольным взглядом неосознанно опустил голову набок, скрывая пострадавшее ухо плечом.

— Это моя вина. Прости, — заговорил Юкай, укладывая Ши Мина, но не глядя ему в лицо. — За несколькими пластинами в стенах мы нашли курильницы. Я пока не знаю, что в них было, но оно подействовало на всех. Солдаты внизу стали рассеянные и напуганные, и я тоже. Я влез, не подумав, ты попытался вытащить меня и поплатился.

Ши Мин немедленно вспомнил свое обещание не винить во всем Юкая, но только фыркнул. Виноватый вид ученика доставлял ему немалое удовольствие. Неожиданно было видеть, как его, Ши Мина, ранения благотворно подействовали на Юкая.

— Раз уж я не заметил… — заговорил Ши Мин и, не договорив, споткнулся о нечитаемый ледяной взгляд. Вся покорность слетела с ученика мгновенно.

— То у меня и шанса не было разгадать, в чем тут секрет? — медленно продолжил Юкай фразу наставника. В повозке словно бы холодать начало. — Но тебе пришлось расплачиваться за нас обоих.

— Я несу за тебя ответственность, — со вздохом объяснил Ши Мин. — Мы не были готовы к такому. Ты принял решение, я тоже. Все закончилось хорошо, но таких глупостей нам лучше больше не совершать.

Юкай, словно не слыша его слов, опустил голову, зарываясь пальцами в волосы.

— Не могу понять, для чего ей нужен был ты, — продолжил Ши Мин, не глядя на юношу и дав ему время справиться с эмоциями. — Заманивала она туда именно тебя.

Юкай вздохнул и опустил руки, основательно разлохматив тугую прическу.

— В городе была одна девушка, — негромко начал он, — бежала за мной и кричала как сумасшедшая. Я думаю, она могла бы рассказать многое о том, что на самом деле произошло внизу.

Девушка? Ши Мин вспомнил тощего ребенка с огромными глазами, но удержался от удивленного восклицания. В конце концов, Юкай и сам немногим старше, может, для него она и выглядит девушкой? Да и неожиданная разговорчивость юноши удивляла.

— Ты оставил ее в городе? — сипло уточнил Ши Мин.

Юкай дернул плечом.

— Оставил. А ты хотел, чтобы я взял с собой подозрительную девчонку, которая затащила тебя в ловушку, а потом попыталась пролезть в повозку, пока ты был без сознания?

— Иногда ты становишься на редкость благоразумным, — протянул Ши Мин с оттенком ехидного недовольства. Впрочем, едва заметным.

— Правда, немного позже она нашлась под днищем другой повозки, — как ни в чем не бывало продолжил ученик, — и мне пришлось посадить ее под замок подальше от тебя. Скоро остановимся на привал, хочешь выйти на воздух? Был дождь. Дождь в пустыне, представляешь? Никогда не видел такого. Вода сразу же впиталась, но стало прохладнее.

Глава 10

— Я не лишился ног и способен выйти из повозки сам, — фыркнул Ши Мин, отталкивая протянутую руку и пытаясь выбраться из постели.

Юкай тоскливо вздохнул, глядя на неловкие движения мужчины, и схватил беспокойно шевелящийся ком в охапку вместе с покрывалом.

— Можешь потом мне и второе ухо открутить, я даже спорить не стану, — пробормотал он, вместе с ношей выпрыгивая на песок.

На западе еще догорало розоватое зарево, в чернильной тьме на востоке уже загорались огромные колючие звезды. Разворачивающийся лагерь остался за спиной, скрытый повозкой. Впереди лежали только бесконечные барханы, освещенные молочным светом круглой, низко висящей луны. Умиротворяющий, но совершенно чуждый пейзаж, кусочек чужого мира.

Захваченный неожиданным видом пустыни, Ши Мин очнулся только после того, как рядом с ним затрещал огонь. Темнота шарахнулась в сторону, расползлась, затаилась за широкими колесами.

Ученик, усевшись прямо на песок, молча подкидывал в огонь мелкие щепки. Дров оставалось так мало, что любая следующая задержка вынудит их ночами жечь повозки вместе с тараном, и нужно бы идти к общему костру, а не жечь свой, но погружаться в суету и гам чужих голосов не хотелось.

Все правильные и разумные слова, которые Ши Мин обязательно должен был сказать, в этот вечер почему-то так и не были произнесены.

— Рассказывай, — наконец нарушил тишину наставник, — все, что я пропустил.

Юкай опустился рядом, вытянув ноги. Бедро поверх темной ткани штанов пересекала небрежная повязка с застарелым кровавым пятном. Ши Мин приподнял бровь, рассматривая сбившийся набок узел.

— Раны лучше заживают, если к ним присохнет грязная штанина? — едко уточнил он. — Значит, лекари у нас только против меня воевать осмеливаются, а тебе раны обработать не рискуют?

— Не до того было, — небрежно отмахнулся Юкай, не желая отвечать.

Не рассказывать же, как солдаты приняли за врага полубезумного человека, покрытого чужой кровью. Или как лекарь, останавливая кровь из десятков ран на теле наставника, вздрагивал от рычания Юкая и пытался унять трясущиеся руки. А уж о чем думал сам лекарь, и вовсе никто не узнал — все это лишние и ненужные подробности.

Ши Мин прищурился, глядя в кристально честные глаза юноши.

— Девчонка говорит так, как будто это не она у нас в плену, а мы у нее, — Юкай сменил тему разговора и раздраженно выдохнул. — Она согласилась рассказать все, что знает, но только тебе. Не знаю, что она рассчитывает выторговать взамен и можно ли верить ее словам…

— Так приведи ее, — Ши Мин пожал плечами, — все равно мне придется с ней говорить, так почему не сейчас?

— Это может быть их уловкой, — неохотно процедил Юкай, не двигаясь с места. — Нападали мы, но раздор между нами посеяли они. Они навредили тебе и этим одновременно ударили и по мне, и по войску целиком. Это все может быть частью плана, который мы до сих пор не можем увидеть.

Ши Мин с недоумением покосился на ученика, который принялся вдруг проявлять чудеса благоразумия.

— Чем они могут нам угрожать? Если бы кто-то из нас остался внизу, они могли потребовать выкуп, но мы на свободе. Здесь не Хаттара. Это там за степняками приходилось гоняться, как за зайцами по лесу.

Юкай мигом растерял всю серьезность и фыркнул, скрывая улыбку. Хаттарцы оказались одним из самых странных противников, с которыми им довелось столкнуться на этой войне. Уступая в свирепости и извращенной жестокости только жителям предгорий, степняки оказались неуловимы и мстительны. Не боящиеся смерти изукрашенные воины словно из-под земли обрушивались на войска, часто уводя ящеров за собой. Именно хаттарские степи и были родными для чешуйчатых гигантов, и за хаттарцами ящеры шли, как послушные собаки. В степи не было ни городов, ни постоянных стоянок — степняки снимались с места буквально за час и исчезали, растворялись в воздухе.

Ровная, как стол, Хаттара, где не было ни единой возвышенности, прятала и уводила своих детей неведомыми тропами. Чужакам же даже следов не удавалось найти.

Из безбрежных зеленых степей Юкай забрал с собой немое изумление при виде огромных стад пасущихся ящеров, лиловые закаты да плотный, горячий запах трав. Этим запахом пропитался и Ши Мин, волосы и сейчас отдавали полынной горечью.

Завоевали они Хаттару или нет, до сих пор невозможно было определить. Часть солдат осталась там наводить порядок, но какой порядок возможен на земле, где не было ни городов, ни управления — только главы родов да племен? Стоянки армии хаттарцы вольны были обходить по широкой дуге и жить ровно так, как привыкли. Заполнить войсками всю степь было невозможно. Когда-нибудь и там к небу поднимутся крыши домов, только вот Хаттара была прекрасна и без них.

Пустыня была проще, локанцы — понятнее и ближе, но именно здесь все пошло не по плану. Как будто заглянули они в давно изученный до последнего завитка узорчатый ларец и нашли внутри не содержимое, а двойное дно, которое не удалось приподнять.

Свежий ветер раздувал волосы, принося с собой странные запахи, которые обоим показались незнакомыми.

«Может, после дождя зацветут дивные цветы?» — подумал Юкай. Только вот дожди давно стали здесь редкими гостями, а от рек остались лишь пересохшие русла, заполненные золотым песком.

Прохлада пробралась под одежду, заставляя ежиться, и это чувство было почти забытым за последние месяцы, оставшееся где-то за гранью бесконечных песков. Ши Мин даже сквозь повязки ощутил эту прохладу и невольно вздрогнул.

— Я принесу плащ, — Юкай мгновенно заметил резкое движение и поднялся на ноги. — После стольких ран…

— Мне доводилось переживать раны и пострашнее, — раздраженно заметил маршал. — Приведи девочку.

Собственное бессилие частенько приводило Ши Мина в бешенство. Обычно он быстро остывал и каждый раз просил прощения за грубость, но сейчас только плотнее сжал губы. Юкай помешкал несколько секунд, прежде чем молча шагнуть в темноту и позволить ветру утащить крохи тепла с собой. Но далеко он не ушел. Спустя пару мгновений навис над Ши Мином, уронил на плечи потертый плащ и вернулся на свое место, упрямо скрестив руки на груди.

— Я ей не верю.

Легкое чувство вины рассеялось без следа. Ши Мин едва удержался, чтобы не закатить глаза.

— Да кто тебя просит ей верить?

— А вдруг она тоже может как-то навредить? — Юкай мрачно нахмурился, всем своим видом показывая, что ни о каких разговорах с пленницей и речи быть не может. — Пусть раны сначала затянутся.

— Когда-то у меня тоже был наставник, — издалека начал Ши Мин, смиренно сложив руки на коленях. — Он совсем не умел говорить с людьми так, как полагалось главнокомандующему. Со мной он вел себя будто старший брат или друг… что породило во мне ошибочное ощущение собственной значимости. Это была его ошибка.

Юкай слушал молча и с легким недоумением.

— Похоже, я совершил ту же ошибку, — Ши Мин вздохнул и выпрямился. — Теперь уже ты считаешь, что можешь перечить мне в любых вопросах. Разве не так? Я хотел научить тебя идти вперед без оглядки на меня, и ты идешь, но пытаешься думать за меня. Когда ты успел стать таким многомудрым?

Он ждал от ученика раздражения, обиды или каменной неподвижности, но Юкай только подбросил в огонь обломок толстой ветки и спросил задумчиво:

— Почему ты никогда не говорил о нем?

— Не было повода, — отмахнулся Ши Мин и замер под прямым взглядом безо всякого выражения.

Боги и причудливо смешавшаяся кровь наградили Юкая длинными, вытянутыми к вискам глазами необычного оттенка. Они должны были казаться теплыми, как подсвеченный изнутри янтарь, но иногда полностью лишались выражения. В такие моменты даже весьма остроязыкий Ши Мин не мог произнести ни слова неправды и волей-неволей говорил то, о чем потом чаще всего жалел.

— О нем никто не говорит, — заметил Юкай и опустил взгляд. — Даже здесь. А ведь под его началом служил не только ты. Почему? Он погиб?

— О некоторых людях не принято упоминать.

— Почему? — настойчиво повторил Юкай. — Если он был так важен тебе, как сейчас ты важен мне, то разве можно молчать?

— Можно. Так легче забыть.

— Зачем забывать того, кто дорог?

Почти унявшееся раздражение снова поднялось волной и рассыпалось пустыми искрами. Здесь, посреди необъятного звездного мрака, даже сердиться всерьез не получалось: душа наполнялась спокойствием и чувством давно остывшей горечи.

— Те, кто дорог, иногда делают самые страшные вещи, — Ши Мин заговорил и скривился от собственного неестественно легкого тона. — И с собой, и с другими людьми.

Взгляд Юкая похолодел. Если от человека не осталось не только бумаг, но и разговоров, значит, высочайшим указом о нем повелели забыть. Только вот о делах своего отца-императора Юкай не знал почти ничего.

— Если он совершил что-то настолько страшное, после чего о нем предпочли забыть… Это ведь могла быть только измена.

— Это и была измена, — тяжело уронил Ши Мин и подтянул сползающий плащ. — Та попытка провалилась.

Юкай негромко фыркнул:

— Моего отца пытались свергнуть столько раз, что даже я сбился со счета. Но какое отношение это имеет к тебе? Тебя ни в чем не обвинили, иначе…

Он не договорил, но Ши Мин закончил за него:

— Тогда меня бы казнили.

— Но ты остался жив.

— Когда-нибудь я расскажу тебе, — сдался Ши Мин и прикрыл глаза. Нечестный прием, но только собственной слабостью он мог отделаться от неприятного разговора. Переупрямить ученика давно уже не получалось, но и будить тени прошлого не стоило. — Могу сказать только одно. Близких людей нужно беречь, Юкай, потому что ударов и насмешек им достанется со всех сторон. А еще их нельзя ставить перед выбором, который разорвет им душу.

— Что тебе пришлось выбирать? — тяжело, холодно спросил Юкай. Он сидел неподвижно, похожий на чернильное пятно: лишь лицо и кисти рук белели в свете костра. — Раз даже ты решил забыть о нем?

— Я был верен императору и верен ему, — сухие слова неожиданной болью царапнули горло. — Но мне пришлось выбирать, за кем из них пойти.

Ему не удалось сохранить верность ни наставнику-предателю, ни повелителю Лойцзы. Но в сердце живут сотни чувств и тысячи слов, и от них так просто не избавиться. Остаться ровно посередине, выжить и сделать так, чтобы совесть грызла не слишком сильно, — вот и все, на что Ши Мин оказался способен.

Мало, так мало…

Последний раз судьба свела его с главнокомандующим здесь же, посреди пустыни. Была такая же бесконечная ночь, и созвездия над головой горели так же ярко. Тогда им довелось побывать куда южнее, а в песках еще не пролилась кровь; старый император желал прокладывать торговые пути, а не порабощать земли. Темные переливы ночи и шепчущие пески завораживали, и Ши Мин молча сидел у костра, слушая этот неумолчный шорох. Тогда он вряд ли был старше, чем Юкай сейчас, но даты уже стерлись из памяти.

По возвращении наставник отправился прямиком в камеры, в неласковые объятия Мастера пыток, но все это случилось позже.

В ту ночь для них пела вся пустыня, для которой они оставались путниками, гостями, но никак не убийцами. Именно там, у дрожащего огонька костра, Ши Мин ощутил позабытое после смерти родителей ощущение покоя и душевного тепла, будто заслонили его от ветра чужие ладони.

Казалось, все это случилось только вчера, или сотни лет назад, или не случалось вовсе. Так и проходила жизнь — капля за каплей, и вот вокруг уже нет тех людей, которых ты желал видеть рядом до самой смерти, которым верил и на которых надеялся; вот и еще одна капля скатилась, и теперь изменился даже мир.

Теперь он сам — наставник, и рядом такой же горящий юнец, которого нужно держать в ладонях и прятать от ветра. Родители должны беречь своих детей, но Ши Мина тогда берег только главнокомандующий, который заменил и отца, и брата, и друга. Теперь его черед отдавать долги.

Невольно он шел тем же путем, след в след, приняв тот же титул и ношу наставничества. Осталось только надеяться, что последнего шага он не повторит. Не станет для своего ученика причиной безумной боли, разочарования и расколотой на части совести.

Воспоминания всплывали одно за другим, но уже не имели силы. Как осенний утренний туман, они невесомо притрагивались к коже и таяли, не оставляя следов. Рассеянно коснувшись лица, Ши Мин потер висок и покосился на Юкая, замершего неподвижной статуей.

— Если ему так хотелось бунтовать, то прежде стоило разорвать с тобой все отношения, — холодно бросил ученик и поднялся, по щиколотку провалившись в рыхлый песок. — Ты даже не сын ему, чтобы страдать из-за его выбора.

Глава 11

Прицепившаяся как клещ девушка очень быстро стала источником самого невыразимого раздражения, какое только мог испытывать Юкай.

Она была фальшива насквозь. Ее сразу обыскали, найдя только странный инструмент, похожий на детскую деревянную погремушку. Ее отобрали — кто знает, чем на самом деле может оказаться эта вещица?

Юкай с удовольствием оставил бы девчонку в городе, наплевав на все ее крики. Может, Ши Мин по доброте своей что-то ей и пообещал, но эта сделка никак его, Юкая, не касается. Хотя ее навыки и наглость вкупе с пронырливостью не могли не вызвать интереса, но никакой интерес не смог изменить твердого желания держать ее так далеко от Ши Мина, насколько позволяет размер лагеря.

Хватит с него ран.

Извилистая тропинка между кострами, шатрами и неподвижными ящерами оказалась спасительно длинной. В голове вдруг стало настолько тесно от мыслей, что ни одну не удавалось поймать за хвост.

Юкай никогда не пытался разобраться и хотя бы самому себе объяснить, что же было неправильным в его отношении к людям. Странная, но все-таки семья, окружавшая его в детстве, обернулась обманом и кровью, оставив глубокий шрам. Может быть, люди и заслуживали его доверия, только вот заслужил ли он сам хоть каплю искренних чувств?

Но он их все-таки получил, и с лихвой. Родной по крови брат теперь уже не так близок, но все еще остается последним осколком семьи; неродной по крови, но ставший таким же важным Ши Мин до сих пор рядом.

Но у них есть своя жизнь, своя история за плечами и другие близкие, о которых Юкаю не дозволено даже узнать.

Лагерь вокруг шумел, разговоры прерывались негромким смехом. Облегчение витало в воздухе: все наконец закончилось, можно возвращаться.

Замедлив шаг, Юкай прислушался и понял, что не может вспомнить, какие звуки раздавались во дворце, но прекрасно помнит каждый скрип лестницы в доме Ши Мина.

Рыжеволосая пленница дернулась навстречу, торопливо вскидывая скованные руки.

— Он пришел в себя? Я слышала, — пробормотала она с беспокойством. — Я ни с кем другим говорить не стану, только с ним.

Ее держали отдельно от других пленных, прямо в лагере, в одной из крытых повозок. Разомкнув замок и сжав цепь в руках, Юкай молча подтолкнул девушку к выходу.

Ши Мин недвижно замер у костра. Слегка сгорбившись, он стягивал на груди темную ткань и издали напоминал усталую нахохленную птицу.

Рыжая, словно ощутив бессильную тревогу Юкая, задрала голову и пошла вперед, коротко передернув плечами. Босые ступни оставляли на песке едва заметные выемки, тающие мгновенно, будто никого здесь и не было. Она шла, не замечая ни окружения, ни жалкого своего вида. Ни цепей — какие цепи, кто бы посмел ее заковать? — ни лохмотьев. Отблески пламени танцевали на рыжих спутанных прядях, загорались в глубине зеленых глаз, заставляя окружающих мужчин замереть. Голоса смолкали, десятки пар глаз провожали хрупкую фигурку странным затуманенным взглядом.

Но стоило ей увидеть Ши Мина, и морок рассеялся. Девушка дернулась, засеменила торопливо, теряя весь свой царственный облик, и потянула Юкая вперед.

— Господин! — звонко выкрикнула она.

Юкай едва справился с желанием протереть глаза. Юная госпожа за несколько шагов превратилась в испуганного ребенка, весь вид которого словно кричал и о пережитых страданиях, и о робкой надежде на спасение. Маска была безупречна.

Опомнившись, Юкай усмехнулся и потянул цепь, не дав ей подойти слишком близко.

Девчонка обиженно дернула руками, зазвенев металлом кандалов. Ши Мин поднял глаза и через огонь посмотрел на ученика.

— Не слишком ли много предосторожностей? — медленно проговорил он, но в глазах притаилась усмешка.

Рыжая оскорбленно всхлипнула.

— В самый раз, — мрачно заверил Юкай, — неизвестно, кто она такая, какие цели преследует, а уж талантов у нее… Хватит уже притворяться.

Пленница презрительно фыркнула и бросила через плечо:

— А тебе жалко, что ли? Если бы я притворяться не умела, стал бы он меня слушать?

Ши Мин с легким удивлением наблюдал за спором. Девчонка покосилась на него и выпрямилась. Дрожащие припухшие губы обрели четкий контур и сжались, подбородок снова приподнялся, а на смену детским пухлым щекам пришли четко очерченные скулы.

— Господин, я намного талантливее, чем ваш ученик, — спокойно сообщила девушка, склонив голову, — я буду полезнее него.

— Это чем же ты можешь быть полезнее? — фыркнул Юкай, борясь с желанием пинком отправить ее в костер. — Слуг и в столице достаточно, незачем нам брать тебя с собой.

— А я его до беды не доведу, — буркнула девчонка, — ты и того не сможешь.

Цепь впилась в кожу до боли, оставляя следы на ладонях, но сквозь дымку бешенства Юкай отчетливо расслышал ехидный смешок.

— Что же такого я натворил в прошлой своей жизни? — Ши Мин, устало потирая лоб, смотрел на соединенных цепью людей с усмешкой. — Мало мне было неразговорчивого, невоспитанного, непочтительного… Ну и что ты хмуришься, хоть слово неправды я сказал? А теперь судьба решила, что одного мелкого Дракона мне мало, и подбросила двуличную скользкую Змею. И за что мне все это?

Представление, разыгравшееся перед Ши Мином, было достойно сцены в императорском дворце.

Девчонка оказалась вовсе не ребенком, а прыткой барышней лет шестнадцати, даром что маленькой и хрупкой. Юкай, напротив, оказался ребенком, которого легко вывести из себя парой слов и наблюдать, как он наливается дурной кровью. Ши Мин с трудом сдерживался, чтобы не бросить что-нибудь потяжелее прямо в упрямый лоб ученика.

Оба отчаянно пытались выиграть в странном соревновании за одобрение наставника, а сам Ши Мин все никак не мог понять, рассмеяться в голос или взвыть от глупости ситуации. Девчонке надо выжить любой ценой, это понятно и правильно, выживать она умеет, но на Юкая-то что нашло?

Неужели до сих пор считает, что Ши Мин с радостью от него избавится, стоит императору дать свое разрешение? Наверняка до сих пор занозой сидит внутри подозрение, что лишь приказом брата его приняли на воспитание…

Стоило немного повысить голос, морщась от боли в голове, как оба спорщика угомонились. Девушка мгновенно опустилась напротив Ши Мина, подобрав под себя ноги и сложив руки на коленях. Юкай, чуть помедлив, сел в стороне от нее, наматывая свободный край цепи вокруг ладони. Он не сводил прищуренных глаз с девчонки и вел себя как укротитель диких зверей, выгуливающий опасного леопарда на тонкой шелковой ленте.

— Почему я пообещал тебя увезти? — Ши Мин разглядывал хрупкую фигурку, пытаясь воскресить в памяти то чувство, которое возникло в нем в первую встречу. — Один из ваших секретов? Либо ты отвечаешь на все вопросы, либо мы утром оставляем повозку посреди песков и уходим, забыв тебя внутри.

— Не надо меня пугать, — спокойно отозвалась девушка, — вам я отвечу. Вы все равно поймете, если совру.

Ши Мин кивнул, игнорируя вопросительный взгляд ученика.

— Вы были напуганы и растеряны. Безымянная влияла на ваш разум, у вас не получилось бы мыслить здраво. — Девушка заискивающе посмотрела Ши Мину в лицо, растеряв всю свою браваду. — Я решила, что вызвать жалость будет верным решением. Я не думала, что вы пострадаете. Умереть должен был молодой господин, но не вы.

— Кто она такая? — Ши Мин задал вопрос таким тоном, словно ему вообще было неинтересно, что на самом деле произошло в подземельях храма.

Пленница, однако, испуганно втянула голову в плечи и беспомощно вздохнула. Ши Мин терпеливо ждал. Обрывков веревки под рукой не оказалось, и он принялся наматывать плотную ткань на палец.

— Вы знаете про инструменты? — решившись, в лоб спросила девушка.

Юкай недоуменно нахмурился, с беспокойством глядя на замершего Ши Мина.

Инструменты.

— Я знаю, что это такое, — собственный голос показался Ши Мину бессильным, как шорох песка под ногами. — У нее он был?

— Не совсем. Она сделала его из самой себя, — едва слышно произнесла девушка. Блестящие глаза с расширившимися зрачками стали вмиг неживыми, словно фарфоровыми. — Она проникла в древний храм, а потом начала растить себе людей, как другие носят инструменты. Пока растит, вкладывает душу, а когда приходит время, уводит в тот зал. Стрелы пронзают человека и изгоняют душу, оставляя пустой сосуд, а потом она переходит в это тело, оставляя старое.

Юкай переводил взгляд с наставника на девчонку и обратно. Все произносимые слова были понятны, но вот смысл ускользал.

— Зачем стрелы? Зачем вредить своему будущему телу?

— Инструменты питают кровью и жертвами, так и кровь от стрел становится жертвенной, — рассеянно ответила девушка. Взгляд ее начал уплывать.

— Ты многое знаешь. Она вырастила тебя? — негромкий голос Ши Мина заставил погрузившуюся в воспоминания девушку вздрогнуть. Она неосознанно сжала руки в кулачки и посмотрела в огонь.

— Через город шел караван. Люди пришли с островов, покрытых снегом, на картах наших и края того нет. Они называли свою страну Биньдао. Шли все вместе, мужчины и женщины, у них так принято. Одна из женщин заболела от жары, и ее оставили вместе с ребенком. Безымянная заморочила главного, и все ушли, уверенные, что женщины вообще не было с ними, что она осталась дома… Безымянная убила ее, а ребенка оставила. Выбрала девочку с необычной внешностью, чтобы стать потом наложницей кого-нибудь из правителей, а там у нее не было бы недостатка в телах и душах. Так она и растила меня — как новый горшок, в который потом посадит цветок. Даже имени не дала. Многие в городе знали, кто она такая, но никто и не думал помочь.

— Зачем ей нужен был Юкай? — сухо спросил Ши Мин.

— Зачем становиться наложницей, если можно стать молодым господином? — вопросом на вопрос ответила пленница с легкой насмешкой. — Здесь ее уважали, но никто не дал бы ей убивать, а каждая новая душа делает инструмент сильнее. Ее делает сильнее… и безумнее. Прикажи она в теле господина перерезать весь город — кто бы слово поперек сказал?

— Но Юкай никогда не знал ее. Он не мог стать ее… телом, — неловко выговорил Ши Мин. Старая и кровавая легенда об оружии, которое поможет уничтожить любого врага, разворачивалась перед ним и выставляла неприглядную изнанку.

Девчонка пожала плечами.

— Она уже совсем потеряла разум. Не все сосуды оставались полностью пусты. Иногда Безымянная начинала говорить разными голосами и на незнакомых языках, плакать, звать кого-то. Кто знает, сколько осколков других душ таскает она в себе? Даже ей уже неведомо. Молодой господин был слишком близко, а его возможности — слишком привлекательны. Говорят, именно она была первой среди этих песков и научила наш народ быть таким, какой он есть. Говорят — не знаю, правда ли это, — что именно она когда-то убила того, в чей храм вы вошли.

— Все древние храмы в песках строились во славу Поющего с ветром. — Ши Мин выпустил изрядно помятый край плаща и посмотрел на пленницу с недоумением. — Бога тяжело убить. Надеюсь, это всего лишь легенда.

— Но мы ведь убили ее? — В голосе Юкая звучала едва слышная нерешительность.

— Вы убили тело, — усмехнулась девушка, — дух все еще там. Зал удержит его и не даст уйти. Если бы я не увязалась за вами, меня уже притащили бы туда, и тогда мою душу вместе с разумом разорвало бы в клочья. Я не хочу терять себя. И становиться новой кожей для сумасшедшей тоже не хочу.

— Не думаю, что растила она только тебя. — Ши Мин глубоко вздохнул. Головная боль набирала силу. — Слишком велик риск.

Девчонка кивнула.

— Я была бы следующей, но не была единственной, — просто ответила она.

— Но мы разобрали этот зал, — пожал плечами Юкай. — Я сам проследил за тем, чтобы ни одной детали не осталось. Даже если эта женщина могла возродиться, теперь ей негде это сделать, верно?

Рыжая пожала плечами, отрешенно глядя в огонь.

Ши Мин бросил испытующий взгляд на пленницу, но больше не спросил ни о чем. Словно путники после долгой дороги, они увидели огоньки в окнах родного дома и вдруг оказались снова в исходной точке, отброшенные на огромное расстояние. Хотелось все сказанное назвать ложью и забыть, но девчонка не лгала, и это пугало больше всего.

Невозможно понять, убит ли враг, если жизнь его не заканчивается со смертью тела. Приходится жить с оглядкой, ожидая неведомого удара. Никто и никогда не делал инструментом собственное тело, Ши Мин не слышал о таком даже в самых древних легендах. Судьба под самый конец похода приберегла для них слишком древнюю и страшную загадку со стершимися строками — ни прочесть, ни отгадать.

Оставалось лишь надеяться, что обезумевший, сотканный из осколков дух Безымянной уже развеялся над бесконечными песками и более их не потревожит.

Глава 12

После разговора Ши Мин погрузился в глубокую задумчивость, словно отгородившись от окружающего мира. Юкай увел пленницу и вернулся обратно к костру. Принес еду, опасаясь нарушить тишину и стараясь двигаться как можно осторожнее, а потом украдкой уронил обрывок тонкой веревки на песок рядом с наставником.

— Ты помнишь всех, кого отправил вниз разбирать зал? — Ши Мин внезапно вынырнул из тяжелых дум, заинтересованно посматривая в сторону нескольких глубоких блюд, наполненных рисом, маринованными овощами и вяленым мясом.

Юкай нахмурился, наклонился к костру и украдкой перебросил почти все мясо в одно блюдо.

— Помню, — наконец ответил он, протягивая наполненную почти до краев увесистую тарелку.

Ши Мин принял еще исходящую паром еду и с подозрением покосился на Юкая:

— С каких это пор у нас стали прилично готовить, а не сбрасывать все в один котел, как корм для свиней? Еще и такими порциями?

Юноша передернул плечом, принимая совершенно незаинтересованный вид:

— Понятия не имею, мне было не до поваров. К чему теперь экономить, скоро дойдем до границы.

— Тебе пора отвыкать от старых привычек, — мягко заметил Ши Мин и пристроил тарелку прямо на коленях, в складках плаща. — Юноша должен чтить своего наставника, но ты уже взрослый. Наследный принц не кланяется маршалу… и не готовит для него еду.

— Я готовлю, — огрызнулся Юкай и сник под насмешливым взглядом. — Кому какая разница, что я делаю? Десять лет пройдет или тридцать, ты все равно останешься для меня наставником.

— Долгих лет жизни императору, но если он вдруг утомится и решит передать власть тебе, тоже станешь пропадать на кухне? — Ши Мин опустил голову, пряча улыбку. Стянутые повязкой волосы неровными прядями свесились вниз, скрывая его лицо. — Стану первым маршалом, которому прислуживает император.

— Мне было бы не стыдно, — проворчал Юкай и поджал губы. — Хочешь, чтобы я понаблюдал за всеми, кто находился в зале?

Ши Мин в задумчивости постучал кончиками пальцев по теплому выпуклому боку тарелки.

— Обязательно. Нельзя ничего исключать. Эта женщина может оказаться намного сильнее, чем мы предполагали. Мне не хочется притащить ее на хвосте. Какой бы она ни была, она все-таки женщина и многие годы провела в Локане. Вряд ли ей удастся влиться в ряды воинов и не вызвать никаких подозрений. Проследи за этим, только неявно. Расспроси всех по подозрению в воровстве, например. Все равно они половину украшений со стен по карманам растащили, я уверен. Надо не спугнуть ее раньше времени. А теперь доедай и рассказывай о количестве погибших и раненых.

Юкай только вздохнул и отставил едва ополовиненную тарелку в сторону. Тревога последних дней понемногу отступала, но тело не желало восстанавливать силы и еду принимало неохотно.

Невзирая на глубокую ночь, Ши Мин наотрез отказался возвращаться в повозку. Ему спокойнее было говорить на открытом пространстве, где к ним невозможно было подкрасться незамеченным. Рассказать об инструментах ему в любом случае придется, но этот рассказ неизбежно потянет за собой другое, личное, болезненное. Этого Ши Мину хотелось бы избежать, но не вышло. Если вдруг случится так, что путешественница по чужим телам все-таки встанет на их пути, — они должны быть готовы оба.

Не время думать, можно ли доверить такую информацию ученику. Не время скрывать и утаивать что-то друг от друга.

С тихим вздохом Ши Мин нащупал веревку и принялся быстро вязать узлы. Тонкие пальцы двигались отдельно от тела, как странный механизм; бесконечные повторения помогали ему упорядочить мысли и отрешиться, взглянуть на происходящее под другим углом.

Петля, узел, распустить.

И все-таки начало беседы он оттягивал как мог.

— Не боишься, что я сам могу быть захвачен? — внезапно спросил Юкай. Голос его звучал легко, несерьезно, но взгляд казался глубоким и неподвижным.

Наставник только презрительно фыркнул, закатив глаза:

— Я быстрее тебя пойму, если с тобой будет что-то не в порядке. Чего мне бояться?

Он тоже казался теперь несерьезным и легкомысленным, только пальцы двигались все быстрее и быстрее, словно вместо веревки Ши Мин сплетал собственные мысли воедино, устраняя любой хаос.

— Все дела мы успеем решить завтра. — Юкай с усилием отвел глаза. Горло саднило от долгого разговора, шум лагеря понемногу стихал, уступая место едва слышным ночным звукам пустыни. — Нужно отдохнуть.

— Завтра утром займись солдатами, сколько их? — Ши Мин осторожно потянулся, морщась от боли и стараясь не потревожить раны. — А я…

— А ты будешь лежать и дальше, — обрубил Юкай. Ощущение, что теперь он может повлиять на Ши Мина, заставить его растрачивать себя чуть меньше, растеклось изнутри незнакомым теплом. — Но сначала ты должен рассказать мне про инструменты.

Ши Мин впервые за вечер поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза, приподняв брови.

— Приказываешь? — наконец тяжело уронил он. Голос похолодел, становясь совсем чужим.

— Прошу, — поправил юноша, с тревогой наблюдая за подобравшимся наставником. Похоже, своими неосторожными словами он прищемил Ши Мину хвост.

Наставник неопределенно кивнул и выпрямился. Глаза, до этого чуть усталые, но по-прежнему яркие, вдруг превратились в два мутных стоячих болотца. Ни тепла, ни света, ни жизни в них не осталось.

— Есть одна практика, — неторопливо начал Ши Мин. — Она разбита на части, расписана в разных книгах и свитках. Чтобы собрать ее от начала до конца, требуется немало времени. Первым, кто владел инструментом, был наш небесный покровитель, Фэй Синь. Ты видел его статуи, одна из них стоит прямо у входа во дворец. Твой отец совсем не почитал его и предпочитал возносить молитвы основателю вашего рода, который, по слухам, тоже стал богом, но и у него не поднялась рука уничтожить статую покровителя. Его всегда изображают с небольшим эрху[1] в руках. Говорят, что он и принес это знание, пытаясь помочь людям в противостоянии с демонами. Изначально речь шла только о тех инструментах, что давали бы силу защитить, но позже…

Выдохнув так тяжело, словно ему не хватало воздуха, Ши Мин продолжил:

— Сам процесс довольно сложный, но в целом все происходит так — ты берешь что-то, что уже давно носишь с собой. Музыкальный инструмент, оружие — все, что будет удобно и к чему ты привязан. После некоторых изменений нужно найти духа и привязать его к инструменту. Уговорить, если в призрачной душе еще остались капли рассудка, или привязать насильно, и этот выбор очень важен. Потом придется напитывать инструмент силой. Собственной силой и кровью, так дается самая прочная связь и единение. Но можно и чужими жизнями. С таким инструментом ты обретешь огромную силу, но вся твоя жизнь превратится в бесконечную войну. Как только дух внутри окрепнет, он попытается завладеть твоим разумом. Тех, кто сходит с ума и уже не может контролировать свой инструмент, приходится убивать объединенными усилиями.

— Тогда зачем вообще создавать такое оружие? Уничтожишь ты врагов, а дальше что? Нельзя ведь просто сложить свой инструмент и жить спокойно, так?

— Жить спокойно, — усмехнулся Ши Мин, — сейчас и у простых людей не получается… Да, с того мгновения, когда дух привязан к предмету, между человеком и некими неведомыми силами заключается договор. Его не избежать и не отсрочить, а жизнь закончится безумием. Только богу удалось справиться с последствиями, но люди слабы.

— Зачем тогда он вообще принес эту технику? — Юкай отвел глаза: мерные, однообразные движения рук наставника завораживали, заставляли разум цепенеть. — Битвы с демонами…

— Звучит не слишком правдоподобно, но другой причины нет. Может, и богов никаких не было, откуда нам знать? Или демоны действительно истребляли человеческий род, а люди, получив технику, изменили ее до неузнаваемости и больше не могут найти утраченные знания. Все это произошло слишком давно.

— Какие силы может дать бесконечное перерождение из тела в тело? — Юкай воскресил в памяти хрупкую пожилую женщину. — Я не заметил в ней никаких особых умений.

— Однако меня она едва не убила, даже не выйдя за пределы города. — Ши Мин потер переносицу и с недоумением посмотрел на закончившуюся веревку. Туго затянутые узлы лежали на его коленях, похожие на небольшую кисть винограда. — Конечно, если верить ее словам. Это может быть ее единственной силой. Или одной из многих других сил, которыми она не воспользовалась. Или все это только цепь странных совпадений и несколько несвязных легенд.

Сквозь раздражение в голосе наставника звучало что-то, чего Юкай еще не слышал и не хотел бы слышать. Ши Мин упорно отводил глаза, стараясь выглядеть спокойным, но нервные движения пальцев выдавали его с головой.

Тоска — наконец подобрал нужное слово Юкай. Тоска.

— Откуда ты знаешь обо всем этом?

Ши Мин молчал. Молчал, словно забыв о разговоре или не зная, как рассказать о самом сложном выборе в его жизни.

— В последнюю неудавшуюся попытку свержения твоего отца, — начал он, старательно подбирая слова и избегая встревоженного янтарного взгляда, — человек, занимавший пост главнокомандующего… Тогда этот титул носил мой наставник. Он был одержим идеей создания такого инструмента и пытался сделать его на основе обрывков знаний. Титул позволял ему изучить многие тексты, недоступные для остальных людей, однако ничего не вышло. Если я все верно понял, то для создания подобного оружия нужна предрасположенность, духовные силы, но сейчас никто не занимается изучением таких тонких наук. Не знаю, существуют ли на самом деле эти духовные силы или дело совсем в другом… Но у него не получилось. Наставник был не последним человеком среди заговорщиков, отчасти даже вдохновлял их. Восстание, в котором участвуют такие чины, разгорается неудержимо, но это разгореться так и не успело — их раскрыли довольно быстро. Твой отец был опытен в делах такого рода и безжалостен, когда дело касалось власти. Командующего приговорили к казни. Немного позднее казнь заменили на изгнание. Его отправили в тот самый храм, в котором он должен был изыскивать и переписывать каждое слово о создании инструментов, не имея возможности самому обрести эту силу. Думаю, он и сейчас занят ровно тем же делом, поскольку покинуть стены храма он тоже не вправе.

Юкай выслушал молча, но с каждым словом взгляд его становился все тяжелее и отрешеннее.

— Если бы не инструменты, ты не рассказал бы мне, верно? — сухо спросил он и тут же склонил голову, словно очнувшись. — Сегодня мне придется просить прощения за многие слова, но я должен знать. Наказание смягчили из-за тебя? Какой ценой ты добился этого?

— Ценой? — негромко переспросил Ши Мин. Черты его лица разгладились и почти одновременно исказились, словно от боли. — Унижение, слухи, сплетни. Фамильное имение. Все деньги, которые достались мне от семьи. Долги. Все, что я смог собрать. Всё.

— Он стоил того? — Юкай сглотнул; в горле словно застрял колючий ком злости. — Род Ши был знатен и богат, но сейчас не осталось ничего. Я думал об этом, но так и не решился спросить. Этот человек стоил таких жертв?

— Близких не выбирают. — Ши Мин отвел взгляд. — Когда-то он взял за меня ответственность. Мои родители погибли, а я оказался никому не нужен. Застрял где-то между детством, которое разом закончилось, и взрослой жизнью, в которую боялся вступить… Он помог мне пойти дальше и несколько лет шел рядом. Я должен был отплатить ему по совести.

Ши Мин сидел на расстоянии вытянутой руки, но на самом деле его тут не было. Он оказался так далеко, что не дозваться, во временах своей растерянности и боли, отгородился незримой стеной. Эта стена была и препятствием, и броней, за которой никто ни разу не видел этого беспомощного, нежного и болезненного выражения лица. По ту сторону рядом с ним все еще оставался человек, о котором он пытался забыть и все еще помнил спустя столько лет. Человек, который причинил немыслимую боль, и теперь Юкай острее чувствовал, где завязался самый тугой узел: Ши Мин должен был осудить своего наставника за предательство и наверняка осудил, только вот разве осуждение могло стереть родство, доверие, чувство уважения? Не стерло, только больше запутало, навесив двойную вину. Какой выбор ни сделай, все равно он окажется неправильным.

— Идем спать, — ровно проговорил Ши Мин и потер глаза кончиками пальцев. Лицо его по-прежнему выглядело совсем иначе — беспомощнее, словно теперь и Юкаю ненадолго разрешили заглянуть за броню. — У нас еще будет время поговорить. Не думай об этом слишком много.

— Я думаю не о прошлом, — совсем тихо отозвался Юкай. — Я думаю, каково было бы мне, если бы ты пошел против моего брата.

— Что за глупости, — фыркнул Ши Мин и резко выпрямился; от этого движения плащ сполз на землю. — Зачем мне идти против императора? Никто лучше меня не знает, чем это обернется.

— Но ты ведь помог Цзыяну завоевать трон, — упрямо продолжил Юкай. — Он не смог бы сделать это один, без поддержки. Поддержки людей, облеченных властью и сейчас сохранивших свои титулы, а таких после правления отца осталось немного. Я не настолько глуп.

Ши Мин покосился на мрачного ученика с укором, но невольно смягчился.

— И зачем тебе думать о таком посреди ночи? — негромко спросил он и вздохнул. — Клянусь, я ничего не замышляю против нынешнего императора. Раз уж я ему помог, то зачем мне теперь идти против? Такие игры кажутся привлекательными в юности, но где-то после двадцати совсем теряют свою прелесть…

— Я говорил не о том, — замявшись, Юкай спешно поднялся на ноги. — Уже слишком поздно.

— Сядь и договаривай.

От холодного тона Юкай замер и опустился на песок неловко, будто ноги внезапно подломились.

— Это похоже на обвинение в измене, — заметил Ши Мин уже обычным своим тоном, но взгляд остался темным, холодным. — И я не понимаю, чем вызвал такие подозрения.

— Это не подозрения. — Юкай судорожно пытался найти нужные слова, но, как назло, все фразы выходили неверными, как будто смысл в них терялся. — Я подумал о том, как мне пришлось бы выбирать между верностью ему и тебе, и это слишком… это так неправильно, что даже мысли об этом причиняют боль.

Глаза Ши Мина перестали напоминать обломки темного льда. Подобрав с песка свой плащ, он проговорил торжественно, скрывая улыбку:

— Обещаю никогда не ставить тебя перед таким выбором.

Глава 13

Первым признаком близости границы стали кустарники. Уродливые, изломанные жаром, они безмолвной стражей сопровождали строй. Письма разослали заранее, и в столице уже наверняка кипела подготовка к торжественному приему.

И без того большое государство за несколько лет превратилось в огромную империю, но простые люди не понимали, какими усилиями на самом деле это было достигнуто и сколько придется еще приложить. Время войны растянулось бесконечно-алым полотном горя, решимости и боли, но спустя годы от него останутся только сухие строки об увеличении территории да о количестве погибших.

Причины всего этого безумия даже приближенные к императору назвать не могли, а таких было немного. Люди предпочитали не думать; это великое умение — не думать, если не можешь ничего изменить. Наблюдать за сложными временами куда спокойнее сквозь шелестящие страницы и пожелтевшие донесения, а не сквозь песчаные бури.

С самого утра среди солдат бродили странные слухи. Шепоток гулял над строем и обрастал все большим количеством подробностей, которые казались не слишком правдивыми. Множество скучающих людей, занятых только осмотром однообразных окрестностей да надоевших лиц вокруг, всегда найдут утешение в болтовне — особенно если дать им повод.

Десятки воинов наблюдали, как на рассвете изможденный маршал крался к ящерам, стараясь затеряться между проверяющими упряжь солдатами, но был изловлен, даже не дойдя до цели. Следом шел невозмутимый и мрачный младший Дракон, светоч и опора армии. Светоч и опора совершенно непочтительно ухватил Ши Мина поперек тела, словно нашкодившего ребенка, и потащил обратно к повозке, морщась от прицельных пинков и складных многоэтажных проклятий, которыми его награждали. Впрочем, даже в такой ситуации Ши Мин выглядел вполне достойно, улыбался всем миролюбиво и жажду кровавой расправы над обнаглевшим не в меру учеником успешно скрывал.

Однако солдаты наблюдать за странным зрелищем предпочли скрытно, справедливо страшась навлечь на себя гнев сразу двух опасных персон. Сегодня силы тех были явно неравны, перевес был в пользу молодого Дракона. Ши Мин уже не так молод, многажды ранен и ослаблен, да и могучим телосложением никогда не обладал.

Несколько позже Юкай покинул повозку, на ходу закрепляя ткань, скрывающую лицо. Жар слабел, песка становилось все меньше. Многие вовсе отказались от повязок, подставляя ветру иссушенные лица, но командующий почему-то решил снова ею воспользоваться.

Шепот полз по песку следом за строем солдат. Маршал Ши скор на расправу, и наверняка младший Дракон скрывает следы пощечины или полновесного удара, и кара настигла его совершенно заслуженно. Разве можно так обращаться с собственным наставником? Правду говорят: чем богаче человек, тем больше в нем бесстыдства и меньше почтения к старшим…

Юкай же по возвращении забрался на своего ящера, рассеянно коснулся правого уха и подозвал одного из воинов. По странному стечению обстоятельств, именно этот наделенный не самым великим умом парень отреагировал на утреннюю сцену удивленным восклицанием, которое услышали и Юкай, и Ши Мин.

Командующий заставил собеседника отъехать чуть в сторону от основных войск, и разговора между ними никто не услышал. Однако от чужих глаз не скрылось испуганное выражение лица солдата, а также его показное выворачивание карманов и сумки.

Люди заволновались. Кара настигала ни в чем не повинных людей, которые всего-то решили понаблюдать за любопытной сценой и совершенно ничего преступного не совершали!

Солдат вернулся в строй, трясясь попеременно от унижения и гнева, но о произошедшем молчал как рыба. Юкай же, словно вестник смерти, темным пятном скользил к следующей жертве.

Внезапно высокая широкоплечая фигура с прямой спиной и гордым профилем приобрела в глазах людей весьма зловещий вид.

Несмотря на необходимость проводить вместе многие годы, Юкай никогда не был близок с кем-то из солдат. Он прибегал к помощи адъютантов или Ши Мина, чтобы доносить приказы до подчиненных, но это не было признаком высокомерия или показной дистанции. Юноше действительно было сложно выносить общество посторонних людей, ему казалось, что они крадут его время бессмысленной болтовней. Что уж говорить о тех днях, когда он только принял должность, — тогда он даже представления не имел, каких команд и какого поведения от него ожидают. Дайте ребенку философские трактаты и заставьте его выступать перед взрослыми людьми, сведущими в науках, — разве не поднимут его на смех? Так и Юкай оказался совершенно не подготовлен к своей стремительной карьере и старался до поры не появляться перед своими людьми, изучая тактику. Теперь он и сам мог многому подчиненных научить, но привычка скрываться за чужими спинами осталась.

Допрос продолжался весь день. Иногда до солдат долетали обрывки рычащего низкого голоса с неприятными металлическими нотами, но смысла никто не смог разобрать. Чего ждать от принца, который казался непредсказуемым и себе на уме, они и предположить не могли.

К вечеру каждый воин успел вспомнить все свои грехи и непочтительные взгляды, мысленно попрощаться с родней и продумать план ночного побега.

Ши Мин сидел в повозке и старался носа наружу не показывать, страдальчески поглядывая через щель на полный провал своего ученика. Ненавязчивое наблюдение в его исполнении стало таинственной показательной поркой.

У Юкая действительно были проблемы с пониманием посторонних людей, а также того, какое впечатление он на них производит. Впрочем, о последствиях своих поступков он тоже не задумывался. Ши Мин до последнего надеялся, что у такого поведения все-таки есть причина, помимо несообразительности.

Впрочем, их обоих интересовал только результат, а не методы его достижения.

На следующее утро и наставник, и ученик снова ехали бок о бок, и ничто не напоминало о вчерашней ссоре. Только Ши Мин старался лишний раз не трогать поводья и позволял ящеру идти в привычном неспешном темпе. Любое движение вызывало натяжение кожи, испещренной поджившими ранами, спрятанными под повязками. Выигравший вчерашнюю битву Юкай старался держаться поближе и смотрел виновато.

— Даже не пытайся, — предостерег ученика Ши Мин. — Я не стану въезжать на наши земли в повозке. Мое отсутствие после ранений может привести к панике, слухи потом по всей стране расползутся. Еще не время меня хоронить, да и ящеры тут идут спокойно.

Стоило войску пересечь границу, как Ши Мин отдал приказ больше не держать пленницу в кандалах. Рыжеволосая девчонка, давно уже уговорившая стянуть тканый верх со своей повозки, свободе обрадовалась и принялась во весь голос распевать песни на незнакомом языке. Ритм она выстукивала ладонями и босыми пятками. На третьем повторе люди стали запоминать отдельные слова, а там, где не помнили, принимались монотонно мычать. Веселые песни в таком многоголосом исполнении превращались в жуткие магические напевы, но это никого не смущало.

— Зачем ты ее отпустил? — Юкай оглянулся на хвост из повозок. Ветер доносил нестройный хор голосов. — Мы не можем ей верить.

— Большая часть того, о чем она говорит, все-таки правдива, — задумчиво обронил Ши Мин и тоже прислушался. — И совпадает с тем, что я знаю. Но держать ее в кандалах теперь глупо. Если она и вправду вместилище чужой души, то никак не повредит нам по дороге. Если просто девчонка, то не повредит тем более.

— Она может отравить пищу.

— Не станет, — отмахнулся Ши Мин и с отвращением посмотрел на свои неподвязанные рукава, в долгом пути истершиеся по краю до торчащих ниток. — Дух постарается до последнего скрывать свое присутствие и вредить не будет. Ей мало известно о мире за пределами пустыни. Вдруг у нас есть мастера, способные ее изгнать? Для девчонки вредить нам еще глупее. Она ведь выросла вовсе не во дворце и жизнь знает не с той стороны, с какой знаем ее мы. Она не сможет даже сбежать: земля чужая, никто не поможет. Еще и внешность приметная. Как думаешь, сколько мужчин помогут встречной симпатичной молодой госпоже, а сколько решат воспользоваться ее беззащитностью? Она понимает это и будет держаться рядом с нами.

— Люди иногда мстят ценой своей жизни, — напомнил Юкай. Медные волосы пленницы костром горели в потоке черноволосых солдат и буро-серых ящеров, привлекая взгляды. — А безумцев и вовсе не удастся понять.

Ши Мин покачал головой, но заготовленная речь так и осталась непроизнесенной. От движения одна из ран на спине разошлась и снова закровила, вниз по коже поползли горячие капли. Глядя на побледневшее лицо наставника, Юкай отвел глаза.

От злости на чужую безалаберность он самолично изловил и утащил Ши Мина в повозку, где наказал лежать и не вставать, но несколько швов во время борьбы разошлись. Юкай оказался в странном положении, когда приказ отдать мог, но подчиняться ему никто не собирался. Благоразумие Ши Мина распространялось сколь угодно далеко, пока это не касалось его здоровья: теперь его нельзя было удержать без вреда ранам, а уговоры не достигали цели. Оставалось только связать или тоже к повозке приковать, как пленника, но на такое Юкай пойти не мог. Что станет с войском, если принц безо всякого обвинения посадит маршала на цепь? Никто не поверит в искреннюю заботу…

— Ладно, делай что хочешь, — сдался он, с трудом вернувшись к теме разговора. — Но ночью я все-таки прикажу держать ее на цепи. Среди солдат я не нашел никого, кто может оказаться вместилищем.

Ши Мин насмешливо прищурился, но спорить не стал. Под его взглядом Юкай вдруг ощутил себя совсем маленьким и глупым.

После допроса он сложил многочисленные нефритовые амулеты со стен храма в отдельный сундук и испытал даже легкую оторопь. Как ловко нужно было орудовать подручными инструментами и обчистить храм, чтобы при постоянном наблюдении никто не заметил кражи? Такого рода умения вызвали в нем опасения.

Каждый из допрашиваемых четко ответил на незначительные вопросы, связанные с прошлыми походами, — вопросы были полностью заслугой Ши Мина, сам Юкай таких деталей их быта в голове не удержал бы. Ни один человек не вызвал в нем ни малейших подозрений. Краем глаза он продолжал посматривать на них, стараясь подметить неловкость в верховой езде или путаницу в обмундировании, но ничего странного не видел.

Украденное письмо брата к наставнику после долгих и мучительных раздумий он все-таки не открыл. Смял, повторяя заломы, и засунул к доспехам Ши Мина. Но вынудила его вовсе не проснувшаяся совесть.

Памятный разговор оставил внутри глубокую ноющую рану, возведя еще одну непреодолимую стену. Даже если Юкаю удастся обманом выведать какие-то подробности жизни Ши Мина, будет ли он на самом деле готов к ним? Не обернутся ли они еще более болезненными ударами?

Первую чахлую осеннюю зелень и утоптанную тропинку, постепенно превратившуюся в широкую дорогу, встречали криками. Рыжая пленница едва не вывалилась, попытавшись на ходу сорвать веточку с пропыленного придорожного куста, а потом долго зачарованно сгибала и разгибала тонкий коричневый прутик.

Граничащая с пустыней восточная часть страны была мало заселена, тяжелое дыхание раскаленных песков не останавливалось на той условной линии, которой два народа разделили свои территории. Здесь было мало воды и плодородной почвы, и только некрупные деревни встречали шествие уставших воинов.

Ши Мин смотрел на заброшенные, еще не успевшие обветшать дома, на одичалых собак и наглухо заколоченные ставни. Редкие жители выглядели не лучше измученных солнцем солдат: изможденные, с темными лицами и недобрым опасливым взором. Возле отживающей свое халупы ковырялся старик, прикрыв макушку потрепанной соломенной шляпой. Увидев усталое воинство, стянул узловатыми пальцами шляпу, сплюнул себе под ноги и скрылся в доме.

Все песни и шутки давно стихли, строй окутала неловкая тишина. Юкай с неподвижным лицом оглядел следы запустения.

— Окраины никогда не были богаты, — тихо проговорил Ши Мин, — здесь вырастить хоть какой-то урожай — уже чудо.

— Или таланты старшего брата не позволяют вести страну к процветанию, — Юкай говорил негромко и словно нехотя, но Ши Мин дернулся, оглядываясь на немного отставшего юношу.

За такие слова можно было не только жизнью поплатиться, но и весь свой род, близких и друзей превратить в изгоев. Еще при предыдущем правителе подобная фраза тянула на измену. Многого ли стоят семейные узы и кровь в борьбе за власть?

Ши Мин был не слишком доволен правлением нынешнего императора, но по крайней мере бессмысленных гонений и жестокости к своему народу за Ду Цзыяном замечено не было. Старший Дракон слыл просвещенным ученым, мягким и учтивым. Казалось даже, что ему не удастся удержать власть, с таким трудом завоеванную.

Какова же истинная причина войны? Уж не пришел ли император к такому же выводу?

Косо усмехнувшись, Ши Мин опустил глаза на мерно покачивающуюся шею ящера. Решение на долгие годы удалить из дворца всех, кто мог бы власть отобрать, включая младшего брата, сейчас выглядело продиктованным вовсе не заботой. Или годы бессмысленных боев исказили взор, или во всем происходящем спрятан куда больший смысл, чем казалось поначалу. Любой правитель готов жизнь положить за расширение территории и укрепление границ, ведь именно об этом напишут в летописях. Это зримое достижение, оправдание. Никто никогда не напишет о нищих окраинах и голодающих крестьянах, кому до них есть дело? Всегда кто-то голодает, какое отношение все это имеет к эпохам и императорам?

Теперь и в Юкае Ши Мин больше не мог разглядеть той собачьей преданности, которую младший Дракон год за годом выказывал старшему. Время ли сыграло свою роль, расстояние или разочарование, он не брался судить. Долгое время Ши Мин старался привить своему ученику здравый взгляд на мир, научить его смотреть на людей без пелены привязанности и любых других чувств, туманящих разум. В целом большого успеха добиться он не смог, и это стоило признать без огорчения. У Юкая впереди еще долгие годы, которые перекуют его характер, сдерут все лишнее и привнесут все больше простоты и строгости. Но и нынешний результат был тоже отчасти виной Ши Мина.

Юкай не был тем человеком, который легко простит или пойдет на сделку между умом и сердцем. Гибкости взглядов в перечне его достоинств не значилось, а уж юношеское желание делить все на свое и чужое, верное и неверное хлестало через край. Оставалось лишь надеяться, что остатки благоразумия и привязанности не дадут ему выступить с открытым недовольством против брата.

Мягкий, наполненный теплотой взгляд императора возник в памяти Ши Мина немым укором. Император был слаб, слишком добр и слишком неразумен. Он не смог достойно сберечь то, что досталось ему от предшественников, бросившись расширять границы. Он не смог быть жестче там, где это требовалось, тем самым не решая проблемы, а создавая новые. Ши Мин избегал слишком глубоко погружаться в политику, но все происходящее виделось ему в недобром свете. Даже если его рассуждения беспочвенны и за всем этим стоит хитроумный и растянутый во времени план, который приведет Лойцзы к процветанию, неужели нельзя было найти другие способы, кроме насилия?

Искусство войны давно изучено, однако и этим знанием император пренебрег. Все представленные ему планы по постепенному захвату он отмел одним махом. Честолюбие было тому виной или непомерная жадность, Ши Мин не решился гадать. Императора он знал давно и своими руками помогал ему подняться к вершинам власти, избегая смены династии, однако сейчас Ду Цзыян казался совсем другим человеком. Министры только кланялись, не осмеливаясь открыто выступать против. Редкие протестующие голоса быстро утихли.

Только вот министры остались во дворце — в спокойствии, сытости и безопасности. Никому Ши Мин не пожелал бы судьбы возложить власть на собственные плечи, но если предположить возможность передачи трона и сравнить двух братьев…

Разве Юкай не стал бы намного более достойным правителем?

Глава 14

Перед закатом небо затянуло тучами. Паутина темных ветвей разделяла мрачно-серое небо на сотни неравных осколков. Под ногами хлюпала перемешанная тысячами ног грязь, вдоль дороги полз стылый туман. Невнятный комок на обочине оказался промокшим крупным вороном; птица с хриплым карканьем взметнулась прямо перед проезжавшим строем, словно подав сигнал о появлении врага. Тяжелые ледяные капли застучали по плотной чешуе ящеров.

Пока Ши Мин предавался неспокойным мыслям о будущем страны, вытирая влагу с лица, Юкай уверенно свернул с дороги на едва заметной в ранних сумерках развилке.

Ящеры шли медленно, то и дело замирая, словно у них разом закончились силы. Накопленного за день тепла едва хватало, чтобы переставлять когтистые лапы.

Сойдя с дороги, воины принялись разбивать лагерь. По молчаливому согласию никто и не заикнулся о ночевке в ближайшей деревне — просить ночлега или еды у нищих жителей окраин было верхом бесстыдства. Юкай, перехватив поводья ящера Ши Мина, повел его за собой на ближайший холм.

— Пешком было бы быстрее, — проворчал наставник, глядя, как массивные животные не в лад замирают с поднятыми передними лапами, — куда мы идем?

Обернувшись, Юкай перекинул ногу через седло, спрыгнул на землю и указал на несколько небольших, заросших густым кустарником возвышенностей.

— Вон за тем холмом городок. — Ненадолго утихший дождь снова забарабанил по пыльной дороге. — Там должен быть постоялый двор.

Ши Мин поплотнее затянул пояс верхнего платья и поежился. После жара пустыни осень Лойцзы была неприветливой и хмурой. Поначалу прохлада и влажность казались благословенными, но ближе к ночи стылые пальцы ветра пробрались под одежду и щекотали кожу, вызывая крупную дрожь.

Дорога вильнула и взобралась на холм. Подъем казался бесконечным — ящеры вознамерились остановиться и уснуть прямо посреди пути вместе с седоками, невзирая на дождь.

С холма открылся вид на маленький сонный городок, окутанный тонкой пеленой тумана. В окнах крайних домов разгорались тусклые огни, похожие на блуждающие над болотом потерянные души. Широкая улица была темна и пустынна.

Над крыльцом постоялого двора висела криво приколоченная деревянная вывеска с едва различимым названием. Дверь протяжно скрипнула, с трудом поддаваясь, а надежные на первый взгляд ступени ощутимо прогнулись под тяжелыми шагами. Юкай распахнул дверь и пропустил Ши Мина вперед, коротко оглянувшись через плечо. Город показался ему заброшенным и холодным.

Зал был жарко натоплен и совершенно безлюден. Несколько массивных деревянных столов стояли в центре в окружении грубо сколоченных лавок, в дальнем углу теснились несколько маленьких столиков, отделенных тонкими плетеными перегородками.

Солнце не так давно скрылось за горизонтом. Даже в самых нищих и отдаленных деревнях жители собирались вечером, чтобы посидеть и обсудить новости перед сном. Здесь же тишину нарушал только монотонный звук сыплющихся на крышу капель.

Ши Мин, первым вошедший в зал, мимоходом смахнул рукавом тонкий налет пыли с ближайшего стола. Привлеченный шорохом и звуком шагов, со второго этажа выглянул хозяин. Его лицо смутно белело в полумраке лестницы, похожее на полную бледную луну. Увидев посетителей, он с негромким возгласом слетел со ступенек и согнулся в глубоком поклоне:

— Чего господа желают? Ужин, отдых, комнаты?

— Всего, — коротко отрезал Ши Мин и не глядя протянул руку назад. Юкай всунул ему в ладонь туго затянутый кошелек, сдерживая улыбку. — Комнаты, горячую воду, еду, чай.

Не сдержавшись, Юкай все-таки улыбнулся, но не стал отворачиваться. Ши Мин покосился на него и с ехидным выражением лица потряс кошель.

— Бедному нищему маршалу не сравниться с мощью рода Дракона.

— Наш род мало платит? — Юкай вздернул бровь и покачал головой с суровым видом. — По возвращении я обязательно подниму этот вопрос.

Хозяин постоялого двора жадно прислушивался к разговору, но старался удержать маску глуповатого радушия. Наверняка на следующий день беседа двух господ станет известна всему городу и поселится в сплетнях на ближайшие годы, но сейчас он не имел никакого права показывать свое любопытство. Господа уедут, и говорить о них можно будет что угодно, а пока лучше притвориться недалеким — с таких людей и спрос поменьше, и вредят им реже.

Отсчитав положенную плату, Ши Мин аккуратно положил монеты на стол и сунул кошелек обратно в руки ученика.

Удивительно, как в одном человеке может сочетаться безалаберность, неготовность признать ее в себе и отчаянное нежелание принимать чужую помощь. Нет, не чужую, мысленно поправил сам себя Юкай. Помощь тех, кто хочет ее оказать. От тех, кто помощи оказывать не желал, Ши Мин силком вытянет все — нужное, ненужное или нужное не ему и не сейчас, никакой разницы.

Постоялый двор сонно ежился в теплом свете свечей, отрезанный от мира пеленой дождя. Время здесь замерло и с любопытством сунуло нос под дощатый потолок, заинтересованно разглядывая назойливых посетителей.

Юкай первым ступил в одну из выделенных комнат и осмотрелся. Она выглядела совершенно нищей. Даже чистота не спасала скудость обстановки, однако тяготы походной жизни быстро избавляют людей от придирчивости.

Ши Мин вошел следом и рухнул прямо на кровать, не заботясь ни о пропыленной обуви, ни о мешающем обмундировании. Упал, широко раскинув руки, довольно вздохнул.

— Эта моя, перейди в следующую, будь так добр, — невнятно пробормотал он, не поднимая лица, — и дверь с той стороны закрой.

Юкай со страдальческим выражением посмотрел на пропыленные одежды и грязные подошвы сапог, но присел рядом на краю жесткой постели.

— Сначала вода, — со вздохом напомнил он. — Раз уж ты не способен позаботиться о себе сам, то я как почтительный ученик…

На последних словах Ши Мин фыркнул и зарылся в подушку лицом, заглушая смех.

— …обязан о тебе позаботиться, — с непроницаемым выражением лица закончил Юкай. Подумав мгновение, он неуверенно ухватился за пыльный сапог Ши Мина и попытался стянуть его. Нога немедленно пришла в движение и пнула воздух.

— Оставь в покое мою обувь, почтительный ученик! — раздраженно отмахнулся Ши Мин и переполз поближе к стене. — Вспоминал ли ты о почтении, пока тащил меня под мышкой, как нашкодившего щенка? Или когда лез очертя голову в подземелья? Не надо теперь делать покаянный вид и вспоминать о почтении! Думаешь, я без твоей помощи в бочке утону? Твое поведение выглядит насмешкой.

— Ты весь в повязках. Их придется снимать и делать перевязку заново, — напомнил Юкай. — Что ты собираешься с этим делать? Здешние слуги хорошо если с мытьем полов справляются, откуда им знать, как перевязывать твои раны?

Ши Мин возмущенно цыкнул, но промолчал.

Последние дни Юкай целенаправленно и с ослиным упрямством продолжал отодвигать его в сторону, будто решив разом довести наставника до бешенства сразу во всех вопросах. Но на людях оставался таким же, как и раньше, — не раболепным, но заботливым и почтительным юношей.

Наедине же спокойный и малоэмоциональный принц изменился до неузнаваемости. Ши Мин не брался судить, что вызвало столь разительные перемены, — возможно, страх, или смертельная опасность, которой обернулся последний бой, или тревога из-за Безымянной и ее непонятных умений… Однако с полным собственным бессилием он признавал, что кровь Драконов брала свое и в поведении Юкая все чаще проявлялась властность и даже некоторое безрассудство.

Пока наставник был прикован к постели, Юкай принимал доклады и отдавал распоряжения, не позволяя людям в последние дни потерять бдительность. Это было правильно, но теперь Ши Мин вполне мог вернуться к исполнению своих обязанностей, только вот этих обязанностей больше не было.

Неведомым образом все ниточки оказались в руках принца. Эти ниточки тяжело было свести в один узел, они рвались из рук, но с истинно драконьим упрямством Юкай тянул их на себя, приняв решение. Стоило бы радоваться, но пока получалось только грустить и смотреть, как очередной слишком рано повзрослевший юнец добровольно подставляет плечи под непомерную тяжесть, и гадать, когда эта тяжесть станет для него невыносимой.

Каждый подошедший с докладом воин чудом оказывался всегда напротив Юкая и никогда — рядом с Ши Мином. Вокруг него словно заворачивался тугой кокон, скрывающий от чужих глаз. Дел у Юкая становилось все больше, но даже от самых мелких своих обязанностей он уклоняться не желал. Еду для солдат готовили лагерные повара, для Ши Мина — собственноручно младший Дракон. И лекарства подносил, и повязки менял как исправный слуга. Да, такое бывало и раньше. Им часто приходилось полагаться только друг на друга, но теперь чужая забота душила и заставляла прятать глаза.

Когда-то император отправил младшего брата на воспитание, опасаясь врагов. Даже не убийства боясь, а того, что Юкая могут забрать и воспитать как покорную куклу, а после по всем правилам возвести на престол. И у Ши Мина с каждым днем на сердце становилось тяжелей.

С какой стороны ни посмотри, он вырастил и воспитал принца. Хотя такое настойчивое желание прислуживать и быть полезным было вполне в характере Юкая, но в чужих глазах это выглядело опасным.

Будто Ши Мин, воспользовавшись ситуацией, как раз и воспитал для себя покорного будущего императора.

Осознав опасность нынешнего своего положения, он пытался воззвать к гордости Юкая и запретить такие явные знаки уважения — и неуважения тоже, потому что все они показывали слишком близкое родство, почти зависимость. Однако сам Юкай ничего странного в своем поведении не видел и не желал вести себя сообразно своему титулу.

Только вот объяснить все от начала и до конца Ши Мин не мог. Не хватало ему смелости прийти к Юкаю и рассказать, что своим поведением он подтверждает страхи старшего брата. Император на первый взгляд был милостив и добр, но что происходило в его разуме, угадать было невозможно. Если там, в этой украшенной драгоценным венцом голове, зародились честолюбивые планы полмира собрать под своей рукой, то почему бы не зародиться и тревоге из-за заполучившего слишком большую власть маршала, за спиной которого не только войско стоит, но и наследник?

От этих мыслей голова начинала пульсировать болью. Глядя на лицо Юкая, Ши Мин мог надеяться только на крепкую память императора и его благодарность. Иначе вместо дома и жены в конце пути маршала встретит или публичная казнь, или тихая смерть от рук убийц.

— Что собираешься делать с девушкой? После того как мы вернемся домой? — Юкай переменил тему, с каким-то новым чувством выговаривая слова о доме. Ведь у них есть дом, только воспоминания о нем понемногу затянуло пылью. — Пристроишь служанкой?

Ши Мин замялся. Потом неохотно бросил короткое «нет» и снова замолк, будто избегая разговора.

— Тогда что? — Юкай едва заметно напрягся. Наличие этой опасной подозрительной рыжей пленницы рядом с ними недопустимо, и терпеть ее он не станет. Даже думать не хотелось, какой хаос она внесет в размеренный быт, сколько отнимет времени и какой устроит шум.

А уж за некоторые намеки на его, Юкая, ненадежность и глупость, девчонку и вовсе хочется потерять по дороге. Оставить бы ее в первой попавшейся деревне или в колодец скинуть на всякий случай. Пусть слова ее были отчасти правдивыми, но от этого становилось только обиднее.

— Она же в наложницы хотела. Вот и подарим твоему брату, — Ши Мин перевернулся на спину, — ему уже давно пора гаремом обзаводиться.

— Брату? — Юкай затряс головой. — А если она опасна? А если она и правда одержима, то что тогда? Мы же своими руками…

— Ты говорил с ней? — перебил его Ши Мин и приподнялся, болезненно морщась. — Я не верю, что в ней есть что-то еще, кроме богами данной души. Конечно, достоинствами она обладает сомнительными, но они помогли ей выжить. И актерский талант, и умение постоять за себя — не такая уж диковинка. Тем более у нас есть еще время, чтобы проверить ее любыми способами, которые нам в голову придут.

Короткий стук прервал разговор. Юкай с раздражением покосился на дверь и поднялся на ноги.

— Поговорим об этом позже. Бинты я захватил, сейчас срежем старые… — Впустив слугу, он деловито закопался в собственную поясную сумку, с которой в последнее время не расставался.

Вошедший следом хозяин внес поднос с немудреным ужином и рассыпался в извинениях, сетуя на безденежье и поздний час. На обоих постояльцев он продолжал коситься с плохо скрытым интересом.

Ши Мин продолжал лежать, раскинувшись на кровати, и наблюдал за суетящимся хозяином. «Каждый из нас занят своим делом, — думал он лениво, — и нет никакой разницы, что дела эти настолько разные: вести в бой или давать ночлег, управлять войском или подгонять слуг, чтобы поскорее согрели воду. Из таких крошечных песчинок складывается порядок, а порядок неизменно ведет к процветанию». Только вот в этот раз хаос распространяется с самой вершины, и спасения от него нет; некоторые песчинки желали бы оказаться как можно дальше от дворца и каждое утро наблюдать рассвет над безлюдным полем, а не ряды закованных в доспехи солдат.

В комнату вкатили бочку. Бочка оказалась настолько темной и старой, что Юкай несколько раз с силой ударил по деревянному боку, проверяя ее на прочность. Плотное дерево отозвалось сердитым гулом. В несколько подходов ее заполнили водой, над отполированными до блеска краями повисла дымка пара.

Хозяин вышел, плотно притворив за собой дверь, и в голову Юкая тут же полетел брошенный меткой рукой потертый сапог. Едва увернувшись, наследник династии выронил заготовленные повязки на постель и отступил в угол.

— Выметайся, — коротко заявил Ши Мин и содрал второй сапог. — Займи другую комнату, попроси себе другую бочку и оставь меня в покое. И бинты тоже оставь.

— Ты отобрал у меня кошелек, — Юкай пожал плечами и пригнулся, прячась за бочкой. Второй сапог просвистел мимо и стукнул о стену. — Все еще злишься на меня? Я ведь попросил прощения.

— А я заплатил твоими деньгами за две комнаты. Не благодари, — невнятно проговорил Ши Мин в подушку и зевнул. — И кошелек давно вернул.

Бросив последний взгляд на сонного наставника, Юкай коротко поклонился, вышел и плотно притворил дверь.

Глава 15

Столица встречала их как героев. Жители выстроились вдоль дороги, образовав длинный коридор прямо за воротами; редкая цепь императорских гвардейцев удерживала людей, не давая им попасть под лапы ящеров.

Вся эта толпа приветственно гудела. В первом ряду стояли разряженные и смущенные девушки с корзинами. Попасть сюда наверняка стало большой честью, и держались они немного скованно, но послушно бросали солдатам крошечные букетики, спелые фрукты и надушенные платки. Нежные бутоны сыпались в грязь и превращались в однотонное бурое месиво, успевая лишь ненадолго блеснуть многоцветьем; один хрупкий розовый лепесток, подхваченный ветром, приземлился прямо на шею ящеру Юкая.

Уставшие, исхудавшие, потрепанные воины не ощущали в себе ни сил нести знамя героизма, ни гордости. Огромное дело, совершенное их руками и ценой пролитой крови, слова, которые они не успели сказать навсегда ушедшим, — все слилось, смешалось, стало воспоминанием. Одни улыбались, радуясь вниманию, как дети яркому празднику, другие отводили глаза. Несколько лет потеряно. Пусть они не имели большого значения в сравнении со всей жизнью, однако уезжали воины из одного времени, а вернулись совсем в другое. Вернулись, и сами став другими, и понемногу сквозь радость возвращения начало проступать странное чувство неприкаянности. Люди тут сходились и расставались, рождались и умирали. Солдаты же успели позабыть и дом, и мирные ночи, теперь им придется отвыкать от постоянной тревоги и заново учиться жить в этом новом мире.

Ши Мин в седле держался немного неловко, иногда взмахивая рукой в ответ на приветственные крики. Лицо его было бесстрастно, но в глазах застыло беспокойство. Исцарапанный, продырявленный кожаный нагрудник сменило простое, но чистое темно-синее платье. Юкай то и дело косился на молчаливого наставника, даже не скрывая своего пристального внимания: неустойчивая посадка Ши Мина в седле напоминала о падении с ящера и многочисленных ранах, которые до сих пор не успели зажить.

Возвращаться с победой, но в повозке упрямый маршал не согласился и за одно только робкое предложение наградил Юкая таким взглядом, что тот замолк до самого вечера и старался на глаза лишний раз не попадаться. Все уговоры и увещевания Ши Мин мог выслушать со снисходительным видом, но только не теперь, когда долгий путь подошел к концу. Словно ставя точку после длинного письма, он желал вернуться во всем блеске великолепия, даже если после упадет замертво на пороге собственного дома.

Ши Мин о переживаниях ученика знал, но значения им старался не придавать. Каким бы ни было состояние его здоровья, он все еще распоряжался собой и не собирался становиться обузой, тем более что наследников у него не было. Он и раньше думал, что возлагать ответственность за себя в преклонных годах на Юкая будет слишком наивно. Со временем Ши Мин припомнил, что маршалы до старости доживают редко и чаще всего погибают в бою, после чего полностью успокоился.

Позже ему придется расплатиться за пренебрежение своим здоровьем, но не сейчас, когда людям требовалась хоть капля уверенности и радости. Столица должна видеть блеск и величие, а не толпу истерзанных, усталых, встревоженных воинов.

Выпрямившись в седле, Ши Мин коротко оглянулся на длинную змею войска, вползающую в ворота позади него.

— Сколько положено каждому?

Голос Юкая прозвучал слишком мрачно на фоне всеобщего празднества.

— Помимо ежемесячной нормы? Немало. — Ши Мин покосился на ученика и вздохнул. Говорить слишком громко они опасались, но разделяющее ящеров расстояние и гомон толпы вынуждали повышать голос. — Часть покроет дань с завоеванных земель.

— От этой войны никакого толка, — проворчал Юкай, наклонился и подхватил летящее к нему яблоко. Девушка, неловким движением запустившая фрукт над строем, громко ахнула и прижала ладони к щекам. Соседка локтем подтолкнула смущенную подругу и всунула ей в руки цветы. — В Локане есть золото, в Хаттаре — ящеры, но сколько ящеров придется потребовать, чтобы восполнить потраченные средства?

— Это не нам решать, — отмахнулся Ши Мин. — Не бери на себя больше, чем можешь унести. Пусть выкручиваются министры.

— Шен Гуо — вотчина дикарей, — продолжил Юкай и рассеянно обтер яблоко о рукав. — Что они пришлют нам, головы врагов? Криво выкованные ножи? Мы будто повесили себе на шею еще десяток беспомощных калек, которых тоже надо кормить.

— Будь благоразумнее, — холодно бросил Ши Мин.

Под пламенеющим взглядом девушек Юкай передернул плечами, с хрустом вонзил зубы в желто-розовый бок фрукта и наконец замолчал. Ши Мин снова оглянулся, лицо у него осталось доброжелательно-равнодушным, но взгляд из-под ресниц казался слишком уж цепким.

Шум скрыл их разговор от чужих любопытных ушей, но на душе все равно было неспокойно.

Девушка, до дрожи крепко сжимающая крохотный букет, наконец решилась и бросила цветы. Ее расшитые рукава знаменами взлетели в воздух, привлекая всеобщее внимание: юная горожанка выглядела благовоспитанной наследницей богатого рода, и такое открытое выражение чувств далось ей нелегко.

Пока Юкай смотрел на летящий в его сторону букетик простых бледно-голубых цветов, решая, стоит увернуться или все-таки поймать, узкая ладонь перехватила тонкие стебельки в воздухе.

Ши Мин пропустил между пальцев светлую ленту, которой девушка перевязала букет, прижал цветы к груди и слегка поклонился, опустив ресницы и приподняв уголки губ. Голубые цветы, темно-синее платье и иссиня-черные густые пряди волос сложились в такую прекрасную картину, что по ряду девушек пробежал гул, больше похожий на стон.

— Поймаешь что-нибудь еще, и завтра же твой брат отправит к ней дары, — сквозь зубы процедил Ши Мин и прикрепил букет к поясу, связав концы ленты с кожаным шнуром. — Захотел завести наложницу или снова позабыл все правила?

— Наложницу? — переспросил Юкай и отбросил в сторону надкусанное яблоко. — О чем ты? Все ловят…

Не договорив, он осекся. Некоторые воины и правда ловили фрукты, но не смотрели на лица девушек, а букеты с платками и вовсе впустую сыпались на землю.

— Ты ее заметил, выделил из толпы, — сухо перечислил Ши Мин. — Ешь яблоко, глядя в глаза. Даже зверь твой замедлил шаг. О чем еще могла думать бедная девушка? Букет тебе в руки — это уже открытое предложение, которое ты едва не принял. А потом снова спрашивал бы меня, кто эти люди и какую такую договоренность они имеют в виду?

— Слишком сложно, — проворчал Юкай и опустил голову. — Мы столько лет провели вдали от дворца, зачем мне все это помнить?

— Затем, что мы уже вернулись! — Теперь уже в руки Ши Мину полетела спелая слива, но он ловко уклонился. Стукнувшись о спину ящера, фрукт свалился на землю и исчез под десятками массивных лап. — Именно ты теперь станешь самым завидным женихом после самого императора, так что лучше выучи все эти правила и соблюдай их. Девушки могут быть опасны, но куда опаснее их отцы, готовые на все ради связей с правящим родом. Об этом я говорю на собственном опыте — когда-то и я считался таким женихом, но теперь далеко не так богат и молод…

Юкай зло фыркнул. На расстоянии вытянутой руки ему были видны и небольшие пятна обгоревшей сухой кожи, и несколько тонких морщинок в уголках глаз. Однако назвать наставника немолодым у него не повернулся бы язык; быть может, в глазах юных невест все выглядело несколько иначе.

— Будь ты женат, они вели бы себя так же, — пробормотал он себе под нос, но Ши Мин услышал и развернулся всем телом, рассеянно обрывая лепестки с букета на поясе.

— Разумеется, — спокойно согласился он. — Но не строили бы иллюзий. Я предпочту выбрать спутницу жизни самостоятельно или подчинюсь воле императора, а не полезу в сети интриг слишком много о себе возомнивших аристократов.

Тем временем неспешное движение строя унесло их далеко от того места, где замерли две девушки: одна выглядела разочарованной и прятала лицо за рукавом, другая утешала ее вполне искренне, но улыбалась с легким злорадством.

— Посмотри на людей, — негромко, почти не разжимая губ, проговорил Ши Мин и коротко кивнул, указывая направление.

Отвлеченный рядом гвардейцев и гомонящих девушек, Юкай не смотрел дальше первых рядов. Теперь же всмотрелся в толпу, следуя за взглядом наставника. Там, в самой глубине, к стенам домов и по углам жались какие-то оборванцы с темными лицами и повадками заправских ублюдков. Презрительные ухмылки, кривящиеся лица, перешептывания, грязная одежда. Никто не скрывал лица, не прятал глаз; вся эта толпа была пропитана презрением и ненавистью, как пропитывается дырявая обувь грязной дождевой водой.

При виде такого отношения, старательно задрапированного нежностью восторженных дев, Юкай стиснул зубы. Скользя взглядом по лицам, он отвлекся только на ощутимый тычок под ребра.

— От твоего гневного вида стены трескаются, — ехидно прошептал Ши Мин, — сделай нормальное лицо, будь добр. Сначала надо узнать, что здесь произошло. Не горячись.

Самому Ши Мину ни в чем разбираться не хотелось. Глядя на озлобленную толпу, он чувствовал только головную боль.

Императоры сменяли один другого, воевали, выдирая желанный трон, придумывали себе новые прекрасные титулы и принимались перекраивать мир. Только вот перекраивание мира — дело затратное, но кто же станет смотреть на цену, ведомый великой целью? Разве народ не для того, чтобы поддержать императора в его прекрасных стремлениях, безостановочно выкладывая из карманов последние деньги? Разве жалко ему, народу, своих сыновей, которые пожаром и потопом пройдут по вражеским землям? Война — дело выгодное, только вот далеко не для всех.

Императорская гвардия была создана исключительно для обороны дворца и защиты лично владыки. Значительная часть тех людей, кто обязан был следить за порядком в городах, сейчас возвращалась за спиной Ши Мина.

Что наросло по темным углам за несколько лет беззакония, вседозволенности, нищеты и ущемлений? Ши Мину отчаянно захотелось на покой прямо сейчас. Все лучше, чем опять исправлять последствия неловкой политики императора. В конце концов, в длинном перечне его обязанностей определенно не было ни строчки о работе нянькой для старшего Дракона! Однако если Ши Мин откажется выполнять эту работу, то она упадет на другие плечи.

Плечи были вполне широкими, только слишком уж юными для таких развлечений. Несмотря на то что сам Ши Мин примерно в те же годы получил титул и схожие обязанности, для Юкая он этой доли не хотел. Да и не верилось ему, что принц с подобным справится. Нет, Ши Мин что тогда, что сейчас не жаловал политические интриги и разбираться в них не желал, резонно рассудив, что и армии с него достаточно, но все-таки умел смягчать и сглаживать острые углы в силу своего характера и опыта. Юкай же воплощал в себе полную противоположность мягкости, деликатности и терпению. Мрачный нетерпеливый юноша с недобрыми глазами и сухой, часто отрывистой речью вряд ли станет разбираться в сложных проблемах и скорее отправит всех в темницу. Не ради того, чтобы люди пришли в себя и обдумали свое поведение, а чтобы шумели поменьше и под ногами не путались, докучливые до оскомины.

Подавив вздох, Ши Мин поднял глаза.

Дворец возвышался перед ними, окруженный высокой стеной. Это был город внутри города, со своей стражей, строгой системой управления и сложной сетью личных связей, подпитанных общими интересами, обидами и выгодой. Люди, глядящие на дворец снаружи, никогда не оценили бы красоты и стройности политических игр под золочеными островерхими крышами. Игр, исход которых определял жизнь всей империи.

Массивные ворота, украшенные резьбой, сегодня были приглашающе распахнуты.

Глава 16

Череда широких каменных лестниц казалась бесконечной. Серость камня под ногами только подчеркивала яркость самого дворца: высокие ярко-алые колонны, золотые и синие мозаичные узоры стен, сияющие крыши. Каждый следующий этаж был чуть меньше предыдущего. Первый, самый обширный, содержал залы для приемов и совещаний. Он изнутри и снаружи был украшен узорами, темно-золотыми и насыщенно-синими, но чем выше, тем светлее и ярче становились цвета. Заканчивался дворец седьмым этажом — небольшим, над которым изгибалась высокая крыша.

Тут никто не жил, хотя помещений было достаточно: императорские покои находились в Восточном дворце. Несмотря на кровавое убийство отца и братьев, переносить свои комнаты в другое место правитель отказался. Впрочем, только сам дворец достоверно знал, сколько же людей распрощалось с жизнью в его стенах.

После восхождения старшего брата Юкай получил в свое распоряжение уже не крошечную каморку между гаремом и комнатами слуг, а роскошные покои. Он уехал в старое поместье Ши Мина раньше, чем успел хотя бы осмотреть новое жилище, и ни разу не возвращался сюда. Никакого тепла к этому месту его сердце не сохранило, лишь холод и немного застарелого страха с того времени, когда приходилось прятаться по углам и избегать опасности.

Опасность была естественна, как воздух и вода, она подстерегала всех незаконнорожденных детей императора. Наложницы не гнушались травить друг друга, скидывать с лестниц или устраивать несчастные случаи на охоте, а уж чужих сыновей старались убить в первую очередь. Рождение младенца мужского пола всегда было благословением и добавляло немало власти даже самой никчемной наложнице.

Впрочем, с законными отпрысками могли поступать не менее жестоко. Две реки текли под одной крышей: интриги императора, его жены и верховных сановников расплавленным золотом заливали верхние этажи, а нижние покрывала благоуханная тьма вражды между наложницами, фаворитками и слугами. Иногда Юкаю казалось, что дворец представляет собой огромный лабиринт, в котором собрали ядовитых тварей со всего света.

Здесь он чувствовал себя неуместным, как простой глиняный горшок посреди тонкого фарфора. Принц в своем простом платье казался беднее распоследней кухарки, а богато разукрашенные стены будто не давали дышать полной грудью.

Ши Мину дворец был куда привычнее, но и он никакой любви к этому месту не питал. Как подхваченный ветром лепесток, его несло над землями родными и чужими, нигде не давая найти пристанище; для таких людей проще жить в лесной хижине, чем в окружении слуг.

И принцу, и маршалу пришлось спрятать подальше свое недовольство и остаться при дворе на несколько дней. Дело ведь и вправду было сделано, дело огромное и непредставимое, кажущееся невозможным, и теперь император желал лично поприветствовать их.

На постоялом дворе у самой столицы и Юкай, и Ши Мин сменили одежду, подобрав самое целое и чистое, что нашлось в изрядно потрепанных сумках. В этой же одежде их и повели на поклон к императору, едва позволив слезть с ящеров, — почетный караул уже ждал у дверей, готовый проводить дорогих гостей.

Коридоры оказались пустынны, только эхо вторило звуку торопливых шагов. В воздухе разливался сладковатый аромат благовоний, приставал к коже, насквозь пропитывал волосы; Ши Мин с легким отвращением припомнил, как в последний визит пропах этим сладким дымом до такой степени, что сам себе напоминал даму весьма легкого поведения из дорогого весеннего дома.

— Курятник, — мрачно буркнул Юкай и первым шагнул в зал. Оглянувшись, он нахмурился и отступил в сторону, пропуская наставника вперед.

Люди выстроились ровными рядами, склонив головы. Яркость их одежд была столь велика, что вызывала ощущение крика: казалось, каждый присутствующий поутру выбрал самый дорогой и многослойный наряд, не заботясь о вкусе или сдержанности. Не дворец, а огромная шкатулка, в которую хозяйка свалила вместе с драгоценностями потрепанные записки, дешевые бусы и засушенные цветы.

Ши Мин услышал тяжелый выдох за правым плечом, но не обернулся. Он с незаинтересованным видом окинул толпу взглядом и опустил ресницы, давая собранной из деталей картинке стать цельной.

Убранство дворца стало еще ярче и богаче, на одеждах министров прибавилось драгоценных камней, а шеи придворных дам едва ли не гнулись от украшений. Прежде присущее приближенным чувство меры и изящной простоты из моды явно вышло.

Лица стоящих в первом ряду министров по большей части были Ши Мину знакомы, но и здесь произошло множество изменений: на поясах некоторых молодых людей поблескивала черная подвеска с крылатым змеем, знаком ученых и советников. Однако никто до сих пор не заполучил серебряную подвеску. Видимо, император по-прежнему не нашел человека, достойного возглавить бесконечный дворцовый бардак.

Длинные письма, в которых Ши Мин получал новости из дворца, были всего лишь письмами и затрагивали основные изменения, упуская множество деталей. Теперь он никак не мог взять в толк, откуда у некоторых министров на поясе появились подвески с изображением крыс, собак и даже пауков. Раньше в ходу были лишь четыре узора: с изображением дракона, крылатого змея, тигра и черепахи.

Юкай тоже заметил появление новых подвесок и тихонько усмехнулся, рассматривая резного паука. Владелец его, молодой худощавый мужчина с изможденным лицом, от такого насмешливого внимания смутился и опустил глаза.

Несмотря на почтительную тишину, в рядах министров то и дело вспыхивали шепотки. Супруги их показали себя более сдержанными, но ярко горящие глаза не оставляли сомнений: сплетни по столице разойдутся в немыслимом количестве.

Почетный караул слуг остался у входа, и по живому коридору Ши Мину пришлось шагать в сопровождении принца. Только его безмолвное присутствие за правым плечом избавило от неловкости — взгляды дворцовых бездельников были куда острее взглядов врагов и солдат.

Трон возвышался на прямоугольной площадке, к нему с разных сторон вело несколько широких лестниц. Прямо за троном со стены свисали полосы ткани желтого цвета с киноварно-красными символами. С центра зала разобрать их не получалось, но с каждым шагом Ши Мин все отчетливей различал отдельные черточки и с некоторой оторопью сообразил, что полотнища оказались гигантскими защитными амулетами.

На троне неподвижно восседал император, старший Дракон династии, Ду Цзыян. Фигура его и пронзительный взгляд вызывали в душах трепет; со дня последней встречи правитель повзрослел и более не напоминал того уставшего и растерянного молодого мужчину, которого помнил Ши Мин.

Густого темно-фиолетового оттенка платье складками спускалось на пол, скрывая несколько ступеней под троном, расшитые золотом драконы мерцали на ткани живой чешуей. Длинные широкие рукава открывали украшенные браслетами узкие кисти рук; от мерцания драгоценных камней рябило в глазах. Темные волосы были убраны высоко, открывая широкий лоб и обнажая гладкую линию шеи; голову венчал императорский венец, с которого сияющей пеленой спускались нитки драгоценных бусин. На приближающихся людей император смотрел бесстрастно, не допуская и тени эмоций. Только глаза сияли все ярче да дрогнула линия крепко сжатых губ; он оставался неподвижным ровно до того момента, пока Юкай не остановился в нескольких метрах от него.

Закованный в дорогие шелка и тонкие перчатки, связанный тысячей правил и титулов, император поднялся с трона, подхватил длинные полы наряда и сбежал по ступеням, не колеблясь ни мгновения.

Толпа только глухо ахнула. Владыка же заключил младшего брата в крепкие объятия, не заботясь о собственном достоинстве.

Ши Мин слегка растерялся и отступил в сторону, пропуская императора. Тонкие шелка источали теплый и пряный аромат, а блеск драгоценностей на таком расстоянии показался вовсе невыносимым.

Старший Дракон всегда соблюдал все писаные и неписаные правила поведения, заботясь о собственной кристально чистой репутации, однако мужчина, обнимавший опешившего Юкая, совершенно забыл о церемониях. Веки его покраснели, а янтарные глаза казались потемневшими едва ли не до черноты.

Юкай, оправившийся от удивления, неловко обнял брата в ответ. На лице его застыло по-детски обескураженное выражение. Несмотря на близость между братьями, объятия никогда не были для них обычным делом.

Замерший с длинным свитком в руках пожилой распорядитель тихонько кашлянул. Император наконец выпустил Юкая из объятий, отступил на шаг, перевел взгляд на Ши Мина и поклонился, прижав ладони к груди.

Люди у стен склонили головы еще ниже, старательно делая вид, что ничего странного не происходит. Это была личная благодарность, не имеющая отношения к военным заслугам Ши Мина. Благодарность за то, что последний осколок семьи императора, последний близкий ему человек вернулся домой живым.

Распорядитель давно занимал свой пост и пришел в себя мгновенно. Не допуская больше никаких постыдных промашек, он встряхнул свитком и затянул перечисления многочисленных титулов императора, к которым после увеличения территорий прибавилось не менее двадцати новых. После поклона правитель быстрым шагом вернулся к трону и снова занял его, а церемония покатилась привычной дорогой.

В зале было жарко, множество запахов сплетались в сложную сеть, дразня привыкшего к чистому воздуху Ши Мина. Каждая повязка на нем приобрела вес толстой цепи, усталость растекалась по всему телу, но принимать благодарности полагалось стоя, да и сесть можно было разве что на пол.

«Когда-то такие игры занимали меня», — мимолетно подумал Ши Мин и покрепче стиснул зубы, сохраняя учтивое и доброжелательное выражение лица. Смертная скука и пустая трата времени, только и всего.

При дворе всегда было слишком много людей, и все они безуспешно маялись от безделья, выдумывая званые ужины и всевозможные развлечения.

Заметив в собственных мыслях едкий оттенок желчи, Ши Мин тихонько вздохнул и принялся искоса рассматривать яркие ряды знати. Взгляд его зацепился за высокую и тонкую фигуру, облаченную в вызывающе-роскошный серебристый наряд. Усеянные перстнями пальцы сжимали резной веер, скрывающий лицо; на такую дерзость в присутствии императора не осмеливались даже самые родовитые дамы. На поясе покачивалась серебристая подвеска с изображением черепахи, теряясь в многочисленных складках платья.

Костяные пластины веера наполовину сложились, открывая нежное женственное лицо, яркие темные глаза и лукавую улыбку на алых губах.

Ехидное создание выразительно пошевелило кончиками пальцев, приветствуя Ши Мина, и обольстительно улыбнулось, снова скрываясь за веером.

Ши Мин закатил глаза в ответ и тяжело вздохнул, делая вид, что впервые видит самого скандального министра Лойцзы. Ощущение безграничной скуки развеялось.

Император, все-таки не забывший об их долгом пути и скопившейся усталости, церемонию сильно сократил: взмахнул рукой и коротко кивнул Юкаю, дозволяя приблизиться к подножию трона. Едва дышащий от чувства собственной значимости слуга поднес на вытянутых руках длинные темные ножны. Черную рукоять меча, скрытого внутри, вкруговую охватывала узкая серебристая полоса.

— Ты показал себя достойным звания в этой долгой и важной битве, — в голосе императора звучала гордость, — отныне ты будешь носить не только звание главнокомандующего, но и звание маршала. Это оружие сопровождало самых отважных героев династии Ду. Теперь я вижу, что оно должно принадлежать тебе.

Мимолетно огладив гладкие ножны, император опустил меч на ладони преклонившего колени брата.

Ши Мин за своей наградой поднимался с тяжелым сердцем и опустился на колени, не поднимая глаз.

Император вложил в его руки массивную шкатулку, наклонился и заговорил негромко, не давая посторонним услышать свои слова:

— Внутри все бумаги на землю и дом. Он был построен за то время, что вы провели в походах. Этот дар — лишь малая часть моего долга перед тобой, Ши Мин. Завтра вечером я представлю вас, будьте готовы.

Слуги поднесли еще одну шкатулку, совсем крошечную. Император щелкнул замком, откинул крышку и вытащил ярко блеснувшее украшение. Семь ажурных, витиеватых золотых лепестков соединялись в прекрасный цветок, в центре которого сиял ограненный сапфир. Расстегнув застежку, Ду Цзыян осторожно закрепил изящную серьгу на ухе Ши Мина, скрыв оставшееся после ранения отверстие.

— Жизнь брата для меня бесценна, и я не знаю, чем мне отплатить за нее, — проговорил император. Ши Мин опустил голову, ощущая холод металла и непривычную тяжесть. — Взросление — сложное испытание, и мне пришлось разрываться между чувствами правителя и брата, отсылая Юкая в полный опасностей поход. Я освобождаю тебя от звания маршала. Ты заслужил отдых.

Император говорил едва слышно, и Юкай, до сих пор вынужденный стоять рядом на коленях с низко опущенной головой, мучительно прислушивался.

— Южный дворец отныне принадлежит главнокомандующему и маршалу Ду, — голос правителя снова набрал силу, — сегодня вы останетесь там, отдохнете перед завтрашней церемонией.

Опустившись на трон, он коротко взмахнул рукой, дав разрешение удалиться.

Юкай поднялся с колен, сжимая в руках ножны. Уставшие стоять подданные с легким гулом потянулись к выходу. Ши Мин, поддерживая шкатулку, спустился по лестнице и мгновенно исчез, подхваченный многоцветным течением. Распорядитель проводил последних гостей, вышел и притворил двери, оставив братьев наедине.

— Зачем нам новый дом? — напрямик спросил Юкай. Подойдя ближе, он опустился прямо на пол у трона, снизу вверх глядя на Ду Цзыяна. — Разве прошлый дом был плох?

— Он старый и крохотный. — Император протянул руку и разлохматил туго стянутые каштановые волосы Юкая. — Ши Мин заслужил достойное жилье. А тебе пора остаться во дворце и вникнуть во все изнутри.

— Мне неинтересно, что тут происходит. — Глаза Юкая холодно блеснули из-под густых ресниц. — Я не разбираюсь в политике. Маршалу ведь не нужно постоянно присутствовать во дворце? Я отправлюсь с ним.

Ду Цзыян глубоко вздохнул.

— Юкай, — начал он, — мне больше некому доверять и не на кого опереться. Я не собираюсь закрывать тебя во дворце, но тебе пора повзрослеть. Если со мной что-то случится, то мой титул примешь ты. Если у меня не будет детей, если мои дети будут слишком юны на момент моей смерти — венец перейдет тебе. В любом случае от тебя зависит слишком многое, понимаешь? Дай Ши Мину отдохнуть. Вам обоим пора начать жить своей жизнью.

Юкай отвел взгляд, сжав челюсти.

— Что такое? — Радужки обоих братьев были нечистого для Лойцзы, слишком светлого рыжевато-янтарного оттенка, но не было в них ничего общего, помимо цвета. Глаза старшего казались больше, светлее и лучились заботой, тогда как вытянутые холодные глаза Юкая полнились гулкой, тоскливой темнотой. — Расскажи. Если уж я не смогу помочь тебе, то кто сможет?

— Я не хочу оставлять его одного, — неуверенно произнес Юкай, впервые пытаясь высказать мучившие его чувства. Губы сжались в упрямую бледную линию. — Он едва не погиб там, он совсем не умеет о себе позаботиться.

Император рассмеялся с облегчением.

— Так вот отчего у тебя такой вид страдающий! Не переживай, он не будет одинок. Его невеста уже во дворце, и я уверен, что они смогут разделить жизнь на двоих и стать счастливыми. Разве он не сказал тебе?

Глава 17

Жизнь Юкая представляла собой прямую дорогу безо всяких развилок. У него был долг, смутный и не совсем понятный до сих пор, — долг наследника, которому в случае гибели императора придется занять престол. Он возник лишь из желания помочь брату, а политика до сих пор вызывала в юноше глухое, но явное отторжение. Позже добавились обязанности ученика, груз ответственности главнокомандующего… Вся эта тяжесть ощущалась чем-то огромным, но неосязаемым. Всегда были люди, которые говорили ему, как он должен поступить и на что обратить внимание. Были и свои мечты, но они остались такими смутными и неопределенными, как туман над рекой. Состояли они из неясных картин, капли неуверенности и веры, что судьба все-таки окажется к нему благосклонна.

Желания и чаяния Юкая были сосредоточены на самом себе. Ему хотелось доказать, что ценность его состоит не только из громкой фамилии и тени брата за плечами, что он способен на многое и без чужой помощи. Хотелось раз и навсегда показать Ши Мину, что детство давно позади. Дотянуться, встать рядом, оказаться равным и завоевать если не уважение, так хотя бы признание. Вырасти, не нуждаться больше в чужой помощи, в спасении, не совершать досадных ошибок.

Все эти мечты были неоформленными, полудетскими — восторг в чужих глазах, похвала, признание. Сейчас они постепенно таяли, открывая до времени скрытую пустоту.

Ду Цзыян говорил спокойно, ровно и обстоятельно. Объяснял, что все давно распланировано и складывается наилучшим образом; Юкай ощущал себя ребенком, которому лгут в лицо. Под ласковым взглядом янтарных глаз он с головой тонул в растерянности.

Смутные планы на будущее он никогда не связывал с определенными людьми. Но наставник всегда был в них — пусть тенью, ободряющим взглядом, одним присутствием, но всегда был.

Сейчас Юкаю казалось, что его обокрали. Обокрал по незнанию родной человек, не только лишая чего-то жизненно необходимого, но и походя, не глядя, вырвав кусочек еще не случившегося будущего.

Гомон в голове становился все громче, полностью заглушив голос Ду Цзыяна. Конечно, он желает наставнику счастья, только…

Только никогда не думал, что ради счастья им придется накрепко соединенную общую жизнь снова разорвать надвое.

Разве он, Юкай, еще кому-то нужен? Не как принц, не как возможный император, а просто как человек? Бестолковый, не слишком сообразительный, временами излишне мрачный — такой, какой он есть на самом деле? Кому же?

Даже брат предпочел отправить его взрослеть подальше. Не императору же возиться с подростковым упрямством! Если уж родному отцу Юкай не был нужен — достаточно видеть его раз в год, — так от кого же внимания тогда требовать?

Пусть Ши Мин тоже не по своей воле внимание свое отдавал, но ведь отдал, так много отдал, что на несколько лет Юкай даже успел позабыть о собственной ненужности. Не только наставник, но и отец, и брат, и друг — все роли достались одному человеку, а теперь этого человека надо отпустить.

И кто бы научил, как это сделать без мучительной, нутро раздирающей ревности и желания навсегда привязать к себе?

Неужели та девушка, которую предназначили Ши Мину в жены, другого жениха не найдет? За последние четыре года, Юкай мог поклясться, никаких любовных писем наставник не получал. Сговоренный брак — дело привычное, только обычно между собой уславливаются родители или старший семьи, если родителей в живых нет.

Но у Ши Мина никого не осталось, и сватовством занялся сам император. Тоже дело нередкое, и такое случалось. Юкаю просто нужно увидеть эту невесту. Узнать, достаточно ли она хороша, чтобы быть рядом с Ши Мином, больше ничего. Если уж она окажется доброй и заботливой, то Юкай постарается справиться со своей подозрительностью и пожелает им долгих лет брака, но глаз с нее не спустит. Пусть только посмеет оказаться непочтительной, жадной или доставлять наставнику проблемы! И дня не пройдет, как брак будет расторгнут.

Император молча смотрел на мрачное лицо Юкая, не делая попыток привлечь внимание. Несколько раз он пытался заговорить, но так и не смог произнести ни слова, только покрепче сплел пальцы и опустил голову.

— Я должен с ним поговорить, — наконец буркнул Юкай. — Если он не хочет этого брака, не заставляй его.

— Разве его можно к чему-то принудить? — вздохнул Ду Цзыян. — Поверь, если бы не хотелось ему, он бы тысячу разных отговорок нашел.

— Ему ведь может быть все равно. Тебе он не скажет правды, я… Я сам узнаю.

— Мне не скажет правды? — Ду Цзыян едва сдержал смех. От уголков глаз разбежались едва заметные морщинки. — Разве ты его плохо знаешь? Иногда он даже слишком честный! А уж заставить делать что-то против его воли и вовсе невозможно, мне ли не знать. Какую речь он держал после того, как я передал тебя ему на воспитание! Как только ни обозвал, невзирая на титул. Минут пятнадцать не мог успокоиться, доказывая, насколько непригоден к воспитанию детей… Хорошо, если хочешь узнать сам — найди его и спроси.

Погруженный в свои мысли, Юкай кивнул и торопливо вышел из зала. Проводив его взглядом, император переменился в лице, глядя вслед брату сосредоточенно и задумчиво. Оставшись в одиночестве, он рассеянно потер лоб и посмотрел на тонкие перчатки с таким странным выражением, будто впервые их увидел.

До самой ночи Юкай методично обшаривал каждый уголок. Множество людей видели наставника: служанка, приводившая в порядок покои Южного дворца, застала его покидающим комнаты; стража на входе видела, как он направлялся в сторону пруда, а потом вернулся обратно, но куда пошел после, никто не знал.

На ужине Ши Мин тоже не появился. Юкай впустую осмотрел зал, развернулся и вышел вон, не обращая внимания на любопытные взгляды и едва слышные шепотки. Наверняка до войны немногие министры обращали внимание на маленького сына рабыни и тем более не знали о его манерах, а позже могли только собирать слухи; теперь же им предстояло на собственном опыте убедиться, что такое по-настоящему невоспитанный родовитый юноша, облеченный властью.

Присутствующий в зале Ду Цзыян не стал заострять внимание на непочтительном поведении брата и только махнул рукой, порождая новую волну неодобрения. Если бы рядом с ним сейчас сидели преданные министры, то наверняка не удержались бы от уважительных, но тревожных речей. Разве можно так благоволить юнцам? Чем меньше свободы, тем лучше: только железная дисциплина способна выковать по-настоящему стальной характер будущего мужчины!

Возле прошлого императора вечно крутились такие заботливые и готовые поддержать советом. Их Ду Цзыян разогнал в первую очередь. Они поддерживали отца, поддержали его и готовы были перед кем угодно кланяться, и ладно бы ради процветания страны, но нет — старались они только ради собственного благоденствия. Жажду такого рода можно было понять, но не стоило принимать за верность.

Ду Цзыян мог посадить рядом с собой только двоих господ, но ни один из них не пожелал посетить ужин.

Юкай мчался по коридорам, не обращая никакого внимания на тревожные взгляды. Желание добиться ответа прямо сейчас, в эту же секунду, понемногу уступало место холодному бешенству. Никакой растерянности не осталось.

Найти и спросить, глядя в глаза: «Был ли я в твоих мыслях о будущем? На этой дороге, по которой ты пойдешь дальше, было ли рядом с тобой место для меня? Или путям нашим придется разойтись безвозвратно, потому что время пришло?»

Быть может, для наставника и правда счастьем будет возвращаться домой каждый вечер после несуетного дня во дворце, проводить время с женой и перед сном записывать истории о своих походах, вспоминая прошлое. Если об этом он и мечтал, то пусть скажет прямо, и Юкай отступит, только вот тот человек, с которым бок о бок провели они столько лет, просто не мог о таком мечтать!

Ши Мин каждый раз непременно ворчал, когда нужно было собираться в дорогу, и с тоской пытался припомнить, что ему может понадобиться и какие распоряжения отдать, и в пути иногда впадал в дурное расположение духа, но это было отчасти игрой. Однако стоило его запереть в четырех стенах, и от беспокойного человека остался только серый выгоревший силуэт да полные тоски глаза.

Каждый раз, стремясь за горизонт, Ши Мин надеялся что-то изменить, чтобы жизнь его проходила не зря. Так не будет ли почетный отдых для него страшнее казни и изгнания?

Некстати вспомнился Юкаю один из вечерних разговоров у стен Хабира уже перед самым возвращением.

— Если после войны брат скажет, что теперь ты свободен и волен делать что хочешь, — вполголоса спросил он наставника, оберегая окружавшую их тишину, — куда бы ты пошел? Что делал бы?

Ши Мин безучастно смотрел на костер. В широко распахнутых глазах отражалось пламя, и казалось, что смотрит он куда-то вглубь себя самого.

— Я поехал бы туда, где мы еще не были, — после недолгой заминки отозвался он, неосознанным жестом касаясь травмированного уха. — Дальше, как можно дальше. Чтобы идти по дорогам и видеть вокруг незнакомые горы или леса. Чтобы люди по пути смотрели на тебя с удивлением или с опаской, но не со страхом. Пройти безоружным как гость. Мы меняем границы стран, разрезая их снова и снова, делим на куски, но ведь в этом нет никакого толка. Мир прекрасен и без нас. Встречать рассветы, провожать закаты. Пожить где-то, где никто не поймет твоей речи. А после вернуться домой, чтобы не забыть… и снова уйти.

— В одиночку? Ты хотел бы пойти этим путем в одиночестве?

Разве мы не стали семьей?

Ши Мин неопределенно пожал плечами:

— Мои мечты не имеют никакого значения.

Слова, сказанные ночью, всегда кажутся честными и пронизаны безысходностью, словно весь запас лжи и притворства израсходован за день.

Юкай не повторил свой вопрос. Опустил глаза, словно разговор перестал его интересовать. Только пальцы сжались в кулак, мертвой хваткой удерживая внутри непрошеные слова и непочтительные, почти жалкие уговоры.

Может, наши мечты и правда не имеют никакого значения. Нам обоим предстоит делать то, что мы должны сделать, а все остальное…

Все остальное — только глупые сказки о свободе.

— А я хочу домой, — бесконечная растерянность и усталость выплеснулась в два коротких слова, скрывавших за собой тысячи дней и сотни боев. Ши Мин усмехнулся и тонкой веткой разворошил угли. Искры взметнулись в воздух роем огненных светлячков.

— Скоро у тебя будет новый дом. Тебе уже восемнадцать. Император представит тебя двору, а там и выгодный брак не за горами. — Голос наставника звучал легкомысленно, но горьковатые нотки разочарования то и дело прорывались наружу, с каждым сказанным словом становясь все заметнее. — У тебя есть надежда прожить жизнь с человеком, которого ты выберешь сам. Брат прислушается к твоему мнению.

Лениво наблюдавший за огнем Юкай медленно поднял голову. В длинных янтарных глазах застыло недоумение.

— Какой новый дом? — тихо спросил он, и взгляд его крючьями вцепился в лицо Ши Мина. Покрасневшие веки придавали юноше вид растерянный и беззащитный. От небрежной невнимательности его и следа не осталось. — Зачем мне другой дом?

— Ты все-таки брат императора и наследник, — напомнил наставник. Глаза ученика замерцали в неверном свете золотыми искрами, и вид его вдруг показался Ши Мину слишком уж напряженным. По позвоночнику поднялась волна мурашек, словно в присутствии опасного зверя. — Твоей задачей будет упрочить положение империи. Зачем тебе ютиться в старом доме, если весь дворец в твоем распоряжении?

— Мне не нужен другой дом, — отрезал Юкай и замолчал, больше не поднимая глаз. Он ведь только прежний успел полюбить и признать. Почему для других все это так просто? Дом — не просто любые стены и крыша, это намного больше, это как с частью себя расставаться.

В то время Ши Мин наверняка знал уже, почему же не нашел времени рассказать и о скором расставании, и о свадьбе? Почему сам Юкай решил не читать это проклятое письмо?

Пока Юкай в раздражении и отчаянии обыскивал каждый закоулок дворца, Ши Мин прятался в дальней беседке, затерянной в самом глухом углу сада, и ужинал двумя украденными на кухне пирожками. Сложившаяся ситуация требовала решения, но он его не видел. Как будто разбитое зеркало по кускам собирать, заранее зная, что пальцы разрежешь в кровь.

Ветер метался между деревьев, шелестел проржавевшей листвой и швырял под крышу горсти мелкой водяной мороси; издали доносилась перекличка стражей. Дворец готовился отойти ко сну, и Ши Мин как будто до сих пор не вернулся, остался где-то среди пустых дорог и пожелтевших холмов.

Темнота только увеличивала непривычное чувство полного одиночества.

Сначала он не нашел времени сообщить Юкаю о своей будущей женитьбе. Казалось, что все еще рано, потом — что не такое уж это и важное дело, подумаешь, годы идут, жизнь меняется, Юкай и сам вот-вот исчезнет, закрутившись в водовороте дворцовой взрослой жизни. Этим Ши Мин себя и утешал, стремясь спрятать собственное малодушие.

Когда-то он пообещал самому себе, что не оставит этого ребенка наедине с миром. Достаточно Юкаю судьба выдала неприкаянности. Первые месяцы в его доме мальчик и вовсе не говорил, обороняясь хмурым видом и колючим взглядом, и Ши Мин как умел показывал, что теперь между страшным миром и Юкаем есть еще одна заградительная полоса.

Пусть он не лучший наставник, но уж защитить как-нибудь сумеет.

Ши Мину все казалось, что вся эта ситуация разрешится сама собой. Казалось ровно до того момента, как Юкай, услышав слова брата, поднялся с колен, да так и остался — с потемневшим недоумевающим лицом. Даже не осознавая, что делает, Ши Мин поспешил покинуть зал, оглядываясь на напряженную спину ученика.

Несомненно, по возвращении Юкая ждет совсем другая жизнь. Уже потерявший юношескую неопределенность черт, он взрослел стремительно. Родной брат императора и наследник престола не может всю жизнь провести в полуразвалившейся халупе на попечении безалаберного маршала. Множество людей будет искать расположения молодого Дракона, надеясь выгадать для себя удачное будущее. Из нелюдимого парня, доверяющего только брату да отчасти наставнику, он наверняка скоро станет влиятельным молодым господином.

Все забудется как сон.

Никогда Ши Мин не считал себя героем или трусом. Девиз «умри, но сделай» он считал совершенной чушью, склоняясь скорее к «выживи, а потом попробуй еще раз», но неожиданно не смог найти в себе даже немного храбрости увидеться с Юкаем лицом к лицу. С личными отношениями всегда выходило куда сложнее, чем виделось на первый взгляд.

Влажный холод проник под одежду, заставляя покрыться мурашками занемевшие ноги. Ши Мин поплотнее завернулся в теплый плащ и прищурился, наблюдая за тающими среди ветвей золотыми огоньками окон. Иногда он казался себе разрисованной деревянной куклой на шарнирах, которую достают из сундука только по праздникам; так и маршала призывали в минуты опасности, войны или бедствия, позволяя снова стать живым.

Всю оставшуюся жизнь не удастся просидеть в беседке, но хотя бы до утра еще можно будет жить с ощущением, что ничего не изменилось. Порадоваться возвращению домой и сделать вид, что никаких перемен еще не случилось.

Иногда людям только и остается, что делать вид.

Глава 18

К рассвету Ши Мин замерз в продуваемой всеми ветрами беседке до стука зубов и решил блистать, сразив наповал первую же представленную даму. Ему не хотелось устраивать долгие торги и чувствовать себя несвежей рыбой, которую все никак не могут сбыть за полцены.

В зал он вошел, высоко подняв подбородок и расправив плечи. Ему нужно было произвести хорошее впечатление на невесту.

Хотел он брака или нет, не имело никакого значения. Не получится найти общий язык с этой девушкой — император найдет другую, благо недостатка в незамужних барышнях в империи не наблюдалось, а после войны далеко не все юноши вернулись домой. Есть ли смысл отбиваться, если в покое его не оставят все равно?

За Ши Мином след в след шла рыжеволосая девчонка, одетая в скромное бледно-голубое платье. Часть огненных прядей была сколота, остальные водопадом струились по спине. Широкий пояс туго стягивал узкую талию, из-под объемных рукавов выглядывали хрупкие запястья. Россыпь веснушек на носу, показавшаяся служанкам совершенно безобразным недостатком, была старательно забелена. Девочка была растеряна и вместе с тем преисполнена решимости. Несколько раз она порывалась заговорить, но осекалась; стоило бы завязать беседу первым, но к ее недомолвкам Ши Мин сейчас чувствовал только полное равнодушие.

Слуга, утром доставивший в комнату парадный наряд, успел выложить последние новости; такую болтливость Ши Мин всегда приветствовал. Всем известно, что только слуги знают совершенно все, хотя и трактуют неверно. Вот и в прошлую ночь во дворце творились удивительные вещи, которые прислуга успела заметить и даже обсудить.

И если в беготне Юкая — Ши Мин внутренне поежился — ничего странного не было, то вот последующий визит принца к будущей императорской наложнице вызывал вопросы. Неужели Юкай посреди ночи вспомнил о том, что девушку надо бы проверить? Или дело вовсе в другом?

Оглянувшись, Ши Мин перехватил перепуганный взгляд девчонки и устало качнул головой. О чем бы эти двое ни беседовали, Юкай не нашел причин придраться, иначе поутру будущую наложницу уже тащили бы вниз, в логово Черепахи.

В задумчивости ускорив шаг, Ши Мин не сразу сообразил, что девушка едва поспевает за ним. Он ненадолго остановился, поджидая ее, и вдруг подумал о том, что она и правда хороша собой, и характер огненный; могла ли такая заинтересовать нелюдимого Юкая?

Может, вся злость с его стороны была лишь неумением признать свои чувства и обычной юношеской робостью? Даже если так, он не должен вмешиваться, пока Юкай сам не попросит помощи.

В просторном зале вместо двух человек ожидали трое.

Император сменил наряд на менее официальный, по странному совпадению — того же оттенка осеннего неба, что и платье будущей наложницы. Он доброжелательно беседовал с девушкой, сидевшей перед ним на крошечной резной скамеечке.

Девушка была хрупкой, но высокой. Туго стянутые черные волосы украшала скромная заколка, бледная кожа казалась еще белее на фоне темно-серого, грозового оттенка простого платья. Сквозь тонкую ткань отчетливо проступали острые лопатки.

Возле трона стоял Юкай. Небрежно опершись о высокую спинку трона и скрестив руки на груди, он возвышался над левым плечом брата. Насыщенно-фиолетовый, императорских цветов наряд был настолько роскошным, что резало глаза. На фоне младшего брата Ду Цзыян в своем скромном одеянии был едва заметен. Казалось, что это Юкай на минутку уступил трон, позволив посидеть на нем кому-то из бедной родни.

Под длинными янтарными глазами залегли тени, еще сильнее подчеркивая отчужденное лицо. Младший Дракон смотрел на входящего наставника совершенно без выражения, как на чужака.

От этого взгляда внутри что-то неприятно сжалось.

Зол, понял Ши Мин. Очень, очень зол, практически в ярости; именно ярость парализовала его лицо, и только прищур глаз да кривящиеся губы выдавали бушующие чувства.

Император поднял глаза на вошедших. Брови его удивленно приподнялись.

Девчонка неосознанно вцепилась в рукав Ши Мина и задержала дыхание. К какому бы будущему ни готовила ее Безымянная, заставляя тренировать и тело, и мозг, но юная девушка осталась романтичной и падкой на красоту.

А император был красив. Ему исполнилось двадцать семь, он задержался на той тонкой границе, что отделяет зрелость от юности. В чертах скуластого лица отчетливее проступала кровь матери, наложницы из богами забытых земель; именно от нее передались правителю ямка на подбородке и крупные медово-янтарные глаза. Отцовская внешность же полностью досталась Юкаю, за исключением цвета глаз. Старший брат был изящнее и тоньше младшего, но никто не назвал бы его хрупким.

— Господин Ши, — поприветствовал Ши Мина император, с любопытством оглядывая рыжеволосую девушку, — я слышал, вы прибыли ко мне с подарком?

Девчонка выступила вперед, отчаянно краснея. Тонкая кожа легко выдавала ее смущение.

— Эта юная барышня приняла не самое последнее участие в спасении вашего брата. Смею надеяться, вы окажете ей свое покровительство. — Ши Мин учтиво сложил руки перед грудью и склонился в поклоне. Девчонка повторила его жест, наклонившись намного ниже.

Пока вошедшие обменивались приветствиями, будущая невеста продолжала сидеть неподвижно, терзая подол серого платья. Только после разрешения она неловко, боком, поднялась со скамьи и повернулась к Ши Мину. Хрупкое тело ее двигалось с какой-то надломленной грацией.

Первой мыслью, промелькнувшей в голове Ши Мина, стало одно слово.

Странная.

Узкое, вытянутое книзу лицо имело широкий лоб и раскосые, далеко расставленные глаза серо-серебристого оттенка — цвета отполированного клинка. Верхняя губа оказалась полнее нижней, придавая лицу немного обиженное выражение. Мига хватило, чтобы оценить и прямой взыскательный взгляд, и какую-то дикую гордость, и даже надменность.

И едва заметную неуверенность, с которой женщина приподнимала плечи, словно защищаясь. На вид ей было лет двадцать семь — двадцать восемь, никак не меньше: это было странно. Возраст далеко за гранью приличий, после двадцати трех чаще всего и свататься не пытались, только если родители девушки были очень богаты. Одежда чистая, но бедная, а нога — Ши Мин на мгновение опустил взгляд, оценивая чуть скособоченную фигуру, — не то при рождении повреждена, не то давно искалечена. Чем же удалось ей привлечь внимание императора?

Глаза.

Все закончилось так давно, что он и не подумал даже… Не серые, а серебристые, слишком светлые и переменчивые.

Сильная кровь продолжает проступать в наследниках даже спустя множество поколений. Плотно сжав зубы, Ши Мин поднял голову и взглянул на императора — доброжелательного, заботливого, застывшего в оковах массивного трона.

Ду Цзыян глаза не отвел.

«Значит, все-таки казнь», — с веселым удивлением признал Ши Мин. Неужели стоило тратить время на подобную ловушку? Или на самом деле никакой ловушки нет? Хорошо хоть Юкай слишком молод и не помнит о Быках, которых разорвал Дракон, иначе сегодня в этом зале разыгралась бы настоящая битва.

Но Юкай и без того исходил злобой, тяжелой и душной. Она мрачной тучей окутывала все тело, давила, расползалась все дальше и дальше, будто живое существо. Люди при появлении младшего Дракона боязливо затихали и отодвигались, справедливо опасаясь попасть под удар.

Весь вечер он прождал Ши Мина у дверей его комнаты, но так и не дождался. Негодование сменялось растерянностью, растерянность — беспокойством. В самый глухой ночной час Юкай понял, что Ши Мин попросту прячется и избегает встречи, и решил заняться другими делами.

Оставалось еще одно нерешенное дело, которое сейчас казалось крошечной занозой, уже не причиняющей боли. Но решить его требовалось еще вчера.

Сначала Юкай хотел сам отправиться на поиски рыжей, но вовремя остановил себя. Разумеется, никто и слова не скажет, если он посреди ночи наведается в комнаты рабыни, но еще даже не наложницы. Однако неизбежно пойдут слухи, которые в первую очередь повредят Цзыяну, а подводить брата совсем не хотелось.

Выбрав из двух зол меньшее, Юкай отправил слугу привести рабыню к нему в одну из комнат, призванную служить кабинетом. Такой поступок можно трактовать как официальный, и за дверью наверняка кто-то будет подслушивать…

Но вряд ли разговор займет много времени.

Девчонка выглядела немного лучше, чем в пустыне. Избавилась от спутанной гривы кос и нечесаных прядей, уложив волосы в тугую гладкую прическу, а вместо лохмотьев натянула скромное зеленоватое платье, но этого было недостаточно. Она все еще была занозой и вызывала раздражение.

Даже правила уже усвоила — смотрела в пол и остановилась ровно посреди комнаты, совсем как добропорядочная служанка. Скрыть рыжину волос — и никто не догадается, откуда она. Юкай подавил тяжелый вздох и постарался успокоиться.

— Можешь при мне не притворяться… — не договорив, он взмахнул рукой. Девушка бросила на него короткий взгляд из-под ресниц, по-прежнему не поднимая головы, и неохотно выпрямилась.

— Лучше я буду со всеми вести себя одинаково, чтобы быстрее привыкнуть, — спокойно заметила она. — Хочешь проверить меня или запугать? Не трудись. Я совсем не хочу вылететь из дворца и оказаться на улице, а домой мне теперь не вернуться.

— Ты не хочешь свободы?

— Какой такой свободы? — всплеснула руками невольница. — Когда я была свободна? Даже на улицах, где провела большую часть жизни, все знали, кто я такая. Никто не создавал мне проблем… Ну, никто из тех, кто был в своем уме. А кто я здесь? Куда мне идти? Быть наложницей императора — о таком я и не мечтала! Судя по тебе, он не будет слишком уродлив и стар, как-нибудь мы поладим.

Юкай в удивлении вскинул бровь.

— На самом деле я позвал тебя не за этим. Меня интересует один вопрос, — проговорил он и подался вперед, всматриваясь в зеленоватые глаза. — Твоя безумная бывшая госпожа… может вселиться только в человека?

Рабыня недоуменно моргнула. Ночь давно перевалила за середину, и сонливость брала свое, делая мысли неторопливыми.

— То есть не может ли она стать животным?..

— Животным, предметом, — перечислил Юкай и оскалился. — Хоть комаром. Только ли в человеческом теле она может обитать?

— Я не знаю, — с запинкой проговорила девушка. — Ей готовили тела, но ведь так было не всегда. Я все думала об этом, пока мы ехали сюда. Ведь ты ее убил, верно? Но неужели раньше никто такого не делал? Она жила долго.

— И кому-нибудь наверняка успела перейти дорогу, — закончил Юкай. — Погибала от чьих-то рук… но все равно выжила. Глупо надеяться, что именно я убил ее окончательно.

— Хорошо, что я остаюсь во дворце, — холодно проговорила девушка и передернула плечами. — Сюда будет не так легко попасть. Да и зачем выбирать меня, если вокруг теперь так много тел?..

Тревога, постоянно крутившаяся в голове, становилась все более плотной, будто грозовая туча. Юкай с легким отчаянием признал, что готов уничтожить вообще все, что было привезено из последнего похода: каждую мелочь, оружие, ящеров, даже одежду. Только начать придется с себя.

— Но в тело она не попадет без крови, — легко заметила рабыня и улыбнулась. — Иначе душу прежнюю не вынуть, это я точно знаю. Может, и можно перейти из чашки в книгу, а из ножа — в меч, но вот в человека попадешь только после оплаты кровью. Таков закон. И я не враг тебе, принц. Вы все-таки спасли меня, хотя ты по-прежнему кажешься мне слишком бестолковым.

— Иди уже, — рыкнул Юкай, — и если с братом что-нибудь…

— Не от моей руки, — твердо ответила девушка. Щеки ее едва заметно порозовели. — Я же видела… Если с ним или с наставником твоим что случится, так моя голова первая полетит. А она мне дорога. Добрых снов, принц.

После разговора Юкай разнервничался только сильнее. Несколько часов он бесцельно пытался придумать, как бы вычислить предмет, или человека, или животное, в которых могла вселиться безумная душа. По всему выходило, что способов таких нет и остается только держать ухо востро. С наложницы он тоже решил глаз не спускать. После долгих размышлений он понял, зачем наставник привез ее сюда: во дворце сотни внимательных глаз, и любое странное поведение мгновенно будет замечено. Лучше уж держать ее на виду, а не ссылать куда-нибудь в глушь. Кто знает, чем обернется такая ссылка, если внутри нее и впрямь живет Безымянная?

Окончательно распрощавшись со сном, он велел заранее приготовить самые роскошные наряды и долго выбирал, в чем посетить утренний прием. Его не звали, но и не впустить не могли.

Ему очень хотелось увидеть женщину, которая будет супругой Ши Мина. И очень хотелось показать, что ей лучше постараться и сделать жизнь наставника просто сказочной, потому что иначе он лично спросит с нее за каждый просчет.

Брат и правда не стал просить его удалиться, только удивленно покачал головой.

Когда в зале появилась невеста, у Юкая едва зубы в пыль не раскрошились.

Хрупкая фигурка брела, тяжело припадая на правую ногу. Увечье было давним и плохо залеченным, страшным даже для мужчины. Не худощавая — худая, так что едва кости не выпирали, она выглядела крайне болезненной. С лица не сходило выражение легкой надменности, а холодные глаза придавали сходство со змеей. Рост у нее тоже был неженский — наверняка будет даже выше Ши Мина, хоть и ненамного.

Разрешить брак с этой некрасивой, увечной, странной женщиной? Да никогда. Она совершенно не подходит!

А потом в зал вошел Ши Мин.

Юкай за последние годы привык к совсем другому наставнику — язвительному и решительному. С холодноватым взглядом, резкими жестами, пропыленными волосами и небрежным загаром. К воину, огрубевшему от бесконечных битв и лишений. Однако Ши Мин решил произвести на невесту наилучшее впечатление.

Невесомая струящаяся персиковая ткань охватывала узкую фигуру, трепетала от каждого движения. К лицу вернулась белизна и легкая неуловимая полуулыбка, а волосы сияли так, что в черной глади их можно было увидеть свое отражение.

Веки Ши Мина были едва тронуты золотистой краской, будто осыпавшаяся пыльца осела вокруг непроглядной ласковой темноты глаз. Ошеломленный, Юкай разом вспомнил все сплетни, что он слышал о наставнике. Говорить о Ши Мине в присутствии младшего Дракона решались немногие, однако сплетни носились в воздухе будто сами по себе. Краем уха он слышал, что покоренных сердец на счету Ши Мина было столько, что считать замучаешься. Никогда не веривший в эти россказни ученик внезапно осознал, что люди были недалеки от правды.

Даже немного недоговаривали.

Нежный золотой цветок на ухе наставника блестел так ярко, что приковывал взгляд снова и снова, не давая отвести глаз. Слишком вычурный, почти вульгарный, слишком неправильный. Эта рана не была позором или уродством, ее не нужно прятать, не нужно скрывать за этой дешевой золотой ширмой.

Юкай наклонился к уху брата и процедил холодно, отчеканивая каждое слово:

— Ты хочешь этим браком унизить его — или меня? Или самого себя?

Ду Цзыян с недоумением обернулся.

— Может, за нее дают целую страну? — Пальцы задрожали, и Юкай сжал их в кулак, наблюдая за медленно приближающимся Ши Мином и невольно понижая голос. — Каждый министр счастлив будет отдать свою дочь наставнику в жены, но ты выбрал ее?

— Это не тебе решать, — не менее холодно отозвался император и отвернулся, все свое внимание рассыпая вокруг Ши Мина и смущенной рыжеволосой рабыни.

Не дожидаясь окончания приема, Юкай спрыгнул с возвышения, не обратив внимания на лестницы, и покинул зал в сопровождении удивленных взглядов и глумливого хохота своих демонов.

Ты все еще не стал взрослым. Все еще не можешь ничего изменить, не можешь помочь, не можешь спасти. Твой удел — впустую щелкать зубами.

Глава 19

После заката Ду Цзыян направился в свои покои. Огромное количество бумажной работы приковывало его к рабочему столу едва ли не до рассвета. Сводки, списки погибших и нуждающихся в помощи из имперской казны собирались в огромные горы, грозящие похоронить уставшего императора под завалами. Донесения разведки стопками лежали вдоль стен, вопросы о введении новых налогов и схемы оружия понемногу перебирались в императорскую опочивальню и грозились разлететься по всему дворцу.

Если и удавалось отложить хотя бы часть работы, то немым укором совести являлись министры, а то и сам Мастер пыток покидал свои подземелья и принимался докучливо вещать об ответственности. Когда-то мечтавший занять трон Ду Цзыян теперь уже и не помнил, зачем хотел этого. Разве не проще было жить неприметным принцем, четвертым в постоянно удлиняющейся череде отцовских отпрысков?

Император тер то виски, то брови, сражаясь с усталостью. Если бы только не смерть отца и братьев, разве влез бы он в это неподъемное ярмо?

А теперь еще новое расстройство, да не одно.

Еще отцом Ду Цзыяна было подписано соглашение с южным прибрежным королевством Сибай. Небольшой клочок суши и десятки островов были ключом к выходу в крупнейшее Центральное море. У Лойцзы был свой выход к морю, но он представлял собой узкий пролив между чужими берегами с коварными течениями. Дно пролива было усеяно многочисленными подводными скалами. Лишь немногие местные капитаны на маленьких кораблях брались перевозить грузы, и широкая торговля водными путями была стране недоступна.

Со смертью старого императора страну охватил хаос, и все договоренности растаяли как дым. Соседи, в том числе и Сибай, просчитывали свою выгоду, раздумывая, поддержать ли притязания Ду Цзыяна, попытаться посадить на престол кого-то из своих людей или захватить агонизирующую страну.

Проблему необходимо было решать незамедлительно. Началась игра на опережение, и если бы Ду Цзыян затянул с войной, то пару лет спустя уже объединенный союз соседних стран пожаром прошел бы по его землям. С огромными потерями и усилиями, но империя смогла поглотить всех разобщенных соседей и при этом сама не развалиться на части.

Принцесса — наследница Сибая стала частым гостем в Лойцзы, а после завоевания первых трех соседних стран ее отец милостиво согласился обдумать предложение породниться.

Теперь брак можно считать решенным вопросом.

Преимущества нового положения были очевидны, а туманные, спутанные ощущения некой неправильности легко удавалось заглушить.

Император отодвинул несколько плотно сшитых между собой схем, в которых оружейники представляли оружие на основе привезенных из пустыни механизмов, и невольно прислушался. За дверью все еще было тихо.

Ши Мин и спешно привезенная из дальнего села Ху Янмей определенно поладят. Девушка была умна и знала, что со своими увечьями об удачном браке ей не стоит и мечтать. Конечно, пойдут слухи, наверняка кто-нибудь из стариков вспомнит серебряные глаза, но все это не имеет никакого значения. Заполучить последнюю выжившую девушку из предыдущей правящей династии было большим успехом.

Два древних рода сольются и породят новую ветвь, сильную и стойкую. Кровь играет огромное значение, и плоды этого слияния должны стать прекрасным подспорьем для трона. Править страной в одиночку было делом не только сложным, но и глупым. Трон должен иметь под собой надежное основание из преданных и надежных людей, а не балансировать на кончике иглы. Только со стороны такой брак и вправду мог смутить. Вот и в глазах Юкая все обернулось нелепой злой шуткой, унижением: как его драгоценного наставника посмели принуждать к такому неравному браку? Уму непостижимо.

Оставался только один нерешенный вопрос, и с какой стороны ни пытался к нему подобраться озадаченный Ду Цзыян, решения найти он не мог.

Эхом его мыслей за дверью раздался звук шагов.

От вошедшего сильно пахло гарью. Император откинулся на спинку и устало посмотрел на высокую фигуру, замершую у двери.

— Ну как? Поговорил с Ши Мином?

Юноша, не ответив, сделал шаг вперед и вышел на свет из густой тени.

— Отмени ее, — хрипло потребовал он, — прекрати все это.

Ду Цзыян с тяжелым вздохом подпер подбородок, разглядывая младшего брата.

Подбородок Юкая едва заметно подрагивал, а кулаки были сжаты так плотно, что пальцы побелели. Руки были перепачканы в чем-то темном, на указательном пальце алела полоса то ли содранной, то ли обожженной кожи.

— Я не знаю, почему ты хочешь его так унизить. Ши Мин никогда не шел против тебя. — Юкай медленно приблизился. Острый запах гари и металла усилился. — Она и есть твой «достойный выбор»? Хромая, некрасивая, нищая — ты как будто врагу невесту выбирал!

Последние слова Юкай прорычал в лицо Ду Цзыяну, опершись на стол и нависая над головой брата.

Император на мгновение опустил взгляд, прячась за пеленой ресниц. Глаза его были спокойны и полны терпеливого ожидания.

— Присядь, — негромко попросил он, кивая на стул, но Юкай остался стоять.

Беспомощно вздохнув, император развел руками.

— Выслушай меня и подумай, — мягко начал он. — Я должен заботиться о тех людях, кто был и остается верен мне. Ши Мин — последний росток некогда огромного семейства. Ему скоро тридцать, и он одинок. Да, я мог бы найти ему одну из избалованных капризных придворных барышень, но Ши Мину бы это радости не принесло. Ху Янмей хоть и не выглядит красавицей, но очень умная и сильная девушка. У нее древние корни и кровь именитого в прошлом рода.

— Кровь? — холодно переспросил Юкай. — Ты сводишь их, как породистых лошадей? Почему он должен страдать из-за твоих планов? Или других девиц из хороших родов разобрали?

Ду Цзыян длинно выдохнул и растерянно коснулся лба. Слова его никак не находили отклика, и это было странно.

— Дело не только в крови. Таким людям, как твой наставник, всегда сложно вступать в брак. Ты ведь не хуже меня знаешь его. Думать о внезапной и сильной любви, которая приведет Ши Мина к браку, — глупость. Он привык к свободе. Я не хочу обрекать его на брак с девушкой, за которой стоит сильная семья. Ху Янмей же прекрасно осознаёт все выгоды такого союза и никогда не посмеет перечить Ши Мину. Она согласилась даже принять его фамилию, чтобы ничто не напоминало…

Сначала Ду Цзыяну показалось, что брат сдавленно всхлипнул. Император замолчал, с тревогой всматриваясь в его лицо. Юкай запрокинул голову, избегая показывать свои эмоции. Сдавленный смех все-таки прорвался наружу — истерический, негромкий.

— Договаривай до конца. — Глаза Юкая повлажнели от смеха, когда он наконец опустил голову и в упор посмотрел на брата. — Может, все дело в том, что ты стараешься его власть передать в мои руки, а его лишить всех заслуг и отправить подальше? Боишься ли ты той власти, которая сейчас сосредоточена в его руках?

— Юкай! — повысил голос Ду Цзыян. Даже его безграничное терпение таяло капля за каплей. — Ты говоришь глупости. Я понимаю, ты привязан к нему, но у тебя есть свой долг, как и у каждого из нас. Долг Ши Мина — продолжить род, а Ху Янмей с достоинством приняла мою волю. Сколько раз твой наставник уже был ранен? Я прежде всего…

— Уж не выказываешь ли ты недовольство тому человеку, который привел войско к победе вопреки твоим бездарным приказам? — холодно проговорил Юкай, оборвав его речь на полуслове.

Тяжелая предгрозовая тишина окутала комнату.

— Позволь спросить, — неторопливо начал император, поправляя перчатки, — твои это слова или все-таки слова Ши Мина?

— У меня есть глаза. Я был там, Цзыян. Вся эта война не имеет смысла.

— Эта война имеет огромное значение. — Ду Цзыян прикрыл глаза и устало покачал головой. — То, что ты не хочешь разбираться в делах империи… нехорошо, но я понимаю, почему ты так считаешь. Я не пытаюсь никого наказать, Юкай. Ши Мин был одним из тех, кто поддержал меня, и без него нам с тобой пришлось бы бежать, спасаясь от желающих захватить власть. Так объясни мне, чем ты на самом деле недоволен? Правлением моим, выбором невесты, войной? Кажется, будто все, что я делаю, совершенно неправильно. Так скажи, как я должен поступать, чтобы было правильно?

Чем дольше говорил император, многословно, словно ребенку, объясняя положение дел и выгоды Ши Мина от брака, тем ниже опускал голову Юкай. Сгорбившись и выдвинув плечи вперед, он исподлобья наблюдал за братом, точно не слыша его слов. Ду Цзыян под этим холодным взглядом вдруг ощутил себя бабочкой, которую прикололи к бумаге булавкой.

— Этого я не прощу тебе, — коротко и глухо проговорил юноша, и глаза его разгорелись недобрыми огнями. — Он — моя семья. Больше не ты. Не смей обращаться с ним непочтительно.

Император молча смотрел на напряженного и рассерженного младшего Дракона. Смотрел на человека, которого защищал всю свою жизнь, на единственного, кто всегда оставался на его стороне и не заставлял сомневаться в своей преданности. Смотрел и понимал, что Юкай не слышит. Не слышит и не желает слышать ничего из сказанного, оглушенный неожиданными переменами, собственной жадностью или полудетской ревностью.

Как будто Ду Цзыян не с разумным и послушным братом говорил, а лбом пытался пробить стену.

— Юкай, — поднявшись, император сжал напряженные плечи юноши, стремясь успокоить, — я должен заботиться обо всех сразу. О Ши Мине и его будущем. О наших землях. О тебе. Ты должен отпустить его и остаться здесь. Ши Мин больше не может защищать тебя, ты сам должен научиться всему. Тебе придется жить во дворце и иметь дело с теми, кто с радостью воткнул бы нам нож в спину. Шесть лет прошло со смерти нашей матери, отца и братьев, всего шесть лет, а ведь их убийц так и не нашли. Если бы я мог, то прятал тебя вечно, но это невозможно. Тебе придется стать сильнее. Один я не справлюсь.

Юкай смотрел на старшего брата и медленно менялся в лице. Нахмуренные густые брови приподнялись, в длинных глазах застыло удивление.

Ду Цзыян замолчал, заметив странное выражение лица Юкая.

— Брат, — медленно начал Юкай, глядя на императора с беспокойством, — ты решил скрывать правду? Шесть лет — это слишком маленький срок, многие помнят, как дело было на самом деле.

— О чем ты говоришь? — переспросил Ду Цзыян, опуская руки.

Юкай повел плечами, словно стряхивая ощущение чужого прикосновения.

— Мама погибла давно, она была отравлена. Шесть лет назад была убита императрица, но мама была наложницей и умерла задолго до того… Ты ведь не мог забыть об этом?

Ду Цзыян с недоумением смотрел на брата и не произносил ни слова.

— Императрица и отравила маму, как только отец признал нас с тобой. Глаза, у нее были желтые глаза, поэтому и у нас они светлые, ты что, не помнишь? Ты здоров, Цзыян?

— Нет, — коротко качнул головой император, — нет. Ты просто перепутал. Убийцы…

Теперь уже Юкай ухватил старшего брата за плечи, оставляя на тонкой ткани темные полосы, и крепко встряхнул.

— Цзыян! Ты говорил, что императрица убила нашу маму, что отец был никчемным правителем, а старшие братья только и ждут, пока мы оступимся, чтобы уничтожить нас. Императрицу, братьев и отца убил я. Ты ведь помнишь об этом? Ты ждал меня, я принес кинжал тебе, и ты спрятал его. Ты помогал мне смыть кровь, а после прятал меня, пока не получил трон. Цзыян?

Глава 20

Слуги увели растерянную рыжеволосую девчонку за собой. Ши Мин надеялся, что хотя бы ее жизнь станет немного проще, но внутри что-то екнуло, пока девушка брела к двери и оглядывалась через плечо, стиснув в кулаке краешек нарядного рукава.

Ду Цзыян был не лучшим императором, но он был хорошим человеком и не стал бы обижать девочку понапрасну. Жизни лучше, чем при дворе, ей никто не смог бы дать ни в империи, ни на родной земле.

Остаться наедине с будущей женой Ши Мину не позволили. Император долго не отпускал их, говорил многословно и красиво. Слова ложились одно на другое, как слои праздничного шелка вокруг пустой шкатулки: так красиво, что сразу и не сообразишь, не увидишь бессмысленности.

От этого Ши Мин и в прошлом уставал больше всего, а теперь, после долгого отсутствия, едва сдерживался. Слова служат и оружием, и щитом, и утешением, но какой смысл заниматься полдня праздной болтовней? Плести кружево речей — искусство полезное и часто необходимое, но неужели у императора в это утро не нашлось более важных дел? Против воли он отвлекся и совсем потерял нить разговора, благо Ду Цзыян в ответах не нуждался.

Блуждающий взгляд зацепился за тонкие кисти императора: нервные пальцы непрерывно двигались, обтянутые тканью перчаток. Пока сам правитель был спокоен и дружелюбен, руки его сжимались, цеплялись одна за другую и постукивали по подлокотникам, не останавливаясь ни на мгновение.

Смотреть на него было неприятно и странно. Должно быть, отвык Ши Мин не только от речей, но и от людей, их спокойствия и невозмутимости, отсутствия постоянного внутреннего напряжения. Неловко отведя глаза, он покосился на замершую статуей женщину в темно-сером платье, мрачный цвет которого подчеркивал ее болезненность и ни капли не украшал уставшее лицо.

Невеста не скрывала ни хромоты своей, ни возраста, ни внешности. Казалось, ей все равно, с кем свяжут ее судьбу. Только после заверений императора, что к церемонии уже все готово и стоит поторопиться, поэтому свадьба состоится уже завтра, вздрогнула словно от удара и обреченно закрыла глаза.

Единственный раз, когда она не смогла удержать свои чувства в ледяной броне безразличия.

Имя ее ничего Ши Мину не сказало. Только глаза.

Каждый правитель ищет верных ему людей и старается приблизить к трону. Как Ду Цзыян возвысил Ши Мина, так и отца Ши Мина старый император Ду однажды сделал маршалом и превратил в острый меч, готовый карать и миловать. С милостью у правителя не ладилось, а вот карать он любил долго и обстоятельно.

После прихода к власти он на корню уничтожил весь род Быка, благо их кровная отличительная черта сохранялась даже в самых дальних ветках. Руки маршала всегда обагряла кровь, только степень реальной вины приговоренных ему оценивать не приходилось, как и нести ответственность. Ни в одной летописи никогда не напишут, что род Быка выкосил маршал Ши. Вся тяжесть сотворенного рухнула на плечи императора и всех его потомков.

И теперь чудом выжившая жертва будет кланяться сыну своего палача и свяжет с ним нити своей судьбы, чтобы дальше пойти рука об руку. Она подчинится сыну другого палача, потому что нынешним миром правят убийцы-победители, а не справедливость.

Если бы император опасался восстания или волнений, вызванных ее появлением, то проще было убить одинокую хромоножку. Зачем держать ее при себе, выдавать замуж?

Юкай явно был обеспокоен этой ситуацией, даже не разбираясь в подводных течениях и настроениях в столице. Ши Мин и хотел бы успокоить его, приведя простые и логичные доводы, но сам их пока не нашел. Если это и была игра со стороны Ду Цзыяна, то непредсказуемая и опасная, потому что казалась слишком простой.

Вот вокруг песок и воздух, плавящийся от жара, кровь и опасность, а вот — слишком просторные покои, чересчур богатые одежды и завтрашний брак, который изменит все. Жизнь крутилась вокруг чередой разноцветных ширм, не давая вздохнуть; все менялось так быстро, что не оставалось времени на осознание.

Так и не поговорив с будущей женой наедине, после приема Ши Мин отправился в отведенные ему покои. Голова казалась тяжелой и распухшей, чего даже в пустыне никогда не случалось. Вместо ужина и отдыха он принялся бродить по комнате, обдумывая свое положение и вместо веревки сворачивая в узлы подвеску на собственном поясе.

Устав метаться и не найдя решения, Ши Мин погасил свечи, едва только стемнело.

Южный дворец был пуст и тих.

Было далеко за полночь, когда Ши Мина отвлек от размышлений негромкий стук в дверь. К тому времени вся постель превратилась в разворошенное гнездо.

Во дворце было не так много людей, имеющих наглость заявиться под дверь маршала посреди ночи, а уж посторонних визитеров и вовсе быть не могло.

Ши Мин с раздражением выпутался из одеяла и опустил ноги на холодный пол. Личных вещей во дворце не было, и вместо домашней одежды ему пришлось воспользоваться верхним платьем из персикового шелка. Набросив прохладную ткань на плечи, он стянул полы узким поясом и в несколько шагов достиг двери.

Снаружи не доносилось ни звука. Опустив пальцы на задвижку, Ши Мин остановился, ощущая прохладу металла. Помедлив еще мгновение, он с громким стуком отодвинул запор и приоткрыл дверь.

Свет в коридорах после темноты комнаты показался нестерпимым. Болезненно прищурившись, Ши Мин мгновенно опознал замершую на пороге массивную фигуру, окутанную золотистым ореолом. Упершись взглядом в упрямый подбородок с едва заметной щетиной, Ши Мин напряженно выдохнул, сделал короткий шаг назад и захлопнул дверь.

Вздрогнув от звука удара, Юкай остался стоять, с недоумением глядя на деревянное узорчатое полотно. С той стороны не слышалось больше ни звука.

Взгляд наставника в это короткое мгновение показался ему тяжелее дворцовых стен и холоднее глубоких каменных мешков, в которых доживали свои дни самые безжалостные и неисправимые преступники. Сухие, тусклые глаза и покрасневшие веки выдавали усталость и бессонную ночь.

Отступившие мысли снова стервятниками набросились на измученный разум, раздирая его на части. Верить наставнику давно стало не привычкой даже, а делом необходимым и не требующим усилий — как дыхание. Но и не верить брату тоже не получалось. Нужно было два фрагмента совместить, только никак не удавалось: они мешали друг другу, цеплялись острыми краями и причиняли мучительную боль.

Постучав еще раз и не дождавшись ответа, Юкай спиной оперся на дверь и с шорохом съехал вниз.

— Я все равно не уйду, — угрожающе пробормотал он, не надеясь, что его услышат, — даже не думай улизнуть через окно. Буду сидеть тут, пока не выйдешь.

— Зачем? — приглушенный, настороженный голос Ши Мина показался слишком высоким.

— Думаешь, нам не о чем говорить? — с раздражением переспросил Юкай. Дыхание его неожиданно сперло, как после долгого бега, а под кожей пополз обжигающий жар: слишком много гнева и странной растерянной злости скопилось внутри и теперь жадно искало выход. Наставник будто играл с ним, показывая все мысли — смотри, не жалко, все как на ладони, — а потом вдруг обернулся другим человеком, в котором таилась неизъяснимая опасность, и эту опасность видели все, только сам Юкай оставался слеп!

Опасность и что-то иное, чему еще не получалось найти названия. Что-то сродни восхищению, но не тому, что испытывают к человеку. Быть может, такими глазами древний человек смотрел на огромных хищников за мгновение до смерти?

Юкай с силой приложился затылком о дерево, выбивая хаотичные видения.

— Открой.

Голос его вдруг стал жалобным и просящим, растеряв весь свой напор.

Дверь за спиной пришла в движение. Ши Мин, глядя на сидящего у порога юношу, удивленно приподнял брови:

— Пытаешься пробить путь головой?

Одним махом оказавшись на ногах, Юкай втолкнул мужчину в полумрак комнаты.

— Что ты творишь? Говорить, Юкай, ты собирался говорить! — прошипел Ши Мин, отступая все дальше и дальше. Растерянность перед сложным разговором медленно сменялась полным непониманием.

Не мог же он действительно опасаться ребенка, который вырос на его глазах? Но чем еще может быть это чувство грядущей беды, которое и заставило его так по-глупому захлопнуть дверь, словно прячась за ней от проблем?

— Я ходил к Цзыяну. — Низкий голос Юкая звучал напряженно. Блеклый лунный свет стирал краски, превращая его в бледную статую с темными провалами глаз. Темнота своими ласковыми пальцами лепила из юного лица куда более взрослое, показывая, каким Юкай станет позже. — Он сказал, что не будет принуждать тебя к браку, если ты не хочешь.

— Меня никто не принуждает, я согласился с тем, что это необходимо, — раздраженно отозвался Ши Мин, — это наше дело и никак тебя не касается.

— Кому это необходимо? — с нажимом переспросил Юкай. — Я не могу понять ни его, ни тебя. Если ты смог проложить Цзыяну путь к трону, то сможешь и отобрать этот трон…

Ши Мин замер, крепко сжимая ворот платья.

— Откуда ты нахватался таких глупостей?

— Скажешь, что все это ложь? Я давно не тот глупый мальчик, которого привели к тебе на воспитание, Ши Мин. Цзыян без поддержки не смог бы войти во дворец на правах правителя. После бойни, устроенной отцом, немногие выжили и сохранили достаточно власти. Вся армия разом встала на сторону Цзыяна. Разве это не твоих рук дело?

— Моих или нет — какое тебе дело до давно ушедших дней? — отмахнулся Ши Мин. Он понемногу успокаивался, но от взгляда его Юкаю по-прежнему хотелось не то просить прощения, не то бежать без оглядки. — И мы уже говорили об этом. Чего ты боишься? Думаешь, после брака я стану еще влиятельней и вместо покоя предпочту менять императоров по пять раз на дню? По-твоему, мне и заняться больше нечем?

— Но она — дочь тех, у кого мой отец забрал трон, — твердо выговорил Юкай и внезапно замолчал.

Достаточно ли прав у беспомощной женщины? Даже если нет, не станет ли она новым предлогом в сокрытой битве, которая и так не утихает ни на секунду?

Правда в том, что император всегда неугоден власть имущим, пока это не ими посаженный болванчик, прикормленный и покорный.

— Чего ты боишься? — повторил Ши Мин и покачал головой. — Скажи мне. Думаешь, что я Ду Цзыяна сброшу, под предлогом восстановления справедливости короную свою супругу, дождусь появления первенца и буду править, пока он не станет императором? Ради чего мне снова ввергать страну в хаос, если от отголосков прошлого еще избавиться не удалось? Считаешь, я мало отдал своих сил на восстановление спокойствия и снова переверну все вверх дном ради куска власти?

— Этого боюсь, — хрипло признался Юкай и на мгновение зажмурился. — А еще боюсь, что брат не просто так поставил меня во главе армии. Он признателен тебе, но ты ему поперек горла. Нельзя давать слишком много власти и ничем ее не ограничивать, ты сам учил меня. Но тебе эту власть дали — другого выхода в то время не было. Он говорит, что благодарен, но я больше не понимаю его. Хочу верить, и не получается. А теперь…

— Надо же, в темноте у тебя просыпается невиданный дар красноречия, — сдержанно похвалил его Ши Мин и передернул плечами. Ночная прохлада вползала в комнату, заставляя кожу покрыться мурашками. — Не забивай себе голову лишними мыслями. Второго переворота я на своем веку видеть не хочу, мне и первый обошелся слишком дорого, но в то время я едва ли был сильно старше тебя. Мне еще хватало сил и наглости думать, что я смогу этот мир исправить…

— Но ты можешь.

Короткая фраза обрубила ту тонкую ниточку понимания, которая все-таки завязалась на узелок — и снова развалилась надвое. Юкай успел проклясть свою несдержанность и готов был попросить прощения, но сухой голос Ши Мина заставил его замолчать.

— Слышу ли я слова своего ученика или говорю с младшим Драконом династии?

Юкай до скрипа сцепил зубы. Имел ли право ученик спрашивать о таком?.. Нет, никогда.

— Как наследник я говорю от имени рода Дракона, — холодно произнес он. Внутри будто ноющее сердце острым ножом разрезали на куски: миг — и еще капли тепла нет, только колючая боль. — И я спрашиваю, что у тебя на уме. Что за игры вы ведете с Цзыяном? Ты помог ему взойти на престол, но можешь помочь и кому-то другому. Люди пока еще помнят, кто занимал трон до нас. Откуда мне знать, сколько у рода Быка осталось сторонников среди знати? А брату следовало бы или доверять тебе до конца, или ограничить власть, но никак не давать еще один рычаг, с помощью которого можно империю в крови утопить.

Ши Мину показалось, что воздуха в комнате не осталось. Окаменевшими пальцами вцепившись в ворот платья, он зажмурился и издал едва слышный вопросительный звук, ожидая продолжения.

— Я могу спросить у него, но император… остается императором. Ему ничего не стоит соврать мне, потому что для него я все еще ребенок, которого нужно оберегать. Ты тоже многое скрывал от меня, но ни разу не лгал, глядя в глаза. И поэтому я спрашиваю у тебя, Ши Мин. Чем обернется твой брак?

Наставник молчал. Прятался в тенях и только снова и снова касался уха, словно растравляя поджившую рану.

— Стоит ли мне бояться тебя? — наконец выговорил Юкай и ужаснулся даже: такими глупыми и никчемными показались ему эти слова. — Стоит ли нам опасаться твоей власти?

Какой бы болью ни отзывалось внутри, этот путь ему придется пройти. Жизнь Юкая подошла к развилке, на которой пора было сделать выбор. Верить ли брату, который с годами становился все более странным и жадным, но все еще оставался частью крошечной семьи, — или пойти наперекор, отдавая свое доверие наставнику, который ни разу еще не предавал?

Не предавал ни разу, но если предаст, то этот удар уничтожит все — от жизни Юкая до жизни целой империи.

— Он ведь мог выбрать для тебя любую девушку, но выбрал ее, словно подталкивая тебя, — со сложным выражением лица продолжал говорить Юкай, загоняя себя в ловушку. — Или подготавливая ловчую яму, в которую столкнет тебя при случае. Вы оба… Если нет ни любви, ни заботы, ни даже выгоды, так зачем тогда устраивать этот брак? В нем нет смысла, если только вы не пытаетесь получить какую-то выгоду, которую я не могу найти.

Ши Мин отступил на шаг и тяжело оперся на край стола. Лицо его приняло крайне странное выражение. Спустя минуту он слабо пробормотал:

— И когда?

— Что? — не понял Юкай.

Ши Мин опустил обе руки и с непонятным выражением лица посмотрел на ученика.

— Когда меня казнят по подозрению во всем сразу, начиная от захвата власти? Полагаю, свадьбу уже отменили?

— При чем тут свадьба? — Юкай был сбит с толку. Протянув руку, он почти дотронулся до плеча Ши Мина, но тот качнулся в сторону, уклоняясь. — Я ведь не обвиняю тебя в чем-то, а просто пытаюсь разобраться. Я не хочу выбирать между тобой и братом. До сегодняшнего вечера я вообще не думал об этом.

— Неважно, о чем ты думал или не думал, — отрезал Ши Мин, глядя на застывшую в воздухе ладонь, — я старше тебя. Не просто старше, а на целый цикл старше. Я должен был воспитывать тебя. Какие бы мысли ни появились в твоей голове — в ответе за них я. Неважно, как ты смотришь на это и какие ужасы навоображал. Важно, что виноватым буду я.

— Даже если брат решит, что это твоя вина, я смогу переубедить его. Он знает, что ты — самый важный для меня человек, и не посмеет навредить. Со временем мы убедим его в том, что ты ничего плохого не замышляешь.

— Сначала мне придется убедить в этом тебя, — медленно проговорил Ши Мин. — Разве нет?..

— Я пытаюсь разобраться. — Юкай поднял руки, признавая свое поражение. — Эти мысли… просто возникают в голове, и всё. Я не могу отделаться от них, пока не получу ответы.

— Я и правда многому тебя научил, — после короткой паузы заметил Ши Мин и провел ладонью по лицу. На мгновение он показался невероятно усталым, но глаза остались холодными. Все следы рассеянности, недоумения, испуга разом исчезли, оставив только маску.

От одного этого вида сердце Юкая пропустило удар. Это лицо наставника предназначалось для докучливых посторонних людей, с которыми не нужно было даже притворяться дружелюбным. С таким лицом он вел допросы и шел по захваченным городам.

С таким лицом он никогда не говорил с Юкаем.

В этот день глубокое, но шаткое основание их отношений дало трещину, которую нельзя было просто заклеить. Осознание собственной ошибки отозвалось болью, но вместо извинения Юкай произнес то, что обещал себе не произносить никогда.

— Я просто хочу, чтобы все было как прежде, — хрипловато пробормотал он и устало сгорбился. — Брат обещал, что мы всегда будем семьей, и избавился от меня. Ты обещал, что не оставишь меня, и теперь уходишь тоже. Вы все говорите о моем благе. Почему вы думаете, что знаете о моем счастье больше меня самого?

— О счастье? — переспросил Ши Мин и оскалился. — О счастье?!

Лицо его исказилось от ярости. Шаг за шагом он принялся наступать на Юкая, невысокий и хрупкий, кажущийся едва ли не подростком в неверном свете, но от одного взгляда на него становилось жутко.

— Я хотел, чтобы ты был счастлив, — отчеканил он. — Скрывал от тебя все то, что могло… Хотел, чтобы ты дольше оставался ребенком.

Юкай, отступив на несколько шагов, уперся в шаткую ширму и едва не уронил ее на пол.

— Императору ли нашему живется счастливо? Счастье — удел детей, Юкай. Ты сам пожелал повзрослеть как можно быстрее, сам отказался оставаться в неведении. Во взрослой жизни нет ни счастья, ни надежды — только долг и чужие приказы. Я стану хорошим супругом и буду жить в глуши, чтобы лишний раз не заставлять твоего брата нервничать. Твой брат наверняка женится, чтобы укрепить союз с очередной страной, и не будет ждать никакого счастья. И тебе тоже придется подчиниться, потому что так устроен наш мир. Тут нет ничего вечного. У всех нас своя дорога, и у тебя она тоже есть. Не пытайся связать наши судьбы в узел, потому что его все равно придется разрезать. Ты имеешь право злиться сколько угодно, можешь чувствовать себя преданным, но не смей обвинять меня в том, чего я не совершал и не совершу никогда!

— Откуда мне знать, что ты этого не совершишь? — совсем тихо переспросил Юкай и пнул ширму, опрокинув ее на пол. Тонкие перекладины сложились с громким хлопком. — Откуда? Я ведь ребенок и ни в чем не разбираюсь, только бегаю между вами и путаюсь в ваших сложных делах. Как еще мне поступать, скажи?

— Я ничем не могу тебе помочь. — Ши Мин опустил голову. Спутанные пряди свесились, полностью закрывая лицо. — И не смею приказывать наследнику рода Дракона. Кто я такой, чтобы приказывать? Но все еще надеюсь, что могу попросить как наставник.

Раздраженным жестом отбросив волосы, он поднял голову и сухо приказал:

— Покинь мои покои. Ты имеешь полное право подозревать меня во всех грехах, допрашивать посреди ночи и выказывать свое неуважение, но я все еще твой наставник. Можешь вернуться с кандалами или стражей, а сейчас уходи.

Тон его был спокойным и невыразительным, как будто мужчина отчитывал случайно разбившего вазу ребенка.

Юкай отшатнулся, будто не смог увернуться от удара. Зажмурившись, он шагнул к двери, настежь распахнул ее, вышел и осторожно прикрыл за собой, словно боясь разбудить спящего.

Едва слышный шорох шагов стих.

Ши Мин длинно, тяжело выдохнул и прикрыл лицо руками.

Глава 21

Тяжело соблюсти все церемонии, когда что от рода невесты, что от рода жениха даже следов не осталось. Не было плачущих от счастья родителей, не веселились младшие братья и сестры, не тянулись бесконечной чередой дальние дядьки и тетки.

Две срезанные ветви давно разлетевшихся в труху деревьев.

Невеста пряталась за негустой вуалью, скрывающей серебро глаз и черты лица. Ши Мин щурил воспаленные от бессонницы глаза и улыбался.

Неважно, все неважно. Это значимый день в его жизни, стоит принести императору сотни благодарностей и за устроенную свадьбу, и за личное присутствие, и за каких-никаких, но гостей — несколько военных чинов из местных, министры да адъютанты. Последних выделяла темная от загара полоса кожи вокруг глаз, как общая тайная метка.

Прощальное прикосновение пустыни.

Ши Мину хотелось смеяться, глядя на эти серьезные, преисполненные благостью лица. Тяжелый кроваво-красный наряд душил, прибивая к полу весом плотной ткани и золотого шитья. Ныли плечи, как будто расшитая ткань весила тяжелее доспехов. Раны чесались, и хотелось лишь одного — закрыть глаза и оказаться подальше от дворца, хоть дома, хоть в степях, хоть в пустынях; там дышалось свободнее, а отвечать приходилось только перед собой.

У входа стоял длинный стол; молодожены, склонив головы, с улыбкой принимали дары. Ряд шкатулок и свертков был недлинным, но Ши Мин знал, что подарки были настолько дорогими, насколько гости могли себе позволить.

Свадьба бывшего маршала, воспитавшего младшего принца. Свадьба, устроенная лично императором. Кто осмелится оскорбить обоих неуместным или дешевым подношением? Пусть о свадьбе объявили внезапно и времени на подготовку было немного, но каждый дар — ступенька в светлое будущее, тут скупость выйдет боком. Власть в умелых руках была дороже золота и у глупцов долго не задерживалась, но Ши Мин свою не уступал много лет и даже увеличивал, пусть и не по своей воле.

Небольшой зал был наполнен светом и негромким гомоном. Свет отражался в гладких боках изящных ваз, наполненных свежесрезанными цветами. Каждая композиция несла глубокий смысл — пожелания долголетия и удачи, прочного брака, детей.

Ши Мину не хотелось отгадывать эти загадки. После бессонной ночи в голове осталось слишком много мыслей, снова и снова бегущих по кругу. Слишком много эмоций, которые нужно сунуть в дальний угол и оставить там.

Хрупкое плечо Ху Янмей заметно подрагивало, когда подходил очередной гость. Она немного горбилась, привычно пряча свой рост, и сейчас казалась не выше Ши Мина. Сквозь красную дымку вуали мужчина видел трепещущие ресницы и прямой спокойный взгляд. Такая пропасть между тем, что показывало лицо, и тем, о чем говорило тело…

«Теперь мы связаны», — рассеянно думал Ши Мин.

Окинув зал полубезумным взглядом, он закрыл глаза. Вокруг слишком много красной ткани, вот и всё. Слишком много напоминаний о крови, об алом наряде Безымянной, о заходящем над полем боя солнце, о повязке Юкая в багровых пятнах, о брызгах на стенах Хабира и десятков других городов, оставшихся позади… Нельзя пропускать прошлое в этот зал, ни к чему растравлять зажившие раны.

— Господин Ши, — сладкий голос выдернул из спутанных видений, словно рыбак клюнувшую рыбу, — госпожа Ши, слышал, вы отринули свой род и приняли фамилию супруга? Какая самоотверженность.

Глаза открывать не хотелось.

— Господин Ло, — таким же медоточивым голосом отозвался Ши Мин и все-таки посмотрел на гостя.

Высокая узкая фигура в ярком, неопределимого цвета наряде — ткань отливает то изумрудной зеленью, то глубокой синевой. Нежное женственное лицо. Дивной красоты незнакомка, лукавая и льстивая, пленительная и распутная. Одна беда — плоская, широкоплечая, да и кадык, пусть и не слишком заметный, все же выдавал принадлежность к мужскому полу.

Перед ним стоял Ло Чжоу, императорский Мастер пыток, и улыбался на редкость ехидно.

Изящным движением кисти распахнув массивный веер, он склонился к Ши Мину, отгородившись от невесты, и лукаво прошептал:

— А где же ваш юный волчонок, почему не сопровождает своего наставника? Наверняка готовит вам особый подарок, а?

— Пошел вон, — сквозь широкую улыбку выдавил Ши Мин и щелкнул по вееру.

— Ай, только не говорите, что он с восторгом воспринял эту новость. — Ло Чжоу склонил голову к плечу, прикрыв глаза длинными угольно-черными ресницами. — Никакой ребенок не будет рад появлению в доме новой хозяйки, а уж такому привязчивому — словно нож в спину… Благо не знал он тебя до войны, а в походах не слишком удобно собирать разбитые сердца и печальные вздохи. Вокруг только кровь, песок да запах пота.

— Какая грустная история, — с каменным лицом пробормотал Ши Мин. — Жаль, что никакого отношения к правде не имеет. Кто пригласил тебя сюда?

Господин Ло закатил глаза:

— Отвратительно, все манеры в своей пустыне растерял. Я сам себя пригласил: пришел в надежде на развлечение и без концерта не уйду.

— Какого концерта? — На лице Ши Мина отразилась мука. — Если думаешь, что Юкай станет отговаривать меня или императора от заключения брака, то зря надеешься. Он здравомыслящий ребенок и не желает никому зла.

— Точно? — переспросил Ло Чжоу, насмешливо щурясь; сложенным веером он легонько коснулся ярких губ, разглядывая лицо Ши Мина. — Богами клянусь, здравомыслия ему не досталось ни капли, даже крупинки не попало в бестолковую голову. Ему ведь семнадцать, кто в семнадцать использует разум по назначению? А ты семью разрушил, оставил его одного, а сам решил свить гнездо. Еще и дети пойдут — свои, родные — и каково ему будет, а? Вечно брошенный, никому не нужный… Впрочем, не мне тебя осуждать — ты и так отдал ему больше, чем можно было рассчитывать. Никто не обязан отдавать свою жизнь чужим детям, верно?

Видя побелевшие, в кулак сжатые пальцы Ши Мина, господин Ло лукаво улыбнулся, но внезапно осекся, поспешно отступая. Опустив веер, он развернулся всем телом и глубоко поклонился невесте, словно впервые ее заметив, и неторопливо удалился. Переливчатая, как хвост павлина, ткань длинным шлейфом скользила за ним по полу. Едва удержавшись, чтобы не наступить на нее, Ши Мин развернулся и нос к носу столкнулся с Юкаем.

Юноша ненадолго задержался на пороге, глядя строго под ноги; потом сглотнул и сделал шаг. На нем был ослепительный, цвета свежевыпавшего снега наряд. Ни капли другого цвета не разбавляло эту белизну, ни единого украшения, ни шитья. Даже волосы сколоты простой молочно-белой шпилькой.

Цвет траура или просьбы о пощаде.

Гости замолчали один за другим, даже легкий шепот смолк. Едва успели вернуться, а уже такой скандал: скоропалительная свадьба на подозрительной особе, да еще и младший Дракон явно провинился: явился в белом и глаз поднять не смеет. Потянуло ветром свежих сплетен; Ло Чжоу так интенсивно обмахивался веером, что создал ощутимый сквозняк. Император, решивший сопровождать церемонию от начала и до конца, разочарованно нахмурился. Юкай вошел в зал, поднял голову и, будто в стену врезавшись, остановился.

Он оглядел узкую фигуру в кроваво-алом, высоко поднятый подбородок, каплю красной краски у виска. Оглядел сквозь преграду ресниц, не поднимая взгляда, — только бы не посмотреть в глаза.

Горло свело. Юкай смутно почувствовал, как щеки начинают гореть огнем.

Хватит мыслей и метаний, все, что можно было испортить, он уже испортил, сломал, вдребезги разбил. Остается только принять, смириться и попросить прощения.

В ладони Юкай держал крошечную шкатулку, лишенную украшений. Острые углы впивались в ладонь, пока он бессознательно сжимал пальцы все сильнее и сильнее. Всей кожей ощущая взгляды — удивленные, неодобрительные, — он вздохнул судорожно и шагнул навстречу паре новобрачных.

Ши Мин смотрел немного в сторону, а на лице не отражалось ничего, кроме вежливой скуки.

— Наставник, — сложив руки перед грудью, Юкай поклонился так низко, как и в детские годы никому не кланялся. — Я могу принести извинения?

Он говорил очень тихо, стараясь избежать излишнего внимания, но все взгляды были прикованы только к ним. Веер господина Ло замер в воздухе.

Ши Мин продолжал смотреть все такими же пустыми глазами. Выдержав паузу, уронил одно слово:

— Позже.

Хрупкая фигурка невесты пришла в движение. Она едва заметно потянула мужчину за рукав, привлекая внимание. Ши Мин наклонился ближе, тонкая ткань вуали коснулась его уха, скользя по ажурным лепесткам массивной серьги.

Мгновенным удушьем поднялось желание содрать вуаль и затянуть ее на хрупком горле ничего не понимающей женщины. Поднялось — и снова опало под взглядом внимательных темных глаз.

Ши Мин посмотрел на Юкая не как на пустое место, а как прежде — внимательно, не скрываясь. Посмотрел, кивая чему-то сказанному невестой, отстранился и с легким вздохом вышел из зала, кончиками пальцев ухватив край белоснежного рукава.

Юкай вышел следом, ведомый словно щенок на поводке.

Алая ткань колыхалась в такт быстрым шагам. Ши Мин быстро оглядел коридор и потянул юношу к ближайшей комнате. Отодвинув складную шелковую ширму, закрывающую вход, он втолкнул Юкая внутрь и вошел сам. Комната оказалась крошечным, в несколько шагов, закутком с голыми стенами. Под ногами срезанные листья и несколько увядших розовых лепестков.

— Я слушаю. — Скрестив руки на груди, Ши Мин оперся на стену, носком сапога отбросив в сторону срезанный стебель. Голос не стал ни теплее, ни эмоциональнее.

«Другого для меня и не найдет», — с горечью подумал Юкай. Сцепив беспокойные пальцы, он глухо спросил:

— Что мне сделать, чтобы заслужить твое прощение?..

Тихая усмешка обрушила все его надежды. Сердце, повисшее на тонкой ниточке неопределенности, готово было вот-вот оторваться и полететь вниз.

— Прощение? Чего ты пытался добиться? — Ши Мин наклонил голову к плечу и посмотрел на неподвижного, вперившего взгляд в пол юношу. Сейчас от его взрослости ничего не осталось, даже выражение лица было как у растерянного, до слез обиженного ребенка. — Я никогда и ни в чем не давил на тебя, не пытался навязать свое мнение и не учил идти против близких. Чем ты отплатил мне? Нужно ли тебе мое прощение?

— Все не так!.. — Голос сорвался, но юноша резко вскинул голову, не дав отчаянию затопить себя с головой. — Я не должен был так поступать, знаю. Все эти подозрения… Можно было просто прийти к тебе и спросить прямо, но этого недостаточно. И даже не предательства я боюсь, нет, пугает совсем другое. Просто… не справился с собой.

— Не справился? — Голос Ши Мина стал еще тише и холоднее.

— Я хочу, чтобы ты был счастлив, но не хочу, чтобы ты ушел дальше и оставил меня, — Юкай торопился, пытаясь объяснить, но боялся сделать все еще хуже. — Ты очень важен для меня. Только не делай вид, что мы чужие, не надо, хорошо?

Юноша сделал шаг, очень медленный и осторожный, словно стараясь не спугнуть наставника. Он редко говорил так много, еще реже боялся словом ранить или остаться непонятым. Крошечная шкатулка жгла ладонь.

— Я сделал для тебя кое-что. Ты примешь? — Длинные глаза были заполнены отчаянием до краев.

Ши Мин, сдавшись, кивнул.

— Эта совсем не подходит, — шепнул Юкай едва слышно. Длинные пальцы прошлись по кромке уха и ловко расстегнули тугую застежку.

Нежный золотой цветок полетел на пол, превращаясь под тяжелой подошвой в комок золотой проволоки. Синий камень, вывалившись из сломанного ложа, закатился в угол.

Ши Мин дернулся, пытаясь подхватить украшение, но Юкай удержал его, вцепившись свободной рукой в плечо. Ухо снова захолодил металл; с тихим щелчком новая серьга заняла свое место, остужая кожу.

— Так намного лучше, — хрипло пробормотал Юкай и едва заметно улыбнулся, рассматривая украшение.

В этой серьге не было никаких ажурных узоров и ни капли нежности — по самому краю уха пролегла полоса внахлест наложенных металлических чешуек, похожих на броню ящера; несколько полос металла обрамляли круглое отверстие, не скрывая, а подчеркивая его.

Простые и строгие линии делали украшение частью доспеха. Только тонкая цепочка, спускающаяся от мочки, казалась хоть и уместной, но отдельной частью серьги — на ней, переливаясь каждой гранью, висел небольшой бриллиант.

Ши Мин провел пальцами по полированным чешуйкам, сжал сияющую капельку камня и неожиданно спросил:

— Сам сделал? У тебя рука обожжена.

Юкай невольно прикрыл ожог рукавом. Кажется ли ему, или в этом простом вопросе действительно звучит прежняя забота? Крошечная капля надежды просочилась внутрь и принялась настойчиво разгонять те ужас и обреченность, которые юноша запер внутри себя.

Ши Мин отодвинулся немного, пытаясь освободить плечо от жесткого захвата, но Юкай не мог просто взять и отпустить его. Пальцы сползли, впиваясь в ткань, смяли, скомкали часть воротника.

Никакая гордость не стоит вот этого равнодушного взгляда и невозможности вернуть все назад. С огромным сокрушительным чувством поражения невозможно справиться. Едва не разрывая плотную ткань, Юкай потянул мужчину ближе к себе и лбом вжался в твердое плечо.

— Не ненавидь меня, — едва слышно прошептал он, — только не ты, пожалуйста, пожалуйста, не ненавидь меня!..

С таким трудом удерживаемое спокойствие Ши Мина разлетелось на куски. Он был совершенно растерян, ощущая дрожь чужого тела. Пропитанные отчаянием слова причинили ему боль едва ли не большую, чем ощущал сейчас Юкай.

Он не мог оставить, не мог развернуться и уйти — но уйти был обязан. Те, кто поднялся на самую вершину, непременно окажутся одинокими, никакие чувства не выживут там, среди слепящих солнечных лучей и обжигающих снегов. Старый император знал это и не верил никому, перебив почти всю родню; Ду Цзыян пока не смог разобраться, но уже успел оттолкнуть брата. А вот сам Юкай с рождения оказался где-то на склоне — и не совсем на вершине, но и к людям уже не спуститься. Он отчаянно тянулся вниз, тогда как долг, кровь и судьба тянули наверх. Ему первым придется познать горечь одиночества. Слишком неудобный для всех, даже для собственного брата, но пока еще не настолько чужой, чтобы без жалости оттолкнуть: пока еще близкий, но уже мешающий. Если бы осталась у Ши Мина хоть капля самообладания, он мог бы произнести эти слова.

Ты родился не в той семье, где должен был. Я хотел дать тебе детство и то тепло, которое у меня оставалось, и у нас были долгих шесть лет. Это много, много больше, чем у других, но нельзя рассчитывать, что такое счастье продлится вечно.

Твой путь лежит к вершинам. Мне пора отступить.

Швы затрещали, едва выдержав рывок. Освободившись, Ши Мин выскочил в коридор, путаясь в длинных одеждах, и пошел так быстро, как только мог. Вслед донесся хриплый звук: не разобрать, стон или плач.

Когда Ши Мин вернулся в зал, на его лице замерла кривая и немного рассеянная улыбка. Два влажных пятна на плече холодили кожу.

Глава 22

Небольшой уютный дом на окраине, пожалованный императором, оказался трехэтажным поместьем с многочисленными пристройками и огромным садом. До самого дома от ворот пролегала мощеная дорога, обсаженная ровно подстриженными деревцами. Ажурные беседки под деревянными крышами готовы были укрыть гостей от палящих лучей, мостик над глубоким ручьем манил прогуляться над искристой водой, но Ши Мин всерьез опасался, что на территории таких размеров любой гость без сопровождения попросту заблудится.

У дверей выстроилась прислуга, на первый взгляд человек пятьдесят.

— Отлично, отдохнем в тишине и спокойствии, — сквозь зубы пробормотал Ши Мин, испытывая непреодолимое желание развернуться и сбежать.

Оплачивать сколько прислуги не по карману отставному маршалу, все семейное состояние спустившему на откуп чужой жизни. Пара месяцев — и слуги разбегутся, если император не назначил им жалованье от своих щедрот. Только вот если правитель из своего кармана им платит, то и слушать они будут вовсе не Ши Мина.

Новоиспеченная госпожа Ши попыталась выбраться из повозки, тяжело опершись на руку мужа. Одна нога ее не сгибалась, и Ши Мин, почувствовав мгновенный укол стыда, просто подхватил ее за талию и осторожно поставил рядом с собой.

— Благодарю, — негромко проговорила госпожа, поправила юбки и подняла глаза на красно-коричневый огромный дом под серой черепицей.

Глядя на дрожащие темные ресницы, Ши Мин вдруг подумал, что весь этот брак долго не протянет. Дом казался лишь временным пристанищем, пустым и недружелюбным, а женщина рядом — случайным недолгим попутчиком в самом начале длинного пути.

Только вот задумываться, куда этот путь приведет, совсем не хотелось.

Предчувствия бывают лживы, если за ними стоит многодневная усталость, страх и разочарование. Не стоит принимать их на веру.

Глубоко вздохнув, Ши Янмей первая сделала шаг по усыпанной гравием дорожке.

Поместье кипело и бурлило. Казалось, каждый человек в его стенах знал от и до, что и когда от него требуется сделать; Ши Мин бродил, как потерянный дух, и больше путался под ногами, ощущая себя лишним. Осмотрев дом, он вышел на воздух, не запомнив ни одной комнаты.

Солнце уже коснулось горизонта. Щурясь, мужчина рассматривал пронизанный рыже-розовыми лучами сад, пожелтевшие деревья, ровно подстриженные кустарники, уже начинающие терять листву, изящный пруд в окружении камней, ажурный мостик. Все ровно так, как он и представлял. Даже немного лучше…

Все совершенно не так.

— Господин… — Робкий голос из-за спины прозвучал так неожиданно, что погрузившийся в собственные мысли Ши Мин едва заметно вздрогнул. — Все готово, господин!

Одна из служанок подошла к нему совершенно бесшумно. В походах Ши Мин вскидывался даже от легчайшего шороха, оставаясь настороже и часто бодрствуя в ущерб самому себе. Здесь он тоже оставался настороже, но хватку терял: может, телу его и правда нужен покой?

Проводив последний солнечный луч, Ши Мин вздохнул и вернулся в дом.

Ши Янмей ждала в спальне. Все в том же свадебном алом наряде, прямая и неподвижная, она бездумно смотрела в окно на медленно темнеющее небо.

— Нам нужно обсудить наше совместное проживание, — кашлянув, заговорил Ши Мин. Войдя в комнату, он зачем-то передвинул подсвечник, полюбовался тремя ярко горящими свечами. Приблизившись к окну, коснулся тонких занавесок.

Супруга отвлеклась от окна и следила за его перемещениями с легким интересом.

— Должно быть, император вас ненавидит, — с едва уловимой усмешкой произнесла она и повела плечами. Голос ее был чуть хрипловат, как будто говорила она нечасто. — Иначе не навязал бы вам меня.

— Для меня честь… — галантно начал Ши Мин, памятуя, что им с госпожой Ши придется вместе жить, но женщина резким движением руки заставила его замолчать.

— Правды. Это ведь несложно для вас, верно? — неторопливо проговорила она. Хрупкая кисть на фоне алого рукава казалась бледной в прозелень. — Вы не из тех, кто станет лгать. Я готова пойти на ваши условия, но прошу быть со мной откровенным.

— Хорошо, — с легкой запинкой согласился Ши Мин, заново, в открытую, разглядывая жену. Серебристые глаза ее, отражающие пламя свечей, казались отлитыми из металла. — Кто вы? Почему вы здесь?

— Если бы я знала, — усмехнулась Ши Янмей и подняла обе руки. Нежная ткань рукавов соскользнула вниз, текучая и переливчатая, как потоки освещенной солнцем воды. — Не смогу ответить даже на первый вопрос. Я никто, господин.

В голосе ее не прозвучало печали или надрыва, с которым люди обычно признавались в подобном, ища жалости и утешения. Она и правда прожила свою жизнь как что-то незначительное, не имеющее особого смысла, и теперь лишь с усмешкой пожимала плечами. Стала женой большого человека — и как такое могло случиться?

— Этот наряд… Я никогда не носила ничего подобного. Руки так долго приводили в порядок, но они все равно не похожи на руки знатной госпожи. — Ши Янмей вытянула узкие ладони, показывая твердые мозоли на пальцах. — Я жила тяжелым трудом. Ведь всех моих близких убили, а меня изувечили потехи ради, да так и бросили умирать. Вся моя вина — в моей крови и глазах. Император приказал найти меня. Искупить вину за отца, как он сказал. Но разве нынешний правитель не истреблял ровно так же тех, кто пошел против него? Я ничего не смыслю во всех этих делах, но я хочу выжить. Если для этого придется играть роль вашей жены, я готова. Только могу ли я надеяться, что в этой игре вы также будете на моей стороне?

Прямой взыскательный взгляд не оставлял возможности уклониться от ответа. Она действительно не понимала, насколько опасны были ее речи и в какое положение она ставила Ши Мина, призывая выбрать между собой и правителем.

— Нынешний император не такой жестокий, как его отец. — Ши Мин опустился в кресло напротив жены. — Возможно, он и правда хочет искупить грех, я не знаю. Я надеялся, что вы очень разумны и нам не будет необходимости воевать.

— Воевать? — открыто усмехнулась женщина. — Кто я такая, чтобы воевать с вами? Даже в той глуши, где я жила раньше, ваше имя было известно. Вас наказали за что-то?

Ши Мин ощутил, как уже привычная головная боль сдавила виски. Бессильная смазанная боль.

— Если это и наказание, то причины я не знаю, — стараясь говорить как можно ровнее, он отвел глаза. — Наша жизнь вовсе не обязательно должна сложиться плохо. Даже если этот брак не был для нас желанен, взрослые люди всегда смогут ужиться и найти плюсы в своем положении.

— Разумеется, — вздохнула Ши Янмей. Лицо ее чуть смягчилось. — Какие условия я должна соблюдать?

Ши Мин неловко замер.

Перед этой прямолинейной, спокойно принявшей свою участь, но не покорившейся женщиной он чувствовал робость почти такую же, как перед Юкаем в последнее время. Только природа этой робости была иной. Если Юкая страшно было тронуть, не зная, какими действиями он ответит, то хрупкую женщину не хотелось обидеть даже взглядом.

Она стерпит молча, приученная только принимать удары, но не бить в ответ. Только вот эта ее ледяная сталь и внутренняя твердость казались алмазом с трещиной. Легкий и точный удар — и все разлетится на осколки.

— Я постараюсь стать для вас хорошим мужем, — наконец начал он, — но мы с вами будем жить в разных комнатах. Это необходимость.

Ши Янмей спокойно кивнула.

— Я нечасто бываю дома и сам не очень знаком с ведением хозяйства, но вдвоем мы со слугами управимся. Приемов я не устраиваю, в свет не выхожу, да и вас светская жизнь вряд ли привлекает.

Женщина сверкнула глазами и с непередаваемой иронией проговорила:

— Ну что вы, с меня вполне хватило нескольких дней и свадебной церемонии.

Слуги безмолвными тенями накрыли стол к ужину, подготовили спальни и растворились в глубинах дома. Стены, лестницы, коридоры этого поместья были совсем чужими, они звучали не так, иначе пахли и несли совсем другие сны, и Ши Мин вдруг вспомнил, что не успел даже навестить ту старую развалюху, в которой жил до войны. Часть вещей оттуда перевезли в этот дом, и возвращаться стало будто бы и незачем.

Но казалось, что там ему удалось бы немного отдохнуть.

Уже на тонкой границе сна и яви Ши Мину вспомнилась та ночь, когда ему пришлось против всех своих правил спать рядом с другим человеком. Многолетний запрет был нарушен ради двенадцатилетнего ребенка, который молчал днем и так душераздирающе кричал по ночам, что кровь стыла в жилах.

В то время крики будили Ши Мина каждую ночь, но прекращались быстрее, чем он успевал выскочить в коридор. Слуги появлялись редко и никогда не оставались на ночь, и больше пугаться было некому; эхо долго еще звенело между щелястых стен, словно решило насовсем обосноваться в доме. Только однажды ночной кошмар был столь долог, что Ши Мин успел не только пересечь коридор, но и без стука ворваться в маленькую комнату.

Тело Юкая билось на постели, выгнутое дугой. Искривленные пальцы цеплялись за ткань простыни, которая уже трещала, готовая вот-вот расползтись. Оглушающие крики внезапно прекратились, сменившись полузадушенным хрипом, — мальчик сорвал голос.

Эти хриплые звуки посреди темной комнаты заставляли волосы на голове шевелиться. Внутри тела мальчика словно демоны бушевали, прорываясь наружу и заставляя его испытывать невыносимые мучения.

Ши Мин безуспешно пытался привести Юкая в чувство, но тот продолжал рваться из рук, выгибаясь; пришлось обнять его, прижав всем телом, обхватив руками и ногами, словно капканом. Растерянный наставник бормотал любую чушь, которая только лезла в голову: о том, какой Юкай молодец и какие делает успехи, как к весне доставят молодого ящера и он будет растить его сам и учиться ездить…

Глаза под тонкой пленкой век метались лихорадочно и хаотично, а измученное напряжением лицо украсилось узором выпуклых вен. Спустя несколько минут мальчик обмяк и задышал ровнее, вцепившись в Ши Мина мертвой хваткой. Все тело его покрывал тонкий слой пота. Не посмевший разбудить едва успокоившегося ребенка, Ши Мин не пытался уйти. Лежал на той же подушке, уткнувшись носом в волнистые темные пряди, и старался не уснуть.

Но все же уснул.

Постель превратилась в глубокий темный водоворот, утягивающий в чужой спутанный рассудок. Череда воспоминаний сменялась, будто калейдоскоп: мелькали лица, обрывки фраз без начала и конца гулко отдавались в ушах. Наконец бесконечное движение замедлилось, впуская Ши Мина в сон мальчика.

Это был сон-воспоминание — такие сны всегда были столь плотны, детальны и удушающе-правдивы, что выбраться из них по собственной воле удавалось с трудом.

Негромкие убедительные слова старшего брата. Его ласковый взгляд — взгляд единственного родного человека. Он говорил немного сложно, но все же Юкаю стало ясно, что печалит Цзыяна. Чудесный заботливый брат. Жестокий отец, равнодушные старшие. Стоит ли винить самого маленького, тянущегося к ласке ребенка за слепое обожание единственного, кто был к нему добр?

Нет, брат вовсе не хотел становиться императором. Просто отец был очень плохим и братья тоже. А вот если бы главным был Цзыян, то все было бы совсем иначе…

Брату Юкай верил. Как верил, что сам дошел до всех своих решений. Цзыян, с какой стороны ни посмотри, тоже был кандидатом на трон и находился под постоянным ненавязчивым присмотром. Но кто бы принял в расчет двенадцатилетку? И отец, хоть и не рад был ночному визиту нежеланного ребенка, впустил его. И братья — чего им бояться малыша? Да и в полутьме слабо освещенных коридоров дворца не были видны брызги крови на темной одежде… Как не виден и кинжал, спрятанный в рукаве.

Только капли крови на полу вели за собой, соединяли путь от двери к двери, рисуя страшный узор. Слуги появились только перед рассветом, а при виде россыпи алых капель и вовсе предпочли исчезнуть.

С трудом выпутавшись из чужой памяти, Ши Мин долго еще успокаивал свое рвущееся из груди сердце и разглядывал смутно белеющее в темноте лицо спящего ребенка.

Как верный подданный, он не мог осуждать императора за то, что тот использовал все способы для получения трона. Как главнокомандующий, принесший клятву верности, он не имел права ненавидеть Ду Цзыяна.

Но как человек, побывавший в измученной памяти одинокого мальчишки, не мог сдержать брезгливое изумление и даже отвращение. Старший должен защищать младшего, сильный — слабого, и никак иначе! Кто ты, если заставляешь ребенка воевать вместо тебя?

Все свои мысли и чувства той ночи Ши Мин похоронил глубоко в себе вместе с рассветом, и ни один намек больше не всплыл на поверхность. Ему надо было каждое утро напоминать Юкаю о заданиях и упражнениях, появляться при дворе и спокойно смотреть в глаза императору, нести имя династии будто знамя и под знаменем этим идти в бой. Эта необходимость обернулась долгими бессонными ночами и постоянным привкусом крови из прокушенной губы. Юкай же, словно отдав часть тяжелой ноши наставнику, начал засыпать спокойно.

С годами Ши Мин так и не смог до конца поверить в любовь и преданность обоих братьев. Когда-то, еще до войны, это могло быть правдой, но не сейчас, сквозь годы разлуки. Слишком свежи в памяти остались слова Ду Цзыяна, сказанные с холодной расчетливостью, да и теплая кровь, брызнувшая на пальцы Юкая, казалась такой реальной, будто Ши Мин все это не в чужом сне подсмотрел, а самолично старого императора зарезал. Тогда младший Дракон готов был ради старшего на все, но возраст брал свое. Юкай взрослел и наверняка не раз вспоминал тот ужасный вечер, заново рассматривая произошедшее уже совсем другими глазами. И кто знает, к каким выводам он пришел.

Теплота к старшему брату постепенно исчезала из глаз юноши, сменяясь напряженным, настороженным вниманием.

Экстра 1. По имени

От тяжелого неприязненного взгляда свербело в затылке, как будто под туго стянутыми волосами бегали десятки муравьев. Расправив плечи, Ши Мин растянул губы в доброжелательной улыбке и обернулся.

Мальчишка обжег его хмурым взглядом и снова уставился на огонь. Улыбка оставила его совершенно равнодушным: он плотно прижал колени к груди и уткнулся в них острым подбородком, съежившись в зябкий комок. Не принц, а оставшийся за порогом нищий ребенок, в котором царственности не больше, чем в промокшем под дождем щенке!

Не хватало только дождя и темноты.

Быть может, улыбки Ши Мина обманывали бывалых интриганов и придворных льстецов, среди которых каждый и сам готов был обмануться, но совершенно не помогали усмирить юное и непредсказуемое дитя рода Ду. Сдержав раздраженный вздох, Ши Мин подобрал отброшенный в сторону короткий меч и протянул его хмурому ученику.

— Вставай.

Тот лишь упрямо мотнул подбородком и затаился. В светлых глазах отражались слабые отблески огня.

— Поднимайся. Нам нужно успеть до темноты, — терпеливо повторил Ши Мин, но мальчик нахмурился и резко ударил локтем по клинку, заставив металл завибрировать от острия до рукояти.

«Взять бы тебя за ухо, — беспомощно подумал Ши Мин. — Взять и поднять, и заставить слушаться… Никакого уважения! Да и откуда уважению взяться? Этому маленькому зверенышу нужен опытный и матерый наставник, чтоб от одного взгляда желудок узлом скручивался от страха…»

Он не справится. Нет в нем той отцовской ласковости и одновременно суровой властности, как у дворцовых учителей. Ничего нет, кроме желания подставить плечо.

— Хорошо. — Ши Мин с безразличным видом бросил оружие обратно в траву и улегся рядом, безжалостно сминая наряд. Заложив руки за голову, он задумчиво посмотрел в затянутое тяжелыми тучами небо. — Тогда никуда отсюда не сдвинемся. Будем спать на земле.

Маленький принц тихонько, но отчетливо хмыкнул. Голос у него был хрипловат для такого юного возраста — или так казалось из-за вечного его молчания?..

Ветка с треском выпустила в воздух сноп искр. Мальчишка вскинулся, мигом обратившись из брошенного мрачного щенка в настороженного хищника. Ши Мин снова вздохнул, теперь уже не скрываясь. И почему Дракон, если порода волчья?

— Ты должен учиться обороняться, — монотонно заговорил он, глядя прямо в хмурые тучи и стараясь не замечать темного сутулого силуэта. — У тебя есть обязательства перед родом и родиной.

Принц ответил очередным тяжелым взглядом и тоже опрокинулся на спину, с независимым видом скрестив руки на груди.

— Ты — наследник. Если с императором что-нибудь случится…

Узкое тело с несуразно длинными руками и ногами взлетело, оттолкнувшись от земли немыслимым усилием. Мальчишка носком сапога подцепил валяющийся меч, подхватил его в руку, одним прыжком перемахнул через занимающиеся ветки и сунул подрагивающий кончик лезвия Ши Мину под подбородок.

— Ничего не случится, — прошипел он. Вытянутое лицо не выражало эмоций, но в глазах горело настоящее пламя — куда там жалким бликам костра!

— Откуда ты можешь знать, что ничего не случится, если не сможешь отразить ни одной атаки? — с любопытством уточнил Ши Мин, скосил глаза на лезвие и потянулся сорвать травинку. — Как ты это предотвратишь? Будешь богам молиться?

Принц насупился, но меч немного отодвинул. Ши Мин сунул травинку в уголок рта и вдруг ностальгически подумал о том, что выглядит мечтательным пастухом, у которого все овцы разбежались. При дворе не оценили бы подобной простоты.

— Тогда учи, — буркнул мальчишка и убрал лезвие, отступив на шаг. Судя по глазам, Ши Мин только что нажил себе самого опасного врага: с учеником этим за каждый шаг приходилось расплачиваться. И как можно быть таким хмурым?

Плотная ткань на спине вымокла — трава после дождя сохранила остатки влаги. Поведя плечами, Ши Мин поднялся и снова столкнулся с горящим ненавистью ярким взглядом. Где-то внутри, у самого сердца, тоскливо засвербело в предчувствии беды.

Долгих лет императору! Случись с ним что до появления детей — и на трон взойдет Ду Юкай, а Ши Мину на край света придется бежать, чтобы не припомнили ему совместного прошлого.

Перерастет и забудет, утешил себя Ши Мин. Сколько еще жизнь поднесет маленькому Дракону — и людей, и горестей, и счастья, и любви! Непрошеный наставник быстро сотрется, затеряется среди сотен лиц…

— Расслабь кисть. И постарайся отразить хотя бы пять ударов.

— И что тогда?

Ши Мин в удивлении приподнял бровь. Принц смотрел исподлобья и ждал ответа, не проявляя ни любопытства, ни нетерпения. Он спросил безо всякого интереса, только чтобы заставить молодого наставника изводиться от неловкости. Чем вообще можно заинтересовать это хмурое дитя?

— А чего ты хочешь?

Мальчишка затоптался неловко, но в глазах у него мелькнуло что-то странное. Будто злился он теперь на себя.

— Будешь по имени меня называть, — наконец определился он и взмахнул мечом. — Не принцем. Не учеником. Не по роду.

— По имени так по имени, — согласился Ши Мин. Если уговаривать этого ребенка будет проще при помощи небольших уступок, то он согласен и уступать, и звать по имени, и даже сказки читать на ночь, если понадобится. Уже и солнце скоро сядет, а укладываться спать под деревьями совсем не хотелось.

Да и вправду пора звать принца по имени. Пусть их обучение началось совсем недавно, но вряд ли император вдруг передумает и вернет брата под свое крыло. Как ни посмотри, а вместе им еще много лет провести придется. Надо бы научиться разговаривать с ним и перестать вздрагивать, натыкаясь на огненный гневный взгляд.

Мальчишка решил драться в полную силу. На это Ши Мин и рассчитывал: при всех своих недостатках принц был упрямей тысячи баранов и серьезен сверх меры, будто вообще улыбаться не умел. Обороняться ему не нравилось тоже: неловко отмахнувшись от аккуратного удара, он пошел в атаку и закрутил свой меч таким стальным вихрем, что Ши Мин залюбовался даже. А когда наконец вспомнил, что это ему нападать надо было, принц уже с победным видом выронил меч и схватился за запястье.

— Пять ударов, — напомнил он и оскалился, разминая сведенные мышцы. — Ты обещал.

Воспитание юного наследника представлялось ему как-то иначе, с тоской признал Ши Мин. Стоило обратиться к столичным преподавателям или попросить помощи у самого императора, чтобы приказал снабдить умными книгами. Да только правитель улыбнулся ласково и заверил, что все нужное для воспитания у Ши Мина и так в наличии. Видно, брата своего он считал на редкость добрым и послушным ребенком.

— Надо возвращаться.

— Ты не ответил.

Не успев и шагу ступить, Ши Мин обернулся к насупленному мальчику.

— Я от своих слов не отказываюсь. Буду звать тебя по имени. Идем.

Смуглое лицо немного разгладилось.

— Еще раз, — мрачно объявил наследник и поднял меч, стиснув зубы. — Пять ударов.

Его голос, чистый и громкий, затих где-то между деревьев. Смирная лошадь Ши Мина подняла голову и недоуменно всхрапнула. Второй конь, привязанный поодаль, меланхолично жевал листья с ближайшего куста и на хозяев своих внимания не обращал.

«Кажется, здесь спрятан какой-то секрет, — растерянно подумал Ши Мин. — Ключик». Неужели ему так нравится побеждать или просто хочется хоть на мгновение заставить наставника плясать под свою дудку?

— Хочешь попросить что-то еще?

— Потом скажу, — проворчал принц. Напрягать натруженное запястье не стоило, но он так свирепо сжал челюсти и выдвинул вперед подбородок, что проще было согласиться. Бороться с некоторыми недостатками мальчика Ши Мин опасался. Это сейчас упрямство приносит только хлопоты, но где окажется лишенный упрямства мужчина?

Щадя чувства и руку принца, Ши Мин решил поддаться и снова попал в вихрь неумелых, но яростных ударов. Пришлось отступать и обороняться мягко, чтобы не навредить ни себе, ни разошедшемуся не на шутку мальчику. Такое упорство — не упрямство уже, а именно упорство пополам с расчетом — вызывало уважение. И ведь каждый удар сквозь боль, бестолковый!..

— Хватит. — Ши Мин опустил меч и выставил перед собой раскрытую ладонь. — Пора возвращаться.

— Еще раз! — выкрикнул принц и смахнул выступившие на лбу капельки пота.

Ши Мин демонстративно убрал меч в ножны.

— Если принц сегодня повредит руку, то о занятиях придется забыть дней на семь, — заметил он холодно. — Одна победа сегодня стоит того?

Уже договаривая, он раздраженно взмахнул рукой и поправился:

— Юкай. Прошу простить.

Несколько мгновений мальчик просто стоял и сверлил его тяжелым взглядом, готовый не то сдаться, не то броситься и проткнуть мерзкого наставника клинком. Наконец он неохотно кивнул и первым побрел к привязанным лошадям.

Наскоро затушив костер, Ши Мин наблюдал, как принц пытается влезть в седло. Рука не слушалась, а ноги от перенапряжения дрожали: похоже, этот бой и вправду для него много значил, раз отнял все силы.

— Мы поедем на одной лошади, — негромко произнес Ши Мин, готовый к новому взрыву, но мальчик только сумрачно кивнул. Становилось все прохладнее, разогретые битвой мышцы пронизывала мелкая дрожь. В сумке уже с месяц лежал позабытый плащ, Ши Мин вытянул его, подозрительно принюхался и набросил на плечи принца, решив воспользоваться его покладистостью.

От предложенной помощи тот скривился, но послушно влез в седло. Лошадь тронулась и сразу перешла на рысь, застоявшись за долгий день. Конь без седока смирно потрусил следом.

— Я дам денег, чтобы никогда тебя не видеть, — сонно пробормотал Юкай и спрятал нос под плотный воротник. — Сколько нужно заплатить? Ненавижу тебя.

— Мы потом у брата твоего спросим сколько, — со вздохом пообещал Ши Мин и натянул плащ на острое плечо. После предельного напряжения мальчика потянуло в сон, тело обмякло, а кудлатый затылок уткнулся Ши Мину в ключицу. Принцу ведь и тринадцати нет, а уже ни семьи, ни дома, ни веры: только брат, который в любое мгновение может стать жертвой очередного заговора.

Лошадь бодро перебирала ногами. Юкай то и дело сползал, вскидывался и растерянно хватался то за луку седла, то за руку Ши Мина. Успокоившись, он снова проваливался в сон.

Наставнику оставалось только покрепче стягивать плащ и думать о том, что немногочисленные доступные ему знания о жизни он ученику уже передал. Если хочешь обезопасить близких — научись отводить удар, но не забывай о доброте; вот с добротой и сопереживанием пока выходило хуже всего. Но раз уж взялись они с Мастером отводить удары от остатков императорской семьи, то никуда Ши Мин не денется. Станет опекать до тех пор, пока юный наследник неуверенно ищет свой путь и делает первые робкие шаги, а потом останется позади и будет долго смотреть ему вслед. Может, не этой судьбы он искал, но она сама нашла его, и поздно теперь вспоминать былое.

Может, еще удастся поладить? Может, даже не придется бежать куда глаза глядят…

Маленький принц недовольно фыркнул, приоткрыл бессмысленные глаза и обернулся.

— Спи. Еще нескоро приедем.

Мальчишка молча рухнул обратно на подставленное плечо, повозился и засопел. Так и не пробившееся сквозь тучи солнце окрасило горизонт в ржаво-красный. Позади было так много путей и развилок, и как узнать, не свернул ли он с того пути, что был ему предназначен?

Оставалось лишь идти вперед и поддерживать молодую поросль, пока она сил набирается. Поймав себя на очередных цветистых эпитетах, Ши Мин беззвучно рассмеялся. Юкая поддерживать, Юкая — и правда стоит приучаться имя его произносить. Пока не по имени зовешь — и несерьезно вроде, случайность; теперь же он будто родство признает. Только какое родство, если ребенок волком глядит…

Зато говорить начал. Редко, но другим и пары слов не достается. Может, и обойдется все. Как-нибудь сроднятся со временем.

Добравшись до дома, Ши Мин первым соскочил на землю и едва успел поймать лишившееся опоры тело.

— Пожалуй, я тебя не донесу, — нервно усмехнулся он и поднял мальчика на руки. Глаза у того раскрылись мгновенно — огромные и круглые, как у совы, но вырываться сил не осталось. Принц только затих, как перепуганный мышонок при виде метлы, окаменел каждой мышцей и опустил веки.

По коридорам гулял сквозняк. Летом дом полнился ароматами леса и цветов, а зимой выстужался стремительно, покрываясь коркой изморози по углам. До комнаты Ши Мин добрался быстро, мечтая только сгрузить тяжеловесного принца на кровать и дойти до еды и бочки с водой. Свечи до сих пор не зажгли; только затухающие сумерки окутывали комнату мягким синеватым туманом, оставляя немного света.

Сразу за порогом Юкай вывернулся из его рук и сам побрел к кровати, на ходу сдирая вещи. Правую руку он старался беречь.

Потоптавшись на месте, Ши Мин собрался уже пожелать добрых снов и сбежать, но Юкай издал странный звук и уселся на постель, глядя пристально и выжидающе.

— Еще одно желание, — напомнил он.

Ши Мин замер.

Юкай заговорил, старательно подбирая слова и прилаживая их друг к другу, как жемчужины на нитке:

— Когда-нибудь… ты возьмешь меня в поход с собой?

«Да как же мне тебя взять? — ошеломленно подумал Ши Мин и вцепился в косяк. — Только хотел заплатить, чтобы не видеть никогда… Неужто надеешься в походе помочь сгинуть?»

— Когда-нибудь, — осторожно ответил он. — Когда немного подрастешь.

Юкай коротко кивнул и боком рухнул на постель, подгребая под себя тонкое одеяло.

Ши Мин вышел, притворив за собой дверь, и некоторое время мрачно смотрел в стену сквозь сгустившиеся сумерки. Нехорошо у него выходит воспитывать; совершенно не получается понять, что у принца в голове и как к нему подступиться.

Лучше бы на границе остался…

Юкай прислушался к легким шагам, продолжая растирать запястье. Сегодня ему показалось, что жизнь в старом доме посреди леса под опекой наставника не так уж плоха.

С этой мыслью он и уснул, и снились ему не душные дворцовые покои, а пушистая трава и шепот маленького костра.

Глава 23

Глухой приграничный городок был объят тишиной. Гарнизон на окраине тоже, казалось, дремал в предутренних сумерках. Служить сюда отправляли не самых умных, неродовитых и провинившихся — кто еще будет годами покрываться пылью в такой дыре?

Во время войны здесь было беспокойно, но больше от неопределенности. На деле же в таком богами забытом углу даже волнений никаких не случалось, кроме сомнительных разборок между соседями да пьяных драк, о которых потом всю зиму сочиняли всё новые небылицы.

В кустах сонно чирикнула какая-то птаха, но тут же заполошно взлетела, напуганная громким лязгающим звуком. Звук не повторился, но сменился глухим шорохом. Два десятка тоненьких угловатых силуэтов скользили в голубоватых сумерках, словно неупокоенные призраки на беспокойном кладбище. Босые ноги утопали в ледяной грязи, узкие плечи тряслись так, что кандалы на их руках пришлось обернуть тряпками. Они старались идти в ногу; стоило одному качнуться, выбиваясь из строя, как общая цепь тут же громко лязгала.

За любой звук один из надзирателей тут же награждал нарушителя болезненным тычком под ребра, точным и бесшумным.

Тонкий ручеек невольников тек через этот город так давно, что гарнизонные солдаты уже и не помнили себя без дополнительного приработка. Сотни тощих подростков — одни с горящими ненавистью глазами, другие, уже смирившиеся, с пустыми — всё шли и шли по одной и той же дороге след в след.

Сегодняшний день ничем не отличался от всех предыдущих. По крайней мере, зевающие надзиратели, ежась от весеннего холодка, никакой разницы не ощущали.

Вслед за рабами по кустам скользили две бесшумные тени: несмотря на объявшую город тишину и отсутствие укрытий, они отследили весь путь печального шествия и затаились неподалеку от ворот. Ближе к рассвету к ним присоединился конный отряд из десятка человек. Копыта лошадей были плотно обмотаны тряпками.

Проверки в таком глухом углу случались нечасто, а уж если и случались, то никому в голову не приходило лезть в казематы. Любой солдат готов был поклясться, что неглубокое подземелье на несколько узеньких камер вечно пустовало и только во время праздников иногда служило убежищем для уснувших прямо посреди улицы пьяниц. А если какому проверяющему уж очень хотелось соблюсти все правила и камеры осмотреть, то определенного веса мешочек с монетами обычно справлялся с этим глупым желанием.

Пока комендант с ужасом осознавал, что нынешняя проверка обычной никак быть не могла, небольшой отряд успел перекрыть все входы. Документы из тщательно запертых сундуков полетели на пол: официальные бумаги, предназначенные для канцелярии императора, перепутались с книгами учета живого товара.

Город разбудили крики, лязг мечей и сухие щелчки арбалетов.

— Да откуда у них арбалеты? — пробормотал один из двенадцати воинов, осаждавших гарнизон, — смуглый и жилистый южанин с резкими чертами лица. Он прятался во дворе за перевернутой набок повозкой и наблюдал за входом на случай появления незваных гостей. Рядом с ним отчетливо дрожал нежный светлокожий юноша с мечтательными глазами, похожий скорее на поэта, чем на солдата.

У входа снова послышались крики, и южанин, высунувшись из-за повозки, разрядил все три стрелы в цель.

— Никто не должен покинуть гарнизон, — назидательно пробормотал он и покосился на сослуживца. — Эй, стрелы есть?

Нежный юноша вскинул переполненный паникой взгляд и немного заторможенно принялся отвязывать мешочек с припасами от пояса. Глядя на тонкие, сильно дрожащие пальцы, южанин покачал головой.

— Как ты тут оказался вообще? — негромко спросил он, забирая стрелы.

— Отец… — с усилием заговорил юноша, но истошный крик заглушил его слова. Громко сглотнув, парень побледнел, отчаянно борясь с желанием заткнуть уши.

Южанин снова разрядил арбалет и опустился на землю.

— Так что там отец? — невозмутимо переспросил он, опуская в ложе арбалета последние стрелы.

— Отец хотел, чтобы я служил под началом главнокомандующего, — наконец выдавил из себя юноша. — Сказал, что это поможет мне в карьере.

Южанин с жалостью покосился на бледного, как свежевыпавший снег, парня.

— Отец у тебя умом не очень-то отличается, — пробубнил он себе под нос и уже громче продолжил: — Главнокомандующий бросил все свои дела, понабрал добровольцев — один другого страшнее — да и лазает теперь по грязи, справедливость несет. И никакой разницы для него нет, кто за ним идет. Тут не о карьере думать надо, а о том, как под ближайшим кустом со стрелой в горле не остаться. Мой тебе совет — возвращайся в столицу да найди себе другое занятие. Справедливость — дело хорошее, только за него редко кто монетами платит. Чаще вот стрелами или ножом в бок…

Из окон второго этажа с гулом вырвалось пламя. Перепуганный юноша дернулся и вскинул руки, отчаянно пытаясь прикрыть голову.

— Их так много, почему мы на них нападаем? — проскулил он.

Личный состав гарнизона составлял без малого пятьдесят человек. Южанин философски пожал плечами, снова высовывая нос из-за укрытия.

— Потому что они детей через старую границу провозят, — наставительно объяснил он, возвращаясь на место. — Теперь-то границы нет там, везде одна империя. А никакого рабства у нас в империи быть не должно, так решил император. А там, где император решил, — там главнокомандующий сделал…

В воздухе просвистело несколько стрел, из-за распахнутой и покосившейся двери на улицу выкатился неопределимый комок из тел. Вслед за ними из окна первого этажа выпрыгнул сам главнокомандующий с окровавленным мечом. Приземлившись возле распавшейся на трех отдельных людей кучки, он стремительным ударом проткнул одному из них горло, двум другим достались удары в сердце. На поясе его покачивался чеканный серебряный дракон, ярко горящий в лучах восходящего солнца.

Алая, пахнущая металлом лужа растеклась по земле, понемногу просачиваясь за перевернутую повозку. Вид крови привел нежного юношу в неописуемый ужас. Вздрогнув всем телом, он осел на землю и пополз подальше от расползающейся красноты.

— Куда?! — рявкнул южанин, хватая юношу на шкирку. — Захотел стрел наловить? Сиди здесь!

— Мы тут все умрем. — Бледные губы юноши едва двигались. Бессмысленно дернувшись, он прикрыл голову руками. — Все умрем, все!

На последнем слове голос его сорвался на пронзительный визг.

Юкай, стряхивающий капли с лезвия меча, замер. Криво усмехнувшись, он обошел повозку, разглядывая обоих солдат.

Юноша, увидев высокую фигуру в черном с тяжелым взглядом янтарных глаз и алыми брызгами на лишенном эмоций лице, едва слышно вздохнул и замолчал. Судя по его виду, ничего страшнее в его короткой жизни еще не случалось.

— Не умрем, приказа умирать не было! — весело прогорланил южанин, мотая юношу за шиворот из стороны в сторону, как щенка за загривок. — Верно я говорю, господин главнокомандующий?

Юкай улыбнулся одними губами, внимательно разглядывая сидящего в грязи потомка древнего рода. Его не стоило брать, ясно было сразу, но одного человека не хватало, а с недавних пор Юкай очень болезненно относился к числам.

Двенадцать человек. Девяносто четыре дня.

Огромные испуганные глаза юноши вдруг напомнили ему глаза Ши Мина в тот день, когда он впервые рассказал о своем наставнике. В них была такая же уязвимость, позже надежно спрятанная за напускным равнодушием.

Не все люди созданы для битвы, даже если судьба вынуждает их с головой окунуться в кровавое марево.

— Все уже закончилось, — голос командующего показался южанину непривычно мягким, успокаивающим, — но тебе лучше будет уехать домой.

Не стоит гасить еще одну улыбку и превращать горящие глаза в едва тлеющие угли. Ему не место среди кучки головорезов. Мысли продолжали крутиться в голове Юкая, пока он отпирал грубые кандалы.

Девяносто четыре дня. Помнишь, как рыжая пела в повозке? Я снимал с нее такие же кандалы, мы возвращались домой, и все еще казалось таким простым и понятным… Она сорвала веточку и хохотала, потому что никогда не видела таких растений, а ты улыбался, оглядываясь на нее. Я продолжаю говорить с тобой, перебираю воспоминания и не знаю, что оставят мне новые встречи.

Бушующие внутри чувства сковало льдом, а мысли то и дело свивались в кольцо вокруг горла, закручивались воронкой, норовя утянуть все глубже и глубже. Бежать из дворца было глупостью в глазах любого взрослого человека, но Юкай смертельно устал искать в себе благоразумие и мудрость. Император видел в побеге младшего брата только глупый детский протест да обиду, и Юкай сам не смог бы объяснить, что на этот раз все намного страшнее.

Император посылал десятки писем с просьбами вернуться, но в конце концов смирился. Титул, печать и подвеску с драконом он вернуть не потребовал, молчаливо соглашаясь потакать выходке Юкая.

Ему ведь раньше не приходилось испытывать на себе мое упрямство, эта честь всегда доставалась Ши Мину, и теперь я вырос, а вместе со мной выросло и мое упрямство. Если хотел себе другого брата, так стоило воспитать меня самому или хотя бы оставить в столице, а не посылать на войну…

Уже готовый меч не стоит пытаться перековать.

Юкай бежал из дворца, душного, как склеп. Бежал из столицы, от встревоженных глаз брата, которому больше не верил. Бежал от своих обязанностей, околачиваясь по окраинам империи в поисках беспорядков, которых после войны становилось все больше и больше. Люди в глуши привыкли жить в беззаконии, но даже одна капля, один перекрытый ручеек означал десятки, если не сотни спасенных жизней.

Теперь, когда крошечный, но неиллюзорный кусочек власти оказался в его руках, он начал куда лучше понимать наставника. Слишком сложно учитывать интересы сразу многих людей, наказывать по совести, не впадать в крайности и не копить в себе жестокость.

Быть взрослым — словно по туго натянутой веревке ходить, в обеих руках удерживая кувшины с водой. И не расслабиться ни на мгновение, не то обязательно прольешь, но пока веревка натянута — нужно идти.

Боясь увидеть даже тень Ши Мина, Юкай решил не возвращаться как можно дольше. Это было мучительное, но необходимое расстояние. Отъезд стал для него и самонаказанием, и попыткой принять новую жизнь, в которой у него был лишь титул и обязанности, но не было больше ничего своего, никакого тепла и семьи. Может, позже он сможет принять все это и научится жить как другие, легко перепрыгивая с одного камня на другой и не поскальзываясь на каждом шагу. Перестанет цепями приковывать себя к близким, перестанет умолять остаться, перестанет ждать…

Пока он совершал лишь ошибку за ошибкой. Нужно разобраться в себе, понять, что за игры ведет брат, и только потом приступать к действиям. Какой бы ни была истинная причина брака Ши Мина, это событие уже случилось, и его не отменить. Остается только подготовить щит, чтобы в случае беды успеть наставника заслонить.

Может, Цзыян и вправду ничего страшного не задумал и отчаянно жалеет, что позволял Юкаю слишком много? Только верилось в такое с трудом — даже война, какой бы безумной она ни была, преследовала свои цели, так отчего же брак самого преданного и самого влиятельного своего подданного император пытается выставить слезливой историей об искуплении? Привыкший до мельчайших подробностей разбирать каждый взгляд и каждое слово близких людей, Юкай принялся раскладывать собственные мысли и воспоминания.

После боя рабов вывели из камер и повезли на родину, в Талаа. Захваченный прямо перед Локаном озерный край был беден, и взять с жителей оказалось нечего. Неизвестно, кто из чинов додумался принимать вместо налогов рабов, но Юкай был уверен, что сможет этого умника отыскать и объяснить, что в империи теперь совсем другой ценой придется за такие вольности расплачиваться. Законы изменились, осталось только потянуть за конец цепи и вытащить ее вместе со всеми причастными людьми, начиная от министров и заканчивая последним торговцем. Живой товар попадал на территорию Лойцзы и словно растворялся, а казна регулярно пополнялась деньгами, и никому словно дела не было до неизвестно откуда взявшихся денег и пропадающих людей!..

Отряд успел довезти освобожденных рабов до первых деревень, когда с неба рухнул знакомый сокол. Глядя на императорскую печать, Юкай нехотя сломал ее, подумывая вовсе выбросить под копыта лошадей.

Это письмо было самым коротким и неофициальным. Изящные и стремительные росчерки пера Цзыяна в этот раз казались неровными, нервными.

Пробежав глазами короткие строчки, Юкай все же разорвал письмо в клочья. Бумажные обрывки разлетелись, подхваченные ветром; с потемневшим от ярости лицом юноша подхлестнул лошадь.

«Ши Мин назначен на новую должность. Приезжай и сопроводи его и госпожу Ши в Локан».

Глава 24

Господин Ло никогда не изменял своим привычкам. Визиты он любил наносить неожиданно и гостем чаще всего был нежеланным, но это никогда его не тревожило.

— Отличный дом, — одобрительно заметил он, небрежно приподнимая полы возмутительно-алого наряда. Красный шелк и полночная чернота волос невольно заставляли сравнивать прекрасного Мастера пыток с распустившимся цветком мака. Только черепаха на поясе напоминала, что недооценивать этот несомненно ядовитый цветок не могли себе позволить даже особы императорской крови.

— Чем обязан? — коротко спросил Ши Мин, кивком указывая на кресло.

Больше трех месяцев в четырех стенах превратили его, и без того не слишком доброжелательного, в спутанный клубок раздражения и тоски.

— Император обеспокоен твоими формальными отписками. — Ло Чжоу опустился в кресло и укоризненно посмотрел на равнодушное лицо Ши Мина. — Поэтому очередное письмо он попросил доставить лично меня. А также проконтролировать, чтобы вы, уважаемый господин, водрузили свое исхудавшее тело в повозку или на лошадь. И чтобы ваша лошадь ехала в сторону дворца. Но все это подождет.

Немного поерзав, Мастер устроился поудобнее, откинулся на плетеную спинку и вскинул руку.

— Начинай, — сосредоточенно приказал он.

Ши Мин приподнял одну бровь, глядя на собранного господина Ло и на его бездонный рукав, оголяющий хрупкое запястье.

— Ай, ну не надо так на меня смотреть, — сдался Ло Чжоу и посмотрел уже совсем по-другому. В глазах его были усталость и капля жалости. — Сколько лет мы знаем друг друга?

— Лет… двенадцать? Больше? — предположил Ши Мин. Заметив в коридоре кого-то из слуг, он поднялся и с непроницаемым выражением лица прикрыл дверь. — И я этим не горжусь.

— Ты ведь понимаешь, что больше не стоишь во главе армии? — в лоб спросил Ло Чжоу. Текучее как вода, лукавое лицо стало таким, каким привык его видеть Ши Мин, — сосредоточенным, немного задумчивым, без следов обычной фривольности. — Официально ты господин с огромными заслугами, но без реальной власти. При тебе остался лишь титул наставника при беспокойном нашем принце, и тут твои воспитательные потуги потерпели полный крах. Нашел же ты проблему на свою голову…

— А у меня был выбор? — Даже язвительные интонации у Ши Мина сегодня выходили скорее печальными. — Я не делал ничего, чтобы добиться такого отношения.

— А двор бурлит. — Ло Чжоу в задумчивости снял с пояса любимый веер и легонько постучал им по колену. — На юного Дракона были планы у десятков семей, а тут этот ребенок устраивает показательную истерику и бежит из дворца сразу после твоей свадьбы, не реагируя ни на какие просьбы вернуться. Игнорируя приказы. Забросив свои прямые обязанности! А уж этот неравный брак… Да тебя просто пристроили, как девицу не самых строгих моральных устоев, нагулявшую пузо неизвестно от кого! Император явно очень, очень недоволен тобой.

Ло Чжоу обвиняюще ткнул сложенным веером в сторону хозяина дома.

— Если бы ты знал, как мне хочется отобрать этот демонов веер и вкрутить тебе… — рассеянно поделился мыслями Ши Мин, показательно вращая кистью. — Я не делал ничего, чтобы ситуация пришла к такому итогу. Да и Юкай уже вполне взрослый и имеет право бродить где ему заблагорассудится. Он ведь теперь главнокомандующий и маршал в одном лице. Если император решил, что с моей помощью сможет призвать его к порядку, то ты зря подметал своим подолом песок на крыльце моего дома.

— Какие же вы сложные, — протянул Мастер и в расстройстве взмахнул руками. — Ну что тебе помешало выдать ему сладкую ложь? Разумеется, рано или поздно император забрал бы своего младшего брата, а его почетного наставника отправил на покой. Только на твой век выпала одна из самых тяжелых и масштабных войн, которую тебе же и довелось вести. Этого уже достаточно для почетной пенсии, даже будь тебе чуть за двадцать. Тело и разум, знаешь ли, быстро изнашиваются при таком нерациональном использовании! Мог бы соврать этому несчастному ребенку ростом с сосну, что навсегда останешься его наставником и будешь ждать в своем доме каждую неделю с визитом… Вранье, но кому какая разница? А уж там император закрутил бы его сотней дел. А теперь мальчишка уперся, как застрявший в воротах осел, и отказывается возвращаться.

— Все эти двенадцать лет меня удивляет только одно: почему за твой ядовитый язык тебя все еще не убили? — вздохнул Ши Мин.

— Потому что мой язык легко можно угомонить при помощи денег, — нараспев отозвался Мастер и лукаво ухмыльнулся. — А это куда как проще, чем нанести мне вред. Итак, что же мы имеем? Полную неразбериху, да еще в такое время, когда порядок жизненно необходим. Империя выросла, но рухнула в грязь, и подниматься ей еще не одно десятилетие после всех этих потрясений. И вместо наведения порядка половина министров гадает, какой смысл в твоем браке, а вторая — спешно готовит дочерей к восемнадцатому дню рождения Юкая, чтобы уж точно успеть подсунуть ему самую прекрасную и одним прыжком оказаться на недосягаемой высоте… Только вот младший брат старшему не чета, и мягкости в нем и на кунжутное зернышко не наскрести.

Ло Чжоу внезапно впал в глубокую задумчивость, постукивая пальцами по подлокотнику. Потом медленно поднял глаза и с недоумением посмотрел на Ши Мина.

— Что-то никак у меня не получается собрать картину, будто ее на куски порвали и самые важные обрывки сожгли… Что между вами такое произошло? Я готов был поклясться, что собачьей преданности младшего хватит до конца твоей жизни и что похоронят тебя даже ближе любимой жены. И белый наряд на твоей свадьбе, будто он на похороны собрался, — и с выражением лица таким, будто похороны его собственные…

— Тебе пора. — Ши Мин поднялся, подцепил Мастера под локти, одним рывком выдернул из кресла и потащил к выходу. — Очень рад был повидаться, надеюсь, лет через пятнадцать-двадцать найдешь еще минутку и посетишь мой скромный дом…

— Ты стал очень неприятным человеком, господин Ши! — с чувством высказался Ло Чжоу, безвольно повисая в руках Ши Мина. Опираясь на его плечо, Мастер пыток словно невзначай наклонился чуть ниже и выдохнул прямо в ухо: — Прислуга вся императорская?

— Да, — почти беззвучно отозвался Ши Мин.

Ло Чжоу едва заметно улыбнулся и театрально закатил глаза:

— Ты даже не показал мне сад! Отвратительно. В этом доме совершенно не слышали о гостеприимстве! Тебе нужно меньше общаться с ящерами и дикарями и больше вращаться в приличном обществе.

— Где же мне найти приличное общество? — язвительно отозвался Ши Мин и распахнул дверь, краем глаза заметив метнувшуюся за угол тень. — Если покажу тебе сад, ты уберешься отсюда хотя бы до ужина?

Ло Чжоу слегка надул губы:

— Прогуляемся и вместе поедем во дворец.

В саду Мастер представлял собой образец тонко чувствующего человека, поглощенного созерцанием прекрасного: заложив руки за спину, он медленно прогуливался по дорожкам, то и дело замирая у очередного, едва покрытого клейкими листочками куста.

— Не ошибусь, если скажу, что ты жив только из-за собственной нерешительности и неумения извлекать выгоду из сложившегося положения, — негромко пробормотал он, мимолетно коснувшись веток. — Ты мог заполучить все что угодно, играя на чувствах обоих братьев, и вместо этого соглашаешься на очевидно опасный брак. Еще и позволяешь запереть себя здесь…

Ши Мин мучительно застонал.

— О чем ты думаешь, позволяя себе вести такие речи в моем доме? Слуги подкуплены все до одного, можешь просто пойти и прокричать все свои подозрения прямо на ухо императору. Я и сам обеспокоен тем, как все повернулось, но пока не вижу опасности. Просто с детства принц слишком привязан ко мне, но это пройдет.

— Не-е-ет, — пробормотал Ло Чжоу и развернулся так резко, что алый шлейф хлестнул по сапогам Ши Мина. — Ты, как обычно, устраиваешь представление, носясь со своей жертвенностью. Сколько раз я видел вот это выражение на твоем лице? Например, в тот день, когда ты пришел ко мне разбитым до самого основания и уговаривал повлиять на императора, чтобы твоего наставника оставили в живых? Ты задолжал мне так много, Ши Мин, что не расплатишься до конца дней своих! Может, мне вспомнить, как ты готов был умереть в те дни, когда мы помогали Цзыяну взобраться на трон, изображая из себя ступеньки? А теперь ты снова приносишь себя в жертву и бормочешь, что тебе все равно, на ком тебя женили, все равно, что Цзыян явно точит на тебя зуб, все равно на собственные желания и жизнь… Очень удобно не нести ответственность за свою судьбу, не правда ли? Ты выходишь из боя, даже не начав его. Очень возвышенно.

Ши Мин молчал.

— Нельзя сделать счастливым человека, который хочет оставаться несчастным. — Ло Чжоу на мгновение прикрыл глаза, словно признавая свое поражение. — Мы помогли Цзыяну утвердиться, но взамен он просто пользовался тем, что мог от нас получить. Никакой благодарности, забудь об этом. Даже мою власть он пытается ограничить, но по-прежнему требует денег, будто не довел империю до края. Стоит Юкаю сейчас открыто выступить против брата, и кровавое колесо снова покатится, а я хотел бы этого избежать. Я устал. Это ты привык собой жертвовать, а я предпочту отойти в сторону.

— Ты знаешь больше меня, — хрипло заметил Ши Мин и отвел глаза. От алого платья в глазах рябило, будто от кровавой россыпи на песке. — Я знаю лишь, что многое упустил за эти годы и упускаю еще больше, но не понимаю, что делать.

— Знаю больше, — проворчал Мастер. — Разумеется, я знаю больше тебя, я за это плачу, и немалые деньги. Просто послушай меня. Цзыян не забыл, кто помог ему, и продолжает нас опасаться. Меня он до поры тронуть боялся, потому что без меня ему придется только распродавать награбленные земли да выпрашивать у соседей пару монет. Однако теперь успех вскружил ему голову так сильно, словно он сам во главе армии шел и лично все страны покорил. Зато тебя он посадил на короткую цепь. Одно твое слово — и Юкай выступит против брата. Годы порознь слишком сильно разделили их, пусть сейчас оба еще не до конца понимают это. Ты — главный человек для принца, за тобой он пошел, тебя хотел защитить, о тебе беспокоится. Он наследник, за ним власть. За тобой армия, за мной деньги и связи. Брак не только дает возможность тебя в чем угодно обвинить, но и послужит охлаждению ваших с принцем отношений. Все ведь так и случилось, верно? Юкай уже не принял твой брак и выбор невесты и умчался сеять хаос… Так скажи мне, что тебе до сих пор неясно? Себе можешь врать сколько угодно, Цзыяну, но только не мне. Я должен знать все, чтобы потом не выдирать это знание пыточным инструментом.

За годы войны Ши Мину не довелось ни разу встретиться со своим давним соратником, и сейчас он со странной тоской сопоставлял запечатленный в памяти образ с живым человеком. В этом Мастере было куда меньше лукавства, зато в глазах уже тлела болезненная усталость.

Может, и вернее было бы сказать всю правду, только вот язык не поворачивался. Каких бы дел Юкай ни наворотил, это все еще будет виной наставника; какие бы чувства ученик ни испытывал, это все еще было юношеской глупостью и ничем другим.

— Все летит в пропасть, — Мастер пыток рассеянно потер подбородок. — Армия идет вразнос. Тебя нет, Юкаю нет дела ни до чего, император носится с обидами младшего, а тебя собирается отправить обратно в Локан, чтобы уж совсем под ногами не путался.

— Что? — переспросил Ши Мин. Все спутанные мысли в его голове мгновенно превратились в иссохшие осенние листья и разом осыпались, оставляя после себя лишь тишину. Мастер укоризненно цокнул и пощелкал пальцами перед носом Ши Мина.

— Я должен сказать тебе только одно, — размеренно проговорил он, убедившись, что Ши Мин наконец услышал его слова. — Вы все усложнили. Особенно Юкай. Своим детским поведением он привлек слишком большое внимание к вам обоим. Да, он пытается защитить тебя, как умеет. Но у императора нашего терпение тоже не безгранично. Вы в шаге от обвинения в предательстве, и если Юкаю такое могут с рук спустить — все-таки не чужая кровь, хоть и закипела не вовремя, — то тебя никто не пощадит. Головы маршалов всегда летели первыми, а Цзыян хоть и ненавидел отца, но все-таки учился на его ошибках… Укушенный змеей долго боится веревки, а нечистым путем завоевавший власть император до последнего будет бояться, что ее отберут. Я буду крайне удивлен, если в самое ближайшее время ты не погибнешь на новом месте службы вместе с женой. Как бы и Юкай вместе с вами не сгинул где-нибудь на окраине. Цзыян может казаться заботливым и мягким братом, однако ничто не мешало ему нашими руками устранять все препятствия со своего пути. Иногда даже я начинаю думать, что мы выбрали не того, пусть у нас и не было никакого выбора.

Ши Мин опустил голову. В поле его зрения оказались только бесконечные переливы алой ткани и мелкие камни тропинки.

— Меня удобнее оставить в живых. Пока я жив, на Юкая все еще можно влиять…

— Пока ты жив, Цзыяна греет мысль о том, что брат его просто немного одичал в походе, — перебил его Мастер, — и что со временем они станут по-прежнему близки, а годы с тобой позабудутся. Тогда ничто не помешает убить тебя и зажить хоть немного спокойнее. Боюсь, тут император немного просчитался. Если он посмеет убить тебя, то Юкай утопит столицу в крови. Выращивая дикую тварь вместо комнатной собачки, Цзыян совсем позабыл, что хозяина такие твари выбирают себе сами.

Глава 25

Прибытие Ши Мина для обитателей дворца не осталось незамеченным. Он выбрался из повозки, всем телом ощущая чужие взгляды. Любопытные, негодующие, презрительные, они впивались в тело не хуже стрел, оставляя незримые следы.

По коридорам полз шлейф шепотков и двусмысленных усмешек. Оглядывая людей — торопливо бегущих по своим делам или медленно, с чувством собственного достоинства проплывающих мимо, — Ши Мин в который раз подумал о том, что в каждой стране дворец становится пристанищем огромного количества бездельников. Пользуясь всевозможными уловками или родственными связями, они слетаются сюда, как пчелы в родной улей, в ожидании блистательной судьбы, только вот пользы приносят меньше расставленных вдоль стен узорчатых ваз. Вазы хотя бы взор услаждали и не разносили сплетни, одна другой безумнее.

Ло Чжоу держался рядом, плечом к плечу, и на самые презрительные взгляды отвечал нежнейшей улыбкой. Улыбки Мастер пыток раздавал охотно, но вот получать их люди не любили. Кто знает, что творится в голове у этого странного создания? Может, император уже шепнул ему пару слов, обрекая какого-нибудь незадачливого служащего на бесконечную ночь в пыточных?

Мастеру к повышенному вниманию было не привыкать, и показного недружелюбия он вовсе не замечал. Приветливо раскланиваясь со знакомыми, он успешно расчищал путь и отпугивал самых бойких охотников за новостями, готовых Ши Мина на части разорвать ради крупиц информации.

Слишком большое дело затевалось: как будто в глубине морской заворочалось огромное древнее чудовище. Человек, который никогда расположения власти не терял, вдруг оказался почти в опале, в ссоре и в браке — и все эти новости появились одновременно, и все оказались правдивы! Тот, кто успеет поймать волну, может подняться на недосягаемую высоту, а промедление утянет на дно…

Только попробуй узнай хоть что-нибудь, пока рядом Мастер улыбается многозначительно и поигрывает веером, в котором наверняка спрятаны стальные иглы.

Отношения между Ши Мином и Ло Чжоу никогда не были просты и безоблачны. Привыкший в любой ситуации искать свою выгоду, меняющий покровителей и не гнушающийся использовать самые грязные приемы, Мастер стал при дворе фигурой заметной, но противоречивой. Его презирали за продажность, уважали за умение выйти сухим из воды в любых ситуациях, побаивались за слишком ядовитый язык и способность найти, перетряхнуть все самые страшные и глубоко запрятанные секреты. Кто-то искал его внимания, кто-то, наоборот, избегал как заразного больного, но за всей этой суетой Ло Чжоу смог скрыть самого себя.

Немногие видели Мастера в деле, а те, кто видел, обычно уже не могли говорить. Дружба с ним казалась просто чередой болезненных разговоров, бесконечных споров и опасностей, связанных воедино прошедшими годами.

Однако именно господин Ло раз за разом помогал Ши Мину разобраться в слишком сложных для него многослойных политических интригах и обойти острые углы с наименьшими потерями. Шелест ярких одежд и вызывающие манеры внушали опасения многим, но Ши Мина даже успокаивали. Идущий рядом человек словно показывал всем, что готов остаться рядом — против и императора, и целого мира — до тех пор, пока кто-то не заплатит ему за очередную смену сторон. И, даже зная двуличие Мастера, Ши Мин сегодня был ему благодарен.

Император, не желая отрываться от дел, принял их в личном кабинете. От тронного зала кабинет отличался только отсутствием трона и наличием массивного стола, сама комната была столь же необъятна и пуста.

Ду Цзыян поднял глаза на вошедших, осторожно сдвигая в сторону готовую рассыпаться стопку ветхих истрепанных бумаг. Тонкие белоснежные перчатки были покрыты прихотливым узором черных брызг. С последней встречи император заметно переменился: взгляд его был усталым и будто бы потухшим.

— Господин Ши, — сухо поприветствовал он Ши Мина и в упор посмотрел на нагло проскользнувшего вместе с ним Ло Чжоу. Последний мгновенно согнулся в поклоне, никак, впрочем, не стремясь объяснить свое поведение. — Господин Ло, спасибо, что помогли доставить послание Ши Мину. Оставьте нас наедине.

Ло Чжоу едва слышно вздохнул и выпрямился.

— А я думаю, господину Ло стоит остаться.

Низкий хрипловатый голос раздался так неожиданно, что Мастер едва заметно вздрогнул. Впрочем, тут же разобравшись, чей это голос, он не стал скрывать насмешливого блеска в глазах и отступил в сторону.

Император вскинул глаза, глубоко вздохнул и грустно улыбнулся.

— Юкай, я рад, что ты нашел время навестить меня.

«Только не оборачивайся», — мысленно приказал себе Ши Мин. Борьба с самим собой продлилась считаные мгновения, и он все-таки оглянулся.

Двери были открыты нараспашку, возле них замерли два стражника, без прямого приказа не посмевшие задержать главнокомандующего. Юкай стоял в проходе, опершись плечом на косяк и скрестив руки на груди. Расслабленная поза, надменно задранный подбородок, скулы болезненно-заостренные, потемневшие то ли от усталости, то ли от бессонных ночей веки.

Рисуется, с внезапной нежностью подумал Ши Мин. Ждал нужного момента, чтобы войти.

— Как я мог отказаться? — медленно проговорил Юкай и шагнул вперед. Янтарные глаза ни на секунду не отрывались от Ши Мина. — Раз уж в мое отсутствие моего наставника даже заслуженного отдыха лишили, как я мог не приехать?

Мастер пыток отступил еще на два шага к стене. Несмотря на яркий наряд, рост и бесконечно вызывающее поведение, он умел становиться совсем незаметным.

— Юкай, дай мне поговорить с Ши Мином наедине. Не вынуждай меня выставлять тебя, — предупредил Ду Цзыян, приподнявшись с кресла. Взгляды таких похожих светлых глаз скрестились, едва не высекая искры.

— Мы с господином Ло останемся и послушаем. — Юкай усмехнулся, но Ши Мин не узнавал этой неровной, злой, скошенной вправо улыбки. — Ты женил его на никчемной женщине, а теперь решил отослать обратно в пустыню? В чем же дело, брат? Для завоевания половины мира наставник был тебе полезен, а ты в качестве награды отправляешь его на верную смерть?

Ло Чжоу бесшумно развернул веер и мгновенно скрыл лицо. Над ажурными пластинами остались только горящие глаза: они могли показаться предвкушающими, но знающий человек легко распознал бы в них тревогу. Император посмотрел на младшего брата, медленно опустился в кресло и прикрыл глаза ладонью.

Ши Мин замер, обескураженный спокойным тоном и глубоко сокрытым в словах ядом. Конечно, они не чужие друг другу люди, они много пережили вместе, только вот никому больше и в голову не пришло бы так трактовать поведение императора.

И уж тем более никому в голову не пришло бы в лицо ему такие слова говорить.

— Какая чушь, — невыразительно отозвался Ду Цзыян. — В чем ты обвиняешь меня? Все дни после твоего возвращения я только и слышу, что готовлю какие-то пугающие планы по устранению наставника.

— И даже сейчас ты не слышишь меня.

Сквозь угрожающий тон пробилась едва заметная, но очевидная для Ши Мина усталость. Так глухо и безысходно Юкай не говорил никогда: словно надежды у него оставалось так мало, что и брать ее в расчет больше не стоит. В тщетной попытке внести ясность Ши Мин поднял глаза, но все многословные и путаные рассуждения о природе поведения Юкая тут же вылетели из его головы.

Бывший ученик выглядел изрядно повзрослевшим. Он вытянулся еще немного — это было заметно по чуть коротковатым рукавам старой одежды. Наводя свои порядки по глухим углам, принц о гардеробе совсем не заботился, а авторитет предпочитал зарабатывать не внешним видом, а мечом. Об этом говорил и новый шрам возле уха — красная нить, ныряющая за глухой ворот. В лице Юкая больше не было замкнутости, он смотрел прямо и не отводил глаз, и нечитаемый раньше взгляд казался наполненным эмоциями.

— Ши Мин справится с беспорядками в Локане, — отчеканил Ду Цзыян. От его слов внезапно повеяло тем же холодом, что и от брата.

— А как же заслуженный отдых? — Юкай недоуменно приподнял брови. — И раз уж ты все решил, то мог отправить его молча. К чему тогда отправлять письмо мне?

— Это письмо вынудило тебя вернуться, — процедил Ду Цзыян. — И даже раньше, чем я планировал. Загнал лошадь?

— Двух, — коротко отозвался Юкай. — Значит, ссылка Ши Мина отменяется? Это лишь вранье, чтобы меня лишний раз напугать? И все это никак не связано с нашим разговором?

— Юкай, о твоей внезапной подозрительности поговорим позже! — рявкнул император, и тяжелый гнев его прорвался наружу. — Ты пренебрег своими обязанностями, и мне нужно было заставить тебя вернуться. Я передал тебе титул Ши Мина, а ты сбежал неизвестно куда!

— Я не просил этих обязанностей. Твое желание удержать власть в одиночку и усталость от этого — не моя вина, — с безмятежным видом поправил его Юкай. — Разве я обязан расплачиваться за твое недоверие к людям?

Ду Цзыян медленно выдохнул, пытаясь успокоиться. На этот раз он заговорил спокойно и тихо, полностью игнорируя посторонних:

— Я понимаю твои чувства, Юкай. Я знаю, что ты не хочешь меня слушать, но позже поймешь. Я никогда не стану причинять вред Ши Мину, однако в сложившихся обстоятельствах мне остается только использовать все возможности, чтобы удержать империю в своих руках и не дать ей опять развалиться на части.

— Помнишь, ты говорил, что отец был плохим правителем? — внезапно спросил Юкай. Правая рука будто невзначай опустилась на ножны фамильного меча, слегка поглаживая украшенную серебром темную рукоять. — Ты был так возмущен его неразумностью. Его предвзятостью. Его расправой над людьми, которые чем-то не угодили или посмели сказать ему хоть слово наперекор. Так почему теперь ты становишься таким же, Цзыян?

Ши Мин даже не пытался встревать в перепалку. Он сосредоточенно наблюдал за братьями, с отчаянием понимая, куда клонит юноша со своими непонятными для посторонних, но все-таки угрозами. Цзыян простил бы младшему многое — истерику, гнев, но не вот это холодное противостояние.

Однако никакой бури не последовало. Император смотрел на Юкая со смесью непонимания, раздражения и смирения, а вот взгляд брата был мрачен, но совершенно спокоен. Ни обиды, ни любви — младший смотрел на старшего как на неприятное, но малозначимое препятствие.

— Однако, — медленно проговорил Ду Цзыян и выпрямился в своем кресле, будто на троне, — Ши Мин все еще мой верный подданный. И раз уж его верность не подлежит сомнению, то и мои новые приказы он выполнит с гордостью и старанием, как выполнял все предыдущие.

— Ты сказал, что он слишком устал, — сухо напомнил Юкай, не двигаясь с места. — Что возраст и раны берут свое. Раны не дали бы ему управлять армией сейчас, когда война позади, но позволят навести порядок где-то в глуши, в постоянной опасности?

— Ты еще слишком юн, чтобы разобраться. — Ду Цзыян опустил глаза. Вспышка ярости уступила место усталости, и он с отвращением посмотрел на испещренные пятнами перчатки.

— Разумеется, — ухмыльнулся Юкай. — Он слишком устал, чтобы занимать законное место, но достаточно здоров, чтобы бросить его прикрывать новую границу. Я слишком юн, чтобы понимать хоть что-то в твоих интригах, но достаточно взрослый, чтобы вышвырнуть меня на войну.

Император медленно поднял голову.

— Ты винишь меня в том, что я прятал тебя столько лет, пытаясь построить будущее для нас обоих? — тихо спросил он. — А что я должен был делать? Раз уж ты взрослый, расскажи мне.

— Я взрослый только тогда, когда тебе это нужно, — спокойно отозвался Юкай. — Ты только дергаешь за веревочки моей привязанности и причиняешь боль, унижая Ши Мина, потому что не знаешь, как еще повлиять на меня.

— Я могу приказать запереть тебя, — отстраненно сообщил император и покачал головой, признавая свое поражение. — Не слишком красиво, но вполне действенно.

Мастер с резким щелчком сложил веер, привлекая внимание громким звуком.

— При всем уважении к вашим драматичным диалогам… — Сладкий голос никак не вязался с ледяным хмурым взглядом. — Хочу напомнить всем присутствующим, что еще не все солдаты добрались домой, а многие не доберутся никогда, расплатившись жизнями за чужие амбиции. Следующие годы будут самыми тяжелыми на нашем веку — безденежными, отчаянными и страшными, потому что людям наплевать на границы, если им нечего есть. И императору, ниспосланному нам небесами, стоило бы помнить, что даже у самых верных подданных может закончиться терпение. Ведь императору должно о людях беспокоиться, а не о величине куска земли, который теперь заново рисуют на картах.

Ши Мин, с трудом вырвавшись из плена собственных размышлений, на мгновение даже растерялся. Тишина, окутавшая зал, казалась осязаемой и сочилась сквозь пальцы, как замерзающая вода.

Император окаменел. Впервые за весь разговор взгляд его потяжелел, а сжатый в нитку рот превратился в косой росчерк лезвия. Сжав подлокотники кресла, он медленно, с угрозой начал подниматься. Юкай нахмурился, но не двинулся с места, глядя на брата с открытым вызовом. Казалось, одной искры достаточно, чтобы разгорелся беспощадный пожар, в котором ни одно не уступит другому: властность императора, упрямство принца и бессердечная надменность Мастера.

Не тратя драгоценное время на раздумья, Ши Мин шагнул вперед. Ло Чжоу успел лишь краем глаза заметить движение и развернуть веер, обернувшись через плечо; на мгновение глаза его полыхнули зелеными искрами.

Широкие рукава не смогли замедлить удар. На мгновение Ши Мин почувствовал укол вины, когда его кулак коснулся ярких, искусно подкрашенных губ.

Глаза Мастера расширились. Не удержавшись на ногах, от силы удара он неловко оступился и рухнул на пол, запутавшись в многослойных одеждах; бесполезный веер отлетел в сторону.

— Господин министр желает оспорить решение императора? — невыразительно спросил Ши Мин, потирая костяшки пальцев. На коже остался влажный след от помады.

Правитель с коротким выдохом опустился обратно и прижал руку ко лбу. Просидев так несколько мгновений, он вдруг решительно сорвал с рук перчатки и швырнул их в стену.

— Вот от вас, господин Ши, я такой подлости не ожидал, — гнусаво проворчал Ло Чжоу с пола, осторожно трогая разбитые губы. — Я считал вас своим другом. Как я смею оспаривать слова императора? Да подайте же мне руку!

Юкай с неким нечленораздельным звуком опустил голову, скрывая усмешку. От напряжения, разлитого в воздухе, не осталось и следа. Мастер, путаясь в платье, неуклюже поднимался на ноги и вытирал разбитый уголок рта, с отвращением глядя на Ши Мина, но охотно цепляясь за его протянутую ладонь.

Ду Цзыян закрыл лицо обеими руками и с длинным вздохом растер виски кончиками пальцев.

— Убирайтесь отсюда, — попросил он подрагивающим от едва сдерживаемой ярости голосом. — Иначе я вас всех отошлю на границы. Всех, понятно? Стража, помогите уже господину Ло подняться и уведите его. И господину маршалу Ду тоже напомните, в какой стороне находится дверь.

Глава 26

Господин Ло покинул кабинет с видом донельзя оскорбленным, морщась и украдкой дотрагиваясь до кровящей ранки в углу рта. И без того яркие губы после удара распухли и увеличились, придавая ему вид трагичный и немного обиженный.

Юкай вышел сам. Обернулся на пороге и коротко, предупредительно посмотрел на брата.

— Я подожду, пока вы закончите. Снаружи, — проговорил он и прикрыл двери. Ни у кого из присутствующих и сомнений не возникло: далеко он от них не отойдет.

Ду Цзыян покачал головой и сокрушенно вздохнул.

— Как мы докатились до этого? — тоскливо пробормотал он, ни к кому не обращаясь. — Почему с каждым годом жизнь становится только сложнее?

Ши Мин остался стоять на том же месте, задумчиво разглядывая две алые капли на полу. Мастер словно нарочно надел красное, готовясь пролить немного крови. Впрочем, за годы спутанной и сложной дружбы Ши Мин утвердился во мнении, что с Ло Чжоу никогда нельзя быть уверенным в случайности событий.

— Я не собирался никуда вас отправлять, — вымученно произнес император, справившись с эмоциями. — Я никак не мог заставить Юкая вернуться и решил сыграть на тех чувствах, на которых мог сыграть. Он же мог, минуя дворец, сразу броситься в ваш дом, поэтому пришлось втягивать вас вместе с господином Ло в эту нелепую постановку. Однако мне даже немного горько оттого, что Юкай так быстро… Впрочем, неважно.

«Он не поехал бы ко мне, — с легким раздражением подумал Ши Мин. — Он поехал бы уговаривать тебя. Почему я знаю это твердо, а ты тратишь время на гадания?»

— Надеюсь, господин Ло останется в добром здравии после сегодняшнего выступления? — уточнил Ши Мин. — Не все его речи заслуживают внимания, а тяжесть на его плечах с каждым годом становится все тяжелее.

Император сморщился:

— Я знаю Мастера пыток достаточно долго, уж вам ли сомневаться? Ничего более странного, чем обычные его выходки, он сегодня не совершил. С ним всегда было непросто поддерживать отношения, однако без него станет слишком скучно. Каждому правителю нужен тот, кто без страха выскажет все прямо в лицо. Вернемся к делу.

Ду Цзыян поднялся, обошел стол и распахнул двери.

— Близко никого не подпускать, — приказал он страже.

Ши Мин разглядывал идущего по кабинету Цзыяна, борясь со странным ощущением неправильности. Старший Ду правил уже довольно долго. Пусть он никогда и не был кровавым и жестоким тираном, но сейчас, казалось, вообще выпустил бразды правления из рук. Словно, стряхнув с себя все наносное, привнесенное титулом, он стал обычным встревоженным и недалеким от своих эмоций человеком. Смертельно уставшим человеком, в чьих руках стянуты сотни нитей.

Нитей, которые император только путал или разглядывал с недоумением, не понимая, за какие следует тянуть, а какие — оборвать.

— Я могу приказать кому угодно и что угодно, но только не Юкаю, — со вздохом признался правитель и уселся обратно, рассеянно потирая висок. — Если я отдам приказ притащить его во дворец, то чего добьюсь? У нас и так слишком напряженные отношения, и заставить его служить я не могу. Мне больно даже думать о том, что теперь я вынужден прибегать к таким низким методам.

— Не думаю, что я могу вам помочь в налаживании отношений. — Ши Мин усмехнулся, только улыбка вышла слишком печальной. — Со мной, как видите, он тоже не ладит.

— Я пытался защищать его всю свою жизнь, но при этом оказывался слишком далеко, чтобы действительно сродниться с ним. Раньше мне казалось, что мы понимаем друг друга… — В голосе императора тоска причудливо мешалась с насмешкой.

Раньше и мне так казалось.

Ду Цзыян откинулся на спинку кресла и с интересом спросил:

— Как вы уживаетесь с женой?

— Вы говорили о деле, — напомнил Ши Мин с легким оттенком неудовольствия.

Глядя на него, император негромко рассмеялся и опустил подбородок на скрещенные пальцы.

— Я рад, что годы не меняют вашего характера. Итак, не только возвращение Юкая было моей целью.

Не меняя позы, он прикрыл глаза и заговорил чуть тише, словно опасаясь чужих ушей.

— Юкай наверняка не в курсе, мы не говорили об этом, — негромко начал он. — У нашего отца был брачный договор с Сибаем. Принцесса была частым гостем при дворе, ей дали шанс самой выбрать будущего супруга. Она выбрала меня. Это было ударом для отца и наследных принцев. Заполучив такую поддержку, я был слишком опасным конкурентом. Если бы не стечение обстоятельств, которое привело к гибели родителей и братьев…

Стечение обстоятельств.

Ши Мин с совершенно бесстрастным лицом мысленно захлопал в ладоши, отдавая должное актерскому дару Цзыяна.

Твоему стечению обстоятельств было двенадцать лет. Ты хотя бы сейчас понимаешь, на что ты его толкнул? Или придумал себе красивую легенду, в которой виноваты все, кроме тебя, и сам в нее поверил?

Не подозревающий о волне негодования, все выше поднимающейся в душе собеседника, император продолжил:

— Через несколько дней моя невеста с небольшим количеством охраны нанесет визит. К сожалению, я не могу покинуть дворец, но ее должен встретить либо я, либо другой представитель семьи. Но просить Юкая…

Император многозначительно замолчал. Побарабанив пальцами по темному дереву стола, он вздохнул и впился в лицо Ши Мина неожиданно тяжелым взглядом.

— Мне стало известно об очередном заговоре. Принцессу могут попытаться перехватить, большой охраны она с собой взять не сможет: слишком много людей заняты сейчас поддержанием мира. Не стоит объяснять, к чему приведет захват принцессы Сибая и по совместительству моей невесты. Ее должен встретить Юкай с отрядом и сопроводить во дворец. Но я опасаюсь, что брат, до сих пор не отошедший от вашей свадьбы, еще хуже воспримет новость и о моей скорой женитьбе. Он собственник и очень ревнив. Возможно, он постарается помешать мне. Не исключаю, что им могут воспользоваться или втянуть в заговор.

Ши Мин недоуменно смотрел на мужчину перед собой. Спокойное выражение лица удавалось сохранять с большим трудом. Насколько же плохо старший брат знал младшего, что мог предположить такую глупость? Интриги, предательства, похищения девушки за спиной Цзыяна?

Юкай не мог настолько измениться. Придется принять на веру тот факт, что Ду Цзыян так отдалился от брата, что совсем перестал его понимать.

— Я не хочу просить его, но, если поедете вы, он непременно увяжется следом. Хотя и между вами сейчас есть недоразумения, я надеюсь, что за это время вы сможете их разрешить. А уж если вам удастся уговорить его вернуться к своим обязанностям и бросить эти глупые игры… Я даже не буду сообщать ему путь, по которому пойдет отряд. Пусть это останется в тайне. Перед отъездом я передам карту — никому не показывайте ее, даже Юкаю. Изучите маршрут и сожгите ее.

Глядя в утомленное лицо Ду Цзыяна, Ши Мин отчетливо осознал, что вся эта криво сшитая история не выдерживала никакой критики. Либо императору действительно срочно необходимо вернуть младшего брата из затянувшегося отдыха, и он надеется на возвращение прежнего послушного главнокомандующего, либо…

Слова Мастера всплыли в памяти. Мог ли Ду Цзыян воспользоваться этой ситуацией в своих интересах?

Пусть Ши Мин и знал императора с самой юности, но до сих пор не смог разгадать, насколько хитроумным тот мог быть. Оставалось только искать скрытые смыслы и держаться начеку, чтобы успеть увернуться от удара, не понимая даже, существует ли опасность и куда она направлена.

— Я всегда мог доверять только Юкаю, — негромко проговорил правитель. — Теперь я не могу доверять даже ему.

Едва заметная дрожь, стиснутые пальцы — император выглядел отчаявшимся, едва ли не сломленным. Ши Мин невероятным усилием воли удержался от язвительного комментария и отвел глаза. Если бы Ду Цзыяну действительно некому было доверять и не на кого опереться, кроме брата, он не получил бы трон. А если бы каким-то чудом и получил, то слетел бы с него спустя несколько дней.

Чего же тебе на самом деле нужно? Ведь мы с Ло вдвоем приложили немало усилий, чтобы поднять тебя на этот трон. Не стоило разыгрывать перед нами такое представление. Мы видели многое, за что нас следовало бы казнить, но ты не решаешься.

Должно быть, годы в походе сделали свое дело и подточили умение Ши Мина скрывать свои эмоции. Посмотрев на его лицо, император замялся, но потом решительно проговорил:

— Я и вправду сомневался в тебе, когда услышал речи Юкая. Мне казалось, что его упрямство — твоя вина. Между тем вся история нашего рода, начиная с основателя, остается историей об упрямстве; я совсем об этом позабыл. Клянусь, у меня и в мыслях не было придумывать хитроумные ловушки, чтобы забрать твою власть.

«Я не желаю больше об этом думать», — мысленно пробормотал Ши Мин и поклонился.

— Здесь ведь есть еще несколько выходов? Могу я воспользоваться?..

Ду Цзыян понимающе вздохнул, поднялся и подошел к стене, украшенной яркой, в человеческий рост, вышивкой. На тонком шелке расцветали нежные цветы, обрамляя двенадцать символов цикла — одиннадцать шитых серебром небольших фигурок и золотого массивного дракона в центре.

— Прошу, — он сдвинул вышивку в сторону, открывая небольшую дверь, — выйдете в одном повороте от входа для слуг. Только вряд ли вам удастся скрыться.

Ши Мин нырнул в темный коридор. Дверь с тихим щелчком закрылась за его спиной.

Усталость или напряжение были тому виной, но Ши Мин чувствовал себя все хуже в стенах дворца. Казалось, он упускает что-то огромное, нависшее прямо над головой; как беспечная мышь, которую уже накрыла тень хищника, он все еще бежал вперед, но холодок страха уже ерошил затылок.

Юкая сейчас успокоить бы, да только разговор обернется еще большими проблемами. От него не скрыть тревог и волнений; этот ребенок давно Ши Мина изучил. Не успеешь удержать, как снова кинется защищать от всего мира, воевать с братом и упрямиться там, где следовало бы уступить, а ведь поступки его теперь на всей империи могут сказаться!

Поговорить бы с Мастером и поблагодарить за вмешательство, за промахнувшуюся мимо цели стрелу императорского гнева. Так ведь и от него не удастся отделаться так просто…

Предстоящая поездка обязана была обернуться серьезными проблемами, и следовало предпринять все возможные предосторожности для собственной безопасности. Сейчас совершенно не то время, чтобы разбираться в запутанных отношениях, но император именно этого и хотел, об этом просил. Слова о признательности, об отсутствии подозрений должны были успокоить, но на деле только сильнее заставляли сжиматься грудь.

Сначала стоит навести порядок в собственной голове, а потом принимать решения. Пусть побег через потайной ход и выглядел трусостью, но сейчас у Ши Мина не было никаких сил на сложные разговоры, вразумления и новые раны, которые Юкай — вольно или невольно — нанесет со всей своей юношеской непредсказуемостью.

Собрав на свои рукава всю паутину, скопившуюся в потайном коридоре, Ши Мин наконец выбрался наружу и огляделся, щурясь на ярком свету.

— Какая удивительная встреча. — Насмешливый голос Юкая настиг его, заставляя замереть на месте. — Я ожидал, что вы будете меня избегать, только не мог решить, где лучше подождать — прямо в повозке или возле вашего нового дома? Боюсь, ваша жена не была бы мне рада.

— Давно я не слышал от тебя такого вежливого обращения, — со вздохом обернулся Ши Мин.

Юкай стоял в нескольких метрах. Успевший переодеться, он щеголял в новом фиолетовом одеянии, украшенном едва заметной черной вышивкой, и улыбался немного насмешливо. Следы усталости уже не бросались в глаза, скрытые кипучей энергией, которой еще полчаса назад и в помине не было.

— Может, хватит уже убегать? — предложил юноша. — Я вижу, что ты не злишься. Если хочешь, чтобы я еще раз извинился, пообещал что-то или сделал — скажи, и я сделаю. В чем дело?

Ши Мин сдался и совершенно честно ответил:

— Я пока не знаю, о чем нам с тобой говорить.

Юкай усмехнулся и скрестил руки на груди. Несмотря на уверенный вид, Ши Мину чудилась в нем тщательно скрытая тревога.

— Господин Ло после удара не бросился приводить себя в порядок, что показалось мне странным. Он остался поговорить со мной.

— И о чем вы говорили?

— Я не очень хорошо отношусь к нему, — игнорируя вопрос, задумчиво продолжил Юкай. — Но тем не менее и он иногда может дать несколько толковых советов. Я… на самом деле доставил тебе хлопот, да?

Несмотря на разницу в росте, Ши Мину вдруг показалось, что перед ним стоит испуганный маленький ребенок, изо всех сил старающийся скрыть свою панику.

— А еще он очень путано говорил о том, что ты не сможешь навредить тем людям, которых считаешь своими, и что мы вместе с братом немного… хм, — наклонив голову к плечу, Юкай вдруг лукаво улыбнулся. — В общем, я не совсем разобрался в витиеватых ругательствах.

«Во всем ты разобрался!» — сердито подумал Ши Мин, глядя на хитрую физиономию и сияющие глаза ученика. С Мастера станется кланяться императору, а за спиной обзывать тупицей. И как только жив до сих пор этот бестолковый человек?..

— Но одно я очень хорошо усвоил. — Пока Ши Мин отвлекся на раздумья, Юкай успел подойти ближе и сцепил руки за спиной. — Мне не стоило смотреть на тебя так, как смотрят другие. Им позволительно не знать тебя. Я ведь сотни раз видел, как ты стараешься ради других, забывая о себе. Я был неправ. А еще господин Ло сказал, что ты слишком боишься подпустить кого-то ближе, хотя уже подпустил, и прячешься в чувствах, которые уже давно надо отпустить. Как думаешь, ему стоит доверять?

— Ни в коем случае, — выговорил Ши Мин, невольно закрывая глаза. — Верить словам Мастера?

— А я все-таки поверил.

— Завтра мы едем по небольшому делу, — неожиданно для самого себя отозвался Ши Мин.

Юкай, к счастью, никак не отреагировал на неуклюжую попытку сменить тему, только глаза стали темнее из-за расширившихся зрачков.

— Даже не буду спрашивать куда, — лениво сказал он, мягко растягивая слова. — Раз уж ты решил до последнего следовать воле брата, то и я последую за тобой. Увидимся завтра, Ши Мин.

Юкай развернулся и направился обратно во дворец. Провожая взглядом широкую, идеально прямую спину, Ши Мин слышал только грохот крови в ушах.

Разве может все быть так просто? Что же произошло за последние месяцы?

Все обвинения Юкая, как бы болезненны ни были, имели под собой прочное основание. Да, Ши Мин ничего делать не собирался, но возможностей ему судьба предоставила даже слишком много. Однако теперь от подозрений и следа не осталось — лишь преданность и уверенность.

Внутри остро заворочалось чувство вины. Достоин ли он такого доверия со стороны ребенка, которого подводил столько раз? Братья должны быть едины, но такому Ши Мин научить не смог, потому что сам не умел доверять безоглядно, а единственный раз отданное наставнику доверие разорвалось на сотни кровоточащих обрывков вместе с душой и юношеской еще верой в справедливость.

Глава 27

Карту доставили глубокой ночью. С первого же взгляда на прихотливый и неоправданно запутанный путь Ши Мин почувствовал, как все его подозрения крепнут и набирают силу. Не было никакой необходимости придерживаться такого маршрута.

Если уж его гонят в ловушку, то неважно, каким путем к ней двигаться. Им все равно придется вернуться и ответить перед императором за каждый свой шаг. Оставалось лишь воспользоваться обстоятельствами, чтобы изменить ход событий.

Или же самому создать такие обстоятельства.

Ощутить себя целью Ши Мину все никак не удавалось. Отправив жене короткое послание, он пообещал вернуться к вечеру следующего дня. Письмо свое он завершил немного суховатым пожеланием провести этот день с пользой.

Попытки собрать картину воедино проваливались снова и снова. В совпадения Ши Мин не верил. Даже если Ду Цзыян близко к сердцу принял проблемы с младшим братом, не было никакой необходимости выстраивать такие сложные ловушки. Женщина, у предков которой был отнят трон, какой-то очередной заговор, слухи о котором дошли до императора, но минули уши Ши Мина и — что совершенно невероятно! — Ло Чжоу, скорый союз с Сибаем… Слишком запутанное решение, большое количество неуправляемых частей. Чем сложнее план, тем выше шанс провала.

Если все это сделано ради устранения Ши Мина, то, вероятно, ему уготовили некую роль предателя, иначе и быть не может. Только какое предательство, по мнению императора, сможет изменить отношение Юкая? Перед каким таким выбором он решит поставить младшего брата?

Во рту скопилась едкая горечь, сколько ни сглатывай. Наставник Ши Мина совершил страшный выбор, но сделал его самостоятельно. Теперь уже Ши Мину все отчетливей казалось, что следующим перед выбором окажется Юкай, а вот у него роль будет куда скромнее.

Наставника в свое время сбила с пути жажда перемен и надежда выстроить новое светлое будущее, а Юкаю придется выбирать между двумя предательствами разной формы и содержания, одинаково разрушительными по своей силе.

Еще месяц назад Ши Мин не глядя поставил бы все на императора. Тогда ему еще верилось, что привязанность братьев друг к другу будет гореть ровно и ярко, сейчас же начинало казаться, что Ду Цзыян совершенно перестал ориентироваться в ситуации.

Свернув карту, Ши Мин устало потер веки. Ворот туго затянутого нижнего платья давил на ключицы, мягкая ткань после бессонной ночи казалась слишком грубой.

— Пусть все мои подозрения окажутся глупостью, — пробормотал он едва слышно. — Пусть все змеи окажутся веревками…

Мастер явился, опоздав на час, и выглядел при этом таким усталым, словно всю ночь не смыкал глаз.

— Прошу, не втягивай меня в свои дела, я и так слишком глубоко в них увяз, — вяло проговорил он, боком обойдя Ши Мина и прямиком направившись из кабинета в сторону спальни. Любимого веера при нем не было.

— Под моими делами ты имеешь в виду вчерашние советы Юкаю или свои неуклюжие попытки отвести от него внимание? — Ши Мин вслед за гостем последовал в комнату.

Мастер ни на секунду не остановился, дошел до постели и свалился лицом вниз, замерев без движения.

— Я не просыпаюсь раньше полудня, это плохо сказывается на коже и настроении, — вяло проговорил он, игнорируя заданный вопрос. — И челюсть моя до сих пор болит по вашей милости. Спасибо, что поинтересовались моим здоровьем.

До ушей Ши Мина донесся приглушенный подушкой зевок.

Он закатил глаза и несильно пнул по украшенному серебряными нитями сапогу. Мастер с недовольным стоном приподнял голову, мрачно глядя на собеседника.

— Уважаемый господин Ши, разве я когда-то не выполнял то, за что мне заплатили? — с укоризной проговорил он и на ощупь попытался поправить прическу. На нежной щеке еще оставался едва заметный красноватый узор. Взгляд Ши Мина невольно скользнул по выпуклой вышивке рукавов.

— Мне нечего терять, но не хотелось бы тащить ее за собой, — бесцеремонно сдвинув ноги Ло Чжоу в сторону, Ши Мин опустился на постель.

— Лучше бы ты о себе так заботился, — проворчал Мастер. — И я не гарантирую, что твою жену вообще никто не найдет. Среди наемников такие умельцы отыщутся, которые и беглеца найдут, и за шиворот притащат.

— Но мы выиграем время. Вряд ли принцесса совершенно случайно захватит с собой такого наемника. Ду Цзыян может вообще не просить их помощи и попытается обойтись своими силами, а в его распоряжении только солдаты да обученные псы.

— Ненавижу играть с завязанными глазами, — пробормотал Мастер пыток. — Еще и Сибай может преподнести нам неприятные сюрпризы. Хоть я и бывал там чаще любого другого министра, но до сих пор ничего об их секретах не знаю.

— И все-таки ты знаешь о них больше меня.

— Ты ничего не потерял, лишившись бесед с отпрысками рода Фэн. Старшая принцесса — дикий ребенок, больше времени провела на борту пиратского корабля, чем в собственных покоях. О ней столько слухов ходит, что и половины не пересказать… Младшая принцесса хороша собой, не слишком глупа и подчиняется отцу, больше о ней сказать нечего. А вот принц беспокоит меня сильнее прочих.

— А что с ним не так? — рассеянно переспросил Ши Мин. — Он может иметь отношение к происходящему? И почему наследником не выбрали его?

— Не имею представления, что там творится с наследованием, — с отвращением выплюнул Мастер и приподнялся, переворачиваясь на бок. — Принц беспокоит меня. Во время его рождения из дворца изгнали всех слуг, кроме одной доверенной няньки. До сих пор ходят слухи, что в тот день на свет появилась мертвая девочка, а нянька нашла где-то новорожденного мальчишку и подменила ребенка. Сначала я посчитал это обычными сплетнями, но годы идут, а принц все менее и менее похож на своих родителей. Таланты его скрываются, сам он на публике не появляется, а отец будто забыл о его существовании. Однако все-таки признал… Впрочем, эти дела нас не касаются, я надеюсь. Будь он хоть родным ребенком, хоть неродным, я пока намерен следить лишь за наследной принцессой, иначе рассудком тронуться можно.

— Больше нам ничего не остается, — со вздохом согласился Ши Мин. — К тому же теперь тебе точно не придется жаловаться на скуку.

— Жалобы на скуку — одна из главных отличительных черт аристократичного и одаренного человека, — усмехнулся Мастер и приподнялся, переворачиваясь на бок. Лукавые глаза казались еще ярче из-за покрасневших век и тонких линий синей краски по самой кромке ресниц. — Принято жаловаться на падение нравов, оскудение умов и непременно на засухи, необразованный ты варвар! Вместо своих ехидных высказываний лучше бы цепь поискал потолще, потому что я впредь больше не собираюсь своим лицом жертвовать.

— О чем ты говоришь? Кто просил тебя переводить гнев Ду Цзыяна на себя? — рассеянно спросил Ши Мин и ногтем ковырнул вышивку. — Ты носишь на себе месячный доход не самого нищего купца. Не тяжело?

Мастер пыток неопределенно пошевелил изящной кистью.

— Если вдруг окажусь неизвестно где и потеряю по дороге кошелек, смогу еще пару дней расплачиваться золотым шитьем… Хватит уводить разговор в сторону. Как бы мне ни хотелось отмахнуться от подозрений, но даже моего легкомыслия уже не хватает. Что ты собираешься делать?

— Я уже сделал все, что хотел, — отмахнулся Ши Мин. — Увези мою жену, этого достаточно.

— Разумеется, достаточно, — проворчал Мастер. — Это ведь только ей опасность грозит.

— А больше я сделать ничего не в силах, — против воли усмехнулся Ши Мин. — Возможно, без нее планы разрушатся сами собой. Пока мы будем в пути, я в безопасности: здоровьем Юкая император не рискнет. Да и перед свадьбой его внимание будет направлено вовсе не на меня. Однако сейчас то самое время…

— То самое время, когда пора посеять зерно недоверия, — подхватил Мастер и с силой сдавил переносицу. — Я буду искренне рад при следующей встрече назвать тебя выжившим из ума идиотом и жене твоей передать свои глубочайшие соболезнования в связи с неудачным замужеством.

Он исчез еще до рассвета. Ши Мин не интересовался, как тот сохраняет в тайне свои перемещения по дворцу, но был уверен, что и в этот раз никакие слухи о крадущемся в покои бывшего маршала Мастере пыток ничьих ушей не достигнут.

Лошадей для встречи и сопровождения принцессы отобрали самых лучших, солнечно-рыжих и золотисто-коричневых, похожих на первые опадающие по осени листья. Горделивые скакуны переступали с ноги на ногу, взмахивая хвостами, из ноздрей их шел пар. Солнце самым краешком показалось над горизонтом, разгоняя хрустальные серые сумерки. Ослепительные лучи пронизали легкий туман, превратив воздух в клубы золотого дыма. Спустя несколько мгновений первый теплый луч добрался до лица Юкая.

Он был выше всех, и коня подобрали под стать всаднику — массивного, длинноногого, с широкой грудной клеткой и упрямо выгнутой шеей. Юкай щурился, не опуская взгляда, и свет превратил его глаза в два полыхающих огненно-рыжих костра. Ему сейчас не было никакой разницы, куда и зачем они едут. Он сам на себя непохож с этой едва заметной теплой улыбкой, не сходящей с лица, и взглядом, который греет намного сильнее, чем робкое весеннее солнце.

Ши Мин же, напротив, чувствовал только разливающийся по венам холод. Никогда он не был силен в той борьбе, которую яро и бесконечно ведут переступившие порог дворца, и старался поступать по совести, только вот никакая совесть не могла сравниться с жаждой власти или страхом.

Если Ду Цзыян посчитал его угрозой, то вырваться из капкана уже не получится. И не только потому, что все выходы перекроют, а потому, что сам Ши Мин никуда не станет бежать. Сама мысль о том, что придется покидать империю сразу по возвращении и мчаться в самый глухой угол, чтобы уберечь собственную жизнь, вызывала в нем почти физическую боль.

«Мне нечего стыдиться, — мысленно повторил он и покосился на едущего рядом принца. — Все, что я делал, я делал хорошо. Если в том другие видят угрозу, то это не моя вина».

К седлу Юкая был приторочен сверток с ярким плащом. На пурпурной ткани золотое шитье складывалось в фигуру огненного феникса. Как только он будет развернут и наброшен на плечи, Юкай станет полномочным представителем императора, имеющим право принимать любые решения от его имени, и даже сможет заменить старшего брата на свадебной церемонии.

День выдался на редкость ясным, и Ши Мин отогнал все непрошеные мысли. В это раннее светлое утро ему не хотелось верить, что дальше их ждет что-то плохое. Дорога лежала впереди бесконечной лентой; весенний, прохладный, напоенный влагой ветер осторожно шевелил пряди, касался кожи. Весна захватила столицу в свои объятия, пробудив уснувшие на зиму голоса и запахи.

Все, что он мог сделать, он сделал. Янмей в безопасности, а больше ему охранять некого. Он не был слишком уж привязан к женщине, но она вызывала в нем уважение, и раз уж судьба свела их вместе, то он должен был о ней позаботиться.

Вторая его головная боль в охране не нуждалась, сколотив то ли отряд, то ли банду подозрительных личностей и наведя изрядного шороху по окраинам. Не беспокоиться о нем не получалось, но сейчас ученик ехал рядом и щурился, словно уличный кот, утащивший самую жирную рыбину.

Насмешливо приподняв бровь, Ши Мин ехидно посмотрел на слишком близко подобравшегося ученика и отъехал чуть дальше. Юкай вернул ему улыбку, но удерживать не стал. Юноше действительно сейчас не было никакого дела ни до брата, ни до его невесты, только бы дорога длилась и длилась. Сейчас все было почти как раньше — только ветер, придорожная пыль и мир, раскинувшийся под копытами лошадей расписным покрывалом.

К вечеру отряд достиг места встречи. Дорога ныряла в долину между двух горных гряд, покрытых прошлогодними пожелтевшими пятнами мха. В узких расщелинах еще виднелся серый, напитанный водой снег — солнечные лучи не могли пробраться туда. Тени становились все гуще, сглаживая трещины и неровности породы. Где-то журчал родник или ручей, и плеск заполнял пространство звонким эхом.

Ши Мин остановился, рассматривая окрестности. В таких каменных капканах не то что ловушку — небольшую армию спрятать можно вместе с конями и походной кухней.

— Что не так? — Юкай подъехал вплотную, задрал голову, рассматривая кусочек предзакатного рыжего неба. — Ты беспокоишься с самого утра.

Ши Мин откинулся в седле, расслабив напряженные плечи.

— Мы едем странным маршрутом, — негромко продолжил Юкай, наблюдая за реакцией наставника. — Потеряли зря почти три часа. Ты уверен, что ничего не хочешь мне рассказать?

— Хочу задать один вопрос. — Ши Мин поджал губы, глядя куда угодно, только не на сосредоточенного ученика. — Ответишь?

— Непременно, — усмехнулся Юкай и вдруг прищурился. Протянув руку, он ухватился за край изумрудного рукава наставника, переворачивая ткань. Едва заметный шов у локтя разошелся, в прореху виднелся белоснежный нижний слой. Ши Мин со страдальческим видом вздохнул.

— Вот мерзость, — пробормотал он, с отвращением разглядывая дыру. — Надо зашить.

— Я сам, — торопливо предложил Юкай. — Ты задашь свой вопрос, а я пока все поправлю. Ты не можешь в таком виде встречать важных гостей.

— Я и сам как-нибудь управлюсь. — Ши Мин соскользнул с седла. — Не забывай, что ты теперь не только мой ученик, а сейчас и вовсе приравнен к императору.

Юкай закатил глаза и спрыгнул следом.

— Я помню, императорам положено дважды одно и то же не надевать, а про нитки и иглы им вовсе не рассказывают, чтобы зря не пугать… Нет-нет, давай лучше я. Иначе ты опять сошьешь все вместе и приколешь к коже. — Одной рукой ухватив поводья коней, а другой сжав плечо наставника, Юкай потянул Ши Мина в сторону. Приподняв полы, тот вывернулся из захвата и перепрыгнул грязь.

— С тобой стало так тяжело разговаривать, — проворчал он.

Юкай едва заметно ухмыльнулся и обстоятельно пояснил:

— Я говорю как обычно, просто ты теперь вознамерился видеть во мне кого-то другого. Разве не гордишься ты тем, что такой высокородный господин будет латать твой рукав?

Ши Мин сердито цокнул и отвернулся. Даже не видя лица наставника, Юкай точно знал, как именно тот закатил глаза после этих слов и в каких выражениях готовится отчитать. Не стоило сразу испытывать на прочность весь его запас терпения, поэтому предательскую усмешку юноша скрыл.

Усадив Ши Мина на плоский камень, накрытый плотной накидкой, он вытащил из сумки рыхлый моток ниток и иглу. Устроившись на относительно сухом пятачке, опустился на колени и притянул поближе руку с разорванным рукавом. Сосредоточенно расправил прореху, соединяя края.

Три месяца, проведенные Юкаем наедине с собственными мыслями, все расставили по своим местам. Никакого выбора между двумя близкими людьми нет и никогда не будет — он поддержит брата, постарается стать для него опорой, но не позволит больше вмешиваться в свою жизнь и уж тем более не позволит навредить наставнику. И ошибок он больше не допустит.

— Вопрос?.. — напомнил он, накладывая первый стежок.

Ши Мин, глядя на уверенные, пусть и не очень быстрые движения юноши, едва слышно вздохнул.

— Скажи, что я должен сделать, чтобы ты отвернулся от меня? — темно-каштановая макушка Юкая с неукротимыми вихрами, склонившаяся над рукавом, замерла одновременно с иглой в его руках.

— Даже не надейся, — глухо отозвался юноша, снова с остервенением втыкая иглу в ткань.

— Нет, я не ищу способ отделаться от тебя, — торопливо успокоил Юкая Ши Мин, прикусив губу, чтобы не рассмеяться.

— Что-то непохоже, — продолжал едва слышно бубнить разочарованный ученик.

Ши Мин рассмеялся и подцепил Юкая под подбородок, заставив поднять голову. Солдаты, расположившиеся неподалеку, занимались своими делами и вполголоса беседовали, не обращая на них никакого внимания.

Заглянув в удивленные глаза, Ши Мин мгновенно стал серьезен.

— Спрошу иначе. Чего я не должен делать, чтобы не потерять твое уважение?

Юкай на мгновение замер, по-детски приоткрыв губы.

— Ты не должен меня больше спасать, — отчетливо проговорил он. Длинные ресницы едва заметно дрогнули. — Не должен прикрывать меня. Жертвовать собой.

Ши Мин вытащил из рук ученика залатанный рукав и выпрямился.

— Очень надо мне тебя спасать! — с невозмутимым лицом отрезал он.

Юкай, глядя на него снизу вверх, беспомощно вздохнул.

Совсем не умеет врать. И снова бросится прикрывать, забыв про все обиды и раны, нанесенные по моей вине. За что? Береги себя хоть немного больше, чем меня. Хотя бы немного.

— Дай мне слово, — негромко и упрямо проговорил Юкай. — Слово, что ты не станешь собой рисковать из-за меня.

Несколько мгновений Ши Мин смотрел на него, предзакатные солнечные лучи жидким золотом стекали с его волос и зажигали ясные огни в глубине черных глаз. Юкаю вдруг показалось, что рядом с ним не человек вовсе, а посланник солнца. В полном молчании наставник опустил веки и отрицательно качнул головой.

— Я не могу дать тебе слова, я не сдержу его. Только одно могу сказать, — тихо отозвался Ши Мин, со скучающим видом поднимаясь на ноги, — будь внимателен и осторожен. В этот раз все может пойти совсем не так, как нам того хотелось бы. Помни одно — внесший смуту и разлад в ряды врагов победит еще до начала сражения.

Глава 28

Повозка с госпожой Фэн Жулань, двумя возничими, служанкой и четырьмя охранниками прибыла ближе к полуночи. Цокот копыт растянуло по ущелью, и эхо принялось бросать его о каменные стены.

— Ну наконец! — проворчал изрядно замерзший Ши Мин и плотнее завернулся в накидку, взбираясь в седло. Под накидкой прятался прочный нагрудник. Юкай вытащил заготовленный плащ, с шорохом развернул и набросил на плечи, застегнув фигурную пряжку.

— Интересно, почему нам нельзя было встретить принцессу прямо у границы, — ехидно заметил он, расправляя яркую ткань. — Захваченные территории не показались брату опасными?

— Перестань, — Ши Мин оглянулся на отряд, выстраивающийся позади двумя ровными рядами. — После возвращения нам нужно будет поговорить без лишних ушей.

— Нравоучения, — проворчал Юкай и поджал губы. — Сейчас никто нас не слышит, не волнуйся. К тому же Цзыян знает, что это только мое мнение и не имеет к тебе никакого отношения.

Ши Мин раздраженно закатил глаза.

— Как будто я только о себе волнуюсь, — пробормотал он и резким ударом пяток послал лошадь в галоп.

Повозка была неказистая и неприметная — тонкие деревянные стены, грубоватая дверца, два небольших прорезных оконца. Изнутри сочился теплый желтоватый свет. На мгновение в окошке показался смутный абрис бледного лица, но тут же исчез.

Ши Мин с подозрением оглядел прибывших всадников. Кони казались чересчур уж свежими, хотя им пришлось весь Фенву пройти от побережья до несуществующей уже границы. Несмотря на небольшую территорию, его за пару часов не пересечешь, но вряд ли отряд рискнул останавливаться и покупать животных. Может, хотя бы об этом император позаботился? Сибайцы прибыли морем, но их капитан не пошел проливом, а причалил у берегов, и дальше принцессе со свитой пришлось на свой страх и риск пробираться сквозь охваченную волнениями страну.

На месте принцессы я остался бы очень недоволен такой встречей. Будущий муж устроил полный хаос, но не удосужился невесту через этот хаос провести… Занятно.

Впрочем, даже титул никогда не мог защитить женщин от неудобств, тем более тех, которые им создают мужья.

— Госпожа? — спокойно позвал Юкай. Изнутри донесся едва слышный звук, похожий на перезвон струн. Холодный капризный голос зазвучал в такт нежной мелодии.

— Прошу меня простить. Я слишком утомлена путешествием и надеюсь как можно быстрее оказаться в столице.

Собравшиеся вокруг повозки воины затихли, услышав этот высокий и чистый голос. Ши Мин переглянулся с Юкаем и безразлично пожал плечами.

— Возвращаемся, — коротко проговорил он и первым развернул коня.

Юкай, запутавшийся в складках пурпурной ткани, в сердцах скрутил парадный плащ в жгут и перебросил его через плечо.

Десять воинов с масляными лампами окружили колонну, освещая путь. Впереди ехал Юкай, следующую за ним повозку обступили четверо воинов из Сибая, следом двигались еще два десятка солдат. Ши Мин в стороне дождался, пока долину покинет последний всадник, после чего обогнал растянувшуюся вереницу воинов и вернулся в первый ряд.

— Назад едем другим путем, — отрывисто проговорил он, воскрешая в памяти извилистую линию на карте. Юкай шумно выдохнул, но ничего не сказал — только покосился на Ши Мина с немым вопросом в глазах.

Дорога проходила краем леса. Желтоватые пятна света плясали по шероховатым стволам, распугивая полуослепшую ночную живность. Лошади пошли медленнее: давно нехоженая дорога была запущена, то и дело приходилось переступать через выступавшие из земли корни.

С каждым шагом Ши Мина охватывало все усиливающееся ощущение опасности. Оно накрывало волнами, заставляя до рези в глазах вглядываться в темноту. По спине прошлась колючая мелкая дрожь.

Юкай вскинул руку, останавливая весь отряд. Оглянулся — солдаты вооружались арбалетами. Массивный конь громко всхрапнул и сделал один короткий шаг вперед, сливаясь с густыми тенями.

Лес разом наполнился хрустом и шорохом. Десятки едва различимых фигур слаженно выступали из тьмы, окружали со всех сторон, держась за пределами световых пятен.

— Стоять, — холодно приказал Юкай. Арбалета при нем по-прежнему не было, и он потянул из ножен длинный меч.

— Главнокомандующий! — Одна из теней скользнула поближе. Свет отразился от металлической отделки имперского нагрудника. Сложив руки перед грудью, гвардеец неглубоко, с чувством собственного достоинства поклонился. — Прошу простить. Господин Ши приказал ожидать здесь.

Юкай и не удивился бы такой предусмотрительности, но, потакая своему постоянному желанию смотреть на учителя, обернулся. Тот едва заметно улыбался — эта доброжелательная, совершенно ничего не значащая улыбка была предназначена для моментов, когда наставник о чем-то напряженно размышлял, не желая показывать вида.

Почувствовав пристальный взгляд, Ши Мин поднял глаза на Юкая и едва заметно качнул головой.

— Почему вы подчинились приказу человека, лишенного титула? Приказ был одобрен императором? — Юкай сверху вниз смотрел на немного растерянного гвардейца.

Ши Мин с прежним отсутствующим видом отступил ближе к повозке. Сопровождающие стянулись в кольцо, живым щитом скрывая сидевшую внутри девушку.

— Ну не вашим же приказам нам подчиняться, — оскалился гвардеец, мгновенно теряя доброжелательность. — Командуете вы только на бумагах, которые со скуки рисует наш император. Сложите оружие, и мы обойдемся без крови.

«А вот и заговорщики», — мелькнуло в голове у Ши Мина.

— Почему мы остановились? — с нажимом спросила принцесса, выглядывая из повозки. Перезвон струн зазвучал громче, а свет в окошках на мгновение погас.

Следом вразнобой заморгали все лампы, будто вокруг них роем летали мотыльки и крыльями закрывали свет.

— Оставайтесь внутри и ни в коем случае не выходите, — коротко стукнув в стенку, предупредил принцессу Ши Мин. Выпрямившись, он холодно посмотрел на гвардейцев.

— Не пытайтесь возложить ответственность на меня.

Если отдать приказ стрелять, то большая часть стрел пропадет впустую. Юкай огляделся, пытаясь хотя бы примерно прикинуть количество противников. Ши Мин, не усложняя ему задачу, укрылся в самом центре.

Неужели наставник имел в виду именно это, прося быть осторожнее? Беспокоился, что он поверит наемным солдатам брата, а не человеку, который едва не умер за него?

Несмотря на опасную ситуацию, Юкай ощущал только бесконечное тепло в самой глубине души.

Тебе все-таки важно мое доверие? Важно, чтобы я не посчитал тебя виновным в этом плохо сыгранном представлении? А кому мне еще верить, кроме тебя? Только недавно я понял со всей отчетливостью, что готов помогать во всем, даже в том, что раньше казалось мне неправильным.

Если бы тебе нужен был трон, ты просто мог попросить меня. Я бы что-нибудь придумал.

От размышлений юношу отвлекло стремительное движение и знакомый свист. Первая стрела пролетела над головой Юкая, задела волосы и вонзилась в угол повозки. Мелодия внутри оборвалась на высокой ноте так резко, будто струна лопнула под пальцами.

— Прикрывать повозку! — хрипло скомандовал Юкай.

Плотным кольцом окружив принцессу, отряд принял бой. Стрелы жужжали, пронзая воздух; одна из лошадей, заполучив стальное жало в бок, вскинулась с испуганным ржанием, забила копытами, сбросила наездника и исчезла в глубине леса. Лампы гасли одна за другой: сейчас они помогали только противнику.

За считаные мгновения бой в темноте превратился в бесцельную перестрелку, но метко стрелять что в темноте, что верхом, когда конь под тобой скачет во весь опор, удавалось не каждому опытному воину.

Нападавшие прятали лошадей неподалеку, но им нужно было время, чтобы добраться до животных. Отряд ринулся вперед. Дорога, едва видневшаяся в бледном лунном свете, резкими поворотами ложилась под копыта коней, и Юкай с трудом успевал указывать путь. Колеса повозки грохотали, изнутри то и дело доносилось жалобное треньканье и тихие вскрики.

Сбоку вырвался Ши Мин, оттесняя Юкая в сторону.

— Я знаю дорогу, отходи назад, — напряженно приказал он. — Мы свернули не туда, повозка не пройдет. Вытаскивай девушку.

Развернув коня, Юкай распахнул дверцу. Распутавшийся пурпурный плащ заполоскался по ветру, не скрывая пластин доспеха.

— Быстрей! — закричал Ши Мин.

В повозке творился полный хаос: вещи перекатывались по полу, подушки попадали с лавок, трепещущий огонек едва освещал фигуры девушек, скорчившихся в углу. Наполовину свесившись внутрь, Юкай выбрал нарядно одетую девушку и дернул ее на себя, поднимая на седло.

— Что происходит?! — взвизгнула та, ужом выкручиваясь из рук.

«Надо было по голове тебя огреть», — с раздражением подумал юноша, усаживая отчаянно упирающуюся Фэн Жулань перед собой.

— Все в порядке, я отвезу вас в столицу, — шепнул он ей на ухо и тут же получил острым локтем в челюсть.

— Не смейте меня трогать, — яростно прошипела в ответ девушка и попыталась свалиться, резко дернувшись в сторону.

— Если ты, идиотка, сейчас упадешь под копыта, я даже не подумаю вернуться и поискать твое тело, — раздраженно пообещал Юкай, одной рукой удерживая принцессу за талию, другой перехватывая едва не упущенные поводья.

Двое солдат и один из воинов-сибайцев молча полетели на землю, разорвав строй. Юкай попытался плечом прикрыть все еще дергающуюся девушку. Обороняться, одновременно удерживаясь в седле и не уронив истеричную наследницу рода Фэн, он не мог.

Часть императорских гвардейцев на стороне неведомых внутренних врагов. Остается надеяться, что оставшаяся часть не забудет, кому приносила клятвы, и сможет уберечь Ду Цзыяна, дворец и едва установившийся порядок. Уж нападение на родного брата и будущую жену точно не в интересах императора.

Первая стрела уколола шею Юкая — не воткнулась, а царапнула на излете. Девушка в его руках притихла. Несколько человек продолжали оборонять повозку. Арбалеты щелкали все реже — у нападавших оказалось не так много стрел для нового оружия, — и в ход пошли мечи.

Юкай начал понемногу наращивать темп, подгоняя уже тяжело бегущего коня. Впереди виднелась фигура Ши Мина — он припал к шее лошади, и выбившиеся из его прически пряди смешались с длинной гривой.

Сзади послышался треск и почти сразу — звучный крик:

— Не та!

Ши Мин обернулся через плечо, глядя на ученика и принцессу. С негромким возгласом он выпрямился, всем корпусом разворачиваясь назад: лунный свет отразился в глубине широко распахнутых безумных темных глаз. На всем ходу он попытался затормозить, с силой натягивая поводья.

Топот копыт. Тяжелое дыхание. Звонкие щелчки.

Стрела пробила левое плечо Юкая, развернув его в седле. Фэн Жулань, внезапно потерявшая равновесие, с криком свалилась на землю. Остановившимися глазами Ши Мин смотрел вслед промчавшемуся мимо перепуганному коню. Юкай едва держался в седле, левая рука висела плетью.

Сзади надрывно закричала принцесса. Она путалась в юбках и никак не могла подняться. Последний воин из Сибая остановился рядом с ней, соскользнул с седла, едва удержавшись на ногах, и шагнул навстречу врагам.

Нагнав Юкая, Ши Мин подхватил свободно болтающиеся поводья и потащил уже почти остановившегося коня за собой. Юкай хрипло дышал, цепляясь за проткнувшие тело стрелы.

Демоны бы побрали эту невесту вместе с императором. Ты не хотел, чтобы я спасал тебя, но больше некому, видишь?

Резко повернув вправо, Ши Мин с треском вломился в кусты. Почти рухнув с седла, он с силой шлепнул свою лошадь. Измученное животное с шумом вылетело поперек дороги и исчезло в зарослях. Потянув Юкая на землю, Ши Мин едва не уронил тяжелое тело и подлез под руку, забирая большую часть веса на себя. Резко пахло кровью, Юкая трясло крупной дрожью.

Не было времени раздумывать, Ду Цзыян ли приказал уничтожить брата или неведомые заговорщики избавляются от преемника, заодно обезглавливая армию. Какими бы ни были мотивы, Юкая добьют. Даже сбежать вдвоем им не удастся. Остается только отвлечь, увести за собой и не дать им вернуться.

Враги били по самой заметной цели, не пытаясь взять Юкая в плен или остановить. Они хотели лишь смерти.

— Выживи, хорошо? — едва слышно пробормотал Ши Мин, устраивая ученика под деревом и снимая с его плеч приметный плащ. — Я уведу их, а ты продержись, я вернусь, ты слышишь?

Голос его предательски сорвался, и Ши Мин захлебнулся воздухом, пытаясь восстановить дыхание. Слишком много крови оставалось на его руках, щедрым потоком вымывая из тела Юкая остатки сил и тепла.

Юкай тщетно пытался сделать вдох, внутри что-то клокотало и щелкало. Он попытался ухватить Ши Мина за руку, но неловкие пальцы не слушались. Воздуха не хватало, тело чуяло близость гибели и сходило с ума от ужаса, но отпустить Ши Мина одного было куда страшнее смерти.

Коротко сжав широкую ладонь, Ши Мин вдруг понял, насколько беспомощной выглядит его узкая, перепачканная кровью рука. Он вернется, и никак иначе. Уведет преследователей подальше и вернется, верхом, пешком или вовсе ползком.

Чужая теплая кровь на коже остывала слишком быстро.

В двух шагах был глубокий овраг, и Ши Мину оставалось только молиться, чтобы Юкай не полетел вниз.

Завернувшись в чужой плащ, Ши Мин влез в седло слишком крупного коня, едва доставая ногами до стремян, и вылетел на дорогу. Запятнанный кровью феникс золотой мишенью заструился в воздухе, и мужчина, выжимая из лошади последние силы, помчался вперед.

Глава 29

Отчаянная скачка в темноте не продлилась долго. Измученный конь споткнулся на полном ходу, выбив Ши Мина из седла, и рухнул с жалобным ржанием. Лес остался позади, и укрыться посреди полей было негде.

Ши Мин кубарем покатился по земле, успев сжаться в комок. Перевернувшись несколько раз, он вскочил на ноги. Ушибленное плечо зашлось болью, но за все время преследования ни одна стрела не вонзилась в его тело. Он был готов ко всему — к бою, к попытке увезти его в стан заговорщиков, к переговорам, но оказался не готов к удару по голове.

Сознание возвращалось вместе с тупой надсадной болью в затылке и легкой тошнотой. Ресницы склеились, не позволяя сразу открыть глаза. Тело заледенело до состояния нечувствительности, будто его и не было. Попытавшись поднять руку, Ши Мин услышал только едва слышный звон, но ни рук, ни ног не ощутил.

«Должно быть, пустили стрелу с затупленным наконечником, и пустили бережно, — отстраненно подумал Ши Мин, — иначе пробили бы голову».

Мутная серость перед глазами отступала, расползаясь мокрой тряпкой. Перед носом лежавшего Ши Мина оказались темная каменная стена и его собственные бледные руки с синеватыми ногтями, покрытые подсохшей кровью.

Запястья охватывали массивные кандалы, короткая цепь тянулась к вделанному в пол кольцу. Еще одна цепь тянулась к шее. Попытка поднять голову оказалась столь мучительна, что Ши Мин застонал в голос и постарался спрятать лицо в сгибе локтя.

Едва слышный шорох за спиной заставил все тело напрячься, но сил в этом теле было бесконечно мало. Лишенный возможности подняться на ноги, Ши Мин неловко перевернулся на другой бок, с трудом удерживая бунтующий желудок на положенном ему месте. Цепи оглушительно загрохотали.

Его медлительный маневр был встречен усмешкой.

У дальней стены на небольшой скамейке устроился император. Темно-пурпурный тяжелый атлас скрывал и резные ножки, и часть нечистого каменного пола. Ладони его были обтянуты черными перчатками. Спокойное лицо казалось умиротворенным, в уголках губ притаилась улыбка. Солнечные янтарные глаза в полумраке камеры приобрели оттенок свернувшейся крови.

— С возвращением, — поприветствовал он Ши Мина и тихо вздохнул. Любой звук и едва слышный шорох в пустоте каменных подземелий становился только отчетливей, далеко распространяясь за пределы камеры. Осмотрев скорчившегося на полу человека, император отвел взгляд и сложил руки на коленях, бездумно разглаживая дорогую ткань.

— Когда отец признал Юкая, то стал часто наведываться в покои наложниц, — заговорил он. В негромком голосе почудился оттенок тепла и привязанности. — Юкай ведь очень похож на него. Отец был очарован. Возился с ним… недолго, конечно. Детей у него и без того было достаточно. Но такое внимание было воспринято старшими братьями в штыки.

Слова императора набатом гудели в ушах. Головная боль усиливалась, заставляя Ши Мина смаргивать непрошеные слезы. К горлу подкатил ком.

— Императрица отреагировала на опасность так, как посчитала нужным. — Ду Цзыян передернул плечом и перевел взгляд на своего пленника. — Она отравила нашу с Юкаем мать. Никто не стал разбираться со смертью наложницы, и это было самым отвратительным и постыдным равнодушием, которое я только мог себе вообразить. Даже смерти приближенных слуг расследовали со всем старанием, но гибель наложницы, подарившей императору двух сыновей, не заинтересовала даже его самого. Должно быть, к тому времени он совсем потерял к ней интерес. Чувства… бушевали в нем, но это были лишь ярость, жадность и воинская доблесть, тут я не стану лгать. Хороший воин, никудышный пустой человек. Но вот за сыновей своих он мог мстить, и трогать нас до поры опасались, однако я знал, что и Юкаю тоже осталось недолго. Почти полгода я прятал его. Знаешь, как сложно прятать подвижного ребенка? Ему было-то всего ничего, четыре или пять лет. Чаще всего он оказывался за занавесями в углу: они скрывали требующие ремонта колонны. Я уговаривал его сидеть тихо-тихо. Он так и не стал болтлив. А недавно я понял, что почти забыл все, что тогда было. Как я мог забыть?

Голос старшего Ду съехал до едва различимого бормотания. Некоторое время он просидел молча, все так же глядя в стену.

— Когда я отправил его к тебе, я знал, кто ты такой. Знал о том, какая у тебя репутация, — ровно продолжил император, очнувшись. — Но какой у меня был выбор? По крайней мере, ты не убил бы его. Ты бы заботился о нем. В чем я ошибся, Ши Мин?

Он тяжело поднялся и шагнул вперед. Носки темных сапог, едва выглядывающие из-под багрового подола, остановились в считаных сантиметрах от скованных рук Ши Мина.

— Меня не было рядом, и ты настроил его против меня. Ты заботился о нем так, что теперь он ради тебя готов отказаться от всего. Но и это я мог бы простить. Ты отобрал его у меня один раз, но вырастил таким, каким и я не смог бы. Он похож на клинок, пока еще недостаточно гибкий, но уже слишком острый…

Тяжелая ткань колыхнулась, и император опустился на колени. Тонкая рука в прохладной перчатке прошлась по спутанным волосам, впилась поглубже в пряди. Рывком правитель заставил Ши Мина поднять голову, до предела выгибая шею.

Цепь ошейника натянулась.

— Я даже представить себе не мог, что ты попытаешься его убить и забрать у меня второй раз, — шепнул старший Дракон. Запавшие янтарные глаза смотрели с мольбой. — Где мой брат? Ответь мне, и я оставлю тебя в живых. Где он?

— В лесу, — чуть слышно отозвался Ши Мин и тут же зашипел от боли — пальцы на затылке сжались с такой силой, что едва не лишили его волос.

— Мы проверили каждую травинку, — раздельно проговорил Ду Цзыян, продолжая тянуть. Край металлического ошейника впился в шею, разрезая кожу. — Мы нашли кровь и следы. Он скатился вниз, в овраг. И исчез. Разве ты не считал его своей семьей? Почему ради женщины, которую ты едва знаешь, ты пошел на это? Тебе так хотелось власти?

— В чем ты меня обвиняешь? — просипел Ши Мин. Передавленное горло опалило огнем. Не было никакого смысла спрашивать того, кто стоял за всей этой нескладной историей, но и выслушивать обвинения мужчина не мог.

Все равно ему жить осталось недолго, так какая разница, что говорить в свое оправдание?

Он не успел вернуться.

— В чем? — переспросил император и прищурился. — Я ожидал удара в спину, хотя и не хотел верить до последнего. Однако и предположить не мог, что удар ты направишь на Юкая. Что за бессердечный человек приговаривает к смерти своего ученика? Разве такое возможно? Половина моей личной гвардии перешла на твою сторону, готовая поддержать притязания твоей жены на трон. Не стоило мне пытаться устроить ее жизнь, верно? Нужно было оставить ее гнить… Три месяца, три месяца понадобилось вам, чтобы разворошить столицу. Вы хорошо выбрали время. Если бы не Мастер пыток, я бы не нашел госпожу Ши. Будет справедливо передать господину Ло права на твое поместье. Его двуличная натура казалась мне не заслуживающей доверия, но все повернулось так, что именно он сохранил мне верность, пока ты точил нож.

Едва стучащее сердце сбилось с ритма. Пока Юкая не нашли, остается надежда, что он все еще жив. Да, его раны были ужасны, но он справится, не может не справиться. Мастер…

Чего стоило ожидать от человека, чья верность давно оценена в несколько кошелей, и цена эта известна всем и каждому, кто потрудится о ней спросить?

— Завтра твою жену казнят, и ты будешь присутствовать при ее смерти. Чем раньше ты расскажешь, где Юкай, тем лучше для тебя. Если после завтрашней казни ты не заговоришь, я пришлю к тебе Мастера Ло.

Император выпустил волосы, брезгливо вытерев перчатку о свои одежды. Не успев удержать потяжелевшую голову, Ши Мин виском рухнул на каменный пол.

— Зачем? — Голос пульсировал в голове, разрывая ее на части. — Зачем тебе убивать его? Боялся, что он помешает твоим планам?

— Юкай бы никогда не стал мешать моим планам, — хрипло выдохнул Ши Мин и едва удержался от колкого истерического смеха, ни секунды больше не сомневаясь в своих словах.

Удар сапогом в грудь заставил его приподняться над полом и рухнуть обратно, захлебнувшись воздухом.

— Я был недостаточно умен, — медленно произнес император, — это непозволительно. Считал, что тебе не хватит сил на открытый бой, потому что даже тогда, когда вы помогали мне… Ты не сделал ничего. Лишь распространил свое бездействие на всю армию, и солдаты проигнорировали приказ моего отца. Без тебя я не смог бы победить. Что же изменилось, Ши Мин? Неужели жадность настолько затмила твой разум?

— Жадность? — прохрипел Ши Мин и усмехнулся. Изо рта текла кровь, собираясь в крохотную лужицу. — Никто не знает о жадности больше тебя, Цзыян.

Не произнеся ни слова, император исчез. Его уход Ши Мин пропустил, завороженно глядя на медленно увеличивающуюся лужу крови.

Еще немного — и она обернется целым морем и затопит подземелья под самый потолок. Тогда можно будет отдохнуть. После смерти ведь не может быть больней, чем при жизни.

Из мутного болезненного забытья его вывел негромкий голос. Совсем рядом пела девушка, пела без слов, и мелодия приносила успокоение. Теплая рука коснулась его лба, осторожно убирая налипшие пряди.

Лицо ее будто в тумане плавало и казалось незнакомым, но Ши Мин вспомнил, что видел уже и эти высокие скулы, и глубокие черные глаза под изящными дугами бровей.

— Мы незнакомы с вами, господин, — неторопливо заговорила девушка, но голос ее никак не совпадал с движением губ. — Но я уверена, что вы ни при чем. Эта женщина обманула вас. Вы так долго заботились о брате моего жениха, разве вы могли ему навредить?.. Император не желает меня слушать, разум его охвачен беспокойством, но я постараюсь помочь вам, хорошо? Я могу вывезти вас в Сибай и спрятать на родине, пока он не остынет. Я уверена, что он пожалеет, если навредит вам.

Ши Мин обессиленно закрыл глаза. Нежный голос превратился в раздражающий уши скрежет. Зачем ему прятаться, ради чего? Чтобы император, прикончив его жену и его самого, позже не мучился дурными снами?

Охваченный тусклым неживым гневом Ши Мин не заметил, когда принцесса покинула его камеру. В голове осталась только нежность ее руки и чистый голос, прогоняющий мрачные видения.

Память, словно плохой фокусник, принялась вытаскивать воспоминания и разворачивать их перед глазами.

Совсем еще юный Ло Чжоу улыбается и лукаво щурит глаза поверх кружевного веера; жертвой его изощренного ума тогда стал немолодой министр, пророчивший юноше прекрасное будущее. Через несколько дней тот погиб, трагически и совершенно естественно — просто не проснулся утром.

Министр занимал пост Мастера пыток. Через полгода эту не пользующуюся популярностью работу поручили Ло Чжоу. Он всегда знал, чего хотел, и добивался этого, скрывая звериную сущность за нежной внешностью. Ши Мин знал цену этой дружбе.

Только разум никак не мог справиться с болью, поселившейся в сердце.

Я ведь верил тебе. Это моя ошибка, моя глупость — верить тому, кому не следует, но я снова и снова это делаю… Сколько тебе заплатили? В пять раз больше, чем я? В десять?

Едва заметная робкая улыбка госпожи Ши, только учившейся не прятать больше свои эмоции. В ее глазах, несмотря ни на что, понемногу зарождалась надежда. Не так уж плох оказался их брак, только никак не удавалось справиться с неловкостью оттого, что совершенно простые и обыденные вещи его супруга воспринимала как чудо. Выросшая в глуши и знающая только болезненную изнанку мира, она заново училась видеть красоту и свет, но при этом знала и о тьме, и в этом Ши Мин видел ее смелость. Легко радоваться жизни, когда не видишь скрытой жестокости; втройне тяжелее ее любить, сполна расплатившись за свою наивность бесконечной болью. Завтра она расстанется с жизнью, а с надеждой наверняка уже распрощалась. Хрупкий, изломанный и пугливый росток, пробившийся навстречу солнцу, сгинет из-за чужой жадности.

Прости. Я не хотел, чтобы так вышло.

Самый страшный провал чернел в центре души. Даже память отказывалась туда заглянуть, и эти сцены пришлось восстанавливать самому, капля за каплей. Ши Мин с сосредоточенностью человека, отпиливающего себе руку тупым мечом, все глубже опускался в эту темноту.

Ты верил мне. И тогда, когда я обещал вернуться, ты мне поверил, верно? По глазам было видно. Теперь глаза у тебя не скрывают ничего. Или я так хорошо научился читать? Ты ждал, а я не пришел. И я не знаю даже, жив ли ты…

Сипло выдохнув, Ши Мин съежился еще сильнее. Тело трясло, но холод снаружи уже почти не беспокоил. Перед глазами промелькнула широкая сильная ладонь с длинными пальцами, бессильно опускающаяся на прошлогоднюю траву. Ненависть к самому себе уже не помещалась в теле.

Жаль, что эта ненависть душит только душу и не в силах убить тело.

Если его не найдут, я буду молчать и ждать, сколько смогу. Если он все-таки не справился, то меня казнят. Мог ли он скрыться или стал пленником?

Каким бы сильным ни был Юкай, он остается тяжелораненым мальчишкой.

Наверное, в душе Ши Мина с самого рождения была спрятана эта трусость, как скрытая трещинка в стенке вазы. Чувствуя этот надлом, он все чаще выбирал отойти, не впустить, промолчать, отвернуться… Но трещина никуда не делась и теперь расползалась все дальше, превращая вазу в груду сверкающих осколков.

Охваченный огнем разум больше не мог найти причины происходящего, не хотел искать правых и виноватых, до краев заполненный чувством вины.

Мысль о скорой смерти показалась Ши Мину приятной.

Глава 30

С рассветом дверь камеры со скрежетом отворилась. Двое гвардейцев вздернули Ши Мина на ноги и потащили по коридору; сил у бывшего маршала не осталось вовсе, и онемевшие ноги двумя колодами волочились по полу.

Народа собралось немного. Взгляд Ши Мина невольно зацепился за болезненно прямую фигуру императора и скучающую принцессу рядом с ним. Фэн Жулань казалась спустившимся с гор нежным облаком. Белоснежные одежды ее отливали жемчужным блеском, а бледно-голубая отделка придавала облику некую холодность. Выглядела девушка утомленной: то и дело прикрывая рот ладонью, она отчаянно зевала. Кресла будущей супружеской четы были окружены ширмами, не пропускающими сквозняков. Поодаль стояли немногочисленные зрители из самых верхов, никого рангом ниже министра на территорию дворца наверняка не пустили.

При виде широкого веера Ши Мина замутило. Ло Чжоу стоял немного в стороне и походил на статую: он смотрел перед собой фарфоровыми, неживыми глазами, выпрямившись и вздернув подбородок. Тонкие пальцы до белизны стискивали основание широких пластин. Казалось, Мастер пыток даже не дышал.

Ши Мина подтащили к лестнице и помогли взойти на помост. С силой надавив на плечи, заставили опуститься на колени. Никто из окружающих не обратил на него ровно никакого внимания, будто он уже стал призраком.

Следом за ним поднялась Ши Янмей. Выглядела она растрепанной, но сохранила в себе то самое достоинство, которое так поразило Ши Мина в первую встречу. Губы ее дрожали, на щеках остались грязные разводы от слез, но взгляд был твердым. Наверное, еще никогда в своей жизни она не была так решительна, как сегодня, — больше не нужно было бороться и гадать, какую очередную гадость подбросит ей судьба.

Ее усадили на расстоянии двух вытянутых рук от Ши Мина. Девушка долго пристраивалась, пытаясь поудобнее опереться на покалеченную ногу, но сдалась и просто села, выставив ступни вперед.

— На коленях я умирать не стану, — негромко проговорила она. — Даже этого не получается.

Губы ее после этих слов задрожали. Вслед за губами затрясся подбородок, и госпожа Ши опустила голову, изо всех сил сжимая в замок пальцы скованных кандалами рук.

Приговор зачитывали так долго, что у Ши Мина снова начала кружиться голова. Ни слова из этого приговора он не услышал и не сохранил в памяти. Какая разница, за какие и кем наспех сочиненные грехи лишат их жизни? Напряженно прислушиваясь, он ловил только едва слышный свистящий шепот жены.

— Не вините себя, но я должна была что-то сделать. Я устала быть чужой куклой и не понимать, что происходит. Вы были добры ко мне, и без вас я бы точно не выжила. Я думала, что если приеду и сознаюсь сама… Скажу, что одурачила вас, то они поверят и сами свалят всю вину на меня. Как только люди господина Ло уехали, оставив меня в том доме, я поехала обратно. Это моя семья, мой род был врагом императора, но не вы. Я не хотела становиться орудием против вас… Простите. Лишь один человек отнесся ко мне с добротой и отказался убивать, за это его самого лишили жизни. Теперь вы… жизнью расплачиваетесь. Может, мой род и правда приносит лишь беды?

Ши Янмей вскинула голову, глядя на Ду Цзыяна. Она говорила все тише и тише. Серебристые глаза сияли в рассветных лучах, и в этот момент она показалась вдруг невыносимо красивой.

Император на них не смотрел. Взгляд у него был пустой и напряженный, какой бывает после долгой бессонницы. Только в конце длинной речи он кивнул, давая разрешение на казнь.

Мастер медленно закрыл глаза. Веер в его руке ни разу не шелохнулся, выставленный вперед словно щит против всего мира.

Только дрогнул едва заметно после глухого стука.

Ши Мин опустил голову еще до удара, но тут же упрямо поднял взгляд.

Он должен был хотя бы так почтить ее память. Спрятать в самой глубине вместе с отчаянием и болью и свист рассекаемого воздуха, и воцарившуюся после мертвую тишину, и образ того, как тело мягко оседает на деревянный помост. Он должен был сохранить в памяти то, как в тускнеющих серебристых глазах отражалось начало нового дня.

Он не помнил, кто вернул его в камеру и когда; просто вдруг осознал себя снова прикованным, и ошейник ледяной полосой обжег поврежденную кожу.

Время в камерах текло неопределимо, растягиваясь в бесконечность.

Не было никакой разницы, кто предал и кому верить. Все это больше не имело никакого значения. Те, кого он поклялся защищать, те, кому верил, — все уходили туда, откуда нет возврата, или превращались во врагов, так зачем теперь травить душу и думать, в чем же был неправ?

Каждый человек стремится выжить любыми путями, и незачем их винить. Если на кону стоит жизнь или процветание, то все дружеские привязанности тают как дым. Он подвел Юкая и Ши Янмей, Мастер и наставник подвели его. Все закономерно и справедливо.

Появившимся в камере визитерам он даже обрадовался — вяло, насколько хватало сил. Первым вошел господин Мастер пыток, следом за ним плечом к плечу протиснулись несколько воинов. В таком виде Ло Чжоу на люди не показывался: одежды его были просты и черны, короткое верхнее платье скрывала плотная кожаная накидка. Слуги вкатили небольшой столик на колесах, на котором что-то разноголосо звякало.

Одна из служанок, невысокая и тоненькая, осталась. Смочив ткань в чаше с водой, она низко склонилась над Ши Мином, осторожно протирая его лицо.

— Господин… — едва слышно шепнула она. По вздернутому, усыпанному веснушками носу скатилась одинокая слезинка, но прозрачные сине-зеленые глаза были отчаянно злы. Эти глаза показались знакомыми, и Ши Мин успел удивиться даже, каким таким недобрым чудом наложница императора оказалась вдруг среди служанок. Неужели у принцессы Сибая хватило наглости или снисходительности будущего супруга навести свои порядки во дворце?

— Поторопись, — холодно попросил Мастер. Рыжая, рукавом вытерев слезы, мигом подскочила и бросилась вон из камеры.

Ши Мин проводил взглядом узкую спину. Он ведь до сих пор даже имя ее не узнал, наверняка ведь взяла себе хоть какое-то; только и успел подарить императору, словно занятный сувенир. Осколок прошлого, кусочек жаркой пустыни и палящего солнца.

Двое воинов остались, вытянувшись у двери. Им не доставляло никакого удовольствия наблюдать за пытками, но оставлять Мастера наедине с арестантом было против правил.

— Настрадался уже? — изменчивые глаза господина Ло сейчас казались двумя осколками черного льда. — Змея, пригретая на груди. Император свернул поиски. Говорят, тело принца везут в столицу.

Сердце зашлось, несколько раз болезненно ударившись о ребра. Ши Мин глубоко вдохнул.

Вот все и закончилось. Теперь уже осталось недолго.

— Надеешься на быструю казнь? — Мастер провел пальцем по инструментам, задевая каждый. Они отозвались на разные голоса, будто приветствуя своего хозяина. — Зря. Император настолько не в себе, что ему не до отмены приказов. А вчерашний приказ был ясен — достать из тебя всю информацию. Пусть она теперь и не настолько важна…

Замерев на мгновение, господин Ло резко обернулся к двум охранникам. Пристегнутый к поясу тяжелый веер хлопнул его по бедру.

— Фартук. Принесите фартук, — приказал он.

Охрана переглянулась.

— Мы не можем оставлять вас наедине, — отозвался один из них. — Да и зачем вам фартук?

Мастер закатил глаза:

— Вас двое! Один идет ко мне в мастерскую, другой остается здесь. Ничего сложного, верно? Фартук длинный, а на мне новая обувь, и я не хочу испортить ее брызгами крови.

Молчавший солдат пожал плечами и вышел за дверь. Приказы господина Ло все еще оставались приказами влиятельнейшего министра, одного из носителей серебряной поясной подвески, и игнорировать их было себе дороже. Мастер пыток наклонился, ощупывая цепи, и недобро усмехнулся.

— Помоги-ка мне, — бросил он через плечо оставшемуся в камере солдату.

Тот в два шага оказался рядом и наклонился, рассматривая толстые звенья и массивные кандалы.

Движение хрупкой белой кисти выглядело смазанным, будто крылья бабочки в полете, и в первое мгновение показалось таким же неопасным. Смертоносный веер с шорохом развернулся и коснулся горла охранника. Металлические лезвия, украшавшие каждую пластинку, обагрились кровью.

Невозмутимый Мастер стремительным жестом сложил веер и ногой оттолкнул бьющееся в предсмертной судороге тело. Алые брызги попали и на полы его одежд, и на украшенные вышивкой мягкие сапоги, но тот только брезгливо дернул уголком губ.

— Сдохнуть решил, да? — ласково спросил он, но взгляд ярко подведенных глаз вызывал ужас. — Отлично, просто восхитительно. Никогда не разочаровываешь. Только ты умудряешься сдаться еще до начала борьбы, бесполезное создание.

Ши Мин не отозвался. Сил довериться у него уже не осталось, как и выискивать признаки очередной ловушки. Мастер, не отводящий взгляда от его лица, едва заметно сморщился.

— Что, наш благой и единственный император тебе что-то наговорил? — подозрительно уточнил он. — Я не желал смерти твоей жене и не привозил ее сюда.

— Его правда нашли? — наконец заговорил Ши Мин, едва разомкнув высохшие губы. — Он мертв?

Мастер отвел глаза.

— Меня не было там, но скорбная процессия уже направилась в столицу. Притворюсь, что понимаю твои чувства, но принц уже мертв, а если мы с тобой не поторопимся, то через пару часов у тебя есть все шансы встретиться с ним в посмертии, и вот этого мне бы не хотелось… Я-то вывернусь, без меня Цзыяну вместе с молодой невестой придется с протянутой рукой просить копеечку у трактиров, но ты, со своим постоянным желанием умереть, даже сопротивляться не станешь, верно?

В приоткрытой двери показался веснушчатый нос. Тюк с вещами перекочевал из рук рыжеволосой наложницы в ладони Мастера. Девушка бросила короткий взгляд на Ши Мина и исчезла мгновенно.

— Я никуда не пойду. — Слова цеплялись одно на другое, скатывались в ком, но Ло Чжоу, похоже, понял.

— Как же ты мне надоел, — тоскливо пробормотал он, ощупывая ошейник. Подхватив со столика какой-то инструмент, силой заставил Ши Мина наклонить голову и с тихим лязганьем вскрыл замок. — Побудь уж барышней в беде и перестань упираться. А я еще помню времена, когда ты был весел и полон жизни. Помнишь, в каких чудных местах мы время проводили?.. К демонам эту вашу преданность, прямо в нижний мир, раз уж она отбирает желание жить. Я потратил один из своих запасных планов на твою жену, еще один трачу на тебя — и только посмей отказаться!

Кандалы были сняты еще быстрее — Мастер хмуро посмотрел на тяжелые каменные браслеты и вытащил из-за пояса ключ. Вздернув Ши Мина на ноги и удерживая за талию, он потащил его прочь из камеры, прихватив сверток.

— Ты у меня будешь жить долго и счастливо, — с угрозой бормотал он над головой Ши Мина. — Пережили одного императора, переживем и другого, слышишь? И не смей сдаваться больше, ненавижу испытывать жалость!

Глава 31

Корабли покидали гавань. Стайками перепуганных рыб они рассыпались во все стороны, разрывали боками синеватую предрассветную дымку и скрывались в тумане, торопясь покинуть Цзытун. Первые суда отчалили еще в темноте, рискуя пропороть днище на прибрежных каменистых отмелях.

Вчерашний день столица провела в настороженном ожидании. Рано утром, с первыми лучами солнца, был казнен один из самых влиятельных людей империи. Его не спасли ни регалии, ни почет и уважение, ни с кровью вырванная победа в большой войне. Вернувшийся и впавший в немилость маршал был втянут в оскорбительный неравный брак, но и этого императору показалось мало. В прошлом верный подданный был казнен как опасный преступник, ему и надежды не оставили на справедливый суд.

Сам правитель, будто разом вычеркнув все то, что связывало его с Ши Мином, даже не почтил казнь своим присутствием. Многолетнее доверие было уничтожено, сменившись болью и презрением.

Вершить справедливость пришлось принцессе, не имеющей ни власти, ни поддержки в чужой стране. Часть министров, усмотрев в происходящем прекрасный шанс наладить отношения с будущей императрицей еще до вступления в брак, сплотились за ее спиной. Капризная, но неглупая девушка наверняка запомнит тех, кто когда-то поддержал ее.

Сам император весь день и ночь провел взаперти, приказав никого не впускать в свои покои, и покинул дворец только на рассвете. Он спустился по широкой лестнице, осторожно придерживая край одеяния, и остановился на предпоследней ступени. Солнце, поднимающееся из-за горизонта, окрасило облака в красноватые тревожные тона.

День обещал быть ветреным.

Ду Цзыян, не глядя ни на встревоженных стражников, ни на многочисленных слуг, оставался неподвижен на протяжении нескольких часов, не отрывая глаз от линии горизонта. Ближе к полудню вдалеке показалась повозка с телом младшего Дракона.

Подъехать прямо ко дворцу не дозволялось, и заранее уложенное на самодельные носилки тело сняли с повозки и понесли вручную. Даже для человека смешанной крови Юкай был слишком высок и тяжел, и поднять его смогли только четверо крепких воинов. Страшная ноша была накрыта изодранным окровавленным плащом, лишь у самого ворота чистым золотом мерцало дорогое шитье да драгоценная застежка мерно раскачивалась с каждым шагом.

Император дрогнул. Ему оставалось сделать всего один шаг. Шаг вперед, к носилкам — и все будет кончено; определенность может не оставить никаких надежд. Шаг назад — и можно будет продлить мгновения незнания. Мгновения, за которые потом будет мучительно стыдно, но необходимые ему сейчас как воздух.

Еще какое-то время не знать. Еще какое-то время жить.

Рвано выдохнув, Ду Цзыян спустился с последней ступени.

Ему не нужно было устраивать церемонию, которую проводили его предки. Не было семьи, которая опознала бы тело, не было близких, приносящих дары и оплакивающих так рано погибшего юношу.

Остался только он один. Рука, откидывающая побуревшую задубевшую ткань, почти не дрожала.

При виде изувеченного изрубленного тела Ду Цзыян не сдержался, закрыв на мгновение глаза. Только лицо Юкая осталось нетронутым — бледное, лишенное прижизненной смуглости, оно стало старше, строже и острее, словно смерть переделала его на свой вкус. Испачканные хлопьями свернувшейся крови пальцы императора, лишенные защиты перчаток, сжались в кулак.

Одежда погибшего брата была испещрена кровавыми дырами, а нагрудник разбит вдребезги. На груди, прямо над сердцем, лежал кинжал в потертых ножнах. На страшные раны император старался не смотреть.

Ду Цзыян отбросил плащ и несмело коснулся невзрачных ножен. С этим кинжалом брат не расставался последний месяц, хотя лишенное украшений оружие казалось совсем простым. Наверняка взятый в бою трофей, что-то важное и значимое; только вот всесильный император знать не знал, когда и где Юкай заполучил его.

Трофеи, мысли, сомнения — все истинно важное прошло мимо него. Все, что касалось последнего дорогого и близкого человека, будет предано забвению, и нет никакой возможности вернуться назад или что-то исправить. Там, где мнилась им долгая жизнь, оказалась лишь глубокая черная пропасть.

Словно потеряв всякий интерес к телу, император развернулся и медленно поднялся по ступеням. Окаменевшая спина его была прямой, а янтарные глаза — тусклыми, лишенными жизни.

Не отдавая никаких указаний, он молча вернулся в свои покои и тихо прикрыл за собой двери.

Опасливое ожидание превратилось в панику. Император был оглушен горем, единственный преемник ожидал погребения, тело бывшего маршала остывало. Недоверчивость Ду Цзыяна сыграла свою роль — слишком большая власть была сосредоточена в руках нескольких людей, которые теперь по разным причинам оказались неспособны принимать решения.

Единственным, кто мог бы временно удержать порядок, оставался Мастер пыток, но найти его не удалось ни во дворце, ни в поместье. Ищущие опоры министры даже посетили мрачные подземелья, в которых Ло Чжоу работал, но не обнаружили там ни одной живой души.

Столица полыхнула к вечеру. Напряжение, висевшее в воздухе уже несколько дней, наконец достигло своего предела.

Даже во времена правления Ду Цзыяна, который не был скор на расправу, казнь попавших в немилость господ была делом обычным. Смерть Ши Мина, пусть торопливая и несправедливая, должна была пройти тихо и забыться за несколько дней, только время было выбрано крайне неудачно.

Измученные войной жители накопили в себе столько голодной злости и недоверия к правителю, что любой толчок мог стронуть с места лавину гнева.

Камень, которым стала смерть бывшего маршала, упал в мутную воду страха и усталости. Слухи расходились, словно круги по воде, бродили по столице и обрастали все более дикими подробностями.

Молодой Дракон погиб, стоило ему завоевать хоть какое-то уважение и открыто выступить против старшего брата. Столкновения Юкая с работорговцами и проворовавшимися местными чиновниками превратились в неравную войну одинокого, охваченного жаждой справедливости героя.

Ду Цзыяну мигом припомнили странную гибель семьи и связали все события воедино. Метивший на престол сын наложницы пожалел младшего такой же нечистой крови, но стоило тому подрасти, как император избавился от опасного родственника, в который раз переступив через родство.

Двое людей — отосланный на воспитание чужому человеку юноша и маршал, начавший свой путь еще при старом императоре, вдвоем прошедшие всю войну и вернувшиеся с победой, — встретили свою смерть на родине. Один — изрубленный до неузнаваемости — будет упокоен в фамильном склепе, и вся империя погрузится в траур; другой будет сброшен в безымянную могилу и забыт.

Оба прошли через страшные испытания и погибли, получив удар в спину. Погибли на мирной земле, в родных стенах, отдав свой долг бесчестному правителю. Так ли важно, кто и как будет похоронен, если оба не дождутся справедливости?

В столице было множество юношей и мужчин, умеющих держать в руках оружие. Даже в семьях, избравших мирный путь торговцев или земледельцев, обязательно хранился меч — пусть и не лучшего качества, но надежный, доставшийся от предков. Эти мечи берегли на случай опасности, но теперь доставали из ножен и проверяли на остроту.

Люди выходили на улицу в тяжелом молчании. Казалось, что накопленное напряжение камнем давило на их плечи и заставляло идти вперед. Однако даже вооруженная толпа осталась бы просто толпой — жаждущей крови и перемен, безумной, выплеснувшейся на улицы, ранившей друг друга и разрушающей город, но вряд ли опасной для обнесенного высокими стенами дворца.

Только вот среди вышедших на улицы становилось все больше солдат.

Люди, долгие годы скитавшиеся вдали от родины, до сих пор не могли найти себе места в мирной жизни. Поднявшийся хаос стал для них избавлением, он был прост и понятен.

Император, дворец, министры — ничего этого они не знали так, как знали тех двоих, кто вел их за собой. Неважно, любили они их, восхищались или ненавидели — долгий поход и палящее солнце скрепили воинов в единый монолит, густо замешанный на пролитой крови, отчаянии и злости.

Тонкими ручейками люди стекались под стены дворца — сначала несмело, с опаской, но вместе с количеством собравшихся возрастал и гнев, словно скапливаясь в единую ауру кровавого ожидания. Отрешенные и мрачные, возбужденные и озлобленные, вооруженные и безоружные, единым потоком люди шли по замершим ослепшим улицам.

Они не собирались больше верить императору и не желали терпеть. Теперь они шли требовать то, что считали своим по праву.

Приезжие торговцы, случайные гости и семьи с детьми покидали бурлящий город. После заката не наступило ни покоя, ни тишины — первые пожары занялись на окраинах, и крики становились все громче.

Дома наглухо запирались изнутри, но разве могли ворота и двери устоять перед многоголосым многоруким зверем, в едином ритме движущимся к своей цели?

Никто не заметил двух неприметных мужчин, слившихся с перепуганной толпой бегущих от опасности горожан. Некоторое время они шли вслед за повозкой торговца, но ближе к окраинам исчезли в узких, заполненных густой синевой улочках, ведущих к морю.

Высокий господин, изящество которого невозможно было скрыть тяжелым темным плащом, сопровождал раненого спутника. Тот двигался медленно, то и дело касаясь покрытой пятнами повязки на голове, а на пристани вовсе оступился и полетел на нечистые доски. Мужчина подхватил хрупкое тело, не дав ему рухнуть, и без особого труда закинул на спину. Два последних судна готовились к отплытию, и промедление могло разрушить все планы.

Горизонт медленно светлел. По воде далеко разносилось эхо глухих ударов — толпа проверяла на прочность дворцовые стены. Уже взойдя на борт, Мастер остановился на палубе, без усилий удерживая потерявшего сознание Ши Мина. Сырой весенний ветер рвал в клочья первые густые клубы дыма, поднимавшиеся над дворцом.

Щуря покрасневшие от усталости глаза, Мастер долго не отводил взгляда от тающего вдали города. Ду Цзыян не казался ему достойным претендентом на престол, однако это был наилучший выбор в сложившейся тогда ситуации. Смены династии не произошло, а деньги для молодого императора нашлись словно сами собой. И сам Ду Цзыян вряд ли до конца хотел понимать и признаваться самому себе, каким путем были добыты те деньги и поддержка соседних стран. Он не был глуп, но предпочел остаться в неведении и большую часть грязной работы переложил на министров, оставаясь будто бы в стороне.

Однако сейчас, стоя на продуваемой палубе и глядя на раздираемую на части столицу, Ло Чжоу был уверен, что история правления нынешнего императора подошла к своему завершению. Отточенное годами придворных интриг чутье подсказывало ему, что к следующему возвращению в Лойцзы трон будет занят кем-то другим.

Это сулило проблемы, но давно уже подзабытое чувство неизвестности будоражило кровь.

Суховатые, покрытые мелкими трещинками губы тронула улыбка.

— Это будет интересно, — почти с нежностью шепнул Мастер и торопливо зашагал к лестнице, придерживая Ши Мина и скрывая его от чужих глаз. — Как думаешь, вернемся ли мы?

Ответа он не ждал — Ши Мин лишь на короткое время выплывал из забытья и снова погружался во тьму, не слыша обращенных к нему слов.

Все пассажирские суда уже покинули пристань, и Мастеру пришлось выкупать два места на потрепанном торговом корабле. На корме даже не было надстройки для пассажиров, и путникам на время путешествия предлагалось спуститься вниз и занять место товара.

В трюме стоял такой густой запах мокрой шерсти, что дышать приходилось вполсилы, не слишком глубоко втягивая тяжелый воздух. Темное помещение было заполнено тонкими матрасами, набитыми сопревшим сеном, — капитан разумно рассудил, что на опасной ситуации тоже можно подзаработать, захватив с собой всех, кто желал покинуть столицу и располагал хоть какими-то средствами.

Опустив своего спутника на одну из выкупленных постелей, Мастер окинул взглядом собравшийся вокруг сброд. Если бы тут оказались нищие, ему было бы спокойнее: все-таки среди бедняков честные люди находились куда как чаще, чем среди тех, кто сейчас находился в общей каюте.

Неспешно расстегнув деревянную пряжку, Мастер позволил темному полотну плаща скользнуть под ноги. Под грубой тканью обнаружился изумрудно-зеленый шелк, сплошь расшитый узкими серебряными листьями. Сияющий наряд ослеплял, привлекая всеобщее внимание; все разговоры и перешептывания понемногу стихли.

Сложив плащ в несколько раз, господин Ло переложил на него голову Ши Мина, выпростал его покрытую синяками руку и сжал запястье, прикрыв глаза. Убедившись, что бывший маршал жив и в ближайшее время умирать не собирается, он поднялся на ноги и уже совсем другим взглядом осмотрел трюм.

Удлиненные, с приподнятыми внешними уголками лисьи глаза, лукавые и утягивающие в глубину, сейчас безмолвно обещали только одно — мучительную, страшную и бесславную гибель. Бледные, плотно сжатые губы тронула едва заметная ухмылка. Тяжелый веер развернулся с металлическим щелчком, и тонкие пластины, отразив неяркий свет, сверкнули бритвенной остротой.

Ближайшие соседи опасливо отползли подальше. Господин Ло молча приподнял одну бровь, глядя на вялое шевеление у своих ног.

Люди здраво рассудили, что в тесноте даже потеплее будет, и вокруг Ши Мина образовалось кольцо пустого пространства.

Мастер удовлетворенно кивнул и, не глядя больше по сторонам, двинулся к выходу. Продолжать путешествие в таких условиях он не собирался.

Бежать пришлось в спешке. Подготовить достойное судно не хватило времени, а поднявшееся в городе недовольство оказалось намного сильнее, чем предполагал господин Ло. Деньги и нормальное питание необходимо было организовать как можно скорее — вряд ли душный трюм хорошо скажется на пошатнувшемся здоровье Ши Мина.

Тем временем обморок перешел в сон, и Ши Мин, завернувшись в один плащ и обеими руками обхватив второй, беспокойно спал под неумолчный шепот заинтересованных попутчиков.

Мастер же устроился в каюте помощника капитана и загадочно улыбался, поигрывая веером. Он прошел длинным коридором, вошел без стука и занял единственный стул с такой естественной небрежностью, что никому и в голову не пришло поинтересоваться, по какому праву нахальный пассажир вообще здесь оказался. Самому помощнику капитана пришлось устроиться на краешке постели, которая была куда ниже и неудобнее стула и позволяла смотреть на гостя только снизу вверх.

— Мне бы хотелось обсудить с вами один вопрос, — заговорил Мастер и приобрел еще более расслабленный вид, будто заглянул на минутку к старому другу для обмена свежайшими сплетнями. — Нам нужна отдельная каюта.

Моряк фыркнул в голос. Он давно прогнал бы этого избалованного господина, но у таких всегда припрятан фамильный перстень, или нефритовая подвеска от приближенного к императору прадеда, или еще какая забавная безделица, за которую на рынке отвалят приятное количество монет. Гнать таких — себе дороже, с ними лучше дружить… к взаимной выгоде.

Мастер в ответ на усмешку наклонил голову к плечу и пошире распахнул глаза. Вид он и без того имел самый безобидный, хоть и немного заносчивый, а теперь и вовсе демонстрировал крайнюю растерянность. Тяжелый боевой веер прятался в рукаве, вместо него Мастер крутил в пальцах расписной шелковый, в золотистых бабочках.

— Нет кают, — коротко сообщил помощник капитана и прищурился; вокруг глаз собрались глубокие складки. — А если и есть, так и стоить будут дорого.

— Нет денег, — в тон ему ответил Мастер. — А у вас есть?

Моряк фыркнул еще раз — погромче и с ноткой одобрения.

— А за бортом оказаться не хочешь? — вкрадчиво уточнил он. — Много вас таких…

Не договорив, он осекся и с некоторым недоумением вгляделся в лицо Мастера. Глаза, угольно-черные глаза выходца Лойцзы вдруг оказались ярко-зелеными, словно два болотца с застоявшейся водой и ряской.

— А у вас есть деньги? — мягко повторил Мастер и улыбнулся. Он смотрел прямо в глаза помощнику капитана и даже не моргал, только зрачок посреди яркой зелени пульсировал и вытягивался в нитку.

— Есть, — послушно отозвался моряк. Ему казалось, что он наклонился над глубоким колодцем и оттуда, снизу, глядит на него что-то равнодушное и прекрасное, как глубокое звездное небо; очертания каюты смазывались, расползались темными пятнами.

— Где?

Нахмурившись, помощник капитана попытался встать, но кулем осел обратно на постель. Лицо его потеряло всякое выражение, стало безмятежным, как у спящего младенца. Мастер подался вперед, не разрывая протянувшейся между ними ленты взглядов. Тонкая щель зрачка полностью исчезла в сияющей зелени.

— Деньги? — Язык у моряка заплетался, из уголка рта потянулась серебристая ниточка слюны. Осоловело моргнув, он расплылся в улыбке. — У меня есть деньги. Я отдам их тебе.

— Разумеется, — мягко согласился Мастер и выпрямился. — И у капитана наверняка тоже есть деньги, верно?

Глаза у него снова стали черными, и только в самой глубине еще искрило болотной зеленью.

Глава 32

Никогда раньше Юкай не знал, как это страшно — отпускать чужую руку. Разжимать непослушные, сведенные судорогой деревянные пальцы, оставляя себе только холодок быстро остывающей крови. Отпускать, молчаливо соглашаясь и благословляя на самоубийственную глупость, на последнюю попытку спасения.

Выпускать из пальцев последнюю надежду.

Я просил не спасать меня, но ты все равно делаешь по-своему.

Воздух застревал на полпути, не проникая в легкие, — там, внутри, клокотало негромко, но так неизбежно, что от одного звука становилось страшно. Тело не хотело умирать, боролось отчаянно; пальцы царапали стальные влажные жала — не извлечь, так хотя бы спрятать, чтобы Ши Мину было не так больно смотреть. В детстве на каждую рану Юкая наставник глядел словно на врага — серьезно и сердито. На виске Ши Мина в такие моменты сразу начинала пульсировать голубоватая жилка, и казалось, что ему самому становилось больно. Сейчас же в его черных глазах остались только усталость и неизбежность.

На прощание осторожно сжав ладонь Юкая, Ши Мин выпустил ее и поднялся на ноги. Последнее прикосновение вышло совсем слабым: или рука от потери крови стала нечувствительной, или наставник старался лишних страданий не причинить. Изо всех сил смаргивая темную пелену в глазах, Юкай слепо потянулся вслед уходящему Ши Мину — ему казалось, тот что-то произнес напоследок, но слова не смогли пробиться сквозь нарастающий шум в ушах.

Ши Мин растаял где-то во мраке и шелесте веток, исчез между приближающимися криками и конским ржанием. В груди клокотало все сильнее, и тело, отказываясь сдаваться смерти, судорожно сражалось за каждый вздох. Сознание мутилось, и только холодная земля, за которую Юкай цеплялся, осталась тоненьким мостиком между реальностью и бесконечным страхом.

Неловко дернувшись, он сполз в сторону по скользкому от крови стволу, теряя опору, и опрокинулся навзничь. Перед глазами вспыхнули звезды: обломки стрел впились еще глубже. Тело хотело убежать от боли, только бежать было некуда — боль устроилась внутри и свила гнездо в груди, не давая вдохнуть и царапая ребра. В последнем бесплодном усилии Юкай оттолкнулся ногами, ощущая тело совсем чужим, неловким и бессильным. Холодная земля под лопатками исчезла, и тело, влекомое собственной тяжестью, медленно поползло вниз по обрыву, оставляя на земле влажно поблескивающую черную полосу.

Перед глазами вспышкой мелькнуло короткое воспоминание — бестолково, кое-как затянутая упряжь не выдерживает рывка, и седло ползет по чешуе вниз, заставляя сердце подпрыгнуть и забиться где-то у горла, и тела словно нет: только ощущение падения, бьющееся сердце да влажные ладони, вцепившиеся в бесполезные ремни. Это воспоминание потом долго снилось ему в момент, когда разум погружался в самый легкий, спутанный с мечтами сон, и Юкай вздрагивал, мгновенно открывая глаза.

В тот день его подхватили тонкие, но самые надежные в мире руки.

Мысль оборвалась на середине, и яркая, наполненная солнцем картинка закрутилась водоворотом: синее небо, изумрудная зелень листвы и коричневая шершавая чешуя.

Закрыв глаза, Юкай позволил разноцветным пятнам и чувству спокойствия утянуть себя на самую глубину.

Ощущение тела возвращалось постепенно. В груди полыхал огонь, вырывая из спокойного уютного небытия; казалось, что человеческая плоть вдруг изменилась на что-то более плотное, тяжелое, неопределенное. Болезненно ныла спина, руку дергало, сводило и кололо даже кончики пальцев.

Из пересохших губ не вырвалось ни звука. Попытка открыть глаза отозвалась такой болью, ударившей сразу в виски и в затылок, что Юкай оставил всякие попытки заставить тело двигаться.

В голове клубился туман.

Он жив, и это ровно на целую жизнь больше, чем он рассчитывал получить.

Неужели Ши Мин все-таки смог? Увел погоню, вернулся за ним? Невозможно.

Пусть в его глазах наставник и был самым упрямым и способным на безумные решения человеком в империи, но он все-таки оставался человеком. Уставшим, оставшимся в одиночестве против превосходящих сил противника, верхом на чужом загнанном коне.

Только вот убивать людей, имеющих такой вес для императора, не станет никто. Скорее всего, и Ши Мин, и сам Юкай оказались в руках заговорщиков и только поэтому до сих пор живы. Принцесса, наследник трона и бывший маршал ранены и взяты в плен; такая добыча стоила всех затраченных усилий. Даже думать не хотелось, на какие уступки придется пойти Цзыяну.

Пахло землей и сухой травой. Юкай лежал на твердых досках, едва прикрытых тонкой шероховатой тканью. Последняя надежда на то, что их нашли и доставили во дворец, рассеялась вместе с твердостью ложа — таких кроватей и у дворцовой прислуги не нашлось бы.

Тишина давила на уши. Даже едва заметное движение пальцев отозвалось слишком громким шорохом в полном безмолвии.

Не стоило выдавать себя раньше, чем тело будет способно действовать. Полыхающая в груди и спине боль ясно говорила о том, что с мечтами быстро встать на ноги придется попрощаться. И стоило бы лежать, но нахлынувшее беспокойство и чувство беспомощности затопили его с головой.

Кто?.. Кем был их враг? Неужели Цзыян настолько разочаровался в брате, что готов пойти на убийство? Ведь один раз он уже пошел на подобное преступление, только сам совершить его не решился. Пусть семейные узы вряд ли много значили для него, но Юкай всегда был особенным, единственным близким человеком. Неужели все так изменилось за последние годы?

Ему не хотелось в это верить.

Даже если Юкай считал брата не лучшим императором, то отобрать трон ему и в голову не пришло бы. Добровольно возложить огромный вес на собственные плечи, снова топить дворец в крови и лишиться последнего родного человека только ради того, чтобы золотой венец давил на голову, а заботы лишили сна? Уж лучше обратно в пустыню отправиться и потеряться там в одном из шумных городов.

Брат был с ним честен — насколько мог себе позволить — и заботился непритворно. Он был хорошим человеком, несмотря на те черные пятна, которые неизбежно оставляют на душе власть и вечная необходимость выбирать из двух зол меньшее. Он был хорошим, в отличие от самого Юкая.

Ши Мину трон тоже вряд ли в мечтах грезился — возможностей отобрать власть у него было предостаточно, но ни одной он не воспользовался. Доверие наставник заслужил честно, не по крови, не по родству. И Цзыян должен был понимать, что никакие мнимые обвинения, доносы или подставные заговорщики теперь не собьют Юкая с толку. Снова и снова наставник спасал его, Цзыяна и трон, подставлялся под удары и даже терпел все то обидное недоверие, которое ученик посмел выплеснуть ему в лицо, словно помои. Что он может отдать Ши Мину, когда сам раз за разом остается в долгу перед ним? Доверие, верность и жизнь — больше ничего у Юкая и не было.

Странно только, что все эти мысли обрели пугающую четкость только теперь, когда смерть подобралась к ним слишком близко. Наверное, Юкай и вправду бестолков, раз некоторые вещи понимает с большим опозданием…

Можно отрицать участие Ши Мина в заговоре, но отрицать само наличие заговора глупо. Пусть в лицо Юкай знал не каждого гвардейца, но несколько примелькавшихся во дворце людей успел заметить.

Их наверняка могли подкупить. Может, за всем этим стоит кто-то за пределами империи? Все эти размышления не имеют смысла, Юкай ничего не успел понять в том, какие страны для них представляют опасность, а какие нет, самонадеянно решив, что не желает касаться политики. Ши Мин разобрался бы лучше, а вместе с господином Ло…

Возникший в памяти господин Ло вызвал неприятный зуд и желание стиснуть зубы. Раньше Юкай был убежден, что этот человек раздражает только из-за своей развязной манеры поведения и насквозь лживой кокетливой маски, но теперь мог признаться самому себе: господин Ло был, несмотря на все свои недостатки, равным для наставника. Он был другом, соратником и доверенным лицом, тогда как сам Юкай все еще оставался не то учеником, не то навязанной обузой.

Нужно собраться с силами, открыть глаза и осмотреться. Если Ши Мина здесь нет, нужно будет найти его, и все будет в порядке.

Вдвоем они справятся.

Юкаю удалось разомкнуть веки не сразу, однако темнота никуда не делась. Ни малейшего источника света: ни случайного отблеска, ни сияния звезд или луны, — только густая тьма, тишина и запах земли.

Наверняка его затащили в какую-то нору или землянку, скрытую от любопытных глаз. Значит, выбраться будет несложно, в землянках не будут ставить тяжелые двери с замками или рыть запутанные подземные тоннели.

Крошечное зернышко страха проникло в душу и проклюнулось первым робким ростком. А если он лишился зрения? Даже смерть честнее, чем вечная темнота и осторожная жалость. Какой толк в слепом солдате, только и умеющем, что мечом размахивать? Как ему выбраться и добраться домой? И, будучи калекой, стоит ли ему вообще думать о доме?

Если ему и удастся вернуться с чьей-то помощью, то на месте столицы к тому времени могут остаться лишь дымящиеся руины. И в глаза брату заглянуть не получится, хотя Юкай без слов смог бы понять, виновен тот или нет.

О том, чем могла закончиться выходка Ши Мина, он изо всех сил старался не думать. Ранение, плен, суд, тюрьма — только бы это было что-то поправимое.

Но с чем он на самом деле сможет справиться — запертый под землей, раненый, незрячий? Он даже себе не мог помочь, никогда не мог, ни разу, а теперь и вовсе не человек, а помеха, беспомощная обуза на чужих плечах!

Прошлое словно подернулось дымкой. Он снова остался один, совсем маленький, незначительный — ненужный ребенок, спрятанный в узких коридорах, запутавшийся в тонких блестящих тканях, расписных ширмах и узорчатых столах, под которые так удобно влезать, но где так ненадежно прятаться.

Желание коснуться лица стало нестерпимым.

Юкай с силой зажмурился — под веками расползлись зеленые и красные круги — и потянулся к лицу. С металлическим лязгом ладонь приподнялась над постелью и рухнула обратно.

Левая рука была свободна, а правое запястье охватывал тяжелый шероховатый обруч. Металл под неловкими пальцами медленно согревался. Цепь, тянущаяся от обруча, уходила куда-то под деревянное ложе. Юкай еще раз приподнял руку, подергав цепь.

Вторая цепь держала левую ногу и тоже уходила куда-то вниз. Добраться до кандалов на ногах Юкай не смог — изувеченное тело не желало сгибаться, заходясь приступами режущей боли.

Посадили на цепь, как пойманное дикое животное. Конечно, кто станет доверять волку, пусть и раненому?

Бешенство поднималось из глубины душной волной. Никому и никогда он не позволял ограничивать свою свободу, а теперь не может даже подняться с постели. Подбородок мелко подрагивал, губы сводило.

Темнота сжималась вокруг все плотнее, душила, едва слышно шипела в уши.

«Я выберусь и достану тебя, — мысленно пообещал Юкай плавающему в голове алому мареву. — Найду, возьму эту цепь и обмотаю вокруг твоей шеи, а потом буду тащить твое тело до самой столицы, шаг за шагом. Кем бы ты ни был, но ты на этой цепи сдохнешь».

Глава 33

В каюте помощника капитана Мастер пробыл совсем недолго. Скрыв кисти рук и плотно набитый кошель в широких рукавах, он направился прямиком к самому капитану: добытых денег на каюту не хватало, но капитан почему-то впустил странного пассажира и решил его выслушать.

— Разве у вас недостаточно денег? — печально уточнил Мастер, обмахнулся веером и протянул кошель. — Возьмете эти, и будет еще больше.

Совершенно естественным жестом он коснулся жилистого запястья капитана и огладил глубокий шрам между большим и указательным пальцами; взгляд самого капитана при этом подурнел, как у новорожденного щенка. Однако жадность его была велика, и несколько мгновений он продолжал сопротивляться странным чуждым мыслям. Даже будучи одурманенным, разум отчаянно цеплялся за привычные мерки: денег нужно как можно больше, это единственное, ради чего стоило жить…

Только вот никак не получалось вспомнить, какую же сумму он спрашивал обычно с богатых путешественников, а кошелек в руке ощущался вполне увесистым.

— Их станет больше, — пообещал Мастер. Кожа под его пальцами пошла крупными мурашками, и капитан глухо вздохнул, глядя прямо перед собой пустым взглядом. — Денег. Весь этот кошелек станет вашим.

Среди моряков много было тех, кто по крови ни одному народу не принадлежал, но по капле взял ото всех: с такими справляться всегда было сложнее, и Мастер с отвращением посмотрел на свои подрагивающие пальцы.

Зелень в его глазах сияла так ярко, что окрашивала кожу вокруг глаз призрачным огнем.

— Тайник. Надо срочно пересчитать деньги в тайнике и положить туда кошелек, верно?

— Положить, — тупо повторил капитан и покрепче сжал горловину кошеля, который так и не выпустил из рук. — Пересчитать.

— Нет, пересчитывать не нужно. А где у нас тайник?..

— Третья доска от стола, — без запинки отозвался капитан. — С петелькой.

— С петелькой, — с умилением повторил Мастер, выпустил чужое запястье и брезгливо обтер ладони о края своих рукавов. — Покажи мне, где он.

Под доской пряталась глубокая ниша, доверху забитая свертками. Наскоро сунув кошелек поверх груды других, капитан опустил доску, старательно разгладил едва заметную на фоне дерева кожаную петлю и выпрямился в ожидании новых указаний.

— А теперь спи. — Ло Чжоу устало взмахнул рукой и сгорбился. Потерявший всякое желание сопротивляться капитан сделал несколько шагов, рухнул на узкую постель и свернулся клубком, подложив ладонь под щеку. На обветренном бородатом лице проступило выражение безграничного счастья и покоя. — Спи. И как с такой жадностью твой корабль еще на дно не ушел, на радость всем богам?..

Подцепив петлю, он поднял доску и заглянул внутрь, выискивая собственный кошелек. Проступающие сквозь плотную ткань очертания совсем не походили на округлые монеты. Отбросив его в сторону, Мастер выудил несколько расшитых мешочков и взвесил их на ладони.

Капитан безмятежно спал и видел крайне приятные сны о безграничных золотых пустынях. Тяжелые монеты звенели под его босыми ногами, а теплый ветер играючи осыпал мелким золотым песком, от одного вида которого на душе становилось теплее.

Причмокнув, капитан перевернулся на спину и широко улыбнулся.

Мастер оглянулся с выражением крайнего отвращения и не глядя вытянул еще два кошелька. Едва удерживая их в руках, он ногой кинул доску на место, небрежно придавил ее и вышел, локтем распахнув дверь.

Выбравшись в коридор, он успел пройти лишь несколько шагов, прежде чем очередная волна с гулом ударилась о борт и перекатилась по верхней палубе, заставив корабль накрениться. Пошатнувшись, Мастер оперся о переборку, пережидая мгновения слабости. Он всем телом чувствовал ненадежность и непостижимую ледяную глубину за тонкой преградой досок, прямо под ними. Непрочность пугала: неважно, корабля или собственного тела, которое теперь едва держалось на ногах.

Несколько глубоких вздохов спустя Мастер с силой оттолкнулся от стены и зашагал прочь, по-прежнему несгибаемо прямой и надменный, и только потемневший от пота ворот выдавал постыдное бессилие.

К вечеру общую каюту заменили на крошечную двухместную, а еду один из озадаченных матросов принес прямо к двери. Ши Мин лишь краем уха слышал стук и негромкий разговор, не имея сил вырваться из болезненного оцепенения.

Выхватив из подрагивающих рук матроса поднос, Мастер локтем прикрыл тонкую раздвижную дверь.

— Не пора ли к жизни возвращаться? — весело спросил он, опуская поднос на откидной узкий столик. Посуда едва слышно звякнула.

Ло Чжоу говорил постоянно, не требуя и не ожидая ответа, словно паутинкой слов втягивая своего спутника обратно, в кипящую вокруг них жизнь. Когда-нибудь позже Ши Мин обязательно поблагодарит его за все усилия, за которые ему пока нечем было отплатить. Когда-нибудь, сразу после того, как его собственная, чудом уцелевшая жизнь станет хоть что-то значить для него.

Только сейчас он понял, каким благом было его одиночество. Люди, которым Ши Мин был дорог, — их оставалось так мало, но разве к кому-нибудь из них судьба оказалась добра?

Глаза обожгло, и Ши Мин поспешно зажмурился, не желая выдавать очередной волны режущего отчаяния. Стоит немного потерпеть, закрыв глаза и часто дыша, и нестерпимая боль превратится в привычную, совсем не такую острую. Благодарность за спасение в нем так глубоко смешалась с нежеланием принимать это спасение, что развязать спутанный узел никак не удавалось. Не хотелось разрушить все старания, которые смешливый и легкомысленный господин Ло приложил, вытаскивая его из бездны.

Жить намного сложнее и больнее, чем смириться и упасть на дно. Пусть Ши Мин и не понимал, чем заслужил подобное отношение к себе, но никто не станет прилагать такие усилия для достижения неважных целей. Значит, его жизнь в чужих глазах все еще чего-то стоит. Может, немного позже он поймет почему.

Бесконечность моря, сине-зеленая, глубокая, подсвеченная косыми солнечными лучами, казалась картиной его прошлой жизни — неспокойной, волнующейся, опасной, но такой бесконечной и наполненной надеждами, планами, счастьем и печалью, одиночеством и редким чувством близости. Теперь же, стянувшись в одну точку, море расплескалось грязной лужей, над которой вряд ли рассеется мрак.

— Неожиданная удача — расквитаться за все, заполучив твое беспомощное тело, — с удовольствием сообщил Мастер, краем глаза посматривая на занятого своими мыслями Ши Мина, отстраненно глядящего в окошко. Подобрав рукава, он сел рядом, зачерпнул что-то блеклое, разваренное, и помахал ложкой в воздухе, остужая еду. — Конечно, кто я такой, чтобы мешать многоуважаемому стальному и несгибаемому маршалу страдать и слезы лить, но я начинаю думать о поиске веревки, а накормить обездвиженного пленника не такая уж сложная задача…

Не выдержав потока слов, Ши Мин негромко фыркнул и осторожно прихватил ложку губами. Что-то безвкусное пролилось в иссохшее горло. Тело тут же вспомнило о своих насущных надобностях и отчаянно потребовало еды.

Мастер подхватил горячую тарелку, прикрыв ладонь рукавом, и протянул ложку. Глядя, как неловко Ши Мин смыкает пальцы и пытается зачерпнуть еду, он приподнял тарелку повыше и проговорил строго:

— Давно бы так. Сквозь вас, господин, уже солнце просвечивает.

Суровый тон никак не вязался с пляшущими в лисьих глазах искрами и уставшей улыбкой, притаившейся в уголках губ.

Корабль все дальше уходил в море. Ветер, надувающий паруса, становился холоднее день ото дня; решившийся выбраться на палубу Ши Мин почти захлебнулся плотным потоком сырого воздуха. Ледяная морось осела на волосах, обожгла лицо.

Ши Мин не спрашивал, куда они плывут, а Ло Чжоу, словно чувствуя его настроение, все чаще исчезал из каюты, оставляя мужчину наедине со своими мыслями. Ощущать тесноту стен было невыносимо, и Ши Мин, обмотавшись сразу двумя плащами, упорно поднимался наверх. Ослабевшие ноги едва справлялись с качкой, но вид холодной, непрестанно движущейся воды успокаивал. Движение, ледяной ветер и пустота лишали желания думать, завораживали. Редкие солнечные лучи пробивали низкие тучи, золотом обливая то светлеющие волны, то деревянный борт корабля.

Раньше Ши Мину казалось, что пустота — это просто отсутствие действий. Одинаковые дни, бесконечной вереницей проходящие мимо него, принесли вместе с собой понимание, что пустота тоже имеет значение и вес. Теперь она безраздельно занимала его время, голову и жизнь. Именно там, на промокшей палубе, вцепляясь замерзшими влажными пальцами то в потемневшее дерево, то в собственные плечи, Ши Мин осознал, насколько смешной была его слепая уверенность в том, что его жизнь ему подчиняется. Невыносимой глупостью теперь вспоминалось ему чувство, с которым — он был уверен — он удерживал в ладонях нить своей судьбы, пусть не во всем, но в самом важном!..

Не оставалось сил даже на осознание того, что с самой юности он не мог изменить ничего, что по-настоящему имело для него значение. Победы и гордость осыпались пеплом, оказавшись фальшивым счастьем; человека, которого он считал своим близким, он спас от смерти, но не спас от самого себя; того, кого должен был защитить, привел к гибели. Не получалось судить, были ли его действия верны, привел ли выбор к лучшему результату, или без вмешательства все сложилось бы удачнее. Вся его жизнь отсюда, с борта затерянного среди волн корабля, казалась одной большой ошибкой.

Хотелось отдать право решать в чужие руки, неважно даже, что именно решит этот безымянный вершитель: жить или умирать, оставаться на месте или двигаться дальше. Привычный груз ответственности раздавил, не дав шанса подняться с колен. Если сейчас его жизнь зависит от Мастера — так тому и быть.

— Манит? — деловито уточнил незаметно подкравшийся господин Ло и выглянул за борт. Гладкие черные пряди скользнули по плечу и взметнулись вверх, подхваченные ветром.

— Успокаивает, — хрипло поправил Ши Мин, глядя, как мокрые пятна расцветают на светлом шелке. Бледная кожа Ло Чжоу над высоким воротником тонкого платья мгновенно приобрела голубоватый оттенок, покрывшись мурашками.

— Только плавать не лезь, пожалей рыб, — проворчал Мастер, поежился и прикрылся веером от очередной порции брызг.

Ши Мин устало вздохнул.

— Я не собираюсь прыгать за борт.

— А выглядит так, будто собираешься, только сил не хватает перелезть. — Мастер, вздрагивая всем телом, обнял себя за плечи. — Мне не понять того, что творится в твоей душе, я и пытаться не стану, но должен сказать: если наложишь на себя руки, то очень, очень меня разочаруешь.

— Моя смерть ничего не изменит. — Ши Мин зябко повел плечами, глядя на золотистый просвет между тучами. — Я ведь теперь и так мертв, правда? Чье тело осталось вместо моего?

— Да, — после паузы негромко отозвался Мастер пыток, игнорируя последний вопрос. — Мертв.

Ши Мину показалось, что господин Ло говорит вовсе не о его фальшивой гибели.

Глава 34

Не имея никакого представления о том, сколько времени прошло с нападения, Юкай полностью потерялся в неподвижности и безмолвии. Грудь его была перевязана, но он не помнил ничьих прикосновений. Ему мерещилось, что рядом кто-то есть, и кожу жгло от чужих взглядов. Едва слышный шепот змеей вползал в уши, а услужливое воображение рисовало ему себя со стороны — окровавленным, распятым на деревянном помосте, ослепленным, окруженным десятками врагов, наслаждающихся видом его беспомощности. Несколько раз, ощутив прилив сил, вызванный злостью, Юкай принимался медленно, с усилием тянуть цепи. Он надеялся, что одно из креплений поддастся или источенный от времени металл треснет, вернув ему хотя бы частичную свободу.

Глухой лязг почти скрыл едва слышный шорох шагов.

Юкай замер, очень осторожно и медленно опустил руку, однако посторонний звук тут же смолк. Несколько бесконечных секунд юноше казалось, что и этот шорох шагов был всего лишь отзвуком царящего в голове безумия.

И все-таки рядом был враг. Шаги стихли, но запах вокруг изменился. Остро запахло мокрой шкурой и мехом, едва уловимый звук чужого дыхания заставил каждый волосок на теле встать дыбом. Вошедший молчал, ничем больше не выдавая своего присутствия; Юкай тоже замер, не желая спровоцировать наблюдателя.

Тихий вздох разорвал тишину.

— Привет? — неуверенно произнес человек.

Короткое слово, одновременно вопросительное и неохотно произнесенное, заставило Юкая вздрогнуть. Не столько от неожиданности, хотя звонкий голос зацепил напряженные нервы, будто крючок рыбину, сколько от недоверчивого удивления.

Голос был детским. Никакие заговорщики не будут держать пленных рядом с детьми, да не только заговорщики — кому такая мысль вообще могла прийти в голову? Дети слабы и доверчивы, этим легко воспользоваться.

Юкай выдохнул и постарался расслабиться. Боль в груди немного разжала лапы, давая возможность нормально дышать.

Нельзя пугать свой единственный шанс на спасение.

Однако юноша не смог издать ни звука. Воздух свистел в пересохшем горле, едва слышным сиплым стоном просачивался между растрескавшихся губ, но голос не повиновался.

— Не пытайся говорить. Раны выглядели довольно пугающими, а я не очень хорошо разбираюсь в медицине. Такие… сквозные дыры, палец просунуть можно. Вряд ли тебе до разговоров.

Слепой, немой и разбитый на части. В полной власти врагов. Плечи Юкая дрогнули от едва сдерживаемого истерического смеха.

— Я могу дать тебе воды, — с напряжением предложил все тот же голос. Теперь он звучал чуть спокойнее, видимо, вид измученного пленника заставил ребенка испытывать жалость. — Я помогу, только не дергайся.

В темноте мальчик ориентировался прекрасно, и Юкай снова попытался отогнать от себя мысль, что проблема все-таки не в отсутствии света, а в его незрячих глазах.

Что-то негромко щелкнуло, тонкой струйкой потекла вода, едва слышно ударяя по стенкам.

Почувствовав чужое прикосновение, Юкай едва сдержался, чтобы не вскинуться и не ударить свободной левой рукой.

Тонкая ладонь скользнула под шею, добралась до отозвавшихся болью лопаток, помогая приподняться. Ребенок прекрасно знал, где находятся раны и повязки — ни разу даже случайно он не задел ни единой. Гладкий ободок кружки мазнул по губам Юкая, прижался плотнее.

Вода показалась бесконечно вкусной, она текла по измученному, высохшему горлу, возвращая возможность говорить. Юкай потянулся навстречу, но единственное неловкое движение заставило боль в груди перехлестнуться через край. Потеряв равновесие, он повалился обратно.

Мальчишка, испуганно ойкнув, попытался одной рукой придержать тяжелое тело, до боли впиваясь тонкими пальцами в плечо, но затылок Юкая все равно с глухим стуком опустился на дерево.

Под зажмуренными веками заплясали цветные пятна.

— Да чего ж ты валишься как мешок! — пробормотал мальчишка, прохладными пальцами перебирая спутанные пряди и ощупывая пострадавший затылок. — Ты извини, что я тебя вот так держу, но ты с виду не очень-то добрый. А мне умирать пока не хочется.

Ты не должен его напугать, не должен.

Каждый нерв, каждая мышца в теле перестали ему подчиняться. Разумом Юкай понимал, что не должен даже лишнего движения сделать, чтобы не спугнуть такую удачу. Если ребенка приставили смотреть за ним, то побег — дело времени. Нужно притвориться совершенно беспомощным, добиться жалости, и пусть Юкай смутно представлял себе, как это сделать, но ради свободы он постарается. И разговорить, и даже попытаться подружиться.

Но инстинкты заглушали голос разума, переворачивая все с ног на голову. Враг был рядом, совсем близко, касался его, не испытывая страха. Тот, кто держал его в плену, тот, кто не дает прямо сейчас выбраться и бежать, искать, спасать.

Преграда. Помеха.

Стиснув зубы до скрипа, Юкай пытался удержаться на тонкой грани, напоминая себе, что Ши Мин может быть рядом, он может быть совсем близко, и нельзя вести себя опрометчиво. Если враги знают хоть каплю правды или даже слухов…

Им может прийти в голову за огрехи Юкая наказать Ши Мина, и любое действие может ударить по наставнику. А уж мучить близкого на глазах жертвы — любимое развлечение всевозможных отбросов, и в таком случае Юкаю придется согласиться на любые условия. Лучше сделать вид, что и вовсе они с наставником не знакомы.

Жизнью юной принцессы он пожертвует безо всякого трепета. Если бы не этот нелепый брак и не интриги Цзыяна, то никакого нападения бы не случилось.

Несмотря на все старания, младший Дракон стремительно проигрывал битву с самим собой и чувствовал, как последние крохи спокойствия сменяются яростью.

Ему нужен был не просто враг, а враг осязаемый, имеющий плоть и кровь. Враг, которого можно было убить.

Мальчишка не ожидал нападения. Он испуганно дернулся и вскрикнул, ощутив жесткую хватку на собственном запястье. Шарахнулся в сторону, уперся ногами, вцепился в чужую руку, силясь разжать пальцы. Юкай, ощутив в ладони жар тонкой кожи, на мгновение готов был остановиться, но тьма вокруг зашипела на разные голоса.

Ему не нужна рука, ему нужно горло, которое можно сжать и выдавить из слабого тела даже тень жизни.

В последний момент Юкай сдержался, потянул не так сильно, как хотел, но застывший в согнутом положении мальчик все равно едва не упал поперек постели. Пушистые пряди проехались по носу младшего Дракона, мальчик с гулким стуком уперся коленом в доски.

Теперь можно было дотянуться правой, прикованной, рукой до колена мальчишки и свалить его.

Однако ребенок оказался быстрее действий Юкая. Острое колено с размаху пригвоздило правую руку, и без того едва способную двигаться, а кожу на шее захолодило лезвие.

— Думаешь, я так просто дам себя прикончить? — спокойно, в полный голос произнес мальчишка. Пульс его немного ускорился: Юкай чувствовал ток крови под своими пальцами. — Тебе дури хватит меня голыми руками прибить, но горло-то я тебе перерезать все равно успею.

Юкай медленно, едва заметно попытался отодвинуться от лезвия, но нож так же плавно последовал за ним, вжимаясь в кожу.

— А если ты все-таки меня убьешь и выйдешь живым, то и двух шагов не пройдешь, — добавил мальчишка с едва заметной усмешкой. Вдоль пальцев придавленной ладони Юкая скользнуло что-то пушистое. — Отсюда можно уйти только в сопровождении местных. Дело не в охране или запутанных тропинках. Ты просто не сможешь выйти. А пока будешь метаться, местные найдут тебя по запаху и разорвут. И брать меня в заложники тоже бессмысленно — если они узнают, что я сюда чужака протащил, меня размажут даже раньше, чем тебя. Ну что, мир? Или еще пободаемся?

Не столько речь, слишком уж взрослая для такого детского голоса, сколько отсутствие страха заставило Юкая прислушаться к словам мальчишки. Злость и мутное желание освободиться любой ценой медленно отходили в глубины разума, возвращая возможность думать. Десятки вопросов немедленно закрутились на самом кончике языка. Нужно было выведать, где он, как попал сюда, сколько времени провел под землей и нет ли здесь других пленников, но расспросы он оставил на потом.

Потянув изрядно онемевшую кисть из-под костлявой коленки, Юкай глубоко вздохнул и проворчал:

— Мир.

Мальчишка с пренебрежительным фырканьем выдернул свою руку и убрал нож.

Глава 35

Морское путешествие закончилось спустя пять дней. Ши Мин, уже крепче держащийся на ногах, все же едва смог спуститься по широким доскам на крошечный причал, к которому притерся боком их кораблик. Тело, привыкшее к качке, продолжало двигаться слишком размашисто и неловко, ноги шагали будто в две противоположные стороны разом. Благо никому не было дела до покидающих борт — добрая половина прибывших с таким же трудом разбредалась кто куда, не в силах идти прямо.

Мастер, тепло попрощавшись с доброй половиной команды, ехидно фыркнул при виде сосредоточенного лица Ши Мина и затащил его в крытую повозку, не дав даже оглядеться. Сам он двигался с прежним неуловимым изяществом, словно и не ступал на борт или давно привык к таким долгим путешествиям.

— Не отвлекайся, нам еще ехать и ехать, — проворчал господин Ло, наблюдая за носильщиком, пытающимся закрепить многочисленные тюки и сундучки. Поклажа, даже стянутая веревками, никак не желала собираться в единое целое, а юный носильщик нервничал под пристальным взглядом.

Ши Мину казалось, что он попал в какой-то странный сон. Путешествие на корабле уже сейчас стало туманным, смазанным, а ведь он едва успел покинуть борт. На судно они попали, не имея при себе никаких вещей, откуда теперь эти бесконечные свертки?

Один из сундучков, небольшой, темного дерева, украшенный только металлическими полосами, выскользнул из-под слабо натянутой веревки и рухнул на землю, звонко щелкнув крышкой. Содержимое, на несколько мгновений открытое солнечным лучам, сдержанно замерцало отраженным светом.

Ло Чжоу возвел глаза к крыше повозки и кротко вздохнул.

— Кого ты ограбил? — меланхолично поинтересовался Ши Мин, против воли прикидывая размеры сундучка и примерную стоимость содержимого.

Мастер только фыркнул:

— Вот какого ты обо мне мнения?

— Самого верного. Значит, отдали сами.

Мастер, не подтверждая, но и не опровергая такого вывода, только едва заметно приподнял уголки губ.

Перемена мест заставила пребывающий в тумане разум немного проясниться, и Ши Мин с легким любопытством разглядывал небольшой старый причал и снующих в отдалении тепло одетых людей.

Повозку тряхнуло, и она со скрипом сдвинулась с места. Внутри, между тесных стенок, неудобных лавок и пыльных занавесей повисла тишина. Не напряженная, сегодня она была бы опасной: лишенный каких бы то ни было развлечений разум неуклонно скатился бы в бездну отчаяния.

Возможно, сейчас правильное время, чтобы задать кое-какие вопросы.

— Я не знаю, — безмятежно проговорил Мастер, откидываясь на подушки. Яркий шелк наряда снова сменило простое блекло-голубое платье из грубого материала, но даже в нем господин Ло держался с изяществом наследного принца и едва уловимым кокетством.

— Чего не знаешь? — Ши Мин с трудом оторвал взгляд от тонких белых рук, играющих длинной иссиня-черной прядью волос. Ни разу за все годы знакомства он так и не смог представить, как в этих хрупких пальцах поблескивает какой-нибудь зловещий инструмент, испачканный кровью, а нежный голос, отражаемый каменными стенами, снова и снова задает одни и те же вопросы воющей от ужаса и боли жертве.

— Хочешь спросить, почему я рискую и спасаю тебя? Ответ — я не знаю. И не спрашивай меня больше об этом. И о том, кто на самом деле виноват в произошедшем, не спрашивай тоже.

Прищурив лисьи глаза, Мастер оставил в покое собственные волосы и с раздражением вздохнул.

— Печально признавать, но я действительно не знаю. Конечно, уже сейчас некоторые досадные мелочи кажутся мне подозрительными, но в тот момент… Впрочем, не стоит говорить о делах давно ушедших. Лучше посмотри в окно.

Ши Мин отдернул тонкую занавеску. Вокруг проплывали искривленные холодами деревья и небольшие каменные дома: из-за суровой зимы даже совсем утлые лачуги были выстроены намного надежнее и крепче, чем многие богатые дома в Лойцзы.

— Через несколько часов доберемся до города, — начал рассказывать Мастер ровным бесстрастным тоном. — Там мы не станем задерживаться, нанесем один визит и двинемся дальше. К ночи будем на месте. Там очень красиво к концу лета, а сейчас еще лежит снег. Там почти всегда лежит снег и весна приходит долго, а лето такое короткое, что его и не заметишь…

Спокойный голос сначала заворожил, заставив голову Ши Мина полностью опустеть, а потом словно пробил невидимую внутреннюю плотину. Чувства, казавшиеся неживыми, замороженными, сглаженными, теперь обрушились разом, уничтожая нутро потоками боли.

Сухая судорога скрутила тело, и Ши Мин рухнул на бок, скорчившись на неудобной узкой скамейке. Горло горело от застрявшего, так и не выпущенного наружу крика.

— …там никто не станет тебя искать, — ровный голос Ло Чжоу продолжал звучать, не меняясь ни капли. Сам Мастер смотрел на спутника неподвижными, влажно блестящими черными глазами, но не пытался приблизиться, продолжая говорить. Слова его сливались в невнятный гул, похожий на далекий вой ветра, а прекрасное лицо с равнодушными глазами расплывалось, теряя очертания.

В голове Ши Мина не осталось никаких мыслей, которые можно было бы высказать словами. Что-то огромное, темное, опасное, чему пока он сам не знал названия, показалось впервые из самой глубины души. Выглянуло, ненадолго подчинило себе тело, перекроило его изнутри и словно успокоилось немного: разжало удушающие объятия и затаилось на время, дав короткую передышку.

Только ощутив теплую ладонь на своем плече, Ши Мин понял, что Мастер давно уже замолчал, а сдавленный вой внутри повозки не имеет никакого отношения к ветру.

Измученный вырвавшимися на свободу чувствами, Ши Мин почти сразу заснул, неловко сжавшись и обхватив себя руками. Вечерело, и свет внутри становился все более рассеянным, смягчая черты лица и скрадывая болезненную бледность кожи.

Ло Чжоу сидел неподвижно, расправив плечи, и со смутным беспокойством рассматривал плотно сомкнутые, подрагивающие ресницы, тонкий нос и резко выступающие скулы. Только раз он пришел в движение — ощутив влагу на лице, кончиками пальцев стер тонкую струйку крови из носа прежде, чем яркие капли изуродуют светлую ткань наряда.

Семнадцать лет назад никому не известный юноша появился в столице. В то время он обладал только симпатичным, но не самым приметным лицом, нежным голосом и слишком высоким для своего возраста ростом. Дворец из года в год привлекал сотни одаренных и праздных мечтателей, желающих взобраться повыше к трону и погрузиться с головой в сияющее марево яркой жизни. Тогдашний Ло Чжоу совсем не отличался от них внешне, но цели его были куда как серьезнее.

Цепкий, пусть и немного наивный, он перенимал чужие повадки и впитывал знания, сохраняя даже самые неважные на первый взгляд мелочи; все, что было при нем сказано, показано или обозначено намеком, нашло свое отражение в его памяти. И ни разу за эти годы он не открыл всю ту бесконечную ледяную ярость, которая бушевала внутри. Именно эта ярость держала его на плаву, не давая утонуть в самые темные дни, и именно она подсказала выход.

Ему хватило года, нескольких удачных знакомств и пары вовремя сказанных фраз, прежде чем он впервые ступил на изукрашенные мозаикой полы дворца. Долгое время он выжидал и присматривался, собирая крупицы, — в разговорах со слугами, которые всегда знают больше, чем им кажется, в случайно подсмотренных встречах и незаметных на первый взгляд признаках. К девятнадцати годам господин Ло прочно закрепился при дворе, даром что никто и предположить не мог, что он здесь делает. Небольшое количество таких неизвестно откуда взявшихся людей все-таки оседали вокруг трона, как муть в чистой воде, — чьи-то неудачливые отпрыски, тайные любовники или счастливчики, вовремя получившие благословение судьбы. Появления еще одного не заметил никто.

Ко времени решительных действий господин Ло уже несколько лет продавал информацию в три страны, кровно заинтересованные в том, чтобы получать новости как можно скорее, и никаких угрызений совести не испытывал.

Вскоре он занял пост Мастера пыток и начал разворачивать свою паутину.

Деньгами в обществе самых богатых людей столицы некого было удивлять, а вот новая должность показалась привлекательной. Мастер пыток — тот, кто первым узнаёт все секреты, тот, мимо кого не проходят никакие подозрения, с ним даже императору приходится считаться и говорить так открыто, насколько это возможно. Толкового, сдержанного, опытного мучителя, который сумеет задать правильные вопросы, получить на них ответы и сложить полную картинку, тронуть не посмел бы никто. Слава богам, спрашивать у Мастеров, где же они научились своему кровавому ремеслу, было дурным тоном.

Это уже была власть, определенный ее сорт, который Ло Чжоу небрежно вывернул для собственного удобства.

Понимая все плюсы и минусы своей внешности, господин Ло сделал все, чтобы превратиться в гипнотически-прекрасный ядовитый цветок, никем не принимаемый всерьез. Не слишком отчетливый привкус опасности и недоумение только подстегнули окружающих, заставляя все глубже погружаться в навязанную игру.

В то время при дворе ценились мужчины, похожие на старого императора: лишенные изящества грубоватые воины, рожденные в седле и не выпускающие меч из рук даже в собственной постели. Люди не приучены были опасаться чего-то иного, чего-то прекрасного и совершенно легкомысленного. Разве можно всерьез бояться бабочку, даже если пыльца на ее крылышках легко убьет с десяток врагов?

Страхи, обожание, влюбленность, желание, жадность — для каждого Мастер плел свою паутину, выбирая тонкие, но прочные материалы. Каждый, кто попадал в поле его зрения, получал не только плотный кокон, но и десяток ниточек, за которые можно было при необходимости подергать.

Появление нового маршала тоже не могло пройти мимо лисьих глаз и цепких пальцев господина Ло. Впервые лицом к лицу они встретились в неприметном борделе на окраине столицы, не самом популярном, а даже, пожалуй, самом скрытом и неприметном среди десятка подобных заведений. Несколько раз они виделись и прежде, но то были случайные пересечения на пирах, где знакомиться не было ни смысла, ни интереса.

Полускрытый тонкой газовой занавесью юноша казался хрупким подростком. Открытое тонкое лицо, большие угольно-черные глаза, удивленно выгнутые тонкие брови. Тем не менее под одеждой этого невысокого молодого господина уже появились первые кровавые отметины после серьезных ранений, а сам он медленно вливал в себя крепкий алкоголь, не морщась. Его окружали несколько юных, но потрепанных жизнью девушек — других тут не водилось, — и улыбки он им дарил довольно равнодушные.

На первый взгляд Ши Мин и вправду был легкой жертвой. Одинокий, не имеющий представления о царящих во дворце порядках, единственный ребенок в семье, он неизбежно должен был столкнуться с насмешками и невозможностью найти близких по духу людей. Склонить таких на свою сторону и вытянуть всю подноготную обычно бывает даже слишком просто, никакой интриги…

Первая неделя тем временем обернулась полным провалом — Ши Мин смотрел безучастно, никак не реагируя на дружеские беседы. На нечастых приемах и во время визитов во дворец Мастер оказывался рядом с Ши Мином, источая дружелюбие и даже не пытаясь отравить его ядом насмешки. По счастью, за последний год именно эта улыбчивая и самую каплю беспомощная маска приросла к его лицу крепче всего и дополнительных усилий не требовала.

Ши Мин равнодушно улыбался, кивал, отводил взгляд и мгновенно забывал о присутствии господина Ло. Ни разу он не заметил его первым и не признал их знакомство на людях.

Это было настолько дико и несправедливо, что Мастер всего за несколько дней прошел путь от недоумения до звенящего бешенства. После этого он отбросил все сложные тактики и пошел в лобовую атаку. Попытки проваливались раз за разом, к тому же Мастер пыток старался всегда соблюдать ту тонкую грань между явным присутствием и легким недостатком общения, даря людям чуть меньше того, чего бы им хотелось, поэтому попытки эти были разнесены по времени и казались чистейшим совпадением.

Странные отношения, в которых один ускользает водой сквозь пальцы, а второй не оставляет надежды его догнать, со временем переросли в бесконечные упражнения в остроумии. Похоже, терпение Ши Мина оказалось на исходе, да и сам Мастер больше не мог удерживать улыбку при виде его равнодушного лица. Позднее отношения запутались окончательно, и распутать их оказалось совершенно невозможно. Завидев друг друга, мужчины бросали все дела, вежливо раскланивались со своими спутниками и погружались в бурные воды взаимного унижения, пытаясь побольнее уколоть противника.

Полные улыбок и уничижительных реплик разговоры быстро привлекли внимание, и слухи о явной нелюбви двух таких разных и в целом весьма деликатных молодых мужчин оказались на слуху. Припомнив репутацию что молодого командующего, что Мастера пыток, люди единодушно решили, что дело в некой прекрасной незнакомке и соперничестве за ее сердце. Кто-то кого-то любил, но не срослось, и наверняка причиной были измены, а может, несчастливый любовный треугольник своими острыми гранями ранил обоих молодых господ — знать бы еще, кто же стал причиной такого раздора…

Господин Ло привык использовать людей для достижения своих целей, а в этих странных, но приносящих удовольствие пикировках толка не было. Он не смог приблизиться к главнокомандующему ближе, чем на расстояние язвительного шепота прямо в ухо, и этого было недостаточно.

Раздражение исчезло так давно, что никто и не помнил, что оно когда-то существовало, глухая неприязнь превратилась в принятие другого человека целиком и полностью, без условий, а острота бесед — в правила игры, которых по привычке продолжали придерживаться.

Мастер прекрасно разбирался в чужих чувствах, но только благодаря логике и наблюдательности — сам он не ощущал ни родства, ни влюбленности, ни ненависти. Холодный рассудок да редкие всплески столь же холодной злости долгие годы были единственными его спутниками.

Только с неподдающимся, ускользающим раз за разом главнокомандующим Мастер ощутил интерес, невольно погружаясь все глубже и глубже в связь, которой не понимал. С годами он признал, насколько был бестолков в юности, не сумев распознать одиночество и жажду души.

Изображать дружбу он так и не научился. Интуитивно чувствовал, что люди сразу увидят подвох, поймут его истинное равнодушие. Возможно, так оно и было, но равнодушие не распространялось на раздражающего маршала.

Даже сейчас он опасался называть связывающие их отношения как-то определенно. С его губ легко срывались любые слова и заверения, но внутри он так и не нашел названия, словно опасаясь, что стоит дать этому незнакомому чудовищу имя, и оно перестанет быть эфемерным.

Если все-таки признать, что никакой выгоды от спасения Ши Мина не было…

Тогда придется ответить самому себе: как же так вышло, что нацеленная на другого паутина и самого паука накрепко замотала в общий кокон?

Глава 36

Лишенный возможности видеть, Юкай все чаще погружался в странное оцепенение. Мир вокруг, казалось, остановился или полностью исчез, даже время замерло, сдвигаясь с места только с приходом мальчишки. Запах, голос, негромкие звуки, вкус еды, быстрые опасливые прикосновения к ранам остались единственным доказательством того, что сам Юкай все еще существовал. Стоило ребенку исчезнуть, и смутный образ начинал таять, стираясь из памяти.

Оставалась только пустота.

Реальность казалась слишком зыбкой без тоненьких ниточек чувств, за которые можно потянуть и пощупать, увидеть, вдохнуть запах. Стоит порвать эти нити, и безумие целиком захватит разум, заменит собой весь мир и больше не отпустит.

Юкай не хотел причинять мальчишке боль. Лишь одно правило всегда казалось ему верным — плати за добро добром, на зло ответь ударом. И пусть опасения ребенка были понятны, а за помощь его следовало бы поблагодарить, но слепое желание найти хоть кого-то виновного в этом вынужденном бездействии не давало покоя.

Цепи он простить не мог. Ржавая пыль, сухими и шершавыми следами остающаяся на натертом запястье, сводила с ума; само ощущение ловушки не давало рассуждать здраво. Благодарность и ненависть сплетались в узлы, заставляя до онемения сжимать кулаки. Драгоценное время уходило, пока он оставался под землей, совершенно беспомощный.

Два желания с одинаковой силой рвали его на части. Разумом Юкай понимал, что сейчас не сможет выбраться и уйти, и дело не в цепях, а в первую очередь в отсутствии сил. Их хватит на короткий рывок, но потом придется пешком добираться в столицу — вряд ли ему удастся еще и коня украсть. Долгий путь его тело просто не выдержит, и он снова свалится где-то по дороге, а судьба вряд ли пошлет еще одного спасителя.

Но время расползалось в пальцах, сочилось капля за каплей, оставляя после себя только сгущающееся предчувствие чего-то страшного. Чего-то, что он уже не успеет предотвратить, а может, уже сейчас не успел; чего-то настолько невообразимого, что вывернет его жизнь наизнанку, не оставив камня на камне.

Тело рвалось, не подчиняясь разуму: ногти в тысячный раз скребли по звеньям цепи, мышцы стягивало напряжением, боль в груди начинала полыхать с новой силой, а под веками плавали белые искры.

Какой неважной, незначительной мелочью кажется окружающий мир — солнечный свет, глубина неба, шорохи и голоса, — и с какой ноющей болью люди вынуждены вспоминать все это, очутившись взаперти.

Мальчишка появлялся нечасто, и запутавшийся Юкай не мог понять, через какие промежутки времени происходили визиты, — дни склеились в одну липкую массу, как разваренный рис. Словно утвердившись в каких-то своих предположениях, ребенок почти не говорил с ним, обходясь короткими просьбами, но обострившимся в темноте чутьем младший Дракон ощущал его тяжелый, ни на минуту не отпускающий взгляд.

Между седьмым и восьмым визитом Юкай понял, что начинает сходить с ума. Ненадолго провалившись в сон, он был разбужен собственным стоном. Неясные ускользающие образы оставили внутри ноющее чувство потери и смутную надежду. Вдруг показалось, что все это — очередное испытание судьбы, проверка на прочность, на то, выдержит ли хребет или треснет. И если уж ему удастся справиться, то это препятствие станет последним и окончательным и больше ничего страшного не произойдет.

Эта немая, ничем не подтвержденная надежда начала ломать его изнутри, прорываясь на волю.

Приближение мальчишки он почуял издали, напряженно прислушиваясь. Никаких посторонних звуков, только ощущение, что вот-вот ушей коснется тихий шорох шагов.

Юкай успел досчитать до восьми, и ребенок, двигавшийся почти бесшумно, спустился. Звук шагов всегда ускорялся в конце, будто мальчишка сбегал по наклонному тоннелю.

— Зачем ты тратишь на меня еду? — Молчать Юкай больше не мог. Любая ссора была лучше, чем пытка тишиной. — Зачем тебе столько проблем? Что ты хочешь от меня получить?

— Ничего? — с вопросительной интонацией отозвался мальчишка после недолгой заминки. Голос его звучал легко и дружелюбно, словно ни цепи, ни плен ничего не значили. — Мне ничего от тебя не нужно.

Тонкие пальцы сноровисто разматывали плотные повязки, легким нажатием на плечи заставляли тело приподниматься и опускаться обратно. Несмотря на субтильность, для своего возраста мальчик был довольно силен и быстр, а темнота не доставляла ему никаких проблем.

— Тогда ты вывел бы меня и бросил умирать. — Юкай против воли фыркнул. — Никто не спасает даром. Еще и такого, как я.

— Какого — такого? Большого и опасного? — с вызовом отозвался ребенок. — Ты глаза открыть не мог. О чем мне беспокоиться?

— О том, что я могу освободиться.

— Был бы поумнее, оставил бы тебя валяться в грязи! — с неожиданной злостью сорвался мальчишка и яростно дернул присохшую к ране ткань. Тихое дыхание сменилось напряженным сопением. — Вы тут все такие благородные, куда бы деться! Хоть подыхай у вас на глазах — никто не поможет, а то и добьют, чтоб пейзаж не портил!

Стоило ему выйти из себя, как тонкий голос зазвенел от сдерживаемых эмоций, а в речи замелькали незнакомые слова, на объяснение которых он время не тратил.

— Вы тут все как животные, — помолчав, вдруг продолжил говорить мальчишка, и Юкаю на мгновение показалось, что пленником в этом месте был не он один. — Я думал, ты другой. Выглядишь по-другому и наверняка издалека пришел, да и не мог я просто взять и пройти мимо, ты же под ноги мне выкатился, хрипел, изо рта кровь, стрел — как в ежике иголок! Подумал, дотащу или нет, ты же в два раза больше меня. Дотащил, не думая даже, а раз уж начал, так надо до конца идти, разве нет? А у меня из лекарств вода, тряпки и сон… А ты все равно не умер. Я думал, что ты другой, а потом понял, что сам без ножа никуда не выхожу. Выходит, теперь и я такой же, как вы. Сначала думаю о том, смогу ли убить, и только потом подхожу…

Звонкий голос оборвался на высокой ноте.

— Принеси мне свечу, — негромко попросил Юкай, дождавшись, пока стихнут судорожные вздохи. — Я с ума сойду в темноте.

А мне нельзя сходить с ума, у меня слишком много неоконченных дел.

— Свечу нельзя, — решительно отказал мальчишка и, судя по звукам, вытер нос рукавом. — Они дымят и пахнут. Камень принесу, у меня есть. На солнце подержу — сутки будет светить… Только лучше бы тебе меня не видеть.

— Почему?

Мальчишка только тяжело вздохнул.

Обещанный камень он все-таки принес — уже на следующий день, после очередной бесконечной темноты. Ночами Юкай считал самые длинные промежутки между визитами, хотя ничто не мешало мальчишке приходить как раз по ночам, пока никто не видит, а днем изображать…

Послушного сына? Ученика? Края дикие, наверняка вокруг крошечная деревня. Тем страннее встретить тут неглупого, отважного и образованного ребенка, пусть и знания его были отрывочными.

Раз уж он Юкая в подземелье притащил в одиночку и прячет от других, то и визиты свои наверняка скрывает.

Шаги в этот раз звучали торопливо. Тусклое зеленоватое свечение медленно просачивалось внутрь, обрисовывая круг входа. Даже этого слабого света оказалось достаточно, чтобы отвыкшие глаза заслезились, но Юкай и не думал о том, чтобы прикрыть веки, — слишком долгожданным был этот мертвенный свет.

Темная фигурка скользнула внутрь. Небольшой камень мальчишка сжимал в ладонях и нес перед собой. Лицо его было освещено ярче всего, но из-за подступающих слез Юкай не мог его разглядеть.

— Куда спешишь? Закрой глаза, — проворчал ребенок и сунул камень под рубашку. Теперь свет пробивался через нитки ветхой ткани.

Подумав пару секунд, мальчик стащил рубашку через голову вместе с камнем и приблизился к постели с тускло мерцающим свертком.

На первый взгляд ему было лет тринадцать-четырнадцать: угловатое тощее тело, торчащие ключицы и ребра, темная впадина живота. Подойдя поближе, он пристроил камень на край постели и опустился на пол.

Лицо было живым и выразительным, но особой красоты в нем пока не проглядывало. Оно было наброском, грубой наметкой того, каким станет в будущем этот странный ребенок.

Высокий лоб с широкими, прямыми светлыми бровями, выпуклые скулы и заостренный узкий подбородок. Нос с небольшой горбинкой и вздернутым кончиком, резкая линия тонкого рта — и огромные, в половину лица, светлые глаза с густыми ресницами. Кончики ресниц казались в неверном свете изумрудно-зелеными.

Спутанные мягкие пряди были кое-как обрезаны и должны были прикрывать уши до середины, но Юкай взглядом зацепился за какую-то странность и присмотрелся внимательнее.

Кончики волос, слегка завиваясь, торчали в разные стороны от висков, скрывая только гладкую кожу. Заметив пристальный взгляд, мальчишка верно истолковал его и фыркнул, закатив глаза. Лицо, пришедшее в движение все разом — приподнятые брови, сморщившийся нос, скривившиеся губы, — заворожило отвыкшего полагаться на зрение Юкая.

Пряди волос на макушке зашевелились едва заметно, а в следующую секунду прочно прижатые к голове уши встали торчком. Огромные, похожие на кошачьи, но более широкие у основания, они непрерывно двигались, придавая мальчишке настороженный и вместе с тем немного глупый вид.

— Так и знал, что уши тебя заинтересуют больше, чем весь я, — язвительно пробормотал ребенок. Правое ухо немедленно повернулось боком, а левое немного опустилось. — Котом и зови. А если сам собираешься представляться, то лучше сократи свое имя. А то назову еще как-нибудь не так…

Глава 37

Несколько часов пути привели словно на другой конец света. Повозка скользила по утоптанному снегу, едва не теряя равновесие на крутых поворотах. Широкая дорога побелела внезапно — сначала только мелкие островки снега мелькали по обе стороны прощальными подарками отступающей зимы, а потом путники добрались до тех мест, куда тепло еще не заглядывало.

Морозная пыль висела в воздухе, мерцая в солнечных лучах. При взгляде на плотный наст и синеватые тени на нетронутой слепящей белизне весна казалась чем-то далеким и ненастоящим.

Судьба еще ни разу не заносила бывшего маршала по эту сторону моря. Никакого интереса для императорского двора заснеженные окраины мира не представляли, да и большого флота у Лойцзы не было. После войны редкие торговцы, имеющие достаточно крепкие корабли, все-таки пересекали холодные воды, но ни о каких регулярных морских путешествиях или крепких торговых отношениях говорить пока не приходилось.

Однако господин Ло явно не впервые бывал в этих краях.

О том, куда же Мастер держал путь, стало понятно только на въезде в город. Каменные серые стены казались продолжением свинцового неба, ровные широкие улицы занесло снегом — колеса повозки вязли в рыхлой белизне. Город раскинулся в предгорье, почти лишенном растительности, и казался неживым и холодным, как склеп. Люди попадались нечасто — высокие, плечистые, одетые в меха; на первый взгляд было сложно отличить мужчин от женщин.

Скрипнув колесами, повозка остановилась напротив массивного крыльца. Широкие каменные ступени были вычищены и заботливо присыпаны песком.

В приоткрытую дверь потянуло таким лютым сухим холодом, что господин Ло отдернул руку, дав дверце захлопнуться.

— Погода в это время года не самая приятная, но и в ней можно найти свои плюсы, — светским тоном объяснил он и поежился. — Придется бежать очень быстро.

С сомнением осмотрев свой тонкий наряд и не самый теплый плащ, Мастер первым выбрался из повозки. Ши Мин, пряча ладони в рукавах, выскользнул вслед за ним. Насколько же стремительным и непродуманным был их побег из столицы? Не верилось, что известный трепетным отношением к своему внешнему виду господин Ло не озаботился бы подходящим гардеробом, знай он наверняка, куда им придется ехать.

Хотя с этого ветреного господина станется и на плоту море переплыть, если ему это развлечение внезапно покажется увлекательным.

Холод здесь оказался совсем не таким, как на корабле. Там влажный вкрадчивый воздух заворачивал тело в ледяное одеяло, просачиваясь под самые толстые одежды и даже под кожу, пробирая до самых костей, здесь же было так холодно, что спустя секунду тело перестало это ощущать. Дыхание перехватило, а лицо превратилось в неподвижную маску.

Снег скрипел под подошвами сапог, а пальцы занемели в ту же секунду, когда Ши Мин спустил ногу со ступеньки. Завернутый по самые уши Мастер Ло, немного растеряв свое изящество, быстро семенил впереди.

Взлетев по ступенькам, он толкнул массивную деревянную дверь, не утруждая себя стуком.

Изнутри потянуло теплом, насыщенным сладким ароматом. Ло Чжоу посторонился, пропуская спутника вперед.

За дверью была небольшая комнатка, совершенно пустая. В противоположной стене, в глубокой нише, пряталась еще одна дверь — больше, но тоньше, украшенная причудливой резьбой. В темных, отполированных до блеска узорах угадывались выпуклые гроздья винограда и ветки с узкими листьями, вырезанными с редким тщанием от ножки до последней зазубрины на краешке. Ближе к углам притаились четыре крупные птицы с хохолками и длинными изогнутыми хвостами.

— Две двери и комната не дают холоду проникать внутрь, — пояснил Мастер, хотя Ши Мин не задавал вопросов и вокруг смотрел без интереса. Короткая встряска холодом закончилась, и в тепле разум вновь погружался в равнодушное оцепенение.

Потирая покрасневшие ладони — ногти приняли мертвенный синеватый оттенок, — Мастер распахнул следующую дверь.

Ши Мин шагнул следом, с неудовольствием замечая на темном полу осыпающийся со своих подошв песок. До ушей его донеслась негромкая, непривычная музыка: тягучая, волнующая, она прекрасно подошла бы куда более жаркому и солнечному месту.

Подняв голову, он наконец осмотрелся. Глаза, еще недавно почти ослепленные белизной снегов, медленно привыкали к полумраку.

Большая комната, разделенная тонкими перегородками, а кое-где и полосами мерно колышущейся ткани, была полна людей. Немолодой господин в халате с длинной кудрявой светлой бородой возлежал на подушках, разложенных прямо на полу, рядом с ним сидела хрупкая девушка. Сотни тоненьких цепочек, покрывающих ее тело вместо одежды, мягко мерцали и двигались в едином ритме, когда девушка, едва касаясь, нежно перебирала струны какого-то незнакомого музыкального инструмента. В углу за низким столом компания из шестерых молодых мужчин передавала с рук на руки хихикающую барышню в длинном платье. При каждом движении составленная из узких лоскутков юбка расходилась, открывая длинные ноги и широкий золотой браслет на щиколотке красавицы. Несколько свечей и с десяток исходящих теплом и сладковатым дымком жаровен неровными пятнами освещали происходящее в зале, пеленой теней скрывая углы. Впрочем, шорохи и шепотки ясно говорили о том, что и углы были заняты.

Не сдержавшись, Ши Мин тихонько фыркнул.

Ло Чжоу, на ходу расстегивая плащ, через плечо покосился на спутника. Глаза его отражали неяркие красноватые блики жаровен.

— Ты же не думал, что я приведу тебя в приличное место? — тягуче проговорил Мастер; слова скатывались медленно, как капли меда, наслаивались одно на другое. Лукавый прищур лисьих глаз превратился в откровенно вызывающий.

Выскользнув из расстегнутого плаща — тот стек куда-то на пол как сброшенная змеиная кожа, — господин Ло перешагнул темную ткань и уверенно двинулся вглубь зала. Тонкая пелена занавесей колыхалась вокруг него, только чудом не касаясь углей в жаровне.

Это место подходило Ло Чжоу куда лучше дворцовых покоев. Словно рыба, которая наконец нырнула на глубину, он ощущался здесь своим, последним кусочком замысловатой мозаики.

Когда-то в подобном, только куда более нищем заведении много лет назад Ши Мин и увидел господина Ло. Конечно, они встречались и раньше, но нарочито изнеженный и кокетливый мужчина ни разу не привлек его внимания, а там, между узким помостом и потертым деревянным столом, Ши Мин впервые действительно приметил его и долго не мог отвести взгляда.

Раздражающе-яркий синий наряд его в полумраке стал глубже и благороднее, оттеняя обсидиановый шелк волос. Глаза казались наполненными тьмой, а кожа была слишком бледной, вызывающе-белой.

В памяти Ши Мина почти не сохранилось мелких деталей, но общее впечатление осталось. Мастер словно впитывал в себя чужое нескромное внимание, жадные взгляды, всю расползающуюся в воздухе ауру неприкрытого вожделения и чувственности. Тонкие пальцы украдкой, едва заметно поглаживали бок большой, оплетенной соломой бутылки. Желания без прикрас, лишенные оков морали, стыда и даже чувств, — это странное описание подошло бы что борделю, что господину Ло. Тьма, которая не скрывает своей глубины и манит вниз, вкрадчивым шепотом уговаривает попробовать, рискнуть, нырнуть на самое дно, обещая, что всплывать тебе уже не захочется.

Несмотря на кажущуюся открытость и дружелюбие, подсесть к Ло Чжоу не пытался никто.

Засмотревшись, словно на редкую картину, Ши Мин едва не упустил момент, когда господин Ло посмотрел на него и, избегая столкновения взглядов, поспешно отвел глаза. Какой-то высокий господин как раз поднимался по лестнице, и маршал сосредоточился на его широкой спине.

Что в те годы, что сейчас Мастер оставался лишь наполовину на свету, тогда как другая его половина пряталась в тенях и подчинялась совсем иным правилам жизни, о которых Ши Мин ничего не знал или знать не хотел. Со временем эта двойственность натуры стала казаться Ши Мину даже не особенностью, а единственно верным описанием Мастера: два человека, живущие в одном теле, но оба неизменно-серые, как дворовый пропыленный кот. Что на солнечном свете, что во тьме выглядят одинаково, и не понять, какого из них тебе показали и что за шерсть прячется под толстым слоем пегой пыли.

Жизнь словно завернулась петлей, оказавшись в том давнем бестревожном вечере, и не разобрать, были ли все последующие годы правдой или просто видением. Тогда Ши Мин так и не приблизился к ветреному господину, скучавшему в одиночестве, а после и вовсе решил не иметь с ним никаких дел. Сейчас же…

Если сейчас догнать Ло Чжоу, то удастся ли так же легко догнать самого себя, запутавшегося когда-то давным-давно в хитросплетениях интриг и обязательств?

Сладковатый туман продолжал щекотать ноздри, и мозг Ши Мина блаженно опустел. Он едва поспевал за вроде и неторопливо, но на деле очень быстро двигавшимся Мастером.

Тот пересек зал и скрылся за расписной перегородкой, снова оглянувшись через плечо.

За перегородкой была еще одна комната, потом узкая лестница, длинный коридор и еще одна лестница… Ши Мин сосредоточился только на одной цели — не потерять господина Ло в этом странном месте. Уже не имело значения, зачем он преследует знакомую высокую фигуру, с непревзойденным изяществом ускользающую снова и снова.

Дурман понемногу сходил, оставляя после себя легкую тошноту и странное чувство облегчения.

Глава 38

Окончательно потеряв из виду своего ветреного спутника, Ши Мин замер посреди коридора. Он никак не мог разобраться, идти ли дальше или свернуть в боковое ответвление, но решил, что только зря потратит время. Быстро свернув за угол, он налетел на чье-то массивное тело и отшатнулся, теряя равновесие. Человек был выше на голову и шел навстречу, и не до конца восстановившегося после ранения Ши Мина от столкновения едва не отбросило к противоположной стене.

Крепкие руки ухватили его за плечи, помогая остаться на ногах. Ши Мин взглядом уперся в роскошную женскую грудь, стянутую непривычного кроя рубашкой, и медленно поднял взгляд.

Незнакомка была величественна и по-своему прекрасна. Уложенные вокруг головы светлые, чуть тронутые сединой косы сияли золотом, широкое лицо с крупным носом и большими, удивленно распахнутыми голубыми глазами источало силу и уверенность. Женщина приподняла густую бровь, разжала пальцы и заговорила низким грудным голосом. В речи ее слышался вопрос, но язык был совершенно незнаком.

Ши Мин отступил на шаг, неосознанно хмурясь. Привычка требовала поприветствовать женщину так, как полагается, но откуда ему знать о местных обычаях? Иные неверно истолкованные жесты и до войн доводили…

— Ну какой же он кролик? — из-за спины женщины раздался голос Ло Чжоу, лениво растягивающего слова. — Крайне невежливо обсуждать присутствующего здесь человека на языке, которого он не знает.

— Кролик и есть, — проговорила женщина, не сводя глаз с Ши Мина. — У нас тут таких не найдешь, хрупких. Эй, господин, не хочешь подзаработать?

— Уна!.. — вздохнул Мастер, выплывая из-за спины женщины. Несмотря на поразительную разницу между ними, светловолосая госпожа мгновенно отступила в сторону, словно опасаясь соприкоснуться даже с краем одежд господина Ло. Тот покосился на нее неодобрительно и провел Ши Мина в комнату.

— О работе вы будете говорить тогда, когда мой друг захочет об этом говорить, — наставительно продолжил он, подводя своего спутника к глубокому креслу. Отеческая забота была настолько несвойственна натуре господина Ло, что Ши Мин даже не попытался вырваться, послушно устроившись на мягком сиденье.

Женщина вошла следом.

Дурман наконец развеялся без следа, и Ши Мин огляделся. Темная и спокойная комната, сплошь отделанная драгоценными породами дерева, была сдержанной и по-деловому уютной. Пол скрывал пушистый ковер с длинным ворсом, у одной стены стоял тяжелый стол, две другие заняли полки с многочисленными книгами. В середине комнаты ютился небольшой переносной столик, уставленный тарелками и сосудами, его окружали два глубоких кресла и обтянутая светлым шелком лежанка. Эти предметы мебели стояли немного не к месту, будто перенесены сюда были только ради гостей.

Мастер Ло опустился на лежанку, оперся на подушки и подцепил из блюдца горсть орешков.

— Госпожа Уна, несмотря на внешность прекрасной северной воительницы, женщина весьма деловая и умная, — заговорил он и положил в рот орешек. — Поэтому первым делом мы и направились сюда.

Светловолосая госпожа тяжело вздохнула и прошла к столу. Двигалась она немного резко, но очень грациозно — вся ее фигура, казалось, наполнена спящей до времени силой, которая отчетливо читалась в каждом жесте. Тяжелая кожаная юбка слабо колыхалась в такт шагам. Отгородившись от гостей массивным столом, она опустилась в кресло и подперла голову рукой, глядя на господина Ло как на любимое, но непутевое дитя.

— После того как помогу тебе устроиться, я вернусь в столицу. — Мастер повел плечами, словно одежда вдруг стала ему тесна, и в упор посмотрел на Ши Мина. Глаза его вмиг растеряли всю кошачью леность, став холодными и внимательными. Уна, едва заслышав перемены в тоне Ло Чжоу, подобралась. — Ты ведь и сам понимаешь, что это будет самым разумным выходом.

Ши Мин коротко кивнул. Страдающий по причине душевных терзаний Мастер какое-то время мог не показываться на публике, но его пропажа вызвала бы нешуточные проблемы. Несмотря на то что возвращаться назад Ши Мин не собирался, вся жизнь господина Ло была сосредоточена именно в столице.

И какими бы мыслями ни утешали себя остальные министры, город последние несколько лет принадлежал только одному человеку. Было бы крайне наивным рассчитывать, что Мастер выпустит свою игрушку из рук и останется здесь вместе с ним.

— Я, конечно, имею полное право держать траур по своему дорогому другу, но не дольше месяца. Через Уну мы можем обмениваться письмами, пусть и не очень частыми, — снова погрузившись в задумчивость, Ло Чжоу обмахнулся веером. — Доверять ей не стоит, впрочем; доверие — само по себе весьма опасная вещь. Но она заслуживает чуть меньшей доли недоверия, чем любой другой человек по эту сторону моря. Впрочем, обо всем этом позже.

— Господин, — негромко обратилась Уна, глядя на Мастера с затаенной надеждой. — Надолго ли вы приехали? А то после ваших визитов у меня дела идут не очень.

Ши Мин переводил взгляд с женщины на Ло Чжоу, который улегся на кушетке со столь основательным и счастливым видом, будто наконец домой вернулся из дальнего странствия. Было очевидно, что этих людей связывало давнее знакомство, а сам господин Ло частенько наведывается на эту заснеженную землю, но самому Ши Мину обо всем этом ничего не было известно.

Да и существует ли вообще на свете человек, способный с уверенностью заявить, что знает все грани изменчивой личности Мастера и все тайны, которые он хранит?

— Разве я виноват в том, что ваши прекрасные девы недостойны даже пыль с моей обуви стряхивать? — лукаво улыбнулся господин Ло, едва заметно склонил голову и послал в сторону собеседницы долгий тягучий взгляд из-под длинных черных ресниц.

Ши Мину показалось, что в комнате стало чуть жарче. Отбросив попытки выудить из собственной памяти хоть какие-то следы, способные объяснить происходящее, он откинулся на спинку кресла и просто наслаждался разворачивающейся драматической постановкой.

В одном господину Ло никогда нельзя было отказать — рядом с ним жизнь могла быть какой угодно, но только не скучной.

Мастер тем временем разливал мед своих речей так густо, что светловолосая госпожа уже не скрывала улыбки.

— Могу ли я рассчитывать на скромную финансовую помощь и немного теплой одежды? — перешел Мастер Ло на сугубо деловой тон.

Уна едва заметно сморщилась, но потом расслабленно кивнула.

— А на покупку целого сундука прекраснейших украшений?

Женщина возвела очи к потолку и тоскливо вздохнула.

— Каждый раз — каждый раз! — когда боги приносят этого человека на мой порог, — ни к кому не обращаясь, проговорила она, по-прежнему глядя вверх, — оказывается, что по дороге он обчистил весь корабль. Еще немного — и даже пираты откажутся ходить у наших берегов. Господин Ло, у вас совесть есть?

— У меня есть прекрасный жемчуг, — начал перечислять Мастер. Сложив веер, он неторопливыми движениями кисти вращал им в воздухе, припоминая весь список сокровищ. — Нефритовые подвески. Перламутр…

— А совести нет, — сурово закончила госпожа за него и потерла переносицу.

— От нее совсем нет толка, а бесполезными вещами я не располагаю, — легко согласился господин Ло.

Женщина несколько секунд сверлила безмятежного Мастера ледяными голубыми глазами, после чего поднялась и шагнула к двери, но остановилась посреди комнаты в нерешительности.

— Наведайтесь к очагу, — проговорила она, наделяя последнее слово каким-то скрытым смыслом.

Мастер в немом вопросе приподнял брови. Остатки легкомыслия сползли с его лица.

— Он пока горит, но остальные очаги гаснут один за другим. — Уна взмахнула рукой и устало потерла висок. — Может, вам удастся разобраться?

— Я посмотрю сам, — с нажимом отозвался Мастер. Взгляд его стал ледяным и цепким, а в словах прозвучал приказ.

Уна склонила голову в подобии легкого поклона и быстро вышла за дверь.

— Очаг?

— Не забивай голову, — отмахнулся Мастер рассеянно. — Местные сказки, ничего интересного.

Ши Мин покосился на напряженную фигуру, но ничего не сказал. Даже если Мастер врет — а он ведь врет, небрежно и без должного старания, — уличать его в этом не стоит. Вместо честного ответа Ши Мину достанется только ворох еще более яркой шуршащей лжи, грудой шелка скрывающей истинное положение дел.

В отсутствие хозяйки комната вдруг показалась опустевшей и нежилой.

Вернулась Уна очень быстро. В руках ее покачивались два длинных плаща мехом наружу: один огненный-рыжий, второй черный с проседью.

— Завтра пришлю кого-нибудь за своими сундуками, — со вздохом она опустила меха в свободное кресло. — А теперь уезжай, будь добр. А то внизу тебя уже многие успели заметить.

Гибким движением поднявшись на ноги, господин Ло закутался в рыжий мех и прикрыл глаза. Ши Мин подхватил второй плащ, не решаясь надеть, — даже сейчас он ясно видел, что тяжелые меха не придутся ему по размеру и будут путаться под ногами. Однако господин Ло, не желая больше терять времени, первым направился к выходу.

— Ты привез его выздоравливать от разбитого сердца? — негромкие слова Уны догнали их уже в коридоре. Говорила она без жалости, но со странным чувством сопричастности. Ши Мин прикрыл глаза и криво усмехнулся. Неужели все настолько явно написано у него на лице? И скольких еще треснувших от невзгод людей Мастер привозил сюда?

Ло Чжоу замер на мгновение.

— Мужчины не бегут от разбитого сердца, — после паузы отозвался он. — Только от жизни, которая рассыпалась в пыль.

Глава 39

Нет ничего страшнее для живого ума, чем неопределенность. Фантазии уводят все дальше и дальше, показывают все больше развилок, и каждый путь заканчивается чем-то пугающим.

Едва освещенная нора с низким сводом в зеленоватом свете казалась частью нижнего мира, подвластного демонам. Несколько широких досок поверх камней, цепь, грубо вырубленный пень вместо стола да яма в углу. Некуда смотреть, негде скрыться.

Никогда не искавший чужого общества Юкай, запертый под землей и придавленный тяжелым грузом собственных мыслей, впервые ощутил полное одиночество. Он не пытался разобраться в причинах странных желаний и только думал о том, что хочет говорить: не с наставником или братом, а просто говорить — неважно с кем и о чем. Слова разбивали окружающую стену, служили напоминанием о том, что он не сдался, что все еще жив и медленно, но верно поправляется.

Только произносить эти слова доводилось очень уж редко — или во время коротких бессмысленных бесед с ушастым мальчишкой, или совсем бесполезных разговоров с самим собой.

Раны понемногу затягивались, вызывая невыносимый зуд. Мальчик, поначалу молчавший с видом крайне недружелюбным, все-таки не смог справиться с заложенной где-то в глубине жаждой опекать и заботиться и понемногу оттаивал. Настороженный, он чурался взглядов, пытаясь укрыться даже от неверного зеленоватого света камня, но каждый день уносил самодельный светильник на солнце и возвращал обратно. Ему больше была привычна темнота, но он пытался сделать пребывание Юкая внизу как можно более удобным.

Глядя на тоненькую фигурку с тревожно вздернутыми ушами, Юкай испытывал смешанные чувства. Удивительным стало понимание, что ребенок без имени совсем не боится смерти, но страшится показаться на глаза.

Неодобрения ли он опасался или просто казался самому себе чудовищем, причудой природы? Лишенный других занятий, Юкай невольно наблюдал за мальчишкой, подмечая все больше странностей.

Ребенок был гибок, ловок и быстр, но все эти умения существовали будто отдельно от него — иногда он слишком быстро начинал движение и мог расплескать воду, которую нес, или, наоборот, с удивленно округлившимися глазами смотрел, как падает ложка, не делая никаких попыток ее поймать. Воду он наливал и подносил не глядя, далеко отставляя кружку, словно на дне ее притаился опасный монстр.

Речь его была странной. Небрежная, грязная, обильно разбавленная странными звуками, повторениями и вопросами, в которых не было никакого смысла. Одни слова он проговаривал слишком быстро, проглатывая окончания, другие тянул долго, мягко перекатывая гласные, а иногда и вовсе искажал произношение до неузнаваемости, и оставалось только догадываться, о чем идет речь.

Мальчик не только не знал, как правильно говорить, но и о манерах имел самое смутное представление. Несмотря на происхождение, Юкай сам был не слишком щепетилен в соблюдении бесконечных правил, но ему и в голову бы не пришло так запросто говорить с человеком намного сильнее и опаснее себя — словно с ближайшим другом, не проявляя ни малейшего уважения.

Однажды Кот все-таки сказал свое имя — видно, настороженность понемногу уступала место доверию. Юкай попытался повторить его, ощущая, как непривычные звуки никак не укладываются вместе и мгновенно забываются, и мальчик впервые расхохотался в голос, откинув голову и обнажая нежную шею. В эту секунду с ним можно было сделать что угодно, и младшему Дракону впервые подумалось, насколько этот ребенок был безрассуден и беззащитен.

— Лучше продолжай звать Котом, — предложил мальчишка. Глаза, повлажневшие от смеха, отражали зеленые блики. — А то у тебя что-то жуткое выходит.

Чем дольше Кот находился рядом, тем больше запутывался Юкай. Внутри хрупкого тела было столько сострадания и заботы, запросто раздаваемых кому попало, что даже страшно становилось. Разве можно так растрачиваться на постороннего человека?

Мальчишка существовал только в двух состояниях — он или верил, или нет. После того как им удалось хоть немного объясниться, ребенок перешел от недоверия к полной открытости, словно теперь не сомневался в собственной безопасности. Он снял цепь с ноги Юкая, оставив прикованной только правую руку, и продолжал неловко извиняться за это. Кто обвинил бы одинокого ребенка в мерах предосторожности? Если Коту казалось, что цепь поможет удержать Юкая, если тому вдруг в голову взбредет причинить вред, то пусть будет так. Только вот мальчик всем своим поведением опровергал эту догадку. Оковы скорее выглядели попыткой удержать самого Юкая от необдуманного побега.

Теперь Кот спокойно взбирался на дощатую постель, нимало не стесняясь такой близости, которая самого Дракона изрядно раздражала. О своем прошлом мальчик говорить отказывался наотрез, разом смурнел и отводил глаза, но по бесконечным обмолвкам можно было понять, что здесь он живет не больше полугода.

— Тут такая зима, вообще ужас! — вдохновенно рассказывал Кот, обняв руками худые коленки. Он сидел так близко, что Юкай мог просто протянуть руку и коснуться спутанных пушистых волос. — Они же тут ничего не выращивают, бродят по лесу, охотятся — и все, даже рыбу не ловят, вода им не нравится, идиоты! Запасов никаких, одежда вся старая, забьются по норам и дрожат. Я и сам рыбу не очень хорошо ловить умею, но тут озеро рядом, там теплые ключи, я залезаю и — р-р-раз! — голыми руками, представляешь? А остальные крик подняли…

Вспомнив о чем-то неприятном, Кот прикусил губу, разом растеряв свое воодушевление. Мрачно поежившись, он потер плечи.

— Никто не знает, что я здесь? Ты что, живешь один?

— А с кем я должен жить? — с удивлением отозвался Кот. — Думаешь, мне лет десять?

— Двенадцать? — неуверенно предположил Юкай.

— Девятнадцать! — совершенно по-детски взорвался собеседник и сердито засопел в ответ на недоверчивую усмешку, но тут же остыл: — Мне неловко как-то из-за цепей, но ты же должен меня понять. Я вообще не представлял, чего от тебя ожидать, да и сейчас не представляю.

— Можно было сразу все объяснить, — перебил Юкай. — Я не стал бы ввязываться в бой с неизвестным противником, едва стоя на ногах.

— Ага, ага… — В голосе мальчишки послышалось сомнение. — А на меня ты от спокойствия великого напал, не иначе?

— С высоты девятнадцати лет мои поступки наверняка кажутся глупыми, — скучно отозвался Юкай.

Кот громко фыркнул, но продолжать тему возраста не стал, только вздохнул тяжело и улегся рядом. Помолчав немного, он словно смирился с принятым решением и заговорил сухо и скупо:

— Я тут живу один. Деревня чуть дальше, сюда никто не ходит — придется лезть через ручей, а он ледяной. Народу немного, но живым не выпустят. Выходить тоже нельзя, учуют сразу. Поэтому будь добр, посиди спокойно еще хотя бы неделю, а потом я тебя выведу потихоньку, хорошо? Нет, тут больше никого нет, кроме тебя, как бы я двоих приволок? И уходить будешь с завязанными глазами, понял? И не пытайся снова на меня напасть. Тем более тебя все равно уже неделю как похоронили, даже до нас слухи дошли: траур на всю страну, или как там оно тут называется? Империя? Мы живем очень замкнуто, я еще не во всем разобрался.

Слова мальчишки заставили Юкая задуматься. Если в империи траур, значит, кого-то похоронили вместо него? Если брат своими руками создал этот капкан и позволил ему захлопнуться, то он должен знать, что Юкай исчез и может быть жив до сих пор. Он будет ждать любых вестей, чтобы снова действовать.

Если же нападение было делом рук кого-то другого…

— Не помню в этих местах никаких поселений, — проворчал Юкай. Пусть в политике он не был силен, но поездил достаточно и знал, с каким тщанием составляются карты: путь для встречи с принцессой выбирался по самым глухим местам.

Кот фыркнул и почесал переносицу.

— Так потому ты о нем и не знаешь, что оно скрытое, — обстоятельно объяснил он и прищурился. — Нет, я тебе не скажу, как его найти. И глаза завяжу, помнишь? Я видел, как ты на меня смотрел!

Юкай молча вздернул бровь.

— Как будто никогда такого не видел, — Кот передернул плечами и пальцем ткнул в пушистое ухо. — Если бы похожих на меня людей было достаточно, ты бы так не пялился. А раз таких за пределами деревни мало или вовсе нет, то лучше туда и не выходить. Как-то не хочется мне до конца дней своих сидеть в клетке или еще что похуже.

Сердце тоскливо сжалось. Если Цзыян думает, что похоронил его… Каково ему сейчас? Юкаю даже представлять не хотелось, сколько боли сейчас кипит в душе брата, не давая рассуждать здраво. Только бы эта боль не вылилась во вред Ши Мину…

Бывшего маршала могли поймать и заключить под стражу. Могли увезти заговорщики — Ши Мин стал бы бесценным источником информации.

Только в то, что наставник мог погибнуть, Юкай не верил и верить не желал. Раз даже он со своими ранами умудрился остаться в живых, то вполне здоровый Ши Мин тем более должен был выжить.

Единственный раз Юкая с головой затопили пугающие мысли. В темноте под веками мерещился прощальный взгляд и тонкий силуэт в огромном плаще не по размеру, теряющийся в тенях; от этих воспоминаний хотелось свернуться в глухой комок боли и выть по-звериному. Кот будто почуял это и в тот день приходил несколько раз, неловко топтался возле Юкая и молчал, кусая губы. Только в последнее посещение устроился совсем близко, на холодном земляном полу, и уложил пушистую голову на едва укрытые тканью доски, ушами касаясь скованного запястья.

— Он найдется, — пробормотал Кот и тихонько вздохнул. От теплого и щекотного прикосновения по руке Юкая волной пробежали мурашки, и в голове будто посветлело немного. — Чуть-чуть подожди. Скоро встанешь на ноги и пойдешь его искать. Я же обещал, помнишь?

Нет никаких причин верить в худшее, напомнил себе Юкай и с силой зажмурился, прогоняя пугающие видения. Цзыян даже в припадке ярости и боли не станет вредить человеку, которому так долго доверял, а для поднявших восстание Ши Мин остается последним ключиком, потому что Юкая они упустили.

Глава 40

Солнце здесь скрывалось рано. Поднимаясь, оно проходило по невысокой дуге над горизонтом, к полудню достигало наивысшей точки и скатывалось вниз, напоследок окрашивая снега в теплый розовый оттенок.

Короткие дни давали много света, но гасли слишком рано.

Несмотря на густой мех плаща, размеры которого позволяли укрыться с головой, Ши Мин продолжал мерзнуть. Длинные черные с проседью ворсинки щекотали нос, невесомо касались щек, но с этим холодом никаким мехам не дано было справиться.

— Сначала наведаемся в одно интересное место, — заговорил Мастер; пар длинной лентой повис в воздухе и растворился в морозном мерцании. — Я никогда не бывал там в сопровождении.

Холод раскрасил его фарфоровую кожу ярким румянцем, а черные глаза на свету оказались карими, с узким зеленоватым ободком вокруг зрачка. Безжалостная северная зима превратила Мастера из совершенной картины в обычного человека со снежинками на ресницах, и эта перемена завораживала.

Будто прежняя личность его не смогла покинуть дворец и осталась висеть бессмысленной серой тряпкой где-то на воротах, или в длинных коридорах, или на двери покоев.

Ши Мин старался не отставать. Ноги вязли в снегу, глаза слезились от яркой белизны, а город вокруг казался нелепым и ненастоящим, будто вырезанным из бумаги для детского праздника. Даже спешащие по своим делам люди не могли развеять этого ощущения неестественности.

— На картах этот заснеженный остров именуется Гамен, но не вздумай произнести это название при местных, — на ходу вещал Мастер, украдкой растирая нос. Огненный плащ скользил по снегу лисьим хвостом. — Он называется Гаманн, вотчина Ледяного карлика, и ни в какой другой стране ты не найдешь более воинственного и добродушного народа. Если вчера тебе в драке пытались проломить череп, то сегодня об этом уже не вспомнят и поведут в ближайший кабак выпить за знакомство. И не думай, что я говорю только о мужчинах! Женщины тут вольны сами свою судьбу выбирать и топором орудуют ничуть не хуже братьев и отцов…

На Мастера никто не обращал внимания, хотя более кричащей и яркой фигуры на этих серо-белых улицах не нашлось бы. С опозданием Ши Мин вспомнил его разговор с Уной: видимо, для этой страны министр Лойцзы вовсе не был незнакомцем.

Всего лишь еще один секрет в шкатулке, еще одно, десятое по счету, тайное дно.

Обогнув каменную громаду борделя, Мастер нырнул в узкий переулок и на ходу обернулся через плечо.

— Тут почти не верят в богов, только в одного. — Тон его стал немного скучающим. — Сильны, но тоже никак не могут научиться жить без присмотра сверху… Все люди одинаковы, несмотря на оттенок кожи и количество теплой одежды. Нам сюда.

Крошечная, совсем уж неказистая дверь пряталась в глухом проулке: даже Ши Мину пришлось согнуться, чтобы пройти в нее. Мастер же с глубоким вздохом сложился едва ли не пополам, боком втискиваясь в проем вместе со складками огненного меха.

— Это вообще не мое дело, — проворчал он, нетерпеливо подталкивая Ши Мина. Коридор за дверью коридором мог считаться только в самом начале, где обложенные камнями стены казались почти ровными и ярко освещались факелами. — Возьми один, вниз никто больше не осмеливается спуститься.

Вытянув факел из металлического кольца, Ши Мин с подозрением всмотрелся во мглу впереди. Каменная кладка уступала место камню природному, обтесанному грубо, будто громадным топором.

— Там еще холоднее, — мрачно заметил Мастер и подхватил следующий факел. Отблески рыжеватого пламени заплясали на тонких пальцах и синеватых от холода ногтях. — Город стоит над пещерами, и я стараюсь не думать, кто соединил эти пещеры с коридором. Говорят, на этом месте раньше был еле прикрытый булыжником лаз, в который едва могли забраться дети…

Голос эхом отдавался под каменными сводами. Холод просачивался даже под мех, и пальцы Ши Мина подрагивали. Факел трясся, разбрасывая огненные искры и вытягивая танцующие тени вдоль стен.

Мастер пролез вперед, с шорохом задевая камень меховыми полами плаща. Он замолчал — эхо искажало его голос и уносило вниз, превращая в глухой рев, и от этого звука мороз пробирал не только снаружи, по коже, но и внутри.

«Почти как тогда, в пустыне», — подумал Ши Мин и покосился на покрытые белой изморозью стены. Только вместо жара — безумный холод, а позади больше ничего не осталось.

И спасать теперь некого.

Мастер подхватил длинный подол плаща и набросил его на правую руку, левой продолжая удерживать факел.

— Наверняка тебе очень интересно, куда и зачем мы идем, — снова заговорил он, но в тихом голосе теперь звучала легкая насмешка. Ши Мин не сдержался и тоже усмехнулся.

— Мне нет никакого дела до того, куда мы идем, — ровно ответил он и едва не оступился, запутавшись в мехах. Любопытства в нем осталось едва ли на каплю, но и эта капля казалась неуместной.

Разве можно после его смерти думать, радоваться, смотреть вперед?

Разве можно теперь вообще жить?

— Всегда ценил твое жизнелюбие и умение поддержать разговор, — проворчал Мастер. Он шагал все медленнее: пол уходил вниз под неудобным углом. — Осталось совсем недолго.

Не удержавшись, он с шорохом поехал вперед и сдавленно выругался. Ши Мин опустил факел: пол под его ногами сплошь покрывал слой наледи.

— Демоны бы побрали этих северян вместе с их богами! — Мастер выпустил плащ и оперся о стену ладонью, избегая падения. — Если сорвешься, так и будешь катиться до самого конца, по дороге подпалив себе волосы факелом.

— Почему здесь нет нормальных ступеней?

— Потому что сюда нельзя спускаться. — Мастер прошел еще пару шагов и обернулся. Свет факелов выхватил заостренный профиль и побелевшие от инея ресницы. — Северянам нельзя спускаться, поэтому они нанимают чужеземцев, разрываясь между нежеланием открывать им свои секреты и необходимостью приносить дары и чистить очаг…

— Дары? — Ледяная корка под ногами подалась, и Ши Мин едва удержался, успев зацепиться носком сапога за почти незаметную глазу неровность.

— Да. Ледяному карлику, — с отвращением выплюнул Мастер и выпрямился, с трудом переводя дух. Пар стелился в воздухе густым туманом, поднимался под потолок и оставался там причудливыми облаками. — Каждый народ выдумывает себе странного бога, а потом начинает ему поклоняться. Помнишь статую у дворца? От нашего бога остались пара храмов, прекрасные картины и изваяния, но никто не несет ему цветы и фрукты. Здешний бог — горбатый уродец непомерной силы, который крушит скалы своим топором и требует кровавых жертв. Взамен он даровал свой священный белый огонь, который горит в восемнадцати очагах по всему острову, и каждый спрятан в ледяной пещере в толще земли. Разве добрый бог стал бы свои дары прятать так глубоко? Наверняка дело в скоплении неких природных элементов, которые порождают огонь, и вовсе не обязательно таскать туда несчастных куриц, только попробуй докажи этим упертым глупцам!..

— И где же твоя курица?.. — Холод пробрался под кожу и царапался внутри, вынуждая голос дрожать.

Мастер снисходительно покосился на своего спутника и насмешливо ухмыльнулся.

— Уважаемый бывший маршал думал, что я тащу его с собой просто так?

— Не дешевле было найти курицу сразу в городе? — Ши Мин едва подавил в себе недостойное желание наступить на рыжий мех.

Передернув плечами, Мастер поглубже зарылся в ворот и невнятно проговорил:

— Зато эта глупая курица уже два раза улыбнулась.

Света внезапно стало больше: он пробивался откуда-то впереди, отраженными отблесками ложась на иней и корку льда. Мастер прибавил шаг, рассеянно всунув все еще горящий факел в глубокую трещину в стене. Судя по едва заметным следам копоти, он проделывал один и тот же путь множество раз.

Тот самый не то божественный, не то природный очаг оказался выдолбленной в полу округлой чашей, в которой плясал высокий язык чисто белого пламени. Несмотря на отсутствие дров и хвороста, огонь горел ровно и ярко, зато по краю чаши скопились горки легкого серовато-белого пепла.

— Он горит сам по себе. — Мастер шагнул ближе и присел перед чашей, зябко кутаясь в плащ. — А ведь и вправду…

Не договорив, он сунулся ближе, едва не задевая заостренным кончиком носа яркое пламя.

— Похоже, народу придется искать другого бога, — насмешливо пробормотал он. — В прошлый раз это пламя было выше меня, а пепла на полу скопилось по щиколотку. А теперь оно даже не греет.

Ши Мин остался поодаль. Пляшущий огонек вызывал в нем странное чувство, сродни отвращению к некогда могучему животному, безвозвратно искалеченному и доживающему последние мгновения своей жизни: уже не навредит, но в агонии вполне может случайным ударом лишить головы.

— Придется нести Уне неприятные новости. — Поднявшись, Мастер едва не загасил остатки божественного огня и поспешно шагнул в сторону. — Что бы ни питало этот источник, оно истощено и никакими жертвами его силу не восстановить. Два очага, если мне не изменяет память, потухли еще два года назад… Этого следовало ожидать.

Танец белого пламени не позволял отвести глаза, но теперь и Ши Мин чувствовал, насколько оно на самом деле ослабло.

— Если это дар бога, то бог решил свой подарок отобрать.

— Или скончался в своих сияющих чертогах, — отмахнулся Мастер. — Туда ему и дорога. Больше нам здесь делать нечего.

Цепляясь замерзшими пальцами за стену, Ши Мин принялся медленно взбираться по наклонному лазу и оглянулся, не удержавшись. Пламя в чаше горело совершенно бесшумно, но стало будто еще тусклее и ниже.

Глава 41

Траур объявили на месяц, и больше ничего Коту не удалось узнать в этой глуши. Юкай, разглядывая пушистые уши и гибкий хвост, понимал, каких трудов стоило крошечной деревне разжиться даже такими новостями.

Особенно если все жители сплошь щеголяют такими же кошачьими украшениями. Чтобы выжить, они наверняка прятались не просто хорошо, а так искусно, что у столичных жителей — по крайней мере, во дворце — даже слухов не гуляло о кошачьем племени. Насчет жителей империи Юкай, как и сам Кот, не обольщался: любой пойманной диковинке дорога либо в клетку, либо на золотую цепочку в богатый дом, а то и в жертвы для ритуалов, которые сочинят немедля.

В своей благодарности он тоже был предельно честен. Глядя на взлохмаченную макушку и гадая, какого же на самом деле цвета пушистые пряди и густая шерсть на ушах, Юкай лишенным эмоций голосом посоветовал больше никогда не попадаться ему на глаза. Ковыряющийся в проржавевшем замочке мальчишка едва заметно вздрогнул, дернул плечом, заставив цепь глухо звякнуть, но не отозвался.

И дело было не в том, что Юкай не смог бы удержаться от кровожадного желания отомстить. С какой стороны на этот плен ни посмотри, но Кот спас ему жизнь. Однако повороты судьбы предсказать невозможно, и оба понимали: если когда-то им и придется столкнуться снова, то либо Юкай каким-то чудом опять потеряется в лесной глуши, либо Кот окажется на цепочке во дворце или в одном из богатых поместий.

Но раз уж о котах до сих пор никто не говорил, то и переживать особо не стоило. Вряд ли мальчишка настолько глуп, чтобы сунуться к людям. Юкай не знал, что за мысли бродят в вихрастой голове, и спрашивать об этом не хотел — в конце концов, не ему пытаться удержать других от ошибок.

Только себе он мысленно пообещал, что после возвращения во дворец попросит Мастера почаще интересоваться слухами о людях с кошачьими ушами. Если мальчишка и попадется кому-нибудь, то наверняка удастся перехватить или выкупить его. Все-таки связанный чувством благодарности младший Дракон по сравнению с остальными мог стать спасением.

Нора оказалась совсем короткой, за шиворот сыпалась земля, а пальцы то и дело цеплялись за тонкие травяные корешки. Отвыкшее за время долгой неподвижности тело едва держалось на подрагивающих ногах, а последние несколько шагов и вовсе пришлось преодолевать ползком. Выбирающийся на волю Юкай чувствовал себя воскресшим по недосмотру мертвецом, неуклонно лезущим из своей могилы. Впрочем, для всего окружающего мира это было правдой, и в этом виделась недобрая усмешка судьбы.

— Не буду я тебе глаза завязывать, — прошипел Кот, глядя на покачивающегося Юкая. — Если еще и под руку тебя вести, то из деревни даже до рассвета выбраться не получится.

Воздух был до головокружения плотным и насыщенным ароматами: согретой солнцем смолы, мелких лесных цветов, еще клейкой молодой листвы… С каждым шагом он все глубже просачивался в легкие и распускался внутри, заставляя задыхаться.

Тусклый зеленоватый свет, к которому привыкли глаза Юкая, можно было приравнять к лунному, но никак не к солнечному. Кот всерьез опасался, что его неспокойный подопечный ослепнет, выбравшись на поверхность не ко времени. Мальчишка с особой осторожностью выбирал ночь, в которую можно будет вывести Юкая за пределы леса, изо всех сил пытаясь удержать его от спешки.

Коту больше не хотелось расспрашивать о его жизни, текущей где-то вдали от этих диких мест. Каждая черта в облике Юкая — многочисленные шрамы и раны, тяжелый меч на прочной перевязи, дорого украшенная одежда — прямо говорила о том, насколько их судьбы далеки друг от друга и что встреча эта была только случайностью, а жизненные пути их в дальнейшем разойдутся еще дальше.

Битвы, любящая семья, верные друзья и возможность прожить свою жизнь, ни у кого разрешения не спрашивая, а не блуждать среди деревьев, доживая свой век с глупыми и агрессивными нелюдьми, только и развлекаясь ловлей разнообразной живности на ужин… Кот едва заметно вздохнул. Мечты о том, что раненый пленник пусть и не другом станет, но хотя бы не врагом, осыпались быстрее увядших лепестков.

Не будут они ни друзьями, ни врагами, а останутся друг другу никем. Высокий, старше своих лет выглядящий молодой мужчина просто посмотрит странными равнодушными золотыми глазами и уйдет, унося вместе с собой привкус неслучившейся свободы.

Выбравшись наконец на поверхность, Юкай, не удержавшись, тяжело осел на траву. Вынырнувший следом Кот осмотрелся, раздувая ноздри.

Теплый ветер шуршал в ветвях, серп луны, скрытый тонкой пеленой облаков, освещал небольшое пространство между деревьями — дальше все тонуло во мраке. Неприметное отверстие в земле пряталось между густым кустарником и пологим холмом, заросшим травой с длинными пушистыми метелками. Ни тропинки, ни следов — Кот наверняка прилагал все усилия, чтобы о тайном убежище не узнал никто.

Юкай покосился на босые ноги маленького спасителя и медленно поднялся, отмахнувшись от предложенной помощи.

До утра посторонний запах развеется, уверял Кот. Никто не найдет следов, потому что никто не сунется за ручей. Погони Юкай не опасался, мысли о такой мелочи просто не умещались в его голове, в которой царило только одно — пропитанное паникой чувство безвозвратно потерянного времени.

Кот посмотрел на поднявшегося в полный рост юношу со смесью недоверия и обиды. Юкай возвышался над ним на добрые две с половиной головы, и все рассказы мальчишки о том, что ему девятнадцать и он на целый год старше, выглядели сейчас крайне неубедительно. Да и подвижное лицо с огромными глазами отражало такую бездну эмоций, какую редко покажет взрослый.

Глядя на эту запрокинутую мордашку, Юкай едва удержался, чтобы не погладить подрагивающие уши, — так же, как тянулся погладить ящера, даже зная, что через прочную чешую тот не ощутит прикосновений, а самому животному совершенно нет дела до таких проявлений нежности.

Впрочем, никакой нежности к ребенку он и не испытывал, ощущая лишь раздражение от вынужденного соседства и легкий интерес.

Мальчишка покосился на него с подозрением и нервно дернул ухом. Он держался рядом, но слишком близко не приближался, словно ожидая от Юкая какого-то подвоха. С неудовольствием оглянувшись на примятый участок травы, он кивнул в сторону нужного направления и побрел первым, указывая путь и принюхиваясь.

Шли молча, опасаясь выдать свое присутствие. Мальчишке еще жить здесь, среди таких же, как он сам, и какова бы ни была эта жизнь, Юкай не имел права еще больше ее усложнять. Фигурка Кота скользила беззвучно, словно призрак, сотканный из тумана и молочного лунного света. Неспокойная зелень глаз превращала и без того странного спутника в потустороннее существо, бесконечно далекое и от добра, и от зла — не имеющее окраски одинокое творение неведомых богов. Здесь, в неверном танце теней и шорохе листвы, смешной мальчишка исчезал, стирая свою человечность.

Он сможет выжить где угодно и стать кем заблагорассудится, подумал Юкай, глядя на стремительную легкую фигуру. Только вот рабом стать не сможет никогда.

Не сможет и не должен.

Ручей пришлось пересекать вброд — вода едва достигала колен, но была ледяной и стремительной. Дыхание перехватило от холода, несмотря на по-летнему теплую ночь. Кот двумя прыжками преодолел водяную преграду, сморщившись и недовольно подергивая намокшим кончиком хвоста.

Плеск воды казался слишком громким в окружающей тишине. Успокоительно звенели и стрекотали насекомые, но ни лягушек, ни птиц не было слышно. Такая тишина чаще всего говорила об опасности, и Юкай замер, напряженно прислушиваясь.

Кот, посмотрев через плечо, тоже остановился, вопросительно приподняв брови. Повлажневшие драные штанины плотно облепили тонкие икры, и мальчишка то и дело переминался с ноги на ногу, стряхивая налипший на босые стопы мусор.

Юкай постучал пальцем по своему уху. Мальчишка недоуменно моргнул, но лицо его тут же прояснилось. Влажно блеснув зубами в широкой улыбке, он одним прыжком оказался рядом, требовательно подергав за рукав.

— Все нормально, просто тут всех животных съели, — прошептал он на ухо наклонившемуся Юкаю и беззвучно хихикнул.

По едва заметной тропе они обогнули поселение — мальчишка выбегал вперед, настороженно замирая; вглядывался в полумрак, морщил нос, принюхиваясь. Уши двигались непрерывно, чутко улавливая любые звуки.

Юкай старался идти как можно тише, но рядом с юрким Котом казался себе слишком большим, тяжелым и неуклюжим — разбитые пластины нагрудника тихо скрежетали, соприкасаясь зазубренными краями, ножны чудом не потерявшегося меча тихо постукивали по голенищу сапога, даже пропитанная кровью одежда, казалось, похрустывала. Кот пытался отчистить истерзанную стрелами ткань, но не рискнул идти к ручью, боясь привлечь других жителей запахом крови.

Юкай плохо представлял, что ему делать дальше. До столицы можно добраться за сутки, но пешком и после тяжелых ран он достигнет города не раньше чем через несколько дней. Выходило, что пробираться придется тайно, заранее вызнав обстановку. С какой стороны ни посмотри, дорога ему одна — в ближний к Цзытуну крупный гарнизон, где можно будет найти кого-то из знакомых солдат.

Оставался и его личный отряд, состоящий пусть и не из самых благонадежных, но все-таки преданных ему людей. Юкай был уверен, что никто из них, прознав о происходящем, не останется в стороне, вернувшись в столицу хотя бы из любопытства и врожденной тяги к авантюризму. Если они осели где-то в гарнизонах, он сможет найти их.

Именно так и стоило бы поступить, но он больше не мог терять времени время, думая о собственной безопасности.

Кот привел его ровно туда же, где и нашел.

— Ты сюда попал только потому, что был скорее мертв, чем жив, — Кот кивком указал на неровную, едва ли не отвесную стену, с которой скатился Юкай. — Больше ничего, кроме меча, при тебе не было.

Юкай закусил губу. Кинжал наверняка кто-то подобрал. Если уж его смерть разыграли, то должны были сделать это достоверно и со всем тщанием, и кинжал, с которым юноша не расставался, наверняка бы забрали. Само по себе оружие не представляло никакой ценности помимо того, что его предыдущим владельцем был Ши Мин.

Вряд ли кто-то решился украсть его, скорее с почетом доставили брату прямо в руки.

Кот повел его в обход: взбираться по осыпающейся почве было напрасной тратой сил. Несколько минут спустя овраг, оказавшийся старым руслом пересохшей реки, вильнул в сторону и стал намного мельче.

Первым выбравшись из низины, Кот настороженно замер. Ему все время мерещился чей-то взгляд, но ветер не приносил чужих запахов, и звуки вокруг были сплошь успокаивающими и привычными.

Хватит тянуть.

Оглянувшись, мальчишка жестом подозвал Юкая ближе.

— Больше не попадай в неприятности, хорошо? — прошептал он едва слышно. — Или падай под ноги кому-нибудь другому. Я второй раз спасать тебя не стану, так и знай.

Юкай усмехнулся, услышав слова мальчишки, и все-таки уронил тяжелую ладонь ему на пушистый затылок.

— Никогда не выходи отсюда и не попадайся мне на глаза. Никому не попадайся. Понял?

Кот зажмурился и осторожно боднул его ладонь. В горле колючим комом встали все невысказанные слова, но говорить их было незачем. Он видел, что спутник мыслями уже был совсем в другом месте.

Казалось, нет ничего проще: просто уйти следом, шагнуть за человеком с той стороны — и будь что будет. Кот, к своему сожалению, прекрасно понимал, что может ждать его за гранью привычной жизни.

Собрав остатки решимости, он ухватил Юкая под локоть и подвел к видимой только ему мерцающей преграде, широким кольцом ограждающей земли ушастых жителей леса. Первым протянув руку, он дождался, пока магическая пелена прохладным языком пройдется по ладони, признавая его право, и разойдется в стороны. Опасаясь, что вот-вот не сдержит чувств, Кот немного грубо подтолкнул юношу в прореху.

Юкай, сделав два шага вперед, с недоумением обернулся, но за его спиной уже никого не было. Едва слышно шуршала трава, и несколько светлячков кружили в воздухе.

Кот, закусив губу, смотрел сквозь едва заметное мерцание затянувшейся стены на обернувшегося Юкая.

— Ну давай, уходи, — едва слышно пробормотал он и сморгнул пелену подступающих слез.

Вот все и закончилось. Впереди только бесконечное равнодушие, одиночество и тоскливые мысли, от которых не сбежать; сородичи, считающие Кота ненормальным и обходящие как заразного больного. Жалостливые шепотки и неуклюжая настороженность в чужих глазах.

Иногда ему казалось, что сделать наконец этот заветный шаг за преграду будет единственным выходом, чтобы еще хоть на несколько дней ощутить себя живым.

Юкай, не обнаружив Кота за спиной, развернулся и медленно двинулся вперед. Его спина и туманные росчерки длинных темных волос какое-то время были видны, но вскоре растворились в густых тенях. Юкая не интересовало, каким чудом он остался жив, не интересовал весь этот лес с его обитателями. Он просто поблагодарил, выбросил из головы и пошел дальше к тому, к чему стремился.

Кот изо всех сил вцепился зубами в палец. Нет, его голоса по ту сторону никто не услышит, но ему было невыносимо стыдно осознавать, насколько же он одинок.

Постояв с минуту, мальчишка глубоко вздохнул и двинулся в обратный путь.

Он успел сделать не больше десяти шагов в сторону деревни, прежде чем темнота вокруг зашевелилась и расцвела десятками слабо светящихся кошачьих глаз.

Глава 42

Мастер Ло, охваченный призраками прошлого, впал в странную задумчивость и безразлично смотрел на бесконечную снежную равнину за окном повозки. В темных глазах отражались солнечные лучи и яркие блики, но не было даже признака жизни, словно перед Ши Мином сидела безупречная кукла.

Глядя на Мастера, бывший маршал вдруг вспомнил то время, когда им обоим пришлось выбирать, кому подчиниться. Выбор был скудным: признать Ду Цзыяна новым правителем, поддержав его притязания на престол и закрыв глаза на смерть императорской семьи, или же открыто выступить против. Имя рода все еще имело власть, и люди охотнее пошли бы за очередным отпрыском прежнего императора, нежели за кем-то незнакомым. Никому не хотелось углубляться в политические дрязги и принимать на себя ответственность за последствия своего же выбора в том случае, если он окажется неудачным. Перемены требовали сил, решимости и желания их добиться, но у жителей столицы жизнь и так была хороша. Они не желали помогать, но и против выступать не решились.

Ши Мин до сих пор до конца не понимал природу внезапно возникших денежных ручейков, тянувшихся к молодому императору, но теперь во всем ему чудилось присутствие Сибая. Вот уж для кого прикормленный император был бы полезен!

То, сколько усилий приложил он сам, будучи главнокомандующим, отходило на задний план и больше не имело значения. Да, он сделал все что мог, чтобы страна не исчезла в кровавом тумане, он научился отворачиваться, не замечать чужих грязных поступков ради высшей цели, но разве все это обернулось благом?

В те дни недовольство министров стихло слишком быстро, вместе с исчезновением десятка из них. Господин Ло тогда был очень занят, и сколько на самом деле людей покинуло столицу по собственной воле, а сколько — исчезли в глубоких каменных мешках под дворцом?

Спокойствие и равновесие любой ценой, ценой чужой и своей крови, жизни и смерти.

Каждое действие, совершенное им в прошлом, теперь виделось совсем в другом свете и обрушивало лавину бесконечных сомнений. Ши Мин не привык каждое свое действие изучать и думать, правильно ли поступил, но теперь он непроизвольно выворачивал свое нутро, обнажая все сокрытое. Разум, измученный и загнанный, продолжал шептать — каждый ли свой выбор ты принял? Сколькими жизнями оплачено ваше действие и бездействие? Разве вы имели право решать?

Никто не имеет права, но кто-то все же должен взять эту тяжесть на свои плечи. И принимать решение, и носить потом гнет чужих обвинений, и давиться собственной правдой.

Повозка поднималась все выше и выше, взбираясь по едва заметной дороге. Город вместе с борделем, подземной пещерой и гаснущим очагом остался далеко позади.

Ши Мину казалось, что чем большее расстояние отделит его от империи, тем легче будет смириться и забыть. Ледяное безмолвие, как никакое другое место, подходило для того, чтобы похоронить под снегом прошлую жизнь и начать новую — или самому замерзнуть здесь, не сумев сделать шаг вперед.

После крутого поворота — уставшие лошади рывком взобрались на возвышение — повозка наконец выкатилась на расчищенную площадку. Небольшая деревня тянулась по склону, с одной стороны скрытая далеко выступающим горным ребром. По-северному основательные дома из темной древесины были приземистыми, с вытянутыми покатыми крышами, по которым снег сползал, не скапливаясь.

Завидев путников, из ближайшего дома выскочил невысокий мужчина. Одежда его была так густо обшита кусочками сероватой волчьей шкуры, что человек был похож на героя сказаний об оборотнях.

Заметив мужчину, господин Ло встрепенулся. Не дожидаясь остановки, он — яркий в своем лисьем наряде, словно язык пламени, — распахнул дверцу и выпрыгнул на снег.

Ши Мин, дождавшись, пока мохноногие лошади наконец остановятся, под их звучное фырканье выбрался наружу и замер в приступе сильнейшего изумления.

Мужчина вблизи оказался невысок, широкоплеч и на полторы головы ниже Мастера. Ухмыляясь в седоватую бороду, он поймал стремительную фигуру в рыжих мехах и поднял в воздух, крепко удерживая за талию.

А Ло Чжоу, вместо того чтобы выскользнуть из рук как змея или обжечь презрительным взглядом, покорно висел в воздухе и даже слегка покачивал ногами.

Заметив ошарашенный взгляд своего спутника, Мастер соскользнул на землю и мгновенно принял вид серьезный и даже немного торжественный. Выпустив свою ношу, мужчина шагнул ближе к Ши Мину.

— Вот уж не ждал таких важных гостей, — проскрипел он. Светлые, неопределимого цвета глаза были почти скрыты нависшими веками, а лицо вразнобой пересекали десятки глубоких морщин, похожих на растрескавшуюся кору.

— Этот человек останется с вами, — коротко бросил Мастер. Тон его напоминал просьбу, а не приказ. Мужчина явно удивился, но ничего не сказал, только осмотрел бывшего маршала с ног до головы, неодобрительно покачав головой.

Пробираться пришлось сквозь глубокие сугробы. Дом притаился на отшибе, ближе к горной стене.

Мастер замер на пороге, не решаясь войти, помедлил секунду и решительно толкнул дверь. Порыв ветра подхватил горсть снежной пыли и бросил ее на дощатый пол, словно приглашая войти.

Дом был необжитым, воздух внутри — спертым, однако кто-то за ним приглядывал. Темную мебель покрывал тонкий слой пыли, а в очаге были уложены дрова. Длинная шелковая ширма делила комнату надвое; когда-то яркая ткань выцвела и поблекла до полной неразличимости узора.

Мастер оглянулся, но не так, как осматривался бы впервые оказавшийся в доме человек, — он словно искал отличия между запечатленной в памяти картиной и реальностью. Наблюдающий за ним Ши Мин остановился у входа и, не удержавшись, негромко спросил:

— Это твой дом?

Мастер только дернул плечом, не соглашаясь, но и не отрицая. В несколько шагов достигнув центра комнаты, он ненадолго замер. Лицо его наверняка не выражало сейчас никаких эмоций, а если и выражало, то искренности и истинности в них не было ни капли, но Ши Мину все отчетливей казалось, что Ло Чжоу в этих стенах задыхался. Сложенным веером Мастер осторожно щелкнул по ширме, и в воздух взметнулось серое облако.

Как опытный актер, в каждых декорациях он успевал ускользнуть, оставив одну из своих масок на память, но никому еще не посчастливилось увидеть его настоящего лица. Но здесь, в месте, так явно связанном с прошлым, среди людей, которых никому и в голову бы не пришло представлять рядом со скандальным министром, господин Ло показывал намного больше истины. Словно расписной фарфор приподнялся, а под ним на мгновение промелькнуло настоящее лицо — обычное человеческое, со своими печалями и радостями, шрамами и морщинами.

Впервые бывшему маршалу захотелось узнать, кто или что заставило Мастера скрывать свое истинное «я» любой ценой.

Тем же вечером господин Ло, придворный Мастер пыток, полностью оправдал свое высокое звание и вцепился в измученного путешествием Ши Мина.

— Рано или поздно тебе придется заговорить, — заявил он, придвигая узкий деревянный стул ближе к очагу и с неудовольствием пытаясь расположиться на нем. Среди грубой и темной мебели облаченный в плотный пурпурный наряд господин казался неосторожной бабочкой. — Иначе тот окровавленный комок плоти, который бьется в твоей груди, скоро развалится на куски.

— Думаешь, я стану показывать свои слабости перед тобой? — насмешливо отозвался бывший маршал, скрывая за улыбкой глухую тоску.

— Сожалеть о том, кто погиб, — это не слабость, — задумчиво отозвался Ло Чжоу. — Как и о том, что могло бы случиться, но уже не произойдет.

Освещенная живым теплым светом очага комната приобрела вид уютный и располагающий к долгим разговорам, но Ши Мин ощущал, что внутри все еще слишком исходило тягучей болью, которой он боялся коснуться.

— Грязная рана не заживет. — Мастер наклонился ближе к огню, придержал широкий рукав и протянул руку навстречу теплу. Тонкие пальцы будто просвечивали огненно-красным. — Она уже вскрылась, но теперь нужно выпустить все, что скопилось внутри.

— Ты пугаешь меня, — после паузы проговорил Ши Мин. — Какой дух добрых дел вселился в твое тело и изгнал предыдущего владельца?

Мастер только легкомысленно отмахнулся, едва не подпалив рукав.

— Я думаю, что во всем этом есть и моя вина, — ровно проговорил он. Яркие губы плотно сжались, превратившись в тонкую полоску. — Я слишком многое упустил из виду.

Тень неясных, но тяжелых раздумий притаилась в глубине темных лисьих глаз. Он хотел бы сказать о том, что сожалеет, но это были бы пустые слова: сожаления он не чувствовал. Равнодушный и к своему окружению, и к людям, попавшим в сложные ситуации, Ло Чжоу всегда спокойно проходил мимо тех, чьи судьбы были искалечены, — даже если он сам их калечил.

Но теперь он ощущал в себе незнакомое раньше чувство всепоглощающего недовольства. Видеть, как рассыпается чужая жизнь, оказалось на редкость неприятно. Беда, добравшись до Ши Мина, непонятным образом обожгла самого Ло Чжоу. Все действия, все мысли, которыми он руководствовался сейчас, были попыткой уменьшить эти странные царапающие изнутри чувства, вернув себе прежнюю уверенность в каждом своем поступке. Охваченный непривычной растерянностью, он достал веер. Необходимость даже не скрыть лицо, но иметь возможность в любую секунду отвлечь собеседника давно превратилась в единственное спасение.

Однако бывший маршал не заметил спутанных эмоций своего спутника.

— Я должен был… — Ком в горле мешал говорить, и Ши Мин уже пожалел о том, что завел речь о случившемся, но непроизнесенные слова и запертая изнутри боль, однажды просочившись наружу, уже не желали останавливаться. — Я знал, что что-то готовится, но и предположить не мог, что ударят не только по мне. Что Цзыян… нанесет ему вред. Это немыслимо, невозможно! Они готовы были умереть друг за друга — как представить их врагами?

Оставаться на месте он не мог и, поднявшись, нервно заходил по комнате. Длинная тень скользнула по стене.

— Эмоции толкают людей на странные дела. — Господин Ло прищурился, глядя на мечущегося по комнате мужчину. — И твоего воспитанника они толкали на многое, не отрицай.

— Но вся эта буря поднялась не из-за него, — с едва заметной вопросительной интонацией проговорил Ши Мин. Попытавшись придать голосу решительности, он поднял на собеседника покрасневшие глаза, но снова опустил голову. Он не смог выдержать прямого и бесстрастного взгляда Мастера, который, казалось, кожу на нем наизнанку выворачивал.

— На какой ответ ты надеешься?

Ши Мин промолчал.

— Он давно уже не был ребенком. Ты думал, что знаешь его, но даже не представлял, на что он способен и что чувствует, — Мастер качнул головой, и в словах его почудилось легкое сожаление.

— С каких пор ты стал таким знающим? — с раздражением отозвался Ши Мин. Господин Ло едва заметно пожал плечами.

— Я хотел кое-что проверить, но мне казалось необходимым дать вам увидеть друг друга. Не наставника и ученика, не командующего и маршала, а двух одинаково глупых людей.

— Доволен? — глухо спросил Ши Мин. — Нашел ответы?

— О да. Раз уж у тебя не хватило смелости признаться самому себе, я могу сделать это за тебя, — легко отозвался Мастер. — Если бы ты хоть на секунду отвлекся от своих воспоминаний, то и сам бы все понял. Даже сейчас ты говоришь о нем как о живом. Ты будешь раз за разом возвращаться, пытаясь понять, что случилось и как этого можно было избежать. Круг за кругом отдашь все силы, не оставив ни капли для будущего. И я действительно рассчитывал, что всю эту путаницу непонимания между самыми влиятельными людьми империи удастся распутать с наименьшими потерями…

Несколько секунд Ло Чжоу в глубокой задумчивости смотрел на веер. Тонкие пальцы, поглаживающие кружево, сжались. Испорченная вещь полетела в огонь, с треском вспыхнув.

С первыми лучами солнца Мастер отбыл по своим делам, напоследок вытянув из Ши Мина все жилы. Пока не в столицу, туманно пояснил он. Слишком рано. Пообещал писать — нечасто: сюда письма привозили только морем. Единственное, о чем Ши Мин хотел бы попросить Мастера, так и осталось непроизнесенным.

Узнать, кто виноват в смерти Юкая, Ши Мин должен был сам. Нечестно было бы требовать еще и такой информации от и без того рискнувшего всем Мастера.

Дни шли бесконечной чередой, но ни один не задерживался в памяти. Ши Мин с удивлением осознал однажды, что уже месяц как покинул столицу.

Столько лет он провел, глотая пыль на дорогах… Стоило ли считать Лойцзы своим домом, чтобы, вернувшись с победой, уйти навсегда?

Только список людей, имена которых он боялся произнести, стал длиннее на еще одно имя. На имя того, кого и в страшном сне не мерещилось Ши Мину пережить.

Одиночество подтолкнуло мужчину снова и снова обдумывать произошедшее — в этом Ло Чжоу оказался прав. Только вот чаще всего думал он не о произошедшем и не о смерти.

Разум его отчаянно сопротивлялся самой мысли о том, что ученик не смог выжить и остался лежать там, замерший в вечном ожидании. Он ведь ждал, он всегда ждал возвращения Ши Мина, и с каким же отчаянием он рассчитывал на него в последние минуты своей жизни?

Никаких последних минут не было и быть не могло.

Сейчас, вдали от родного дома, Ши Мин мог позволить себе роскошь сочинить историю с более счастливым концом и спрятаться в ней, словно зверек в глубокой норе.

Просто Ду Цзыяну нужно было до конца разыграть эту партию с предательством и нападением, и слухи о том, что тело найдено и опознано, останутся нелепыми слухами. Да, раны были тяжелы, но у Юкая на десятерых хватит и здоровья, и умения вцепиться зубами в ускользающую жизнь.

Ему нужно время. Еще немного, и он сможет взглянуть в глаза самому себе и своим страхам, а после вернуться в столицу. Он должен будет призвать к ответу тех, кто виновен, потому что никаких иных способов защитить Юкая у него не осталось. Мертвые тоже нуждаются в защите живых, в утешении их и в справедливости. Ши Мин не имеет никакого права скрываться на окраине мира, успокаивая себя лживыми речами о своей непричастности.

Ему незачем искать справедливости для себя самого — он сам никогда не перестанет считать себя виновным.

Глупо пытаться заставить себя забыть. Можно стереть из памяти лицо, уничтожить имя, задушить чувства, но вина врастет в кости и не отпустит до последнего вдоха.

Глава 43

Стойкий запах гари пропитал город до самых окраин. Жители расчищали черные остовы сожженных домов, наспех возводили на их месте новое жилье или попросту бросали выгоревшие пустыри, покидая столицу в погоне за новой жизнью. Жизнью, в которой не нужно будет бояться закрывать глаза по ночам, не зная, что принесет следующий день.

Дворцовые стены уже восстановили, наскоро заделав несколько проломов. Ворота были распахнуты — стража на входе сонно наблюдала за потоками людей, никого не выделяя, не пытаясь проверять или останавливать.

Дворец нужно было привести в порядок и снаружи, и изнутри. Внутренние покои и главные здания остались на совести слуг и мастеров, но на служебные помещения и обширную территорию уже не хватало рук. Глашатаи обходили город, призывая во дворец безработных и лишившихся крова.

Каждому прибывшему немного платили и обеспечивали едой. Даже такие крохи в полуразрушенной опустевшей столице были на вес золота.

Несколько десятков человек неумело подстригали кусты, женщины спешно высаживали новые цветы в истоптанную землю. Отлынивающих от работы тоже было немало: за такой толпой не уследишь, а еды всем выдавали поровну, нужно было только успеть при виде гвардейцев сделать измученный вид и встать у ближайшего куста.

Некоторые пренебрегали и этим — патрульные гоняли бесцельно слоняющихся в надежде поживиться. Одного из таких бесполезных бродяг заприметили в самом безлюдном углу: он брел, едва переставляя ноги, и нож для резки веток с сильно изогнутым лезвием готов был выскользнуть из грязных пальцев. Он не выглядел слишком уж шустрым и сильно горбился, и патруль неспешно двинулся в его сторону. Однако некоторое время спустя мужчина словно в воду канул, растворившись среди зарослей и беседок.

Неподалеку находился сильно разрушенный пожаром и нападением Восточный дворец, закрытый на время восстановления. Тем не менее там осталось достаточно дорогих вещей, и двое гвардейцев принялись методично обшаривать каждый укромный закуток. Они молчали, опасаясь спугнуть затаившегося оборванца, поэтому не сразу поняли, что разделились; обернувшись, идущий первым солдат спутника не обнаружил.

Насторожившись, он медленно двинулся в сторону ближайшего патруля, с напряжением прислушиваясь. Вокруг царила тишина, только шорох листвы да далекий, едва слышный гомон остальных работников достигал ушей. Ни подозрительного звука, ни движения в сплошной стене зелени…

Холодок прошелся по ногам будто сквозняком. Вслед за порывом ветра обожгла боль — яркая и оглушающая. Ноги разом подломились, но гвардеец не успел даже рухнуть на землю. Смазанная тень взметнулась снизу и сбоку, и последним, что увидел солдат, были длинные янтарные глаза в обводке потемневших век.

Вокруг деревянного помоста деревьев и кустарника не было: казни собирали множество зрителей, и любые посадки безжалостно вытаптывались. За последний месяц столько людей лишилось здесь жизни, что слуги опасались даже смотреть в эту сторону. Подавить восстание можно только решительными мерами, заливая разгоревшееся пламя реками крови его зачинщиков. Теперь же и вовсе никому дела не было до места казни: с трудом устоявшая столица готовилась к свадьбе императора и возведению его супруги на малый трон. И пусть этот праздник пройдет среди пожарищ, со скрипом пепла на зубах и брызгами крови под ногами, у людей больше не было сил воевать. Одним свадьба казалась насмешкой и плевком в лицо, другим — надеждой вернуться к нормальной жизни, но дел было по горло и у тех и у других.

Месячный траур подходил к концу, и река жизни, пусть и изменившая свое русло, потекла дальше.

В этом безлюдном месте ничей взгляд не побеспокоил высокого человека в истрепанных одеждах. Недвижный, он замер в нескольких шагах от деревянных досок. С небольшого ножа мерно капала кровь, впитываясь в плотно утрамбованный песок.

Он знал, куда направлялся. С той самой секунды, как вошел в город, с того проклятого мига, когда услышал о казни. Никаких других путей у него больше не было — разом растаяли в тумане, только тонкая нитка обвила сердце, сдавила до крови и потащила сюда, в место последнего прощания. Сколько людей глазело на эту смерть? Сколько лиц смеялись, удерживали маску безразличия, обдумывали ужин или последние сплетни?

О чем ты думал в свои последние минуты? Ненавидел ли ты меня? Я надеюсь, что ненавидел.

Короткий шаг вперед. Под грязными подошвами захрустели сухие ветки и едва слышно скрипнул песок.

Юкай коснулся нагретого солнцем дерева. Доски шершавые, но на них давно нет заноз и неровностей.

Сколькие из тех, кого ты считал своими друзьями, наблюдали здесь за твоей гибелью?

Поднявшись по лестнице, Юкай сел на помост. Древесина щедро делилась успокаивающим теплом, и юноша лег на спину, широко раскинув руки.

Где-то здесь.

Где-то здесь стекала кровь.

Каждой мыслью, каждым видением Юкай забивал в собственную душу гвозди, прибивая ее к позорному столбу и почти наслаждаясь безмолвным криком.

Жизнь неопределенна, и невозможно заранее знать, сколько страданий принесет тебе судьба; смерть же не несет в себе боли. Она окончательна, огромна и в то же время так мала, что может пройти незамеченной. Смерть становится оборванной дорогой, каплей туши в конце страницы, но только не для того, кто остался жить.

Если бы в сердце нашлось немного места, то Юкай бы позавидовал Ши Мину. Ши Мин наверняка боялся смерти, но снова и снова на одну чашу весов складывал свою жизнь и страхи, а на другую — жизнь Юкая. Почему первая чаша ни разу не перевесила? Он знал, чем все это закончится, и предупреждал, но все-таки не смог отвернуться. Ши Мин был бесконечно прав, и теперь его нет — остались воспоминания да груз, рухнувший на плечи Юкая; груз, который не снять уже никогда. Неужели наставник уже тогда понимал, что все, что ждет их в будущем, — вот такая уродливая алая точка, за которой больше не будет ничего? Непомерная цена уплачена.

Если бы в сердце оставалось чуть больше места между болью и ненавистью к себе, то там уместилось бы немного смелости. Немного — ровно столько, сколько нужно на один удар. Один удар, который закончил бы все прямо здесь. И не придется собирать куски разбитой жизни, складывая острыми изломами и ежедневно осознавая, что самой главной части уже нет. Складывать и наблюдать, как вся эта груда осколков, больше ничем не скрепленных, будет со звоном рассыпаться снова и снова, дробясь в сверкающую пыль.

Он так боялся ненароком обидеть, навредить, напугать, но больше переживать не о чем. Чьими бы руками ни был нанесен удар, одного не изменить — Ши Мин годами растил и оберегал свою собственную кару, свою личную смерть.

В узор судьбы закралась ошибка — нить была слишком затянута или, может, завязалась узелком, и вся жизнь пошла волнами. Стянулась, сошлась в одной точке, которой стал Ши Мин. Только вот ткани с изъяном никогда не стать ровной и гладкой, и теперь она расползалась уродливыми дырами вокруг вырванного куска с окровавленными краями.

Так и изуродованной душе уже не стать такой, какой она была задумана богами.

Зачем винить судьбу, если ослепленный, запутавшийся Юкай сам уничтожил самого дорогого человека? Сколько ненависти скопилось в Цзыяне, раз он позабыл всю помощь и добро, отплатив казнью, и разве не сам Юкай снова и снова подкладывал хворост в этот костер наивными обвинениями, своим страхом?

Зачем обвинять кого-то еще, если можно покарать предателя и убийцу прямо сейчас одним взмахом руки? Пусть нож уже затупился, но так будет даже лучше: можно будет прочувствовать, как утекает жизнь.

Ши Мин все еще должен быть здесь. Раньше Юкаю приходилось ждать его из походов, околачиваясь в саду и издали выглядывая уставшего всадника, а теперь Ши Мин остался здесь в вечном ожидании.

Наверняка наставник не будет рад, если Юкай подергается тут несколько минут и умрет. Слишком простой и быстрый конец не покроет долга. А может, вырванной из мертвого тела душе уже не будет дела до земных обид?

— Подожди еще немного, — хриплый голос звучал нелепо и жалко. — Я вернусь. Я заберу тебя отсюда.

Пусть ему не удалось удержать Ши Мина рядом, пока тот был жив, но никто и ничто не помешает Юкаю забрать его после смерти.

Бесполезные мутные мысли кружили на поверхности, скрывая задыхающееся от боли нутро. Заглядывать туда было страшно — рассудок человеческий слишком хрупок, он не удержит столько тьмы; оставалось лишь скользить по поверхности, не давая себе погружаться.

Младший Дракон несколько часов оставался неподвижен, вряд ли замечая ход времени; в широко распахнутых глазах отражалось небо и медленно плыли облака. Только раз он перевел пустой бессмысленный взгляд на стены дворца.

Они все еще там — занятые своими делами, наверняка уже позабывшие и о Ши Мине, и о Юкае. Лишние фишки сброшены с доски, к чему о них помнить?..

А брат готовится стать надежным супругом. Восстание в столице подавлено, но столица — это далеко не вся огромная империя, кое-как составленная из наспех подчиненных стран. Вся эта хрупкая конструкция едва удерживается на грани; один толчок — и все обрушится, похоронив под собой глупые попытки продолжать жить как ни в чем не бывало. Пир на трупах, брачные клятвы в окружении наполненных предсмертной мукой теней.

Капля за каплей в янтарные глаза возвращалась жизнь. В них не было больше тепла или надежды, на их месте медленно разгоралась равнодушная и холодная жажда мести. Не было никакой разницы, сколько вины на министрах и императоре — в слепом желании наказать и разрушить вообще не было логики. Каждый, кто был здесь, был виновен: каждый, кто мог защитить и помочь, но не сделал ничего, должен будет оплатить свой долг стократ.

О наказании для самого себя Юкай больше не задумывался. Несколько десятков лет ненужной ему жизни, наполненной отчаянием и сожалениями, — разве кто-то мог придумать кару страшнее?

Он заберет кинжал и сделает последним пристанищем. Если бы погиб Юкай, великодушный Ши Мин вряд ли попытался бы удержать его душу, насильно заставляя метаться в посмертии, но Юкай никогда не был великодушен.

Потрескавшиеся губы искривила болезненная улыбка.

Если бы он знал, чем все это закончится, то никогда не убил бы отца и братьев. Он вошел бы совсем в другую комнату и смотрел в тускнеющие янтарные глаза Цзыяна, так похожие на те, что видит в отражении.

Осталось назначить цену, которую мир заплатит за одну маленькую смерть.

Глава 44

Одиночество в окружении людей всегда казалось Ши Мину понятным, но вместе с тем отвратительным проявлением человеческой натуры. В конце концов, жизнь всегда виделась ему попыткой убежать от собственной ненужности, а уж прятаться от нее с родственной душой, топить в вине или забываться в службе — каждый выбирает сам. Разделенное пополам, одиночество уменьшается день ото дня, пока не исчезнет полностью; но нельзя просто отвернуться и сделать вид, что его не существует. Лишенное внимания, оно разрастается гибельной гнилью и превращает всю жизнь в сплошные сожаления.

В попытках найти близкого по духу человека можно вечно бродить по извилистым темным коридорам, разглядывая людей, как картины: наблюдать за изменением прекрасных и уродливых черт, принимать маски за настоящие лица или срывать их с кровью в попытках добраться до правды. Покинуть этот бесконечный путь одиночества можно только тогда, когда вместо картины наткнешься на зеркало. Зеркало, в котором отразится кто-то другой; кто-то, кто заглянет в твои глаза сквозь серебристую гладь.

Ши Мин до сих пор не понимал, отразился ли Мастер в его зеркале. Много лет они провели рядом в странном танце между выгодой, дружбой, общей тайной и недоверием, и это положение было понятно обоим. Теперь же неожиданная забота вызывала оторопь и недоумение. Разве не остановились они в шаге от презрения?

Перед отъездом Мастер наверняка попросил местных присматривать за гостем, и дикий ветер с гор не успевал заметать протоптанную к дому тропинку. Жители деревни, говорящие на своем, неведомом Ши Мину языке — он даже названия этого наречия не знал, — приходили ежедневно. Утром появлялись женщины с закутанной в полотенца едой: они улыбались немного сочувственно, говорили отчетливо, медленно произнося рубленые фразы, словно надеясь, что так речь их станет понятнее. Они оказались рослыми и крепко сбитыми, привыкшими к тяжелому труду и студеному горному ветру, их и сравнивать невозможно было с хрупкими девушками Лойцзы. Однако в них виделись неприкрытая решимость, и нежность, и то, чего не встречалось в женщинах на родине Ши Мина, — прямой взыскательный взгляд без капли смущения.

Застенчивость вообще была здесь не в чести, как и ложь. По жалостливым взглядам Ши Мин понимал, что его принимали то ли за изможденного заключением пленника, то ли за тяжелобольного, стоящего одной ногой в могиле. К вечеру прибегали дети, их было шестеро на всю деревню. Они врывались в дом, дробно топоча, сваливали в угол аккуратно нарубленные чьей-то заботливой рукой дрова и выскакивали обратно в синеющие сумерки. Новый житель деревни интересовал их, но, открыто проявляя любопытство, они не пытались заговорить или приблизиться, просто выполняли поручения взрослых. После заката приходил Конн.

Бородатый светлоглазый мужчина, разменявший шестой десяток, без разрешения входил в дом, обозначив свое появление легким стуком. У двери стряхивал снег с плеч и обуви, садился в кресло напротив огня и принимался обстоятельно рассказывать про все дела деревни. Сплетни, ссоры, незнакомые имена — все это сыпалось на голову Ши Мина мелкими камушками, порождая легкий звон между висками. На наречии Лойцзы Конн говорил чисто и правильно, в речи его то и дело мелькали столичные обороты. Он был местным управляющим, только не назначенным, а выбранным — до крошечной деревушки, затерянной в снегах, никому дела не было.

Сначала ежедневные визиты воспринимались как вторжения. Чужие люди, без спросу входившие в дом, казались врагами все до одного. Спустя дней десять Ши Мин был вынужден признать, что без этих визитов просто лег бы и умер от голода и тоски. Глядя в хитрые серовато-голубые глаза, окруженные темными морщинистыми веками, он чувствовал себя неловко. Насколько беспомощным и слабым казался он, взрослый и потрепанный жизнью мужчина, этим загорелым от близкого солнца людям? Он, всегда считавший себя сильным, опытным, готовым преодолеть любые трудности?

— Никого еще Чжоу не приводил в свой дом, — неспешно обронил Конн однажды вечером, набивая трубку. Дым въедался в стены и одежду, но Ши Мина он не раздражал — это был живой и сильный запах.

— Он раньше жил здесь?

Конн негромко угукнул и прикрыл глаза. Густой белый дым струйкой просочился сквозь приоткрытые губы.

— Ему и года не было, — заговорил он, глядя на дымное кольцо, поднимающееся к потолку. — Мать бежала от кого-то. Сначала в городе попыталась осесть, а там у чужаков выбор небогатый. Сюда их наши привезли, с ярмарки возвращались. Домов пустых — бери и живи… А жить она не хотела. Уже тогда с головой что-то не в порядке у нее было.

Конн коротко постучал узловатым пальцем по морщинистому лбу.

Ши Мин попытался представить, сколько боли и предательств пришлось пережить тому ребенку, которого он сейчас и вообразить не мог. Выходило немало, потому что люди не становятся опасны просто так: все клыки, когти и шрамы появляются только по вине сложной судьбы.

— Пацан как лисенок был тогда — мелкий, остроглазый, любопытный, дикий. Мать вся в себе была — накормит и ладно — и смотрела на него всегда так недобро, будто виноват он перед ней. А он любил ее… Да толку, не подпускала, даже не обняла ни разу. Так и рос, люди жалели его, но не трогали. Накормлен, здоров — чего еще надо? А потом она совсем сдала и сгорела за одну зиму. Ему и двенадцати не было. Остался здесь, в этом вот доме.

Темная тяжеловесная фигура в кресле казалась забредшим на огонек лесным духом. Свет тонул в глубоких морщинах, обращая человеческое лицо в растрескавшуюся кору. Ши Мин, глядя на него, пытался представить себе двенадцатилетнего ребенка — будущего Мастера пыток. Почему-то ему казалось, что глаза у маленького Ло Чжоу в то время были такими же внимательными и недобрыми, какими были у Юкая. Все несчастные и одинокие дети цепенеют изнутри, раз за разом ударяясь о чужое бессердечие и равнодушие; холод этот рано или поздно просачивается в глубину их зрачков.

— Как только подрос, так и сбежал. — Конн едва слышно вздохнул. — Отца хотел найти. Думал, что он в болезни матери виноват, кого-то ему надо было обвинить… Вернулся спустя несколько лет. Его и не узнал никто, подходили, разглядывали — шелка эти по сугробам тащатся как хвост, веер в руках туда-сюда мелькает. От какой такой жары тут обмахиваться? Облепили его, чуть по кусочкам не растащили. А он денег привез, попросил за домом смотреть. Как будто мы забесплатно не присмотрели бы, но нет: Чжоу всегда таким был, он крепко верит в деньги. Ему все кажется, что богач от любой беды откупится…

Ши Мин понимающе усмехнулся и опустил глаза. Да, это похоже на Мастера. Деньги, маски и равнодушие — три самых верных волка, защищающих его.

Своего отца Ши Мин едва помнил. Ему исполнилось пятнадцать в то время, когда тела погибших родителей с почетом доставили в столицу, но память мало что сохранила. Маршал никогда не был слишком близок с семьей, да и не удалось бы сблизиться с людьми, возвращающимися в родной дом едва ли раз в несколько лет. Мать, имевшая вид болезненный и хрупкий, тем не менее безо всяких сомнений решила сопровождать своего супруга, не желая дожидаться его дома; возможно, в том и крылась причина того, что род так рано прервался. Свою беременность и время, проведенное в одиночестве, женщина восприняла весьма тяжело, разрываясь между с детства привитым пониманием своего места в семье и велением сердца. Сердце победило. Мать Ши Мин помнил немного лучше, видя ее лицо в отражении: никаких отцовских черт в нем не проявилось.

А будущий Мастер тем временем пытался беречь теряющую разум мать и размышлял о бросившем их отце. Все это казалось Ши Мину неправдоподобным, но жизнь всегда была страшнее и извращеннее любых домыслов и сплетен. О чем думал одинокий, выросший в глуши подросток, потерявший мать и ринувшийся с головой в столичную жизнь? Нашел ли он своего отца?

Сколько ступеней пришлось пройти маленькому дикарю с гор, чтобы превратиться в одного из самых прекрасных, влиятельных и непредсказуемых людей империи?

Поглощенный собственными размышлениями, Ши Мин даже не заметил, что Конн давно замолчал. Перед глазами его замер образ хрупкого растерянного подростка в слишком длинном плаще: только ярко горящие темные глаза с приподнятыми уголками, уязвимость бескровного лица и холод огромного каменного города, который и не заметил маленького чужака.

Конн из-под полуопущенных век разглядывал Ши Мина, крутя в узловатых пальцах старую трубку. Чжоу просил присмотреть за своим тихим гостем, да не так присмотреть, чтобы кормили да следили, жив ли: нет, он пошел сразу к Конну. Это означало, что следить нужно было как за самим Чжоу в то время, когда он остался один.

Присмотреть значило не дать уйти — ни из жизни, ни так глубоко в себя, чтобы разум не выдержал. Деревня была затеряна среди снегов, всего на несколько месяцев сбрасывая ледяной покров, и даже в то время желающих посетить ее не находилось. Каждый день одни и те же лица, еда, разговоры; каждая ссора может вырасти до драки и крови, каждое неловко сказанное слово может послужить началом трагедии. Спасением было только неравнодушие. Не оставь человека наедине со своими демонами, если нужно — насильно тащи его в жизнь, только в душу не лезь. Нехитрое правило, давно позабытое в больших городах, где люди не только за каменными стенами друг от друга укрывались, но и души прятали в такие же каменные короба.

Приезжий был худым и израненным, слишком бледным и словно неживым, а вот густые волосы стекали по плечам как иссиня-черный водопад — правда, мужчина обрезал их покороче, чтобы едва прикрывали шею, и собирал низко. Несколько прядей непременно выскакивали из-под ленты и свешивались на лицо. Немного привыкшие уже к утонченной и чуждой красоте Ло Чжоу, жители нашли Ши Мина столь же чужеродным и совершенно неприспособленным к жизни среди снегов. Того и гляди или ветром в пропасть столкнет, или уронит в расщелину да заметет снегом, и выбраться сил не хватит.

Может, в прошлом в этом теле и был стальной дух и внутренняя мощь, но сейчас мужчина казался Конну подмороженным деревом. Тонкие ветки выглядят точно так, как выглядели в прошлые годы, но нельзя угадать, сохранилась ли жизнь под побитой холодом корой. Только весна пробудит дерево к жизни или, наоборот, будет буйно зеленеть вокруг мертвого ствола.

Весна каждый год приходит в одно и то же время, а вот какой весны ждать человеку?

Спустя какое-то время очнувшись от собственных мыслей, Ши Мин поднял голову, но кресло опустело — Конна давно уже не было.

Глава 45

Месячный траур подходил к концу.

Императорская свадьба была назначена на середину лета. Опустевшие стены дворца снова наполнились жизнью и сплетнями; из уважения к гибели наследника они произносились лишь вполголоса или вовсе шепотом. Без мелких неурядиц не обходилось: нанятые оборванцы тащили все, до чего могли дотянуться, а то и затевали серьезные драки, но дело шло к завершению ремонтных работ.

Последние дни омрачила страшная находка. В дальней части сада работники наткнулись на два окровавленных тела и подняли шум, отказавшись приводить в порядок разросшиеся деревья. Тела сразу же унесли, но вездесущие слуги успели опознать гвардейцев, пропавших накануне вечером. Убиты они были быстро, бесшумно и с пугающим мастерством.

Дворец залихорадило.

Окрестности изучили вплоть до последнего камня, но ничего не обнаружили — да и какие следы можно найти в саду, где то и дело снуют десятки людей? Сначала эту кровавую расправу посчитали лишь началом: ведь кто-то стоял у истоков нынешнего несостоявшегося восстания и убийства младшего Дракона… Может, бывший маршал и его жена вовсе не были зачинщиками? Кто-то ведь осмелился прийти к самому дворцу и оставить такое красноречивое послание, кровью расплескавшееся по земле…

Однако убийца больше никак не обозначил своего присутствия. В городе оставалось слишком много тех, кто привык решать проблемы с помощью оружия, а уж сколько людей погибло на улицах — никто и счета не вел.

Убийства на территории дворца всегда расследовались с особым тщанием, но только по велению императора. Однако правитель все реже покидал свои покои, а золоченые массивные двери все чаще оставались закрытыми несколько дней подряд. Только рыжеволосая наложница украдкой выскальзывала наружу, пропуская слуг с едой.

Разум иногда покидал Ду Цзыяна, оставляя только прекрасную оболочку. В один день он мог говорить складно, только глаза оставались темными, будто потухшими; в другой день замыкался в мрачном молчании, глядя прямо перед собой.

«Лучше бы ты проиграл… — молчаливым осуждением читалось в глазах каждого министра, до сих пор не покинувшего свой пост. — Лучше бы ты уступил».

Император по-прежнему появлялся на всех собраниях, но не всегда выходил сам — иногда его выводила рыжеволосая наложница. К ней привыкли, как привыкли и к принцессе Сибая. Пока Ду Цзыян безучастно разглядывал собравшихся или смотрел в пустоту, Фэн Жулань, надменно приподняв подбородок, четко обозначила позицию — и свою, и своей страны.

Император понес тяжелейшую потерю, но со временем раны затянутся. Ни о каком расторжении брачного обета и речи идти не может. Она, как будущая императрица, никакого права не имеет просто сбежать обратно к родителям, оставив своих подданных на растерзание.

Смуглокожие воины Сибая стали во дворце встречаться едва ли не чаще, чем сами жители Лойцзы.

Министры попытались протестовать — подчиняться еще даже не супруге, а всего лишь невесте никто не желал, но спустя несколько дней на императора было совершено первое нападение. Едва успели поймать отравителя с ядом, которого случайно застали на кухне, как во дворец попытался проникнуть вооруженный наемник неизвестного происхождения. Вскоре после третьего покушения место за правым плечом императора занял рослый сибаец. Мужчина выглядел настоящим великаном. Бронзовая кожа его лоснилась на солнце, темные, отливающие медью волосы были собраны в десятки тонких кос, небрежно завязанных в узел, а черные глаза смотрели остро и сурово. Несмотря на видимую неповоротливость, защитник был ловок и стремителен, а уж внешним видом своим и вовсе сражал наповал, ловко отводя глаза от иссохшей и беззащитной фигуры императора.

Принцесса тоже выглядела не лучшим образом. Хрупкая и избалованная девушка, уже много лет как сговоренная за Ду Цзыяна, вместо счастливого брака попала в полуразрушенный город, охваченный паникой. Однако характер наследница скрывать не посчитала нужным. Каким бы сложным ни было принятое ею решение, но всю ответственность за страну она взяла на себя. Пусть у нее не было официальной власти, но за ней стоял Сибай.

Воспитание и манеры принцессе прививались с колыбели, и даже в нынешней ситуации она оставалась совершенно спокойной. Лишь дважды ледяная выдержка изменила ей.

На одном из совещаний безучастно крутивший между пальцев потертый кинжал Ду Цзыян вдруг поднял голову и цепко оглядел собравшихся за столом.

— Где господин Ло и Ши Мин? — с недоумением вопросил он. Министры переглянулись. Фэн Жулань в растерянности приоткрыла рот, не зная, что сказать, но император, к счастью, тут же потерял интерес к разговору, поглаживая затертые до блеска ножны.

Принцесса посмотрела на будущего супруга с жалостью и неловко отвела взгляд. Министры и рады были бы посочувствовать обоим, но ускользающая из рук власть не способствовала сопереживанию. Некогда думать о других, когда некому больше дать людям уверенность в завтрашнем дне.

Несмотря на мужество, Фэн Жулань надолго с Ду Цзыяном не оставалась. Брак браком, а для ежедневного ухода и присмотра за безучастным женихом она сил в себе не нашла. В конце концов, для этого существуют слуги и наложницы.

Хотя бы вон та рыжая девица, которая носится с императором, как со своим внезапно обретенным ребенком.

Однако у рыжеволосой наложницы даже имени до сих пор не было. Призванный к ответу чиновник государственной канцелярии, не теряя расположения духа, предложил дать ей любое имя и внести в бумаги прямо сейчас.

— Как тебя звали до того, как ты попала во дворец? — прямо спросила Фэн Жулань. Необходимость заниматься такими глупостями изрядно раздражала ее. Несложно найти в себе мужество на героический поступок, ощущая безмолвное поклонение окружающих, но незаметные крошечные дела, складывающиеся в ежедневный, никем не оцененный подвиг, требовали от нее слишком больших усилий. Неоправданно больших.

— Никак, госпожа, — ответила рыжая наложница и склонилась так низко, что принцесса увидела даже проступающую сквозь тонкую ткань череду острых позвонков.

Фэн Жулань в раздражении прижала пальцы ко лбу.

— Цзылу, — негромко произнес кто-то с такой уверенностью, будто никаких иных вариантов и вовсе быть не могло. Принцесса оглянулась с недоумением: немногие осмелились бы в ее присутствии говорить без разрешения и отвлекать от раздумий.

Коленопреклоненная наложница, не удержавшись, приподняла голову. Зеленоватые глаза ее сияли, как глубокие озера в солнечный день.

Чиновник едва не выпустил из рук стопку бумаг и поспешно сжал пальцы, оставляя на листах вмятины.

Император смотрел прямо и спокойно, будто никакое безумие не разрывало его разум. Кинжал лежал на коленях, сплетенные длинные пальцы накрывали рукоять.

— Такое имя уже носила одна наложница, Великий господин, — проблеял чиновник. По виску его медленно скатилась капля пота.

— Да, — безмятежно отозвался император и выпрямился. Осанка его снова стала величественной, несмотря на слишком свободные для исхудавшего тела одеяния, — моя мать носила это имя.

Лицо принцессы, замершей от удивления, вмиг исказилось. Судорожно выдохнув, она постаралась унять свои чувства. Имя наложницы не имело никакого значения.

Кисть уже почти коснулась бумаги, когда Ду Цзыян нахмурился и взмахом руки приказал остановиться.

— Вы собираетесь внести человека с императорской фамилией, — он откинул голову, глядя на чиновника с легким недоумением, — в реестр слуг?

Столь глубокая тишина накрыла малый зал, что даже шорохом одежд никто не решился ее нарушить.

Чиновник проглотил застрявший в горле ком. Принцесса впилась в подлокотники кресла, с неверием глядя на будущего супруга. В глазах императора мерцали золотые искры, и на лице не было ни капли сомнений или сожалений.

Внезапно обретшая родство с правящим родом наложница не могла скрыть нервную дрожь, но послушно поднялась с колен, повинуясь жесту Ду Цзыяна.

Пусть слухи множились и количество людей, обвиняющих императора в безумии, только росло, но когда поврежденный рассудок служил преградой для правящих семей? История знает десятки таких примеров. Пока Ду Цзыян все еще на троне и не лишен своей власти, пока войска — неважно, по собственной ли воле или под влиянием извне, — продолжают нести свою службу, именно его слово будет решающим.

Но в тот день император, не дрогнув ни на секунду, не задумавшись о том, как это будет выглядеть со стороны, возвел безымянную наложницу в один ряд с погибшим Юкаем. Теперь людей, носящих фамилию Ду, стало двое. Сама получившая имя Ду Цзылу, несмотря на острый ум, еще не понимала размеров произошедшего. Она выросла вдали от Лойцзы, а пустынные города жили совсем иными законами.

Затихшая было буря снова начала набирать силу.

Хрупкая рыжеволосая девушка, окаменев посреди богато украшенного зала, молча смотрела на императора. Кисть плясала в пальцах чиновника, и пожилой господин молился всем богам сразу, чтобы не испортить бумагу уродливой кляксой.

Тонкое бирюзовое кружево, украшающее широкие рукава Фэн Жулань, медленно расползалось неопрятной бахромой под ее острыми коготками. Одним росчерком она, будущая императрица, опустилась на третью позицию. Теперь, если Ду Цзыян погибнет или совсем потеряет рассудок до заключения брака, то на трон взойдет никому не известная рыжая девчонка. Да, время ее правления продлится недолго, никто не поддержит вчерашнюю рабыню. Но та легкость, с которой жених несколькими словами и росчерком кисти стер все заслуги принцессы и поднял наложницу, ни на секунду не задумавшись о последствиях…

Даже пощечина была бы приличнее подобного поведения.

Бесконечные препятствия и сложности выматывали Фэн Жулань. Она пожертвовала всем, пытаясь удержать на плаву до сих пор чужую ей империю, вытягивала ресурсы из родной страны, и чем ей отплатили?

Ее не волновала жизнь наложницы, да и с чего бы ей задумываться о такой мелочи — но после недавнего убийства брата дать кому-то фамилию Ду? Неужели Ду Цзыян хотел таким образом отдалить от себя убийц, создав еще одну претендентку на престол? Эта тактика никакой критики не выдерживала.

Прищурившись, Фэн Жулань разглядывала неподвижно стоящую перед ними девушку. С самого детства принцессу воспитывали как будущего правителя. Ее фигура, выгодно подчеркнутая складками бирюзового и белоснежного шелка, выглядела невыразимо изящной. Она казалась прекрасной морской девой, на секунду мелькнувшей среди волн и ослепительной пены: высокие скулы, гордый профиль, раскосые темные глаза и капризно припухшие губы несли на себе печать высокомерия и несгибаемой воли.

Ду Цзылу была одета куда скромнее, хотя оттенок нежной зелени был близок к одеянию принцессы. Никаких украшений, кроме яркой рыжины волос да скромной цепочки на тонкой шее — золотая нить уходила глубоко за воротник. Тонкокостная и покрытая коричневыми отметинами веснушек, девушка не вызывала ни трепета, ни восхищения. Нежная кожа под ее глазами посинела от усталости, сам взгляд же был спокойным и чуть удивленным.

Красоту их нельзя было сравнивать, и обе девушки это понимали. Принцесса, чуть успокоившись, облегченно выдохнула, наложница же бросила короткий взгляд на снова погрузившегося в свои мысли императора.

Обретение имени ничего не значило и вместе с тем значило так много, что у нее в голове звенело. Будущим сосудам не полагалось никакого имени, и Ду Цзылу считала, что оно и вправду бессмысленно. Всего лишь звуки, которые нужны, чтобы окликнуть. Ничего в них нет важного.

С самого раннего детства крошечную рыжеволосую чужачку приучали к мысли, что ничего своего у нее не будет. Даже тело заберет безумная и бессмертная женщина, о которой не принято говорить вслух. Зачем имя наряду из плоти и крови?

Храм давал ей кров, еду и защиту — это была завидная участь. В солнечном Локане законы устанавливали сила и жадность, и для женщин в таком мире места оставалось мало. Чем больше денег, тем крепче любовь; для нищих и бездомных девчонок дорога вела если не к смерти, так к рабству любого сорта.

Но сейчас вместе с именем ей словно весь мир подарили — бери, не жалко! — а вместе с миром и дом. Долг все увеличивался и приводил девушку в трепет: едва знакомые люди с удивительной щедростью раздавали дары, на которые она и надеяться не смела.

Маршал Ши, который протянул ей руку помощи; господин Ло Чжоу, чьи указания она будет исполнять до самой смерти; император, показавший ей, что можно быть оберегаемой и без богатого рода за спиной, — каждый из этих людей стал для нее небывалым потрясением. Пусть она никогда не имела власти или странных сил, но у нее есть разум и отвага.

И благодарность.

Серп луны вырвался из плена облаков, тусклым светом обливая спящий дворец. По коридорам бесшумно прошел трехчасовой караул.

Могучий сибаец дремал у двери в императорские покои. Сон его был чуток, и несколько раз он открывал глаза, прислушиваясь, но вскоре снова засыпал.

Дворец только казался спящим.

Потайная дверь отъехала с едва слышным шорохом. Покои императора были обширны и темны, словно пещера, а окна затягивала плотная, не пропускающая света ткань.

Цзыян во сне шумно вздохнул, перевернулся на бок и подтянул колени к животу. Он казался слишком маленьким для такой огромной постели. В правой ладони он по-прежнему сжимал ножны кинжала, ни на мгновение не ослабляя хватку.

Рыжеволосая наложница, измученная самым длинным и странным днем в ее недолгой жизни, сладко спала в углу, отгороженном ширмой. Она так и не поняла, кем была теперь, да и объяснить было некому; девушка просто продолжала сопровождать человека, которому принадлежала, — неважно, в здравии он был или в безумии.

Все запоры и охрана могли спасти императора от внешней угрозы, но не от того, кто сейчас склонился над его головой. В темноте Юкай улавливал только общие очертания тела, и никакой ненависти к брату ощутить не смог: слишком жалко выглядел свернувшийся, словно ребенок, Цзыян. Один удар — и все будет кончено, но разве станет такая смерть достойной местью? Тревожный сон обернется вечным, не оставив ни боли, ни страданий.

Младший Дракон все еще не желал верить в причастность брата к нападению, но тот вынес приговор и обрушил несправедливый гнев на Ши Мина.

Юкай осторожно подцепил ножны и потянул на себя. Пальцы Цзыяна дрогнули и сжались в кулак.

Девушка едва слышно вздохнула за своей ширмой и перевернулась во сне, путаясь в густых волосах. Ей снились бесконечные пески.

Скрытая за узорчатой мозаикой дверь бесшумно закрылась.

Изрядно поредевшая за последние годы императорская сокровищница в эту ночь стала еще беднее.

В покоях будущей императрицы свеча не гасла до рассвета. Сама Фэн Жулань нервно ходила по комнате, то и дело натыкаясь на мебель. Мужчина, с небрежной грацией полулежавший в кресле, с усмешкой наблюдал за мечущейся красавицей.

— Отец больше не может присылать сюда воинов. — Фэн Жулань замерла, повернувшись к мужчине спиной. На лице ее отразилась беспомощность, и она украдкой закусила подушечку пальца, не желая показывать своих чувств. — Иначе уже Сибай останется без защиты. У нас не так много людей, чтобы…

Оборвав свою речь на полуслове, она огорченно взмахнула рукой.

Сибай — маленькое государство, раскинувшееся на десятках островов; куда ему удержать огромные территории империи?

— Все бегут, как крысы с тонущего корабля, — продолжила принцесса, справившись с эмоциями. Она обернулась, глядя на своего гостя покрасневшими, но сухими глазами. — Министров не осталось, одни трусливые перебежчики. Армия или перебита, или бродит демоны знает где; командовать тоже некому. Денег и тех нет!

Едва договорив, Фэн Жулань опустила голову и закрыла лицо ладонями.

Мужчина едва заметно зашевелился, сменив позу.

— Успокойся, — негромко проговорил он, — мы справимся. Приказывай, и я исполню.

Голос его был холоден.

Принцесса отняла руки от лица. В дрожащем свете она казалась усталой и решительной.

— Придется вернуть Ши Мина. Если у нас не получится удержать империю, придется привезти его сюда.

— Это опасно, — равнодушно подчеркнул мужчина. — Он не разобрался во время нападения, но в спокойной обстановке в два счета раскроет тебя.

— Просто будь готов, — Фэн Жулань отмахнулась небрежно, словно отметая все еще не случившиеся беды. — Скрыться вовсе не сложно. Мастер пыток бывал ведь в Сибае, но ни о чем не догадался. Да и что Ши Мин сможет сделать против нас? Завоеванные территории огромны, и удержать их нам не под силу. Нужно решить, от каких земель мы отступим, а какие попытаемся сохранить. Отец обезумел от жадности, но мы должны сохранять рассудок.

Мужчина промолчал. Его взгляд следовал за мечущейся по комнате хрупкой фигуркой, и в глубине глаз тлело презрение.

Глава 46

Бесплодный, лишенный растительности каменистый берег служил приютом для десятков птичьих стай. Мелкие рыбешки, попадая в лабиринт скальных обломков, не успевали за накатывающими волнами и оставались барахтаться в мелких прозрачных лужах.

Редкие клочья длинной иссохшей травы колыхались в узких расщелинах, будто волосы утопленников. Прибрежная полоса тянулась вокруг всего острова, но в ширину не превышала двадцати шагов.

Пенные шапки волн ветер срывал и бросал на камни; пролетев над пологим берегом, он с ревом врезался в отвесную каменную стену. Старый монастырь был вырезан прямо в теле скалы, и никто не решился бы даже предположить, сколько сил и времени на это потребовалось.

Когда-то этот остров был последним осколком уничтоженной Лойцзы. Завоеватель, стерший страну с карты мира, споткнулся именно на этом каменистом берегу, оставив в покое и остров, и храм. Здесь он нашел сошедшего с небес слугу солнца и поклялся остановить кровопролитие в обмен на верную службу, и ни разу божественный посланник не нарушил своей клятвы и не пошел против воли человека. Камни наверняка до сих пор хранили память о том дне, а храм превратился в единственное место, где поклонялись не богу, а посланнику его.

Гораздо позже собранную из множества разрозненных земель империю завоеватель снова назвал Лойцзы. По легендам, он не только сшил воедино отделившиеся кусочки, но и истребил всех демонов, однако другие беды никуда не делись. Мир вокруг острова распадался и собирался заново, менял название, тонул в войнах и страшился болезней, но каменный храм оставался незыблем.

Безмолвный свидетель течения времени, он смотрел на седые волны слепыми прорезями окон. Памятник людской чести, жадности и любви, он мог бы рассказать куда больше, чем древние тексты, и больше, чем потомки встречавших здесь хищные силуэты кораблей.

Небольшая лодка не стала причаливать к берегу. Гребцы дождались, пока путник прыгнет за борт, подняв тучу брызг, и двинулись в обратный путь. Мужчина, до середины бедра погрузившийся в ледяные волны, с усилием продвигался к берегу. Сапоги, наполненные водой, неподъемным грузом тянули вниз, холод распространялся по телу, дрожью отдаваясь в плечах. Едва зажившие раны снова напомнили о себе глубокой тусклой болью, но ощущения воспринимались словно через толстое одеяло, и Юкай брел вперед, не замечая жалоб тела.

Никто не встречал его: храм из оживленного, наполненного людьми приюта давно стал тихим хранилищем знаний.

Тяжелая дверь поддалась с усилием, впуская Юкая в пустой внутренний дворик. На утоптанной земле даже следов не оставалось: за сотни лет она стала крепче камня. Глухие серые стены с трех сторон закрывали небо; облака и силуэты парящих птиц виднелись будто со дна колодца.

Под мрачными, лишенными украшений сводами было тихо и холодно. Оставляя за собой дорожку ледяных капель, Юкай вошел внутрь и замер, прислушиваясь. Ни звука не доносилось из глубин узких коридоров.

Пройдя коридор до половины, Юкай наконец услышал едва слышный шорох и негромкое бормотание. Залы здесь не прятались за дверями, соединенные грубо прорезанными полукруглыми арками. Арки были невысоки, и Юкаю пришлось склонить голову, проходя под ними.

Каменная коробка с узкими окнами казалась скорее тюрьмой, чем залом; оживляли ее лишь длинные полки вдоль стен. На каждой полке грудой громоздились скрученные свитки, покрытые тонким слоем пыли.

В дальнем углу, под окном, тянулся длинный стол; он тоже оказался ровно обтесанной и отполированной временем каменной глыбой. На серой поверхности громоздились свитки и ветхие бумаги, почти скрывая за собой невысокого щуплого монаха. Служитель храма осторожно перебирал древние тексты и что-то бормотал себе под нос.

Монах заметил Юкая сразу и поднял лишенную волос голову, с мягким удивлением глядя на нежданного гостя. Хранитель знаний был стар, но еще достаточно силен: спина его была прямой, а глаза, несмотря на рамку морщин, оставались живыми и яркими. Свободное темное платье подчеркивало худобу на грани измождения.

Поднявшись навстречу, монах неглубоко поклонился. Теплое дружелюбие в его глазах растаяло, уступив место настороженности.

— Отрадно видеть принца в добром здравии, — неторопливо заговорил он. — Каким богам следует вознести благодарность за ваше спасение?..

— О моем боге вы не слышали, — равнодушно отозвался Юкай. Над его левым плечом возвышалась замотанная в ткань рукоять длинного меча. — Я ищу одного монаха.

— Если ищете знаний, любой из братьев может помочь вам… — Улыбка на лице служителя стала напряженной.

— Меня интересует только один. Тот, кому запрещено говорить.

Монах молча смотрел на гостя. Совсем недавно со стен сняли портрет принца вместе с белыми траурными полотнищами, и на том изображении Юкай имел резкие, но приятные черты лица, таящие в себе некое предчувствие опасности, сокрытое до поры. Стоящий же на расстоянии вытянутой руки живой принц оказался средоточием плотной темной ярости. Он походил на замершую за мгновение до нападения кобру, а желтые ледяные глаза только усиливали сходство: лишенный всяких эмоций взгляд был неподвижен, тяжел и совершенно пуст.

— В храме нет братьев с таким запретом, — успокаивающим тоном заговорил монах. Он был совершенно искренен: ни один его брат не был скован подобным условием. — Я постараюсь помочь в поисках, каких бы знаний вы ни искали…

Юкай улыбнулся и медленно приблизился. Правой рукой он оперся на стол, и монах, отстранившись от неожиданности, краем глаза заметил обломанные до крови ногти.

Широкая и довольно дружелюбная улыбка ограничилась только губами, а глаза, ранее безразличные, вдруг стали колкими и внимательными.

— Интересно, изменишь ли ты свой ответ, заполучив кинжал в живот? — задумчиво спросил Юкай. — Столько лет гвардия охраняла ваш покой, но теперь их нет. Брату все равно, что здесь произойдет. Десяток дряхлых стариков не смогут меня не то что остановить, но даже задержать. Может, стоит поджечь все эти книги, и дым выкурит отсюда нужного мне человека?

Хранитель знаний замер в неудобной позе, откинувшись назад всем корпусом. Он не был воином даже в прошлом, отдав лучшие годы своей жизни служению книгам. Храм остался без охраны впервые за многие годы, и противостоять опасному гостю было некому.

Кобра в своей ледяной стремительности была прекрасна. Однако смертоносная красота ее была доступна только в тот самый миг, когда жертва, не успевающая увернуться, беспомощно заглянула в глаза своей чешуйчатой смерти.

Юкай склонил голову к плечу и молча смотрел на монаха.

Тот, ощущая многотонную тяжесть чужого взгляда, облизал пересохшие губы.

— Восьмой брат лишен возможности говорить, — едва слышно пробормотал он, борясь с недостойным желанием закрыть лицо ладонями. — Он не скован запретом, но лишен языка. Я провожу.

Глядя на широкую спину шагающего впереди Юкая, монах гадал, какую такую обиду мог нанести принцу отбывающий многолетнее заключение восьмой брат, не покидавший стен храма. Стоило бы предупредить немого служителя, но какой в этом толк? Он все равно не сможет покинуть остров, а укрыться здесь негде. Любая попытка спастись превратит человека в загнанную, бегущую по кругу дичь.

С другой стороны, какие бы разногласия ни развели по разные стороны восьмого брата и наследника династии Ду, это только их дела, и пусть разбираются с ними сами. Ему же следует по мере сил принцу помочь, а после накрепко запереть ворота, чтобы больше никакие нежданные гости не потревожили покой и уединение древних книг.

Успокоив таким образом свою совесть, монах привел Юкая в дальнюю часть храма, где восьмой брат годами по крупицам собирал информацию о создании инструментов.

Юкай остановился, не входя в крошечную каморку. Узкое, вытянутое вдоль внешней стены помещение было залито солнечным светом из целого ряда окон. Нигде не было свечей — монахи наверняка опасались пожара и не давали огню ни единой возможности коснуться древних трактатов.

Бывший главнокомандующий сидел спиной к Юкаю, полностью погрузившись в свои записи. Солнечный свет обрисовывал его фигуру золотистым ореолом, безжалостно подчеркивая старые шрамы и бугры на гладковыбритом затылке.

Глядя на исхудавшие, но все еще мощные плечи и сильные мышцы шеи, Юкай совсем запутался в своих ощущениях. Только за то, какую роль этот человек сыграл в судьбе Ши Мина, стоило убить его в ту же секунду, как только обернется; ударить в беззащитное горло или прямо в грудь.

Если же вспомнить о том, какое место до последних дней Ши Мина занимал этот монах в его сердце, то не стоит давать и возможности обернуться. Срубить голову, а после уже заглянуть в недоумевающие, тускнеющие глаза…

Вместо этого Юкаю придется стиснуть зубы, загнать поглубже воющую и раздирающую изнутри тоску и попросить помощи, потому что желание удержать душу Ши Мина стояло намного выше любой жажды мести. Позже, когда главное дело будет сделано, ничего не помешает ему вернуться и убить этого человека, но не сейчас.

Юкай отдаленно удивился этим мыслям. Даже без желания жить он все равно строил планы, обдумывал следующие шаги, словно и не готов был несколько дней назад оборвать свою жизнь.

Собственная жестокость воспринималась как должное. Он всегда был полон этой чернотой до краев, только вот больше не было человека, ради которого стоило становиться лучше. Сколько страшных вещей происходит в мире только из-за того, что по чьей-то прихоти люди лишаются последней капельки света в сердце? Стоит разбить хрустальный сосуд, не удержав его в ладонях, и вся прячущаяся по углам темнота с довольным урчанием расползается, поглощая душу.

Юкай пошевелился, намеренно задевая тканью каменные стены. Монах, который привел его сюда, уже давно исчез в глубине гулких коридоров.

Мужчина поднял голову — спокойный, сосредоточенный и вместе с тем расслабленный, он не ждал в этом тихом месте никакой опасности. Закончив писать, служитель отложил кисточку и обернулся, через плечо глядя на вошедшего.

В два шага преодолев расстояние, отделяющее его от монаха, Юкай обошел стол и опустился на узкий стул. Выступившая преградой столешница оставляла призрачный шанс на то, что младший Дракон удержится от глупостей.

Вглядываясь в черты лица бывшего главнокомандующего, Юкай сам не понимал, что надеется найти. Мужчине было около сорока — в спокойном, как и у всех монахов, взгляде давно не было юношеской горячности или доверчивости. Глаза, показавшиеся в первое мгновение черными, в ярких солнечных лучах стали темно-серыми и прозрачными. Нос с небольшой горбинкой придавал лицу оттенок свирепости; подбородок был разделен небольшой ямкой.

Восьмой брат молчал, не отводя глаз. Неулыбчивый, стянутый в нитку рот дрогнул, будто мужчина хотел что-то произнести. Казалось, он наперед знал, что этот день настанет, и ждал появления Юкая, но откуда скромному монаху знать будущее?

— Я ожидал встретить здесь такую мощь и величие, что не будет сил смотреть, — хрипло заговорил младший Дракон. — А не увидел ничего. Хранитель древнего знания, поднявший восстание солдат. Каким колдовством ты пробрался к нему в душу?

Последнюю фразу он выплюнул с таким презрением, что она обрела силу удара. Глаза монаха расширились, но спустя секунду он опустил веки, пряча за ними бушующие внутри чувства.

— Что в тебе такого особенного? — выдохнул Юкай. Не столом нужно было отгородиться от этого человека, ставшего олицетворением несправедливости и поражения, а половиной мира — да и та вряд ли удержала бы их от встречи. Юкаю следовало бы винить себя, и он об этом ни на миг не забывал, но почему тогда в лице этого монаха он видит исток всех последующих бед?

Мужчина приподнял подбородок, едва заметно скривив губы, и на мгновение в его фигуре проскользнуло былое величие. Не глядя он протянул руку в сторону, взял чистый лист из стопки и сжал тонкую кисть.

Бумага с еще влажными, глянцево блестящими символами проехалась по столу и остановилась прямо перед Юкаем.

«Кто ты?»

Секунду юноша смотрел на гладкую поверхность листа, потом смял бумагу в ладонях, скатывая в шар.

— Только месяц прошел со дня казни, но на твоем лице и следов горя не найти, — издевательским тоном заговорил он, расправляя плотный лист и превращая его в сотни крошечных обрывков. — Неужели смерть человека, который все отдал для твоего спасения, вообще ничего не значит для тебя?

Монах окаменел. На кончике замершей в воздухе кисти понемногу скопилась капелька туши и сорвалась на стол, растекшись кляксой.

— Или сюда дошли слухи о моей смерти, но не о его казни? — Голос Юкая стал выше. Казалось, он сдерживает смех, но веселья в нем не было ни капли. — Значит, я первым принес сюда эту весть? Если ты чувствовал вину — во что я не верю, то теперь можешь забыть. Мой наставник и твой бывший подчиненный, твой ученик, был лишен всего и казнен, и даже честного суда ему не даровали, а место захоронения среди безымянных могил не найти. Где-то между слугами, рабами и убитыми спьяну шлюхами — именно туда мой брат отправляет самых достойных. Он мертв, а ты жив. Тебе не смешно?

Стиснув челюсти с такой силой, что мышцы шеи напряглись и проступили под кожей, монах вытащил следующий лист и почерком резким, совсем не похожим на предыдущий, написал еще одну фразу.

«Кто ты для него»

Дописывая торопливо, мужчина пропустил знак вопроса.

— Я? — переспросил Юкай. — Ученик? Друг? Верный пес? Тот, кто готов был отдать ему все, чего бы он ни попросил? Выбирай сам. Все слова будут верными.

На самом деле он всегда был никем.

Пальцы восьмого брата дрожали так сильно, что линии выходили ломаными и лишенными четкости.

«В чем ты обвиняешь меня?»

Юкай криво усмехнулся и дернул плечом. В чем ему обвинять человека, который был его отражением? Оба они были рядом и оба причинили боль, и даже смертью за боль эту не отплатить.

Только вот этот монах, бывший когда-то главнокомандующим, мог все изменить. Он мог выбрать другой путь, мог остановиться. Он своими руками мостил дорогу в будущее, только вместо цветов вдоль этой дороги потекли реки крови.

Мог ли Юкай выбрать другой путь? Когда ему следовало свернуть?

— Ши Мин никогда не брал, только отдавал. А ты брал все, что он предложит, просто пользуясь его… расположением, его желанием обрести семью. — Юкай запрокинул голову, глядя на серый потолок. Он знал свою неправоту, но не признал бы ее даже перед собой. — Он отдал все, даже жизнь, а ты сидишь здесь, словно ничего не случилось.

«И ты», — коротким росчерком ответил монах. Лицо его стало непроницаемо. Кисть танцевала в воздухе, будто не решаясь коснуться бумаги. Наконец она опустилась, оставляя еще несколько росчерков.

«Ты виноват».

Это не было вопросом. Еще будучи командующим, мужчина прошел через многое и видел сотни отчаявшихся людей, потерявших всякое стремление жить. Долгие годы смиренно принимая свое наказание, он отдалился от прошлого, которое подернулось дымкой, но один взгляд на младшего Дракона вернул его назад.

Не стоит верить пустоте в глазах юноши — это пустота, растущая из вины и ненависти к себе, и под ней бурлит так много боли, что и почувствовать ее всю не удастся. С такими глазами солдаты бросались на мечи, уже не надеясь на спасение. Разум их был заморожен изнутри, окружен хрупкой коркой льда, удерживающей на грани безумия.

А сейчас монах, отринув все догмы принятой в храме веры, одним ударом пытался сломать эту ледяную преграду. Боль тлела и в нем — острая, только что разожженная страшной вестью, и эту боль ему хотелось всему миру отдать.

Чем темнее ночь, тем больше низости показывается из самых глубин души.

Юкай сжал кулаки и зажмурился. Пальцы побелели от напряжения, кровавой каймой выделялись полукружья обломанных ногтей.

Когда он открыл глаза, на листе появились еще две надписи.

«Ты винишь меня в предательстве, но и сам нечист».

Кровавый туман поплыл перед глазами Юкая.

«Было бы лучше ему никогда нас не знать».

Последняя черта расплылась и вильнула в сторону, следуя за дрогнувшей рукой.

Глава 47

Весна наконец добралась и до предгорий. Снег никогда не сходил здесь полностью, даже во время короткого лета прячась в плотной тени, но на освещенных солнцем участках трава и цветы вырастали стремительно. Словно пытаясь успеть ухватить как можно больше лучей, они тонкими зелеными нитями выстреливали вверх, поскорее раскрывая нежные чашечки соцветий.

Дорога к городу превратилась в разбухшую от влаги и грязи снежную кашу, и с неделю никто не решался двинуться в путь.

Как только дорога перестала расползаться под копытами лошадей, норовя скинуть путников в ближайшую расщелину, в предгорье добрался небольшой экипаж. Помимо скопившихся за последние недели писем для жителей, в нем нашлось и короткое послание для Ши Мина.

В ожидании новостей от господина Ло Ши Мину пришлось отправиться в город с первой же телегой, решившейся совершить опасную поездку. Крытых повозок в деревне было не найти, а торговцы вполне обходились открытыми. Если в пути их настигал дождь, то люди были больше озабочены попытками удержаться на скользкой опасной дороге, а не сохранением товара в сухости.

Ветер, которому в такое время года полагалось нести тепло и запах цветов, дул с такой яростью, что Ши Мин едва удерживался между тюками. Ледяное дыхание с заиндевевших вершин одним касанием заставляло кожу покрываться алым румянцем, а после бледнеть, теряя последнее тепло. Глаза слезились, уши прихватывало болью, а на резких поворотах Ши Мина так и норовило выбросить за борт.

Над его головой раскинулось бесконечное голубое небо, такое близкое, какое может быть только в горах; близкое и одновременно бледное, будто оно уже не сверху, а вокруг — спустилось пониже и заблудилось меж величественных вершин, едва заметной дымкой окутывая каждый выступ и камешек.

«В следующий раз попрошу Мастера писать шифром и передавать письма с остальной почтой, а не разводить таинственность», — мрачно думал Ши Мин, согревая ладони и растирая уши. В конце концов, если кому-то нужно будет найти следы заговора, то следы найдутся. Один факт того, что он до сих пор жив, уже многим встанет поперек горла. А письма…

Письма напишут какие угодно, и почерк подделают, и свидетели найдутся. И пусть соблюдение осторожности было разумным решением, но на самом деле их жизни давно оказались в руках удачи.

Город, опутанный паутиной солнечных лучей, больше не выглядел таким безжизненным. Людей на улицах прибавилось, и даже серый камень домов казался немного светлее. Осматриваясь, Ши Мин подивился тому, насколько искусно в любой стране прячут весенние дома. На каждом магазине хозяин старается повесить вывеску поярче, чтобы покупатель дверью не промахнулся, и лишь места, где продают любовь, всегда теряются на общем фоне. Найти их человеку незнающему невозможно.

Там, где деньгами принято платить за удовольствия, рано или поздно появится что-то страшнее вина и доступных барышень. Дурманящий дым, лишающий воли, странные напитки, после которых разум несколько дней ищет дорогу к телу, беспомощные дети или возможность причинять боль — вся грязь рано или поздно стекается в бордели, будто дождевая вода в низину.

Тяжелая дверь захлопнулась, разрезая надвое день и ночь; здесь, в душных комнатах и извилистых коридорах, царил вечный полумрак.

В первом же зале Ши Мин растерянно замер. Полутемное обширное помещение, в прошлом увешанное колышущейся тканью и заполненное тяжелыми и сладкими ароматами, сегодня блистало влажной зеленью. Огромные кадки с тонкими крупнолистными деревцами и вьющиеся по стенам зеленые плети, мелкая листва которых была покрыта водяной пылью, превращали каменный зал в уютную пещеру. Где-то неподалеку мелодично журчал ручей, а над головами носилось несколько крошечных ярких птиц.

Влажный и свежий запах окутал Ши Мина, оседая туманом на лице и одежде. Вслед за извилистым полетом птиц тенью скользили слуги, смывающие с пола резко пахнущие кляксы. Тьму разгоняли несколько ламп под самым потолком, скрытые среди листвы, — казалось, над лесом горели одновременно несколько неярких солнц.

Примерно припомнив расположение путаных коридоров, Ши Мин двинулся в сторону увитой цветами арки. Прямо под ней на полу уже были разбросаны темные подушки, но посетителей в зале не оказалось. Немногочисленные слуги, в основной массе своей черноволосые и смуглые, проворно сновали мимо, не обращая на вошедшего ни малейшего внимания.

Под журчание, становящееся все громче и громче, Ши Мин пересек зал и едва не врезался в сидящую на полу девушку.

Сменив десятки цепочек на легкое зеленоватое платье, она сидела, поджав под себя ноги, и с сосредоточенным выражением лица перебирала струны округлого музыкального инструмента. Звук, рождавшийся в глубине полого деревянного тела, был звонким и пронзительно-дрожащим, но своей неуверенностью раздражал уши. Девушка в последний раз осторожно коснулась струн, вызвала едва слышные волны и с угрожающим видом потрясла инструмент, словно взятого за горло врага.

Заметив Ши Мина, похожая на лесной дух прелестница поднялась, безо всякого почтения уронила свой звенящий короб на пол и поддала ногой, забросив жалобно звякнувшее струнное орудие пыток подальше. Подавшись вперед, она безо всяких церемоний схватила Ши Мина за руку и потянула за собой, одновременно торопливо лопоча на местном наречии. Несмотря на показную жизнерадостность, девушка выглядела немного встревоженной, а горячие пальцы на ощупь были слегка влажными.

Стремительная, как первый весенний ливень, она втащила Ши Мина на второй этаж. Незаметно для самого мужчины за последние дни такая бесцеремонность хоть и оставалась непривычной, но удивления больше не вызывала.

В просторном кабинете столпилось человек восемь. Все в нарядах разных оттенков зелени, они окружили некий предмет на ковре и в тяжелом молчании смотрели на него.

Ши Мин оглядел комнату: это было то самое место, где в прошлый свой визит Мастер беседовал с владелицей заведения. Уна, заметив вошедших, шагнула вперед. Юноши и девушки, окружавшие ее, подались в стороны, как волны от носа корабля.

— Господин, — грудным голосом обратилась Уна к Ши Мину, кивком отсылая его спутницу прочь. Задумавшись на мгновение, она решительно махнула рукой, и толпа прекрасных лесных духов потянулась на выход, разочарованно бормоча. Невысокая девушка, в волосы которой были вплетены яркие цветы и булавка-бабочка, с вызовом подняла глаза на Ши Мина, но шедший рядом юноша легонько ткнул ее под ребра.

Пропустив выходящих, Ши Мин сложил руки за спиной и замер.

— Получив ваше послание, я ожидал новостей от нашего общего друга, — заговорил он. Госпожа Уна сегодня выглядела прекрасной и нежной: множество слоев тончайшей ткани голубого и зеленого оттенков окутывали ее фигуру, а на свободно собранных светлых волосах лежал венок из цветов и сушеных мелких ягод.

— Мне нужна была помощь, — напрямую заявила госпожа и шагнула в сторону.

Посреди комнаты прямо на ковре стояла большая деревянная клетка. Высотой она была примерно взрослому по пояс. Внутри смутно угадывалась съежившаяся человеческая фигура.

Лицо Ши Мина окаменело. Он молча шагнул к пленнику и наклонился, заглядывая сквозь прутья. Человек в клетке сжался в комок, уткнувшись подбородком в колени. Полосы света и тени делили на части покрытые синяками бледные ноги и костлявые, выставленные вперед локти.

Подросток выбрал самую верную позу — сжаться, прикрывая живот и голову, и от этого во рту становилось горько от безнадежности. Не думая прятать своего отношения к происходящему, Ши Мин коротко глянул на женщину.

— Не смотри так, — фыркнула Уна, оценив ледяное презрение в черных глазах, — я к этому ребенку отношения не имею. Выкупила на торгах и спасла от намного более печальной участи: его могли заметить любители всяких диковинок или те, что продлевают свою молодость, отнимая чужие жизни.

— И кем же он станет здесь? — после паузы произнес Ши Мин. Его не интересовал ответ, но нужно было немного потянуть время.

— Он будет жив, — пожала плечами госпожа Уна, — а потом, конечно, отработает свою цену. Я не использую детей, но и он — не человеческий ребенок.

Пленник чуть пошевелился и посмотрел прямо в глаза Ши Мину. Взгляд мальчика был растерянным и усталым.

— Он привезен из Лойцзы. Я хорошо говорю на вашем наречии, но с ним почему-то не выходит. — Уна присела, тоже заглядывая в клетку. — Понимаю одно слово из трех. Либо я неверно оценила свои знания, либо мальчик говорит на двух языках сразу. Сначала он что-то бормотал, а теперь молчит. Поскольку господина Ло здесь нет, мне приходится просить помощи у вас. Мне нужно с ним объясниться. Малыш, поговоришь с господином?

Тон ее должен был быть успокаивающим и дружелюбным, но прозвучал насквозь фальшиво. Привыкшая командовать женщина наверняка нечасто пыталась кого-то уговорить. Ши Мин едва заметно сморщился, посматривая на пленника, — тот щурил желто-зеленые кошачьи глаза и смотрел исподлобья, как на врагов.

— Если не хочешь говорить, то и не нужно. Но ты ведь понимаешь меня?

Мальчик чуть подался вперед, потом вытянул грязную руку, почти касаясь прутьев. Медленно он оттопырил средний палец и продемонстрировал странный жест госпоже Уне.

— Что это значит? — шепотом спросила женщина у Ши Мина.

— Не имею ни малейшего представления, — пробормотал тот, рассматривая грязный палец и длинноватый крепкий ноготь. — Почему вы называете его нечеловеком?

Пленник внезапно ухмыльнулся. Взрослая кривая улыбка на заостренном личике смотрелась дико. Он приблизился к прутьям, обхватив их пальцами, и вжался лбом в просвет.

— Вот поэтому и называю, — вздохнула Уна.

Ши Мин, приподняв брови, с недоверием рассматривал кошачьи уши, покрытые светло-серой шерстью. Казалось, мальчику этого было мало, и с той же болезненной ухмылкой он резко мотнул хвостом. С глухим звуком серый хвост с темными полосами хлестнул по прутьям и опустился на пол.

— Сколько ты потратила на него и сколько собираешься получить? — ровно спросил Ши Мин, не отводя взгляда от съежившегося мальчишки.

Господин Ло никогда не вел бы дел с эмоциональной и мягкой женщиной, скованной нравственными рамками. Госпожа Уна должна была смотреть на мир теми же глазами, что и Мастер, признавая силу, власть и деньги. Удержать в своих руках подобное заведение само по себе было делом неслыханно сложным, и наверняка решимости и жадности ей было не занимать. Сколько грязи скрывала та часть ее дел, которую никогда не покажут посторонним? Даже на родине Ши Мина для многих понятие «ребенок» было весьма условным, да и рабы до сих пор встречались, несмотря на все попытки задушить тонкие ручейки живой силы, стекающиеся в империю.

Однако наибольшее отвращение ощутил он вовсе не к нравам Мастера, Уны или несправедливости мира, а к собственному лицемерию. Все эти неприглядные стороны жизни, которые не касались его напрямую, были отталкивающими, но слишком далекими. Однако стоило заглянуть в глаза обреченного подростка, и изрядно треснувшая броня снова пропустила вовнутрь порцию яда.

— Я не собираюсь продавать его, — ровно отозвалась Уна. На лице ее отразилось недовольство — тон Ши Мина стал резким на грани неучтивости, и она мгновенно изменила свое поведение.

Ши Мин поднял голову и медленно, с едва заметной угрозой произнес:

— Не спеши с ответом.

Госпожа Уна ответила легкой улыбкой, но глаза ее похолодели.

— Я не отдаю клиентам детей. Детей нельзя, они потом ломаются. — В голубых глазах ее не было ничего, кроме усталой снисходительности. — Отработает слугой, привыкнет, подрастет. Это выгодная сделка и для меня, и для него. А вот зачем ты хочешь его забрать?

Ши Мин молча перевел взгляд на насторожившегося ребенка. Мальчик наверняка понимал, о чем идет разговор, — глаза его то и дело метались между Уной и Ши Мином. Ему было все равно, кто из них победит, он равно ждал от обоих только плохого.

Каждое мгновение своей прошлой жизни Ши Мин хотел быть полезным. Если решения императора в вопросах управления вызывали его недоумение или несогласие, он не стеснялся отстаивать свою точку зрения. Зная, что Ду Цзыян прислушается к его словам и не станет неволить, он тем не менее к собственной судьбе относился с редкостным равнодушием. Женатым или одиноким, на службе или в отставке, Ши Мин оставался человеком, отдавшим все силы на благо будущего империи. Личные же его стремления не имели никакого значения, и он спокойно принимал решения правителя, не пытаясь протестовать.

Взять на воспитание юного Юкая? Странно и дико, но нельзя подвести Ду Цзыяна, ведь это высшая степень доверия.

Когда тяга Ши Мина приносить пользу превратилась в угодливое желание стать удобным, не доставлять никаких неприятностей и молча принимать чужую волю как должное?

Теперь он — песчинка, выскочившая из песочных часов, капля, растворившаяся в волнах. Служить больше некому и не за кем прятать свою трусость. Лишенный всего, что составляло саму основу его жизни, Ши Мин оказался наедине с той частью себя, которая никогда не показывалась на свет. Теперь ему придется уживаться и с собой, и со своей ноющей совестью.

Внутри крепло желание вытащить ребенка из клетки, не растрачивая времени и сил на лишние раздумья. И не имело никакого значения, кого в действительности хотел спасти Ши Мин — мальчика, или в его лице своего сгинувшего ученика, или самого себя, — теперь ему не перед кем держать ответ.

Путь разума и уступок привел его в этот край снегов, таким же снегом укутывая разбитую душу, так был ли смысл дальше упорно брести по той же узкой тропе? Эта дорога проложена только для одного, и конец ее был полон скорби.

Сейчас перед Ши Мином проступал совсем другой путь. Неровный, опасный и туманный, этот путь был из тех, какие выбирал Юкай — не раздумывая, следуя только велениям сердца. И теперь уже наставник делал первый робкий шаг в неизведанное, превратившись в ученика и сожалея только о том, что шаг этот сделан слишком поздно.

Экстра 2. Грехи отцов

Из десятка ярких свечей продолжали гореть лишь три. Две погасли, опрокинувшись на стол, одна и вовсе укатилась на пол, едва не подпалив ширму. Остальные задуло ветром; в распахнутые окна потоком врывались теплая летняя ночь и звездное небо, запахи цветов и тихие шорохи уснувшего сада.

Под окном, на краешке слишком длинной занавески, дремала пятнистая кошка. Временами она принималась с сердитым и сонным видом тереть лапой нос, приоткрывала один изумрудный глаз и снова засыпала.

Даже ветер не мог рассеять густой запах сливового вина, пропитавшего комнату и наряды двух юных господ.

Ши Мин вольготно раскинулся в широком кресле, распустив тугой ворот и пояс. Темные волосы его казались повлажневшими, а выбившиеся прядки липли к вискам. Бледные губы от вина покраснели, а вечное напряжение выпустило из своей хватки сведенные плечи и беспокойные пальцы.

Ло Чжоу продолжал восседать за столом, но разум его плавал на тонкой грани между сознанием и полной бессмысленностью, от которой в голове не остается ни единой связной мысли. Алый наряд покрывали мелкие темные брызги, а длинный широкий рукав по краю оказался распорот острыми кошачьими коготками.

Несмотря на мутный взгляд и медленные вялые движения, этот господин с отрешенным видом записывал что-то в длинном свитке, не поставив ни единой кляксы на стройных столбиках символов.

— Если твои записи найдут, завтра мы оба лишимся головы, — тяжело уронил Ши Мин и указательным пальцем постучал по шее. Сползший рукав обнажил несколько свежих шрамов на жилистом запястье — бледную кожу словно несколько раз надрезали острым ножом, оставляя воспаленные алые полосы.

— Если нас захотят лишить голов, то и записи не понадобятся, — отозвался Мастер медовым голосом и покосился на ближайшую свечу. — Я все сожгу.

— Тебе проще думать после второго сосуда?

— Мне проще не думать, — огрызнулся Мастер, осторожно отодвинул свиток и уронил голову на скрещенные руки. Голос его зазвучал приглушенно: — Малейшая ошибка будет стоить нам всего.

— Уважаемый министр Ло, у меня уже нечего отбирать, — легкомысленно отозвался Ши Мин и взмахнул рукой. — Только жизнь и осталась, тебе ли не знать. Но если меня казнят, то я не смогу выплатить долг.

— Ты его за всю жизнь выплатить не сможешь, голодранец, — проворчал Мастер и с усилием выпрямился. — Император наш хоть и болен на голову, но содрать с тебя последнюю рубашку не постеснялся.

— Вместе с твоей, — напомнил Ши Мин. — Тех денег, которые я смог собрать, не хватило бы даже тебя подкупить. Сколько тебе пришлось добавить?

— Император обошелся бы дешевле меня, — едко усмехнулся Мастер. — Позволь мне сумму не озвучивать — необразованные вояки вроде тебя умеют считать только до десяти, пока пальцы на обеих руках не закончатся. Не хочу ввергать твой разум в бездну страданий…

Ши Мин потянулся к столу, стащил узкогорлый сосуд и взвесил в руке, примериваясь швырнуть его в голову Мастера. Сосуд отчетливо плеснул остатками вина. Задумчиво поджав губы, Ши Мин еще раз взболтал содержимое, приподнялся и выпил все до капли.

— Хорошо, что семья моя не дожила до этого дня, — совсем другим тоном пробормотал он. — Отец не позволил бы императору творить что вздумается и поплатился бы жизнью. Лучше уж погибнуть в бою, чем от рук своего друга и господина. Это странно — считать смерть лучшим выходом, но… он не смог бы смириться с тем, что происходит сейчас.

Мастер замер, рассеянно поглаживая край плотно исписанного свитка. Глаза его в полумраке показались двумя колодцами бездонной влажной тьмы.

— Он сходит с ума.

Ши Мин отвлекся от своих раздумий, опустился обратно и с недоумением приподнял бровь. Опустевший сосуд покачивался в его пальцах, едва не касаясь донышком пола.

— Император сходит с ума, — чуть громче повторил Мастер. Пальцы его сжались в кулак, и покрытые алой краской ногти царапнули плотную бумагу. — Подозрительность его не имеет границ. Каждого, кто может повлиять на его решения, он отсылает прочь. Если чье-то происхождение или богатство вызывают в нем опасения, то спустя недолгое время… напомни мне, сколько радеющих за благополучие страны министров дожили до сегодняшнего дня?

Ши Мин мрачно фыркнул и со стуком опустил сосуд на пол.

— А такие были?.. Ты еще жив.

— Мне предложено было занять место самого несчастного человека во дворце, — без выражения заметил Мастер. — А ведь тело предыдущего еще и остыть не успело, вывешенное за ворота.

Ши Мин сел ровнее, подтянул колени к животу и посмотрел на собеседника со сложной смесью недоверия и жалости.

— То-то новый министр до сих пор нездоровьем отговаривается. Наставника повесили, дела в беспорядке, еще и тебе дорогу перебежал.

— Пусть хоть целыми днями дорогу мне перебегает, — фыркнул Мастер и принялся аккуратно расправлять забрызганные вином и чернилами рукава, глядя на них с изрядным отвращением. — Пока я всего лишь пугающая сказка для непослушных подданных и для правителя не опасен. Стоит мне получить в подчинение больше людей, и императора удар хватит.

— Как будто у тебя их мало, — проворчал Ши Мин.

Мастер сверкнул глазами и прижал палец к губам, призывая к молчанию.

— Дурной император всегда думает, что из народа можно выжать еще немного и ничего не дать взамен. Люди способны затянуть пояса, но им нужна надежда на то, что голодные времена закончатся. Этого уважаемому императору не понять. Ему все еще кажется, что люди — это такой личный мешок с деньгами, в который руку можно запускать сколь угодно часто и не встречать никакого сопротивления.

— «Благо народа — стать ступенью на пути императора к истинному величию», — наизусть процитировал Ши Мин и скривился, как от зубной боли. — Налоги больше неоткуда тянуть. Только вот вслух об этом говорить не стоило.

— Зато я, по его размышлениям, найду новые источники. — Мастер потер лицо, оглядел захламленный стол, подхватил небольшой кусочек покрытого густым соусом мяса и ловко бросил его в кошку. Та вскинулась на резкое движение, но поймать угощение не успела — мясо приземлилось ей на голову возле правого уха. — Найти деньги несложно, только вот зачем мне лишние хлопоты? Возиться с оравой бестолковых бездельников, которые не видят ничего дальше своего носа, да еще и рискуя с головой распрощаться в случае дурного расположения духа императора нашего, да продлят боги его жизнь еще на пару недель, не дольше… Я ведь подчиненных своих собственноручно перевешаю, никаких столбов не хватит.

— Слава богам, что твоя фамилия не Ду. — Ши Мин перевел взгляд на кошку, слизывающую с лапы остатки соуса, и тихонько вздохнул.

— Слава богам, — откликнулся Мастер и прижал ладонь к груди. — Император правил страной, как запряженной повозкой, а теперь ломает коням ноги и снимает колеса. Повозка не поедет с одним возницей, сколько кнутом ни щелкай.

— И что ты предлагаешь?

Мастер замолчал. Этот разговор не был первым и последним точно не станет, но даже сейчас, в пустом и трижды проверенном поместье, ему было страшно произносить слова, за которые даже простая казнь в наказание станет благом.

— Не договаривай, — торопливо остановил его Ши Мин. — И слушать не хочу. Старший сын императора ничем от отца не отличается, только нрав имеет буйный. Второй принц управляем и бестолков, за него придется править самим, а мы с тобой всего лишь колеса, а не возницы.

— Хотя бы не кони… — Мастер сцепил пальцы и опустил на них подбородок, глядя на собеседника лисьими глазами с легкой улыбкой. — У нас наследников полон дворец.

— И кто из незаконнорожденных примет кнут?

— Сын младшей наложницы Цзы.

Ши Мин погрузился в глубокую задумчивость. Нащупав края полураспущенного пояса, он принялся связывать их в грубый многослойный узел.

— Слишком юн, — наконец отозвался он и спустил ноги на пол, выпрямляясь; от резкого движения тело повело в сторону. — Кто бы мог подумать, что заговоры не в темных подземельях зреют, а обсуждаются двумя нетрезвыми юнцами в доме с настежь распахнутыми окнами!..

— Пусть ищут заговоры в подвалах, — обольстительно улыбнулся Мастер и прищурился. — Чем громче шум, тем больше возможностей провернуть тихие дела, никого не побеспокоив. Оба сына наложницы признаны императором, никаких сложностей с передачей власти быть не должно.

— За ними никого нет, кроме наложниц да пары евнухов, да и те сбегут при первой же угрозе. — Переждав приступ головокружения, Ши Мин поднялся и побрел к окну. Кошка с любопытством проследила за раскачивающимся на поясе узлом, но напасть не решилась. — У всех детей императора, кроме законных, одна беда — за душой у них лишь фамилия, а у некоторых и ее нет. Ни денег, ни власти.

— Есть и род, и власть, и деньги, — вяло отмахнулся Мастер и тоже поднялся. — Только вот все это сосредоточено в руках разных людей. Если ввяжемся в эту бурю, то придется путь к трону расчищать и смазывать маслом, чтобы драгоценный юный император по дороге не споткнулся и голову не потерял.

— Мы не сможем держать на своих плечах все сразу. — Ши Мин выглянул в окно и вдохнул сложный букет ароматов: пахло влажной землей, цветами и той самой вязкой ночной тревогой, от которой всегда хотелось бросить дела, выйти за порог и никогда больше не возвращаться. — Такое никому не под силу.

— Нам и не нужно держать все самим, — отозвался Мастер и встал рядом, слепо глядя в темное заоконье. — Но мне хотелось бы, чтобы остальные думали именно так. Если Ду Цзыяна посчитают марионеткой, то не станут направлять удар против него. Что толку убивать кукол, если кукловоды могут выбрать любого другого отпрыска рода?

— Хочешь, чтобы все стрелы были направлены в нашу сторону? — пробормотал Ши Мин и покачнулся. — Он ведь тоже неглуп…

— Окрепнет и будет править. — Мастер осторожно поддержал его и напомнил с долей ехидства: — Меня не так просто убить, а вот тебе придется метаться как зайцу. Как скоро войска примут нового императора?

— Я не знаю. — Ши Мин запрокинул голову и задышал глубоко, ровно; кадык ходуном заходил на бледной шее. — Начну заранее. Император сам лишил себя всех доверенных лиц, теперь скорее нам донесут о его делах, чем ему — о наших.

— Вот и славно, — безо всякой радости заметил Мастер и поежился. — И не думай о том, что случилось с твоим бестолковым наставником. Если клинок не гнется, то в первом же бою его сломают пополам.

— Разве я гнусь лучше? — не открывая глаз пробормотал Ши Мин. Усталость и вино брали свое, изгоняя из тела многодневное напряжение. — Если бы только отец был жив…

— Если бы, — так тихо шепнул Мастер, что и сам себя не услышал.

За окном пролетела ночная птица, с шорохом разрезая крыльями густой воздух; кошка запрыгнула на край стола и деловито обнюхивала оставшуюся на тарелках еду.

Если бы император был менее вспыльчив, больше времени уделял книгам и советам мудрых людей, а не пирам и наложницам, — все могло бы сложиться иначе, но все неслучившиеся события никогда не окажутся в летописях. То, что сделано им, придется исправлять его потомкам: дела отцов всегда гнетом ложатся на детей, и мало кто решается сбежать от этого нерадостного груза.

На самых длинных, до самых облаков, лестницах нет ни перил, ни натянутых веревок, ни готовых подставить плечо спутников. Лишь на первых ступенях могут они помочь и отдать свои судьбы в руки совсем еще юного Ду Цзыяна, надеясь на лучшее будущее для себя и своей страны. Только время покажет, насколько правы они окажутся.

Или насколько страшную цену заплатят за свои ошибки.

Успевший задремать Ши Мин покорно позволил отвести себя в комнаты и рухнул на одеяло, не открывая глаз. Должно быть, сны ему снились хорошие: уголки губ то и дело растягивала едва заметная улыбка.

Мастер вернулся в кабинет, согнал со стола кошку и подхватил свиток с просохшими чернилами. Помедлив, он вчитался в последние символы и сунул уголок в огонь свечи.

Языки пламени поглощали бумагу, заставляя темные линии вспыхивать багрянцем. Чем бы ни обернулись их нынешние деяния, вряд ли за них придется отвечать на этом свете: смутные времена редким людям позволяли дожить до старости.

Однажды их потомки — дети, или внуки, или ученики — станут прославлять их имена или, наоборот, стесняться и открещиваться от родства. Мир будет меняться каждое мгновение, и лучше направить эти перемены в правильное русло.

Мастеру нравилось думать, что мир и вправду ждет перемен.

Глава 48

Дороги были неспокойны. Спешившим на свадьбу сибайцам для путешествия к столице Лойцзы пришлось сбиться в огромный караван, который вместил и многочисленные дары, и слуг, и охрану. Сам государь Сибая Фэн Жунхе собирался почтить своим присутствием церемонию заключения брака и возведения дочери на малый трон.

В прошлом он приложил все усилия, чтобы две судьбы слились в одну полноводную реку. Оказав всяческую поддержку Ду Цзыяну, он исподволь наблюдал за молодым императором, но не видел в нем достаточной зрелости и силы. Невиданная скорость и размах, с которым юноша принялся выполнять его условия и завоевывать соседние страны, вызывала оторопь. Неужели в политический союз оказались примешаны чувства и молодой правитель так горел желанием покорить Фэн Жулань?

Крошечному островному государству просто необходим был мощный и сильный союзник, и никчемная дочь рода Фэн хоть в этом могла принести пользу.

Война истощила империю. Фэн Жунхе намеревался выждать несколько лет, прежде чем Ду Цзыян наведет порядок на новых обширных территориях, но младшая дочь неожиданно показала волчий оскал. Государь не имел представления, какие романтические бредни заполнили голову Фэн Жулань, но решил поддержать ее: не с руки сейчас обижать будущую императрицу…

О собственных детях государь был не самого лестного мнения. Старшая дочь бесконечно доставляла беспокойство, сбегая и позоря всю семью; даже будучи избита до полусмерти, отлежалась и снова сбежала, на этот раз исчезнув на несколько лет. Вернулась она уже не нежной принцессой, а покрытой загаром пираткой, с которой сладить и вовсе было невозможно. Сын вместо забот о родных местах питал странную и опасную любовь к знаниям, неделями просиживая за книгами. Хлопот он не доставлял, но со временем в его взгляде появилось что-то такое… На отца он смотрел оскорбительно, не было в нем ни почтения, ни сыновней любви. Рождение долгожданного сына затуманило разум Фэн Жунхе, но теперь только гордость не позволяла признать, что старые сплетни оказались правдивыми. Нужно было сразу слуг допрашивать, чтобы спустя столько лет подозрениями не мучиться!.. Младшая Жулань хотя бы лицом и фигурой удалась, однако обернулась самой сильной головной болью для семьи. Большим везением был интерес Ду Цзыяна, и брачный договор заключили не глядя. Сибай был богатым, но крошечным государством, людей становилось все больше, а земли — все меньше. Лойцзы требовались деньги, а вот незаселенных земель у нее было предостаточно. Этот союз мог принести в будущем столько плюсов, что отказываться от него было бы величайшей глупостью.

Самый младший сын Фэн Жунхе погиб еще ребенком, не перешагнув и десятилетнего рубежа. Находить женщин, не связанных с семьей Фэн слишком близким родством, становилось все сложнее, а передавать трон выродкам наложниц совесть не позволяла. Такие дети не чувствуют ответственности ни за земли, ни за род и никогда не будут чтить Сибай превыше всего. Потому и Фэн Юань остался во дворце сыном без власти: теперь уже не дознаться, родной он или нет, но короны ему не дождаться.

Сам государь приближения старости еще не ощущал, но о наследии требовалось позаботиться заранее. Все надежды свои он возложил на бестолковую младшую: пусть уж лучше передаст Сибай своим детям, если те окажутся достаточно разумны.

Сейчас Жулань не обойтись без отца. Огромные территории были завоеваны, но не покорены, министры бежали из дворца, император окончательно потерял разум, а казна показывала дно. Несмотря на препоны и сложности, государь был доволен. Если правильно распорядиться имеющимися у него на руках возможностями, то Сибай вместе с Лойцзы станут непобедимым союзом. Править таким будет сложно, но раз уж император разум потерял…

Величия и мощи объединенных земель другим странам и за сотню лет не достигнуть. Имя человека, который смог покорить такие территории, навсегда войдет в историю. Как и имя того человека, которому удастся власть в руках удержать.

Сама принцесса в это время разрывалась, пытаясь справиться с десятком дел одновременно, и даже забеспокоилась, не разбегутся ли ее глаза в разные стороны от чрезмерных усилий. С браком нужно было спешить.

В тот день, когда император на некоторое время пришел в чувство и заговорил ясно и четко, у людей появилась надежда на его исцеление. Однако с тех пор Ду Цзыян не произнес больше ни слова. Да и было ли на самом деле разумным его решение?

Император то безучастно смотрел куда-то в пустоту, взглядом скользя по стенам и лицам окружавших его людей, то приходил в странное буйство. В бесплотных попытках что-то отыскать он беспрестанно шарил вокруг себя руками, и пальцы его сжимались, подрагивая, но хватали только воздух да измятую ткань постели. При виде Фэн Жулань его исхудавшее лицо выражало страх.

Ду Цзылу, так и не услышав ни от кого ни слова о своем новом положении, безмолвной тенью продолжила служить императору. Министры игнорировали девушку, не оскорбляя даже взглядом, но и новый статус ее не признавали. Долгими вечерами, когда Ду Цзыян никак не мог успокоиться, она тайком гладила его ледяные руки, надеясь передать хоть немного своего тепла. Во всем огромном и пустом дворце их осталось двое. Исчез высокий странный юноша с янтарными глазами, который прятался за каменной мрачностью. Пропал господин Ло, и дворец словно пылью подернулся, замер, сохраняя себя до возвращения ветреного Мастера. Покинул столицу и странный маршал, в котором решимость и несгибаемая стойкость так плотно перепутались с мягкостью и теплой улыбкой, и Ду Цзылу оставалось только надеяться, что он оправится от ран и найдет в себе силы жить дальше.

Только двое. Одни покои на двоих, общий завтрак и ужин; длинные пустые вечера и наполненные страхами ночи. Одна фамилия и общая судьба.

Эту судьбу она выбрала сама, выбрала в тот самый момент, когда подняла глаза на императора. Подняла — и словно ослепла на мгновение, будто мир со всеми своими горами и реками, солнцем и звездами вдруг превратились в одного человека, и ничего больше не существовало, кроме него.

Она не представляла, что делать дальше, но не собиралась сдаваться. Скоро количество ее врагов во дворце возрастет, и вряд ли кто-то будет любезен со внезапно обретенной бедной родственницей.

Ничего не предпринимать было для ее деятельной натуры мучительно, а умение прятаться в тени и подмечать самые незначительные мелочи помогало отыскивать те крохи правды, которые плавали во всеобщем океане лжи.

Кинжал пропал прямо из комнаты, и эта пропажа обрезала последнюю ниточку, на которой еще держался разум императора. Оружие было обычным, но ценность его была в чем-то другом, иначе его не украли бы. Безумие Ду Цзыяна было выгодно только одной стороне, но и им это безумие оказалось некстати. Сил у принцессы Сибая не хватало, это было очевидно. Нервные жесты, уставшие глаза, печать тяжелых размышлений на прекрасном личике — нет, если это и есть суть правления императрицы, то пусть забирает насовсем, Ду Цзылу такого счастья и даром не надо.

Раз в краже нет никакой выгоды ни для Лойцзы, ни для Сибая, то причина может быть личная. Наверняка она упускает еще сотни и сотни крошечных моментов, на которые стоило бы внимание обратить, но растерянность, казалось, охватила каждого обитателя дворца. Быть может, кинжал был просто оберегом и последним напоминанием о брате и после его потери у Ду Цзыяна вовсе не осталось сил бороться?

Первым делом рыжая наложница попыталась разговорить молчаливого сибайца, охранявшего императора с усердием цепного пса. На казавшуюся совсем еще юной хрупкую девушку воин смотрел совершенно равнодушно, не отвечая ни на какие вопросы. Изредка он мог кивнуть или отрицательно мотнуть головой, но заставить его заговорить Ду Цзылу так и не удалось.

Был еще один сибаец, и на него рыжая старалась не смотреть вовсе. Невысокий мужчина с широкими плечами и стройной фигурой часто сопровождал принцессу, но не покидал пределов дворца, а на совете и тени его не было видно. Изредка замечая его в глубинах коридора, Ду Цзылу так и не смогла найти ответ, чем же этот человек так пугает ее. У него было открытое лицо с широким лбом и немного вздернутым тонким носом, а брови двумя росчерками туши оттеняли глубину темных насмешливых глаз. Несмотря на ладную фигуру и легкие движения, он имел слишком бледную для островного жителя кожу и выглядел настоящим затворником. Болезненный вид ему придавали и красноватые, чуть припухшие веки. Про себя Ду Цзылу посчитала его не то личным помощником, не то секретарем: он держался сдержанно и неприметно, однако принцесса, чувствуя его присутствие, вела себя свободнее.

Прошло совсем немного времени, и дворец превратился в резиденцию Сибая. Государь-отец династии Фэн вошел в столицу, как хозяин входит в дальнюю комнату собственного дома. Император в тот день даже не позволил себя одеть, вырываясь из рук служанок, и Фэн Жулань не решилась тревожить будущего супруга визитами своей родни. Ду Цзылу через окно наблюдала за прибытием царственных островитян: высокий дородный господин вышел из повозки и с удовольствием оглядел бесконечные сады и дворец, следом показались шесть его наложниц, с головы до ног закутанные в драгоценные ткани.

Еще одна дочь рода Фэн приехала верхом и первой лихо соскочила с седла. Она была высокой, на голову выше хрупкой Фэн Жулань, и тело ее переполняла клокочущая, рвущаяся наружу сила.

Пустые коридоры наполнились гулом и звуком шагов. Встревоженная Ду Цзылу то и дело украдкой гладила тонкую золотую цепочку с подвеской, которую ранее скрывала от чужих глаз под одеждой. Эту цепочку ей принес господин Ло в тот вечер, когда Ши Мина заключили под стражу.

В тот самый вечер, когда клубок их перепутанных жизней покатился вниз, в пропасть.

— Будь спокойна и собранна, — напоследок наставлял ее господин Ло, — император не даст тебя в обиду, ты первая и единственная наложница, пусть и не понимаешь еще, насколько много власти и свободы может принести тебе такое положение дел. Однако поведение его заставляет меня волноваться. Принцесса не опустится до интриг против наложницы, а если во дворце появятся посторонние…

Пошарив в глубоких рукавах, Мастер едва заметно нахмурился, но лицо его тут же прояснилось. Он вытянул тоненькую цепь, украшенную изящной золотой пластиной. На гладком, как зеркало, медальоне тонкой линией был очерчен силуэт зверька с заостренными ушами и пушистым хвостом.

— …надень это так, чтобы подвеску было видно, — проговорил он и собственноручно застегнул украшение на ее шее. Девушка зажмурилась и глубоко вдохнула сладкий цветочный аромат, невесомым облаком окутывающий господина Ло.

Она не знала, что означает этот рисунок и какой знак он должен подать окружающим, но с приездом государя Сибая решилась вытащить цепь из-под ворота и оставила на виду.

Торжественного обеда Ду Цзылу избежать не удалось. Она, как единственный находящийся в здравом уме представитель династии Ду, должна была хлопотать о гостях и первой выйти навстречу. Разумеется, никто и не думал о том, что девчонка-наложница, не так давно попавшая во дворец, может сыграть роль хозяйки. Место ее было не определено. Правящая семья Фэн не признает ее равной, но и относиться как к служанке поостережется.

Ду Цзылу стало даже любопытно.

Отправляясь на встречу, она оделась привычно — неброско, спокойно и сдержанно.

Обед был накрыт в одном из малых залов, приглянувшихся принцессе: бледно-голубое убранство с золотой отделкой напоминало ей родной дворец. Длинный стол был уставлен разнообразными блюдами и создавал атмосферу семейного праздника.

Только среди собравшихся здесь людей для Ду Цзылу места не найдут.

Во главе стола восседал сам государь. Он имел крупное телосложение, и яркие наряды выглядели на нем неуместными — проще было бы вообразить его в доспехах, чем в шелках. Он оказался смугл, как и все сибайцы, а в чертах лица читались упрямство и сила. Глаза его смотрели остро и немного настороженно, хотя поза была расслабленной. Густые, не тронутые сединой темные волосы были собраны на затылке в тяжелый узел, украшенный жемчужной шпилькой.

По правую руку от него сидела одна из наложниц. Укутанная в золотисто-коричневые полупрозрачные ткани, она даже за столом не снимала с лица вуали. Раскосые ярко-синие глаза ее были ленивыми, как у сомлевшей на солнце кошки, а ворох светлых кудрей удерживал сложный золотой венец. Следом за ней сидела старшая дочь правителя Фэн.

Ду Цзылу впервые видела ее и невольно задалась вопросом, почему же наследницей Сибая избрали Фэн Жулань.

Высокая, решительная, с резкими чертами лица и гордой осанкой, девушка казалась сошедшей с небес богиней войны. Под облегающими узкими рукавами мужского платья перекатывались мускулы, запястья были не по-девичьи жилистыми, а пальцы украшали многочисленные мозоли. Под ее прямым взыскательным взглядом Ду Цзылу вдруг почувствовала себя спокойнее.

По левую руку от государя сидела младшая дочь-принцесса и ее вечный спутник — не то слуга, не то секретарь. Глядя на болезненного мужчину, Ду Цзылу вдруг увидела общность в чертах лиц. В присутствии столь важных персон мужчина был совершенно спокоен и держался с дружелюбным достоинством. Чужим среди венценосного семейства он быть не мог.

При виде вошедшей наложницы живой разговор мигом смолк. Ду Цзылу внутренне поежилась под такими разными взглядами и склонила голову в приветствии.

Пусть в ней нет ни капли крови правителей или великих воинов, но теперь этот дворец — ее дом.

Глава 49

Возвращаясь в столицу, Юкай свернул на заросшую, давно заброшенную дорогу. Огибая рощу, она распадалась надвое: левый путь вел к городу, правый — нырял за холм и выводил прямо к порогу старого дома.

Конь, озадаченный внезапной нерешительностью всадника, остановился и потянулся к длинным метелкам травы.

Повернуть бы направо и вернуться туда, где осталось его сердце… Снова оказаться в том единственном за всю его недолгую жизнь месте, которое назвал домом и где рад был быть, но какой в этом толк?

Время не повернуть вспять, а мертвых не воскресить. Пусть поместье останется скрипучим и шумным, наполненным треском дров и негромкими разговорами, теплом и чувством сродства — даже если будет оно таким только в его памяти. Ни к чему бередить душу видом опустевших стен и пыльной пустоты.

Всадник повернул к столице, и внутри словно натянулась струна. Она причиняла мучительную боль, и Юкай, зло оскалившись, подстегнул коня. Чем быстрее все ниточки будут разорваны, тем скорее он сможет похоронить воспоминания глубоко в душе. Скрыть их там, где ничья жадная рука не дотянется исказить и разрушить; спрятать даже от себя самого и принять наконец этот неправильный искаженный мир во всем его уродстве.

С неподвижного, почти лишенного эмоций лица проведенное под землей время и тяжелые раны начисто смыли загар и румянец. В глазах тлело странное упрямое выражение, с каким однажды обжегшийся ребенок снова пытается коснуться огня.

Окраина встретила его запахом дыма и свежего хлеба. После заката столица погрузилась в синеватые сумерки, избавляясь от дневного жара и усталости. Жизнь текла дальше, какие бы беды и ураганы ни сотрясали согретые солнцем стены — люди по-прежнему тянулись друг к другу, беспокоились о завтрашнем дне, горевали и смеялись, ссорились и мирились.

Смотреть на них Юкаю было неприятно, как на рисунок бесталанного художника.

За пазухой у него тяжело покачивалась стопка плотных листов, которой самое место в сумке, но Юкаю слишком страшно было выпускать исписанные четким почерком монаха бумаги. Верхний лист уже пострадал, и несколько символов едва не расплылись в каплях крови, прежде чем Юкай успел его просушить. Откуда на бумаге взялась кровь, он вспомнить не мог.

Зато помнил безумные глаза монаха и его дрожащие руки.

«Нельзя создать два инструмента, — медленно выводил он. — Одно орудие и один дух поглотят твою душу, два — разорвут ее на части».

Окончательная гибель, смерть тела и души, никаких больше шансов войти в круг перерождения и снова встретить рассвет новой жизни. Закат, после которого солнце уже никогда не поднимется.

Видя, что слова его не произвели на юношу никакого впечатления, монах торопливо дописал еще несколько и замер, словно не решаясь показать их. Сползший рукав обнажил испещренное шрамами запястье.

«Он не хотел бы такой смерти для тебя».

— Откуда тебе знать, чего он хотел? — лениво бросил Юкай, щуря глаза. — Не беспокойся о моей душе, о ней даже я не собираюсь беспокоиться.

Вряд ли боги будут милостивы и в следующей жизни дадут ему шанс исправить содеянное. А если и дадут, то наверняка все станет только страшнее.

Монах так упорно не желал расставаться со своими рукописями, что их пришлось отнимать силой, — к тому времени Юкаю вдруг стало все равно, кем был этот человек, навечно запертый под каменными сводами монастыря. Лезвие меча оставило алую отметину на горле немого словно нехотя, предостерегающе. Равнодушие вовсе не означало желания сохранить жизнь.

Монах свою жизнь все еще ценил.

Но та рана была пустяковой, едва заметный надрез: всего одна капля крови стекла по шее и оставила влажный след на темном воротнике, однако рукописи были покрыты алыми брызгами.

Чья кровь окропила бумагу? Убил ли юноша кого-то в монастыре или нет, уже не имело никакого значения. Пусть погибший — кем бы он ни был — станет первой жертвой на том костре, который Юкай разожжет.

Все ворота в дворцовых стенах были накрепко заперты и охранялись с обеих сторон. Город был неспокоен, а царственные гости не желали вздрагивать по ночам, пугаясь песен ветра и принимая шорох листвы за шаги убийц. Во дворец и духу незамеченным не проскочить. К счастью, Юкай туда возвращаться не собирался.

Сибайцы были могучими воинами, однако жизнь на островах и жизнь в каменном древнем городе отличались как небо и земля. Они охраняли входы и выходы, несли караул, но вот о том, кто действительно представлял опасность, даже не подозревали. Многочисленные слуги, посыльные с товарами, чиновники всех рангов и мастей, обнищавшие аристократы, вестники — вся эта толпа жаждала попасть во дворец по своим важным делам, и смуглым воинам оставалось только обыскивать недовольных людей и пропускать их по одному, перепоручая заботам секретарей и управляющих. Длинная череда просителей даже после заката топталась у ворот.

Юкай усмехнулся, глядя на беспомощность иноземных воинов. Десяток наемных убийц, переодетых молочниками и адъютантами дальних гарнизонов, — и спустя несколько часов сибайцам останется охранять заполненный трупами дворец.

Одетый в темно-серое платье, плотный кожаный нагрудник и черный плащ, юноша не отличался от трех таких же гонцов, и письмо с оплывшей печатью храма жгло ему руки.

— Откуда? — коротко рыкнул стражник, поднимая раскосые глаза на невозмутимого Юкая. Названия здешних мест ничего не говорили ему, да и сам язык едва давался, заставляя мучительно продираться сквозь самые простые фразы. — Давай письмо.

Юкай обеими руками приподнял кипу исписанных бумаг.

— Волнения, — объяснил он, медленно проговаривая слова. — Война.

Стражник шарахнулся от него, как от чумы.

— Сам неси, — зашипел он, переходя на родной язык. — Будто дел у нас нет, кроме как вас охранять… Уедет государь, и катитесь к демонам! Иди-иди, прямо до дворца, там на входе проведут.

Створки ворот разошлись, и Юкай шагнул на ярко освещенную дорогу. На середине пути он спокойно свернул на боковую тропинку, освещенную куда скуднее; петляя между кустов, он все дальше уходил в глубины сада. Если по охраняемой территории идет человек, одетый как десятки проходящих здесь солдат, и не просто идет, а уверенно движется по какому-то делу, то для любопытных глаз он становится невидим.

Светлое дерево в сумерках казалось голубоватым. Вокруг царила тишина. Опустевшая дальняя часть сада, в которой недавно убили двоих гвардейцев, больше не считалась хорошим местом для вечерних прогулок.

Юкай сбросил с плеч легкий плащ и принялся раскладывать на помосте немногочисленные необходимые предметы. Невольно он задумался, как легко стала складываться его судьба после ранения. Он просто шел, и делал, и отнимал — и не мешали ни совесть, ни люди, ни иные какие препятствия. Оказалось, что лишенный страха смерти приобретает взамен полное расположение богов, и ничто не может остановить его. Вокруг сотни воинов, но в этот темный, едва освещенный неверным светом луны угол никто не решится заглянуть.

Может, это действо предопределено и выбор Юкая на деле и не выбор вовсе, а просто шаги вслепую по давно уже проторенному пути?

Массивные ножны со старым мечом с тихим стуком легли на помост. Рядом опустился потертый кинжал и две белые ленты — траурные, такими подвязывают волосы покойникам. На узких полосах ткани темнели два имени с одинаковой фамилией. Одна лента ляжет поперек меча, вторая опустится на ножны кинжала.

Говорить с духами — не самая хитрая наука. Она не требует особых навыков или сил, в каждой деревне есть человек, способный побеседовать с мертвым; только вот мало кто прибегает к их услугам. Душа, задержавшаяся среди людей, быстро забывает, что тоже была человеком. Гнев ли удержал ее, неоконченное дело или невысказанная любовь, но эти чувства и чаяния слишком тяжелы для бестелесного духа. Они медленно и неотвратимо сводят с ума, и чем слабее был человек, тем быстрее превратится в клок тумана, осколок памяти, который больше никогда не сможет обрести покой.

Юкай осторожно дотронулся до первой ленты. Женщина, которую он мнил своим врагом, оказалась игрушкой в руках брата и превратилась в нелепую ширму. За этой ширмой император скрыл свою трусость, неблагодарность и желание разделаться с Ши Мином. Душа Ши Янмей наверняка осталась здесь, скованная гневом и болью, отказавшаяся от своего рода. Она станет лучшим помощником для мести Цзыяну.

Юкай не имел никакого представления, есть ли в его крови нужная для создания инструмента сила. Если он привяжет дух погибшей госпожи Ши к мечу, но не сможет создать вместилище и спаять воедино призрак и металл, то останется только тайком пробраться по потайному ходу во дворец и устроить там резню. Пусть империя вместе с Сибаем развалится на части или жирным трофеем упадет прямо в руки самым решительным соседям.

Сначала Юкай попробует призвать дух женщины и только потом Ши Мина. Дух, спаянный с металлом и выкормленный чужими жизнями, получит огромную силу, но неизбежно потеряет память о прошлом в хороводе жертвоприношений. Меч превратится в мощное орудие, и сияющей сердцевиной его станет женщина с серебристыми глазами, охваченная жаждой мщения. Кинжал же Юкай не посмеет оскорбить убийством. Одна мысль о том, чтобы вернуть наставника кровожадным чудовищем, лишенным морали и сострадания, приводила в ужас. Юкай желал удержать на этом свете не просто душу Ши Мина, но душу своего Ши Мина — заботливого и язвительного, смелого и решительного. Никаких жертв кинжалу он не поднесет, кроме собственных, добровольно отданных крови и силы. Эти нити привяжут душу наставника куда крепче любых ритуальных убийств, но дадут ему возможность сохранить себя.

И тогда Юкай сможет коснуться прохладного металла и увидеть перед собой пусть неясный, но такой дорогой образ. Разве этого мало?

Обхватив лезвие, он покрепче сжал руку. Кровь из разрезанной ладони растеклась по мечу и сделала неразличимыми символы на погребальной ленте. Прядь густых темных волос легла поверх потемневшей полосы ткани.

— Не держи зла за поруганную могилу, — едва слышно заговорил Юкай, закрыв глаза. Можно было обойтись и без осквернения останков, однако душа крепче всего цеплялась за остатки собственного тела или хотя бы за те вещи, что при жизни были ей дороги.

Мертвенный холод вгрызся в разрезанную ладонь, пополз выше, цепко хватаясь за теряющую тепло кожу. Тусклый свет проник сквозь веки, и Юкай открыл глаза.

Прядь источала едва заметное сияние. Светлые колючие искры пробегали по длинным, наискось срезанным волосам и гасли, касаясь лужицы крови.

Порыв прохладного ветра ударил в лицо, осыпал голову полупрозрачными восковыми лепестками отцветающей яблони и стих. Воздух вокруг сгустился до полной неподвижности, будто вода в стоячем болотце. Потянуло запахом гнили и неясным застарелым привкусом крови.

Высокий крик ударил по ушам, но не снаружи, а изнутри; Юкай согнулся, сдерживая желание закрыть голову руками. Сотни неярких искр закружили в воздухе, рассеивая тьму, и в следующее мгновение сложились в блеклую колышущуюся фигуру. Длинные пряди волос, парящие в неощутимом ветре, искаженное страданием лицо и широко раскрытый темный провал рта становились то отчетливей, то снова расплывались; вымораживающий душу крик менял высоту и силу.

Призванный призрак наконец замолчал, сероватые губы сомкнулись. В глазах Ши Янмей после смерти совсем не осталось серебра — только пульсирующая тьма без проблесков. Изломанно искривив шею и склонив голову к плечу, она посмотрела на Юкая, темными колодцами глаз вытягивая из него остатки решимости.

— Ты, — коротко проскрипела она и взмахнула руками. Лицо ее продолжало меняться, становясь то моложе, то старше, но голос принадлежал древней старухе. — Даже после смерти не можешь оставить меня в покое?

Юкай смотрел на погибшую женщину, растеряв все слова. Если бы он знал, какой конец ее ждет, разве стал бы так ненавидеть? Разве он стал бы тратить время на такую чушь?

— Я пришел предложить тебе месть, — наконец заговорил он и блекло улыбнулся. Рука мерзла нестерпимо, будто дух тянул его жизнь через глубокий надрез; ему следовало поторопиться. Сил в его теле оказалось слишком мало.

— Я мертва, — напомнила Ши Янмей, возвращая улыбку. — Как я могу отомстить? Без чужой помощи я бессильнее мотылька — его хотя бы можно увидеть…

Взгляд ее упал на опутанный лентой меч. На секунду женщина замерла, а потом неудержимо расхохоталась. Смех продлился едва ли больше нескольких мгновений; Ши Янмей прижала тонкие пальцы к сероватым губам и замолчала.

— Стань сердцем моего меча. Тебе придется забыть обо всем, что случилось, всю прожитую жизнь, но я обещаю тебе возмездие.

— Возмездие? — эхом отозвалась Ши Янмей и опустила ладонь. — Достаточно и забвения. Ты пойдешь против брата? Убьешь его?

— С твоей помощью или без нее. Можешь помочь, а можешь остаться и сходить с ума до того времени, пока душа не истлеет, — равнодушно отозвался Юкай.

Госпожа Ши вдруг оказалась совсем рядом — он мог коснуться ее бесплотного силуэта, просто протянув руку. От блеклой фигуры веяло холодом. Призрачные пальцы легли на вторую погребальную ленту.

— Не может быть, — проговорила она, не сводя клубящихся тьмой глаз с кинжала. — Его души по эту сторону нет. Ушел, развеялся, не был — не знаю, но Ши Мина здесь нет. Другая душа… слишком темная, не его.

В висках зашумело. Юкай сжал челюсти до боли, до скрипа зубов.

Неужели даже этой малости ему не позволят?..

— Так ты поможешь мне? — хрипло спросил он, силясь успокоить рой жалящих мыслей.

Ши Янмей вздернула бровь, с усмешкой глядя на юношу:

— Ты знал, что я не откажу. После смерти уже не страшно, терять больше нечего. Ты предлагаешь мне новое начало, как я могу упустить такой шанс?

Женщина словно сбросила с себя груз лишних раздумий и сомнений, оставив только изначальный свой дух — прямой, решительный и строгий. Не медля больше, она протянула руку и кончиками пальцев погладила темные ножны.

— Я ни о чем не вспомню, верно? — мечтательно проговорила она, запрокидывая голову. Рассеянный лунный свет посеребрил тонкое лицо и канул во тьме глаз. — Дай мне новое имя, которое наши враги будут повторять с содроганием. Я не держу зла на императора, его наказание куда тяжелее любой вины, но и покоя до его смерти не найду. Подари мне новую жизнь.

Тучи затягивали звездное небо, не оставляя ни единого просвета. Слишком быстрые, будто на крыльях урагана, они в мгновение ока скрыли луну и опустили тяжелое одеяло тьмы на окутанный беспокойным сном город. Вдалеке глухо зарокотал гром.

Ничто в мире не было белым или черным, ничто не делилось на добро и зло. Как убийство могло обернуться благом, а спасение — смертельной ловушкой, так и созданные человеческими руками орудия никогда не имели изначальной склонности к добру или злу. Немногих людей их цель приводила к тайным знаниям, за которые всегда приходилось дорого платить, и лишь у единиц хватало воли и сил закончить начатое.

В момент сошествия нового орудия в мир оно было чистым и безвинным, как душа ребенка.

Узкая, ослепительно сияющая молния сорвалась с потемневшего неба и с сухим треском вонзилась в деревянный помост, поджигая многажды пропитанные кровью доски. Небесный свет отразился в обнаженном лезвии, будто в зеркале.

Серебристый клинок был длинным и узким, а двуручная рукоять лишилась украшений. Юкай никогда не был мастером трогать души людей словами, и об имени для нового оружия, сплавленного из фамильного меча и мятежного духа, до этого момента не думал. Имя пришло само: криком измученной души, шепотом, который заставит мир содрогнуться.

Под непроницаемым взглядом серебристая гладь дрогнула и поплыла, выпуская из глубины темные символы.

Потянуло дымом. Дерево, принявшее на себя удар стихии, обуглилось и принялось тлеть. Под порывами ветра пламя разгоралось все ярче, вытягивая рыжие лепестки навстречу беззвездному небу.

Подушечкой пальца погладив еще теплый узор, Юкай едва удержался на ногах. Пламя загудело, поглощая помост, и выплюнуло сноп рыжих искр; остатки суховатой травы вокруг уже занимались. От жара потрескивали волосы.

Пожар наверняка заметили. Юкай осторожно спрятал кинжал в сумку, а ленту с именем Ши Мина приподнял в воздух и выпустил из пальцев. Подхваченная ветром, лента долетела до рокочущего огня и вспыхнула, обернувшись пламенной змеей.

Сильно сутулясь, Юкай развернулся и пошел прочь. Сияющий призрачным светом меч он тащил следом как плуг, оставляя полосу вспаханной земли. Сил у него хватало только переставлять ноги.

На гладкой поверхности лезвия появились два символа — «Возвращая долг».

Глава 50

Принцесса металась, как пойманная в ладони бабочка. Прическа ее растрепалась, а губы были сплошь усеяны отметинами зубов.

Как бы сложно ни было будущей императрице, она всегда знала, ради чего идет на жертвы. Предполагая худшее, она старалась обезопасить себя со всех сторон, справедливо считая, что быть одновременно наследницей Сибая и будущей реальной правительницей Лойцзы — и без того судьба нелегкая.

Сейчас ей казалось, что украшенный мозаикой пол ее покоев проваливается, убегая прямо из-под ног, и потолок вот-вот рухнет на голову. Не выдержав скопившегося вокруг напряжения, Фэн Жулань выбежала наружу и опрометью бросилась в гостевые комнаты, отмахнувшись от перепуганных служанок.

Бывшие правители Лойцзы холодно смотрели на принцессу с портретов, и петля страха все плотнее охватывала ее горло. Запутавшись в юбках, она едва не упала. Ухватившись за стену, тяжело перевела дух и снова выпрямилась.

Всему этому есть объяснение. Еще рано паниковать, рано.

С отвращением ощутив на ладонях постыдную испарину, Фэн Жулань выпрямилась и снова зашагала по пустынным коридорам.

Фэн Чань еще не спала. Давно покинувшая отцовский дворец, вольнолюбивая воительница отвыкла от мягких постелей и угодливых слуг. Спокойно и непреклонно она выставила за дверь всех посторонних и с унынием осмотрела душную, заполненную лишней мебелью комнату.

С раннего детства Фэн Чань мечтала только о море. Роскошные наряды и уроки этикета пугали ее, как других барышень пугали извивающиеся щупальца морских гадов или жалящие нити медуз. Учителя, одинаково покачивая головами, со всем почтением сообщили правителю, что старшая дочь его никакими талантами не одарена и мучить ее бесконечными занятиями бессмысленно; сама же малышка в это время ощутила только бесконечное счастье. Больше никаких утомительных уроков, визитов в другие страны и неприятных липких взглядов!

Ребенок женского пола был просто разменной монетой для укрепления отношений между соседями, но что взять с бесталанной, некрасивой, грубой девчонки? Сибай никогда не тратил ресурсы на никчемных людей.

Девочка хвостом бродила за старшим братом и вместе с ним изучала науку обращения с оружием, и давалась она ей куда как лучше, чем привыкшему к книгам и уединению Фэн Юаню.

Когда наследницей определили младшую Фэн Жулань, четырнадцатилетняя Чань впервые сбежала на потрепанном судне вместе с ловцами жемчуга. С тех пор ее десятки раз возвращали во дворец со всем возможным почтением — на островах не нашлось бы безумца, способного оскорбить дочь рода Фэн, но и сама Чань становилась все ловчее и отчаяннее. Отец перепробовал все виды наказаний, даже в цепи заковал на месяц, а однажды избил так, что и вдохнуть сил не было. Фэн Чань тогда спас брат, утащил в свои покои и выхаживал, не жалея сил. Девушка восстановилась на удивление быстро и сбежала на пиратской джонке, пропав почти на два года. К тому времени она прекрасно знала те привилегии, которые дарила ей фамилия, но пираты были далеки от добросердечных ловцов и осторожных торговцев. Никто не пытался стращать ее или намеренно унижать, но право находиться на борту девушке пришлось добывать с оружием в руках. Несколькими талантами Фэн Чань все же обладала: она была упорна и сильна. Боги наверняка хранили ее для каких-то своих надобностей: ни одна рана больше не уродовала ее кожу, ни царапинки девушка не получила в битвах и страшных ураганах, заслужив со временем славу неуязвимой.

Отец давно махнул рукой на старшее дитя, не надеясь добиться от нее пристойного поведения. Отдалившись от дворцовых интриг, Фэн Чань ясно дала понять, что сестру поддержит и претендовать на трон не станет. Чаще всего она виделась с Фэн Юанем — брат углубился в изучение каких-то древних текстов, но все свое свободное время с удовольствием проводил с сестрами. Несмотря на нежелание участвовать в том, что касалось политики, Фэн Чань невольно видела две стороны одной медали: с равным правом она была и частью низов, и одной из тех, кто стоит на вершине.

Судьба любой знатной островитянки — неважно, дочери купца или правителя, — была ровно такой же, как и поколения назад. Этой судьбе Фэн Чань противилась с самого детства. Теперь же, заполучив желанную свободу, она ни секунды не желала тратить зря.

Фэн Жулань вбежала в комнату старшей сестры точно так же, как вбегала совсем ребенком и пряталась в чужих объятиях от страшных снов и тревожных дум. Будущая императрица была растрепана и заметно дрожала. Сплотившись против родительской нелюбви и неодобрения, девушки остались близки друг другу, и Фэн Чань могла позволить себе обнять перепуганную сестру.

— Что случилось? — удивленно спросила она.

Фэн Жулань уткнулась носом в плотную ткань на груди сестры, глухо вздохнула и отстранилась, украдкой касаясь уголков глаз. Как рассказать о том невыносимом чувстве уходящей из-под ног земли, когда словно падаешь в пропасть, и нет никого, кто протянул бы тебе руку?

— Отец сказал, что господин Ло не добрался до Сибая, — беззаботно проговорила она, но тон ее не смог бы обмануть и ребенка. В глазах принцессы по-прежнему металась поглощающая разум паника.

Фэн Чань приподняла брови, вглядываясь в широко распахнутые глаза младшей сестры и подмечая в них куда больше, чем та хотела бы рассказать.

— Нет, он не появлялся на островах со времен войны. Да и зачем ему приезжать? Этому бесхвостому лису нигде не рады.

Фэн Жулань закрыла глаза и облизала пересохшие губы.

— Он должен был привезти одного человека, но пропал вместе с ним. А ведь я согласилась на его цену! — Девушка внезапно повысила голос. Лицо ее исказила гримаса бешенства. Фэн Чань неодобрительно поджала губы, покачала головой и подвела принцессу к собственной постели.

— У тебя в голове мозг или масло? Знаешь, сколько денег отец тратил только на молчание этой черноглазой лисицы? В Сибае никаких денег не хватило бы, чтобы заставить его следовать чужим планам.

— Он же согласился… — Фэн Жулань дала себя усадить, но замерла на краешке кровати, выпрямив спину. Взгляд ее метался по комнате, не задерживаясь. — Если все так, как ты говоришь, то почему Ло до сих пор жив? Разве мало у него врагов?

Фэн Чань усмехнулась и пригладила растрепанные волосы сестры.

— Если когда-нибудь господин Ло пострадает, то грязные секреты посыплются, как из дырявого мешка. Между небом и землей места станет мало! Кто кого предавал, кто кому платил, кто для кого расставлял силки, кто кого усадил на трон, а кто кого прирезал в своей постели и вину возложил на других — стоит задеть Мастера, и мир перевернется… Никакие животные не устроят такую грызню, какую устроят обозленные люди.

— Ты наверняка преувеличиваешь, — пробормотала принцесса, понемногу успокаиваясь под звуки глубокого, низкого голоса Фэн Чань. — Он просто продажный министр, который готов услужить каждому. Иначе почему отец ничего не говорил мне о нем?

— Потому что отцу и в голову не могло прийти, что ты попытаешься поручить важное дело постороннему, не обсудив это с ним? — предположила Фэн Чань. — Почему ты не обратилась сразу к отцу? Это выглядит странно… Кто этот человек, которого ты хотела спрятать на островах?

«Это выглядит так, будто ты за спиной отца проворачиваешь какие-то темные дела», — подумала Фэн Чань, с любопытством рассматривая изящный профиль младшей сестры. Сама Фэн Жулань до сих пор не смогла бы справиться с возложенной на нее тяжестью управления страной без ресурсов Сибая и опыта отца. Лиши ее этой опоры слишком рано — и нежный цепкий вьюнок упадет на землю и исчезнет, опутанный другими сорняками.

Мысли Фэн Чань обернулись змеей, кусающей собственный хвост. Она опустилась на колени перед обеспокоенной принцессой, сжав ее руки.

— Ты так похожа на отца… — проговорила она, рассматривая тонкие пальцы Фэн Жулань. — Мы все похожи на него. Упорствуем в достижении своих целей, не считаясь с потерями, и не думаем о том, будет ли победа похожей на наши мечты. Как давно ты влияешь на разум Ду Цзыяна?

Принцесса замерла. Переполненная голова ее разом опустела.

— Зачем ты вредишь сама себе, сестра? — Фэн Чань попыталась поймать ускользающий взгляд, но Фэн Жулань упорно отводила глаза. — Зачем ты сводишь его с ума? Теперь нам придется управлять его делами. Ты могла стать его женой и исподволь влиять на его решения, но вместо этого сделала из Цзыяна ненормального. Зачем? Верни ему разум, пока еще не поздно, так будет лучше для всех. Вы сможете прожить долго и счастливо, у тебя будет еще много лет впереди, так зачем делать ваше общее будущее таким безрадостным?

— Откуда ты знаешь? — едва слышно шепнула принцесса. Зрачки ее стянулись в точки, а лицо побледнело. — А отец?..

— Как я могла не знать? — грустно усмехнулась Фэн Чань. — Ты моя сестра и навсегда ею останешься. Я знаю тебя как себя, пусть и провели мы несколько лет вдали друг от друга. Я видела, как странно иногда ведут себя люди вокруг тебя. В Сибае никто и не знает про инструменты, но мир велик, и я кое-что слышала о таких вещах. Только Юань мог помочь тебе, и я со своими подозрениями пошла сразу к нему. Отцу я ничего не говорила, но не понимаю, почему не скажешь ты. Он ведь будет рад и горд. Наверняка орудия изготовить не так-то просто.

Склонив голову, Фэн Жулань закусила уже истерзанные до крови губы. Руки ее повлажнели.

— Я не могу отпустить Цзыяна, — чужим жалобным голосом проговорила она. — Если я отпущу его, он возненавидит меня. А он нужен мне, и брак этот нужен… Я не позволю его разрушить!

Фэн Чань тяжело вздохнула.

— Ты ведь и без того нравилась ему, я помню. Он бы сам выбрал тебя, не было никакой необходимости в принуждении. Как давно ты влияешь на его разум?

Фэн Жулань ненадолго замялась, попыталась высвободить руки, но старшая сестра крепко удерживала ее пальцы в своих ладонях.

— Давно, — расплывчато ответила она, но Фэн Чань едва заметно нахмурилась, не удовлетворившись ответом.

— Пока не поздно, остановись. Хотя бы ослабь давление — быть может, еще не все потеряно и он сможет прийти в себя. Без его помощи будет слишком сложно справиться. Нам сейчас не понять, чем живет эта страна: нужны будут годы, чтобы разобраться во всем этом. Остались ли здесь достойные министры, которые помогут тебе? Кому ты сможешь довериться в чужой стране?

Фэн Жулань зажмурилась.

— Раньше я не понимала, почему ты даже не хотела стать наследницей, — негромко заговорила она, будто раздирая незаживающую рану в собственной душе. — Ты была такой сильной. Самая старшая, самая непокорная, ты была бы прекрасной правительницей, но сдалась еще до битвы. Мне казалось, что ты не считаешь себя достойной, но тебе просто не нужен был груз власти. Наверное, поэтому мы и смогли с тобой ужиться… А потом оказалось, что в глазах отца мы все одинаковый мусор. Сейчас я понимаю, что ты ощущала только бессилие, верно? Ты не хотела становиться женой и матерью, не хотела участвовать в планах отца. Ты просто нашла свой путь и пошла по нему, а мы с братом остались. Я завидовала твоей решимости, но сама… не смогла.

Фэн Чань промолчала. Она не привыкла и не умела открывать душу и впускать туда даже самых близких. Выросшие вместе сестры были похожи, но разные цели развели их слишком далеко. Старшая жила своей мечтой, но ей не хватило мужества восстать против отца и защитить младших. Фэн Жулань же металась, но не находила выхода: она не хотела просто бежать, ей необходимо было победить.

— Мне повезло родиться некрасивой… — Голос Фэн Чань звучал так, будто она говорила сама с собой. — Неприметное лицо забирает одни шансы и тут же дает совсем другие. Отец решил использовать тебя, вот и всё. Окажись я на твоем месте — и сбежать не удалось бы. Но ты ведь тоже виновата в том, как отец обращается с тобой. Не мне осуждать тебя, но ваши с Юанем отношения… Нет, я не могу испытывать к вам отвращение или читать нравоучения. Жизнь слишком сложна и коротка, а вы оба — кусочки моей души, и я искренне желаю вам счастья, но что вы будете делать дальше? Умоляю, сестра, скажи все как есть. Ты ведь не сводишь с ума своего жениха, чтобы со спокойной душой прожить свою жизнь вместе с Юанем, прикрываясь пускающим слюни слабоумным мужем? Мы все еще во власти отца, и мне не хотелось бы до конца дней своих прятать вас в трюме своего корабля. Прошу, будьте рассудительны и осторожны. Этот брак может быть вашим шансом все изменить и разорвать связь. И не смотри на меня так, Жулань! Ваших чувств только слепой не видел. Отец наверняка не верит в то, что между вами все закончилось, иначе он не отправил бы Юаня сюда.

Лицо Фэн Жулань исказилось, вызывая жалость. Взгляд ускользал, сама она не могла подобрать слов. Старшая сестра, вечно занятая только собой и морем, оказалась куда проницательнее большинства людей и так играючи раскрыла самые темные и опасные секреты, что принцесса невольно начала испытывать страх.

Видя спутанные чувства младшей сестры, Фэн Чань тяжело вздохнула. Обеими ладонями она легонько сжала ее скулы, заставляя смотреть себе в глаза, и заговорила медленно, раздельно:

— Милая, помни: я на твоей стороне, как бы ни повернулась наша судьба. Об одном прошу: не забывай, кто ты такая. Не забывай людей, которые любят тебя и которых любишь ты. Отстранившись от них, ты позабудешь все, что вас связывало. Так недалеко и до того, чтобы превратиться в подобие нашего отца, который людей делит на полезных и мешающих, играючи разбрасывая в разные стороны и тех и других. Прекрати мучить своего жениха, это недостойно. Тебя ждет долгая и славная жизнь, и не стоит наперед разбрасывать камни, о которые позже придется спотыкаться.

Глава 51

Семейство правителя Сибая после долгих споров все-таки почтило визитом Ду Цзыяна. Словно в покоях тяжелобольного человека, они чинно и тихо расселись вокруг постели, на которой лежал сжавшийся в комок император. Во взглядах Фэн Жунхе читалось брезгливое любопытство и легкая жалость, а старшая дочь Фэн Чань так щурила глубокие черные глаза, что в уголках собирались едва заметные морщинки. Казалось, ее что-то мучило настолько сильно, что не удавалось оставаться спокойной.

Ду Цзыян отреагировал на них как на незнакомцев. Накинув одеяло на голову, он тревожно наблюдал за каждым их движением, словно перепуганный ребенок. Ранее он позволил переодеть себя в один из дорогих нарядов, но постель покидать отказался: забрался обратно в одежде и обуви, путаясь в рукавах. Ду Цзылу замерла у двери, не решаясь подойти ближе: видеть, насколько сильно изменился император за дни своей болезни, было для нее невыносимо, но и оставить его наедине с сибайцами она не могла. Взглядом Ду Цзыян продолжал искать только ее, лицо его немного смягчалось лишь при виде наложницы, дни и ночи проводящей рядом с ним.

Надолго правитель Сибая не задержался. Задав пару вопросов о состоянии здоровья императора, он попрощался и спешно покинул покои.

Ду Цзылу была не сильна в понимании чужих чувств и мыслей. В Локане ей было проще — люди там были уже изучены, но что творилось в головах сибайцев, она не угадывала никогда. Только сейчас, глядя на драгоценные лазурные ткани и мерцающую мелким жемчугом вышивку, она сообразила вдруг: повелителя огромной империи только что перестали принимать в расчет, выбросили, как старую треснувшую чашку.

Теперь он станет лишь обузой. Новые хозяева постараются сделать все тихо и по законам, чтобы не допустить волнений. С волнениями им не справиться.

После того как за гостями закрылись двери, император принялся с сосредоточенным видом ковырять вышивку роскошного одеяния, издавая монотонное басовитое жужжание.

Ночь едва успела опуститься на город, как густые черные тучи заволокли небо от самого горизонта, сталкиваясь и рассыпая десятки молний. Глухой рокот пугал непривычную к грозам девушку, и она украдкой наблюдала у окна за ослепительными вспышками, разрезающими небо на части. Ветвистая молния внезапно пронеслась совсем близко, с треском ударив куда-то в дальний угол сада; Ду Цзылу показалось, что и молния эта была какой-то неправильной — зеленоватой, как болотные огни. Пламя занялось споро, зарево поднялось над стволами деревьев.

Огненный змей пожирал помост, порождая чувство глухого удовлетворения. Пожар не предотвратит новых казней и старых не сотрет, но сейчас средоточие страха превращалось в угли, не в силах справиться с небесным огнем.

Тихий стук едва пробился сквозь грохот стихии и заставил Ду Цзылу вздрогнуть всем телом. Кому в голову придет посетить императора посреди ночи? Обернувшись, наложница посмотрела на неподвижное тело, слишком маленькое для огромной постели, и выскользнула из спальни, плотно прикрыв вход. Одинокая свеча почти не разгоняла мрак, только сгущая тьму по углам.

Снаружи покои императора охранялись сибайцем и днем и ночью, но со времени приезда Фэн Жунхе молчаливый страж изменился до неузнаваемости. При виде Ду Цзылу он принялся едва заметно и неуклюже кланяться, открывать перед ней двери и всячески подчеркивать ее высокий статус, пусть и существовал этот статус только на бумаге. Наложница восприняла перемены с подозрением и старалась лишний раз на глаза ему не попадаться.

Прижавшись ухом к внешней двери, Ду Цзылу задержала дыхание и прислушалась. Неужели страж вовсе покинул свой пост, оставив их с императором на растерзание?

Приподняв длинный подол, она подцепила плотную кожаную повязку, охватывающую бедро. Под ней пряталась длинная спица с плоской головкой в форме цветка пиона. Обычное украшение для волос было выполнено из лучшей стали, а лепестки цветка удобно ложились под пальцы, образуя упор для ладони.

Тщательно оправив платье и разгладив складки, девушка аккуратно воткнула украшение в пучок с правой стороны и распахнула дверь. Ей ли не знать, что от врагов лучше защищаться не замками и засовами, а ударом в глазницу?

— Рыжая сестричка, — ласково пропела замотанная с ног до головы фигура и беззастенчиво просочилась в комнату. Только по кошачьему разрезу черных в полумраке глаз и блеску светлых кудрей Ду Цзылу признала в кипе легких тканей наложницу правителя Сибая.

Обернувшись, красавица смерила неподвижную Ду Цзылу взглядом и, протянув руку, звонко щелкнула длинным ногтем по цветку в рыжих волосах.

— Не такая уж ты и беззащитная, — с одобрением заметила она. Ду Цзылу отступила на шаг, лицо ее окаменело, а пальцы сжались. Соединив руки, она нащупала в широких рукавах рукоятки узких кинжалов.

Светловолосая наложница только пренебрежительно цокнула.

— Зачем ты пришла? — прямо спросила Ду Цзылу и медленно обошла гостью, отрезая ее от двери в спальню императора. Стража за дверью не было, да и с чего ему препятствовать наложнице своего господина? Ее положение было куда как выше, чем у безымянного воина.

Красавица негромко засмеялась и сняла вуаль.

— Не беспокойся, — довольно фыркнула она, правильно оценив маневры, — я не враг ни тебе, ни господину твоему. Ты просила помощи, и я пришла. Рассказывай, маленькая сестра.

Даже не пытаясь быть учтивой, наложница протянула руку и коснулась медальона на груди Ду Цзылу.

— Когда-то все мы носили такой, — прошептала она, — когда нам не хватало сил справиться с нашими бедами.

Ду Цзылу недоуменно нахмурилась. Наложница закатила глаза.

— Лисы всегда помогут своим, маленькая сестра, а на тебе тоже знак лисы, знак нашего господина. Ты выглядишь худой и усталой, наверняка мало ешь и много волнуешься?

Откуда-то из бесконечных складок своего одеяния она выудила длинную шпажку с наколотыми дольками карамельных яблок и протянула ее Ду Цзылу.

— Если девочки едят слишком мало сладкого, то вырастают в сварливых и несчастных женщин, — наставительно проговорила светловолосая красавица, насильно вкладывая угощение в ладонь. — Они смотрят на мир с недовольством, и мир отвечает им тем же, и выходит сплошное беспокойство. Зови меня Ильшат, маленькая рыжая сестра.

Ду Цзылу сжала пальцы на тонкой деревянной шпажке.

— Ты из людей господина Ло, — полуутвердительно произнесла она и рассеянно откусила от яблочной дольки. Ильшат тряхнула головой — светлые локоны разлетелись упругой волной, нежным звоном отозвались колокольчики на шпильках.

— В каждом дворце есть лисята, — лукаво улыбнулась она. Глубокие синие глаза с приподнятыми уголками мерцали, тяжелые веки придавали ей немного усталый и высокомерный вид, но ни капли не портили причудливой красоты; тонкий нос с высокой переносицей и полные бледные губы рисовали образ чувственный и одновременно порочный. — Люди живут, правители правят, все идет своим чередом, а выворачивать и доискиваться правды не стоит… Кушай, не отвлекайся на разговоры. Здесь слишком темно и печально.

Очередная молния вспыхнула так ярко, что осветила самые темные углы. Ильшат оглянулась и направилась к столу, запалив вторую свечу. Чинно устроившись на разложенных вокруг стола подушках, она с недовольством покосилась на бушующую за окном стихию. Молнии отразились в глубине ее зрачков.

— Плохая гроза, — тихо пробормотала она.

Ду Цзылу опустилась напротив, вытащила из волос спицу и положила на стол. Ильшат посмотрела на девушку с насмешкой.

— Не доверяй никому — и проживешь дольше, — мурлыкнула она, — только и жизнь твоя будет нерадостной. Неужели наша глупая маленькая принцесса успела наступить тебе на хвост?

— Разве я соперница будущей императрице? — безразлично ответила Ду Цзылу и губами стянула еще одну дольку. Подержав во рту, пока карамельная оболочка не растаяла, она раскусила кисловатый фрукт. Золотые колокольчики нежным звоном рассмеялись вместо Ильшат.

— Фэн Жулань до поры не считала наложниц соперницами, хотя и заводить их никогда не позволяла. Так уж случилось, что от тебя он не смог отказаться. Ты не заботишь ее, пока жив император, — мягко проговорила светловолосая красавица. — И старшей Фэн Чань не бойся. Она верна себе и только себе, но никогда не пойдет на подлость. Она из тех, кто глубже всех нырнет за жемчугом и первой встретит врага с оружием в руках, но в хитросплетения человеческой природы даже заглянуть боится. Честь родилась раньше нее, а в роду Фэн это редкость. И государь наш — бумажный тигр, тебя он не тронет.

Ильшат подняла ладони и пошевелила тонкими пальчиками, показывая, кто на самом деле управляет повелителем Сибая.

— Выходит, во всем Сибае никого нет опаснее тебя? — усмехнулась Ду Цзылу, глядя на высокомерную красавицу.

Ильшат внезапно стала серьезной. Наклонившись вперед, она едва слышно шепнула:

— Принца бойся. Не дай коснуться себя, никогда не подпускай его близко. Притворяйся сумасшедшей, заразной, буйной — избегай! Никакой позор не будет слишком дорогой ценой, чтобы укрыться от его внимания.

— Принца? — В памяти Ду Цзылу всплыл образ болезненного молодого мужчины. — Я думала, что он доверенный или слуга при Фэн Жулань…

— С Фэн Юанем мне не справиться, — с глубоким отвращением проговорила Ильшат, — а тебе и вовсе лучше в его сторону не смотреть. Будь незаметнее и надейся, что рыжеволосые девочки не вызывают интереса молодого ученого господина. Я много лет живу на островах, но все еще не знаю их секретов; буду честна, они пугают меня. Пока господин не пытается вызнать их с моей помощью, я не стану искать ответов.

Две девушки молча смотрели друг на друга в робком свете свечи. Молнии продолжали разрывать небосклон, окрашивая лица в мертвенно-бледный цвет, а глаза заставляя тонуть в глубоких тенях. Стихии разбушевались, вызывая невольный трепет.

За плотно запертыми дверями Ду Цзылу померещился вдруг неясный шорох. Девушка напряглась, как кошка перед прыжком, невольно бросив взгляд на комнату, где спал Ду Цзыян. Ильшат едва заметно скривилась.

— Ты готова его ценой своей жизни защищать? Думаешь, он защитил бы тебя?

— Откуда мне знать? — резко отозвалась Ду Цзылу.

— Не люби тех, кому служишь, — едва слышно проговорила Ильшат, и глаза ее вмиг стали безразличными и холодными. — А уж если не удержалась, так сохраняй разум. Люби его, пока он на коне, а начнет падать — беги и забудь, иначе утянет тебя на дно, и ты пойдешь туда вместе с ним безо всяких сомнений. Ты не из тех, кто видит границы, только вот императору твоему вряд ли можно еще помочь. Думай о себе, маленькая сестра, больше о нас некому позаботиться.

Любовь — такое простое слово и такое огромное и сложное чувство, о котором Ду Цзылу не знала ничего. Ее растили не для того, чтобы она жила и любила, а лишь чтобы стала сосудом для чужой души, только вот судьбе совсем нет до этого дела. Все происходит само собой — и вот тебе уже и тоскливо, и сладко, и страшно, и не для себя ищешь лучшей доли, а для кого-то другого… От этих мыслей немного болела голова и думать дальше не хотелось. Ну к чему все эти размышления, когда уже назад не повернуть?

У Ду Цзылу не было никаких причин верить синеглазой кошке, как не было у нее причин доверять хоть кому-нибудь. Ни господин Ло, ни Ши Мин, ни сам император не были людьми без потайного дна и крепко хранили свои секреты, но девушка уже сделала свою ставку давным-давно, еще в песках. Рано судить, выиграла она или проиграла, но жизнь для того и дана, чтобы сражаться, и падать, и снова взбираться.

— В каждом дворце есть такие, как ты, верно? — медленно проговорила Ду Цзылу, покачивая медальоном. Ильшат несколько секунд жадно следила за движущейся пластиной, словно готова была броситься и схватить украшение.

— Наложницы, наложники… Красивые куклы, единственное предназначение которых — согреть холодные постели своих повелителей, — насмешливо пропела Ильшат. — Кто возьмет на себя труд задуматься? Правитель на самом верху, а над ним только небо, только вот до небожителей им далеко, а соблазны так манят…

— Значит, господин Ло узнаёт новости прямиком из постелей? — Ду Цзылу усмехнулась. Нежный господин, сам похожий на чьего-то слишком своевольного наложника, подбрасывал ей загадку за загадкой, и только рыжий хвост мелькал по кустам. Раньше девушке казалось, что сравнение с лисом строилось только на вызывающей внешности и яркости Мастера, теперь же не знала, что и думать.

Ильшат наблюдала за ее раздумьями, подперев подбородок ладонью. В такой вольготной позе она казалась безмятежной и совсем юной.

— Наблюдает, слушает, — пробормотала она, — не вмешивается, но, если нужно, мы сделаем все, что он прикажет. И правители наши, не подавившись высокомерием своим, тоже сделают. Не гадай, кто он, — для нас он превыше императора, да простят мне мои слова эти стены; для других — ничтожнее мусора под ногами, но все это только скудная часть, видимая нашим глазам. Луна — не плоская лепешка в небе, у пути нет конца, а господин Ло не такой, каким кажется. Иногда я думаю о том, что он и сам не знает, кем станет поутру, а кем — ближе к ночи…

— И кто же из его слуг остался здесь? — помедлив, спросила Ду Цзылу.

Синеглазая кошка звякнула колокольчиками в волосах и пренебрежительно фыркнула:

— Ты, маленькая сестра. Кто же еще?

Глава 52

Грязная таверна была заполнена людьми. Сильный аромат жаренной в масле еды плотно сплелся с запахами алкоголя и пота; нетрезвые компании объединялись за одним столом, чтобы через несколько минут сцепиться в драке. Стулья и столы разъезжались со скрипом, а в полутемных углах творились вовсе уж не предназначенные для чужих взглядов дела.

Столицу накрывала глубокая тень, в которой вольготнее всего жилось сумрачным людям. Не свет и не тьма, не враги и не друзья, честь против денег. Императору нет дела до происходящего в его вотчине, и соседи до сих пор не пришли собирать кровавую дань — самое время провернуть парочку выгодных дел.

Новым правителем столицы стала безнаказанность.

Полноватый молодой человек, одетый с несомненным изяществом, с равнодушным видом уронил затянутые в дорогие ткани пухлые локти на немытую сальную столешницу. Все его внимание было сосредоточено на собеседнике: тот скрывал свое лицо под глубоким капюшоном, но твердая линия широких плеч и низкий голос вызывали невольный трепет.

— Ваша просьба будет стоить больших денег, — заговорил молодой человек, и щекастое лицо его расплылось в улыбке, глаза же заблестели лукаво. С трудом выбравшись из нищеты, юноша вовсе не стеснялся своих навыков и способа заработка, справедливо полагая, что вкусная еда и красивая одежда привносит в жизнь яркие краски.

— Я могу расплатиться, — усмехнулся его собеседник и пошевелился, принимая более свободную позу. Плащ его, спускавшийся до самого пола, был весь покрыт слоем пыли. В столице оставалось слишком много людей, способных узнать в приметных чертах незнакомца недавно похороненного младшего Дракона.

— Назовите мне количество — и я приложу все усилия, — молодой человек потянулся к наполненному бокалу, отпил немного вина и брезгливо сморщился.

— Несколько сотен человек. Столько, сколько сможете найти, — бесстрастно произнес Юкай, и мужчина, округлив глаза, поперхнулся.

Мучительно прокашлявшись, он поднял на сохраняющего полную невозмутимость собеседника повлажневшие глаза:

— Несколько сотен рабов?! Зачем вам столько? Одного, ну пятерых, но сотню? На это понадобится время…

— Не рассказывайте мне, сколько в Лойцзы рабов, — оборвал его низкий голос, — об этом я знаю получше вас. Несколько сотен людей, готовых следовать моим приказам, — это все, что мне необходимо.

Молодой мужчина воровато посмотрел по сторонам, гадая, не привлек ли странный разговор ненужное внимание. Щеки его до сих пор алели после приступа кашля.

— За такое мой господин возьмет не деньгами, — сдавленно забормотал он, наклонившись над столом. — Вы дадите клятву, и он спросит с вас все, что пожелает, и в то время, когда захочет. Отказать ему вы не сможете.

Шестеро мужчин, сидящие неподалеку, внезапно взорвались громким хохотом и криками. Полноватый господин нервно вздрогнул.

— Пусть спросит в течение года, — холодно уронил Юкай, — дольше я на свете не задержусь.

Торговец чужими жизнями давно отвык удивляться или пугаться, разделяя море людских судеб на два ручейка. В одном, тоненьком, оказались власть имущие и имеющие возможность купить, в другом, обширном и шумном, — никчемные души, товар для продажи, не стоящий беспокойства. В ответ на просьбу он только равнодушно пожал покатыми плечами и вытащил бережно упакованный деревянный цилиндр. Оттуда он извлек туго скрученный свиток с договором и передал собеседнику. Маска робкого и застенчивого юнца сползла с его лица мокрой тряпкой, обнажая спокойствие дельца.

Придерживая сворачивающиеся края, Юкай коротко просмотрел весь текст. Блеклый рассеянный свет придавал бумаге сероватый оттенок. Тени под капюшоном скрывали его лицо; только глаза неясно поблескивали, порождая неприятное чувство, что в одеждах прячется не человек, а неведомое недоброе создание.

Оставив короткий росчерк кисти, он ногтем подчеркнул узорный оттиск печати — силуэт пушистого зверька с пышным хвостом. Скрытое в тени лицо исказила насмешливая полуулыбка.

— С твоим господином я рассчитаюсь. И он со мной тоже рассчитается.

За соседним столом снова вспыхнула ссора: двое мужчин, расшвыряв стулья в разные стороны, встали друг напротив друга, тяжело раздувая ноздри. Посуда, сметенная чьей-то неловкой рукой, с громким звоном разбилась. Оба замерших в напряжении мужчины были пьяны, у одного в руках появился короткий меч, второй играл несколькими кинжалами с широкими листовидными лезвиями.

Торговец, с испугом косившийся на разгорающуюся ссору, нервничал все больше. Неприятностей он не любил, а жизнью своей предпочитал дорожить, несмотря на опасный способ заработка. Люди стягивались в кольцо, окружая агрессивно настроенных мужчин, и продолжать разговор было невозможно. Стулья то и дело пинали, а в стол врезались, заставляя забиваться все дальше в угол.

— Думаю, нам пора, — высоким голосом проговорил молодой человек, подхватывая с лавки дорогой плащ; щеки его, раскрасневшиеся от выпивки, начали медленно бледнеть.

Юкай согласно хмыкнул из-под капюшона и протянул подписанный свиток.

Не удалось им сделать и двух шагов к выходу, когда пущенный нетрезвой рукой кинжал свистнул в воздухе. Силы в броске было немного, и траектория полета напоминала плавную дугу, однако высокая фигура в темном капюшоне замерла ровно на пути летящего кинжала.

Для Юкая время текло так медленно, что можно было трижды обежать всю таверну, прежде чем лезвие коснется плаща, но шумная толпа раздражала. Хотелось заставить ее замолчать — неважно какой ценой.

Скрытый под плащом меч покинул ножны и со звоном столкнулся с летящим кинжалом. Брызнули искры.

С глухим треском рукоять кинжала вошла в потолок, скрывшись до половины; лезвие же обвиняюще нацелилось вниз. Из разбитых страшным ударом досок посыпались щепки.

В полной тишине Юкай вложил меч обратно в ножны. От резкого движения капюшон слетел, открывая изможденное волевое лицо с ледяными, полными презрения глазами. Поправив плащ и снова скрывшись под капюшоном, он широким шагом вышел из таверны; полноватый юноша, оглянувшись на замершую в недоумении компанию, торопливо выскочил следом за спутником.

Госпожа Уна с насмешкой в глазах рассматривала сидящего напротив мужчину. Тот был высок и широк в кости; мощные мышцы, выкованные боями и тяжелым трудом, делали его фигуру поистине пугающей. Лицо с грубыми чертами было не лишено привлекательности, однако привычка неотрывно и тяжело смотреть собеседникам прямо в глаза даже достоинства его внешности превращала в недостатки.

Светлые, почти белые волосы его были убраны в высокий хвост, который вряд ли часто мыли и расчесывали. Голубые глаза с темно-серой каймой вцеплялись в лица людей, как два крюка, губы кривились в холодноватой надменной усмешке.

— Здесь слишком много, — госпожа Уна кивнула на три мешочка с монетами, лежащие перед ней. — Я уже сказала, что не могу приказать ему.

— Не нужно. — Голос мужчины был сорванным, сиплым, но слова он выговаривал так четко, будто разрубал их на отдельные буквы. — На него смотрят. Зачем он тебе?

— Конечно, смотрят, — пожала плечами госпожа Уна, и во взгляде ее промелькнула плохо скрытая жалость. — Зачем он мне — не твоего ума дело, Хальд. Он же из таких, кого приятно ломать, да? Гордый, умный, никогда не гнувший спину перед другими. У нас даже девушек из Лойцзы не было никогда, а тут такой господин с неизвестным прошлым и туманным будущим. У нас много красавиц, но мужчин почти нет. Женщины и не заглядывают, чего им здесь искать. А ведь и для них мы найдем утешение, только вот сначала их заинтересовать надо, чтобы хоть из любопытства вечерами собирались посмотреть.

Хальд сморщился. Сидящую перед ним особу он не любил: слишком примитивны и однобоки были ее суждения, завязанные лишь на деньгах и телесных удовольствиях.

— Ты продаешь то, что не нуждается в продаже, — грубо оборвал он ее речь. — Торгуешь самым дешевым. Возишься в грязи.

Он мог бы сказать много больше. Рассмеяться ей в лицо и рассказать, как сложны иногда бывают чувства и как на самом деле просты люди, которые ощущают их. Объяснить, что чувствует он сам, третий день подряд до рези в глазах вглядываясь в хрупкую, окруженную ореолом безразличия и застарелой боли фигуру. Показать изнутри всю силу своей жажды, дать ощутить тот неугасимый пожар, который иногда просыпается внутри и жадно требует того, кто этот пожар пробудил.

Рассказать, что вовсе не любовь на самом деле самое сильное и самое неугасимое пламя порождает в душе, а ненависть.

Он мог многое сказать, но предпочел молчать. Чаще всего он выбирал молчание, не желая открываться посторонним. Каждый мог стать врагом, и не стоило давать им лишние знания о себе.

Уна смотрела на него, склонив голову к плечу; на лице ее была написана скука.

— Он работает для тебя или должен? Я отдам, — отрывисто проговорил Хальд, искоса глядя на раздувшиеся от монет мешки. — Выкуплю.

— Он же не раб, — хищно усмехнулась Уна. — Да и зачем тебе? Говорят, он был воином, но посмотри на него сейчас… Промороженная трава из-под снега, а не человек. Против наших бойцов он и двух ударов не выстоит. Одна надежда — на лицо да волосы, среди богатых одиноких дам обязательно сыщутся те, кто глаз на него положит.

— Я мало предлагаю, — догадался Хальд и выпрямился. Он мог дать больше, только вот если чужестранец не раб, то какой смысл за него платить? — Если у него долг перед тобой, я уплачу его. Если перед другими — отдам деньги ему.

— Погоди. — Уна постучала пальцами по столу и в задумчивости коснулась монет. Хальд знал, что денег у нее было достаточно, но жадность ее простиралась до вершин самых высоких гор. Эту жадность легко было поймать за хвост.

Однако чужак мог отрабатывать какую-нибудь повинность, а Уна никогда не упускала выгоду: если уж в ее когти попался тот, кто сможет привлечь в весенний дом поток богатых дам, то выпустить свою добычу она не согласится ни за какие деньги. Впрочем, это Хальда не волновало. Если нельзя просто купить, то можно хотя бы избавить от обязательств, а потом забрать силой.

Глава 53

Увеселительное заведение с прекрасным и чуждым для суровых северных воителей названием «Персиковый источник» этой весной переживало небывалый расцвет.

Сначала в город змеей вползли слухи о возвращении коварного и обольстительного чужеземца. Видели его немногие, знали и вовсе единицы, но чем больше недомолвок и домыслов клубилось вокруг мужчины, тем более привлекательной целью он становился. В разное время его считали то совладельцем, то деловым партнером, то любовником, а то и вовсе сыном госпожи Уны, жадно выискивая общность в чертах их лиц. Госпожа Уна едва заметно морщилась, будто от кислого: Ло Чжоу на самом деле был на несколько лет старше нее, но нефритово-белое лицо с идеально вылепленными чертами ни одной морщинкой не выдавало возраста. Летом же посетителей «Источника» и вовсе залихорадило.

На смену недостижимому господину Ло прибыл другой мужчина. Он был не менее прекрасен со своей хрупкой надломленной красотой и трагической глубиной непроницаемо-черных глаз; пряди темных волос обрамляли высокие, резко очерченные скулы, а в жестах чувствовалось безразличие и некая опасная резкость.

Контраст между вызывающим поведением господина Ло и спокойной холодностью нового посетителя заставлял невольно сравнивать обоих мужчин, но победа не досталась никому. Северные жители не чурались плотских удовольствий, но уважали силу духа — ту самую стойкость и верность своим убеждениям, которая заставляла глаза людей гореть ярким и чистым светом. В господине Ло этой самой чистоты и на самом донышке было не найти: он был прекрасен, но выглядел слишком уж изворотливым и податливым.

Новый гость, имени которого никто не знал, казался совсем другим. При взгляде на него людей посещали одни и те же мысли: такого можно сломать, но трудно заставить склониться или подчиниться.

Мужчины никогда не стеснялись интереса к девушкам необычной внешности и с удовольствием обсуждали новых красавиц, которые прибывали в заведение госпожи Уны. Женщины же предпочитали делиться новостями тихо, на ушко. Однако за несколько дней сплетни успели обойти город несколько раз по кругу, обрастая все большим количеством подробностей.

Несколько вечеров подряд ставший причиной бурных пересудов иноземец появлялся в зале, садился на одно и то же место за дальним столом и думал о своем, рассеянно потягивая вино. На нем был плотный костюм непривычного покроя из темной ткани с серебряным шитьем. Черный воротник оттенял белизну шеи, а искры серебра придавали ореол тронутой инеем холодности; узкое, облегающее фигуру верхнее платье туго охватывало тонкую талию и расходилось четырьмя клиньями. Прикрывая колени, платье оставляло на виду обтянутые темными штанами длинные и стройные ноги. На ухе мерцало похожее на чешую украшение: серебряные пластины находили одна на другую, огибая нежную раковину, а ясный искрящийся камень раскачивался на тонкой цепочке, притягивая взгляды.

В окружении высоких и широкоплечих жителей севера он выделялся с той же яркостью, с какой выделяется тонконогий породистый конь с неукротимым изгибом шеи среди неухоженных тягловых лошадей. Безразличный и глубокий взгляд темных глаз на самом деле скрывал огонь и страсть, и в этом мог бы поклясться каждый, кто заглядывал в этот черный омут. Только вот как добраться до нежной и огненной сердцевины, заставив хотя бы немного приоткрыться плотные створки недружелюбия?

Госпожа Уна уже больше десяти лет вела дела «Источника» и как никто другой знала, какими сетями ловить местную рыбу. Через каждого слугу и работника донесла она до посетительниц секретную информацию: прекрасный господин одинок и вовсе не прочь скрасить свои ночи, только вот она, госпожа Уна, над господином власти не имеет и приказать ему не сможет. Впрочем, за некую сумму она согласна представить господину самых достойных претенденток, а дальше все в руках судьбы…

Услышав о той сумме, которую нужно было уплатить в обмен на простое знакомство, большинство заинтересованных женщин переключились на юношей госпожи Уны, что саму ее только обрадовало. В конце концов, деньги лишними не бывают — пока ручеек течет, нужно только подставлять чашу. Однако цена отпугнула не всех.

Несмотря на наплыв страждущих скрасить свой досуг, работники весеннего дома оказались не слишком довольны таким положением дел. В лицо никто не посмел бы высказать негодование госпоже, которая пусть и относилась к ним неплохо, но родную мать никогда не изображала и на расправу была скора, однако шепотки не умолкали.

Иноземный господин занял одну из лучших комнат на втором этаже, но никого туда не приводил.

Десятки пар глаз ревниво следили за каждым его шагом и каждым движением.

Четыре красавицы коротали свой вечер за играми, расположившись в большом зале второго этажа. Зал этот часто пустовал, ожидая самых богатых и избалованных господ. Помимо прекрасной отделки стен, панелей из драгоценных пород дерева и затейливой резной мебели, в самом центре мерцал небольшой фонтан, воду в котором заменяли нити хрустальных бусин.

— Давайте угадывать, кто убийца, — лениво проговорила полнотелая девушка с окрашенными в алый цвет волосами, раскинувшаяся на охапке подушек. Ее постоянный посетитель — торговец, пересекавший море в разных направлениях и частенько балующий свою любимицу сувенирами со всего света, — недавно пропал; поговаривали, что он разом лишился накопленных денег и товара и с горя отправился в страны столь далекие, что о нем стоило вовсе позабыть. Белокожая и огненноволосая красавица обладала острым умом и крайне ленивой натурой. Она обожала разные страшные и таинственные истории, особое же наслаждение испытывала в те моменты, когда требовалось разобраться в хитросплетениях чужих душ. Выслушав историю, она пускалась в долгие рассуждения и могла вывернуть всю мораль наизнанку, за что остальные девушки опасались лишний раз сказать при ней что-то личное.

Сидящая рядом хрупкая, совсем юная барышня с кожей цвета темного золота выразительно закатила глубокие черные глаза.

— Позавчера играли же! — Голос ее, не соответствуя экзотичной внешности, был низок и немного груб. Повернувшись к остальным девушкам, она с усмешкой указала на красноволосую невольницу. — Она опять все перевернула, и убийцей оказалась бедная хромоногая дурнушка, хотя по истории-то это был отец ее!

— Да какой он ей отец, — отмахнулась та и принялась накручивать на пальчик густой локон. — По характеру она точь-в-точь как дядька ее, младший братец отца — подгуляла мамаша ее, точно вам говорю. И такие тихие да покорные всегда за пазухой камень держат, а в сапоге кинжал, верно я говорю, Иволга?

Светловолосая худенькая невольница, прозванная Иволгой за простоту и солнечный легкий нрав, смущенно улыбнулась и промолчала, опустив ресницы.

— Тогда давайте людей угадывать, — предложила четвертая девушка. Ее непривычная глазу внешность приковывала взгляды самых искушенных клиентов, а северная речь до сих пор звучала невнятно из-за тягучего плавного произношения. Кожа ее была цвета темного дерева, и на лице яркими пятнами выделялись белки глаз и зубы. Волосы, жесткие, как волокна измочаленной веревки, пушистым шаром окружали голову: никакая расческа не справлялась с этими непокорными прядями. Вся спина, бедра и предплечья были покрыты затейливыми белоснежными узорами. В путаных изгибах татуировки расцветали нежные бутоны, в листве прятались существа с огромными головами и пронзительными глазами, и их нарисованные зрачки впивались прямо в душу смотрящему на них.

— Ну, давайте ставки, — довольно потерла руки хрупкая темноглазая девушка и вытащила из кармана крошечную плоскую шкатулочку. — У меня вот что…

Под деревянной, плотно притертой крышкой перекатывался тонкий мерцающий порошок. Казалось, над коробочкой появились десятки крошечных радуг.

— Кто принес? — ревниво спросила красноволосая барышня, окуная в невесомый порошок кончик пальца. Поднесла к лицу, рассмотрела покрытый жемчужным блеском ноготь и провела пальцем по векам.

Кожа под воздействием искристой пудры тут же замерцала, окутанная волшебным сиянием. Темноглазая невольница фыркнула и захлопнула коробочку.

— А не твое дело! Доставайте быстрее.

Через несколько минут на столике скопилась масса полезных вещей: флакон темного стекла с маслом, одна капля которого окутывала все тело тонким цветочным ароматом на несколько дней; к шкатулке искристой пудры прибавилась еще одна — с обычной рисовой; Иволга, немного стесняясь подруг, нерешительно положила обманчиво-простой браслет. Цепочка была превосходного качества, и каждое крошечное звено украшала причудливая резьба. Свет, попадающий на украшение, запутывался в этих гранях и ярким сиянием окутывал цепочку.

— У меня много таких, — тихо объяснила девушка, неловко отводя глаза. Слишком пристальное внимание пугало ее.

— Это твой ювелир? — фыркнула темнокожая невольница и приложила браслет к своей руке. — Хоть один толковый медведь попался, золото приносит… Кто водит? Опять я?

Красноволосая девушка молча махнула рукой.

Одним движением вскочив на ноги, темнокожая наложница метнулась к двери. Голые пятки ее выстукивали резкий ритм по полу, а спиральки волос покачивались из стороны в сторону.

Выскочив из комнаты, девушка свесилась через перила, выглядывая в зал на первом этаже; тонкая серая ткань платья обтянула изогнутую гибкую спину. Рассмотрев посетителей, коротающих время за столиками, она вернулась и плотно прикрыла за собой дверь.

Остальные замерли, пожирая глазами тонкую фигурку.

Темнокожая девушка расслабилась, потом едва заметно пригнулась — в такой позе плечи ее стали казаться шире, а взгляд исподлобья приобрел пугающее напряжение. Окинув этим потяжелевшим взглядом подруг, девушка резко дернула уголком рта и запрокинула голову, надменно искривив линию губ. Подняв руку, она двумя пальцами медленно погладила правую бровь.

Иволга испуганно втянула голову в плечи. Красноволосая невольница испустила долгий, тяжелый вздох.

— Опять пришел, — полуутвердительно проговорила она. — Страшный он…

— Колдуны все страшные, — отрезала темноглазая девушка. Золотая кожа ее немного побледнела от злости. — Ходит и ходит, никто ему никак не приглянется, ну и хорошо, так ушел бы совсем!

— Так приглянулся уже, — фыркнула темнокожая девушка, изображавшая посетителя. Вытянув одну из подушек, она уселась на пол, обняв ее обеими руками. — Только вот не любви он ищет, точно вам говорю. Что-то затеял страшное. Я утром к госпоже ходила, а он там. Выложил на стол целых три мешка с монетами — я как увидела, сразу за дверью спряталась. Госпожа говорит: «Этого много, я только и могу, что представить вас». А колдун этот и отвечает: «Не место в зале ему, — говорит, — прикажи ему». Госпожа засмеялась, а потом как крикнет: «Тайру, проваливай!» Я и ушла, но вот что думаю…

Наклонившись вперед, девушка понизила голос до таинственного шепота и проговорила:

— Тот странный мужчина, который отрабатывает за хвостатое чудище… Речь точно шла про него! Столько денег ради него отдать, ну и что в нем такого ценного, а? Неужели колдун собирается в жертву его принести?

В комнате повисла напряженная тишина.

— Я этому иноземцу не рада, — наконец заговорила красноволосая невольница, — ему тут и вправду делать нечего, но… Если уж колдун вокруг него ходит да планы строит…

— Пусть боги помогут ему, — тихонько прошептала Иволга.

Глава 54

Стол был в полнейшем беспорядке: стопки бумаг соседствовали с блюдом, на котором понемногу скисала крупная виноградная гроздь; стакан с вином не давал свернуться паре свитков, заодно оставив несколько округлых бурых следов и брызг.

Комната выглядела изрядно запущенной, и в солнечных лучах, пробивающихся сквозь нечистое окно, танцевали сотни пылинок. Все свободные поверхности были заняты небольшими статуэтками не самого лучшего качества, безделушками и шкатулками. Заваленный выгоревшими веерами столик немного кренился, вот-вот грозя рухнуть.

В затянутом серыми разводами зеркале отражалась женщина уже не юная, но сохранившая идеальные черты лица. Лукавые глаза ее были густо подведены, губы блестели, как карамельные яблоки, а глухой ворот простого платья скрывал горло. Ловкими пальцами перебирая десятки донесений из дворцов, она нетерпеливо фыркала, чихала от пыли, а раз и вовсе выругалась приятным, но излишне низким голосом.

Каждый предмет мебели буквально кричал о нерадивости и рассеянности хозяйки, но самой женщине до этого никакого дела не было. Образ вдовы не самых строгих правил, но склочного характера хранил господина Ло и его нору от любопытных глаз. Несколько намеков на неплохое знание ядов и грустные вздохи о дражайшем супруге, так рано покинувшем мир, отвадили от Мастера многочисленных поклонников, очарованных внешностью мнимой госпожи. Выставлять себя на посмешище он не желал, поэтому даже в неброских нарядах держался с достоинством, глазами попусту не стрелял и, несмотря на репутацию, даже заполучил несколько предложений о заключении брака. Как минимум два раза в неделю в то время, пока находился в столице, господин Ло показывался во всех своих домах, не желая вызывать тревогу и беспокойство соседей.

Сейчас же он с величайшим недоумением на лице разглядывал четкую подпись рядом с оттиском собственной печати. Ни один министр Лойцзы ни с кем не перепутал бы эти резкие росчерки, будто стремящиеся вырваться и покинуть свиток. Черные лучистые глаза заинтересованно прищурились.

— Интересно, — пробормотал Мастер и свернул свиток в тонкую трубочку. — Еще никогда моими должниками не становились настолько высокородные господа, притом давно погибшие. И чего им не спится по гробам? Или кто-то не в меру наглый присваивает чужое имя, или… Не мог же ты воскреснуть, я надеюсь. Зачем тебе столько рабов, принц? Собираешься пойти войной на брата?

Поднявшись во весь свой немалый рост, Мастер начал неторопливо избавляться от тонкого платья.

— Откуда ты вообще узнал, к кому стоит обратиться с такой деликатной проблемой? — продолжал он, аккуратно сворачивая одежду. — Сначала пытается пережать мне горло на границе и сажает всех прикормленных людей, а потом, после собственных похорон, вдруг приходит к моему порогу и требует зачарованных рабов. Как много ты узнал, коварный маленький Дракон?

Сразу после заката он выскользнул на улицу, давно переставшую быть безопасной. Путь его лежал в место холодное и скорбное, поэтому одет Мастер был не по погоде тепло. Темное платье из толстой шерстяной ткани оказалось велико — ровно настолько, чтобы подчеркнуть изгибы плотных вкладок на груди и бедрах, и вкупе с достаточно широкими для женщины плечами они придавали фигуре вдовы-Ло некую дородность. Заперев дверь, Мастер осторожно спустился по ступеням, поистершимся от времени и залитым липкой бурой жидкостью. Даже окна все сложнее становилось сохранять в целости: их били мимоходом, развлечения ради, просто утоляя жажду разрушения.

Чем непритязательнее выглядело жилье, тем лучше: никому не придет в голову искать что-то ценное среди полуразбитых лачуг и изгородей, загаженных бездомными кошками. Неистребимый запах витал в воздухе, уже давно не ограничиваясь окраинами. В нем смешались в одно омерзительное целое и гниющий мусор, который больше некому было убирать, и щекочущая горло гарь, и нотки разложения.

Аккуратно отодвинув носком сапога кучу тряпок, господин Ло выдохнул и плотно сжал челюсти. Ни один человек, увязший в паутине, пока не знал о его возвращении; любое слово могло спровоцировать волны слухов, и пока Мастер предпочитал держаться в тени.

Видеть, как легко разрушается многолетний, казавшийся незыблемым порядок, как легко люди теряют человеческий облик и опускаются куда ниже животных, было для него мучительно. Простая красота и строгость повседневной жизни разлетелись вдребезги, выпуская хаос, бессмысленную жестокость и бунтарство; от всего этого беспорядка у господина Ло начинала болеть голова.

Призрачные огни освещали окна, улица же тонула во мраке безлунной ночи. Не успел Мастер сделать и десятка шагов, как негромкий окрик заставил его замереть.

— Госпожа! — Низкий голос эхом прошелся вдоль стен, темнота пришла в неясное движение. Высокий мужчина, одетый словно с чужого плеча, выступил вперед, не сводя с Мастера блестящих глаз. — Не стоит в такую ночь гулять одной.

Господин Ло смерил незнакомца взглядом. Одежда дорогая, но потертая и неухоженная; оттенки вызывали ощущение дисгармонии, покрой и даже ткань совершенно не сочетались. Массивные черты лица и нервные руки ясно говорили о том, что с таким провожатым придется беспокоиться о своей чести намного сильнее, чем в одиночестве.

— Я иду навестить могилу моего мужа, — холодно отозвался господин Ло, опуская глаза. Задержка вызвала в нем глухое раздражение. Не успеет к окончанию смены — на территорию дворца будет куда сложнее проникнуть.

Мужчина усмехнулся и сделал короткий шаг вперед, взглядом обшаривая неподвижную фигуру вдовы.

— Я могу проводить вас до кладбища, — предложил он. Широкая улыбка обнажила неровные зубы.

— Прошу меня простить, но муж мой будет недоволен, — вдова отцепила от пояса веер и изящно обмахнулась. В глазах ее была скука. — Мертвые тоже бывают весьма ревнивы, не стоит их недооценивать.

Кругом обойдя мужчину, вдова неторопливо двинулась вниз по улице.

Мужчина едва заметно ухмыльнулся и направился вслед за ней.

Заслышав негромкие шаги за своей спиной, господин Ло беззвучно вздохнул и возвел глаза к небу. У него совершенно не было времени на подобные приключения.

Спустя две минуты погони мужчина обескураженно понял, что симпатичную одинокую вдову догнать никак не получается. Лицо его покрылось тонким слоем пота, ночной ветер холодил повлажневшую кожу. Оглядевшись, он заметил, что окраины города давно остались позади. Дома вокруг выглядели намного чище и целее, а заколоченные окна попадались куда реже. Решив разом покончить с этой охотой, он почти побежал; подошвы его тяжело загрохотали по мостовой.

Господин Ло тем временем равнодушно отмерял шаги, глядя на носки собственных сапог. К бессмысленным убийствам он не был склонен, однако оставлять в живых настойчивого провожатого было неразумно — тот мог вернуться, но и привлекать внимание трупом было бы слишком самонадеянно.

Догнав стремительную вдову, мужчина ухватил ее за руку, рывком забрасывая в узкий проулок между двух близкостоящих домов; из-под ног с возмущенным мяуканьем метнулась перепуганная кошка.

Одной рукой сжав узкие запястья, мужчина стиснул тонкую талию вдовы, с удивлением отмечая, что ростом они равны; спиной прижав ее к гладкой каменной стене, он заглянул в широко распахнутые испуганные глаза своей жертвы.

«Сама виновата, незачем среди ночи блуждать в одиночестве», — почти с ненавистью подумал он и в следующую секунду осознал, что прекрасные черные глаза, влажно поблескивающие в темноте, были не испуганными, а до крайности… раздраженными.

— У меня. Нет. Времени, — отчеканила вдова низким грудным голосом. Слишком мягкая выпуклость бедра под широкими ладонями мужчины немного подалась в сторону, теряя форму. Подозрения вихрем пронеслись в голове мужчины, и вдова, не теряя времени даром, играючи вывернулась из захвата. Поток прохладного воздуха коснулся беззащитного горла преследователя, а после что-то приятно согревающее хлынуло на грудь, впитываясь в одежду.

— И мужчиной тяжело, и женщиной невыносимо — хоть совсем на свет не появляйся, — задумчиво сообщил господин Ло медленно оседающей фигуре, складывая веер. — Стоило прислушаться к моим словам.

С негромким булькающим звуком мужчина рухнул ему под ноги, и переулок снова погрузился в тишину.

В склепе было прохладно и тихо, ни звука не долетало в эту обитель потустороннего покоя. Правящие фамилии Лойцзы всегда были в первую очередь воинами и только потом уже императорами, поэтому и место последнего их упокоения выглядело торжественно, мрачно и просто. Никаких сокровищ в свое посмертие они не тянули и жертв не требовали, даже верное оружие предпочитали оставлять следующим поколениям, и в тяжелые каменные гробы их укладывали такими, какими были они при жизни, — без вычурных масок и украшений. Только дорогие одежды соответствовали пожизненному их титулу.

Последний гроб казался самым мрачным. Иссиня-черный камень в отблесках факела заискрился тонкими золотыми прожилками, выдавая истинно царское величие. Крышка поддавалась с трудом и тяжела была до такой степени, что у господина Ло на висках выступил пот.

Сдвинув крышку меньше чем наполовину, он осветил часть тела в открывшейся щели. Факел выхватил пурпур ткани и золотое шитье, поверх которых лежала бледная длиннопалая рука.

Ладонь выглядела нездоровой, но никак не мертвой. Ее не тронули следы разложения, и никакого неприятного запаха не вырвалось из гроба, словно тлен обошел тело младшего Дракона стороной.

Наклонившись так низко, что лоб едва не уперся в крышку, господин Ло бестрепетно засунул руку внутрь и коснулся ледяной ладони. Кожа казалась гладкой и здоровой, но нажать на нее не получалось, будто посмертное окоченение до сих пор держало тело в своих тисках.

Глаза с приподнятыми уголками возбужденно заблестели. Не испытывая никакого стеснения, Мастер сдвинул крышку еще сильнее, обнажая угловатое лицо умершего.

Длинные ресницы опустились вечной тенью на заостренные скулы, а губы были сжаты плотно, будто в неодобрении. Вытянутый, сильно выдающийся подбородок казался еще массивнее и острее, а высокий лоб пересекала тонкая морщинка.

— Как живой, — не мог не поддаться восхищению Мастер, быстро ощупывая столь же твердое и неподатливое лицо Юкая. Уродовать чужую работу столь явно господину Ло не хотелось, и он вытянул наружу тяжелую ладонь погибшего. Повернув ее тыльной стороной вниз, Мастер сдвинул плотный рукав, обнажая жилистое запястье, и лезвием кинжала сделал надрез.

Кожа разошлась в стороны, обнажая окровавленную изнанку, но глубже лезвие не прошло, неприятно заскрежетав по чему-то твердому. Поудобнее перехватив ледяную руку, Мастер с усилием провел по неведомому материалу.

Раздался режущий уши скрежет, и из раны сыпанули искры. Изменив тактику, господин Ло отвел кинжал в сторону и резко ударил по разрезу рукоятью. С тихим треском на пол посыпались тонкие обломки.

Поддельная кожа разошлась двумя лоскутами, обнажая мутно-белый камень вместо плоти. От удара он пошел трещинами, и часть осколков просыпалась наружу.

Выпустив полуразбитую руку, господин Ло выпрямился. В глазах его танцевало опасное пламя; холодное бешенство затопило все его существо.

— Ц-ц-ц, это даже немного обидно, — усмехнулся он в полный голос. — Меня совершенно не берут в расчет. Такая грубая и нелепая подделка, а какую огромную головную боль заполучила себе принцесса — как бы совсем головы не лишиться! Значит, действительно жив упрямый маленький принц? Если жив, да еще и в городе, то для почтенного семейства Фэн скоро настанут тяжелые времена. На такое развлечение и рабов не жалко. Неужели переворот затеял и отберет трон?

Факел затрещал и выстрелил снопом искр. В мерцающем пламени лицо господина Ло выглядело одновременно прекрасным и пугающим.

Глава 55

Хаттара никогда не была тем благословенным местом, куда стекались благодарные путники. С запада ее земли граничили с Локаном, и раскаленный ветер нес иссушающие песчаные бури и испепеляющий жар; плотная земля сохла и растрескивалась на тысячи мелких кусочков. С востока нависали мрачные, лишенные зелени горы. Они не были высоки или внушительны, но каменное тело их было изломано глубочайшими трещинами, и страшный звук обвалов эхом разносился над скальными гребнями.

Впервые Юкай попал в Хаттару во второй год войны. Осень уже заглядывала через плечо, и горы издали дышали холодом. Солнце в то время висело высоко-высоко и сияло ослепительно-белым, продолжая обжигать кожу. Бесконечная равнина навевала тоску — ни одного холма или леса, никаких рек и оврагов, только степь, редкие клочья травы да просоленные до горечи лужи. Пронзительные голодные крики низко пролетающих птиц похожи были на скрежет скрещенных клинков.

Единственной ценностью Хаттары были ездовые ящеры, да и тем преимуществом они не смогли толком воспользоваться.

Сейчас лето подходило к середине, и безжизненная спекшаяся равнина отчетливо потрескивала под безжалостными лучами. Здесь не строили городов, не возводили домов и не пытались распахать землю; местные жители знали только три ремесла: кочевье вместе со стадами ящеров, охоту и войну.

Именно Хаттара бесконечно портила кровь воинам Лойцзы стычками на границе. Плосколицые, с кожей цвета темного золота хаттарцы казались удивительно упрямыми и невообразимо глупыми. Они могли кинуться в бой в одиночку против сотен воинов или выйти с голыми руками против тяжеловооруженного солдата, подбадривая самих себя пронзительными криками, и падальщики вторили этим крикам, предчувствуя пир; никакой логики в их действиях не было.

Сейчас Юкай понемногу начинал узнавать этих странных дикарей, так легко сметенных его воинами. Дикарей, чья история уходила в такие темные глубины времен, о которых и заговаривать было страшно. Дикарей, которые в день своего совершеннолетия уходили бродить на месяцы, не взяв с собой ни еды, ни оружия; возвращались оттуда немногие, но те, кто не решался вступить в противоборство со стихией, навсегда оставались рабами в собственных семьях и не имели права голоса. С ног до головы покрытые родовыми узорами, не произносящие вслух собственных имен, хаттарцы молились своим богам — полуживотным-полулюдям, и время для них словно остановилось. Пока другие страны искали пути к морю, завоевывали новые земли или затевали торговые союзы, Хаттара просто существовала ровно такой же, какой была сотни лет назад.

После нескольких визитов Юкай начал подозревать, что полусумасшедшие дикари обитали лишь на границе и намеренно попадались на глаза всем желающим. Где-то существовали и другие рода, занятые своими делами: долгими перегонами ящеров, выделкой шкур, сочинением пронзительных песен и обучением ловчих птиц. В чем-то хаттарцы оказались умнее других народов: не имея возможности отбиваться от врагов, они умело скрывались, выставив перед собой расписную ширму.

Можно сломить врага одной только превосходящей силой, если не хватило ума развалить его изнутри, но вот влиять, управлять и подстегивать невозможно. Только тех, в чью шкуру получится влезть и чьи мотивы будут перед тобой как на ладони, ты сможешь заставить играть в свою игру, вынуждая перемещаться по полю; Юкаю придется очень многому научиться за короткое время. Все то, чего в прошлом он стремился избежать, теперь стало жизненно необходимо. Уже без чужой указки равнодушный в прошлом младший Дракон снова и снова бросался на штурм новых знаний.

Именно местные воины станут первой волной, готовящейся затопить Лойцзы. Не сила, а непредсказуемость; непонимание порождает страх, страх множится, лишая сил. Если после орд из Хаттары придет другая волна, куда сильнее и опаснее, то Лойцзы зашатается. Если за Хаттарой пойдет еще восемь волн, от Лойцзы не останется даже пепла.

Завоеванные страны понемногу поднимали голову — следить за таким огромным количеством людей было некому; не было ни достаточного количества солдат, ни толковых местных управляющих, ни сдерживающих договоров. Гарнизоны, лишившиеся довольствия, разбегались или уничтожались подчистую. Не хватало только человека, который соберет гнев девяти народов в единое целое, а потом опустит этот девятихвостый хлыст на беспомощную империю.

В ярких солнечных лучах глаза Юкая казались совсем светлыми, как жидкий прозрачный мед, но в них царила зимняя стужа. Несколько лет жизни потрачены, чтобы огнем и мечом пройтись по землям, собирая кровавую дань и заставляя склонить голову; теперь же у него осталось несколько месяцев на то, чтобы снова пройти тем же путем, но заставить людей подняться с колен. Восстать, поверить новому предводителю и пойти за ним, захотеть иной жизни и мести, а после сгореть без остатка.

В том, что сможет поднять все девять стран, Юкай больше не сомневался: мощи, скопившейся в клинке, было достаточно. Ощущение огромной дремлющей силы преследовало его с самого дня жертвоприношения.

Само действо почти стерлось из памяти. Слишком много повторений: шагающие навстречу клинку люди, лишенные страха смерти; широко распахнутые доверчивые глаза и счастливые улыбки, будто не к собственной гибели шагают добровольно, а отправляются в иной прекрасный мир. Юкаю даже не хотелось знать, каким колдовством можно заставить человека так желать своей смерти.

Эти силы были для него непознаваемы.

Дух дремал все то время, пока Юкай дожидался рабов, но с первой же принятой жертвой словно сошел с ума. Капли скатывались по клинку, стремительно темнея, тела падали одно за другим, как сломанные куклы, и лица их были блаженными и умиротворенными; пронзительный крик не стихал ни на секунду, изнутри разрывая голову Юкая. Он не представлял, какую пытку пришлось вынести Ши Янмей, но и его руки дрожали при виде улыбок людей, спокойно идущих на смерть. Впрочем, после нескольких десятков тел все это стало напоминать Юкаю тренировочный бой с манекеном где-то посреди лагеря.

Никогда он не был жаден до крови и любви отца к боям, казням и охоте не понимал, но сейчас все прошлые попытки сохранить душевную чистоту вызывали лишь презрение.

Надо было с самого начала пробудить в себе самые страшные тени, выпустить наружу самых лютых демонов. За мягкость его расплатился другой человек, и этого себе прощать нельзя.

Возможно, в записях монаха была ошибка, или сил Юкая не хватило, или что-то пошло не так в самом ритуале, но Ши Янмей не стала чистым и беспамятным духом. Гнев ее остался вместе с ней, как и часть памяти; лишившись даже женской сущности, девушка превратилась в бесполое и странное создание, раздираемое тысячами противоречий и воспоминаний. Как клок тумана, силуэт постоянно оказывался рядом, будто соринка где-то в уголке глаза. В ярких солнечных лучах полупрозрачный дух был почти невидимым и напоминал водяной пар в жаркий день.

Свое предыдущее имя превращенная в дух меча женщина больше не желала слышать; быть может, эта цепь слишком сильно тянула ее в прошлое. Слабым шепотом голос ее просачивался в голову Юкая, минуя уши, и скрыться от него было невозможно.

От спокойного достоинства дух мог легко перейти к детскому нытью и обидам, а затем вдруг впасть в бешенство, изрыгая проклятия. В такие моменты едва заметный силуэт начинал мерцать и подрагивать, всем своим видом выражая негодование. Во время этих гневных приступов даже негромкий хрустальный голос духа менялся, становясь грубее и приобретая ненормальные интонации. Манера речи, презрительная и высокомерная, напоминала Юкаю что-то почти забытое, но все еще царапающееся в глубинах разума. Лишь несколько дней спустя он вспомнил, где слышал подобные речи.

— Господин, зачем мы здесь? — неумолчно шептало орудие. — Пустая земля, некрасивая, совсем нет песка. Ты обещал, что я все забуду, но почему я помню? Почему я не могу забыть? Почему я… распадаюсь на части? Ты убил меня. Ты убил меня?

Юкай научился их различать: Ши Янмей все еще оставалась тенью себя самой, довольно разумной и немного печальной, тогда как второй голос поразительно напоминал сумасшедшую, убитую им в подземных залах храма.

Не у кого было узнать, должны ли духи непрерывно болтать или это наказание досталось только Юкаю; некому было задать вопрос, правильно ли прошел ритуал или все уже давно покатилось под откос. Монах обещал, что два инструмента и два духа разорвут душу на части, но вряд ли кто-то еще мог настолько испортить орудие, чтобы в мече оказались сразу две души. Меч с двумя сердцами, меч, который вряд ли полностью подчинится хозяину; меч, один дух которого был согласен на сделку, а второй боролся изо всех сил. Несведущий человек, замахнувшийся на такое сложное дело, не имея ни малейшего представления о том, во что влезает, — разве можно найти более смешное, печальное и поучительное зрелище?

Возможно, две души только придадут сил его орудию, а может, сократят срок его жизни — к чему гадать.

То ли следом за своим убийцей, то ли прицепившись к лишившему жизни кинжалу, но безумный дух Безликой вместе с Ши Янмей стал пленником клинка. Иногда полностью перехватывая контроль, он непрерывно изрыгал проклятия и пожелания смерти и Юкаю, и Ши Мину; впервые услышав всю грязь, которую окончательно обезумевшая Безликая выливала на имя наставника, Юкай задохнулся от злости. Пусть он не имел представления, как поладить с орудием или заставить его подчиниться, но одного ледяного бешенства хватило на несколько дней тишины.

— Почему в нашем орудии нет никаких особых сил, господин? — снова зазвенел голосок бывшей госпожи Ши. В нем звучало искреннее любопытство.

— Потому что я умею только убивать, — помедлив, отозвался Юкай. Он слышал о том, что с помощью орудий можно было исцелять и сводить с ума, призывать демонов или развеивать их пылью по ветру, однако в нем самом не было никаких умений. Откуда бы взялось наполненное искусной магией орудие у такого бестолкового мастера? Меч был переполнен темной силой и могуществом, но он мог только уничтожать тела и впитывать чужие души, становясь все сильнее и каждую смерть превращая в жертву самому себе.

— Много силы, но нет направления, — заметила Ши Янмей с досадой.

«Какой хозяин, такое и орудие», — уничижительно подумал Юкай. Путь его лежал на юг, к месту сбора глав родов. Заявить о себе на этой земле нужно было громко, используя силу, а после уже завоевывать и право голоса, и доверие. Уловки, посулы и тонкий расчет следовало оставить для более сложных целей.

Темный ящер мерно шагал по растрескавшейся земле, тихо хрустели иссохшие, покрытые колючками растения, солнце медленно опускалось к горизонту. Покачивающийся в седле всадник говорил сам с собой, то мрачно замолкая, то прислушиваясь; однако тоненькую серебряную фигуру, парящую вслед за ним, не увидел бы никто.

Упрятанное в ножны лезвие исходило вездесущей невесомой темной пылью. Эти крошечные частички зла и боли тянулись следом, будто тень или рой насекомых.

Против этой тьмы солнечный свет был бессилен.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственные редакторы Анна Золотухина, Анна Штерн

Литературный редактор Мария Ульянова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор София Цой

Старший дизайнер Валерия Шило

Иллюстрация на суперобложке SOFA

Иллюстрация на обложке Александра Глущенко

Иллюстрации на форзацах Percival Liebe

Внутренние иллюстрации кирапика

Оформление блока Celion inc.

Леттеринг Юлия Суркова «Кошаса»

Корректоры Анна Быкова, Надежда Лин

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2025

Примечания

1

Эрху, эрхуцинь — китайский музыкальный инструмент с двумя струнами из металла.

Content

FebruaryKr
Потерявший солнце. Том 1

Информация от издательства

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Экстра 1. По имени

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Экстра 2. Грехи отцов

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

МИФ Проза

Над книгой работали

Примечания