Курсант. На Берлин–2

Финляндия, Хельсинки, апрель 1939 года

Эско Риекки пребывал в дурном расположении духа. Всему причиной стал дурацкий сон, приснившийся начальнику сыскной полиции этой ночью.

И ведь поди ж ты, сто лет он ночами не видел снов. Ложился в постель ровно в девять часов вечера, после ужина. Если, конечно, не приходилось по долгу службы оказаться в каком-нибудь другом, более интересном месте. Затем быстро, четко выполнял супружеский долг, отворачивался на бок и в одно мгновение проваливался в вязкую, черную пустоту.

Госпожа Риекки однажды намекнула ему, что в их возрасте, при наличие двух дочерей, можно уже и не утруждаться глупыми вещами. Вряд ли чудесным образом она осчастливит господина Риекки наследником. Годы берут своё. А других причин для столь бесполезных усилий нет.

Речь, конечно, шла о любовных утехах, ко́им, по мнению госпожи Риекки, настало время отойти на задний план. Однако Эско относился к данной стороне жизни ответственно. Он кто? Супруг. А значит, что? Никаких долгов за ним оставаться не должно.

Естественно, дело вовсе не в огромном желании. Отнюдь. Его, этого желания, с самого начала было не сказать, что много. Эско выбрал себе подходящую жену из подходящей семьи. Какие уж тут желания?

Тем более, с годами у начальника сыскной полиции вдруг начала развиваться слабость к красивым блондинкам, имеющим легкий французский акцент в своей речи. Но сейчас не о том разговор. Сейчас разговор о плохом настроении Эско и о беспокойстве минувшей ночи.

Обычно начальник сыскной полиции засыпал мгновенно, не успевая понять всю прелесть сна. Буквально сразу, едва веки Эско становились тяжёлыми а разум отключался, наступало утро и он бодро вскакивал с постели. Конечно, в реальности проходило не меньше шести часов, но для Эско они пролетали одним мгновением.

Если же господину Риекки выпадало сомнительное удовольствие отсутствовать дома допоздна, занимаясь делами службы, то его сон, когда начальник сыскной полиции возвращался в родную спальню, тем более был коротким, глубоким и пустым. Неважно, сколько он длился, восемь часов или два. Это совсем не играло никакой роли.

Может, именно поэтому господину Риекки для того, чтоб встать вовремя, не нужно было ничего. Часы с боем, крикливый петух или заботливая жена — это все удел слабовольных, недисциплинированных людей. Риекки вовсе не из их числа. Он сам точно знал, когда нужно проснуться.

А вот сегодня ночью… Впервые за очень много лет господин Риекки оказался во власти самого настоящего сновидения. Сон был муторный, но настолько яркий, что в какой-то момент Эско подумал, а точно ли ему это снится? Может, все происходит в реальности?

Главным действующим лицом сна был чертов русский. Конечно! Кто же еще? За последние три недели в жизни начальника сыскной полиции Финляндии другого и не бывало. Все вертелось вокруг Алексея Витцке.

Так вот…Господину Риекки снился прекрасный семейный вечер. Эско снилось, будто супруга приготовила к его возвращению чудесный, наивкуснейший Калакукко. Запах этого пирога, начиненного лососем, яйцами и зеленью, Риекки почувствовал от входной двери. Во сне! Это представить сложно, но тем не менее, господин Риекки действительно втянул ноздрями аромат своего любимого блюда.

— Проходи, любимый. Все готово. — С улыбкой произнесла супруга Эско, а затем подмигнула ему игриво, развернулась и, покачивая бедрами, направилась к столовой.

Сказать, что Риекки обалдел, это не сказать ничего. Его жена всегда была приличной женщиной. Матерью двоих девочек. Она столь вопиющего непотребства не могла бы себе позволить ни при каких обстоятельствах. Уж тем более, называть мужа «любимым», моргать глазами, как последняя портовая шлюха, и вилять задницей.

Не долго думая, Эско скинул ботинки, нацепил домашние туфли, а затем рванул следом за супругой, собираясь сказать ей, что думает о таком аморальном поведении.

Риекки заскочил в столовую и… замер на пороге, с ужасом уставившись на большой круглый стол, за которым обычно его семья собиралась для ужина.

В даную секунду на месте, которое всегда занимал сам Эско, сидел Алексей Витцке. Он обеими руками уминал любимый пирог господина Риекки. Руками! Вилка и нож лежали рядом, одинокие, никому не нужные.

А прямо на столе, устроившись на нем, прости Господи, филейной частью, восседала госпожа Риекки. Она смотрела на русского с таким выражением лица… Эско от неожиданности и шока буквально потерял дар речи. Потому как даже во время начала семейной жизни супруга никогда не имела столь развратного вида. Ее рот был приоткрыт, а в глазах плескалось нечто, подозрительно напоминавшее разврат.

— Мессалина! — Громко, с чувством выкрикнул Эско.

Просто в данную секунду начальнику сыскной полиции отчего-то в голову пришла именно римская блудница. Ему хотелось подойти ближе, схватить жену за руку и вытащить её из этой комнаты.

— Ой, ну прекратите, товарищ Риекки. — Начал вдруг Алексей Витцке. Рот его был набит пирогом, но слова при этом выходили четкими. — Что вы тут устроили? Сами-то вон, на мадам Жульет слюни пускаете. Цветочки ей нет-нет передаете. Намёки различные делаете.

Русский сгреб пятерней очередной кусок пирога и отправил его себе в рот.

— Ты… Ты… — Риекки казалось, что у него закончились не только слова, но и дыхание. — Какой я тебе товарищ⁈ Ты! Крыса большевистская!

— Эско! — Супруга повернулась к начальнику сыскной полиции лицом и с укоризной покачала головой. — Прекрати. Это очень некрасиво. Алексей теперь — член нашей семьи. Ты извини, конечно, но нам придется тебя убить. Просто я очень, очень хочу, чтоб Алексей жил тут.

Вот дальше сон уже как-то смазался. Эско не мог с уверенностью сказать, что происходило после слов жены. То ли Витцке громко засмеялся, то ли сам Риекки громко закричал. А может, сразу все одновременно. В любом случае, начальник сыскной полиции Финляндии проснулся в своей постели, в своем доме, рядом с супругой. С головы до пят он был мокрым. Холодный пот выступил даже на неотвратимо лысеющей голове Эско.

И вот теперь, стоя возле самолета, который должен был доставить их с Витцке в Германию, господин Риекки снова испытал то же самое чувство. Страх. Страх, что чертов русский его погубит. Эско опять почувствовал, как на лбу выступила испарина, холодная, липкая и неприятная.

— Спокойно… — Сказал он еле слышно себе под нос. — Это всего лишь сон, дурацкий сон.

Риекки тряхнул головой, наблюдая, как вперед, к самолету, прошла Ольга Чехова в окружении каких-то людей — трое девушек и молодой парень. Ну парень, это человек Мюллера. А девушки…

Эско нахмурился, пытаясь собрать в кучу мысли, взметавшиеся из-за воспоминаний о сне, но потом плюнул. Какая разница, кто сопровождает актрису? Она улетает и слава богу.

За ее спокойствие и сохранность, между прочим, начальнику сыскной полиции тоже пришлось изрядно поволноваться. Тем более, Ольга Константиновна каждый день таскалась с Витцке в парк. В любой момент мог появиться Клячин, а Чехову, как назло, словно магнитом тянуло к Алексею. Что они интересного нашли в этом парке, совершенно не понятно. За то время, сколько парочка русских там гуляла, можно было выучить каждый кустик. А если бы еще пару дней, так и кустики начали бы с ними здороваться в ответ.

Эско проводил взглядом Чехову, которая оперлась на протянутую молодым парнем руку и вошла в самолёт. К сожалению, перелёт пассажирский, поэтому придётся терпеть присутствие лишних людей.

— А вот других вариантов не было? Паровоз, пароход, согласен даже на перекладных добираться. Почему обязательно самолёт?– Раздался прямо над ухом Эско недовольный голос Витцке.

Начальник сыскной полиции от неожиданности вздрогнул, затем обернулся и посмотрел на своего спутника. Надо же, как тихо подкрался. Впрочем, виной всему чертов сон. Не отпускает никак. Потому Риекки и погрузился в глупые мысли. Даже не заметил, как подошел Витцке.

Алексей стоял рядом с мрачным выражением лица. Самолет он разглядывал таким взглядом, будто это не самолёт вовсе, а велосипед, на котором ему предстоит преодолеть немаленькое расстояние от Хельсинки до Берлина, накручивая педали.

— Чем тебя не устраивает этот вариант? — Спросил Риекки.

На самом деле ему поведение Витцке было не понятно. Перелеты сейчас — самый быстрый способ путешествия. А уж из Финляндии в Германию — тем более. Отличный самолёт. Удобный, с креслами.

— Да знаете… Немного нервирует меня такой способ. — Хмуро ответил Витцке. — Ваши самолёты…

Он вдруг осекся, еле заметно поморщился и замолчал. Такое чувство, будто Алексей ляпнул что-то неосторожное и его это слегка напрягло.

Риекки быстро прокрутил в голове каждую фразу Алексея, прозвучавшую за последние пару минут. Странно. Ничего подозрительного там вроде бы не маячило. Может, он просто решил, будто может обидеть фина нелестным отзывом о самолетах? Так они и не финские.

— Ваши… — Передразнил своего спутника начальник сыскной полиции. — Можно подумать, у вас они лучше.

Однако, Витцке не ответил. Только как-то непонятно, неопределенно пожал плечами.

— Между прочим, чтоб ты понимал, аэровокзал Малми сразу создавался для международных перелетов и ничего подобного больше нет ни у кого. — Сам не зная, зачем, сказал вдруг Эско.

Выглядело, конечно, это глупо. Будто начальник сыскной полиции хвалится своей страной. А чего ею хвалится, если и так понятно, в Финляндии всяко прекраснее, чем в Советском Союзе. Впрочем, судя по каменному лицу Витцке, ему данная информация была мало интересна.

Русский вообще всю последнюю неделю, остававшуюся до отлета, был молчалив и замкнут. Только когда с Чеховой выходил на прогулку, будто расцветал. У него даже черты лица будто менялись.

Можно предположить, Алексею скорее всего не нравилось, что после случившегося в салоне мадам Жульет, а вернее, неподалёку от него, Риекки категорически запретил ему выходить на улицу и шляться, где попало. Исключением оставались прогулки с актрисой. Но во время этих прогулок количество сотрудников сыскной полиции, приглядывающих за парочкой, было даже каким-то неприличным.

Однако вслух недовольства Алексей не высказывал, вполне спокойно отсиживался в номере. Тем более, его продолжал посещать врач и восстановление здоровья после ранения тоже никто не отменял.

Господин Риекки пытался найти причину угнетенного состояния Алексея, но не мог. С точки зрения обстоятельств, которые складывались вокруг его персоны, Витцке должен радоваться.

Во-первых, оберштурмбаннфюрер Мюллер лично встречался с русским перебежчиком Случилось это как раз неделю назад. После той ночи, когда Алексей своей глупостью и безответственностью подарил Эско замечательный шанс расправиться со старыми врагами.

Инициатором встречи был сам Мюллер. Он потребовал, чтоб господин Риекки привёз Витцке к нему для обсуждения дальнейших планов.

В итоге, что уж они там обсуждали… В этом месте Риекки мог бы сказать, будто ему не известно, что именно обсуждали оберштурмбаннфюрер СС и беглый русский чекист, но… Это было бы неправдой.

Естественно, начальник сыскной полиции знает все, что происходит на территории Финляндии. Особенно, если это происходит в том ресторане, где он сам организовал ужин.

Да, это заведение было особого толка. Столики друг от друга прятали высокие ширмы, которые сздают ощущение уединености. Однако, официант, обслуживающий Мюллера и Витцке, дословно передал все, что смог услышать.

Алексей должен поехать в Германию для того, чтоб там работать на Генриха Гиммлера лично. Вот основная мысль разговора. То есть, служба будет особая, секретная.

На протяжении ужина Мюллер расспрашивал Витцке о прошлом, о родителях, о секретной школе. Тот с удовольствием отвечал. В итоге оберштурмбаннфюрер восхитился прекрасным немецким языком русского и его живым умом. Он так и сказал Эско сразу после ужина.

— Удивительно, господин Риекки. Но сегодня я доволен. Вы действительно порадовали меня тем, что нашли этого Витцке. Он будет крайне полезен Рейху. Но самое главное, он будет крайне полезен фюреру. А вы знаете, какими приятными последствиями оборачивается хорошее расположение фюрера. Через неделю я жду этого парня в Берлине.

— Господин Мюллер, я бы хотел отправиться вместе с Витцке. Объясню почему. — Эско решил сразу перейти к делу. Вернее сразу добиться от оберштурмбаннфюрера согласия.

Конечно, можно было бы этого не делать и поехать в Берлин самостоятельно. Но Риекки нужно находиться рядом с Витцке. Данный факт от гестапо точно не скроешь. Значит, скрывать и не нужно. Нужно просто придумать разумное, понятное гестаповцу оправдание для своего присутствия.

— Он показал себя с наилучшей стороны, согласен полностью. — Вдохновенно продолжал Эско. — Уверен, Витцке несомненно будет полезен и для Рейха, и для Фюрера. Но поймите правильно, я пекусь о своей стране тоже. Тот человек, покушавшийся на вас… Витцке сказал, будто знает его. И здесь стоит вопрос личной мести. Или личных дел. Алексей уверяет, что этот… Клячин, так вроде бы… этот Клячин непременно попытается разыскать его и убить. Вы понимаете, я как начальник сыскной полиции Финляндии не могу оставить покушение на оберштурмбаннфюрера, которое случилось на вверенной мне территории, без ответа. Хотя, мы это выяснили наверняка, целью были вовсе не вы. Произошло нелепейшее стечение обстоятельств. Но это для меня вопрос чести и репутации. Уверен, Клячин не заставит себя долго ждать. Я проведу в Берлине около месяца. Может, два. Вы, гестапо, Витцке… У вас другие планы и цели. А меня интересует только неудавшийся убийца.

— Хм… — Мюллер задумчиво покрутил чашку, стоявшую перед ним на столе.

Все это происходило в том самом ресторанчике, сразу после ухода Витцке, которого люди Риекко отвезли в гостиницу.

— То есть, целью убийцы был не я? Он хотел отомстить Алексею?

— Да, господин оберштурмбаннфюрер. Он тоже чекист. Воспитывал Витцке последние полгода, когда тот учился в секретной школе. Так можно сказать. Наведывался каждую неделю, следил за его успехами. Побег Витцке он принял близко к сердцу. Расценил предательством не только перед партией, но и лично перед ним.

Эско говорил уверено, чётко, глядя Мюллеру прямо в его блеклые рыбьи глаза. Начальник сыскной полиции знал, что Алексей уже рассказал эту версию немцу. Они ее вместе придумали, Эско и русский перебежчик, чтоб оправдать желание Риекки поехать в Берлин.

В общем, оберштурмбаннфюрер согласился, что присутствие начальника сыскной полиции в данном случае имеет смысл и его цели вполне понятны. Особенно на фоне случившегося скандала с военной разведкой.

Кстати, военная разведка… Это второй пункт, по которому у Витцке не должно быть плохого настроения. Господин Риекки искренне был благодарен русскому за Осмо Куусари.

Когда Алексея появился в растрёпанном виде в гостинице и потребовал срочно доложить начальнику сыскной полиции о случившемся, началась суета. Благо, сам Риекки, ожидая итога от Витцке, находился неподалёку. Правда, итог должен был касаться Клячина, но то, что вышло по факту, тоже имело большое значение.

Люди Риекки сразу же отправились на указанное русским место и действительно нашли там Куусари, валявшегося в отключке. Дальше уже постарался сам Эско. Военной разведке пришлось туго. Они были вынуждены не только принести извинения за поступок полковника в отставке, но и наказать его друзей, с которыми тот задумал подвести Эско под монастырь. Естественно, главное действующее лицо осталось снова в тени, но с ним Риекки разберётся по возвращению.

— Ну что? Идём? — Алексей, не обращая внимания на задумчивое состояние начальника сыскной полиции, легонько толкнул его в бок, затем перекинул чемодан в другую руку и направился к самолету.

Эско несколько секунд смотрел в спину Витцке. Отчего-то господину Риекки сильно в эту минуту хотелось развернуться и пойти совершенно в другую сторону.

Однако он собрал волю в кулак и двинулся вслед за русским. Чертов сон упорно не отпускал начальника сыскной полиции Финляндии. А вместе с воспоминаниями о сне не отпускало и состояние холодного липкого предчувствия, возившегося внутри.

Глава 1

Происходят всякие странности

Ненавижу местные самолёты. Это не средство передвижения, это какой-то особый вид пытки.

Впервые мне выпала сомнительная честь вкусить все «прелести» полёта образца 1939 года в компании Панасыча. Имею в виду, мне — Алексею Реутову. Выдающееся событие произошло, когда мы с Шипко отправились в коммуну, где дед провел первый год своего сиротства. Но там возникла крайняя необходимость. Время поджимало, переместиться из Подмосковья под Харьков нужно было срочно. А тетрадочка, спрятанная в коммуне настоящим Алёшей, имела слишком большое значение.

Я вообще летел в трясущемся самолете рядом с Панасычем, проклинал все на свете и практически на сто процентов был уверен, что мы ее не найдем. Однако, спасибо учителю словесности. Он сохранил Алешин дневник.

Кстати, про тетрадочку. Естественно, берег ее, как зеницу ока. Тот факт, что я пока не вижу подсказок, ведущих к архиву, не говорит о том, что их там нет.

Когда фины обыскивали мой вещмешок, дневник деда, естественно, нашли. Он не показался им интересным. Сразу было понятно, записи, как и различные рисунки, сделаны детской рукой. В ответ на их удивленно вытянувшиеся физиономии я невозмутимо заявил, что питаю слабость к предметам, оставшимся на память о родителях. Теперь столь важная в будущих поисках вещь лежала на дне чемодана, прикрытая костюмами и нижним бельем.

Честно говоря, еще в секретной школе, после возвращения из коммуны, перечитал по сто раз каждую строчку дневника. Ничего особо выдающегося не нашел. Либо Алеша — гений конспирации, либо я туповат. Просто рисунок рисунком, но там еще были записи за достаточно большое количестао дней. В том числе, проведённых в Берлине. Я надеялся, вдруг найдётся какая-нибудь дополнительная подсказка. Потому что на данный момент у меня в наличии имеются и часы, и дневник, а вот версий, куда Сергей Витцке мог спрятать архив — ни одной.

Насчет рисунка тоже не могу сказать, будто он радикально просветил мое сознание. Правда, надо отдать должное, у деда явно был талант. Рисовал он в шесть лет весьма неплохо. Я в прошлой своей жизни, будучи взрослым человеком, точно не смог бы, как дедуля.

На тетрадном листе он изобразил кабинет управляющего банком. Ну… Я так думаю, что это — кабинет. Стена, с висящими на ней часами; большой стол, за котором сидел мужик с достаточно упитанным лицом, высокое окно за спиной мужика — все это я уже видел.

Рядом со столом дед изобразил еще одно кресло. В кресле сидел Сергей Витцке. Естественно, вывод о личности персонажа был сделан вовсе не потому, что Алеша совсем уж являлся вундеркиндом в свои годы. Талант несомненно имелся, но все же не уровня профессионального художника. Похожести, скажем прямо, маловато. Я видел прадеда в сновидениях. Хотя, возможно, именно так отца оценивал дед.

В шесть лет все кажется иначе. Вот и Сергей на рисунке деда казался выше, плечи его выглядели шире, на голове имелась ну о-о-о-очень густая шевелюра и гордый профиль слегка навевал мысли об орлах.

В общем, мужчина с львиной гривой мало походил на Сергея Витцке, однако над его головой было написано слово «папа». Думаю, вряд ли ребенок обозначил бы подобным образом кого-то левого.

Общая экспозиция картины идеально совпадала с тем сном, который привиделся мне в первые дни пребывания с школе. Именно такую сцену я наблюдал во сне, когда прадеду обещали сделать памятную надпись на памятном подарке.

И да, какие-то загогулины тоже имелись. Алёша действительно воспроизвёл символы, которые на первом, оригинальном варианте оставил Сергей Витцке. Другой вопрос, что лично мне они не говорили вообще ни о чем. А с Судоплатовсм встретиться так и не получилось. Но я знал наверняка, дневник надо беречь. В этом дневнике есть важная информация.

В общем, когда в первый раз мне пришлось лететь с Панасычем ради тетрадки маленького Алеши, я хотя бы понимал, во имя чего рискую. Но даже тогда полёт оставил неизгладимый след в моей душе. Я раз и навсегда зарёкся повторять сей вообще ни разу не увлекательный аттракцион. Однозначно, в новой жизни лётчиком мне не быть. И слава богу, что дед оказался разведчиком, а не каким-нибудь ассом военно-воздушных сил.

Кто же знал, что опыт придётся повторить.

Ничего не имею против самолётостроения в 1939 году, и может, они все тут большие молодцы, но у меня, пока мы добирались к Берлину, снова присутсвовало твердое убеждение, что я никуда не долечу, что самолет рассыпется прямо в воздухе.

Естественно, предвзятое отношение и отсутствие веры в инженерных гениев 1939 года — это побочный эффект жизни в более продвинутом времени. Умом я данный факт понимал, все познаётся в сравнении, но легче от этой мысли во время полёта ни черта не стало.

К сожалению, фины не смогли еще придумать более удобный способ, чтоб быстро попасть в Германию. Хотя, по-моему, и не смогут. Не помню, кроме самолётов будет ли там другое прямое сообщение. По-моему, нет.

Я так понял из рассуждений Эско Риекки, когда мы готовились к поездке, еще была возможность сделать это по воде. Но только до определенного места. Потом придется долго пилить на поезде. А Эско Риекки сильно нервировало слово «долго». Он настолько рьяно жаждал свалить быстрее из своего любимого Хельсинки, что длительный путь даже не рассматривал. Отчего-то Риекки был твердо уверен, в Берлине со мной уже ничего не случится.

Тем более, рейс, на котором предстояло лететь, хоть и считался гражданским, из пассажиров включал только Ольгу Константиновну, ей тоже пришло время возвращаться в Берлин, близкое окружение актрисы и меня в компании начальника сыскной полиции. Данный факт Риекки расценил как признак высочайшего доверия со стороны немцев. Видимо, конкретный рейс относился к категории тех, которые в будущем назовут чартерными.

Риекки нервничал с каждым днем все сильнее и ждал отлёта, словно ману небесную. Мне кажется, ему везде мерещился Клячин. Или нет… Наверное, Клячин везде мерещился мне, а начальник сыскной полиции чувствовал мое напряжение и потому волновался сам.

Я же, если честно, реально превратился в параноика. Мне постоянно казалось, будто спину прожигает знакомый взгляд волчьих глаз дяди Коли. Вот прямо чувствовал его кожей.

Что интересно, пока находился в номере, ощущения притуплялись. Стоило выйти хотя бы в коридор гостиницы, начинало невыносимо свербить между лопаток. Я с большим трудом сдерживал желание оглядываться по сторонам каждые пять минут. Думаю гости отеля, встречавшие меня в эти дни, заподозрили, что с ними в одном здании живёт псих. Потому как психом я со стороны и выглядел.

Вполне понятно, Клячин далеко не супермен. Да, опытный, да, жестокий. Но всего лишь человек. Вокруг меня в Хельсинки ошивалось такое огромное количество сыскарей, особенно после случившегося с Куусари, что при всем желании товарищ старший лейтенант госбезопасности не имел вообще никакой возможности подобраться близко.

Более того, Риекки настолько впечатлился моей помощью в плане его противостояния с военной разведкой, что на полном серьёзе велел каждому сотруднику в случае опасности прикрывать объект охраны, то есть меня, собственным телом. Ну и плюс, конечно, за сохранность важного для немцев товарища, с Риекки спросили бы по полной программе.

Однако, надо отдать должное, Эско моим состоянием проникся. Вопросов он больше не задавал, но стоило мне вздрогнуть и оглянуться, начальник сыскной полиции мгновенно превращался в охотничьего пса. У него даже ноздри начинали раздуваться так, будто он вот-вот возьмет след. Если мы, конечно, в этот момент находились рядом.

В общем, с каждым днем, проведенным в Хельсинки, и я, и Эско имели все шансы получить нервный тик. Правда, по разным причинам. Меня беспокоило, что Клячин по-прежнему не проявляет активности и не выходит на контакт. Риекки беспокоило, что Клячин может проявить активность. Конечно, начальник сыскной полиции делал вид, будто все у него под контролем, но при этом, и я это видел прекрасно, он сильно переживал за мою жизнь.

Поэтому, как только стало известно о точной дате отъезда, пришлось брать, что дали. В Германию мы полетели. Я так понял, Эско просто поставили перед фактом.

Все время, пока самолет трясло и мотыляло, я сидел, вцепившись в ручки кресла, благо они имелись, и упорно изображал спящего. Не хотелось показывать слабость в присутствии фина.

Впрочем, начальник сыскной полиции тоже был немногословен. Он вообще вёл себя странно с самого утра, смотрел в мою сторону так, будто я занял у него очень, очень много денег, а отдавать не собираюсь.

Когда самолёт, наконец, приземлился, я выдохнул с облегчением. Вообще, конечно, было бы очень глупо, если бы самолёт рухнул на землю. Чистый анекдот про колобка. От медведя ушел, от волка ушел, от деда с бабкой укатился, а помер нелепейшим образом.

— Темпельхоф… — Многозначительно и пафосно произнёс Риекки, глядя в окошко.

Видимо, так назывался аэропорт, где мы садились. Я напряг память, вспоминая название, которое озвучил господин полковник. Вернее, попытался найти его в своей прошлой будущей жизни, до которой еще чертова уйма десятилетий. Однако, насколько помню, в Германию мы летали через Франкфурт. Никаких Темпельхофов не знаю.

— Посмотри. — Эско покосился на меня, а затем кивнул в сторону иллюминатора. — Потрясающий вид.

— Премного благодарен. Обойдусь. — Сдержанно ответил я.

Наверное, в представлении Эско Советский союз в своем развитии ушёл не далеко от большой деревни, раз он считает, будто меня должен привести в состояние восторга аэропорт.

— Тебе не интересно? Это же Темпельхоф. — Не успокаивался настырный фин.

— Да хоть Льюльяйльяко! — Ответил я раздражённо. — Быстрее бы уже сели и все. Вообще, кстати, не понимаю, почему нам предоставили гражданский самолёт. Мне казалось, столь важную персону можно было бы отдельным рейсом отправить. Имею в виду, что-то военное и серьёзное.

Эско хмыкнул, окинул ироничным взглядом «важную персону», а затем снова демонстративно отвернулся к окошку, чтоб наблюдать как приближается земля. Финский извращенец…

Вообще, конечно, недовольство гражданским рейсом я разыграл перед Эско специально. Давно не трепал господину полковнику нервы своим поведением зажравшегося русского, который из грязи сразу попал в князи. Непорядок. А то господин Риекки расслабится и выйдет из-под контроля. Из-за ситуации с Куусари он и так едва не начал относится ко мне слишком хорошо, а нам такое не нужно.

Едва железная птичка замерла, перестала гудеть и трястись, я вскочил с кресла, схватил чемодан и вознамерился очень быстро рвать когти на улицу. Тем более, мы с Эско сидели к выходу ближе остальных.

На Ольгу за все время полета я старался не обращать внимания. Не потому, что хотел обидеть или зацепить ее. Ни в коем случае. Вот с Чеховой у нас, как раз, отношения сложились прекрасные. Просто молодой тип, который отирался рядом с ней, показался мне подозрительным. Отчего-то имелась уверенность, парень точно не из свиты актрисы. Слишком уж казенный был у него вид.

Я решил, что этого товарища к Чеховой приставил Мюллер, а потому лучше особо не светить наше с ней близкое общение. Близкое, конечно, не в том смысле, который возможен между мужчиной и женщиной. В данном случае, речь идет о дружбе и родстве душ.

И кстати, мы действительно очень сблизились. Ольга Константиновна расположилась ко мне настолько, насколько вообще это уместно в нашей ситуации. Вот только от ее расположения мне было не холодно, не жарко. Приятно, это да, но толку от моих «приятностей» — ноль.

Естественно, как любой нормальный мужчина, встретивший умную, красивую, образованную, интересную особу, я испытывал огромную симпатию к Чеховой. И конечно, не буду врать, как женщина она мне нравилась очень сильно.

Однако, к той цели, которая стояла передо мной изначально, я пока не приблизился. С вербовкой актрисы вышла заминка. В Хельсинки чертовы финские сыскари кружили со всех сторон, словно маньяки со стажем. Да, они не подходили близко, но с другой стороны, когда из-за каждого дерева торчат физиономии подчинённых Эско Риекки, не очень удобно делать предложения о сотрудничестве в пользу НКВД. Поэтому, время, которое мы проводили на прогулках по парку, было приятным, но вообще ни разу не продуктивным.

Данный факт сильно расстраивал. В Берлине встречаться с Чеховой будет сложнее. Не говорю про все остальное. Мне на почве неудавшейся вербовки даже пару раз снился Панасыч. Чекист смотрел строгим, укоризненным взглядом, а потом мерзким голосом говорил:«Ну ты и лапоть, Реутов. В рот те ноги…»

В любом случае, выбора нет. Раз не вышло в Хельсинки, придется напрячься в Берлине. Я должен завербовать Чехову любым способом. Шипко раз сто говорил об этом при наших встречах. Ольга Константиновна очень нужна в роли агента. Именно поэтому в самолете я вообще не смотрел в ее сторону. Опасался, что человек Мюллера заметит лишнее.

Я быстренько прошел к выходу и с огромным удовольствием выскочил на улицу. Судя по громкому сопению, раздавашемуся за моей спиной, Эско не отставал.

Едва почувствовал твердую почву под ногами, аж дышать стало легче. Честное слово.

— Алексей!

Не успел отойти от самолета, как меня окликнули. Это было немного неожиданно, потому что окликнула именно Чехова.

Актриса вместе со свитой вышла следом за нами с Риекки, но я думал, она сразу направится к машине, которая ее встречает. А вот не угадал. Ольга зачем-то решила на глазах у кучи лишних свидетелей выделить мою персону.

Странно…Чехова умна. Она должна понимать, почему «последний русский» Алеша держится в стороне. Даже без учета моих настоящих планов, одно дело «дружить» в Финляндии, где актриса свое пребывание не особо светила, и совсем другое — в Германии, где она настоящая звезда.

Естественно, я повернулся к Чеховой, изобразив радостное выражение на лице. В принципе физиономия у меня и так была счастливой, но по другой причине. Я испытывал неимоверный восторг от мысли, что в ближайшее время не придется больше никуда лететь. Даже пыхтящий Эско Риекки казался мне сейчас неплохим человеком. Теперь же это счастье я направил на Чехову.

— Мне жаль, что в Берлине видеться придется реже. — Сказала она по-русски. — Сам понимаешь, здесь немного иначе все.

— Конечно, понимаю, — Я еле заметно тронул руку актрисы.

Это был такой намек на дружескую близость. Мол, не переживай, я вообще крайне понятливый тип.

— Ты, когда освоишься на новом месте, непременно найди мой адрес в телефонной книге. Мы обязательно устроим с тобой праздник по случаю приезда. Все-таки, значимое событие. И… Обсудим все, о чем не успели пооткровенничать…

— Хорошо. Договорились. — Кивнул я.

Последняя фраза Чеховой… Она звучала как-то…как-то не так. У меня возникло ощущение, будто Ольга говорит об одном, но имеет в виду что-то другое.

— И еще… — Актриса вдруг подняла руку, прикоснулась ладонью к моей щеке и легонько провела пальцами по коже. Естественно, по моей коже своими пальцами.

Со стороны ее жест выглядел достаточно личным и даже в некотором роде интимным. Вот от такого поворота я вообще обалдел. Зачем она прилюдно даёт повод считать, будто нас связывает нечто бо́льшее?

А потом, в следующую же секунду, меня пронзила догадка. Ольга сделала это специально. Вот именно, ей известно, что за нами сейчас наблюдают. Она своим поведением как бы демонстрирует этим наблюдателям:" Да, у меня роман с молодым мальчиком. Могу позволить."

А зачем Чеховой пришла вдруг в голову блажь играть подобную роль? Чтоб скрыть нечто более важное. Другого объяснения не вижу.

Со стороны нас можно было принять за влюблённую пару, а вот ее взгляд, который видел только я, наоборот, стал внимательным, серьёзным, даже, наверное, пытливым.

— Будь осторожен. Думаю, нам будет о чем поговорить. — Добавила Ольга, а потом так же внезапно убрала руку, развернулась и стремительно пошла к встречающей ее кучке людей.

— Я смотрю, вы с актрисой стали очень близки…

Эско, тактично притормозивший в стороне, чтоб не мешать, теперь вразвалочку приблизился ко мне. В довесок к своей двусмысленной фразе он усмехнулся и многозначительно поиграл бровями.

— Мне казалось, она с твоей помощью всего лишь ностальгирует по Родине. Вы, русские, любите пострадать по утраченному.

В отличие от Ольги, Риекки говорил теперь на немецком. В принципе, логично. С финским у меня не задалось, тут уж извините, поэтому в Хельсинки полковник свободно общался на великом и могучем. Но здесь, в Германии, решил, что это будет уже неуместно.

— Господин полковник, если вам кто-то когда-то сказал, будто ирония и сарказм — ваш конёк, найдите подлеца и плюньте ему в рожу. Он вас здорово обманул. — Ответил я начальнику сыскной полиции.

Затем покрутил головой, соображая, куда именно нужно двигаться, и легкой походкой направился к зданию аэровокзала.

Глава 2

Появляется женщина, но совсем не та

— Какая, черт подери, фрау Марта? — Спросил я Эско Риекки ласково-преласково.

Так ласково, что еще чуть-чуть и с нижней губы закапает елей. Или яд. Тут как посмотреть.

— Обычная фрау Марта. Вдова. Ты снимешь у нее комнату. — Ответил господин полковник совершенно спокойным тоном, будто любые фрау — это вполне повседневное явление. Мало ли фрау в Германии? А еще его тон был категоричным. То есть любые пререкания даже не рассматривались.

Хотя, конечно, он прекрасно видел, моя эта ласковость на самом деле является искажённым отражением настоящих эмоций. То есть, в реальности я вообще ни разу не счастлив слышать какой-то бред про фрау Марту. Тем более, без предупреждения, как снег на голову.

Я прищурился, с подозрением рассматривая безэмоциональное лицо фина. Тот, в ответ, пялился на меня. Пауза затягивалась и ни один из нас не торопился ее прерывать.

Я упрямо молчал, ожидая, что вот-вот Эско не выдержит и ухмыльнется. Или вообще скажет, будто предыдущие его слова про фрау Марту были шуткой.

Ничего не имею против немецких вдов, особенно с именем Марта, но жить под боком с какой-то тёткой я точно не планировал. У меня имеется легкое неприятие посторонних людей. А вернее, их присутствия, когда в мои планы входит слишком много опасных для жизни вещей. Всякие тёти, тем более вдовы, очень любят совать свой нос, куда не следует. Да и вообще…ну какая, к чёрту, фрау Марта?

Однако Эско пялился на меня серьезным взглядом и смеяться не торопился. Мои надежды на его плохое чувство юмора начали медленно рассеиваться.

— Подождите… — Я, недоумевая, покачал головой, — Вы что, на самом деле… А как же моя важность для гестапо? А как же моя особенная служба? Честно говоря, рассчитывал на скромную квартирку в центре Берлина, со всеми удобствами и с полным уединением.

— Meine Herren, gehen Sie aus? — Спросил водитель такси, беспардонно влезая в наш разговор.

Ему, видимо, надоело бестолковое времяпрепровождение, причиной которого были мы с Эско, и он культурно поинтересовался, собираются ли господа выходить.

Его можно было понять. Уже минут пять такси, которое господин полковник нанял возле аэропорта, стояло напротив серого трёхэтажного дома в одном из старинных районов Берлина. До места назначения мы добрались, но покидать автомобиль не торопились. Потому что только по прибытию на адрес я узнал интересные детали. Оказывается, в моей жизни теперь должна появиться фрау Марта. И никто не встречает меня с фанфарами. Красную дорожку тоже никто не торопится выкатывать.

— Herren zahlen Geld. Bitte sitzen Sie ruhig. — Ответил я резко немцу, а затем снова переключился на Эско.

Честно говоря, немного сорвал раздражение на бедолаге-таксисте. Смысл моей фразы выглядел приблизительно так: господа платят деньги, а значит когда захотят, тогда и выйдут.

Водитель обернулся, зыркнул на меня недовольно, но промолчал. В любом случае счетчик тикал, денежки капали, с этим не поспоришь.

— Почему мне приходится рассчитывать только на съёмную комнату? — Спросил я начальника сыскной полиции, а затем ткнул пальцем в окно автомобиля.

Эско повернул голову и внимательно посмотрел на тот самый дом, возле которого стояло такси. Судя по лицу фина, он данный вариант считал более, чем прекрасным.

В принципе, да. Домик явно приличный. Он был построен из серого грубого камня, имел пять дверей, каждую из которых огородили резным забором. Плюс напротив каждого входа виднелась своя калитка, свой маленький дворик. То есть, это что-то типа таунхауса образца 1939 года.

Соответственно, все три этажа секции принадлежат одному хозяину. В любой другой ситуации, черт бы с ним. После барака секретной школы, водных процедур при минусовой температуре и остальных прелестей суровой жизни будущих разведчиков, я бы даже вполне оценил такой вариант.

Но в Берлине я собираюсь заниматься достаточно опасной деятельностью и попутно искать спрятанный архив, в котором серьёзный компромат. Кроме того, я собираюсь встретиться все-таки с Клячиным и выяснить, что происходит. Готов отдать руку на отсечение, даже с учетом паранойи, дядя Коля где-то рядом. Он сто процентов переместился вслед за мной из Финляндии в Берлин. Не для того Клячин засветился в Хельсинки, чтоб потом отступить.

И еще один момент… Всё это покушение… Чем дальше я о нем думал, тем чаще приходил к выводу, Николай Николаевич очень хотел, чтоб я его увидел. А такое желание должно иметь объяснение. Да и вообще. До хрена чего должно иметь объяснение. Получить ответы я могу только у самого Клячина. Так что встреча наша не избежна.

Во все эти планы вообще не укладывается какая-то фрау Марта. Она тупо будет мне мешать.

Сначала, когда Эско Риекки по дороге из аэропорта сказал, что мы будем для конспирации жить отдельно, я обрадовался. Столь неожиданный поворот весьма облегчает мне жизнь, с учетом предстоящих действий и поступков. Я то уже ломал голову, прикидывая, насколько сильно придется напрячься, чтоб в нужный момент скинуть Эско с хвоста. Мне так и виделась картина, в которой за мной след в след ходит настырный фин. Естественно, тот факт, что жить он будет совсем в другом месте — это отличная новость. Значит, его зоркий финский глаз не сможет бдить за мной с утра до ночи и с ночи до утра.

Тем более, поиском бриллиантов начальник финской полиции озадачился всерьез. Он пытался еще в Хельсинки выуживать из меня информацию, касающуюся подсказок Сергея Витцке. Однако я упорно строил из себя дурака, ссылаясь на абсолютное непонимание ситуации. Якобы все, что у меня есть, это воспоминание о жизни в Берлине, приблизительный день получения камушков и искренняя уверенность товарища Бекетова, будто в этих микроскопических знаниях кроется ключик к карте сокровищ.

Но… Судя по скептическому взгляду Эско, он мне не поверил. Господин полковник занял выжидательную позицию, решив, что в Берлине я уж никуда не денусь. Там мне придется делиться информацией. А если попробую кинуть Риекки, то хренушки у меня это получится, потому как он будет пристально наблюдать. Вот таким приблизительно был ход мыслей начальника сыскной полиции. И для того, чтоб это понять, вообще не надо быть экстрасенсом.

Хотя сам фин явно был не рад, что Мюллер нас разделил. Решение поселиться в гостинице точно Эско Риекки не принадлежало. А теперь, оказывается, вон оно что. Фрау Марта…

— Алексей, ты верно заметил, служба будет особой. А значит, наглядно показывать связь с гестапо — глупо. Поверь, в этой организации глупцов нет. Не могу утверждать наверняка, но мне кажется, смысл твоей службы будет сводиться к секретной борьбе с врагами фюрера. — Абсолютно бесячьим, спокойным голосом продолжил Эско. Он говорил со мной так, будто я — несмышленый ребенок.

Присутствия таксиста господин полковник не стеснялся, потому что беседовали мы, естественно, по-русски, дабы немец не мог понять, о чем идет речь. Впрочем, судя по внешнему виду водилы, который рассеянно пялился в окно, он особо и не вникал, о чем трындят на заднем сиденье странные пассажиры. Уверен, в его глазах мы точно выглядели странными.

— Значит, смотри… Инструкция такая…

— Инструкция? — Перебил я Эско. — Но мы никуда не заезжали, ни с кем не встречались. Выходит, вы получили указания еще в Хельсинки? Но мне не сказали ни слова?

— Конечно в Хельсинки. — Кивнул Эско. — Господин оберштурмбаннфюрер перед своим возвращением в Германию оставил мне четкие инструкции. И, да, тебе не говорил. Опять же, так велено — ввести в курс дела уже на месте, то есть возле дома фрау Марты.

Фин выглядел равнодушным, но я видел, в его глазах где-то очень глубоко, плескалась ехидная радость. Видимо, начальник сыскной полиции испытывал огромное чувство удовлетворения, что новость о легенде, которую придумал оберштурмбаннфюрер, меня разозлила. Этакая маленькая месть со стороны Эско за нервотрепки, которые устраивал ему я. Есть ощущение, вовсе Мюллер не показывал ничего хранить в тайне. Это просто мстительная натура господина полковника разыгралась. Типа, мелочь, а приятно.

— Слушай внимательно и не перебивай. Значит, ты — начинающий актер, который приехал в Берлин попытать счастья. Корни у тебя русские, родители были эмигрантами. К сожалению, они трагично скончались. Оба. Жил в Финляндии, там же встретился и познакомился с Чеховой. С ее помощью хочешь попробовать получить роль, что и явилось причиной переезда. Вот эту историю расскажешь фрау Марте. Расскажешь искренне, с восторгом. О том, что она сдаёт комнату, ты узнал от продавца зелени на рынке — Бруно Бейзлера. Запомни имя. Это важно. Подобные личностные моменты вызывают больше доверия. Проверять она вряд ли пойдет, потому как комнату действительно собиралась сдать. Но даже если ей стукнет в голову подобная мысль, Бруно все подтвердит.

Я молча слушал Риекки, даже не скрывая своего недовольства. Только, естественно, придал этому недовольству немного иной вид. Пусть фин думает, что меня просто не устраивает легенда, в рамках которой велено поселиться у незнакомой тетки. Я же парень с амбициями по мнению Эско, значит могу капризничать. Ждал красивой жизни, больших чинов в друзьях, а получил — сомнительную легенду и туманные перспективы.

С другой стороны я, конечно, Мюллера и тех, кто за ним стоит, понимаю. Бывший чекист, готовый диверсант — отличный вариант, который можно использовать как крючок и наживку. Молодой парень, претендующий на актёрскую карьеру — еще лучше. Это как раз тот человек, который много где бывает, много с кем знакомится и не выглядит при этом подозрительным. По факту Алексею Витцке всего восемнадцать. Куда еще его пристроить, чтоб это не привлекало внимания?

Конечно же, если гестапо намеревается задействовать меня в какой-то подпольной работе, типа агента под прикрытием, то кричать налево-направо об этом глупо. Имею в виду, о моем сотрудничестве с тайной полицией. Так понимаю, Мюллер со своим начальством хочет, чтоб я втирался в доверие подозрительным личностям, а потом находил ключики к ним и дергал за ниточки. Только ниточки эти будут вести как раз к Гиммлеру.

Немцы все-таки не дураки в этом плане. Они прекрасно понимают, шпионы или агенты Советского союза в Германии тоже имеются. Тем более я, к примеру, как минимум о двоих гражданах, работающих на Союз, знаю точно. Если знаю я, то вполне возможно, фрицы тоже подозревают, что в Германии обжились «кроты».

— Замечательно. А сколько было пафоса…Ожидал совсем другое…– недовольно фыркнул я, когда Эско Риекки замолчал, вывалив мне на голову первый этап необходимых действий. — Ладно. Хорошо. Сейчас пойду к этой фрау Марте и договорюсь с ней обо всем. Дальше что?

— А дальше, Алексей, тебе сообщат. Этого уже мне не говорили. У меня имеются инструкции только относительно сегодняшнего дня.

— Хорошо. Денег давайте… — Кивнул я, затем протянул руку в сторону начальника сыскной полиции, раскрытой ладонью вверх.

Фин тяжело вздохнул, но бумажник вынул. С тоскливым лицом он расстегнул его, грустно посмотрел внутрь, а потом дернул оттуда стопку купюр.

— Не стройте из себя страдальца. Вам все вернут. — Успокоил я начальника сыскной полиции, забирая деньги из его рук. — Вы сейчас в гостиницу?

— Да. Запоминай. «Кайзерхоф». Располагается в старом квартале, напротив рейхсканцелярии, по адресу Вильгельмплац ⅗. Сегодня вечером, когда обоснуешься на новом месте, отправишься туда ужинать. Да, учти, это тебе не просто какая-то затрапезная ночлежка. Это один из лучших отелей Берлина. Между прочим, четыре года назад сам Герман Геринг сыграл там свадьбу со своей второй супругой. Поэтому постарайся выглядеть прилично. Там сегодня вечером ужинает Чехова и как раз ты самая Эмми Геринг. Ольга знает, что ты очень рвёшься в кино. Поэтому сходу заведешь беседу о вашем знакомстве в Хельсинки, где ты якобы встретил ее случайно. Потом напросишься на пробы. Учти, Эмми Геринг должна проникнуться искренность твоей истории. Ясно?

Я с умным видом кивал высказываниям Эско, параллельно выуживая из его словесного потока нужную мне информацию.

Значит, «Кайзерхоф»… Если Геринг решил столь значимое событие провести в этой гостинице, то она пользуется любовью у больших, и не очень, чинов Рейха. Иначе, выбор Геринг сделал бы другой. Соответственно, скорее всего, там бывают те, кто меня интересует. В первую очередь, Шульце и Леман. Шипко очень настойчиво, несколько раз повторил, что я должен наладить с ними контакт.

Второй момент, промелькнувший в речи господина полковника, и он выглядит не менее интересным — Эмми Геринг. Странно, что в моем первом же дне пребывания в Берлине появилась вдруг жена Геринга. Нет, сам-то факт — черт с ним. Но вот заинтересованность гестапо в этом… Или не гестапо? Может, лично Гиммлера?

— А мне интересно… Каким образом юный сын русских эмигрантов, который примчался из Хельсинки, пылая надеждой завоевать немецкий кинематограф, додумается идти ужинать в столь важное место?

Я дождался, пока фин выскажется, а потом задал вопрос, который в моем понимании, выглядел очень даже логично. Не простая забегаловка так-то. Уверен, в ресторан отеля запросто не попадёшь, если ты не постоялец и не значимая фигура.

— Вот! — Риекки радостно ухмыльнулся. — Есть в тебе это, Алексей. Есть в тебе сообразительность. Иногда смотрю и думаю, как ты вообще мог оказаться…

Эско замолчал и покосился в сторону водилы, который со скучающим видом пялился на улицу. Нас он вроде бы не слушал, да и языка не понимал, но сочетание букв НКВД можно понять без знаний великого и могучего.

— Как ты мог оказаться там, где оказался. — Закончил Риекки очень расплывчато. — Честное слово, иной раз просто недоумеваю. Поведение твоё…Но потом — раз! И в тебе просыпается ум. И я понимаю, что он правда есть. А еще есть способность сразу вычленять главное. С одного взгляда. Ты прав. Действительно, было бы странно. Но… Фрау Марта очень дружна с управляющим отеля. Очень. Они, можно сказать, приятели детства. Так вот…У тебя есть несколько часов, чтоб не только снять жилье, но и очень понравится хозяйке. Настолько, чтоб она предложила тебе сегодня сходить на ужин. А во время ужина ты случайно увидишь Чехову. Все. Замочек закрылся.

— Вы издеваетесь? — Спросил я Эско, заподозрив самое плохое.

Что он имеет в виду под формулировкой «понравится»?

— Не переживай, Алексей. — Риекки хлопнул меня по плечу. — Ты все поймёшь, когда познакомишься с фрау Мартой. Все, иди. А то мы и правда затянули с нашими разговорами.

Я послушно выбрался из такси, забрал чемодан и, не оглядываясь, направился к одной из калиток.

Рядом с дверцей, ведущей во двор, поямо на решетке имелась небольшая табличка. Сделана она была из металла, украшала ее красивая, с завитушками гравировка: Martha Knipper, Heinrich Knipper.

— Марта и Генрих… Любопытно, сколько она вдовствует, что до сих пор не убрала имя мужа… — Буркнул я себе под нос.

Затем поставил чемодан на землю и нажал маленький звоночек, который находился сразу над именами.

Звук был громкий, тревожный. От такого звонка можно кони невзначай двинуть. Особенно, если гости явятся без предупреждения и позвонят неожиданно.

Пару минут в доме было тихо. Я уже собрался повторно нажать на звонок, когда дверь распахнулась и на крыльце появилась женщина. Она замерла на верхней ступеньке, хмуро рассматривая мою персону.

— Здравствуйте… — Начал было я, но в то же мгновение осёкся, с удивлением глядя на хозяйку дома.

Во-первых, она ужасно напоминала Шапокляк из старого советского мультфильма. Такие же острые нос и подбородок, темный костюм, туфли с пряжками на низком каблуке и шляпка. Шляпка! Она дома ходит в шляпке!

Во-вторых, женщина была мне знакома. Не лично мне, конечно. С ума пока не сошёл. Она была знакома деду. Я видел ее в одном из сновидений.

Глава 3

Я действую решительно

Этот сон я видел лишь единожды. Хотя… Неверно выразился. Еще не хватало, чтоб сны повторялись. Вообще чокнешься. Эту женщину во сне я видел лишь единожды. Вот так будет точнее.

Самое интересное, после ситуации с Клячиным, после его «смерти», которая оказалась полной фикцией, у меня, похоже, случился какой-то клин. Я же не знал, что дядя Коля способен восстать из мёртвых. Просто «белый ходок» какой-то. Ну или тут по классике, дерьмо не тонет.

В любом случае, думаю, именно случившееся в подмосковном лесу оказало влияние. Психологический заскок, щелчок, прибабах — называть можно, как угодно, смысл все равно один и тот же. Будто рубильник, запускающий эти чёртовы сны, опустили вниз. Либо мое подсознание решило, хорошего понемножку. Суть не меняется от формулировки.

Я практически совсем перестал «нырять» по ночам в воспоминания маленького Алеши. В конкретные воспоминания, имею в виду. В те, которые связаны с архивом, с прадедом, со всей ситуацией в целом.

Однако при этом, бытовые моменты, жизненные, они наоборот, просто из ниоткуда всплыли в башке и обосновались там, уже как у себя дома. То есть, к примеру, я мог умываться и резко вспомнить, как чистил зубы, стоя в большой просторной ванной комнате берлинской квартиры.

Или, сидя в столовой секретной школы, вдруг увидеть перед глазами картинку — убогие столы, металлические миски и дети, которые с бешеной скоростью уминают что-то очень отдалено похожее на кашу.

Если выражаться образно, память деда будто окончательно срослась с моей. То есть, я помнил теперь и свое настоящее, имею в виду реальное, и дедово прошлое тоже. Причем мое сознание эти две жизни каким-то удивительным образом обьеденило в одну историю.

Однако при этом, сны, которые с самых первых дней помогали, отвечая на важные вопросы, исчезли. А в бодром состоянии, целенаправленно, я не мог вспомнить ни черта. Это действительно было похоже на психологический заскок. Будто моя голова решила, что все, связанное с архивом, убийством родителей и тайником Сергея Витцке — это травмирующие события, а потом благополучно вычеркнуло их к чертовой матери.

И вот перед отъездом в Петрозаводск, вдруг снова случился сон.

Он был короткий, смутный, какой-то размазанный. Я даже не смог толком понять, где нахожусь. Крутил головой по сторонам, но ничего не получалось рассмотреть.

Несомненно, я снова был ребенком. Это — факт. Потому что окружающие меня люди казались выше, чем должны быть. Их лица никак не удавалось разглядеть. Единственное, что могу сказать, скорее всего, мне приснился момент, когда Алеша с родителями находился на каком-то мероприятии. Потому как женщины и мужчины, которые кружились рядом со мной, были одеты в вечерние наряды. И это точно не в Советском Союзе. В гуле голосов, доносившихся со всех сторон, я отчетливо разобрал немецкую речь.

— Ой, а что это за малыш у нас?

Две фигуры отделились от общей массы и приблизились к родителям. Судя по всему, это были женщина и мужина. Очень вряд ли мужик напялил бы дамское платье. Я проморгался, пытаясь рассмотреть лица, но они совершенно гадским образом расплывались и шли рябью.

Вопрос задала дамочка. Она, подобрав подол длинного платья, опустилась на корточки передо мной и мы оказались с ней на одном уровне.

Честно говоря, все происходящее напоминало какой-то кошмар. Не знаю, почему. Атмосфера явно была праздничная и позитивная. Но вот эти чертовы размытые лица…Будто вот-вот контуры обретут четкость и я увижу монстров.

— Сергей, у меня к вам серьезный разговор.

Это уже высказался мужчина. Он на меня, в отличие от своей спутницы, вообще не обратил внимания. Беседовал только с прадедом. Говорил незнакомец, как и все вокруг, на немецком.

— Что такое, Генрих? — Голос Сергея Витцке звучал напряжённо. Он будто ожидал какого-то подвоха от мужика.

Я уже научился распознавать интонации прадеда. Или отца… Черт его знает, как теперь его называть, если настоящий Алеша стал полноценной частью меня.

— Это совсем приватный разговор, он касается того, что происходит в Германии. Скажем так, я имею возможность сделать вам достаточно интересное предложение. Уверен, вашей семье оно будет, как нельзя кстати. Особенно, если учитывать, что сейчас происходит в Советском союзе. Вы же знаете, после убийства господина Войкова…

— Товарища. — Перебил вдруг отец говорившего.

Хотя на него это было совсем непохоже. Он никогда не выходил за рамки приличия и вежливости.

— Простите, не понял? — Мужик явно удивился, как и я. Не ожидал резкости.

— Товарища Войкова. — Акцент был сделан на «товарище». — Он был полномочным представителем СССР. Вы же знаете, в Советском союзе больше нет господ.

Я поднял голову и попытался рассмотреть отца. Его голос… В нем отчетливо звучал металл. Я никогда не слышал, чтоб он с кем-то так разговаривал. Вернее, Алеша, конечно же, никогда не слышал.

— Хорошо, извините. Товарищ Войков. — Интонации неизвестного мужика стали насмешливыми. — В любом случае, я говорю сейчас не столько о гибели невиновных, хотя факт этого очень прискорбный. Очередная бессмысленная гибель… А ее выставили ответной мерой. Волнения происходят внутри вашей партии. Левые оказались под прицелом. По нашим сведениям судьба Троцкого предрешена. А вы… Вы ведь весьма даже близки к левым. В общем… Я бы хотел встретиться с вами завтра. Сейчас, конечно, и место, и время для таких разговоров неподходящее…

Я превратился в одно большое ухо. Очевидно, разговор между невидимым мужиком и отцом имел важность. Мало того, об этом говорил тон беседы, так еще мать крепко сжала мою ладонь. Это было чисто машинально движение. Значит, она нервничает.

Однако, именно в самый интересный момент мое внимание отвлекли.

— Как тебя зовут? — Дамочка, сидевшая передо мной на корточках, протянула руку и потрепала меня за щеку.

Я про нее практически забыл. Слишком интересной показалась беседа, происходившая между отцом и этим Генрихом. Такое имя, вроде бы, прозвучало.

— Алексей. — Произнёс я, хотя не собирался отвечать.

Видимо, в прошлых воспоминаниях деда мое желание не значит ничего.

— Оооо… Какое прекрасное имя. А меня зовут Марта.

— Приятно познакомиться. Я очень рад.

— У тебя замечательный немецкий, малыш. Ты знаешь об этом?

Судя по голосу, женщина улыбалась, но образ при этом по-прежнему оставался размытым. А потом она подалась вперед и я вдруг смог увидеть ее лицо. На одну секунду оно буквально выплыло передо мной из тумана. Резкие, чуть грубоватые черты, тонкие губы и очень выразительные глаза.

Ровно в тот самый момент сон оборвался. Я проснулся тогда, в бараке секретной школы, совершенно не понимая, к чему все это было. Сон, мягко говоря, ни о чем. Какие-то люди, тусовка и тетка. Зачем? Почему? Ни черта не ясно.

А вот теперь на пороге дома я увидел ее. Ту самую женщину. Да, конечно, дамочка достаточно сильно изменилась. Прошло больше десяти лет, она как минимум стала старше. Но это точно была Марта из воспоминания деда. Глаза. Вот, что подтверждало мои мысли.

Естественно, не наличие глаз, как таковых, а их цвет. Глубокая синева очень редко чистоты. А еще ее глаза были вызывающе молодыми для женщины, которой на вид дашь не меньше пятидесяти.

Лицо фрау Марты выглядело уставшим, измождённым. Этакая очень грустная, опечаленная Шапокляк. Даже кончик острого носа как-то уныло поник. Но только не взгляд синих глаз. Вот он, этот взгляд, был заточен, как самый острый нож. Внимательный, цепкий, проникающий вглубь. Точь-в-точь, как во сне.

Ну и, конечно, имя. Я понимаю, что фрау Март в Берлине действительно может быть очень большое количество, однако если сложить все детали в одну картину, во сне мне привиделась именно эта особа. Какое странное, однако, стечение обстоятельств. И еще… мужское имя на табличке. Там указан Генрих. Во сне с Мартой тоже был Генрих.

— Здравствуйте. — Громко крикнул я.

Стоять столбом можно сколько угодно, толку от этого не будет. У меня времени не сильно много. Надо очаровать дамочку, снять жилье и еще каким-то образом оказаться в ресторане.

— Здравствуйте. — Сухо ответила фрау Марта.

Похоже, гостям она не сильно рада. Я бы даже сказал, наоборот. Такое чувство, будто ее напрягает сам факт, что ей пришлось выйти на улицу.

Любопытно, но фрау не выглядела настороженной или удивлённой моим появлением. Оно ее слегка раздражало. Это –да. Она была уставшей, измученной, грустной. Тоже — да. В остальном же, дамочка казалась вполне спокойной.

Ну… Со спокойствием ей, конечно, скоро придётся распрощаться. Просто она еще не знает, какое счастье ей привалило.

— Я бы хотел узнать насчет комнаты. Говорят, вы сдаете? Мне очень нужно снять жилье. — Перешел я сразу к главное теме разговора.

Фрау Марта молчала, вперевшись в меня своим взглядом. Между прочим, это был первый раз, когда я понял значение слова «впериться». Такое чувство, будто ее глаза буравили мою физиономию, упорно стараясь проникнуть куда-то вглубь моей же черепной коробки. Даже стало неуютно под этим взглядом.

— Проходите. — Коротко бросила немецкая Шапокляк, а потом развернулась и вошла в дом. Не оглядываясь.

— Отлично. А калитку открыть? — Поинтересовался я у самого себя. Очень странная, конечно, особа.

Во сне она выглядела более счастливой и жизнерадостной. Марта из воспоминаний деда словно искрилась позитивом. Чего уж там не понравилось Алешиным родителям в той встрече, не знаю.

Сейчас же у женщины явно имеются проблемы в плане отношения с социумом. Она прям вот откровенно демонстрирует здоровый пофигизм. Ей все равно, что подумают люди. И никаких уточняющих вопросов. Сразу в дом зовет. Может, явился плохой человек. Хотя, с другой стороны, злодеи вряд ли звонят культурно в звоночек.

— Так… Ну ладно. — Снова сказал я сам себе

Затем подумал буквально секунду и решил, что на сумасшедшую эта фрау вроде не похожа. Раз велела идти за ней, значит тут должно быть открыто.

Я резко толкнул калитку, створка с тихим скрипом распахнулась. Буквально пара минут потребовались мне, чтоб быстро пересечь дворик, подняться по ступеням и войти в дом.

Первая мысль, которая пришла в голову, когда оказался внутри: вообще, конечно, жилище у меня будет весьма уютное. Это стало понятно сразу и не могло не радовать.

На первом этаже располагались две комнаты. Первая комната — столовая, соедененная с небольшой кухней. Вторая — гостиная. Обстановка выглядела очень симпатично. В столовой я заметил круглый стол, несколько стульев вокруг него, буфет и высокий шкаф, за стеклянными дверьми которого виднелись различные сервизы.

В гостиной самым большим достоинством оказался камин. Он занимал дальний угол комнаты. Напротив камина стояли диван, несколько кресел. Слева — какая-то здоровенная бандура, которую я идентифицировал как радио. По крайней мере, похоже на то. Справа на тумбочке виднелся патефон. Меломанка, значит…

Все эти детали я смог разглядеть, потому что комнаты располагались по принципу «распашонки». Слева и справа. А мы с хозяйкой стояли в небольшом холле, где имелась лестница, ведущая на второй этаж. Видимо, там находятся спальни. Еще же и третий предполагается, если верить собственному зрению. Еще с улицы прикинул количество этажей. Их должно быть три.

— Простите… — Начал было я, как культурный, вежливый человек.

Собрался сходу дать себе отличную рекомендацию. От улыбки, озарившей мое лицо, на щеках кожа натянулась так, что того и гляди физиономия треснет от счастья, которое я демонстрировал.

— Все. Больше не сдаётся. — Перебила меня фрау Марта. На нее ни малейшего впечатления не произвели ни улыбка, ни шарм.

Это заявление оказалось настолько неожиданным, что я буквально проглотил следующую часть заготовленной фразы, подавился ею.

Поведение немки ставило в тупик. Если не сдается, на кой черт она меня впустила в дом? И почему не сдаётся? Она уже взяла постояльца? Передумала?

— Но…спрашивал на рынке…– Я упорно не сдавался.

Причина моей настойчивости проста. Других вариантов, как бы, нет. Меня привезли к этому дому, велели идти сюда. Я пришёл. Если чудачка Шапокляк по непонятной причине сейчас пошлет такого замечательного парня куда подальше, то это — очень большая проблема. Во-первых, парню элементарно некуда идти. Во-вторых, как попасть в ресторан нужного отеля без фрау Марты, я не знаю. Количество денег, оставленное Эско Риекки вряд ли позволит мне снять номер в той самой распрекрасной гостинице. В-третьих…

Да, пожалуй, вот это «в-третьих» выглядело интереснее всего. Что за дурацкое совпадение? Знал ли Мюллер, к кому отправил Алексея Витцке? Ну очень, очень не верю я в подобное стечение обстоятельств. Случайности не случайны. А уж такие…

Перед отъездом из секретной школы мне снится женщина, к которой по прибытию в Берлин я иду, чтоб снять комнату. Сейчас даже не новый год, чтоб заподозрить чудеса и волшебство.

А значит, господин оберштурмбаннфюрер, чтоб его там разорвало на тысячу маленьких частей, знает нечто такое, чего не знаю я. Вопрос: какого черта? Почему фашист связал фрау Марту со мной? Ведь связал же. По-другому просто быть не может. И отсюда следует логичный вывод. Связал, потому что связь есть! Хоть какая-то, но точно есть.

— Вы всегда ходите по рынку с вопросом: как снять комнату? Возможно, я вас удивлю, но рынок — это место, где нормальные люди покупают продукты. — Снова оборвала меня фрау Марта.

Даже интересно, как Алеша мог принять эту сволочую бабу за приятную особу? А судя по тем ощущениям, которые я испытал во сне, фрау Марта показалась ему очень приятной. Генрих — нет. Но там больше сыграло роль поведение отца. А вот дамочку дедуля оценил как добрую и симпатичную тётю. Впрочем, в его детстве еще не было мультика про Шапокляк.

— Вы всегда говорите людям, что сдаете комнату, когда не собираетесь ее сдавать? Я вас, наверное, удивлю, но обычные, нормальные люди склонны вести себя более последовательно.

Ответ вырвался у меня сам собой. Честное слово, не хотел хамить или что-то такое, однако манера фрау Марты вести разговор слегка выбесила.

— Туше́. — Кивнула немка.

Лицо ее по-прежнему оставалось бесстрастным, а взгляд цепким. Она будто на моё высказывание совсем не обиделась.

— Но видите ли, я передумала. Сначала было желание взять постояльца. Да. Тоска замучала, знаете. Одиночество. И да, я действительно говорила некоторым знакомым, если появится подходящий вариант, сдам комнату. Теперь такого желания нет. Подумала, слишком много хлопот. Молодые люди сейчас крайне невоспитаны. Много шумят, громко разговаривают. И потом… Вдруг вы начнете таскать сюда женщин. Или, что еще хуже, организуете какой-нибудь молодежный кружок. А времена нынче…

Фрау Марта развела руками, но озвучивать свою мысль до конца не стала. Хотя, и это несомненно, в ее голосе проскользнули нотки осуждения и легкого раздражения. Видимо, в нынешних временах немку что-то не устраивает. Любопытно, любопытно…

— Спасибо, конечно, за комплимент. Вы меня сразу и успехом у женщин, и лидерскими качествами наделили. Очень приятно, что произвожу с первого взгляда впечатление ловеласа и любителя потрепать языком. Однако, вынужден отказаться от подобных предложений. Я прибыл в Берлин по очень серьезному вопросу. Меня интересует только работа, которую планирую получить.

— Похвально. — Фрау Марта снова кивнула.

Причём в ее взгляде я вдруг заметил мелькнувшее удовлетворение. Если бы не кислый, уставший вид, подумал бы, что ей начала нравится наша беседа.

— Однако, вынуждена все же сказать:«нет». — Закончила немка безапелляционно.

Что я мог сделать в такой ситуации? Конечно, идти ва-банк.

— Интересно… Вам больше не нравится мой немецкий? Вы больше не считаете его замечательным?

Немка зависла. Ее взгляд снова стал напряжённым. Она поняла, что я намекаю на какой-то конкретный момент из нашего общего прошлого и теперь пыталась сообразить, о чем идет речь.

— Ну что вы, фрау Марта? Неужели забыли? Прошло всего лишь чуть больше десяти лет. Я вот вас сразу узнал. С первого взгляда. При нашем знакомстве вам очень понравился мой немецкий. Вы его похвалили, пока ваш супруг Генрих обсуждал с моим отцом смерть господина Войкова.

Мне кажется, если бы потолок рухнул сейчас нам обоим на голову, реакция дамочки была бы менее эмоциональной. Ее глаза округлились, а рот… Рот тоже округлился. Губы фрау Марты сложились буквой «о», но вместо протяжной гласной, она вдруг на выдохе произнесла:

— Алексей… Алексей Витцке…

Глава 4

Снова появляется женщина, но опять не та

— Боже… Как ты похож на моего сына…

Фрау Марта замерла внизу, возле лестницы, сложив руки в молитвенном жесте. Ну просто картина маслом: мать, взирающая на любимое чадо.

Она смотрела на меня снизу вверх, что вполне логично, так как я стоял на последней ступени, и ее глаза были готовы наполнится слезами. Дамочка даже вытащила носовой платок из кармана жакета, промокнула им глаз, почему-то один, а затем судорожно вздохнула.

Надеюсь, все это было признаками восторга, который произвела моя неимоверная харизма, а не потому, что мне пришлось напялить смокинг ее драгоценного Альфреда. Имя я узнал от самой фрау Марты, когда она предложила выбрать в шкафу подходящий ситуации костюм. Оказывается, вещи, купленные в Хельсинки, для задуманного мероприятия не годились.

Ну вот! Я же говорил, всего лишь повседневное барахло. А Эско Риекки слюной плевался, уверяя, будто кое-кто совсем зажрался и тратит его деньги на всякие барские замашки.

И да, мы собирались пойти в тот самый ресторан того самого отеля. Все вышло ровно так, как было велено господином полковником. Хотя… Вышло… Ни черта бы там не вышло, окажись фрау Марта кем-то другим.

В том смысле, что характер у дамочки совершенно стервозный. Не знаю, природное это качество или приобретённое, но сравнение с Шапокляк, возникшее в моей голове, исключительно ей подходило.

Если бы не Алешины воспоминания, а вернее тот факт, что я решил их озвучить, она выставила бы меня за порог без малейших сомнений. Эта непостоянная особа действительно передумала сдавать комнату. Однако фамилия Витцке вдруг оказалась волшебным ключиком, который открыл запечатанную намертво дверцу.

— Хорошо, что на сына, а не на мужа…к таким жертвам во имя Родины меня не готовили. — Тихо высказался я себе под нос и начал спускаться по ступеням вниз.

Материнский чувства — это ладно. Это можно пережить. Хотя, будь здесь, к примеру, Подкидыш, он бы точно не переминул отпустить шуточку по поводу излишне эмоциональных дам.

Стоило подумать о Ваньке, тут же вспомнился и Бернес. Интересно, как они? Шипко говорил, что парней заберут из школы сразу после моего «побега». Так будет выглядеть достоверно. А времени уже прошло почти две недели. Интересно, отправили мою группу в Германию или нет?

Я вдруг с удивлением осознал, что не только переживаю за товарищей, но и, вроде как, скучаю по ним. Неожиданно… Надеюсь, мы скоро встретимся. Хотя, я пока не понимаю, каким образом и под какими легендами нам придется взаимодействовать: мне, Подкидышу и Марку.

В изначальном варианте событий, к которым меня готовил Шипко, как минимум не фигурировали Клячин и Эско Риекки. Впрочем, Панасыч особо не откровенничал во время наших встреч, говорил в основном про Хельсинки и о конкретных людях, которые представляют интерес для НКВД. Взять того же дядю Колю. Знал ведь Шипко, что Клячин жив. Знал. Не мог не знать. Но промолчал, зараза нквдешная…

Может, на самом деле, хитрый чекист так и планировал? Черт его разберёт. Теперь только остаётся гадать и ждать появления моей группы.

Тут еще эта Марта странная…

С одной стороны все, конечно, складывалось наилучшим образом. После того, как я напомнил немке нашу очень давнишнюю встречу, она резко изменила характер беседы.

— Алексей! С ума сойти! Никогда бы не узнала! Господи, как ты вырос! — Суетилась фрау Марта вокруг меня.

— Ну конечно вырос… Было бы странно, останься я в том же состоянии.

Мне приходилось скромно отбрыкиваться от излишне эмоциональной хозяйки дома, которая вдруг начала фонтанировать счастьем. Она трясла мое плечо, трогала за руку, смеялась и… нервничала.

Вот то самое скромное «но», которое слегка портило картину вселенской радости. Немка сто процентов нервничала. И это настораживало.

С чего ей нервничать? Ну подумаешь, по стечению обстоятельств занесло пацана, с которым она пересекалась черт знает когда. И что? Мало ли, кто с кем встречался. Тем более, больше десяти лет назад. Да и был в тот момент Алеша ребенком. Ничего общего со взрослой тётей не имел, кроме мимолётного разговора. Соответственно, логическим путем приходим к выводу, дело не во мне. Дело — в родителях.

Становится уже любопытно, когда мой отец,( а я Сергея Витцке решил воспринимать мысленно именно отцом), успел так везде засветиться. И главное, чем конкретно он светил? Эско Риекки, фрау Марта и ее погибший муж, переданный на хранение архив государственной важности — интересный списочек достижений.

Такое чувство, будто батя был не дипломатом, а советским Джеймсом Бондом. Нет, я помню, что рассказывали Бекетов, Клячин и Шипко. Сергей Витцке работал на разведку, в том числе принимал участие в некоторых операциях. Хорошо. Я очень рад. Но почему именно к отцу стекались все эти люди? Почему именно он оказался знаком с начальником финской сыскной полиции? И кстати, большой вопрос, чего от отца хотел сам Эско Риекки? Теперь, зная этого господина, я очень сомневаюсь, такими ли уж случайно-нейтральными были их встречи в Берлине. Надо будет потрясти Эско на предмет откровений.

Марта эта тоже… Что хотел предложить ее муж отцу? Кем вообще был Генрих?

В любом случае, после получаса знакомства в лоб такое не спросишь. К тому же, имеется проблемка. Я понятия не имею, как часто семейство Марты пересекалось с моим. Я просто этого не помню и не знаю.

Можно, конечно, поинтересоваться откровенно. Мол, а чем вы с супругом занимались? Но вдруг они действительно тесно общались с отцом? Тогда по всем законам логики я должен это знать. Соответственно, мои вопросы подобного толка могут вызвать крайне опасный интерес со стороны немки. Например, чего это я одну мимолётную встречу запомнил, а с остальными — провалы?

Тем более, немка очень старалась произвести на меня впечатление. Она так активно изображала счастье от нашей встречи, что я почти даже начал в него верить. Зачем обламывать человека? Другой вопрос, я прекрасно видел, внутренне она явно пребывала в состоянии напряжения.

Поэтому я тоже напрягся. Упорно пытался выудить из сознания деда хоть какое-нибудь воспоминание, где засветилась бы данная особа. Но…Как уже бывало до этого, в бодром состоянии, целенаправленно ни черта не получалось. А приснилась Марта мне лишь единожды.

С другой стороны, чего я, на самом деле, прицепился к сноведениям? Они же не друг за другом, по порядочку идут, а, скажем прямо, через одно не самое приятное место. То я видел Берлин, то детский дом. То Алеше шесть лет и он сидит в комоде, то он в избе говорит с Бекетовым. Нет. На сны полагаться — такое себе идея. Я слишком многого не знаю.

В любом случае, немка очень быстро взяла себя в руки. То есть радость, конечно, осталась, а нервничать она вдруг перестала.И тут вылезло второе скромное «но».

Мне вот, конечно, очень любопытно, фрау Марта попала в схему Мюллера случайно или целенаправленно? Потому что, если целенаправленно, то имеются вопросики к господину оберштурмбаннфюреру. А вернее, к его способностям планирования.

Например, как я могу рассказать об умерших в эмиграции родителях женщине, которая прекрасно знает, кем был Сергей Витцке? В 1927 году она лично общалась с ним и думаю, должность отца точно не была для нее секретом. Как и советское гражданство.

А тут вдруг — эмиграция. Да еще после революции. Бред полный. Сергей Витцке, в представлении фрау Марты, если куда и мог эмигрировать в 1927 году, так это из спальни в столовую, чтоб отобедать. Или из дома в дипломатическое представительство на службу.

То есть версия, озвученная Эско Риекки, срочно требовала корректировки. А согласовать данный вопрос возможности не имелось. Поэтому я сказал частично то, что было велено, а частично совсем не то. И моя версия даже оказалась достаточно близка к правде.

— Как умер⁈ — Вскрикнула фрау Марта и прижала руки к груди.

Выражение лица у нее стало такое, будто она сама вот-вот отправится к праотцам. Очень бурная, однако, реакция на мои слова о гибели отца.

— Вот так… — Я развел руками. — Роковое стечение обстоятельств. К сожалению, тема слишком болезненная, не хотелось бы говорить о ней. Уже много лет сиротствую. Скитаюсь по приютам.

Естественно, мне в своем рассказе приходилось избегать деталей и нюансов. Я пока в душе не имею понятия, что это за семейка. Что из себя представляли в 1927 году Марта и Генрих. Чисто теоретически, немка не должна знать об аресте отца, если она обычная дамочка, не касающаяся определенных кругов, связанных с разведками и всей этой темой. Однако опыт показывает, теория с практикой у меня не сильно сочетаются. Поэтому, лучше не говорить чего-то конкретного, дабы не поймали на лжи.

— Бедный… Бедный мальчик… — Всхлипнула немка, подалась вперед и крепко прижала меня к себе.

Впрочем, учитывая, что она и ростом была ниже, и комплекцией меньше, скорее я ее прижал.

Вот уже после известия о печальном событии,( как-то невзначай упустив момент с перемещением «сироты» из Советского Союза в Хельсинки), я активно принялся рассказывать о своих мечтах стать актером. Надо было забить дамочке голову какой-нибудь знатный ерундой, а та легенда, которую мне выбрал Мюллер, знатной ерундой и являлась.

— Прости… кем? — Переспросила фрау Марта, когда ей удалось втиснуться в поток моих восторженных дифирамбов мировому кинематографу вообще и немецкому вчастности.

— Актёром. Хочу сниматься в кино. Это же потрясающе! Это — волшебный мир. Это — возможности. Это — известность, в конце концов. Вы знаете, это моя самая большая мечта!

Немка даже на какое-то мгновение перестала фонтанировать эмоциями, которые у нее скакали от радости к горю и обратно. Она так посмотрела на меня… Ее взгляд словно говорил:«Ну, в принципе, может оно и к лучшему, что отец не дожил…»

— Наверное, я действительно не понимаю молодежь. — Сказала она с улыбкой.

Улыбка, кстати, тоже была многозначительная, с намеком. Мол, не зря говорят, что природа на детях отдыхает.

И вот этот момент опять дал мне почву для размышлений. Получается, дамочка знала отца, если не прям отлично, то, как минимум, хорошо. Она, похоже, не сомневается, что мечта единственного отпрыска об актёрской карьере причинила бы Сергею Витцке психологическую травму. Просто я, к примеру, точно не сомневаюсь насчёт травмы. По воспоминаниям Алеши у меня сложилось в голове представление, каким отец был. За такие мечты он бы, наверное, много чего сказал.

— А матушка? — Фрау Марта попыталась вернуться к скользкой теме моего прошлого.

Хотя, чего уж непонятно из сказанного? Вряд ли при живой матери я назывался бы сиротой.

— Тоже умерла… Да… Вот так бывает… — Многозначительно ответил я, а потом быстренько попытался перевести разговор в более безопасное русло. — Скажите, если вы не сдаете комнату, может, подскажете…

— Ой, ну что ты! — Немка всплеснула руками. — Конечно, для тебя — сдаю. Даже разговоров никаких быть не может. Ты поселишься в моем доме и точка!

Главное, последнюю фразу она сказала так решительно, будто кто-то собирался спорить.

В общем, как я и говорил, все сложилось удачно. По крайней мере, на первом этапе. Фрау Марта сдала мне комнату. Она же предложила отметить столь знаковое событие в ресторане.

Я, конечно, смутился, начал бубнить что-то о тратах. Мол, очень хочется, но неуверен, потяну ли.

— Перестань! Я позвоню своему хорошему другу, он управляющий в одном весьма замечательном месте. Мы отлично проведем время. Выпьем хорошего вина, вкусно отужинаем. Все-таки не каждый день встречаешь детей своих старых знакомых. Тем более, когда этих знакомых уже нет на этом свете… — фрау Марта помолчала пару секунд с грустным видом, а потом добавила. — К сожалению, я тоже потеряла и Генриха, и Альфреда. Жизнь бывает слишком сурова.

Вот так я узнал о существовании сына, которого уже нет.

Хотел расспросить, что случилось с Альфредом и Генрихом, но фрау Марта очень быстро перескочила обратно на тему моей возможной актерской карьеры. Так же быстро, как я с разговоров о родителях.

А вот беседа о погибшем муже, между прочим, могла пролить свет и на остальное. О смерти Генриха Алексей Витцке точно знать не мог, потому что произошло это, так понимаю, после отъезда моей семьи из Берлина. Соответственно возможность проявить любопытство во имя сострадания — отличный шанс выяснить информацию.

— И что, ты настроен решительно? Расскажи. Какие вообще планы? Актерским мастерством сыт не будешь, как мне кажется. А пробиться тяжело. Хотя… Сейчас такие фильмы снимают… — Фрау Марта еле заметно поморщилась.

Видимо, об отечественном кинематографе она как раз была не лучшего мнения.

Мы уже к тому моменту переместились в гостиную и уселись на диван.

Я снова впал в восторженную эйфорию и принялся рассказывать немке о встрече с Чеховой, о том, какая она прекрасная женщина, как сильно мне повезло. Мало кому выпадают подобные шансы.

— Ты как-будто в нее влюблён. — Засмеялась фрау Марта и погрозила мне пальцем. — Смотри. Эти юношеские чувства — очень опасная штука.

Я изобразил смущение. Все как полагается.

Потом хозяйка дома проводила меня на третий этаж и показала спальню. Конечно, расположение не очень удобное из-за того, что спускаться каждый раз придется мимо комнат, расположеных на втором. Не то, чтоб я собираюсь шляться туда-сюда, но с другой стороны, мало ли, вдруг придется выйти из дома по-тихому.

А так, если судить объективно, досталась мне вполне приличная комната. Из мебели имелись кровать, шкаф, комод, письменный стол. Ничего лишнего, но при этом все достаточно добротное. На полу лежал симпатичный ковер. В углу стоял умывальник.

— Это руки помыть, лицо ополоснуть. — Пояснила хозяйка. — Внизу, там где кухня, найдёшь ванную комнату и клозет.

Я в ответ с умным видом покивал головой. Клозет… С ума сойти.

Затем мы вместе с фрау Мартой разобрали мои вещи, развесив их на вешалки. Тогда же она притащила из другой спальни, располагавшейся на втором этаже, смокинг сына. Мой гардероб, купленный за деньги Эско Риекки, показался фрау Марте слишком простым.

Закончив с вещами, спустились в столовую и попили чаю с бутербродами, которые любезно приготовила немка. В общем, сплошная идиллия.

Все это время болтали о чем угодно, только не о семье. В том смысле, что она не говорила о муже и сыне, а я молчал про родителей. В основном наша беседа вертелась вокруг кинематографа, с которого мы потом перешли на литературу и театральные постановки. Вот в этот момент я, кстати, несколько раз добрым словом вспомнил секретную школу и учителей, которые гоняли нас с утра до ночи.

Настоящий Алексей Витцке имел хорошее домашнее образование и живой ум. Да, он попал в детский дом еще ребёнком. Но человек, у которого в голове мозг, а не вата, никогда не позволил бы себе отупеть. Благодаря занятиям в секретной школе, я в разговоре с фрау Мартой чувствовал себя абсолютно непринуждённо. Единственный момент, который непроизвольно отметил, кроме своей семьи немка не говорила о политике. Вообще. Ни слова о фюрере, о фашизме, о советском союзе и Сталине. Будто всего этого не существует.

Я решил пока не торопиться, не выводить дамочку на разговоры, которых она явно избегает. Подождем, посмотрим. Сначала нужно вообще понять, кто такая фрау Марта.

К назначенному времени мы оба переоделись, даже, можно сказать, принарядились и отправились к гостинице. Все шло исключительно хорошо. Пока я и фрау Марта не прибыли в отель «Кайзерхоф».

— Будьте любезны… — Я выскочил из такси первым, обежал машину и, открыв дверь, подставил немке для удобства руку. Она элегантно оперлась на мою конечность и выбралась из автомобиля.

Слава богу, Марта сменила свой унылый костюм на платье, которое было строгим, темного цвета, но один черт выглядело гораздо интереснее ее предыдущего костюма.

— Потрясающе… — Выдохнул я, с восхищением рассматривая здание отеля.

Хотя, ничего восхитительного там не было. Дом, как дом. Я бы, наверное, и не заподозрил в данном строении шикарную гостиницу. Просто, судя по любопытству на лице немки, она ждала от меня именно такой реакции. В ее понимании «Кайзерхоф» должен впечатлять.

Ну раз ждала — пожалуйста. Мне не жаль. Видела бы фрау Марта отели Дубая или Лас-Вегас…

— Да, это одно из лучших мест Берлина. — Тихо засмеялась немка, отреагировав на мой восторг. — Идем.

Я послушно двинулся вслед за своей спутницей, не забывая крутить по сторонам головой и прищелкивать языком. Мол, как же все круто.

И вот когда мы уже оказались в холле, даже еще не успев добраться до ресторана, нас ждал первый сюрприз. Вернее, конкретно меня.

— О-о-о-о-о… Алексей! Вы? Какая удивительная встреча!

Я сначала даже ушам своим не поверил, услышав этот легкий французский акцент. Потом повернулся к женщине, громко назвавшей мое имя.

— Мадам Жульет? Вот это сюрприз!

Мое удивление, между прочим, было совершенно искренним. А я ведь еще не знал, что вечер неожиданностей только начался.

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Магда Геббельс уже в третий раз за сегодняшний день чувствовала себя так, будто сердце ее вот-вот остановится. Это было странное ощущение, пугающее. И Магда Геббельс категорически не желала иметь ничего общего со страхом. Но кто бы спрашивал ее мнения?

В груди главной женщины Третьего Рейха, а Магда уверенно считала себя единственной, кто достоин данного звания, (и плевать на эту дуру Геринг) словно поселился маленький зверек. Маленький, но очень злой. Зверек то сидел совершенно тихо, то вдруг с остервенением вгрызался в сердце, заставляя его нестись вперед с бешенной скоростью. Оно, сердце, рвалось из груди, хотело оказаться подальше от невиданного зверя.

— Ну⁈ Что ты молчишь? — Магда втянула воздух ноздрями, стараясь успокоить сердцебиение, а затем нетерпеливо хлопнула перчатками, зажатыми в руке, по своему колену. — Говори! Я хочу знать, почему мне снится Виктор! И почему я…

Фрау Геббельс осеклась. Нет. Про то, что ей даже днем слышится голос бывшего возлюбленного, лучше говорить не сто́ит. Господи, она точно была дурой, когда решилась пойти к этой гадалке. Но очень уж нахваливали дамочку. Говорили, она лучшая в своем деле.

Вернее, особа, сидевшая сейчас напротив фрау Геббельс, была не совсем гадалкой. Она занималась составлением сонников и толкованием снов. А Магда как раз очень хотела, чтоб ей растолковали один крайне нелепый сон.

— Господин, который вам снится, считает, что вы предаете всех, кого любите. Но он любит вас, а потому хочет предупредить.

Наконец, гадалка выдала хоть что-то похожее на связную речь. До этого она просто тряслась, бормотала несусветную чушь и, судя по всему, очень сильно желала оказаться в другом месте. Где угодно, только не в большом кресле, за столом, на котором стоял мутный стеклянный шар. Дело, конечно, не в кресле и не в шаре. Эта идиотка просто до одури боялась Магду. Впрочем, нет… Она до одури боялась Йозефа. Так будет точнее.

Естественно, фрау Геббельс даже и не думала скрывать свое имя. Не видела в этом необходимости. Йозеф прекрасно знал, куда отправилась его супруга. Более того, он поддержал ее в этом решении. Пожалуй, именно муж подал фрау Геббельс идею обратиться за помощью к гадалке.

А причиной всему был этот дурацкий сон. Он снился Магде уже который раз подряд. И все бы ничего, мало ли, что там кому снится, но случай фрау Геббельс был особый. Ей снился конкретный человек. Важный человек. Тот, кого она когда-то любила. Любила, а потом предала.

Все, как и сказала трясущаяся от страха особа, по недоразумению считающая себя специалистом. Вот только… Откуда гадалке знать о предательстве? Магда ничего подобного ей не говорила, лишь описала подробно, что видит во сне. Это, кстати, было несложно. Трижды повторяется одно и то же. Конечно, Магда запомнила его до мельчайших деталей.

— Как понимать ваши слова, милочка? — фрау Геббельс подалась вперед, изучая сидевшую перед ней даму немигающим взглядом.

Была у Магды такая особенность. Она могла очень долго смотреть на человека и ни разу не моргнуть. Родной отец отказался признать ее именно из-за этого взгляда. Заявил, будто младенец не может пялиться, не мигая, словно дьявольское отродье.

— Дети! — Выкрикнула гадалка, а потом вдруг побледнела, закрыла лицо руками и громко разрыдалась. — Простите… Простите… Не могу… Простите…Вам нужно сторониться… Он придет за вами…

— Черт знает что! — В сердцах выругалась первая дама Третьего Рейха, затем вскочила со стула, резко откинув его в сторону, швырнула на столик деньги и вышла из комнаты.

— Да чтоб вам всем… — Бормотала Магда, двигаясь по улице прочь от дома, где осталась рыдающая гадалка. — Совершенная дура! Он придёт. Кто⁈ Виктор? Его нет в живых. А я к нему точно не собираюсь.

Ситуация ничуть не прояснилась и это плохо. Очень плохо. Фрау Геббельс была уверена, ей неспроста снится дьявольский сон. И да, он действительно дьявольский. Даром, что дьяволицей за глаза называют саму Магду. Ей это точно известно. Слышала сама не раз. Задевало ли подобное сравнение Магду? Конечно, нет. Пожалуй, в этом даже есть что-то лестное. Завидуют, сволочи. Завидуют и боятся. А если боятся, значит уважают.

— Что ты хочешь от меня, Виктор? Зачем приходишь… — Тихо пробормотала себе под нос фрау Геббельс. — О чем предупреждаешь…

Она остановилась на углу соседнего дома, а затем растерянно оглянулась по сторонам.

— Этот куда делся? Черт знает что… Никто не желает быть ответственным.

Магда выскочила на улицу в расстроенных чувствах и совсем забыла, что неподалеку ее должен ждать водитель. Однако теперь, даже при том, что от дома гадалки она отошла совсем недалеко, машины нигде не было видно.

Фрау Геббельс натянула перчатки, но тут же раздраженно фыркнула и снова сняла их. Ее нервировало в данную минуту все. Вообще все.

Водитель тоже идиот. Надо будет пожаловаться Йозефу. Похоже, придется идти пешком. Не бегать же ей по улице, разыскивая этого дурака. Может, он вообще уехал. Глупость, конечно, полная.

— Ну ладно… — Магда попыталась утихомирить разбушевавшуюся злость. Тем более, маленький зверек снова начал грызть сердце. Даже в глазах вдруг слегка потемнело. — Неподалёку «Кайзерхоф»… Зайду-ка я, наверное, на огонёк…

Естественно, дело было вовсе не в том, что Магде очень хотелось сейчас посещать рестораны. Она и в хорошем-то настроении редко бывала в подобных местах одна, без Йозефа. Положение обязывает появляться в свет в сопровождении супруга. Или, на худой случай, в компании соответствующих дам. Теперь Магда — хранительница светлого образа немецкой женщины. Но именно сейчас, совершенно по непонятной причине, возникло вот такое странное желание, отправится в ресторан и выпить вина.

В принципе, дети с няней, Йозеф, скорее всего занят делами…

— Делами… — Магда хмыкнула. — Опять спутался с какой-нибудь актрисулькой.

Она двинулась вперед, продолжая тихонько говорить вслух. Несколько случайных прохожих даже оглянулись на нее и с осуждением покачали головой. Наверное, приняли за сумасшедшую, не узнав первую даму Германии.

Фрау Геббельс было искренне плевать на мнение окружающих. Сейчас она чувствовала себя… Отвратительно. Вот так. Чертов зверек снова начал возиться в груди.

— Нужно показаться доктору… Но завтра. А сейчас, я, пожалуй, действительно выпью бокал вина…

Магда кивнула, словно давая себе разрешение, а затем перешла на противоположную сторону дороги и направилась к гостинице, где располагался один из любимых ресторанов фюрера. Кстати, да… Там ей действительно может стать лучше.

Просто все, что любил фюрер, безусловно любила и фрау Геббельс. Почему? Потому что фрау Геббельс безусловно любила фюрера. Вот такая вот логика.

Впрочем, нет… Это нечто большее, чем любовь. Это — обожание, поклонение, восхищение. Хотя, конечно, если бы Адольф допускал мысль о постоянном присутствии женщины в своей жизни… Магда без сомнений сделала бы все, чтоб занять место рядом с фюрером. И для Йозефа это секретом не было. Он знал, как его жена относится к Адольфу Гитлеру. Фюрер для нее — отец, брат, друг, учитель, любимый человек, практически бог. Он для нее все.

Конечно, в жизни фрау Геббельс прежде были мужчины. Да еще какие. До встречи с Йозефом она даже успела побывать замужем.

Это произошло в 1921 году. Магда была молода и наивна. Она возвращалась поездом из пансионата, в котором обучалась. Ехала домой. Неожиданно в купе вошел импозантный мужчина средних лет.

Естественно, он обратил внимание на красивую блондинку с проницательным взглядом. И естественно, Магда без особых церемоний приняла его ухаживания.

Любовь с первого взгляда? Конечно, нет! Все гораздо проще. Магда узнала в вошедшем пассажире Гюнтера Квандта, одного из богатейших людей Германии. Он сколотил свое состояние на поставках мундиров войскам кайзера в Первую мировую войну. И вот ведь совпадение! За несколько месяцев до встречи с Магдой, тогда еще носившей фамилию Фридлендер, богач овдовел и подумывал о новой супруге.

Свадьбу сыграли очень скоро, но тяготиться браком новоиспеченная фрау Квандт начала сразу же после замужества. Ее богатый муж на поверку оказался скрягой и домоседом.

Однако, поводом для развода стала не его жадность. Поводом для развода стал тот самый человек, которого Магда уже которую ночь видит во снах. Старая, очень старая история…

Когда фройляйн Фридлендер училась в берлинской гимназии, произошла встреча, которая могла бы изменить ее жизнь полностью. Гимназистке Магде было 13 лет и она по уши влюбилась в гимназиста Виктора Арлозорова, ответившего ей взаимностью.

Случилась та самая первая любовь, с восторгами и бурными объяснениями, с надеждами и планами на будущее. Однако, что было вполне закономерно, ни планов, ни будущего у Магды с Виктором не сложилось. Его родители в своё время эмигрировали из России, но сам он всегда мечтал попасть туда, где находилась историческая родина его народа. И да… Виктор был евреем.

Кто же знал тогда, много лет назад, сколь опасна и чревата последствиями может быть эта юношеская связь. Тем более, Виктор выполнил задуманное. Он уехал в Палестину.

Уже будучи замужем, на фоне скупердяйства мужа, Магда вспомнила свою первую любовь и широкую натуру Виктора. Вспомнила его трепетное отношение, стремление исполнить любые ее капризы. Как он ухаживал… Боже, как же он ухаживал…

Под влиянием этих чувств Магда раздобыла его адрес в Палестине, а затем написала письмо. Ответ пришел незамедлительно. В груди фрау Квандт снова запылал огонь любви.

Счастье было так возможно, но…Начавшуюся переписку прервал супруг. Этот мерзкий гад имел привычку вскрывать все письма жены. Естественно, он сразу собрался подать на развод, однако ответный ход сделала Магда. Проявив дьявольскую хитрость, она выкрала многочисленные письма любовниц Квандта и, представив их на судебном процессе, довольно легко выиграла дело. За ней остались не только роскошная квартира в Берлине и кругленькая сумма в банке, но и право пользования огромным имением бывшего мужа.

Потом, достаточно скоро, в жизни фрау Квандт появился Йозеф. Честно говоря, первая встреча ее очень разочаровала. При ближайшем рассмотрении доктор филологии Геббельс оказался хромоногим уродцем небольшого роста, с огромной головой, узкой грудью и немигающим взглядом. Таким же немигающим, как у самой Магды.

Конечно, он не шел ни в какое сравнение с красавцем Арлозоровым. Кроме того, Геббельс сразу нацепил маску ловеласа, с которым готова переспать любая женщина. А это, между прочим, скорее отталкивает, чем привлекает.

Да, Магда знала о многочисленных любовницах Йозефа, и тем не менее достаточно быстро попала в гипнотическую зависимость от него. Имелось в этом мужчине что-то завораживающее, вызывающее ненормальную привязанность.

Геббельс тоже выглядел влюблённым. Он даже познакомил Магду с Гитлером. Будущая фрау Геббельс сразу же понравилась Адольфу. И нравится до сих пор. Магда знает это наверняка. Он называет ее образцом немецкой женщины, арийская кровь которой высвечивает не только душу, но и тело.

А Магда…Магда встретила того человека, который заполнил собой всю ее жизнь. Естественно, фюрер не может принадлежать одной женщине. Он принадлежит всему немецкому народу.

И вот казалось бы, живи да радуйся. Но нет. Это было бы слишком волшебно, слишком сказочно. Роковую роль опять сыграло неуемное мужское любопытство. А говорят ещё, будто женщины любят совать свой нос куда попало.

Еще перед свадьбой Йозеф о своей будущей жене собрал подробную информацию. Когда ему доложили об отношениях Магды Квандт и Виктора Арлозорова, он не стал скрывать от невесты, что знает о ее связи со «студентом Гансом». Имено так Магда называла Виктора в письмах. Что самое ужасное, на тот момент Виктор уже стал доктором Арлазоровым, видным сионистким деятелем.

Конечно, Магда была ошарашена. Даже не так. Магда была до ужаса напугана. Ей казалось, жизнь рушится. Честно говоря, она ожидала, что за признаниями Йозефа последует отказ от свадьбы. И это — в лучшем случае. А в худшем… Геббельс мог ее уничтожить в прямом смысле.

Однако Йозеф вдруг решил «пощадить» невесту. Правда, тут же сделал очень прозрачный намек, как именно невеста может заслужить его прощение.

Йозеф пожелал избавиться от Арлозорова навсегда.

Магда поняла, это единственный шанс спасти свое собственное будущее. Не долго думая, она принялась за дело сама.

Перво-наперво написала письмо по известному ей тель-авивскому адресу и пригласила «студента Ганса» в Берлин. Виктор был счастлив. Он ничего не понял. Он поверил ей.

Последняя встреча Магды и Виктора состоялась 12 августа 1931 года. Эту дату она запомнила навсегда. Другие могла забыть или случайно упустить из виду. Но этот день — никогда. Специально для предстоящей встречи Магда сняла квартиру на одной из тихих берлинских улочек. Она решила покончить с прошлой жизнью одним махом.

Когда Арлозоров вошел в квартиру, он сразу увидел наведенный на него пистолет. Не произнося ни слова, Магда выстрелила. Виктор в последнее мгновение успел среагировать и отпрянул к стене. Магда выстрелила еще раз и опять промахнулась. Это был просто какой-то рок.

Третий выстрел ей сделать не удалось. Виктор, придя в себя, выбил пистолет из ее рук, затем поднял его с пола и положил в карман.

Что интересно, происходило все это без слов. Ни один из них не говорил ничего. Магда стояла как вкопанная. Она смотрела на бывшего возлюбленного своим немигающим взглядом и ощущала очень, очень странное чувство. Это была пустота, медленно, по-змеиному заползающая в ее сердце.

Магда прекрасно понимала, Виктору уйти не удастся. Она, конечно же, предупредила Йозефа о часе и месте своей встречи со «студентом Гансом», поэтому на выходе из подъезда Арлозорова поджидали агенты Геббельса. Однако, услышав выстрелы, они расслабились. Решили, что со «студентом Гансом» покончено.

Арлозоров же, наоборот, понял, наконец, в какую передрягу угодил. Выскочив из квартиры, он, опасаясь засады, на всякий случай не спустился вниз по лестнице, а поднялся на самый верх. Через чердак перешел в другой подъезд и только после этого выбежал из дома.

Его заметили, но слишком поздно. Он успел покинуть небольшой дворик, примыкавший к злополучному дому. Виктор спасся. Ненадолго. Его все равно убили через пару лет. Естественно, убили по приказу Геббельса.

И вот недавно, спустя много лет, начала твориться какая-то чертовщина. Магда поняла, что слышит голос Виктора. И это происходило не во сне. Нет. Это происходило в реальности.

В первый раз подобная ситуация сложилась на мероприятии в министерстве мужа. Вокруг толпилось много гостей.

Неожиданно Магда почувствовала за своей спиной чье-то присутствие, а затем услышала тихий шёпот. Это были интонации Виктора, его манера говорить. Она никак не могла ошибиться. Но главное — он назвал ее предательницей.

Потом произошел второй случай. И снова в окружении людей. На дне рождения хорошей знакомой.

Сначала Магда подумала, что все это — просто чья-то глупая шутка. Хотя, даже любопытно, кому пришло бы в голову шутить подобными образом. Крайне опасное занятие, чреватое смертельными последствиями. В любом случае, в потусторонние явления фрау Геббельс не верила. Отказывалась верить.

А вот уже после голосовых фокусов начались сны. Виктор ничего не говорил, ничего не делал и даже не трогал Магду. Он просто подходил к ней очень близко, стоял и смотрел.

Магда поняла, такими темпами недалеко до сумасшествия, поэтому решила поговорить с Йозефом, все ему рассказать. Тогда-то супруг и разыскал для нее адрес гадалки. Жаль, что толку от этого не оказалось никакого.

— Дура… — Повторила фрау Геббельс.

Правда, она сама до конца не понимала, кого обзывает, себя или фальшивую толковательницу снов. Предупреждает… Ага. Как же. Если Магде грозит беда, Виктор скорее порадуется там, на небесах, чем попытается ее спасти.

Фрау Геббельс настолько сильно задумалась о своих неприятностях, что не заметила, как из-за угла вывернул прохожий. Каждый из них, и Магда, и незнакомец, смотрел лишь себе под ноги, а потому закономерно столкнулись практически лоб в лоб.

— Черт! — Выругалась фрау Геббельс, что совсем не соответствовало образу настоящей немецкой женщины.

— Аккуратно! — Испугано вскрикнул молодой парень.

В его руках оказалась скрипка и Магда, с разбегу, не только впечаталась в незнакомца, но и задела инструмент.

— Послушайте… — Фрау Геббельс подняла раздражённый взгляд, намереваясь отчитать хама, но…

Сначала у нее внезапно кончился воздух. Резко. Будто со всей силы ударили под дых. Потом в глазах заплясали черные мушки. И уже после этого тот самый зверек с остервенением вцепился в сердце, намертво сжав зубы.

Рядом с Магдой стоял молодой парень, лет восемнадцати, не больше. Он был одет в простое, скромное пальто и дешевый костюм. На ногах — старые, потертые ботинки. Апрельский ветер шевелил густые, тёмные волосы незнакомца, а взгляд его черных, неимоверно глубоких глаз смотрел Магде Геббельс прямо в душу.

— Виктор… — С трудом прошептала она мгновенно занемевшими губами.

— Простите, фрау, но вы ошиблись. Меня зовут Марк.

Парень нахмурился. Он отвел взгляд, а затем принялся поворачивать футляр то одной, то другой стороной, проверяя, все ли в порядке.

— Марк… — Словно механическая кукла повторила за ним Магда.

— Да. Вы извините, пожалуйста, я виноват, наверное. Задумался. Просто тороплюсь в гостиницу «Кайзерхоф». У меня там важная встреча. Не подскажете, верно иду?

Магда медленно повернула голову сначала налево, потом направо. Надо же… Она даже не заметила, как оказалась возле отеля…

— Да… Вот он… — Фрау Геббельс подняла руку и указала на вход, до которого оставалось буквально несколько десятков метров.

— Ох… Отлично. Благодарю. И… Простите. Я правда не заметил…

Молодой человек снова посмотрел Магде прямо в глаза и совершенно искренне улыбнулся. Фрау Геббельс показалось, что у нее земля уходит из-под ног. Этот Марк фантастически был похож на юного Виктора. Безумно похож.

Парень осторожно взял футляр под мышку, попрощался и направился к гостинице. Магда же стояла на месте, не в силах пошевелить рукой или ногой.

Неизвестно, чем бы закончилась вся эта история. Был велик риск, что фрау Геббельс просто-напросто упадёт прямо посреди улицы без чувств. Но, видимо, судьба решила проявить о ней заботу.

— Магда! Господи… Ты? Что с тобой? Ольга! Ольга, смотри, это Магда. С ней что-то не так.

Фрау Геббельс уже готова была опуститься на землю, потому что силы окончательно покинули ее. Однако в этот момент, совершенно чудесным образом из остановившегося рядом с тротуаром автомобиля появились Эми Геринг и Чехова. Та самая, которую ужасно не любит Йозеф. Даже странно. Обычно красивые актрисы вызывают у него совсем иные чувства.

— Ольга, да помоги же! Ганс! Эй, Ганс, сюда! Держите ее. Она сейчас вот-вот потеряет сознание. Магда! Смотри на меня.

Фрау Геббельс почувствовала, как водитель Геринга подхватывает ее на руки, а затем усаживает на заднее сиденье автомобиля. Рядом суетились Эми и Ольга Чехова.

Никто из дам не обратил внимание еще на одного мужчину. Этот незнакомец выглядел гораздо старше недавнего парня. Ему спокойно можно было дать не меньше сорока. Он стоял возле угла дома и наблюдал за тем, как фрау Геббельс приводят в чувство, а затем усаживают в машину.

— Ну… Понеслась душа в рай… — Тихо сказал мужчина по-русски.

Затем усмехнулся и сделал шаг назад, исчезая из поля зрения.

Если бы кто-нибудь из прохожих заметил этого человека, то самой запоминающейся деталью был бы его взгляд, холодный и волчий.

Глава 5

Я, наконец, вижу того, кому искренне рад

Пожалуй, если бы я встретил в данном месте, в данное время какого-нибудь Санта-Клауса, степень моего удивления была бы значительно меньше. При том, что на дворе так-то апрель месяц. Но мадам Жульет…

Эта особа могла оказаться в Берлине, спустя неделю после нашего с ней ночного «приключения»,(будем называть это так), лишь по одной причине — волшебство. И что-то подсказывает, имено к этому волшебству приложило руку очень даже конкретное министерство «волшебных» дел. Но самое главное — такие чудеса мне точно не по нраву. От таких чудес ничего хорошего я не жду. Опыт, знаете ли. Недолгий опыт пребывания среди чекистов.

Да, мы не успели поговорить с хозяйкой борделя о ее роли в той истории, которая произошла в Хельсинки. Вернее, она достаточно четко обозначила сама эту роль. К разговорам не располагали обстоятельства и настроение «доброй феи». Так понимаю, липовая француженка работает на советскую разведку. Но вот детали… Детали остались неизвестными. А это — очень важный момент.

Я, конечно, ужасно благодарен мадам Жульет за ее вмешательство. Не долбани она Куусари по голове, черт его знает, чем закончилось бы мое пребывание в Финляндии.

Однако, при всем этом, я в данном случае очень верю в старую поговорку: дьявол в деталях. Вот уж действительно так и есть. Совершенно непонятно, от кого именно дамочка получила распоряжение приглядывать за мной. На эту тему она ведь ни слова не сказала. Мои выводы основываются лишь на собственных умозаключениях.

А еще, очень хорошо помню ее слова. Хозяйке борделя велено наблюдать, но не вмешиваться. Один раз она уже приняла прямое, непосредственное участие в моей судьбе. А теперь что? Совпадение? Вот даже не смешно, честное слово.

Значит, мадам Жульет вышла из «тени». Не в том смысле, конечно, что во всеуслышание заявила:«Добрый вечер, буду краткой, я — советская разведчица». Естественно, не об этом речь. Однако ее пассивное наблюдение внезапно трансформировалось в активное участие. Ибо я уверен на сто процентов, путешествие в Берлин связано с моей персоной.

— Мадам Жульет! Какая потрясающая неожиданность! — Громко высказался я, а затем шагнул блондинке навстречу.

Естественно, в присутствии Марты вопросов хрен задашь. Все, что мне оставалось — изобразить радость и удивление. Впрочем, со вторым точно не пришлось напрягаться. Я действительно был удивлён. Чертовски удивлён. А вот насчет радости…

Честно говоря, есть ощущение, что в любых вопросах, касающихся чекистов, стабильность всяко лучше перемен. Поэтому радости я точно не испытал. Скорее наоборот. Сиди теперь, думай, зачем «француженку» отправили за мной следом? Для перестраховки? Для контроля?

Шипко вполне мог прикинуть, что о Клячине мне уже известно. Как отреагирую — вопрос. Может, Панасыч решил сработать на опережение? Подумал, что перебдеть в данном случае лучше, чем недобдеть? Вдруг я на фоне воскрешения Клячина начну глупости творить. Тогда задача мадам остаётся неизменной — приглядывать за столь важным для разведки товарищем. За мной.

— Ох, Алексей, это действительно потрясающая встреча. — Блондинка всплеснула одной рукой и весело рассмеялась.

Вторая рука у нее была занята. Собакой. Это — еще одна неожиданность. Не то, чтоб меня удивляли собаки, как явление, однако при наших прошлых встречах никакая живность нигде не фигурировала.

Да и в моих воспоминаниях слишком яркой была картина — ночная подворотня; блондинка отбрасывает камень, которым только что чуть не угробила полковника в отставке, а потом мы с ней дружно тащим бесчувственное тело Куусари в уголок. В тот момент мадам Жульет перешла для меня из категории «красивая женщина» в совсем другую категорию. Боевой товарищ, надежный (относительно) партнер, коллега по оружию.

И тут — мопс. Мопс с розовым бантом на шее. Просто мой мозг теперь категорически отказывался воспринимать мадам Жульет, как особу, способную завести мопса. Волкодава — это да. Добермана, на худой случай. Овчарку. Но вот маленькое, глазастое убожество…

— А вы как здесь оказались? — Я улыбался во все тридцать два зуба, демонстрируя восторг.

— Представляете, доктор сказал, что Луи осталось совсем недолго. Возраст. Я подумала, он непременно должен увидеть родину.

Мадам Жульет говорила со мной на французском. Не знаю, почему. Либо специально, для поддержания легенды, либо, чтоб Марта не могла нас понять.

— Луи? — Я покрутил головой, пытаясь отыскать взглядом неизвестного спутника блондинки.

Что еще за Луи? Тоже какой-нибудь чекист под прикрытием?

— О-о-о-о-о… прелесть… Луи… Ему очень идет. — Раздался рядом голос фрау Марты.

Ей, видимо, за эти пару минут стало тоскливо. Она вынырнула из-за моей спины, шагнула к француженке, а затем потрепала мопса, грустно висевшего на руке блондинки.

Я, конечно, слегка прибалдел. То есть, Луи, которому устроили поездку в Берлин, это — собака? Потрясающе…

Но еще больше меня напряг тот факт, что фрау Марта прекрасно, просто идеально говорила по-французски. Черт… На самом деле, получается, я должен быть благодарен мопсу. Только собрался спросить хозяйку борделя, какого дьявола она забыла в Берлине? Думал, немка не поймет, если мы беседуем на другом языке, а значит можно в двух словах попытаться выяснить ситуацию. Хорошо, не успел ляпнуть ничего лишнего.

— Да… Согласна с вами. Мой Луи — удивительная прелесть. — Восторженно согласилась блондинка. — Алексей, ну чего же вы стоите. Представьте нас.

Следующие минут пять мы дружно знакомились, обменивались любезностями и теребили мопса. Вернее, мопса теребили конкретно Марта и Жульет. Я просто тактично стоял рядышком, ограничившись тем, что назвал дамам имена друг друга. Бедолага мопс, мне кажется, был уже согласен скончаться, не увидев Берлин. Слишком уж несчастной выглядела пёсья морда. Я его понимаю. Мало кому по душе, когда тебя трясут, лапают за брыли и сюсюкают.

С горем пополам мне удалось разлучить фрау Марту, Жульет и Мопса. Такое чувство, будто немка напрочь забыла, для чего мы вообще пришли в ресторан.

— Нужно будет непременно встретиться. Я здесь остановилась в 238 номере. — Сообщила напоследок француженка и упорхнула с мопсом под мышкой в сторону выхода.

— Да… Непременно встретимся… — Бросил я ей вслед.

— Какая приятная особа.– С улыбкой заметила фрау Марта.

— Ага. Необыкновенно приятная. — Поддакнул я, а про себя подумал, как бы эта приятная особа не начала мешаться мне под ногами.

Честно говоря, начинаю чувствовать себя как небезызвестное дитя из пословицы, за котором семь нянек приглядывают, а потом бедолага одного глаза не досчитался. Многовато становится вокруг меня людей:Эско Риекки, Клячин, мадам Жульет. Я еще толком ничего не начал делать, а уже целая толпа оттирается. И это при том, что вообще-то я — секретный агент, разведчик. Не припомню, чтоб за Штирлицем группа особо активных «помощников» бегала.

Не успели мы с фрау Мартой сделать несколько шагов в сторону входа в зал ресторана, как мое внимание привлекла знакомая физиономия. Я заметил возле стойки администрации Эско Риекки. Он выглядел точь-в-точь как мопс француженки. Такое же грустное лицо, такой же тоскливый взгляд и отвисшая нижняя губа.

Причем смотрел господин полковник своим этим тоскливым взглядом в сторону, куда упорхнула мадам Жульет. Меня и Марту он демонстративно игнорировал. Наверное, решил, что немке достаточно на сегодня новых знакомств. Да и вообще, будет выглядеть достаточно странно, если за один вечер объявится слишком большое количество моих приятелей. Тем более, впереди ещё предстояла встреча с Чеховой.

Я, соответственно, тоже сделал вид, будто не заметил Эско, скользнул по нему невидящим взглядом, а затем галантно посторонился, пропуская фрау Марту вперед.

Нас встретили, проводили к столику. Я первым делом, пока официант слушал заказ моей спутницы, просканировал взглядом зал. Ничего не понимаю… Чехова отсутствовала. Ее подруги Эми Геринг тоже нигде не было видно.

Я, уже не скрываясь, покрутил головой по сторонам.

— Что такое, Алексей? — С улыбкой поинтересовалась Марта.

Честно говоря, меня ее улыбка слегка начала раздражать. Просто с момента, как я назвал свою фамилию, она все время радуется. Вот хоть убей, но мне в этом мерещится какая-то наигранность. Кто ж ты такая, добрая женщина? Почему я не верю тебе ни на грош?

— Вы были правы. Восхитительное место. — Сообщил я Марте и тоже улыбнулся.

Ну что ж, если эта такая игра, буду следовать ее правилам. По крайней мере, пока не пойму, в чем подвох. Ну и конечно, не мог же я сказать немке, что по моим сведениям тут должны быть две конкретные женщины, а нет ни одной из них.

Фото Эми Геринг я изучил хорошо и как она выглядит, прекрасно знал. Среди многочисленных посетителей ресторана ее не наблюдалось. Это точно. Ну и естественно, Чехову я бы заметил. Однако, Ольги тоже не было. Видимо, что-то пошло не так.

Я попросил фрау Марту сделать заказ за меня, сославшись на то, что она местную кухню знает лучше. Вино тоже выбрала немка. Мне вообще было все равно, что есть и что пить, потому как по-хорошему не хотелось ни первого, ни второго.

Как-то все не так… Вот, что скажу. Все идет не так, не туда и не в том ритме. Из секретной школы я уезжал, имея в голове одну картинку, а сейчас эта картинка полностью рассыпалась. Зато понавылазила куча дополнительных факторов, ранее не учитывавшихся.

Дело в том, что за время, которое прошло в напряжённой подготовке к отъезду, за те недели, которые я провел в постоянном контакте с Шипко, у меня сформировалась четкая, твердая мысль. Он никогда, ничего не делает просто так. Он никогда не полагается на случайности. Он гораздо продуманнее, чем кажется. И это при том, что дурака в Панасыче я никогда не видел. Я всегда высоко оценивал его умственные способности.

Но Шипко не просто умен, Шипко хитер. Поэтому то, что мне сейчас кадется неожиданным и неправильным, на самом деле могло быть им просчитано с самого начала. А значит, все, о чем со мной говорил товарищ старший сержант госбезопасности — лишь верхушка айсберга.

И тут возникает логичный вопрос. Почему бы сразу не дать всю информацию? Ответ напрашивается сам собой. Потому что Шипко знал, что скорее всего мне очень сильно не понравится будущая миссия, если я узнаю о ней больше, чем было сказано. Если я узнаю правду.

— Представляешь, Альфред никогда не любил подобные места. Считал их… буржуазными… — Голос фрау Марты с трудом пробился сквозь мои напряжённые мысли.

Я немного увлёкся логическими выкладками, которые пытался распихать по полочкам в своей голове, а потому начало ее фразы банально прослушал. Хорошо, хоть включился вовремя.

— Буржуазными? — Я с удивлением обвел взглядом зал ресторана.

Только на этот раз оценивал антураж заведения. Лучше бы не делал этого, честное слово.

В трех местах, в виде специальной драпировки, висели тканевые полотнища, с изображённой на них свастикой. Меня чуть не перекосило. Видимо, неприятие символики фашизма сидит во моем сознании крепко.

На стенах не было картин или других свойственных подобным местам украшений. Нигде не наблюдалось позолоты, свечей или еще какой-нибудь «мишуры», характерной буржуйскому стилю.

Я не знаю, конечно, в чем прикол. Что было первым: курица или яйцо. Это фашисты полюбили «Кайзерхоф» за столь откровенную симпатию к правящей партии или «Кайзерхоф» полюбил фашистов и быстренько натыкал в интерьер чертовой символики. Но при виде ее внутри возникало мерзкое ощущение тошноты. Надо как-то привыкнуть. Мне с этим придётся теперь жить.

— Хм… Что за новости… Я всегда считала это место приличным. Посмотри, что делается…

Взгляд фрау Марты, устремлённый мне за спину, внезапно стал недовольным. Она смотрела на вход в ресторан, к которому сидела лицом, и то, что там происходило, немку явно не устраивало.

Я обернулся, дабы понять причину ее недовольства и… завис, пялясь на молодого парня со скрипичным футляром в руке. Он пытался пройти внутрь, но один из официантов упорно подталкивал его в обратную сторону.

Скажу честно, больших усилий мне стоило сохранить невозмутимое выражение лица. Потому что это был не просто какой-то левый парень. Это был Бернес.

Глава 6

Все как-то подозрительно хорошо…

— Простите, ради бога. Это все так неловко вышло. Я очень, очень извиняюсь, что невольно помешал вашему общению. Вы, наверное, не рассчитывали на посторонних. Совершенно не планировал такого. У меня была цель… Фрау Книппер, простите…

— Ну что вы, Марк, прекратите. Право слово, ничего страшного не случилось…Да, Алексей? Мы даже рады столь приятному знакомству. Воспитанные молодые люди нынче большая редкость. Знаете, ваше поколение, оно какое-то… Более активное.

Я с умилением по очереди смотрел то на бубнящего Бернеса, то на фрау Марту, которая всячески успокаивала смущенного Марка. При этом едва сдерживал желание со всей дури долбануть сидящего рядом товарища по плечу и сказать:«Дружище! Как же я рад тебя видеть!».

Бернес в сотый раз извинялся перед Мартой. Она в сотый раз его уверяла, что все замечательно. Я в сотый раз думал, какой же всё-таки жук наш товарищ Шипко. Это насколько же надо все просчитать детально, филигранно, чтоб свести меня и Бернеса подобным образом, в подобном месте, при подобных обстоятельствах. Отчего-то мне казалось, наша встреча с Марком — это именно заслуга Панасыча. Пусть через седьмые руки, но тем не менее.

Да, с одной стороны, он многое не мог предвидеть. Слишком до хрена всяких «совпадений» и «случайностей». Но с другой, есть ощущение, что даже эти случайности Шипко предусмотрел. В первую очередь, исходя из того, как поведу себя я в сложившихся обстоятельствах.

Мог ли чекист предположить, что Эско узнает о бриллиантах? Вернее, что о них он узнает от меня. Думаю, да. Драгоценности, спрятанные в Берлине,– самый лучший способ задурить голову начальнику сыскной полиции Финляндии. И, естественно, я им воспользовался. Жажда близкой наживы затуманила мозги Эско Риекки настолько, что он утратил бдительность и ни о чем другом теперь не думает.

Мог ли Шипко просчитать мое знакомство с Мюллером и его интерес? Конечно, мог. Даже на сто процентов просчитал. Клячин ведь не просто так появился на мероприятии и попытался «убить» фашиста.

Единственное, что продолжало удивлять — одна маленькая, скромная деталь, которая вообще казалась максимально неожиданной. Это фрау Марта. Вот ее, чисто теоретически, Панасыч предвидеть не мог. Если только…

А вдруг он заведомо знал о существовании данной особы, о некой связи, имеющейся между немкой и моими родителями? И еще…получается, Панасыч понимал, что о немке знает не только он, но и узнают фашисты. Это — вопрос очень скорого времени. Естественно, как только Мюллеру сообщили мое имя, он по-любому пробил по всем возможным каналам, кто такой Алексей Витцке.

Просто так явится и сказать, здравствуйте, я беглый шпион — мало. Немцы просто обязаны были проверить всю информацию. Значит, фрау Марта являлась тем элементом, который Панасыч тоже учитывал. То есть, как я и думал, немка играла, играет и будет играть немаловажную роль. Осталось только выяснить, какую именно. Хотя, опять же, скорее всего с точки зрения Шипко я Марту должен знать. Вернее Алексей Витцке ее должен знать. Как минимум, помнить.

В общем, риски, конечно, были. Чуть влево или вправо от запланированного Шипко сценария я мог отклониться, но основное действо один черт шло по намеченному им пути.

Вот теперь — Марк.

Когда я увидел его, несчастного и смущенного, пытающегося объясниться с персоналом ресторана, сначала в первые секунды настолько обалдел от радости, что не сразу понял — идет какая-то игра, какой-то спектакль. Естественно, главная роль в этом спектакле была не у официантов.

Во-первых, Бернес выглядел очень, очень скромно, практически бедно. Этакий обнищавший интеллигент. Во-вторых, он вел себя как сирота казанская. Буквально готов был пустить слезу.

Официанты, количество которых увеличилось до трех, подпихивали Марка к выходу, он в ответ что-то говорил им несчастным, виноватым голосом, но при этом сдвинуть его с места у кёльнеров не получалось.

— Бедный парень… — Высказался я грустным голосом. — Видимо, его сочли недостаточно подходящим для данного места.

— Да… — Фрау Марта, нахмурившись, как и я, наблюдала за тщетными попытками персонала выпроводить Марка из ресторана.

Из всех присутствующих только мне было очевидно, насколько сейчас Бернесу весело. Марк просто-напросто откровенно развлекался, издеваясь над официантами.

Он вроде бы не двигался особо с места, не сопротивлялся, но при этом ускользал из рук официантов, как самый настоящий хитрый карась. Тут — плечом повел, тут — чуть развернулся, тут — футляром невзначай задел одного из кёльнеров, а второму вообще ткнул в колено.

Поэтому трое вполне взрослых мужиков топтались на месте, хватали Марка за руки, но при этом вообще не понимали, что за чудеса такие происходят. Почему они его вроде бы куда-то двигают, однако он, вот ведь удивительное дело, остаётся на месте. Хотя сила и преимущество явно не на стороне этого худого, скромного парня. А парень просто очень грамотно использовал навыки, привитые нам Молодечным.

Видимо, схватить проходимца за шиворот и дать ему пинка под зад официантам не позволял внутренний устав заведения. Все-таки не забегаловка какая-то, а приличный отель с репутацией. Гостям сильно не понравится драка или скандал.

— Посмотрите, какой он худой, бледный… — Я покачал головой. — Жаль парня. Явно голодный. Вон, со скрипкой… Он, может, хотел заработать себе на кусок хлеба… Денег-то явно у бедолаги нет. Да уж…А ведь где-то сидит его мать и не знает, что ее сына сейчас выкинут на улицу. Хотя… Он скорее похож на сироту. Гляньте, какой несчастный у него вид. Мой ровесник где-то.

Фрау Марта тяжело вздохнула, а затем решительно поднялась, отодвинув стул в сторону, и направилась к официантам.

Около пяти минут она что-то тихо им вычитывала. Потом один из официантов резко стартанул куда-то, но достаточно быстро вернулся с управляющим. С тем самым, который был другом немки.

Судя по не очень довольному выражению лица этого гражданина, облаченного в костюм-тройку темно-серого цвета, он факту дружбы с Мартой уже был не рад. Мало того, сама таскается, так еще теперь просит пустить за столик какого-то нищеброда. Все это я вполне легко прочел по круглой, лоснящейся физиономии управляющего.

Моя спутница явно собиралась пригласить Марка в нашу компанию. И, конечно же, это было именно то, что мне нужно. К такому решению я ее и подталкивал. Возможно, с моей стороны не очень красиво пользоваться слабым местом фрау Марты — ее воспоминаниями о сыне. Но… Извините, мне так надо. А я уже понял, что Альфред — отличный рычажок давления на немку. Тем более, судя по ее обрывочным рассказам, которые и рассказами назвать сложно, сын Марты был одного со мной и Бернесом возраста.

В любом случае, недолгие переговоры закончились безусловной победой немки. Спустя еще пять минут она уже вернулась к нашему столику с довольным лицом. Следом за ней топал Бернес, который крутил башкой по сторонам, всем своим видом демонстрируя восхищение и растерянность. Он словно не мог поверить удаче, свалившейся ему на голову в виде мягкосердечной немки.

— Вот, Алексей, познакомься, это — Марк. — Фрау Марта кивнула в сторону Бернеса. — Марк Ибриан. Ты совершенно был прав, оказывается он — музыкант и пришел сюда в поисках работы.

— Алексей. — Я приветливо улыбнулся Бернесу. — Алексей Витцке. А вы? Извините, не могу сообразить, ваша фамилия, какого она происхождения?

Вообще, мой интерес был вполне искренним. Просто Марк, он как бы — Либерман. Германия сейчас не лучшее место для вообще каких-либо Либерманов, а уж для советских тем более. Вполне понятно, Бернесу дали другую фамилию и другую национальность, по крайней мере официально. По его физиономии с первых минут понятно, что он вообще ни разу не ариец, соответственно, под немца закосить сложно. Но я не понял, кого из Марка сделал Панасыч.

— Я румын. И можно на «ты» — Скромно улыбнулся Бернес, усаживая за стол. Футляр он аккуратно и бережно поставил рядом с собой.

— Слава богу, не болгарин. — Тихо усмехнулся я себе под нос.

Ну не смог удержаться, честное слово. Просто так смешно это прозвучало, что отказать себе в возможности сказать шутку вслух, я не имел сил. Хотя, конечно, прикола никто не понял, ни Бернес, ни Марта. Они оба посмотрели на меня вопросительно, ожидая пояснения.

— Не обращайте внимания, это личное. — Отмахнулся я.

Ну не рассказывать же им, что через много лет родится один конкретный болгарин, который станет именем нарицательным.

В итоге, следующий час мы провели в наимелейшей компании. Все было настолько отлично, что я даже невольно заволновался. Как-то подозрительно хорошо прошла наша встреча с Марком. Слишком гладко.

Хотя, чисто внешне, причин для волнений не было. За столом сидел смущённый Бернес, который каждые пять минут благодарил немку и извинялся. На столе стоял действительно вкусный ужин, который очень даже порадовал. Фрау Марта постепенно совсем размякла и общалась с Марком как добрая тётушка с племянником. А я… Если откинуть излишнюю подозрительность, я был не просто доволен. Я был счастлив.

Наконец, хоть кто-то родной, знакомый и свой! Моя группа постепенно собирается вместе. Это просто охренительно! Раз появился Бернес, значит, скоро можно ждать и Подкидыша.

— Так а на что ты рассчитывал, Марк, перебираясь в Берлин? Неужели отправился наобум? — Поинтересовалась немка.

С горячим было покончено, а значит, по всем правилам этикета разговоры теперь вполне уместны. Естественно, фрау Марта, пользуясь возможностью, перешла к более подробным расспросам. Ей явно на самом деле было любопытно узнать о Марке, кто он и откуда. Вернее, откуда мы поняли. Румын… А вот история жизни — это да. Это немке казалось достаточно интересной темой для беседы.

Тем более, у нас оставалось вино в бокалах и мы просто разговаривали, потягивая белое сухое, в ожидание десерта.

— Вы понимаете, я вообще некоторое время скитался. Так вышло. Отца никогда не знал… А мать… Ей было тяжело. Она сделала все, чтоб дать мне соответствующее образование. Трудилась, не покладая рук. Хваталась за все. Сама она была женщиной скромной, из сильно обедневшей, но приличной семьи…

Боже…Это все однозначно требовало аплодисментов. Бернес оказался великолепным актером. Я и не подозревал, что он умеет быть настолько убедительным.

— Была? — Переспросила фрау Марта.

— Да. К сожалению, была. — Ответил Марк и опустил взгляд. Помолчал несколько секунд, а затем продолжил. — Матушка считала, что у меня талант к музыке. Она верила, это мое призвание. Поэтому на учителей уходили все наши деньги. Когда я остался один, попытался как-то зарабатывать дома, на родине. Но… К сожалению, не вышло. А потом один знакомы… Он приехал из Берлина недавно. Так вот, он посоветовал обратиться к одному человеку. К женщине… Она в некотором роде в долгу перед моим знакомым. Вернее, не она сама, а ее муж… В общем, там сложная история, к тому же не моя, поэтому, извините, не буду очень вникать в детали. Важно другое. Я прибыл сюда, в Берлин. Узнал, что нужная мне особа должна ужинать здесь, в ресторане. Ну еще подумал, если ничего с ней не выйдет, попробую устроится на работу сам. Например, в этот ресторан. Я прекрасный скрипач, простите за нескромность. Я мог бы играть по вечерам на радость посетителям.

— Конечно-конечно…–Фрау Марта несколько раз кивнула. — Даже не сомневаюсь. Я вижу ваши руки. Ваши пальцы. Да и вообще… Вы очень дорожите инструментом. Относитесь к нему трепетно. Это очень бросается в глаза. Уверена, у вас действительно талант. Но… В таком виде лучше бы вам сюда не приходить. Простите, Марк, за откровенность.

— Ну что вы! — Бернес подался вперед, схватил немку за руку и посмотрел ей проникновенно в глаза преданным щенячьими взглядом. — Я вам очень, очень благодарен, за то, что вы заступились и пригласили меня в вашу милую компанию. Я, по совести сказать, был очень голоден. Утром приехал в Берлин и первым делом отправился к дому той особы… Ну…о которой ранее шла речь. Однако ее не было дома. С трудом смог выяснить у прислуги вот про этот ужин, запланированный их хозяйкой. Конечно, у меня не было возможности покушать. А тут вы… Спасибо! Как я могу обижаться на вас⁈ Тем более, за правду. Да, вид мой ужасен. Но… Это был единственный шанс. Однако моя возможная благодетельница… Ее тут нет. И если бы не вы…

— Как же все это трогательно! — Произнёс я с чувством, а затем быстренько поднес бокал к губам, чтоб скрыть свои настоящие эмоции.

Черт… А нелегкая это работа, тащить из болота бегемота. Быть разведчиком, жить в определённой роли очено сложно. Вот, что скажу. Особенно в такие моменты, как сейчас. Потому что мне до одури хотелось рассмеяться. Я ведь знаю Бернеса! Я знаю, кто он такой на самом деле.

— Подождите… То есть… — Фрау Марта руку убирать не торопилась, поэтому ее ладонь по-прежнему оставалась сжата пальцами Бернеса.

Но в этом не было ничего двусмысленного. Как и в их взглядах, которыми они смотрели друг на друга. В глазах Марка светилось чувство благодарности и уважения. В глазах глазах Марты — что-то отдаленно напоминающее материнскую заботу. Все прилично, ничего лишнего.

— Вы что же, приехали в Берлин просто в никуда? Просто наугад? К какой-то незнакомой даме, которая задолжала услугу вашему знакомому? — Выражение лица немки стало растерянным.

— Да, получается так. — Бернес легонько пожал плечами и беззащитно, по-детски улыбнулся, заодно отпустив руку Марты. — Я ничего не потерял и не оставил дома. А тут… Постараюсь все-таки встретится с моей благодетельницей. Она, правда еще не знает о своей роли. Но, надеюсь, все получится.

— Да как же так⁈ — Фрау Марта перевела взгляд на меня, словно спрашивая совета. Потом снова посмотрела на Бернеса. — А где вы остановились?

— Пока нигде. — Он снова улыбнулся. — Я ограничен в средствах, поэтому еще не знаю, как лучше поступить.

— Алексей… Нет, ну ты слышишь? — Фрау Марта снова повернулась ко мне.

А я вообще весь этот час в основном помалкивал. Я наблюдал и слушал. Мне нужно было понять, что за легенда у Бернеса. Теперь хотя бы появилась ясность. Ну и, конечно, удивление тоже.

Выходит, Марк в этом ресторане должен был встретиться с женщиной, к которой ему дали рекомендации. Женщины нет. Но она, очевидно, далеко не последний человек в Берлине. Дом, прислуга, связи все дела. Значит, велика вероятность, что этой возможной благодетельницей может быть Эми Геринг. Чехову исключаю. У актрисы не такой уж высокий статус. Да, она известная личность, любимица фюрера, но именно власти, социальных возможностей в ее руках немного. А вот подружка Ольги Константиновны на роль благодетельницы очень даже подходит.

— Марк… Вы знаете… Я живу… Жила… Да, я жила одна. — Решительно вдруг произнесла фрау Марта. — До сегодняшнего дня. Да. Так вышло. У меня три спальни в доме. Одну я сдала. Вот, Алексею. Он тоже прибыл в Берлин в поисках лучшей жизни. Но… Вы могли бы тоже снять у меня комнату. Я даже намерена вас настойчиво об этом просить. Алексей! Ты чего? Аккуратнее!

Немка вскочила и принялась стучать по моей спине. Просто я в этот момент подавился вином. Сильно подавился. От неожиданности.

Глава 7

Мне предстоит ночная прогулка

— Ночь медленно окутывала город, сползая по крышам домов, словно разлитые неосторожной рукой чернила… Однако наш храбрый и смелый герой не спал… Наш герой ждал. Ему предстояло…

В этом месте моя богатая фантазия закончилась и я заткнулся. Постоял, потупи́л, подумал. Хреновые дела. Я начал не просто говорить сам с собой, я начал нести всякую художественную чушь. Поганый признак. Видать, всё-таки фляга по чуть-чуть подсвистывает. Этак скоро до реального сумасшествия докачусь.

— Так… Ладно. Хватит страдать ерундой. Нужно выбираться на улицу. Тихо и незаметно.

Я посмотрел на часы, проверяя время, затем подошел к окну и выглянул на улицу. Чертовы бюргеры… Хорошо строят, основательно, высоко.

— Да, Леха… Тяжела и неказиста жизнь сурового чекиста…Третий этаж… Я так скоро начну претендовать на роль человека-паука. Стоило всего лишь разочек покарячиться на гостиничном фасаде в Хельсинки, и все, затянула трясина экстрима…

Я прищурился, прикидывая расстояние, которое нужно преодолеть, чтоб оказаться на улице. К счастью, окно моей спальни выходит не во двор, где калитка, а на прямо противоположную сторону. Буквально в пяти метрах от стены дома — забор. А еще тут деревья и кусты. Значит, велика вероятность, что я реально смогу сделать это незаметно. Не хотелось бы привлечь внимание соседей.

Время, конечно, уже позднее, однако, по закону подлости какая-нибудь особо бдительная фрау может заметить мужскую фигуру, которая в ночи спускается из окна. Вряд ли она решит, что это Марта ударилась в любовные приключения.

— А нам такого не надо. — Сказал я сам себе, потом, не выдержав, усмехнулся. Крыша едет. Точно.

Дурацкая привычка говорить вслух, когда рядом никого нет, укоренилась во мне, похоже, намертво. Это все от недостатка общения. В секретной школе я в таких беседах точно не нуждался. Все время рядом кто-нибудь был. То беспризорники, то чекисты, то еще какая-нибудь компания. Теперь же я либо пребывал в обществе врагов, при которых нужно следить за каждым словом, либо в одиночестве.

Вообще, хочу сказать, фильмы про разведчиков заиграли новыми красками. Я понял, почему в «Семнадцати мгновениях весны» на заднем фоне какой-то мужик постоянно трындел за автора. Это у Штирлица крыша, наверное, ехала потихоньку. Вот и появлялись всякие голоса. Жить в постоянном напряжении — тот еще стресс.

Потому что, теперь я точно могу сказать, быть разведчиком вообще ни разу не весело. Все время, каждую секунду, необходимо следить за собой. Поведение, слова, жесты. С ума можно сойти. Правда, сейчас, к счастью, нарисовался один немаловажный фактор, способный внести некоторые положительные моменты — Бернес.

Да, мы пока не успели поговорить о насущном. Имею в виду, нормально поговорить. Хотя, конечно, то, что фрау Марта предложила Марку снять комнату в ее доме, значительно облегчило жизнь. По крайней мере один из членов моей команды будет находиться под боком. И это просто охренительно. Осталось дождаться Подкидыша.

Другой вопрос, в стенах дома мы вряд ли сможем вести себя свободно, выходя за рамки легенд. Это — одно из главных правил, которые вдалбливали нам в школе. Не важно, где находимся, с кем и в каких обстоятельствах. Роль, которую играем, должна стать нашей настоящей жизнью. Иначе велика вероятность в любой момент спалиться. Вернее, спалиться велика вероятность как раз в максимально неподходящий момент.

Я снова отодвинул штору, тихонько приоткрыл створку окна и наклонился вперед. Хотел более детально оценить «полосу препятствий».

В принципе, дом старый, построен из грубого камня. Через каждые сорок-пятьдесять сантиметров имеются выемки, с помощью которых я даже имею шансы спуститься вниз целым и невредимым. Кусты скроют передвижение до забора. Перелезть через него проще простого. Кованая решетка с вензелями и украшениями исключительно подходит для моих целей. А вот чтоб вернуться обратно, придётся попотеть. Забраться наверх будет сложнее.

Хозяйка считает, будто я сплю. Дверь закрою на задвижку. Вряд ли ей захочется в ночи идти ко мне в комнату.

— Черт… Надо было более практично подходить к вопросу и обсуждать условия сотрудничества. Как-то я продешевил…Сплошные риски.

Естественно, ответить мне было некому, потому что в комнате я находился один.

Марк и фрау Марта сидели внизу, в гостиной. Я слышал их тихий бубнеж. По-хорошему пора бы и честь знать, то есть расходиться по спальням, однако хозяйка дома была настроена на общение. Мне удалось свалить исключительно под предлогом усталости и внезапно начавшейся головной боли. Поэтому Бернес отдувался теперь за двоих. Рассказывал что-то про музыку и свое несчастное детство.

Немку, будто назло, растаращило от выпитого вина, идти спать она не собиралась. Наоборот. Когда мы прибыли из ресторана домой, достала еще бутылку «рислинга», заявив, что непременно нужно продолжить столь прекрасный вечер.

Нет, я, конечно, согласен, не считая так и не появившихся Чеховой и Геринг, день, можно сказать, удался. Особенно радовало крайне неожиданное появление Бернеса. Но… Мои ближайшие планы внезапно изменились.

В том смысле, что, поднимаясь из-за столика в ресторане, я рассчитывал вернуться в свое новое жилище, искупаться и лечь спать. Честно говоря, сильно хотелось отдохнуть сегодня. Хотя бы одну ночь выспаться, не думая ни о чем. Потому что уже завтра придется снова напрячься.

Нужно будет встретиться с Чеховой, найти выходы на тех агентов, которых я должен вернуть в крепкие руки советской разведки, переговорить с Марком. Причем последний пункт едва ли не самый сложный. Еще нужно понять, как и где мы с Бернесом сможем это сделать. К тому же, есть Эско Риекки и фашисты.

В общем, в любом случае перед следующим этапом моей секретной службы необходимо набраться сил.

Но… Как говорится, мы предполагаем, а выходит все вообще не так.

Узнал я истинность данной поговорки на выходе из ресторана. Даже дважды узнал.

Сначала был Эско Риекки. Мы с Марком и фрау Марта уже покинули основной зал заведения, дружно двигаясь по холлу гостиницы, когда я резко остановился, а затем с растерянным видом схватил себя за запястье левой руки.

— Ах ты ж… Часы оставил на столике. Вы идите, как раз возьмете такси, а я сбегаю быстро. Это очень важная для меня вещь.

— Часы? — Переспросил Бернес и посмотрел на меня так, будто я сделал что-то максимально неприличное.

Вернее, смысл его взгляда был понятен только мне. Просто я знаю Марка хорошо, а соответственно понимаю все двойные смыслы, которые он вкладывает в свои слова. Для Марты выражение лица Бернеса выглядело просто удивленным. Хотя на самом деле мой товарищ безмолвно спрашивал, не чокнулся ли я? Как можно забыть наручные часы, да еще столь для меня важные. Права тут же в глазах Марка мелькнуло понимание. Он сообразил, что мне просто нужно на некоторое время остаться одному.

— Да… Машинально снял, пока слушал твою волнительную историю. Расчувствовался. Оставил рядом с салфеткой. Идите. Догоню вас. — Кивнул я своим спутникам.

Затем развернулся и направился обратно ко входу в ресторан. Однако, дойдя до первой же колонны, их в холле имелось несколько, воспользовался суетой, которая творилась вокруг. Гости отеля активно сновали туда-сюда, это позволяло раствориться в толпе.

Сделал шаг в сторону колонны, скрываясь из зоны видимости. Потом осторожно выглянул, дабы убедиться, что Марк и немка вышли на улицу.

— Это что за гражданин объявился? Мы о таком не договаривались.

Голос Эско Риекки прозвучал настолько близко, что я невольно вздрогнул. Финн стоял возле той же самой колонной, буквально в нескольких сантиметрах от меня.

— Черт! Можно не подкрадываться так внезапно? С вами поседеешь раньше времени.

Я недовольно посмотрел на господина полковника. Надо признать, он тоже не выглядел счастливым.

— Нет, ты, конечно, молодец, Алексей. Понял, что нам нужно поговорить, но вопрос остаётся прежним. Это что за еврейский парень с вами? — Настойчиво повторил Эско.

— Он румын. — Ответил я начальнику сыскной полиции. — Конечно, понял. Вы же маячили на самом виду, когда мы вышли из ресторана. Пялились на меня в оба глаза. Я все-таки не идиот, чтоб не догадаться о ваших намерениях. И отодвиньтесь, пожалуйста. Мы со стороны выглядим как два извращенца. А насчет парня… Откуда я знаю. Вы сами велели поселиться у этой странной фрау Марты. Марк приехал в Германию в поисках работы. Он музыкант. По крайней мере так было сказано. Фрау Марта сжалилась над ним, когда его пытались выпроводить из ресторана. Пригласила за столик, а теперь к себе в дом. Если вас очень интересует, зачем, можете спросить ее саму. Я, знаете ли, не отвечаю за поступки дамочки. И она, между прочим, действительно странная.

— Румын… Ага. — Тихо хохотнул Эско. — Ты хочешь сказать, это — чистой воды совпадение? На кой черт он ей сдался?

— У женщины, видимо, доброе сердце. — Я небрежно пожал плечами. — В любом случае, так даже лучше. Меньше будет обращать внимания на меня.

— Хорошо. Она взяла тебя на постой. Я верно понял? Все получилось? Ты молодец, Алексей. Есть в тебе вот это — умеешь нравится дамам.

— Да. — Кивнул я, — Сделал, как велено. Вы объясните, почему именно этот дом? Почему именно фрау Марта? Вы знали, что мы с ней встречались очень давно? Я был еще совсем маленький. Плохо помню. Отец как раз служил в дипломатическом представительстве здесь, в Берлине. Вышло, конечно, мило, когда она узнала мою фамилию, но подобные совпадения, скажу честно, меня настораживают.

Конечно, я мог не говорить этого Эско. Но с другой стороны, если Мюллер в курсе о связи Сергея Витцке и фрау Книппер, а я почти уверен, все обстоит именно так, он вполне может ожидать от меня определённой реакции. И предупредить начальника сыскной полиции тоже может. Мол, понаблюдайте, господин полковник, за вашим русским. Как он отреагирует на дамочку. Если промолчу, будет странно. Да, Алеша был мелким. Допустим, он забыл о встречах с Мартой и ее мужем. Но ведь сама Марта наверняка должна вспомнить фамилию.

— Понятия не имею. — Голос Риекки звучал вполне искренне. Похоже, на самом деле ни черта не знает.– Задашь вопросы в другом месте при встрече. Если тебе, конечно, захотят ответить. Почему не появились Чехова и Геринг?

— Вы издеваетесь? — Я с подозрением покосился на Эско, потому что был уверен, реально издевается.

Он как раз в этот момент вытащил из кармана пиджака свернутую трубочкой газету, встряхнул ее, расправляя, и с умным видом уставился на первую полосу печатного издания. Видимо, для того, чтоб двое укрывшихся за колонной мужчин не вызывали подозрения. Впрочем, сказать честно, окружающим до нашей парочки особо не было дела. Часть гостей выходила, часть заходила, некоторые направлялись в ресторан или просто разговаривали в холле, ожидая знакомых.

— Откуда я могу знать, почему не пришли Геринг и Чехова? Зачем опять вы спрашиваете меня? Они мне, знаете, отчетов не присылают. Может, планы изменились. Может, случилось что-то.

— Ясно… Плохо. Тебе нужно познакомиться с Геринг. Обязательно. Значит, смотри, завтра отправишься к своей обожаемой актрисе. Вся информация у неё. Она расскажет, куда идти и что делать.

— Ольга Константиновна работает на Гестапо? — Спросил я с сомнением. — Неожиданно…

Сомнение, естественно, было наигранным. Еще в Хельсинки стало понятно, Чехова, как минимум, пошла навстречу Мюллеру, который сто процентов просил пообщаться со мной. Прощупать, так сказать, почву, что я за человек.

Вполне разумный ход. Одно дело, когда молодой парень разговаривает с оберштурмбаннфюрером СС, и совсем другое, когда «дружит» с красивой женщиной. Во втором случае он будет более откровенным.

— Не могу сказать наверняка. Одно знаю точно, инструкции к дальнейшим действиям передаст тебе именно она. После встречи с Чеховой нам нужно поговорить о своем деле. Ты понимаешь, о каком. — Продолжил господин полковник. — Буду ждать тебя на углу ее дома, в три часа после полудня.

Высказавшись, начальник сыскной полиции Финляндии свернул газету, оторвался от колонны и направился в сторону лифта.

— Ну да… Прощаться не надо. — Хмыкнул я ему вслед.

Затем опустил руку в карман пиджака и вытащил оттуда часы. Нужно вернуть аксессуар на место.

Конечно, я предварительно снял их когда мы выходили из ресторана. Просто увидел финна, который ошивался в холле, испепеляя меня взглядом, и понял, Эско Риекки очень жаждет поговорить. Поэтому шустро придумал причину, по которой мог отделиться от спутников и задержаться.

Часы снял для достоверности. Вдруг, к примеру, фрау Марта обратила бы на мое запястье более пристальное внимание, а часики на месте. Вышло бы некрасиво.

— Завтра будет насыщенный день. — Тихо пробормотал я, застёгивая ремешок.

— Не подскажете, который час?

Вообще, конечно, такие моменты просто катастрофически нуждаются в спецэффектах. Это добавило бы им напряжённости и трагичности. Зрелищности. Вот как сейчас, например.

Когда я услышал вопрос, сказанный знакомым до боли голосом, это было очень неожиданно. Но если бы на заднем фоне звучала какая-то соответствующая музыка, небеса разверзлись и сверху ударила молния, вообще все сложилось бы идеально.

Странно… Вот именно в этот момент я не вздрогнул, не испугался, не опешил. Наверное, потому что ждал появления данного человека. Каждый день ждал, начиная с покушения на Мюллера. А еще, был уверен, это непременно произойдет.

— А вот и восставшие из мертвых… — С усмешкой произнёс я, затем медленно повернулся к тому человеку, который поинтересовался временем.

— Шуткуешь? Интересно… Ну что ж, мне всегда казалось, что скромным тихоней ты только притворяешься, Алексей.

Клячин смотрел на меня с серьёзным выражением лица, хотя я видел, как в глубине его глаз мелькают искры веселья.

Я поднял руку, посмотрел на часы, но в слух сказал совсем другое.

— Задержались вы, дядя Коля. Замучался вас ждать. Хотя, сам факт вашего воскресения уже восхищает. Правда… вы же коммунист. В бога не верите. А такие фокусы устраиваете. Надеюсь, воду в вину ещё превращать не начали?

Со стороны могло показаться, будто случайный прохожий, один из гостей отеля, спросил у меня время, а я отвечаю.

И кстати, Клячина было вообще не узнать. Он нарядился в дорогой костюм, а потому вглядел несколько претенциозно. Образ дополняли не менее дорогая, начищенная до блеска обувь и шляпа, опущенная чуть-ли не до кончика носа. Осанка, поворот головы, манера подачи себя — все изменилось. Товарищ старший лейтенант госбезопасности больше таковым не являлся. Это был типичный горожанин, немец, ухоженный, аккуратный, уверенный.

— Мммм… Смешно… Согласен. Жду тебя в полночь. В двух кварталах от твоего дома, если идти в сторону центральной части города, находится старый сквер. Третья лавочка от входа возле огромного, раскидистого дерева. Постарайся не опаздывать. И… Алексей, надеюсь мне не нужно говорить банальную, вполне очевидные фразу?

— Конечно, я приду один. Не тратьте время на лишние уточнения, дядя Коля.

— Благодарю. — Николай Николаевич кивнул мне, а затем спокойно и уверенно направился в сторону стойки администратора.

Буквально через секунду я потерял его из виду. Только один раз моргнул и все. Нет никакого Клячина. Честно говоря, даже не понял, как он это сделал. Вот — был человек, а вот — его уже нет.

Естественно, всю дорогу до самого дома я думал лишь о предстоявшей встрече. На данный момент она волновала меня очень сильно. Но, как назло, фрау Марта разошлась со своим хорошим настроением и теперь мне приходилось соображать, как выбраться из дома незаметно, а потом так же незаметно вернуться обратно. Однако, оно того стоило. Встреча с Клячиным даст мне нужную и важную информацию.

Глава 8

Я внезапно нахожу кое-что полезное

— Чертова конспирация… Чертовы фашисты…Чтоб вам пусто было…– Прошипел я себе под нос, осторожно выглядывая из-за угла дома.

Столько много было потрачено сил ради встречи с дядей Колей и на последнем, финальном этапе случился затык.

А я, между прочим, очень старался успеть вовремя. Пока из спальни выбрался, чуть не поседел. Честно говоря, сам не ожидал, что во мне имеются способности акробата и паркурщика. Ползти по стене, цепляясь за выступы и щели между камнями — то еще удовольствие. А теперь сижу дурак-дураком и носа высунуть не могу. Кто же знал, что по ночам в Берлине неспокойно.

До обозначенного Клячиным места оставалось всего несколько десятков метров. Я отлично мог рассмотреть тот самый скверик, о котором он говорил, но пройти туда не имел возможности. Вернее, чисто физически имел. Ноги вполне себе ходят, слава Богу. Однако прямо рядом с чугунной оградой сквера, который выглядел заросшим и заброшенным, тусовалась компания молодых людей. Они громко что-то обсуждали, размахивая руками, и были настроены агрессивно. Причем это такая агрессия, которая конкретной цели не имеет. А значит, целью может стать любой случайный прохожий.

Вообще, конечно, Клячин молодец. Тут ничего не скажешь. Выбрал для нашей встречи исключительно подходящее место. Быстро словился дядя Коля в незнакомом городе. Однако, он не учел посторонних, внешних факторов.

При том, что рядом находились достаточно приличные районы, сквер выглядел так, будто его специально тут оставили для всяких темных делишек. Он прятался от лишних глаз в «кармане» между домами и, судя по всему, заканчивался тупиком. Фонарей поблизости почти не имелось, поэтому лавочки и деревья скрывала ночная тьма.

Я не знаю, откуда вообще в центре Берлина взялось что-то подобное и почему никто не приводит скверик в порядок. Да и плевать, по большому счёту. Сейчас гораздо важнее другое. Собираются эти граждане уходить или как?

В принципе, по идее, парни могли не обратить на меня внимания, если бы не одно «но». Не похожи ребятки на обычных горожан. Они были одеты в форму, однако что за форма я понять не мог. Не СС, не военная…В любом случае просто так таскаться по Берлину в подобной одежде никто не станет. Получается, наша встреча может быть для меня потенциально опасна.

— Да что бы они делали без штурмовиков⁈ Мы — главная двигающая сила. Мы — вообще главная сила! Забыли все заслуги, сволочи…

Один из парней возмущался громче остальных. Он так активно жестикулировал руками, что вполне мог зацепить кого-нибудь из своих же товарищей. Товарищи это понимали, а потому каждый раз, когда их друг увеличивал громкость и особо энергично размахивал конечностями, осторожно отодвигались в сторону. Говорили молодые люди, естественно, на немецком.

Штурмовики…Я принялся лихорадочно перетряхивать информацию, имеющуюся в голове. Коричневорубашечники, что ли? Боевые группы, которые, можно сказать, привели Гитлера к власти. Вроде бы так.

О данной организации Шипко тоже говорил. Упоминал, как рьяных приверженцев национал-демократии. И ради своих идей, между прочим, они в качестве аргументов используют отнюдь не слова. Жестокие, злобные бойцы. Их по сути для этого и натаскивают, как псов.

Штурмовые бригады действительно неплохо прокинули в определенный момент. Пока требовались активные действия для захвата власти, Адольфа существование коричневорубашечников вполне устраивало. А потом, крепко усевшись на своем фашистском троне, он занервничал. Так, впрочем, всегда и происходит. Властьимущие крайне неблагодарны по отношению к тем, кто делал за них грязную работу.

Потому что те, кто привели психованного Адольфа наверх иерархической лестницы, ровно точно так же могут и увести. Дать пинка под зад, свалив своего же ставленника. Фюрер начал бояться штурмовиков, тем более, что с руководством этих парней у Гитлера возникли разногласия. С точки зрения бывших соратников, фюрер отступил от идеалов НСДАП, вместо этого стал заигрывать с буржуями, которых националисты считали пережитками и недобитками.

В 1934 году вся верхушка штурмовиков была снята, арестована и даже убита. По решению фюрера, конечно. Там за уши притянули какую-то историю с изменой, а соответственно, отстреливали боевиков вдохновенно, с огоньком. Назвали это событие — Ночь длинных ножей. Любят фашисты добавить романтичного флёра своим маньячным склонностям. То у них Хрустальная ночь, то Пивной путч.

И кстати, в реализации плана по уничтожению придуманного врага в лице руководства штурмовых бригад, достаточно большую роль играли все те же Гиммлер и Геринг. На данный момент коричневорубашечники выполняют роль то ли гражданской обороны, то ли добровольческой полиции. В основном из их рядов набирают будущих сотрудников СС.

Я напряг мозги, пытаясь сообразить, что еще интересного или важного было в информации, озвученной Шипко. Однако больше ни черта не вспомнил. Панасыч про штурмовые бригады рассказывал коротко и чисто для общего понимания. У него повествование в данном случае такое было, уровня Википедии — родился, женился, умер. Шипко коричневорубашечников просто упомянул как одну из частей структуры фашистской системы.

Впрочем, на данный момент вполне достаточно того факта, что конкретно эти парни могут быть крайне агрессивными. Они точно не относятся к миролюбивым пацифистам. Один человек, в темноте пробирающийся в сквер, скорее всего может им не понравиться. А мне сейчас только стычки со штурмовиками не хватает. Насколько я помню, хотя могу ошибаться, огнестрельное оружие они не носят, но таскают с собой кинжалы. Романтики с большой дороги, ё-мое.

Именно по этой причине мне приходилось торчать за углом ближайшего от сквера дома, ожидая, когда парни соизволят переместиться в другое место. Однако они не торопились. Судя по оживлённой беседе, их сильно не устраивали изменившиеся положение штурмовых бригад, которые по мнению самих коричневорубашечников притеснялись и угнетались. Надо же… Какие бедненькие, несчастные фашистики.

Я поднял руку и посмотрел на часы.

— Да блин…

Время уже перевалило за полночь, на встречу с дядей Колей я опаздывал. Даром, что между нами всего лишь какие-то десятки метров. Носа-то не высунешь. Хотя, не могу сказать, чтоб в темноте, окутывающей сквер, наблюдалось какое-нибудь активное движение. Если Клячин там, он тоже, скорее всего, затих и не демонстрирует своего присутствия.

Другой вопрос, что дядя Коля сильным терпением не отличается. Надолго ли его хватит, вот так скромненько прятаться от молодых фашистов? Ему, как и мне, должно быть прекрасно видно компанию штурмовиков. Клинанёт товарища старшего лейтенанта госбезопасности, возьмет он свой пистолет да и постреляет их к чертям собачьим. Зачем? Да чтоб не шлялись там, где их не просят. Чтоб не мешали порядочным советским разведчикам свои шпионские встречи проводить.

Парни еще, будто специально, выбрали самое прекрасное место для того, чтоб маячить бельмом на глазу. Они стояли как раз неподалеку от единственного фонаря, имевшегося на этом пятачке. И обойти не обойдешь, и проползти не получится.

Будет очень, очень плохо, если из-за кучки фашистов я не смогу встретиться с Клячиным. Сколько эти придурки еще собираются ошиваться здесь?

Судя по их раскрасневшимся лицам, по энергичным жестам, там дело не только в кипящем разуме и справедливом возмущении. Похоже, парни навеселе́. Видимо, где-то выпивали, а потом, как это обычно бывает, начали обсуждать наболевшую тему. В итоге, агрессия еще подпитывается алкоголем. Хотя, самым энергичным их них являлся тот самый, особо крикливый. Остальные, мне кажется, уже затосковали и были не против разойтись.

— Ну давайте… Давайте… Идите еще прибухните, что ли…– Продолжал шептать я сам себе. Будто от моих слов штурмовики действительно исчезнут.

Просто время поджимало. Мне так-то еще необходимо вернуться в дом фрау Марты и забраться обратно в спальню. Вот об этой части обратной дороги даже думать не хочется. Как вспомню, что придется карячиться до третьего этажа по стене, зло берет.

Потом не мешало бы поспать. День впереди предстоит насыщенный. Один только Эско Риекки сто пятьдесят указаний дал.

— Вы помните, как все случилось 30 июня? Помните? Они обвинили нас, будто мы хотим захватить власть. — Продолжал возмущаться самый говорливый из компании. — Арестовали Рёма и тех, кто находился вместе с ним в Мюнхене. А ведь бойцы из штабсвахе в тот день прибыли к Рёму. Они могли его защитить. Все-таки не простые штурмовики, а личная гвардия. Если бы не присутствие фюрера…А потом. Вы помните, что было потом? По всей Германии прокатилась волна террора. Расстрельные списки были готовы заранее. Я это точно знаю. Они искали повод, что нас уничтожить. Чтоб лишить головы. Это — заговор. Да! Настоящий заговор! Только устроили его они, а не мы. Чертовы выкормыши Версальского мира.

— Карл, прошло пять лет. Что ты теперь хочешь добиться? — Один из пареней положил говорливому руку на плечо, пытаясь его успокоить. — Тогда был 1934 год. Сейчас — 1939. Мы ничего уже не сможем изменить.

Вообще штурмовиков было пятеро. Они стояли кучкой, близко друг к другу, но самый вдохновленный, тот, который вспомнил Рёма, являлся центром этого произвольного, доморощенного митинга. Друзья столпились вокруг него и он активно вещал им свои истины. Рём… Один из руководителей штурмовых бригад. Шипко сказал, что фюрер видел в нем реального конкурента. Конечно, товарищ сержант госбезопасности выразился немного другими терминами, более грубыми и почти матерными, однако, мысль была именно такой.

Меня слегка зацепило то, каким тоном говорливый Карл произнёс имя Рёма. В его голосе была прямо боль. Либо он лично был знаком с Рёмом, либо относился к нему с фанатизмом ученика, который боготворит учителя. Впрочем, чего удивляться. Они тут в большинстве своем через одного фанатики. Арийская раса, чтоб им обосраться.

— Отлично! Ты имеешь в виду, теперь можно забыть обо всем? А? Ты можешь, Густав? Забыть можешь? — Начал заводиться еще сильнее Карл. — Ты можешь забыть? Я вот — нет. Знаешь, почему? Потому что Альфред Книппер умер на моих руках. Да. В него стреляли раз двадцать, не меньше. А он привёл меня в штурмовики. Он стал мои братом, моим тылом, товарищеским плечом. Разве Альфред был виноват в чем-то? Нет! Он всего лишь оказался в числе тех, кто помешал Гиммлеру. И все! Альфред верил в идеалы нашей партии. Он жил ими.

Я застыл каменным изваянием, боясь пошевелиться и упустить хоть слово. Почему? Да потому что разговор этих товарищей внезапно, в одну секунду стал мне ужасно интересен.

Конечно, вполне может быть, что в Берлине до хрена Алфредов Книпперов и они не имеют никакого отношения к фрау Марте, но тем не менее, совпадение весьма удивительное. К тому же, немка обмолвилась, что ее сынок погиб. И был он на момент смерти приблизительно моего возраста. То есть, где-то около восемнадцати в 1934 году. Сейчас ему бы исполнилось двадцать три, получается. Штурмовики как раз соответствовали этому возрасту. Я бы на вид больше им не дал.

— Альфред успел рассказать мне, как все было. И мы не должны подобное спускать с рук. — Продолжал бесноваться Карл.

— Ты сейчас предлагаешь нам устроить бунт? — С насмешкой спросил Густав. — Ты предлагаешь нам убить фюрера, может?

— Нет! Фюрер был введен в заблуждение. Его обманули, вот и все…

Карл хотел еще что-то сказать, но неожиданно вдруг замолчал. Потом развернулся лицом к скверу и внимательно уставился в темноту.

— Ты чего? — Один из штурмовиков тоже начал вытягивать шею, пытаясь рассмотреть, что именно привлекло внимание товарища.

— Там кто-то есть… — Выдал Карл. — Кто-то за нами наблюдает и подслушивает. Шпион какой-то. Ну-ка, идем…

— Погоди, может, это собака? — Густав схватил друга за рукав, чтоб тот притормозил. — Или птица какая-нибудь.

— Вот и посмотрим, что за птичка притаилась в кустиках. — С угрозой высказался Карл.

В ту же секунду он сделал еле заметный жест рукой и при тусклом свете фонаря мелькнуло что-то похожее на кинжал. Ну етить-колотить… Как говорил глубокоуважаемый товарищ Шипко. Парнишка явно настроен по-боевому. Он ищет, куда выплеснуть гнев. Его мало волнует судьба всех погибших или арестованных в 1934 году штурмовиков. А вот смерть Альфреда Книппера причиняет реальную боль. Видимо, они действительно дружили. Ну и за Рёма, конечно, Карлу обидно.

Можно было бы ему посочувствовать, но желания сострадать почему-то у меня нет. К тому же, Карл сейчас из-за своих личных загонов весьма нехило подгадит друзьям.

— Ой ребятушки, как вам этого не советую…Не нужно. Не лезьте вы туда. — Высказался я еле слышно.

Сам с собой говорил, как обычно. Хотя, совет мой был совершенно искренним. Жаль, озвучить парням его не мог.

Дело вовсе не в том, что я наделяю Клячина какими-то сверхспособностями. Отнюдь. Но я знаю, как мыслит Николай Николаевич. Я знаю, как он относится к тем помехам и преградам, которые ему не дают выполнить задуманное.

На данный момент ситуация следующая. Энергичный Карл, похоже, заметил дядю Колю. А дядя Коля не тот человек, который позволит какому-то левому фашистику обнаружить свое присутствие. Значит, внимание штурмовиков привлекалось целенаправленно. Видимо, дяде Коле надоело сидеть в кустах, в темноте и он решил придать ускорения событиям.

Не долго думая, я решительно шагнул вперед, появляясь из-за угла дома. Зачем? Да потому что нам сейчас только двинувших кони штурмовиков не хватает. А они непременно их двинут, если столкнутся с Клячиным. Бывали прецеденты. Знаем, как Николай Николаевич решает подобные проблемы — радикально. У него как в старом фильме, один девиз — резать, не дожидаясь перитонита!

У Клячина вообще подход интересный. Он готов спокойно жертвовать малым ради бо́льшего. Что там какие-то пацаны, хоть они трижды штурмовики, хоть чертовы командос, когда товарищу старшему лейтенанту госбезопасности нужно со мной поговорить. А ему реально это нужно. Иначе он не засветился бы в «Кайзерхофе». Видимо, именно на данном этапе событий, Николай Николаевич кровь из носа должен что-то мне сказать или передать.

— Не подскажите, как пройти в библиотеку? — Громко поинтересовался я в спину штурмовикам, которые уже целенаправленно входили в сквер.

Ну да, вопрос — тупее не придумаешь. Однако, как не раз бывало в новой жизни, напряжённая ситуация вызвала у меня крайнее неуместное веселье. Прямо по классике. Ночь, улица, фонарь… аптеки нет только. Есть лишь пятеро агрессивных парней и я. А еще в кустах есть Клячин.

Не то, чтоб мне стало жалко фашистов. Просто… Их смерть будет глупой, что ли. Она не изменит хода будущего. Ну, если только один из штурмовиков не является человеком, играющим важную роль. Что очень маловероятно. А проблем данная ситуация может принести.

И да, я реально считал, что ребятушки очень скоро скончаются. Дядя Коля для того их в сквер и заманивает. А что? Сошки они мелкие. Сильно шума из-за них скорее всего никто поднимать не будет. С другой стороны, какой-никакой, а все же враг. Приятно убить пятерых фашистов.

Парни, услышав мой идиотский вопрос, замерли, развернулись и бестолково уставились на меня, соображая, это они настолько пьяны, что им мерещатся вот такие дураки, или я настолько пьян, что совсем утратил чувство самосохранения.

— Ты кто такой? — Очнулся, наконец, Карл.

Ну, естественно, он. Заводила и лидер.

— Да я вот смотрю, стоите посреди улицы и некрасивые разговоры ведёте. Громко. Пытаюсь врубиться, в чем смысл. Что с вами не так. Разве в штурмовики теперь берут глупцов? Глупость — главный критерий?

Физиономии у парней вытянулись. Они явно пытались сообразить, о чем идёт речь. Не по смыслу, конечно. Смысл вполне понятен. Подача их озадачила. Ребятушки не могли никак понять, это я их оскорбляю или просто хочу самоубиться.

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Клячин Николай Николаевич всегда знал, в нем есть нечто особое. То, что отличает его от остальных людей. То, благодаря чему, он до сих пор коптит это небо, несмотря на все события, которые вокруг него происходят. Злая, голодная жажда жизни. Вот, как это называется.

Коле было восемь лет, когда он заблудился в лесу. Смех один, сын лесника и заблудился. Отец узнает, выпорет вожжами так, что спать на животе придётся всю неделю. Поэтому когда Коля, в то время носивший фамилию Разинков, понял, что не может сообразить, в какую сторону идти, чтоб выбраться к отцовской сторожке, он испугался. Причем, испугался не приближающегося вечера, хотя в их краях темнело быстро, а леса такие, днем потеряться можно, он испугался батиного гнева. Проще стаю голодных волков встретить.

Отец у Николая был суровый. Никогда Коля не видел его улыбки и не слышал от него доброго слова. Но зато Коля очень хорошо научился определять состояние бешенства, которое появлялось у родителя из-за выпитого самогона, чудесным образом возникавшего в сторожке после каждой поездки в село.

Николай Митрофанович Разенков был хорошим лесником. Тут, конечно, ничего не скажешь. Он охранял вверенный ему обход, отлично знал границы своего обхода, тщательно уберегал его от захвата, перенесения меж, от пожаров, допускал рубку леса только по билету от лесничего, строго соблюдал порядок пользования лесом, пресекал незаконный выпас скота, порубку, охоту. О любых нарушениях Николай Митрофанович сразу же доносил объездчику или лесничему. Он хорошо выполнял свои обязанности. Но вот с семьей…

Тут, прямо скажем, не задалось. Братья и сестры маленького Коли умирали в детстве от всевозможных хворей. Коля тоже должен был умереть. Так говорила его мать, маленькая, высохшая, забитая жизнью и крепкой, суровой рукой отца, женщина. Но Коля выжил. Он цеплялся за свою жизнь, как оголодавший от долгих скитаний спутник за корку плесневелого хлеба. Так было и в тот раз, когда мальчик заблудился в лесу.

Почти сутки он бродил между деревьев, упорно пытаясь найти верное направление. Однако, ничего не получалось. Будто его нечистая сила водила кругами.

А ночью, когда Коля устроился для сна под большим, старым деревом, пришел волк. Молодой, неопытный. Будь это матёрый зверь, вряд ли Коля остался бы жив. Тем не менее, волк решил, что Коля — враг. Голоден ли он был? Скорее нет, чем да, но все равно напал.

Николай Николаевич и сейчас, спустя много лет, хорошо помнил ощущение, которое испытал тогда. Саму схватку почти забыл, а вот ощущение помнил. Жажда жизни. Выстоять любой ценой. Вроде бы, он рвал того волка зубами. Рычал, не хуже самого зверя, и рвал. При этом ухитрился схватить палку, а потом воткнуть ее волку в морду. Это все было словно в каком-то тумане.

Утром Коля вернулся домой. Волка он тоже притащил.

Отец не сказал ни слова. Взял вожжи, как и боялся Николай, а потом выдрал его. За то, что шлялся неизвестно где. На мертвого зверя батя даже не глянул.

Все изменилось в 1917 году. Коле исполнилось уже девятнадцать. Он должен был принять отцовскую должность и отцовские обязанности. Другого варианта даже не рассматривалось. Колю уже зачислили на службу и он почти три года помогал отцу. Матери к тому моменту не стало. Она умерла. Высохла окончательно. Сейчас Николай Николаевич даже не смог бы назвать дату ее смерти. Это произошло как-то тихо, незаметно. Просто однажды отец взял лошадь, запряг ее в телегу, положил туда завернутое в холщевину тело и уехал в сторону села.

Революция изменила все. Когда в их глубинке стало известно о смене власти, отец, который по-прежнему был крепким и суровым, пожал плечами.

— Паны дерутся, у простого лю́да только чубы горят. Не наше это дело. Пусть там сами разбираются. Нам есть, чем заняться.

Но именно в тот день Коля вдруг понял, пора уходить. Нутром почуял, этот ветер перемен принесет ему что-то очень важное. Поэтому ночью, пока отец спал, Николай тихо выбрался из дома, прихватив материн крест, который лежал завернутым в грязную тряпочку за иконой, и направился в сторону ближайшего города.

Крест был золотым, украшенным каменьями. Коля понятия не имел, откуда у матери столь дорогая, столь неподходящая ее жизни вещь. Пару раз, еще когда матушка была жива, в отцовских речах проскакивали слова о том, что могли бы ее родичи и посерьезнее должность ему предложить, но подробности всегда оставались Коле неизвестны.

В городе, до которого Николай добирался почти неделю, встал вопрос, чем заняться. Но тут же быстро отпал. В народе царила революционная эйфория. Изменилась психология людей, оказались обнажены их самые низменные черты характера человека. Это было время грабежей под видом революционных экспроприаций, разгула преступности под видом мести эксплуататорам-мироедам. Всюду появлялись всевозможные комитеты с явной претензией на власть и распределение ресурсов. Вот тут Коля и нашёл свое место. Он стал частью организации, которая в новых реалиях решала очень многое, если не все.

Николай Николаевич поступил на службу в ВЧК. Ему очень уж нравилось название. Борьба с контрреволюцией и саботажем — вон, какое важное дело делают товарищи. А еще ему нравилась власть, которую давала новая служба.

Сказать по совести, Коля в тот момент читал и писал с трудом. Отец всегда считал образование ненужным и даже опасным. Вольнодумство, оно только от знаний идет. Все, что нужно уметь, это составить сухой отчет для начальства. А то и без него можно обойтись. Поднялся, к лесничему съездил да отчитался.

Но на новом месте Николай сие недоразумение исправил. Он знал, ему нужно соображать лучше всех, а тут без знаний никуда. Новые времена открывают новые перспективы.

Потом, после того, как в 1922 году ВЧК упразднили, Николай перешел в ГПУ при НКВД РСФСР. Там он и познакомился с Игорем Николаевичем Бекетовым. Они буквально нутром почувствовали друг друга. Почувствовали родственность душ. В том смысле, что Бекетов был…

Пожалуй, можно сказать, что Бекетов имел фантастическое, шакалье чутьё. Он точно знал, куда, когда и на чью сторону перейти. Он заведомо, холкой чувствовал приближающиеся проблемы или опасность. На высокие посты Игорь Иванович не рвался. Он тихонечко двигался в задуманном направлении, стараясь лишний раз не привлекать внимание к своей персоне. Ненужное внимание. Но зато в рядах высшего эшелона товарищ Бекетов слыл крепким, верным революции, надёжным человеком.

Николай стал правой рукой Игоря Ивановича. Только не гласной, неофициальной. Бекетов высоко оценил волчью натуру Коли. Оценил и хорошо этим пользовался. Многое было в поошлом. Всякое. Конечно, больше такого, о чем лучше не то, чтоб в слух не говорить, лучше даже и не вспоминать наедине с самим собой.

А потом, в какой-то момент, Николай Николаевич понял, что перерос роль мальчика на побегушках. Тем более от этих «побегушек» с каждым годом до сумы да до тюрьмы оставался один крохотный шаг. И это еще хорошо, если так выйдет. Можно сразу, минуя оба этапа, в земельку прилечь. Потому что если где-то ошибется Бекетов, расплачиваться за эту ошибку будет Николай Николаевич.

Ну а потом… Началось все с пацана. Вернее, не совсем так. Пацан-то появился гораздо раньше. В тот день, когда Николай случайно убил его мать.

Арест должен был пройти без проблем. Женщина — из бывших дворян, супруга дипломата, что там ждать? Пойдёт, куда велено, как миленькая. Но она вдруг решила сопротивляться. Николай толкнул ее в тот момент, когда Марина Леонидовна Витцке его натурально укусила. За руку укусила!

Вот и поди ж ты, говорят нежные они, ранимые. Черта-с-два! Увидела часы своего мужа, как с ума сошла. Превратилась в дикую кошку. Ну так оно и вышло. Николай всего лишь резко оттолкнул дамочку, а она возьми, да ударься головой о стол.

Бекетов рвал и метал. Там ведь какое дело вышло… Сергей Витцке считался когда-то другом Игоря Ивановича. Однако дружба дружбой, а когда на кону кое-что важное, так и мать родную продашь.

Сначала Николай не знал, что настолько сильно зацепило Бекетова. А его и правда зацепило. Ходил темнее тучи.

Сначала Витцке отказался идти на диалог. Более того, во время беседы с Игорем Ивановичем чем-то бывший друг ему пригрозил. Чем? Клячин на тот момент не знал. Правда, он и сам тогда еще Клячиным не был, оставался под своей, родной фамилией. Сменил ее позже, когда пришлось в одной операции принимать участие.

В общем, что бы не сказал Витцке Бекетову, но стоило ему это жизни. Быстренько Игорь Иванович угрозу убрал. Буквально пару часов с ареста прошло. А потому расчет у товарища старшего майора госбезопасности был на супругу бывшего друга. Ну и еще кое-что. Это Николай позже понял.

Имелся у Бекетова личный интерес к этой женщине. Видимо, когда-то давно, она ему отказала, выбрав Сергея. А Игорь Иванович очень не любит отказов.

В любом случае, и тут не задалось. По вине Клячина Марина Леонидовна ничего не смогла дать Бекетову. Мертвые уже никому ничего дать не могут.

Однако, дело, ради которого Игорь Иванович все это затеял, оказалось слишком важным. Год прошел, и он вдруг срочно уехал по служебным делам. Сам. Это было очень неожиданно. Обычно все дела решал для товарища старшего майора госбезопасности Клячин. А тут вдруг, столь неожиданный поворот.

Вот тогда-то Николай впервые задумался, а что такого было у Сергея Витцке? Почему именно эти мысли пришли Николаю в голову? Потому что он выяснил, что ездил Игорь Иванович в коммуну, куда определили сына погибшего дипломата. Ну уж точно не отцовская любовь, возникшая в итоге раскаяния, двигала Бекетовым. Он своих-то детей не шибко любит. Для него дети — залог благополучия. Потому как жену себе Игорь Иванович выбрал подходящую, с хорошими связями.

В общем, потребовалось Николаю немало времени, прежде, чем он во всем разобрался и понял. Действовать приходилось втихаря, чтоб Игорь Иванович ни черта не догадался, не заметил. Шанс воплотить свои цели, а они теперь у Клячина, конечно, имелись, появился в сентябре прошлого года, когда Бекетов отправил его за тем самым пацаном. За Алексеем.

К сожалению, пацан оказался… Как бы это сказать… Странный пацан. За все время общения Клячин так и не смог понять, что с ним не так. Однако, что-то точно было не так.

Семнадцатилетний сирота, бо́льшую часть жизни проведший в детском доме, вел себя словно взрослый мужик, у которого за плечами опыт. Нет, он при каждой встрече всячески пытался изображать дурачка и недотепу, у него это даже отлично получалось, но Клячина не обманешь. Николай Николаевич своим звериным чутьем ощущал — играет пацан. Как пить дать, играет.

Ну а потом… А потом судьба окончательно отвернулась от Клячина. Случилось то, чего он опасался все последние годы и чего хотел избежать. Предал его Бекетов. Использовал как разменную монету. Почти все свои грехи повесил.

Ситуация так сложилась, что во время очередной смены руководства НКВД Игорь Иванович, по своей уже накатанной схеме, переметнулся на сторону нового Хозяина. Только в данном случае одних слов и доносов на бывших товарищей было мало.

Потому товарищ старший майор госбезопасности использовал то самое, ради чего вокруг пацана Витцке вился — архив. Бумаги, которые были переданы отцу Алексея на хранение особо рьяными борцами за правду.

В этих бумагах — опасная для многих информация. Опасная не для простых членов парти. Там и новый Хозяин упоминается, и Самый Главный тоже отмечен. Клячин так понял, в архиве лежит пресловутое завещание Ленина, но в оригинале. Его собственной рукой написанное. Со всеми пунктами и фактами, касающимися Самого Главного. А еще, конечно, в архиве имелись бумаги, относительно Бекетова.

В общем, Игорь Иванович сторговался, а всех чертей было решено оповестить на Клячина. Но… Не тут-то было. Не зря Николай этого ждал и готовился. Он последние годы после каждого грязного дельца оставлял при себе кое-какие доказательства, подтверждающие участие товарища старшего майора. Поэтому, когда за Николаем пришли, он тоже сторговался. С Бекетовым. Пришлось Игорю Ивановичу ужом вертеться, чтоб вытащить их обоих. Но…

Было одно лишь условие. Для Алексея Витцке предполагался ряд операций, которые он должен провести в Берлине. Раз уж так вышло, раз уж пацан оказался в секретной школе, чего бы это не использовать. Так сказать, чего бы не убить двух зайцев. В Германии он и пользу принесет, и поиском архива займется. Потому как сам Алексей уверял, будто не помнит деталей, маленький был. Отец ведь ему тогда правду не сказал в силу возраста, но оставил некие подсказки, где искать архив. Врал… Сто процентов врал. В этом Николай был уверен.

В общем, Клячину предстояло стать тенью Алексея Витцке, которая будет за ним везде следовать, подстраховывать и контролировать. Потому что Николай, как никто другой, заинтересован в благополучном исходе. А еще у Николая имелось определенное, его личное, задание. Как только Витцке выполнит все свои полезные функции, проведёт операции, разыщет архив, Алексея нужно будет убрать. Из Германии он обратно уже не вернётся, да и в Германии такой человек потом не нужен. Опасен Алексей для многих. Знает об архиве, может натворить делов ненужных.

Дело оставалось за малым. Добиться доверия у пацана. Клячин так и сказал Хозяину:

— Он мне не верит. Врет постоянно. Знает больше, чем показывает. Если все так и останется, ничего у меня в Берлине не выйдет. Нет, выйти то, может, и выйдет, но близко пацан к себе не подпустит. А это усложнит дело. Вы не смотрите на его чистый и невинный взгляд. Там совсем другое нутро.

— Хм… Думаешь? — Хозяин с сомнением покачал головой, снял пенсне, протер его специальной салфеткой, а затем снова вернул на нос.

— Уверен. — Кивнул Клячин в ответ.

Тогда, как раз, и решили разыграть для Алексея специальное представление.

Чтоб он поверил в происходящее, даже пришлось убийство матери вспомнить. А дальше… Дальше все пошло по плану. Хельсинки, Мюллер… Хотя, ладно… С Мюллером это была личная инициатива Клячина. Просто он не мог не воспользоваться столь отличным шансом. В итоге все сработало. Алексей не только заинтересовал оберштурмбаннфюрер, но и произвел на него нужное впечатление.

Теперь дело оставалось за малым. Нужно сделать следующий шаг. Поговорить с пацаном. Вывалить ему приготовленную заранее историю. Единственное, что беспокоило Клячина — чертов Шипко. Не верил Николай этому человеку ни на грамм. В том числе, потому что знал, кто скрывается за маской простоватого сержанта. Но пока об этом можно не беспокоиться. Шипко далеко, а Клячин здесь, рядом с Алексеем.

Николай Николаевич сунул руку в карман, вытащил оттуда часы, щелкнул крышкой и посмотрел на время.

— Этак мы еще полночи тут проведем. — Буркнул он недовольно.

Затем, подумав, пару минут, решил, молодых штурмовиков, которые перегородили вход в сквер, надо убрать. Мешают, сволочи. Из-за них Алексей не может носа высунуть. А Клячин был уверен, Витцке уже на месте. Ждёт, когда пьяненькие фашисты уйдут. Однако поговорить с пацаном нужно именно сегодня. От этого дальнейший план действий зависит.

— Ну… Ладно… Что ж… Придется действовать радикально.

Николай Николаевич вынул из другого кармана пистолет, и осторожно пошевелил кусты. Нужно, чтоб эти парни решили, будто кто-то их подслушивает. Тем более, тема разговора и правда интересная. Гестапо она точно заинтересовала бы.

— Идите сюда, ребятушки, я вам кое-что забавное покажу…

С усмешкой высказался Клячин, а потом еще раз тряхнув ветки, сделал шаг назад, скрываясь в густой темноте.

Глава 9

Я убеждаюсь, что понты — хорошая вещь

— Алексей, ты уже проснулся? Алексей? Я приготовила завтрак. Спускайся.

Фрау Марта осторожно постучала в дверь. Главное — стучала она осторожно, а говорила громко, настойчиво. Наверное, не до конца определилась, что ее больше вдохновляет: желание накормить постояльца или разумная мысль не беспокоить человека. То есть меня.

Судя по бодрым интонациям голоса, немка склонялась к первому варианту, придерживаясь истины, мужчины должен быть сыт. Не выспался, это, да. Но главное — сыт. Видимо, фрау Марта успела по мне соскучиться за ночь.

А я, как бы, не то, чтоб проснулся или не проснулся, я практически не спал. Ночка выдалась бодрая, резвая. Вернулся едва ли не под утро. Соответственно ощущение складывалось такое, будто я только пару минут назад закрыл глаза, а уже приходится их открывать. Другой вопрос, фрау Марта уверена, что я дрых почти двенадцать часов. Ушел-то вчера рано, оставив их с Марком вдвоем. Немке и не в домек, как весело проходил мой «сон».

Я домой вернулся около трех ночи. Потом пришлось снова проверять на прочность свой организм. Карабкался вверх по стене, проклиная все на свете. При этом тихонечко бормотал себе под нос небезызвестную песню Владимира Семёновича. Вернее, пока ее еще не существует, но для меня она небезызвестная.

Песня про друга, который оказался вдруг и не друг, и не враг, а так… Мне она почему-то показалась уместной. Наверное из-за того, что этот чертов третий этаж дома фрау Книппер стал моим личным Эверестом. Типа, в горы тяни с собой, там поймешь, кто такой.

Только здесь больше речь о том, кто я такой. Осилю или нет. Справлюсь или сдамся. Потому как ползать по стенам, хочу сказать, почти то же самое по общему впечатлению, что подниматься в горы без какого-либо оборудования. Некий момент преодоления себя.

Да, школа с ее жестким подходом к физической подготовке несомненно сыграла очень большую роль. Если мне выпадет возможность снова оказаться в Советском Союзе, чего сильно не хотелось бы, Молодечному от всей души поклонюсь в пояс. Он намертво вбил в нас волю к победе над собой.

Именно благодаря Кривоносому у меня присутствовала уверенность — мы сможем. И я, и тело. Но вот с «я» было чуть сложнее. В башке то сидит не настоящий Алеша, там — человек, который за многие прожитые годы не планировал ни разу такие эксперименты проводить. И не мечтал об этом тоже ни разу. Даже в детстве. Никогда не хотел быть ни разведчиком, ни шпионом, ни тем более космонавтом.

Ну и еще слова песни, которая будет написаны через много лет, напоминали гипнотический аутотренинг. По ритму выходило, одна строчка — один рывок вверх.

В общем, справился. Хотя, скажу честно, в финской гостинице было легче. Там я разочек напрягся, по трубе поднялся вверх и осторожненько по бардюрчику двигался к окну. Легкая прогулка.

Это еще хорошо, что тело к нагрузкам приучено. Иначе утром я не то, чтоб ходить не смог, ползал бы с трудом. Сильное напряжение для мышц.

Но вот чисто по общему состоянию… Оно оставляло желать лучшего. Ужасно хотелось спать. К тому же, после ранения, полученного в процессе спасения фашистской задницы Мюллера, организм еще чувствовал себя нестабильно. Рана начала ныть.

Несмотря на сложности, если откинуть вопрос обратного возвращения в новое жилище, в общем я все равно был доволен тем, как прошла ночь. Мы, наконец, поговорили с Клячиным.

И да, насчет парней я поступил правильно, вмешавшись в ситуацию. Они даже не представляют, как им повезло.

Сначала мое появление произвело эффект… Нет, не разорвавшейся бомбы. Просто произвело эффект.

— Ты кто такой? — Карл продолжал бестолковиться, задавая один и тот же вопрос по третьему кругу.

Какой-то не очень сообразительный тип. А главное — неопределенный. Случись подобная ситуация в России-матушке, там еще после первого «Ты кто такой?» последовали бы либо мордобой, либо коллективное братание с предложением продолжить знакомство в более приятном месте, в компании горячительных напитков.

Эти же молодые фашистики бестолковились, топтались на месте и пытались выглядеть угрожающе. Ударная сила Гитлера в борьбе за власть… Умрёшь, конечно. Парочка гопников из какого-нибудь отдаленного района провинциального города и то поопаснее будет. Имею в виду, конечно, не советское время.

В общем, я почти сразу понял, как нужно действовать, чтоб избавиться от компании, но при этом лишить дядю Колю возможности поставить себе на крыло несколько звёздочек. «Сбитые самолеты» в лице штурмовиков — дело хорошее, но конкретно эти парни скорее похожи на бунтующих подростков, да и Клячин вовсе не покоритель неба.

Дождавшись третьего вопроса от Карла:«кто такой?», а заодно дав штурмовикам немного помариноваться в напряжённой атмосфере, я резко сорвался с места, подскочил к их лидеру, схватил его за грудки, сгреб ткань форменной рубашки, а затем подтянул его к себе так близко, что мы едва не касались кончиками носов друг друга.

— Ты что ж, сволочь, память друга тут ногами своими грязными топчешь⁈ А⁈ Порочишь его светлое имя! Ты иди прямо под окна гестапо встань. Там вспоминай, что и кто тебе рассказывал.

Карл натурально обалдел от внезапности происходящего. Он в одно мгновение забыл, что вообще-то, на минуточку, является членом серьезной организации. Впрочем, товарищи Карла обалдели не меньше. Видимо, не случалось в их жизни ситуаций, когда обычный паренек, одетый как простой горожанин, а значит, опасности не представляющий, ведет себя будто он сам — настоящий гестаповец.

Кстати, по-моему в первые секунды коллективного офигевания именно за сотрудника государственной тайной полиции меня и приняли. Слишком уж я был самоуверен, нагл и… хорош. Да, признаем, я реально был хорош в этой роли.

Двое товарищей Карла настолько сильно взбледнули, что даже полумрак не скрывал их испуга. Густав вообще резко подался назад, собираясь сорваться с места. Думаю, удержался только из-за того, что потом придётся объясняться с друзьями. Выглядеть трусом ему не хотелось.

— Тебе Альфред такую важную информацию доверил! Он тебя считал другом! Надёжным плечом! А ты! Ты что⁈ А мать его. А? Про мать забыл? Хочешь, чтоб к ней пришли с вопросами⁈

Я выплёвывал каждое слово прямо охреневшему Карлу в лицо. И при этом через секунду встряхивал бедолагу, продолжая крепко сжимать ткань одежды.

— Что? Я? Ты? Кто? — Штурмовик из-за моих действий разговаривал, выдавая звуки порциями. Ровно на каждое встряхивание у него приходилось одно высказывание.

— Не важно, кто я! Главное — кто ты! А кто ты, Карл? Сопливый мальчишка, который в темноте мусолит имя всеми нами уважаемого и любимого Альфреда, или — боец за правду? Верный солдат СА?

— Альфреда…– Окончательно растерялся говорливый штурмовик. Все-таки туговат парнишка на сообразительность. До него только дошло, о чем идёт речь. — Ты знал Альфреда?

— Конечно! — Я в последний раз, для закрепления урока, тряхнул Карла, а потом, наконец, оставил бедолагу в покое. Даже слегка оттолкнул от себя, чтоб не пялиться впритык на его физиономию. — Альфред был бы очень расстроен тем, как ты ведешь себя. Мне стыдно за твои истерики. И ему было бы стыдно. Будто девка, честное слово. Да еще стоишь тут, орешь на всю улицу.

Конечно, я действовал, что говорится, «на дурака». Тот это Альфред упоминался в разговоре штурмовиков или другой — черт его знает. Да и плевать, по большому счёту. Моя цель была совсем в другом. Нужно выпроводить эту компанию из сквера. Не хочу лишних жертв, как и лишних проблем. А вот поговорить с Клячиным очень хочу.

— Откуда ему знать Алфреда? — Зашипел один из штурмовиков.

Какой настырный, стоумовый тип, ты погляди. Он подскочил к Карлу совсем близко, едва не оттоптав мне ногу, и теперь громко нашёптывал свое ценное мнение Карлуше в ухо. Правда, это мнение прекрасно слышали все присутствующие. Можно было и не создавать видимость тайных переговоров.

— Альфред Книппер был выдающимся человеком. Честным парнем. — Пошел я ва-банк.

Риск, между прочим, имелся немалый. Если штурмовики говорили вообще не о том Альфреде, мне, конечно, будет очень туго. Хотя… Выкручусь. Где наша не пропадала? На худой конец, Клячин-то рядом. Порадует как раз себя возможностью шлепнуть пятерых фашистов. Вдвоем мы быстро управимся. Но это — самый крайний случай.

— Почему мне ничего не известно про тебя? — Карл, услышав фамилию, которая все-таки оказалась верной, моментально подобрался, нахмурился и даже одной рукой отодвинул в сторону шипящего активиста. — Почему мы никогда не встречались? Я вообще впервые тебя вижу. Пять лет прошло, и тут вдруг заявляется какой-то непонятный человек и говорит непонятные вещи.

— А ты вспомни ваши разговоры. Ну? Вспомни, что именно он рассказывал тебе о заговоре против Рёма. Это ведь не просто так, внезапно произошло. Звоночки уже были.

Черт… Как же я блефовал в этот момент… Красиво, со вкусом. По большому счету надежда у меня была на чудесную особенность человеческого подсознания — верить в то, что ему говорят убедительно и без малейших сомнений. Поэтому Карл сейчас чувствовал себя как Алиса в Зазеркалье. С одной стороны он явно пытался найти в воспоминаниях хоть какое-то оправдание моему существованию, но при этом не мог его опровергнуть, потому что я вёл себя слишком уверенно.

— В общем так, Карл… Все это время я приглядывал за тобой, оценивал, смотрел, подходишь ли ты для нашего дела, которое…

Фраза оборвалась на полуслове. Многозначительно оборвалась. Затем последовал быстрый, недоверчивый взгляд в сторону остальных штурмовиков. Этот жест должен был с моей стороны выглядеть, как подозрение. Мол, трутся тут всякие… А дело нас ждет важное, секретное.

— Нет. В данный момент об этом говорить не будем. — Категорично отрезал я, снова уставившись Карлу в глаза. До кучи еще и руку положил ему на плечо. — Поступим следующим образом. Вы все идите по домам. А завтра… Завтра я тебя найду и мы побеседуем уже откровенно, без свидетелей. Пришло время, Карл. Да… Оно пришло. Ты дождался. Выдохни. Успокойся.

Бедный, бедный фашист… Его буквально разрывало на части. Он метался между интуитивным пониманием абсурдности ситуации и тем, как чётко я давил на больное. А «больное» у него и правда было.

Очевидно же, парень имеет много претензий к нынешнему положению вещей вообще и к некоторым личностям в частности. А тут приходит некий странный человек, говорит лозунгами, упоминает погибшего товарища.

— Ты понял меня? — Я с силой сжал плечо штурмовика.

— Да, понял. — Кивнул Карл, затем, оглянувшись на товарищей, осторожно поинтересовался. — Так что… Нам можно идти?

— Нужно! Все. В расход, парни. Разбегаемся.

Не знаю, почему я заговорил, как браток из 90-х. Наверное, слишком вжился в роль. Всё-таки мы с дедом — те еще авантюристы. Видимо, это — семейное. Да и матушка недалеко ушла, скажем честно. Теперь понимаю, почему она после нескольких лет семейной жизни ускакала в закат. Гены пальцем не сотрешь. Тянет нас, похоже, на приключения.

Штурмовики растеряно переглянулись, бестолково потоптались на месте, затем все же развернулись и двинули в сторону главной улицы.

Буквально через пять шагов Карл остановился, обернулся, посмотрел на меня вопросительно:

— А как ты меня найдёшь? Тебе ведь неизвестен мой адрес?

— Кому⁈ Мне неизвестен? — Переспросил я парня, — Карл… Не разочаровывай меня…

Штурмовик буквально подавился следующим вопросом, который хотел задать. Резко передумал, похоже.

А вот скорость, с которой парни поспешили уйти подальше от сквера, была впечатляющей. Честно говоря, думаю, никто из них ни черта не понял. Сыграл момент неожиданности и реального опасения, не происки ли это тайной полиции.

Буквально через пару минут после того, как компания исчезла из вида, мое кратковременное одиночество было нарушено.

— Знаешь, Алексей… Смотрю я на тебя и не понимаю… Что в тебе не так? Ведь очевидно, что-то не так. А вот углядеть эту заковыку не могу.

Я обернулся. Клячин стоял возле столба, на котором когда-то висели ворота, закрывающие вход в сквер. Теперь ворот не было, наверное, сняли за ненадобностью, а столбы остались. Дядя Коля облокотился плечом на один из них и наблюдал за мной. Вид у него был задумчивый, но довольный.

— Знаете, товарищ старший лейтенант государственной безопасности, вы мне тоже не особо симпатичны… Или нет? Уже не товарищ и не старший лейтенант? — Не удержался я от возможности задеть чекиста.

— Хватит трындеть, Алексей. Пойдем на скамейку. Времени мало, нужно поговорить.

Клячин обернулся и посмотрел в глубину сквера. Потом, не дожидаясь моего ответа, оторвавшись от столба, шустро двинулся в указанном направлении.

— Ну да… Ну да… Будто не расставались совсем… — Усмехнулся я.

Даже на душе немного теплее стало. Знакомым повеяло. А еще я вдруг ощутил странную радость. Будто мне даже нравится, что Клячин остался жив.

Собственно говоря, беседа вышла и правда занимательной. Если верить рассказу дяди Коли, выжил он чудом. Сначала полз по лесу, потом шёл, потом снова полз, потом опять шел. Исключительно трогательная история.

Добрался с трудом до города. Там нашёл человека, который ему помог. Об этом человеке Клячин говорил пространно и неопределенно, намекая на преступный мир в его первозданном виде. Ворьё, короче говоря.

Мол когда-то этот человек задолжал Клячину. Соответственно, пришлось человечку отдавать долги. Несколько месяцев дядя Коля скрывался. Залёг, так сказать, на дно. Все, что его вдохновляло в тот момент — желание мести Бекетову. За то, что товарищ старший майор госбезопасности слил верного пса. Насчет верного лично у меня, конечно, имелось немного другое мнение, но я не стал его озвучивать. Вон, как «настрадался» мужик. На слезу от его рассказа пару раз пробивало.

Попутно Клячин ждал. Ну и чуть-чуть собирал информацию. Прикидывал, когда и куда могут меня отправить вместе с группой. Естественно, товарищ бывший старший лейтенант не пальцем деланный, все просчитал.

Потом, благодаря тому же преступному миру, дядя Коля добрался до границы. Конечно, это была Финляндия. Там проще всего перейти через кордон. Затем снова наступил период ожидания. Клячин не сомневался, я скоро появлюсь в Хельсинки.

— Часы… — Перебил я душещипательную историю. А потом поднял руку, демонстрируя дяде Коле упомянутый предмет. — Все очень здорово и даже правдоподобно. Зная вас, не сомневаюсь что вы могли и перейти в Финляндию, и меня там отслеживать, и заодно организовать маленькую революцию в какой-нибудь соседней европейской стране. Часы откуда?

— Ну ты даешь. — Николай Николаевич пожал плечами. Мой вопрос ни капли его не напряг. — Когда очнулся, понял, за мной вернутся. Либо чтоб проверить. Либо чтоб добить. О часах знал Шипко. Старый товарищ… Я специально оставил их на том месте, чтоб они попали к тебе. Мне известно, часы имеют отношение к спрятанному архиву. Ты забыл? Я не был уверен, выберусь ли из той ямы, в которой оказался по вине Бекетова. А часы… Ты, Алексей, непременно должен найти архив. Я потому здесь сейчас с тобой беседы беседую. Мы должны его найти. А потом… Я вернусь и отомщу. Всем, кто этого заслуживает.

Ну что мне оставалось? Конечно, я расстрогался и даже попытался обнять Клячина. Он, к сожалению, на лирические моменты не был настроен, поэтому вместо дружеских объятий отвесил мне подзатыльник.

Мы еще поговорили. В основном я. Рассказывал дяде Коле, как обстоят дела на данный момент. Естественно, упомянул Эско Риекки. Мол, поперся финн следом, чтоб камешки заполучить. Одним словом мозги друг другу мы с Клячиным неплохо поканифолили.

Я изображал максимальную искренность, он тоже. Хоть плач от счастья, честное слово. Разошлись в полной уверенности, что ближе нет людей на белом свете.

И уже будучи дома, когда улегся в постель, я все-таки не выдержав, тихо рассмеялся.

— Ну дядя Коля… Что ж ты меня за дурака до сих пор принимаешь… Умный вроде тип, а одну и ту же ошибку допускаешь…Ну ладно, помощнички… Найду, чем вас всех занять, чтоб под ногами не мешались.

Глава 10

Я, наконец, приступаю к воплощению задуманного

— И жить хорошо, и жизнь хороша… — Высказался я от души, поправил шляпу и широким шагом направился к дому, в котором живет Чехова.

В руках у меня были цветы и коробка конфет. Все-таки к женщине иду. К красивой женщине. Явится с пустыми руками не очень правильно. Тем более, служба — дело хорошее, но, врать не буду, меня радует мысль о встрече с актрисой.

И да, настроение было преотличное. Пожалуй, настолько хорошего настроения я не припомню уже… Да как проснулся в детском доме в теле деда. Вот с тех пор и не припомню. Постоянно что-то угнетало, нервировало и раздражало. Сплошной стресс.

С другой стороны, попробуйте встать на мое место. Очутиться в 1938 году, столкнуться лоб в лоб с чекистами, бо́льшая часть которых имеет свои, личные цели; узнать, что дедуля у меня был тот еще тип; выкручиваться изо всех сил, дабы не оказаться между молотом и наковальней в момент, когда случится удар — мало у кого подобные обстоятельства вызовут позитивные эмоции. Однако сейчас я шел по берлинской улице, испытывая странный душевный подъём.

Вполне возможно, дело в весеннем воздухе, который пах чем-то знакомым, но очень далеким. А возможно, причиной этого подъёма стал Марк. Вернее, наш с ним короткий разговор.

Естественно, в доме фрау Марты ни он, ни я решили не рисковать. Там мы вели себя соответственно легенде.

Когда я спустился в столовую, Бернес уже сидел с чашкой чая в руках. Напротив него стояло большое блюдо с венскими вафлями, щедро залитыми сиропом. Сама хозяйка дома суетилась здесь же, наливая чай еще в одну чашку. Видимо, для меня.

— Алексей, присаживайся! Все уже готово. — Фрау Марта плюхнула мне под нос порцию бодрящего, пахнущего крепкой заваркой напитка, а потом сама уселась за стол.

Она оперлась локтями о столешницу, сцепила пальцы и, возложив острый подбородок на этот «замочек», с умилением принялась наблюдать, как мы с Бернесом уплетаем вафли.

— Потрясающе готовите, фрау Книппер. — Сказал Марк в промежутке между очередной порцией пропитанными сиропом вкусностей.

— Ой, ну что ты! — Немка тихо засмеялась. Не знаю, что именно ее развеселило в этой фразе. — Я купила их в булочной через дорогу. Пока вы спали, успела сбегать. Раньше часто готовила… Сейчас уже отвыкла. Вы кушайте, кушайте. Впереди еще целый день. У кого какие планы?

— Я собираюсь наведаться в пару мест. Мне нужно разыскать ту самую женщину, которая может помочь с устройством на работу. — Ответил Бернес. — Других вариантов не имеется. Конечно, большой вопрос, как она отнесётся к моему появлению, но надо же пробовать.

Мой товарищ, конечно, выглядел в своей новой роли интеллигентным и вежливым. Марку для этого не приходилось прилагать особых усилий. Он всегда отличался от детдомовцев из школы этой врожденной особенностью. Ну или тут сказалось воспитание. Все-таки на улице Бернес очутился уже в достаточно взрослом возрасте. Семья у него, так понимаю, как раз относилась к новой советской интеллигенции.

— Отлично! — Фрау Марта восторженно хлопнула в ладоши. — А ты, Алексей?

— Не поверите, но я тоже собираюсь найти женщину. — Усмехнулся я, облизывая с пальцев сироп. Ничего, мне можно. Я же не Бернес. — Вернее, искать ее не нужно. Она не прячется. Просто хочу наведаться к Ольге Константиновне…

— О-о-о-о-о… Как забавно. — Марта разулыбалась настолько широко, что невольно хотелось точно так же фонтанировать восторгом ей в ответ. Чего она радуется, не пойму… — Оба моих парня собираются отправиться на встречу с дамами.

— Ольга Константиновна? — Бернес заинтересованно посмотрел на меня. — Можно уточнить, кто это? Ты просто говоришь о ней, как о хорошей знакомой. А я так понял из нашей вчерашней беседы, которая состоялась при знакомстве, что Берлин для тебя тоже новое место.

— Ну да… — Я пожал плечами. — Новое. Просто с Чеховой мы познакомились в Хельсинки.

— С Чеховой⁈ Подожди… С той самой Чеховой? — Марк вытаращил глаза, всем своим видом выражая восхищение и восторг.

Либо Бернес прекрасный актер и ему сам бог велел двигаться в данном направлении, либо его, как и меня, Шипко посвятил лишь в ту часть плана, которая касается непосредственно действий самого Марка. Эмоции выглядели максимально реалистично.

— Ага. Актриса. Повезло, представляешь? До сих пор не могу поверить в такую удачу. Я ведь тоже мечтаю о творческой карьере. Правда, в отличие от тебя, у меня нет столь весомого козыря, как скрипка. Но… — Я усмехнувшись, подмигнул Бернесу. — Зато у меня есть чертовски огромная харизма.

— Это да… — Марк весело и задорно рассмеялся.

— Господи… Как это прекрасно… — Фрау Марта прижала ладошки к груди, сложив их в молитвенном жесте. — Как же это прекрасно слышать смех в своем доме. Думала, никогда подобного больше не произойдёт.

— О… Кстати… — Я отодвинул тарелку с вафлями в сторону и уставился в глаза немке грустным взглядом. — Простите, если лезу не в свое дело, но я хотел спросить про Альфреда. Вы говорили, он погиб. Меня зацепили ваши слова о том, что я напоминаю вам сына. Мне стало очень интересно, а каким он был? У такой чудесной женщины непременно должен быть чудесный сын.

Фрау Марта почти минуту молча смотрела на меня. В какой-то момент даже возникло ощущение, сейчас пошел куда подальше с подобными вопросиками. Однако немка все же ответила.

— Да, ты прав, Алексей. Он был чудесным. Добрым, смелым, активным. Верил в идею. Именно поэтому пошел в штурмовики. Ему казалось, когда в стране происходят перемены, оставаться безучастным нельзя. Но… — Марта удрученно покачала головой. — Эта вера его и сгубила. Идеалы оказались не столь чисты, Альфред не смог это принять. Скажем так… Он попытался докопаться до правды, за что и поплатился. Его убили. Извини, более подробно мне бы не хотелось об этом говорить. Слишком болезненно.

— Конечно, конечно… — Я затряс башкой. — Все понимаю. Извините еще раз. Ну что… Спасибо за отличный завтрак. Буду собираться.

— Да и мне тоже пора. — Тут же вскочил из-за стола Бернес. — Время идёт. Нужно решать первоочередные задачи. Фрау Книппер…

Марк повернулся к немке, наклонился, взял ее руку и поднес ее к губам. Она засмущалась, но не отстранилась.

— Благодарен судьбе, что встретил вас. Вы — моя спасительница.

Я мысленно усмехнулся. Ну Бернес… Ну сукин сын… Как он это делает? Всего лишь пара невинных фраз, а Марта смотрит на него практически влюблённым взглядом.

— Отлично! — Я выбрался из-за стола. — Полностью поддерживаю Марка. Вы — луч света в еще более светлом царстве.

Вообще, конечно, в оригинале цитата звучит иначе, но я подумал, не очень правильно вслух называть Германию образца Третьего Рейха темным царством, даже если я искренне так считаю. Пока еще не до конца понятна гражданская позиция фрау Книппер. По некоторым моментам могу судить, что нынешнее положение вещей ей не сильно по душе, однако, доверия к немке у меня… Да нет его вообще, этого доверия. Ровно ноль.

В итоге, и я, и Марк разошлись по комнатам, чтоб привести себя в порядок, переодеться, а затем отправиться по «делам».

Правда, надо признать наше «привести в порядок» сильно отличалось.

Марк после того, как принял душ и нарядился, появился в гостиной в том же костюме, в котором был вчера. Скромный, кое-где потертый, кое-где готовый расползлись от долгой носки и времени. В руках Бернес держал свою драгоценную скрипку. Можно сказать, весь его облик олицетворял расхожее мнение:" художник должен быть голодным". Типа, талант в достатке и благополучии погибает. Вот судя по костюму Марка, его таланту точно ничего не угрожает. Впрочем, не только по костюму. Обувь ставила жирную точку и подтверждала, Бернес — чертов гений искусства.

При каждом шаге подошва одного из ботинок подозрительно «шлепала». Так бывает, когда она вот-вот готова отвалиться.

Я же на фоне Бернеса выглядел настоящим пижоном. Привет Эско Риекки. Вернее, его денежкам, расставание с которыми при каждой покупке он переживал будто маленькую смерть. Хотя, вон, к примеру, фрау Марта считает, что мои костюмы — хрень полная.

— Марк! — Немка уже успела убрать в столовой и теперь сидела в кресле, что-то активно производя на свет из клубка ниток с помощью крючка. — Ну ты что? Ты в таком виде собрался отправиться на встречу с женщиной?

— По мне, у него как раз подходящий вид. — Усмехнулся я. — Эта дама увидит нашего Марка в столь плачевном состоянии и точно сжалится над ним. Кстати, а что за женщина? Про свою я рассказал.

— Ну… — Бернес замялся, изображая смущение. Потом решительно махнул рукой и полушёпотом произнёс. — Эми Геринг. Супруга рейхсминистра авиации Германии…

Хорошо, в этот момент фрау Марта пялилась исключительно на Марка и моей реакции не заметила. Да, эта реакция была очень быстрая. Я только удивленно моргнул пару раз и по-моему дернул щекой. Но если бы немка смотрела в мою сторону, как минимум заметила бы крайнюю степень изумления.

Чертов Бернес. Как у него получается настолько феноменально держать себя в руках, играя отведённую роль. Я пока что не так филигранно придерживаюсь образа.

Вот сейчас, например, мне и правда стало очень удивительно. Ну Шипко… Как он грамотно все продумал. Мы постоянно будем находится в контакте с Бернесом не только в доме Книппер, но и за его пределами. Марк заручится поддержкой Эми Геринг. Я — поддержкой Чеховой. По крайней мере официально все будет выглядеть именно так. И при этом ни у кого не вызовет подозрения наша начавшаяся с молодым румынским дарованием дружба. Круг общения то один.

— Ничего себе… — Фрау Марта развела руками. Клубок скатился с ее колен и шлёпнулся на пол. — Ну что ж… Думаю, протекция главной женщины Рейха точно будет весьма полезной. Фрау Геринг действительно помогает молодым актёрам. Она ведь сама была актрисой. Играла в театре и в кино.

— Да. Согласен. — Кивнул Бернес. — Очень сильно надеюсь на ее благосклонность и участие. А насчет внешнего вида… Не хочу выставлять себя кем-то другим. Честность важна в подобных знакомствах.

Немка молча улыбнулась. Ее улыбка выглядела как согласие, но мне в ней померещилось напряжение. Такое чувство, будто Эмми Геринг — это не просто имя для Марты. Наша хозяйка даже как-то сразу «забыла» о тех наставлениях, которые хотела дать двум молодым людям. Интересненько…

Мы сердечно распрощались с фрау Книппер и вышли из дома. У нас было ровно пять минут, пока доберёмся до перекрестка, на котором разойдемся в разные стороны.

— Какая прекрасная весення погода! — Востороженно сообщил Бернес, едва мы оказались за калиткой. Он посмотрел по сторонам, словно хотел убедиться в правдивости своих слов. Потом заговорил тише, но при этом сохранял на лице идиотское выражение счастья. — Что тут происходит? Какой расклад? Я чертовски рад тебя видеть.

— Сам пока ни черта не понимаю. Мне были даны инструкции ровно до прибытия в Берлин. Основные задачи должны быть озвучены на месте. Я так думал, тобой.

— Нет. У меня ситуация та же. Видимо, ждем Подкидыша.

— Фрау Книппер, как ты попал к ней? Это случайность?

— Нет. Ресторан — случайность. Но поселиться я должен был у нее. К счастью, произошла та встреча в «Кайзерхофе». Я на самом деле планировал знакомство с Геринг. И вдруг — вы.

Мы шли с Марком не торопясь, всем своим видом демонстрируя, как счастливы находится в Берлине. Говорили на немецком.

— Не поверишь, но я тоже не собирался в «Кайзерхоф» по своей инициативе.

— Понял. Значит, Чехова? — Спросил Марк и сделал глубокий вдох, словно пытаясь насытится весенним воздухом.

— Ага. Она. Со мной приперся начальник сыскной полиции Финляндии. Жаждет камешков из отцовского тайника. Имей в виду. Этот лысый тип собирается таскаться следом. Пришлось его ввести в курс дела относительно драгоценностей. Второй момент — я буду работать на Гестапо. Пока не знаю, в чем именно они видят мою пользу, но точно ни черта хорошего. Я спас жизнь Мюллеру. Они сочли меня интересной личностью. Далее — фрау Марта крайне мутная особа. Пока не понимаю ее роль, но она не случайная женщина с добрым сердцем. Тот факт, что тебе приказали разыскать именно эту немку и поселиться в ее доме говорит о многом. Правда, яснее от этого не становится. Меня к Марте отправил Мюллер. Очень странная история. Тебя — чекисты. Меня — фашисты. Нужно разобраться с ней. И самое главное… Дядя Коля жив. Он тоже здесь. Наблюдает со стороны и вот-вот, подозреваю, приймет более активное участие. Я разговаривал с ним сегодня ночью. Все, что он мне рассказал — полная чушь. Подробности позже. Центр имеет свои планы и свои цели, о которых нам не сочли нужным рассказать. Будь осторожен. Дядя Коля знает, кто ты такой.

Пока я говорил, Марк крутил башкой по сторонам и даже успел сорвать какую-то веточку, понюхать ее, а затем вставить в нагрудный карман пиджака. Ну чистый провинциал, оказавшийся в большом городе.

Ни одна моя фраза не вызвала у него какой-то реакции. Со стороны сложно было заподозрить, что я говорю о чем-то важном.

— Понял. Алексей, удачи тебе! — Громко высказался Бернес.

Мы как раз дошли до перекрёстка, где наши пути должны разойтись. Геринг и Чехова живут на разных улицах.

— Спасибо, Марк! И тебе! — Я хлопнул товарища по плечу, улыбнулся широко, затем перебежал через дорогу, направляясь в сторону, где находится дом Ольги.

Назад не оглядывался.

Глава 11

Я продолжаю обрастать полезными знакомствами

— И представляешь, Алексей, ей просто стало плохо. Ни с того, ни с сего. Хорошо, мы с Эмми в этот момент очутились рядом. Могло ведь все закончится достаточно печально. Магда, скажу я тебе, это настоящая немецкая женщина. Стойкая, крепкая, надежная, как сам Третий Рейх…

Ольга Константиновна покачала головой, всем своим видом демонстрируя, сколь искренне она поражена тем фактом, что супруга Геббельса вдруг оказалась человеком, имеющим слабости. Не машиной, не роботом, а вполне обыкновенной женщиной, которая может внезапно почувствовать себя дурно. Будто это даже как-то неприлично. Ну и, конечно, я так понял, случись подобное с какой-нибудь другой особой, реакция была бы менее яркой. А тут — сама фрау Геббельс.

В принципе, в той информации, которую мне давал Шипко, упомянутая Чеховой дамочка действительно описывалась, как ярая фанатка Гитлера, маньячка, готовая отдать жизнь ради него. И вдруг — потеря сознания посреди улицы. Есть ли в этом странность? Не знаю. Может, ей весенним солнышком темечко припекло.

Но вот в том, что актриса сделала акцент на происшествии, из-за которого вчера не попала в ресторан, точно есть намёк.

За время наших встреч в Хельсинки, когда мы беседовали с Ольгой Константиновной обо всем подряд, я сделал для себя несколько выводов об этой женщине. И один из них — Чехова не сплетница. Она с огромным удовольствием обсудит новости, поговорит об истории, о культуре, но только не о личной жизни посторонних людей.

Соответственно, ей достаточно было просто сказать, что вечерний променад в ресторан сорвался из-за внезапных обстоятельств. Хотя и это не обязательно. Мы не договаривались с ней о встрече в «Кайзерхофе». Меня туда вообще Риекки отправил. Однако, Ольга зачем-то начала рассказывать про Магду Геббельс. И меня это слегка насторожило. Вернее, привлекло мое внимание к самому факту случившегося.

Фрау Геббельс стало дурно. Рядом с рестораном в котором находился я вместе с Мартой. Какая связь? Чисто теоретически — вообще никакой. А вот практически… Практически об этом нужно будет подумать.

— Да, и в правду удивительно. — Поддакнула девушка, находившаяся с нами в гостиной. — Магда, она… Знаете, даже когда произошла ситуация с той актрисой… Румынка, по-помоему… Так вот… Когда вся Германия судачила о связи господина Геббельса с той женщиной, фрау Геббельс вела себя совершенно спокойно. Она смотрела на все свысока, оставаясь непоколебимой. По крайней мере, на людях. Да, внутри семьи начались проблемы. Говорят, Магда даже собиралась развестись, но фюрер вмешался и сохранил их брак. Представляете, Алексей? Однако, что несомненно, предположить не берусь, по какой причине фрау Геббельс лишилась бы чувств.

Я с умным видом кивнул, а затем поднёс чашку к губам и сделал небольшой глоток. Это уже была третья порция чая за последние полчаса и мне начало казаться, что я сейчас больше напоминаю пузатый круглый аквариум, в котором болтается и булькает треклятый чай. Но…

Я терпел. Делал глоток за глотком, чувствуя, как в душе рождается и растёт тихая ненависть к этому напитку, но продолжал его цедить. Потому что дамы, в чьем обществе мне посчастливилось находится, наслаждались чаепитием и я, как вежливый, культурный человек, вынужден был поддерживать их. Ну и еще из-за того, что Чехова оказалась дома не одна. У нее были гости. Вернее, гостья.

Сидеть просто так, в тишине, пялясь друг на друга — глупо. А чай — прекрасная возможность мило поболтать о том, о сем. Тем более, беседа в первую очередь нужна мне. Беседа именно с этой девушкой, расположившейся на красивом диванчике времен Наполеона какого-то.

Ольга говорила, какого именно, я, честно скажу, пропустил данную информацию мимо ушей. По мне мебель — это мебель. Искренне плевать, чья задница сидела на диване сто лет назад.

Вообще, конечно, ситуация вышла двоякая. С одной стороны в ней имелся большой минус. Из-за гостьи, которая обнаружилась в квартире актрисы, мы не имели возможности говорить о важном. Риекки уверял, что актриса передаст мне инструкцию от Мюллера. Но в данном вопросе как-то не сложилось.

Едва я вошел в просторные аппартаменты, включавшие в себя четыре или пять комнат, не успел сосчитать, сразу стало понятно, придется подождать со всеми инструкциями.

— Алексей! Как я рада тебя видеть. Проходи же! Потрясающее совпадение! — Громко и радостно выкрикнула Ольга. Ее фраза предназначалась явно не только мне.

Тот факт, что Чехова при моем появлении заговорила на немецком, насторожил сразу. Прислуги в квартире не наблюдалось, по крайней мере, дверь открыла сама актриса, однако мы явно были не одни.

Я молча, с широчайшей улыбкой на лице, вручил ей конфеты, припал к ручке, а затем направился вглубь аппартаментов

— Вот, присаживайся. — Чехова, как только мы переместились в гостиную, указала широким жестом в сторону трех небольших диванчиков, стоявших друг напротив друга. — И позволь представить тебе мою хорошую знакомую. Либертас Виктория Шульце-Бойзен…

Прозвучавшая фамилия сработала в моем мозгу как команда «Ату!» на выдрессированную собаку. Шульце-Бойзен… Муж этой девушки — Хайнц Харро Макс Вильгельм Георг Шульце-Бойзен… Имечко, конечно…Проще сразу выучить какой-нибудь язык, чем запомнить полностью имена немецких околоаристократов. Тем не менее, дамочка является супругой того самого резидента, чей агентурный псевдоним называл мне Шипко. Старшина… Черт, какой интересное совпадение. Или не совпадение?

Я бросил вскользь взгляд на Чехову. Ее лицо оставалось таким же приветливым и радостным, как в тот момент, когда она открыла мне дверь. Никаких признаков или намеков на двойной смысл я не увидел.

Либо Ольга Константиновна реально не знает, что мне очень нужно восстановить контакт с Шульце-Бойзеном и это охренеть насколько странное стечение обстоятельств, либо Чехова — одна из лучших актрис всех времен и народов. С другой стороны, откуда бы ей вообще знать про резидента?

Естественно, после озвученной хозяйкой дома фамилии, я понял, что готов ждать час, два, три. Готов пить чай литрами и с выражением интереса на лице слушать дурацкие истории о том, как жене Геббельса внезапно поплохело. Готов вообще на все. Ради знакомства с Либертас. Потому как благодаря этому знакомству, я получу возможность выйти на Старшину без каких-либо подозрений со стороны кого угодно.

Кстати, жена Шульце оказалась весьма приятной особой. На вид ей было около двадцати пяти-двадцати шести лет. Серые глаза, слегка раскосые, с опущенными уголками век, искрились смехом. Верхняя губа Либертас была чуть больше нижней, из-за этого, когда она улыбалась, возникало ощущение, будто немка капризно ее оттопыривает. Но данная особенность выглядела настолько мило, что я даже готов был признать фрау Шульце крайне привлекательной женщиной. Да, она не являлась олицетворением классических канонов красоты, однако при этом вызывала сильное чувство симпатии.

— А ты как провел свой первый день? — Поинтересовалась Чехова. — Все хорошо? Устроился? Где остановился. Ах, Алексей, ну рассказывай же. Ты знаешь, как я переживаю за твою судьбу.

Она наклонилась вперед, к небольшому круглому столику, который находился в центре треугольника, образованного диванами, поставила свою чашку на блюдце, затем откинулась на мягкие подушки, изучая меня внимательным взглядом.

— Между прочим, я как раз перед твоим приходом рассказывала Либертас о нашей встрече в Хельсинки. О том, как приятно было увидеть соотечественника. И тут такое совпадение. Пришел ты. Кстати! — Ольга повернулась к фрау Шульце. — Ты же не против, если я расскажу Алексею о твоей пьесе. Он планирует стать актером. Ваше знакомство, мне кажется, очень может ему помочь. Алексей… Либертас работала секретарем в «Metro-Goldwyn-Mayer». Да. А до своего замужества она писала прекрасные рецензии на кинофильмы. Пару лет назад вместе с Гюнтером Вайзеньорном наша Либертас участвовала в создании потрясающей пьесы «Добрые враги»…

Я внимательно слушал Чехову, сохраняя на лице выражение вежливого интереса, и попутно пытался понять, что она хочет мне сказать.

Нет, внешне, конечно, все понятно. Замечательная, прекрасная, просто фантастически талантливая фрау Шульце весьма полезная для меня особа. Это — верхний слой информации. Однако, Ольга конкретно на что-то намекала. Тыкала мне пальцем в какие-то важные детали, но я пока не мог сообразить, в какие именно. По крайней мере имя Гюнтера Как-его-там она произнесла чуть выразительнее, чем все остальное. Видимо, я должен обратить внимание не только на саму немку, но и на данного господина тоже.

— Ах, Ольга, ты слишком добра ко мне. — Фрау Шульце засмеявшись, махнула рукой. — Тебя послушать, так я — воплощение идеала.

— Ну что вы скромничаете. — Я широко улыбнулся, демонстрируя свое чертовское обаяние. — Даже без Ольгиных слов вижу, все это чистая правда. А ваш супруг? Он тоже увлекается творческими направлениями? Мне кажется, столь утончённая особа, с прекрасным художественным вкусом, непременно должна иметь поддержку со стороны мужа.

— О, нет… — Либертас, явно впечатленная моей харизмой, что, в принципе, неудивительно, улыбнулась в ответ. — Макс служит обер-лейтенантом Люфтваффе. Это у них семейная традиция. Его отец был кадровым морским офицером. А крестный Макса — гросс-адмирал Альфред фон Трипиц, личный друг кайзера Вильгельма и создатель доктрины германского военного-морского флота. Однако, не продумайте, будто мой муж солдафон. Ни в коем случае. Он прекрасный человек, вы непременно с ним познакомитесь. Например… О!

Немка перевела взгляд на Чехову. Ее лицо озарилось вдохновением. Честно говоря, все это выглядело несколько… Черт, даже не знаю как объяснить. Будто мы трое: я, Чехова и фрау Шульце, играем определенную сцену.

— Завтра ведь состоится прием в министерстве просвещения и пропаганды. Верно, Ольга? Думаю, нам стоит пригласить Алексея? Ты ведь должна явиться туда со спутником. По-моему, для Алексея это будет прекрасная возможность завести полезные знакомства. Как думаешь?

Либертас с невинным выражением лица уставилась на Чехову.

Актриса в ответ радостно захлопала в ладоши, сообщив нам, что идея, пришедшая в голову фрау Шульце, прекрасна.

В итоге мы ещё минут тридцать обсуждали какие-то светские новости, предстоящее мероприятие и пьесу, в создании которой, Либертас принимала участие. По сути, говорили ни о чем.

Но самое главное, стало понятно, жена Шульце-Бойзена совершенно не планирует покидать Ольгу Константиновну в ближайшее время. Оказалось, они ещё с вечера договорились посетить портного.

Я, выдержав дополнительно минут пятнадцать, вежливо отказался от очередной порции чая, встал с дивана и сообщил дамам, что мне пора откланяться. Очевидно, разговора между мной и актрисой не состоится. Тем более, время было уже почти без четверти три. Соответственно, через пятнадцать минут мне нужно встретиться с Эско Риекки.

— Алексей, ну извини… — Чехова виновато развела руками. — Я ведь не предполагала, что ты придешь в это время…

— Конечно, конечно… О чем речь? Все прекрасно, Ольга…

Я снова припал к ручке хозяйки дома, заметив при этом, что взгляд ее говорил как раз об обратном. Она не просто предполагала, в какое время я появлюсь, она специально зазвала фрау Шульце-Бойзен к себе именно днем. Интересно… В Герингу проявляют интерес и чекисты, и Мюллер. Как понять, в чьих интересах действует Ольга?

— Приходи завтра утром. Хорошо? — Чехова улыбнулась, а потом вдруг продолжила на русском языке. — Я близка к депрессии. Скучаю по старому Берлину времен республики: атмосфера беззаботности, свободы и цивилизации…

Постоянное «Хайль Гитлер!», щелканье каблуков и штурмовики в коричневых рубашках или эсэсовцы в черных плащах, марширующие туда-сюда, раздражают меня…

Это было так неожиданно, что я, оторвавшись от руки актрисы, смотрел в ее глаза на пару секунд дольше приличного. Нет, она точно намекает мне… На что? На готовность сотрудничать? Но я еще никак, никаким образом не дал ей повода заподозрить себя в связи с разведкой. Я вел себя полностью в рамках легенды. А вдруг это проверка? Я ведь пока не знаю, насколько могу доверять актрисе.

Она много лет живёт за пределами Родины. Какая ей разница, что там будет с Советским Союзом. А вот здесь, в Берлине, Чеховой точно есть, что терять.

— Потрясающий язык! — Высказалась Либертас, прервав опасную паузу.– Я всегда слушаю его с каким-то трепетом. К сожалению, не понимаю ни слова, но… Он звучит просто великолепно. А когда думаю о великих произведениях, написанных русскими писателями и поэтами, у меня бегут мурашки по коже.

Немка, засмеявшись, дернула плечом, будто в данную секунду мурашки тоже имелись в наличие.

— Ах, да… — Ольга вскочила на ноги и подбежала к секретеру. — Чуть не забыла самое главное. Держи.

Она схватила стопку листов, упакованных в газетную бумагу, и протянула мне.

— Здесь — текст для первой пробы. Нужно хорошо подготовиться. Изучи его дома, а завтра мы сможем как раз посмотреть, на что ты способен.

Я поблагодарил Чехову. Еще раз пять поклонился обеим дамам, и только после этого покинул квартиру. Сам. Убедительно попросил хозяйку не беспокоиться и не провожать гостя.

Вышел из подъезда, остановился.

— Текст…

Я повертел стопку листов, плотно завёрнутую в бумагу. Похоже, вся информация будет в этом свертке.

— Господин, не подскажете, который час.

Рядом со мной остановился пацан, лет десяти. Одет он был просто, скромно, но прилично. Тем удивительнее было то, что произошло в следующую секунду.

Этот сопляк вдруг со всей дури наступил каблуком ботинка мне на ногу, затем, пользуясь замешательством, а я, естественно, от неожиданности просто охренел, выдернул сверток из моих рук и рванул по улице в сторону ближайшей подворотни.

Глава 12

Продолжаются важные встречи и множатся важные вопросы

Тот факт, что у меня посреди белого дня какой-то сопляк украл бумаги, выглядел, конечно, весьма удивительно. Я бы даже сказал, впечатляюще. По двум причинам.

Первая — из информации, которую Шипко давал на личных «уроках», следовало, что в Германии на данный момент нет преступности. И я вовсе не преувеличиваю. Гитлер, крепко обосновавшись у власти, сделал решительный жест. Его цепные псы просто взяли и сгребли всех, имевших хоть какое-нибудь отношение к криминалу, а потом, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, отправил их скопом в лагеря. И тут вдруг — какой-то уличный воришка. Нет, выглядел пацан, конечно, прилично. На босяка не похож. Но это вполне понятно. Если мальчишка действительно промышляет воровством, логично на его месте не привлекать внимания.

Вторая — на кой черт ему бумаги? Ну ладно кошелёк украл бы или часы. Это хоть понять можно. А тут — сценарий для актёрских проб. Нет, я, конечно, предполагаю, в этих бумажках содержится какая-то ценная информация. Ольга ее передала мне столь незатейливым образом в силу секретности. Однако очень сомневаюсь, что там все написано открыто. Чехова должна информировать меня о будущих действиях по распоряжению Мюллера. Сама актриса, и тем более оберштурмбаннфюрер, не похожи на дурачков. Думаю, важную информацию придётся искать между строк.

Могут ли это быть происки врагов? Имею в виду пацана. Сомнительно. По сути мои враги — это нацисты. Они, правда, не знают о своей настоящей роли, но было бы крайне глупо воровать то, что сами дали. Абсурд какой-то.

В любом случае, за мальчишкой я мчался с упорством охотничьей собаки, которая не собирается упускать цель своей охоты. Попутно, во время резвой пробежки, не забывал отслеживать, не увязался ли за мной «хвост»? Это в нас вбили намертво. Неважно, куда ты идёшь, ползёшь или бежишь. Всегда контролируй присутствие посторонних.

Так вот «хвоста» не было. Да, на более-менее людных улицах прохожие смотрели мне вслед настороженно. Если среди белого дня какой-то господин несется на всех парах, это не очень хороший признак. Хорошо еще, словно по заказу, куда-то испарились нацисты в форме. Иначе мой забег был бы очень недолгим. Главное, на пацана вообще никто не обращал внимания, а на меня пялились.

К счастью, людные улицы закончились очень быстро. Воришка просто «ушел» с них в кварталы, где и посторонних практически не было, и любопытство там, видимо, не особо приветствуется.

Сопляк знал город лучше, а соответственно двигался вперед уверенно, ныряя во дворы и проскакивая через арки. Мне же приходилось ориентироваться только по его следу. В какой-то момент даже мелькнула мысль, не послать ли все к черту. Может, пацан просто псих неадекватный. Может, у него манечка воровать бумагу. Но… Естественно, предательские мысли слабака, готового сдаться, были отброшены в сторону и растоптаны твердым каблуком моей настойчивости.

Я бежал молча. Орать: Помогите! " или «Держи вора!» не стал. Это привлечёт внимание ненужных людей. В частности, тех же самых эсесовцев, которых и правда бывает на улице многовато. Да, сейчас, слава Богу, они куда-то подевались. Наверное заняты своими черными эсесовскими делами. Но в любой момент ситуация может измениться.

Чехова верно сказала, когда смотришь на Берлин, возникает ощущение, будто каждый третий житель города является сотрудником сего «прекрасного» ведомства. А так, без криков и суеты… Мало ли куда я бегу. Может, у меня огромная тяга к здоровому образу жизни.

Внезапно где-то между очередной подворотней и аркой пацан резко свернул в закоулок, который практически не было видно. Если бы впереди не маячила спина сопляка, я бы даже и не заметил, куда он делся.

А вообще, честно говоря, мне в какой-то момент показалось, будто пацан бежит слишком показательно. Словно ведёт меня в определенном направлении. Думаю, если бы он реально хотел скинуть преследователя с хвоста, сделал бы это с лёгкостью. Очень уж шустрый малый.

Я нырнул вслед за ним в темный закоулок, пробежал между промышленными строениями, огороженными досчатым забором, и оказался во дворе старого, полуразрушенного здания.

Оно было похоже на небольшой цех, в котором когда-то находилось частное производство. Для завода — маловато, а вот для какой-нибудь семейной мастерской — самое то. Тем более сейчас с «семейными мастерскими» в Берлине туго. Всё находится под контролем государства, которое в полную мощь раскручивает маховик военного производства. Так что существование заброшенного цеха вполне оправдано. Видимо, частную лавочку прикрыли, а для масштабных процессов здание не подошло.

Двор был усыпан осколками кирпича, парочка окон «радовали» глаз выбитыми стёклами. Одним словом, налицо имелись все признаки заброшенности и отсутствия активной деятельности.

Я остановился, покрутил головой, пытаясь понять, куда делся воришка. Пацан будто сквозь землю провалился. Несмотря на то, что здание мастерской было небольшим, я заметил, как минимум три входа. Ни на одном не имелось двери. Заскочить он мог в любой.

Хотя, честно говоря, очень сомневаюсь. На кой черт нужно было бежать очень немаленькое расстояние, чтоб потом спрятаться в двухэтажном доме, где с некоторыми усилиями, но тебя все-таки найдут.

На первом этаже, так понимаю, раньше находилось непосредственно само производство, потому что расстояние до перекрытий было больше стандартного. Второй этаж, наверное, являлся административно-офисной частью.

— И где же ты, маленький говнюк… — Тихо высказался я на немецком.

Это, кстати, в нас тоже вбили крепко-накрепко. Где бы мы не находились, поведение должно быть максимально естественное. Не выделяемся из системы — вот главный принцип.

Да, мое происхождение не секрет для тех же нацистов, но в Германии я должен говорить и даже думать по-немецки.

Когда нас учили этим основам, кстати, вспомнил небезызвестную сцену из небезызвестного фильма. Как радистка Кэт в бреду кричала на русском языке. Так вот… Ни черта подобного. Невозможно это. Мне кажется, всем разведчикам намертво, просто на уровне рефлексов вбивают данное правило. Жить соответственно роли и легенде. Во всем. Везде. Со всеми.

Пацана нигде не было видно, поэтому я прошел немного вперед, ближе к зданию. Двор оказался достаточно просторным. С одной стороны виднелся забор, с другой — задняя стена строения, не относящегося к этому месту. Наверное, по соседству расположена еще какая-то промышленная организация. Или склады, что более похоже на правду.

— Ах ты, стервец…

Я остановился, уставившись себе под ноги. Прямо передо мной обнаружился канализационный люк, крышка которого была немного сдвинута. Вот как он смылся… Но тогда я вообще не понимаю, в чем прикол? Зачем нужно было бегать по улицам, а потом скрываться через канализацию, если он вполне мог избавиться от преследования раньше.

Как только эта мысль сформировалась в моей голове, я резко напрягся и оглянулся по сторонам. Чрезвычайно подходящее место, чтоб грохнуть человека без лишних свидетелей. Тишь, благодать, никого постороннего.

Чисто теоретически, нет людей, которые именно в данный момент готовы убить Алексея Витцке, потому что Алексей Витцке крайне полезный товарищ. Вот когда разыщу архив, тогда, да. Очередь выстроится.

Но практически… Практически похоже на то, будто меня специально привели именно сюда.

— Выглядишь, как гусь, который отбился от стаи. Рожа у тебя совсем нелепая, Курсант. А Кривоносый тебя, между прочим, нам в пример ставил.

Я медленно обернулся туда, откуда раздавался насмешливый голос. Улыбка на моем лице появилась сразу. Еще до того, как мой взгляд уткнулся в знакомую и крайне счастливую физиономию говорившего.

В дверном проеме стоял Подкидыш. Стоял и скалился во все тридцать два зуба. Ванька оперся плечом о косяк, под мышкой у него виднелся мой сценарий, свернутый трубочкой. Вид у него был донельзя довольный. Я даже не удержался и тихо хохотнул. Похоже, Подкидыш сейчас наслаждается моментом триумфа. Кайфует от того, что застал меня врасплох. Разведчики, серьезные люди… Куда там! Пацаны пацанами.

Говорил Подкидыш по-немецки.

— Ах ты ж, чертяка! — Громко хмыкнул я.

Потом широким шагом, быстро подошёл к товарищу и от души крепко обнял его.

— Как же я рад, дружище.

— Герр Зольцман. Называй так. — Шепнул Подкидыш мне в ухо. — Гельмут Зольцман. В определённых кругах — Сапожник.

Я, несколько раз хлопнув Ваньку по спине, отстранился и посмотрел на него с легким недоумением. В определённых кругах? Пацан-воришка… Охренеть… Они что, отправили Ивана сюда в роли криминального элемента? В Германию? Да это же не менее опасно, чем войти в здание Гестапо и громко произнести по-русски парочку советских лозунгов.

— Погоди… Ты что…

Я оглянулся по сторонам, проверяя на всякий случай, нет ли свидетелей нашего разговора. Того же шустрого сопляка, например.

— Не переживай. Вилли уже ушел. Мне нужно было, чтоб ты попал в это место. Парнишка выполнил свою задачу. Он думает, будто украл какие-то важные документы. И да. Ты верно все представил. Уверен, что уже представил. Соображаешь быстро. Но… Официально я работаю сапожником. У меня даже имеется своя скромная мастерская. Ну как мастерская? Одно название. На самом деле небольшая каморка. Зато с вывеской. Работников всего двое: я и подмастерье. Кто-то ведь должен разбираться со всей этой обувной историей. А остальное… Скупка, продажа краденного, спекуляция, ну и всякое по мелочи. Знаешь, как говорится, сколько не вырубай сорняки под корень, они один черт вырастут. Зато, через меня тут проходят самые интересные личности. Официально преступности нет. Но неофициально… Сам понимаешь, невозможно уничтожить окончательно некоторые вещи. Идём, тут можно поговорить спокойно.

Подкидыш махнул рукой, приглашая меня следовать за ним, развернулся и в одно мгновение исчез в полумраке заброшенного здания. Несмотря на ранее время, бывший цех почему-то плохо освещался. Или, возможно, это была иллюзия из-за того, в каком состоянии пребывало данное место.

Я, не сомневаясь ни минуты, двинулся вслед за Ванькой. На душе было как-то радостно и весело. Вот и собралась моя группа… Бернес, он же Скрипач, вообще живет под боком. Подкидыш, он же Тень, если использовать позывной, оказывается, давным-давно в Берлине. По крайней мере, не меньше нескольких недель. Так получается. Видимо, его отправили сразу после моего «побега».

Так как время поджимало и меня, судя по расположению стрелок на часах, уже должен ждать в обозначенном месте Эско Риекки, разговор у нас с Подкидышем вышел быстрый, короткий, но весьма содержательный.

Ваньку действительно отправили в Берлин сразу вслед за мной. Все было, как и обещал Шипко. Приехал «Воронок» в школу, забрал Ивана с Бернесом.

— Видел бы ты рожи наших «товарищей». — Со смешком рассказывал Подкидыш. — В одну секунду отвернулись. Только что вслед не плевали.

Затем их сразу разделили. Свой «криминальный» путь Подкидыш начал прямо в Москве. По легенде он был учеником какого-то крутого типа́, известного среди коронованного ворья. Естественно, Ваньку проверили основательно. Жулики они тоже не дураки. Вся информация, сказанная им, подтвердилось.

Тут, конечно, хочется сказать, что и чекисты тоже не дураки. Естественно, Полкидышу обеспечили максимально надёжный тыл. Нашлись люди, которые подтвердили, что он — это он. Вернее те, кто подтвердили, что действительно пацан отирался при солидном человеке. Солидном, конечно, с точки зрения криминальных элементов. Человека этого убили буквально за несколько дней до появления его «ученика». И вот теперь парнишке понадобилась помощь.

— И что же, вообще никаких сомнений? — Поинтересовался я, заодно прокручивая в голове недавний разговор с Клячиным.

Тот ведь утверждал, что смог покинуть Москву и пробраться в Финляндию с помощью преступного мира. Как-то чудно́ думать о какой-никакой, а всё-таки мафии, в контексте 1939 года. Мне всегда казалось, что вся эта блатная романтика, коронованные воры и остальная дичь появились в нашей жизни ближе к 90-м. Просто особо не приходилось в тему вникать, я и не вникал. А тут, оказывается, ни черта подобного. Эту песню не задушишь, не убьешь, и тянется она уже гораздо дольше.

— Никаких. — Кивнул Иван. — Парнишка и правда имел место быть. На самом деле обучался воровскому делу. Несколько лет так и ошивался рядом со своим наставником. Пацана видели, о его существовании знали. Мы с ним действительно очень похожи.

— То есть ты, грубо говоря, заменил реального человека. А пацан куда делся?

Подкидыш молча посмотрел на меня хмурым взглядом. Мол, Лёха, не тупи.

— Куда он мог деться? Там же, где и его учитель теперь. — Ванька поднял глаза вверх, намекая, видимо, на царствие небесное.

Сожаления на его лице не было, как и сострадания к неизвестному парню или чувства вины перед ним. Очевидно, пацана вместе с вором поставили к стеночке. Но тут, как говорится, чего жалеть. Сам знал, на что идёт и что может быть. Зато теперь его смерть вроде как на пользу Родине пошла.

— В Берлине я почти месяц. Обосновался сразу. Конечно, по рекомендации. Вышел на местных бандюков, которые сейчас вынуждены правдами и неправдами косить под благопристойных граждан. Знаешь, у них тут прямо подполье. Боятся лишнее слово сказать на людях. Если обратят внимание гестаповцы, сразу отправят в концентрационный лагерь. Без суда и следствия, что говорится. Вот тебе и хвалёная нацистская рука правосудия. Полиция безопасности присвоила себе исключительные полномочия подвергать «профилактическому аресту» так называемых злостных рецидивистов. Знаешь, как они объясняют своё право на эти аресты? Мол, суд разбирает один-единственный случай правонарушения, а полиция обладает огромным опытом и разносторонней информацией о преступнике, поэтому лучше всех знает, что с ним делать. А еще про Советский союз по всему миру трындят. Мол, нет у нас справедливости. Сплошная диктатура пролетариата.

Я молча слушал Ваньку, не перебивал. Даже чувство какого-то умиления появилось. Будто смотрю на младшего брата, который подрос.

Просто Подкидыш и правда изменился. Возмужал, окреп. Именно внутренне. А главное, в нем реально чувствовалась та самая решимость, которая, например, меня всегда поражала в чекистах. Не во всех, конечно. Но вот у того же Шипко она была. Готовность бить, стрелять, резать горло, если это соответствует целям партии. Если от этого зависит судьба Родины. Черт… Сложно объяснить. Но вот что-то такое.

Сейчас передо мной стоял не тот Подкидыш, которого я оставил в секретной школе. Это был совсем другой человек. Времени с момента нашего расставания пошло мало, но, видимо, Ваньке уже приходилось действовать решительно. Тут вообще сомнений нет.

Даже хотя бы для того, чтоб показать бандюкам, кто есть кто. Тем более, он же молодой, вариантов утвердиться мало. Имею в виду, в подобном окружении. Тут выход один — просто брать и грызть горло всем, кто имеет что-то против.

— Так это еще не все. Преступность она же, как гидра. Имеет склонность самовозрождаться. Нацисты поставили подрастающее поколение под тотальный контроль партийных и государственных структур. Создали эту их организацию — «Гитлеровская молодежь», Гитлерюгенд. С детства готовят себе смену. Сволочи… Таких как Вилли остались единицы. Он — сын еврея. Семью его во время «Хрустальной ночи» убили. А Вилли сбежал и остался жив. Ну да ладно. Не об этом речь!

Ванька махнул рукой, негодуя сам на себя, что тратит драгоценное время на пустые разговоры.

— Соскучился я, Лёха, по вам. Вот и несет меня. Что там наш Скрипач?

— Все хорошо. Он на месте. Живем в одном доме. Адрес тебе скажу, запомнишь.

— Отлично. Значит так. Рация при мне. Эти сволочи активно отслеживают все новые сигналы. Но у меня теперь в долгу кое-какие чины. Знаешь, карточные долги и связи на стороне до добра никого не доводят. Поэтому я узнаю́ всякую интересную информацию достаточно быстро. Почти сразу. Где вычислили сигнал и так далее. Так вот… В Берлине работает группа особо сознательных товарищей. Фрицы уверены, что это именно организация. Их внимание сосредоточено на ее поисках. Так что насчёт связи я все сделаю ровненько.

Ванька замолчал, глядя на меня с ожиданием. Видимо, теперь моя очередь делиться какой-то информацией, но я вообще не понял какой. По моим предположениям инструкцию к дальнейшим действиям должен был доставить как раз Подкидыш, потому что ни у меня, ни у Бернеса ее нет.

— Ну? Командир, давай указания. — С нетерпением высказался Ванька.

— Не понял… Тебе никаких инструкций не передавали? — Спросил я, бестолково хлопая глазами. — Вообще-то был уверен, что они у тебя. Скрипач ни черта не знает тоже.

Мы оба замолчали, глядя друг на друга, а потом Ванька хмуро озвучил мысль, которая беспокоила в данный момент нас обоих:

— Таааак… Если инструкций нет ни у меня, ни у тебя, ни у Скрипача, то у кого они есть?

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Генрих Луитпольд Гиммлер, Рейхсфюрер СС, рейхсляйтер и одно из главных лиц Третьего Рейха, пребывал в состоянии ожидания и предвкушения. У него даже слегка, еле заметно подрагивал кончик носа, из-за чего очки постоянно съезжали вниз, отвлекая его от работы, которой, как всегда, было очень много.

И что совсем уж несвойственно Гиммлеру, он сегодня дважды посмотрел собеседнику в глаза. Обычно Генрих избегал зрительного контакта. Ему казалось отвратительным, когда люди пялятся друг на друга.

Правда, надо отдать должное, чувства свои рейхсфюрер СС умело сдерживал, не позволяя никому из окружения, даже самого близкого, заметить столь непривычные для него душевные порывы.

Конкретно в данный момент Гиммлер слушал доклад своего личного секретаря, но, честно говоря, мысли его витали очень далеко. Однако при этом вся информация, которую ему сейчас зачитывали, успевала уложиться в мозгу Генриха.

А дело было в том русском парне, о котором несколько недель назад рейхсфюреру сообщил оберштурмбаннфюрер Мюллер и который буквально день назад прибыл в Берлин. Наконец…

Именно на этого парня Генрих делал ставку в решении одной очень важной проблемы. Проблемы, которая, надо сказать, волновала Гиммлера сильно. Однако теперь… Теперь, наконец, выдалась возможность разобраться с врагом, притаившимся прямо под боком у фюрера. И поможет в этом как нельзя вовремя появившийся русский, сбежавший из-под крепкой руки НКВД.

Парень для уготовленной ему роли подходил идеально. Гиммлер даже не рассчитывал на столь удачный вариант. Этот Витцке прошел подготовку в секретной школе, он знает все, что должен знать разведчик, а значит справится с тем, что для него приготовил рейхсфюрер СС.

Кроме того у парня имелась личная причина служить Германии верой и правдой. Коммунисты убили его родителей. Конкретно — НКВД. Ничто так не сподвигает на активную деятельность, как желание мести. Гиммлер был уверен, Алексей Витцке именно тот, кто ему нужен.

Вообще, честно говоря, Генрих давно верил в собственную значимость, в то, что именно на нем лежит будущее благополучие Великой Германии. Именно так. С большой буквы — Великой. А потому трудился, не покладая рук, ног и даже головы.

Гиммлер знал, что его фантастическая работоспособность нравится фюреру, но очень нервирует подчиненных. Потому что им на фоне рейхсфюрера приходилось пахать ни чуть не меньше, а иногда гораздо больше.

А еще Генрих был «совой», и потому мог работать до четырёх утра. Отсыпался он обычно за несколько часов, с четырех до одиннадцати, после чего опять возвращался к работе. Ему хватало этого промежутка, чтоб восстановить свои силы. Как можно спать, если Германия нуждается в надёжном плече Гиммлера? Если в этом нуждается фюрер. И плевать, как на это смотрят другие. Отдыхать они хотят… Лоботрясы!

Бо́льшую половину разговоров с высшими чинами СС Генрих проводил глубокой ночью. Это даже было весело иногда. Гиммлер знал, что подобный рабочий график приводит их в ужас. Но в этом и суть, в этом и суть…

Особенного веселья добавлял тот факт, что к Гиммлеру людей доставляли на чёрных машинах, а потому они до самой последней минуты не знали, пришли их арестовывать, или просто рейхсфюрер хочет с ними поговорить. Вот такая забавная шарада.

Поэтому в кабинете рейхсфюрера все собеседники появлялись с бледными лицами, искусанными в тревоге губами и в состоянии паники, которую тщетно пытались скрыть, опасаясь, что волнение Гиммлер примет за признание вины. Черт его знает, в чем конкретно и какой вины, но кто будет потом в этом разбираться.

Хотя, скажем честно, не всегда подобные встречи носили чисто служебный характер. Да, есть такой грешок за рейхсфюрером.

Иногда Генриху становилось ужасно скучно и он позволял себе всякие вольности. Например, прошлой ночью он вызвал к себе Гейдриха, и предложил тому выпить пива с колбасками, после чего они отправились в ближайший «пивной зал», разбудили хозяина, а затем в ультимативной форме заставили себя обслуживать. Стоит отметить, за подобный вандализм хозяину заплатили сполна. Для Генриха этот момент был принципиальным. Да, строгий. Да, суровый. Но справедливый. Вот так он видел свою роль.

Именно ради светлого будущего, в которое страна войдет под руководством Адольфа Гитлера, Генрих трудился денно и нощно. Он создал настолько обширную сеть контактов, агентов и просто подручных, что иной раз восхищался сам собой.

Вот так! А помнится, много лет назад, когда НСДАП насчитывала всего лишь около тридцати человек, его, Генриха, назначили правой рукой будущего фюрера только из-за наличия транспортного средства. Да-да! Мотоцикл. Вот, что сыграло решающую роль в повышении Гиммлера. Он просто мог оперативно перемещаться с места на место, оповещая местных о прибытии Гитлера.

Однако теперь Адольф знает, что не прогадал, обратив внимание на простого парня из Мюнхена. Надежность Гиммлера проверена неоднократно. Проверена поступками и действиями, а не пустым словоблудием, как, например, делает тот же Геббельс.

— Простите, что-то не так? — Секретарь споткнулся на полуслове и с испугом посмотрел на рейхсфюрера.

Видимо, те чувства, которые Гиммлер испытывал к министру пропаганды, отразились на его лице. Да, Генрих сильно, просто до зубовного скрежета не любил Геббельса и совершенно не скрывал этого.

— Нет. Все хорошо. Продолжай. — Кивнул секретарю Гиммлер, продолжая размышлять о своем.

Сколько бы не кричал Геббельс о своей значимости, сколько не пытался стать первым и главным, все равно ему отведена роль шута. Да, полезного, но шута. А вот сам Генрих — это другое. Это — дело.

Ведь именно Гиммлеру фюрер доверил контролировать ситуацию с «Ночью длинных ножей». Фюрер знал, несмотря на то, что когда-то давно Гиммлер восхищался Рёмом, что именно по его совету пошёл в НСДПА, когда встанет выбор, Генрих сделает все правильно. Время Рёма ушло, а фюрер, он приведёт Германию к мировому господству. Рём угрожал налаженной системе своим существованием. Он на полном серьезе планировал совершить переворот. Это Гиммлер знал доподлинно. Просто фюрер сработал на опережение. Не случись «Ночь длинных ножей», Германию ждала бы сильная встряска.

Как ни крути, но коричневорубашечники были на тот момент силой, с которой не возможно не считаться. Кроме того, они рьяно верили в Рёма, а Рём верил в себя. Так что, да. Решение, принятое Гитлером, было верным. Нельзя допустить разброда и шатания в верхах. Вот за этим равновесием Гиммлер и следил особо пристально. Сохранял его.

За годы своей работы Генрих включил в свою сеть более тысячи человек — партийных функционеров, политиков, военных, предпринимателей. Все эти люди помогали Гиммлеру реализовывать его планы, воплощать его задумки. Иногда на один день у него было запланировано по девятнадцать встреч. Но Генрих от этой суеты получал истинное наслаждение.

Правда, ни один из винтиков налаженной машины до конца не понимал, что конкретно делает Гиммлер. Они искренне считали, будто тот действует лишь ради интересов страны. Следит, контролирует, сохраняет.

Нет, если в общем, то, конечно, да. Однако были у рейхсфюрера и свои мечты. Он твёрдо верил в превосходство нордической расы. Себя Генрих обозначил тем, кто сможет уничтожить скверну, губительную для нации — всех этих «недонемцев», заполонивших страну.

Иногда, глядя в зеркало, Гиммлер задумывался, а почему он, тот, кто занялся важным делом, выглядит, мягко говоря, совсем не так, как должен выглядеть настоящий ариец. Ирония судьбы? Но тут же рейхсфюрер гнал эти крамольные мысли. Не важно, что его внешность вообще не соответствует обозначенным им же самим пунктам. Важен итог, к которому Германия придёт с помощью Гиммлера. А уж он постарается навести порядок.

Мысль о рассовом превосходстве арийской нации возникла и укоренилась в сознании Гиммлера давно. Он начал свой нелегкий путь с самого главного, с формирования инструмента, который станет скальпелем «хирурга». Скальпель вырежет эту раковую опухоль — евреев, коммунистов и черт еще знает кого. В далёком 1927 году Гиммлер изложил Гитлеру свою идею превратить СС в лояльное, мощное, расово чистое элитное боевое подразделение. Конечно же, фюрер поддержал Генриха.

Почему именно СС? Да потому что в данном случае нужно действовать жёстко. Нужно резать, рубить, кромсать. Строгие требования гарантировали, что все члены будут принадлежать к арийской «расе господ». Желающие присоединиться к СС должны были обладать «нордическими качествами». Гиммлера видео себя в роли садовника. Да. Именно так. Садовник, который стемится воспроизвести старый добрый сорт, подвергшийся смешению и порче. А каким должен быть первый шаг? Верно! Необходимо начать с принципов селекции растений и затем довольно прямолинейно отсеивать людей, которых нельзя использовать для укрепления СС.

В общем, миссия Гиммлера была чрезвычайно важной и стояла для него на первом месте. Но сейчас среди тех, кто находился в рядах ведомства, либо в СС, либо непосредственно в Гестапо, завелся предатель. А что еще хуже, это мог быть даже не один человек.

Гиммлер нутром чуял, даже без некоторых донесений, поступавших от проверенных людей, где-то рядом шуршит крыса. Или крысы. Их нужно обнаружить и уничтожить. Как можно спокойно заниматься выведением чистой рассы, если все время приходится отвлекаться на вопросы не менее важные, однако уступающие в своей значимости.

И вот именно после сообщения Мюллера о чудаковатом русском, который, к тому же спас оберштурмбаннфюреру жизнь, Гиммлер понял, появился шанс вычислить врагов, притаившихся в его ведомстве. Соответственно, появления парня в Берлине Генрих ждал с нетерпением и немного нервничал. Это было приятно волнение. Это было предвкушение собственной победы.

Однако Гиммлер старался держать себя в руках. Уже сегодня запустится машина, которая соберет весь мусор. Нужно только спокойно подождать.

Поэтому, несмотря на свое состояние, сегодняшний день он провел в обычном режиме. Встал в десять часов утра, затем примерно полчаса завтракал. Генрих привык с детства тщательно пережёвывать пищу. Этот процесс в понятии гаутляйтера был важным и не терпел суеты.

Вообще, конечно, мало кто знал, даже самые близкие, что Генриху такое поведение вбили с раннего детства. Вбили в буквальном смысле слова. Гиммлера жестоко избивали в детстве. Отец Генриха был крайне суровым человеком. Однажды, в возрасте четырех лет, он избил Генриха до полусмерти за непослушание. Будущий рейхсфюрер после такого «урока» болел две недели. Да, он был еще слишком мал, но хорошо запомнил то ощущение страха. А вдруг это — конец. Вдруг ему не выкарабкаться.

Сейчас, будучи взрослым человеком, одним из первых лиц Рейха, пожалуй Гиммлер был благодарен отцу за то суровое воспитание. Может, именно благодаря жесткой руке родителя Генрих стал тем, кем сейчас является.

После завтрака к рейхсфюреру обычно приходил шведский массажист. Но сегодня Генрих счел это лишней тратой времени. Он сразу вызвал личного секретаря Рудольф Брандта с коротким докладом о текущем положении дел по всем направлениям. Внутри Гиммлера кипела энергия, она требовала выхода. А значит, никаких послаблений даже для себя. Массаж можно перенести и на завтра. Сейчас нужно обращать внимание на каждую мельчайшую деталь.

Мюллер уже должен передать инструкции для русского. Чтоб максимально засекретить связь Витцке с Гестапо, оберштурмбаннфюрер использовал человека, максимально далёкого от службы. Это была Ольга Чехова.

Гиммлер прекрасно знал, что актира не горит желанием сотрудничать. Более того, она говорила ему это лично. Да, с улыбкой и кокетливым взглядом. Но Генрих прекрасно видел, что скрывается за этой маской красивой, милой женщины. Чехова имеет стальной стержень внутри. Потому и не гнётся. На открытый конфликт не идёт, благосклонностью фюрера не козыряет, однако упорно стоит на своем, желая оставаться нейтральной.

Ох уж эти русские… Есть в них что-то непонятное, что-то сложно определимое. Какая-то странная… Гиммлер задумался, пытаясь подобрать слово. Какая-то странная упёртость. Так, наверное. Если не хотят, с места не сдвинешь. Но когда поставят себе цель, несутся к ней, как разъяренный бык. Самое смешное, был в жизни Гиммлера период, когда он мог оказаться на родине Чеховой. Да…

Одно время рейхсфюрер СС разводил кур. Он, кстати, этого факта не скрывал и наоборот гордился. Гиммлер вообще старался в своём поведении придерживаться некой «деревенской» линии. Нарочито показывал простоту, свойственную провинциалам. Мог чавкать за столом, громко разговаривать или вообще исполнить что-то примитивное.

Так вот, в начале 20-х он убедил свою жену уволиться, и переехал на ферму, где завел около пятьдесят несушек. По прошествии времени поголовье кур Гиммлера возросло до трехста, однако, в итоге он прогорел. И вот тогда у него появилась идея, а не переехать ли в СССР.

Ему показалась заманчивой идея работать агрономом при академии Тимирязева. Более того, он даже провел в СССР две недели, однако не смог добиться своего. Вот конкретно данный факт Гиммлер скрывал. Об этих двух неделях, проведенных в Союзе, знала только его супруга.

И да, русские его поражали. Пусть Гиммлер находился среди них всего пару недель, но этого времени хватило, чтоб понять, их проще убить, чем направить в сторону, куда они идти не хотят.

Тем не менее, Чехова согласилась помочь. Мюллер считает, что причиной ее покладистость стал личный интерес к Витцке. Проще говоря, она им банально увлеклась.

Гиммлер усмехнулся и покачал головой. Судя по отчету оберштурмбаннфюрера парень совсем молод. Ему не так давно исполнилось восемнадцать. Ох уж эти женщины… Все им хочется удержать свою ускользающую молодость.

Хорошо, что сам Гиммлер немец и жена его тоже немка. Никаких сюрпризов от нее можно не ждать. Да, она не красавица. Иногда Генрих смотрел на нее и ему хотелось отойти в сторону. Но отношения с Маргарет у рейхсфюрера были хорошие. Уважение, взаимопонимание, поддержка. Маргарет знала, как должна вести себя настоящая немецкая супруга, поэтому брак их был надёжным и крепким.

При этом у Гиммлера, само собой, имелась любовница, которую он часто навещал. Эти поездки в свой служебный дневник он вносил как «инспекции».

Просто Гиммлер был невыносимым педантом. Настолько, что отмечал в дневнике почти каждое свое действие. Он был столь аккуратен, что все его карандаши всегда были одной длины, а вы бумага лежала на столе идеальными стопками.

— Простите… Вы ничего не скажете?

Генрих еле заметно тряхнул головой, выныривая из своих размышлений. Секретарь стоял столбом, сжимая в руке бумаги, и смотрел на рейхсфюрера испуганным взглядом. Видимо, Брандт все же решил, что причина задумчивого состояния руководителя в его плохо подготовленном докладе.

Судя по всему, секретарь уже закончил отчет, а Гиммлер этого не заметил. Теперь бедолага нервничал и ждал разноса от рейхсфюрера.

— Да, я все понял. Ты — молодец. Впрочем, как всегда. — Гиммлер сухо улыбнулся, а затем посмотрел Брандту прямо в глаза. Это был уже третий раз за сегодня.

Секретарь вздрогнул, а потом машинально сделал маленький шажок назад. Генрих мысленно усмехнулся, наблюдая столь ярко выраженный страх.

— Свободен. И да… — Рейхсфюрер посмотрел задумчиво в окно, соображая, как лучше поступить. Заехать сначала к любовнице, чтоб выплеснуть бурлившее внутри напряжение, или сразу встретиться с Мюллером. — Вели подать машину. У меня много важных дел.

Глава 13

Я снова возвращаюсь к старым секретам

— Ты что, совсем обнаглел? — Вызверился Эско Риекки, как только увидел меня, идущего в его сторону.

Испортил настроение, сволочь. Оно было после встречи с Подкидышем где-то на уровне небес. А этот гадский финн начал сразу размахивать руками, сверкать глазами и вообще всячески демонстрировать некие претензии на гнев.

Я даже не успел еще подойти ближе, а он уже кинулся мне навстречу, пыхтя как паровоз. Физиономия начальника сыскной полиции Финляндии раскраснелась и выглядела так, будто кое-кого сейчас хватит удар. В принципе, я не против такого развития событий, но вокруг слишком много свидетелей. Кто-нибудь да спасет Эско. А значит, толку от удара не будет. Одна суета, и все. В общем, пусть живёт, черт с ним. По крайней мере, пока.

— Я тебя жду тут уже битых полчаса сверх положенного! Договаривались же! Какого черта? — Эско схватил меня за локоть и потащил в сторону менее людной улицы, хотя внимание прохожих мы один черт привлекали.

Риекки пытался не кричать, сдерживал себя. Однако это не делало нас невидимками. Наоборот. У Эско сквозь сцепленные зубы по итогу выходило злобное шипение, которое превращало его в финский вариант Доктора Зло. Такой же лысый, такой же неприятный. Он снял шляпу, наверное, от нервов, и вертел ее в руках, а потому его лысина отсвечивала солнечными бликами, слегка меня раздражая. Хотя, чего уж скрывать, в Эско Риекки меня раздражает не только его лысая голова, меня раздражает он сам.

Конкретно в данную минуту начальник сыскной полиции Финляндии тащил мою скромную, но изрядно уставшую после беготни, персону в неизвестную сторону, явно подальше от центральных улиц. Не знаю, с какой целью. Судя по сверкающим глазам и зубовному скрежету, не иначе, как финн собирался убить, прикопать, а потом сплясать кадриль на могилке ненавистного русского.

— Ну извините. — Я развёл руками в стороны, — Задержался не по своей вине. Вышел от Ольги Константиновны вовремя, а тут — какой-то пацан выхватил сценарий и бросился бежать. Наверное, ошибочно решил, что это — важные документы. Хотя, на кой они ему черт, я не понял. Может, кулёчки для семечек крутить, а может, думал вернуть за вознаграждение. В любом случае, пришлось побегать, чтоб вернуть украденное. А это, знаете, вообще не входило в мои планы. Временной запас для гонок по берлинским улицам не учитывал.

Я специально рассказал финну все, как было на самом деле. Вернее, почти все. За мной могли следить и ситуацию с мальчишкой видеть. Совру или промолчу, вызову подозрение. Чисто теоретически, пока гонялся за пацаном, хвоста не видел. Но это — в процессе побега. А вот начало гонки вполне могли лицезреть люди, например, того же Мюллера.

Не стоит недооценивать оберштурмбаннфюрера. Это будет очень большой ошибкой. Фриц хитёр, изворотлив и отлично соображает головой. По крайней мере, я бы на его месте столь необычного товарища, как сбежавший из СССР разведчик, без присмотра точно не оставил. Уверен, оберштурмбаннфюрер думает приблизительно в таком же направлении.

Конечно о том, куда именно меня привел мальчишка, я не собирался говорить ни слова. Уж тем более начальнику сыскной полиции Финляндии. Эта информация точно никому не известна. Подкидыш заверил что о месте где мы встречались, мало кто вообще подумает, даже если хвост изначально был. А проследовать за мной и воришкой до финальной точки было просто невозможно. Мы петляли по городу, как заяц и лиса, старательно дурящие друг друга.

— Какой сценарий? — Тут же сделал «стойку» Риекки. — Что за сценарий? Откуда?

— Да вот. — Я показал финну папку с бумагами. — Ольга Константиновна дала, чтоб подготовился к пробам. Все, как и задумано. Завтра я иду с ней на мероприятие в Министерство пропаганды. Там буду заводить нужные знакомства. Пробы, так понимаю, тоже не за горами.

— И что в этом сценарии? — Начальник сыскной полиции вытянул шею, пытаясь рассмотреть содержимое папки.

Естественно, он, как и я, сопоставил факты и пришел к выводу, что в бумагах должно быть что-то особое. У него даже нос начал дергаться, будто финн принюхивается к документам в моих руках.

— Ну вообще-то, думал, вы лучше знаете. Я так понял, инструкции как раз в сценарии прописаны. А посмотреть и убедиться, если что, возможности не было. Говорю же, воришка принял эти бумаги за что-то важное и едва их не украл. Вернее, сначала украл. Мне пришлось за ним побегать. Шустрый малый. Когда он понял, что я не отстану, бросил их возле какого-то забора. Наверное, побоялся наказания. Я ведь его почти догнал.

— Хм… — Эско Риекки остановился сам, затем дернул мою руку, вынуждая остановиться меня, и с подозрением уставился в мое лицо. — В Берлине такие случаи — большая редкость. Немцы знатно почистили город от всякой швали. Зачем какому-то мальчишке воровать у тебя бумаги?

— Слушайте, вот вы чего пристали, а? Если бы я у кого-нибудь что-нибудь украл, то мог бы ответить на вопрос, зачем мне это. А за мальчишку, уж извините, сказать нечего. Откуда мне знать, что у него было в голове в этот момент? Может, человеку по большому приспичило, а вариантов чем подтереться, кроме моего сценария, вообще не было.

Я начал заводиться и вовсе даже не показательно. Это была искренняя, настоящая реакция.

Финн иногда бывает таким прозорливым, таким хитрым, что вполне оправдывает свое положение в сыскной полиции. А иногда — прибить хочется его за вот такие тупые вопросы. Если бы воришка не был пацаном Подкидыша, если бы он реально оказался малолетним преступником, каким образом я бы определил, зачем левому босяку бумаги, переданные мне из Гестапо. Тем более, сказать откровенно, не будь мальчишка посыльным Ивана, хрен бы я его догнал в незнакомом городе.

— Да ладно, ладно… Не кипятись. — Эско Риекки расслабился, хлопнул меня по плечу, а затем снова пошел вперед. — Просто интересуюсь. А насчёт того, что мне известно о содержимом твоего сценария… Нет. Господин оберштурмбаннфюрер не отчитывается передо мной.

Последняя фраза у Эско вышла какой-то грустной и даже обидчивой. Судя по всему, факт недоверия со стороны Мюллера его сильно расстраивал.

— Идем, идем! Не отставай! — Поторопил меня Эско. Сам он шел достаточно целенаправленно и стремительно. А значит, у нас есть конкретная цель.– Пока ты тут ерундой занимался, я кое-что выяснил относительно нашего дела. Нужно попасть на улицу Вильгельмштрассе, к дому под номером семь. И поверь, нужно не мне, а в первую очередь тебе. Хотя я, скрывать не буду, весьма в этом заинтересован.

Сначала, честно говоря, не понял, о чем он говорит. Почему именно мне нужна эта Вильгельмштрассе, если я вообще подобное название слышу впервые. Риекки, заметив удивление на моем лице, многозначительно поиграл бровями и закатил глаза, мол, что ты, Алексей, не сообразишь никак.

Физиономия у него при этом стала крайне довольная. Даже масленная. Вот тогда до меня дошло. Пожалуй, испытывать столь позитивные эмоции в моем обществе финн может лишь в одном случае. Он намекает на драгоценности. И да, новость действительно отличная, если начальник сыскной полиции ухитрился всего лишь за сутки добыть какую-то важную информацию. Потому что, где драгоценности, там и архив. Он мне гораздо интереснее, чем камешки.

Я дневник деда просматривал едва ли не каждый день. Вертел его в разные стороны, пытался читать между строк, только что не облизывал и не нюхал. Хотя, конечно, ожидать настолько глубокой конспирации от ребенка, наверное, не стоит. В любом случае найти что-то особое так и не смог. Единственной реальной подсказкой оставался рисунок, сделанный настоящим Алешей по памяти после посещения банка.

Но и на рисунке ничего фантастического не было. Комната, часы, двое мужчин. Один — за столом, второй — перед ним. Все. Какая-то дурацкая головоломка без смысла.

Значки, которые добавил к рисунку Сергей Витцке — вот пожалуй, на что нужно обратить внимание в первую очередь. И мне, честно говоря, было даже интересно, почему чекисты не вняли моим словам про Судоплатова. Вернее, Шипко как раз внял. Он проникся рассказом и обсудил его с начальством. Причём, так понимаю, начальство было самым высоким.

Однако, встреча с Судоплатовым все же не состоялась. Да, Панасыч приводил какие-то невразумительные доводы, но я сделал свое предположение на этот счет, и уверен, оно верное.

Судя по всему, разведчик, в чьей помощи я нуждался, конкретно в этот момент еще находился в опале.

Шипко не рассказывал ничего о событиях, происходивших вокруг внешней разведки, но я и без его рассказов в курсе, что вождь народов перед войной отличался крайней степенью недоверия. Видимо, мою встречу с Судоплатовым он счел опасной.

Иосифу Виссарионовичу сейчас почти везде и почти во всех мерещатся враги. Переубедить его достаточно сложно. Уверен, именно по этой причине мне было велено разбираться и с дневником, и с подсказками отца самостоятельно. Хотя Судоплатов мог сильно помочь в этой нелегкой задаче.

— Я нашел управляющего, господина Ганса Дельбрука. В то время, когда твой отец находился в Берлине, именно он вел дела в банке. — Выдал Риекки с радостным выражением лица.

Финн снова остановился посреди дороги, чтоб увидеть мою реакцию. Реакция была, но слегка не та, на которую рассчитывал Эско. Я опять начал раздражаться из-за его бестолкового желания играть в загадки.

И потом, если мы через каждые два метра будет изображать из себя верстовые столбы, то никуда сегодня точно не дойдём. А мне как бы надо дойти. Хотя бы к дому фрау Марты.

— Так… И? Управляющий. Прекрасно. Что нам с этого может выпасть, господин Риекки? Давайте ближе к делу.

Я вопросительно поднял брови, намекая финну, что пока не вижу в данной информации ничего особо полезного. Или он думает, будто управляющий банка наверняка знает, где искать камешки? Уверен, отец в момент, когда прятал документы и драгоценности, свидетелей не приглашал.

— Алексей… — Риекки закатил глаза, намекая на мою плохую сообразительность. — Сейчас этот человек уже отошел от дел. Наслаждается, так сказать, заслуженным отдыхом. Но думаю, есть смысл с ним поговорить. Хотя бы выяснить, может ему известны некоторые подробности.

— Слушайте, я не сомневаюсь, что некоторые подробности ему действительно известны. Ну, если он не страдает старческим маразмом и до сих пор пребывает в трезвом уме, конечно. Однако, очень сомневаюсь, что этот глубокоуважаемый господин захочет ими с нами делиться. — Осторожно уточнил я.

Осторожно, потому что финна буквально распирало от счастья и он, похоже, думать рационально сейчас не хотел. А я лично для столь бурной радости пока не видел причин.

Уверен, хозяева банка постарались обезопасить своих клиентов молчанием сотрудников, которые вышли на пенсию. Или куда там вышел именно этот управляющий. Иначе, что это за банк, если его бывшие служащие налево-направо начнут делиться секретными сведениями.

— Нам — нет. Но вот тебе… — Финн снова многозначительно округлил глаза, поцокал языком, покачал головой, а потом, наконец, перестав изображать из себя клоуна, двинулся вперёд. — По крайней мере, можно попробовать. Если явится сын, скорбящий о родителях, которые пали под натиском несправедливости, это немного меняет ситуацию. Конечно, всю подноготную той встречи и вопросов, касающихся твоего отца, он не скажет. Об этом несомненно позаботились его бывшие работодатели. К тому же, насколько мне известно, с руководством он связан далекими семейными узами. Однако, чуть-чуть информации тут, чуть-чуть информации там, и глядишь наберется достаточное количество подсказок.

Я молча топал за Эско Риекки и пытался размышлять логично. Ключевое слово — пытался, потому что делать это галопом по европам очень неудобно. К тому же, я еще не отошел от встречи с Подкидышем.

Когда мы с Ванькой расстались, я активно представлял, как расскажу новости Бернесу. А еще пытался сообразить, кто же, черт побери, наш связной? У кого находятся инструкции?

В принципе, мне и без них неплохо живется. Вон, пока еще с немецкими конспиративными данными не разобрался. Работы невпроворот.

Меня настораживало другое. Сам факт наличия еще одного действующего лица и то, что нам это лицо неизвестно. Ни мне, ни Марку, ни Ивану.

Очень сильно, просто до ужаса не люблю сюрпризы. Особенно в этой жизни, где мне пришлось занять место деда. Потому что любые сюрпризы, как правило, выливаются в хреновые последствия.

Честно говоря, пока шёл на встречу с Риекки, даже мелькнула шальная мысль, не в лице ли Клячина шутники-чекисты отправили нам того, кто передаст информацию. Однако тут же данную мысль отмел по причине ее абсурдности.

Будь это так, дядя Коля вел бы себя иначе. Думаю, он вряд ли стал бы мне впаривать тогда ту историю про лес и тяжёлые месяцы игры в прятки, когда Клячину якобы пришлось залечь на дно, чтоб скрыться от бывших коллег. В общем, нет. Клячин быть связным не может.

Погрузившись в свои размышления, я слушал Эско Риекки в полуха, поэтому не сразу понял, что он замолчал. Когда сообразил и остановился, было уже поздно.

Не совсем конечно, не буквально. Не в том смысле, что финн на ходу вдруг отдал концы, хотя повторюсь, меня подобный поворот вполне устроил бы. Просто когда понял, что никто больше не трындит мне в ухо, когда поднял голову, оторвавшись от своих ботинок, а я на ходу пялился именно на них, оказалось что рядом со мной нет никого.

Я оглянулся назад. Начальник сыскной полиции стоял возле чугунной решетки, тянувшейся вдоль домов, и пялился куда-то вдаль. Не вперёд, хотя это было бы логично, а налево, на противоположную улицу.

Я проследил за его взглядом и сразу все понял. Через дорогу, нам навстречу, но только по противоположной стороне, шла мадам Жульет.

Выглядела «француженка» как всегда восхитительно. Легкое пальто фиалкового цвета сидело идеально, по фигуре и фантастически шло к ее блондинтстому типажу. Ботильоны на высоком каблуке задорно цокали по тротуару, привлекая внимание проходящих мимо мужчин.

Впрочем и без этого не заметить мадам Жульет было сложно. Она выделялась среди скучных немецких женщин (и да, они реально скучные, даже внешне) как экзотическая птичка внезапно оказавшаяся в голубятне.

— Ну что ты будешь делать… — Протянул я вслух с усмешкой.

Факт увлечённости Эско хозяйкой борделя меня не удивил. Это наоборот вполне даже ожидаемо. Просто начальник сыскной полиции смотрелся очень нелепо, застыв истуканом посреди берлинской улицы, с открытым ртом и грустным щенячьим взглядом.

— О! Господин Риекки! — Выкрикнул вдруг мадам Жульет, а потом вообще подхватила своего ужасного пса на руки, ( пес, конечно же был с ней, бежал следом за хозяйкой на поводке) и рванула черед дорогу прямиком к финну.

Тот, не иначе как с испугу и от неожиданности, тоже рванул, но в обратную от «француженки» сторону.

В общем, в течение нескольких секунд я наблюдал классическую сцену из старой комедии. Впереди быстрым шагом мчался Эско Риекки, который вдруг в одну секунду «оглох» и «ослеп», за ним не менее шустро семенила мадам Жульет. Хозяйка борделя активно размахивала рукой и звала финна по имени.

— Бегом, бегом, бегом… — Громким шепотом выдал Эско, поравнявшись со мной.

Вид у него был настолько несчастный и одновременно испуганный, что мне даже стало его искренне жаль. Но…

В отличие от господина Риекки я знаю, кем на самом деле является эта «француженка». И если она «случайно» оказалась там же, где мы с Эско, если громко и демонстративно обнаружила себя, значит, в этом есть необходимость.

Поэтому я сделал то, чего начальник сыскной полиции от меня не ожидал. Я резко схватил его за руку, а потом одним движением развернул в обратную сторону. По инерции, разогнавшись, Эско продолжал двигаться, но уже не вперед, а просто сделав круг на месте.

— Мадам Жульет! — Радостно крикнул я приближающейся блондинке. — Вот это встреча! Вот это радость!

Финн рядом со мной жалобно пискнул, тяжело вздохнул, а потом еле слышно выдал:

— Когда-нибудь я убью тебя, Алексей, за твои выкрутасы.

— Когда-нибудь — возможно. Но только не сейчас. — Так же тихо ответил я Эско, затем, крепче ухватив его руку, чтоб он не смылся, шагнул на встречу мадам Жульет.

Глава 14

Я чувствую себя полным дураком

— Ну что же вы, господин Рикки, я кричу-кричу, машу́-машу́, половину Берлина взбудоражила. Люди оглядываются. Неприлично даже, честное слово. А в ответ — ничего. Бежала за вами, чуть ноги не переломала. Разве вам не жаль моих прекрасных ног? Я всегда считала, что вы — mon prince. И вдруг столь явное пренебрежение. Ох вы и шалунишка!

«Француженка» заливисто рассмеявшись, шлёпнула Эско пальчиками по руке. Потом, вспомнив, что финн стоит, как бы не один, что кроме него есть еще кто-то, перевела взгляд на меня:

— Здравствуйте, Алексей.

Она отметила мое присутствие быстрым кивком и равнодушным тоном, будто мы с ней знакомы, но очень шапошно. В принципе, могла бы вообще не напрягаться. Я бы уж точно пережил, а полковник тем более. Он смотрел на блондинку влюблённым взглядом подростка в пубертатном периоде и ему совершенно было плевать на меня.

А вот в Эско мадам Жульет вцепилась, как тренированный бультерьер. Буквально. Да еще вдруг обозвала его «мой принц», чему я несказанно удивился. В моем представлении, как впрочем, в представлении любого адекватного человека, принцы не являются обладателями столь выдающихся лысин да и по возрасту значительно моложе. Про личные качества я вообще молчу. Хотя… Если вспомнить одного принца из будущего… Маменька так долго не желала ему отдавать власть, что он, бедолага, не только состарился, но и имел все шансы двинуть кони вперёд нее.

Судя по кустистым бровям Эско, уехавшим куда-то в район лба, он мыслил приблизительно так же. Имею в виду, сильно усомнился, ему ли предназначались слова блондинки. Хотя при этом щеки полковника вспыхнули маковым цветом, глаза подозрительно заблестели, грудь немного выпятилась вперед. Вот что лесть животворящая делает. Особенно если эта лесть звучит из уст красивой женщины.

От прыти «француженки» обалдели не только я и начальник сыскной полиции Финляндии, но и мопс, которого блондинка небрежно держала под мышкой, словно он не собака, а какой-то зонтик. Пёс начала посмотрел на лысого финна, потом задрал морду и с удивлением уставился на хозяйку. Мол, мать, ты ври да не завирайся. Куда такие страсти-то?

— Да я… Просто… Не слышал…Не ожидал… Мадам Жульет, вы тут…

Господин полковник мялся, краснел, бледнел и слегка заикался. Видеть его в роли влюблённого мальчика было, конечно, смешно, но я тщательно держал «лицо», сохраняя серьезное выражение. Зато "француженка пошла в разнос окончательно.

— Какая прелесть! — Она всплеснула свободной рукой, отчего ее мопс нервно вздрогнул и отчаянно вытаращил глаза еще больше, — Мы встретились в Берлине! Кто бы мог подумать! Но я так рада, так рада! Позвольте узнать, что вы делаете в Германии, господин Риекки?

Блондинка как-то незаметно сбоку обошла финна, пытающегося спрятаться за моей спиной, ухватила его за локоть и тихонечко, маленькими шажочками, двинулась вперед. Естественно, вместе с полковником. Причем не в ту сторону, куда мы с ним планировали пойти.

Риекки этого даже не заметил. Он выглядел и вел себя как завороженный. Очарованный странник, блин. Эско моргал глазами, напоминая сонного филина, продолжал заикаться, но все равно двигался вперед. Мне кажется, он вообще не понимал, что происходит.

Мадам Жульет буквально на долю секунды через плечо посмотрела на меня, и взгляд ее был красноречивее любых слов. Смысл этого взгляда приблизительно сводился к следующему:«Алёша, не тупи.» В следующее мгновение она уже снова щебетала полковнику в ухо, будто ничего только что не произошло.

Выходит, я был прав. «Француженка» нарисовалась на той же самой улице, по которой двигались я и Риекки, вовсе не случайно. Это — целенаправленная акция. Потому что в данную минуту она активно, очень активно отвлекала финна от моей персоны. Очень сомневаюсь, что берлинский воздух на полном серьезе способствовал зарождению внезапной любви.

Зачем ей это? Ну видимо, чтоб я мог смыться. Другого объяснения не вижу. Получается, мадам Жульет наверняка знает, мы с полковником шли по определённому делу в определенное место, и хочет, чтоб дальше я управился без него. Либо…

Нет, второго «либо» не существует. Блондинка реально взяла Риекки в оборот, использовав силу своего влияния на его мужское эго. Она без конца что-то щебетала ему в ухо, попутно продолжая увеличивать расстояние между нами. Кроме того, мадам Жульет прижималась к полковнику бедром и от этого факта, мне кажется, он окончательно впал в прострацию.

Я слегка замедлился, позволяя мадам Жульет увести финна вперёд. Остановился, посмотрел им вслед, а затем тихонько попятился в сторону, куда мы с Эско шли для встречи с бывшим управляющим банка. Риекки даже не оглянулся ни разу. Ну чистая овца, которую ведут на заклание.

И ведь приличный с виду мужик. Не в смысле человеческих качеств, тут конечно слово «приличный» мало подходит. Имею в виду, характер, ум, все дела. А поди ж ты, нарисовалась женщина, к которой он не равнодушен, и все, отключился мозг у полковника.

К счастью, мне известен адрес, где проживает управляющий банка. Риекки имел неосторожность произнести его вслух. Имя я тоже прекрасно помню — Ганс Дельбрук. Соответственно, необходимо лишь разыскать дом этого Ганса и самому наведаться к нему в гости. Есть ощущение, именно эту цель и преследовала блондинка.

Еще при нашей последней встрече в Хельсинки, когда шустрая дамочка отоварила по голове Куусари, я догадался, ее легкомысленное поведение, ее образ красотки, владеющей борделем — это маска. Весьма, кстати, удачная. И если «француженка» работает на чекистов, что в принципе уже очевидно, то на самом деле под столь специфическим образом скрывается натренированная, опасная и весьма подготовленная особа. Причем, подготовленная ко всему. В роли резидента, сотрудничающего с НКВД, одной красивой физиономией не обойдёшься.

Соответственно, мадам Жульет, скорее всего, следила за Эско. За мной — точно нет. Я бы ее вычислил. Наверное… По крайней мере будет очень обидно, если уровень мастерства блондинки выше моего. Хотя, уж в решительности ей точно не откажешь.

В принципе, это объясняет ее появление в Берлине. Я внезапно обрел спутника в лице финна, на которого, думаю, рассчёта не было. Впрочем, если честно, мне иногда кажется, Шипко — просто какой-то гений стратегии и планирования. Все случайности, которые со мной происходят с момента отъезда из школы, складываются в цепочку, ведущую в нужном направлении.

Но если фактор в лице Риекки все же не был учтен, значит хозяйке борделя могли приказать отправится следом за нашей парочкой, дабы периодически избавлять меня от дотошного, настырного, навязчивого начальника сыскной полиции.

Она просто не могла не отчитаться вышестоящему начальству о ситуации с Куусари. Тем более, если до того, как блондинка вмешалась в ход событий, ее роль сводилась лишь к наблюдению. А тут — в ночи приходится лупить всяких финских полковников, хоть и в отставке, по башке. Он ведь мог перенести столь неуважительное обхождение гораздо хуже. Двинуть кони, например. Поэтому Центр отправил дамочку в помощь. По принципу — проявила инициативу, милочка, давай, расхлёбывай.

По крайней мере в данное мгновение именно это она и делала — помогала. Развязала мне руки, забрав Эско.

Причём, самое смешное, что это было сделано легко, красиво и абсолютно фантастически. Полковник буквально впал в состояние прострации. Он шел рядом с француженкой, как привязанный. Она без конца что-то ему говорила, смеялась, жалась то бедром, то плечом, и не позволяла обернуться назад, чтоб проверить, где нахожусь я. Впрочем, не удивлюсь, если Рикки вообще обо мне, как и о вожделенных алмазах, забыл на фоне столь активных действий блондинки.

Все-таки не зря на уроках в школе нам неоднократно говорили об опасности связей с различными женщинами. Мол, все эти дамочки имеют сомнительные цели. Не успеешь оглянуться, и ты уже не разведчик, а дурачок, работающий на врага.

Я еще немного сдал назад, позволяя блондинке, повисшей на Эско Риекки, исчезнуть из поля моего зрения, потом выцепил из случайных прохожих мужчину с приятным, приветливым лицом, уточнил у него, где и как найти нужный адрес. Мужчина вежливо, «на пальцах» объяснил направление и я быстренько рванул к дому, где сейчас живет бывший управляющий.

Мне понадобилось около пятнадцати минут, чтоб разыскать нужный дом.

Здание оказалось пятиэтажным и чем-то отдаленно напоминало «сталинку», но в улучшенной конфигурации — высокие потолки, длинные лестничные пролёты, широкие деревянные перила. На каждой лестничной площадке располагались всего две квартиры. Двери выглядели дорого и добротно. Думаю, здесь точно не обычные заводские работяги живут.

Я нашел нужную квартиру, нажал звонок и мысленно принялся прокручивать в голове начало разговора.

Наверное, с порога сообщать незнакомому человеку, что мне нужна информация о событиях десятилетней давности — глупо. Он может сразу послать. Надо сначала хотя бы познакомиться. С другой стороны, зачем этому Гансу вообще вести беседы с левым человеком? Но и выдавать себя за кого-то другого тоже не вариант. Я же не просто о погоде поговорить явился. Мне нужно выяснить, помнит ли немец Сергея Витцке. И если помнит, то что конкретно может рассказать о тех манипуляциях, которые отец производил в банке.

Прошло около пары секунд и дверь медленно отворилась, явив на пороге мужчину, который выглядел лет на семьдесят, но при этом был достаточно бодр.

Этакий веселый пенсионер из тех, что любят гулять в парках, встречаться с друзьями для шахматной партии и по выходным со старушками на открытой площадке отжигать какой-нибудь «фокстрот».

Несмотря на солидный возраст, взгляд его был острым, а вид вполне импозантным. Симпатичная рубашка, идеально выглаженные брюки, жилет — такое чувство, что он не в домашней обстановке пребывает, а собрался в гости. Однако на ногах я заметил туфли, не предназначенные для улицы, значит выходить он никуда не собирается. Очень хорошо. Я рад, что мне не придется бежать за ним следом или повторно приходить в гости. Думаю, дважды фокус блондинки, исполненный с Риекки не сработает.

— О… Я думал, это Эльза… — Высказался хозяин квартиры и широко улыбнулся. — Она вроде бы обещалась провести сегодня время в моей компании.

Говорю же, подозрительно жизнерадостный тип. С ходу рассказывает незнакомому человеку о своих планах, да еще так резко. Боюсь представить, что за Эльзу он ждал и с какой целью.

— Ну я — точно не она. — Мне пришлось точно так же продемонстрировать все свои зубы, расплывшись в улыбке. Налаживаем коннект по законам Карнеги.– Скажите, ищу Ганса Дельбрука, верно мне дали адрес?

— Ганс Дельбрук, это — я. — Еще больше обрадовался дедуля. Ну не знаю… Возможно, человек любит, когда к нему приходят гости. — Будьте любезны.

Он сделал несколько шагов назад, освобождая проход. Видимо, это можно расценивать как приглашение.

Я без сомнений шагнул через порог. Очень прекрасно, что господин Дельбрук оказался столь коммуникабельным человеком. Даже не пришлось сочинять историю, придумывая причины, по которым меня могли пустить в дом.

— Идёмте, идёмте… — Махнул рукой дедуля, двигаясь вглубь квартиры.

Квартира, кстати, впечатляла. Я мимоходом заметил четыре двери и это только в гостиной. Кроме того имелся небольшой коридор, который вел, скорее всего, в кухню или столовую. Так вот как живут немецкие пенсионеры…

— Присаживайтесь, молодой человек. Не стесняйтесь. Ужасно приятно поговорить с кем-нибудь из современной молодежи. — Дельбрук указал мне на диван, предназначавшийся для гостей. — Я сейчас принесу чай и конфеты. Прекрасный швейцарский шоколад, чтоб вы понимали. Ничего не имею против немецкого, но уверяю вас, лучше швейцарского шоколада вы ничего не пробовали.

Я попытался урезонить бывшего управляющего и отказаться от столь радушного гостеприимства, которое больше напрягало, чем радовало, но старичок был непреклонен. Он даже начал сильно обижаться, о чем не переминул сообщить вслух. Такое чувство, будто, отказавшись от «прекрасного швейцарского шоколада», я плюну ему в душу и нанесу тяжёлую психологическую травму. Возможно, не просто так пожилых людей сравнивают с детьми. Есть что-то похожее.

Пришлось смириться, что чаепитие неизбежно и согласиться на чашечку горячего ароматного напитка. Насчёт аромата это меня тоже просветил Ганс. Он с таким восторгом описывал характеристики чая, будто речь идёт о божественной амброзии, собранной лично им.

Хотя, если честно, чая обдудолился еще у Чеховой. И я вас уверяю, слово «обдудолился» подходит как нельзя лучше. Я по-прежнему напоминал себе некий сосуд, в котором плещется жидкости больше, чем ее должно быть в человеческом теле. Даже гонки с мальчишкой Подкидыша не помогли.

Прямо повальная страсть к этому напитку наблюдается у жителей Берлина. Не Германия, а Китайский квартал какой-то.

— Хорошо. Давайте ваш прекрасный чай и не менее прекрасный шоколад. — Согласился я в итоге наших переговоров.

Дельбрук обрадовался, замахал руками и сразу испарился в районе того самого коридорчика. Я угодал. Там у него кухня.

Надо отдать должное, ждать мне пришлось недолго. Успел только оглядеться по сторонам, оценить интерьер, который выглядел вполне достойно, а хозяин квартиры уже вернулся с подносом. Будто он готовился к приходу гостей. Хотя, старик ведь сказал, что ждал Эльзу. Надеюсь, я своим внезапным появлением не лишил человека шанса на личную жизнь.

— Пожалуйста, угощайтесь. Вот — конфетки. Угощайтесь, не скромничайте. Скромность, конечно, похвальное качество для молодых людей, но только не в тот момент, когда вам предлагают настоящий шоколад. Да. И чай… Это великолепный сорт. Мне привез его товарищ из Индии. Он часто ездит туда по делам. Листочек к листочку. — Бубнил Ганс без перерыва, продолжая при этом улыбаться и заглядывать мне в глаза. — Как вас зовут, кстати?

Текст лился сплошным потоком, поэтому я не сразу осознал последний вопрос. Понял, что хозяин квартиры соизволил поинтересоваться моим именем, только по его взгляду и затянувшейся паузе, которая за этим последовала.

— А… Да. Извините, что не представился сразу. Алексей. Алексей Витцке.

Стоило мне произнести фамилию, как улыбку с лица бодрого дедули в один момент смыло. Не в том смысле, что с фамилией что-то не так. Он просто ее узнал. Имею в виду, фамилию.

— Витцке… Вы русский? Ах, да. Ну зачем я спрашиваю. Конечно, русский. Просто ваш язык настолько идеален, я ни на секунду не усомнился, что вы — немец. Витцке…Позвольте узнать, а Сергей Витцке, он вам кто? Или это просто совпадение?

Дельбрук высказался, налил чаю, подвинул красивую фарфоровую чашку ко мне поближе и снова подсунул конфеты. Очевидно, если я не съем хотя бы парочку, он не успокоится. Учитывая мою цель, что я пришёл за информацией, разумно порадовать человека. Поэтому я взял шоколадное лакомство и сунул его в рот. Судя по горчинке, которая сразу ощущалась на языке, конфеты были с коньяком или чем-то таким.

— Он нам отец. — Ответил я Гансу, прожевав шоколад. — А мы ему, соответственно, сын. Позвольте и мне узнать. Вы помните отца? Моя фамилия сразу вызвала у вас ряд вопросов, осмелюсь предположить, ответ будет положительный?

— Конечно. — Дельбрук несколько раз кивнул головой. — Конечно помню Сергея. Вы не смотрите, молодой человек, что я выгляжу слабым стариком. Мой ум еще при мне и он не утратил своей остроты.

Я конечно мог бы сказать, насчёт «слабого старика» много чего. Например, что слабостью в поведении Ганса и не пахнет. Наоборот. Он очень даже резвый тип. Но скромно промолчал, позволив себе только лёгкую улыбку.

Дельбрук устроился ровно напротив меня, в кресле. Нас разделал только небольшой столик на изогнутых ножках, на котором стояли чашки с чаем и лежала коробка с конфетами. Соответственно, мы смотрели друг другу в глаза, не имея возможности отвернуться.

— Ваш отец, молодой человек, был весьма интересной личностью. Вот, что скажу. Начитанный, умный, безгранично образованный. Каждая наша встреча, как и каждая беседа, приносили мне огромное удовольствие. Я мог разговаривать с ним часами. Без ложной скромности скажу, Сергей тоже испытывал ко мне симпатию. И дело не только в сотрудничестве.

Немец замолчал, задумавшись. Мне показалось, он собирается погрузиться в воспоминания о беседах с отцом. Это, конечно, очень мило, но в данный момент меня волновали конкретные вещи.

— Вы работали в банке. — Вставил я, пользуясь паузой, пока Ганс подался вперёд, добавляя в мою чашку чай из заварника. Такими темпами я просто-напросто лопну.

Моя фраза звучала не как вопрос, а как утверждение. Я решил, лучше сразу дать понять бывшему управляющему, что мне данный факт известен. Сократим время, потраченное на отвлечённые темы. К тому же, мадам Жульет не сможет удерживать Эско Риекки под своим чарами вечно. Финн очнётся, поймёт, что алмазы вот-вот уплывут из-под его носа, и кинется сюда, к Дельбруку. Лучше поторопиться.

— Да, все верно. Вы пейте, пейте… Так вот… Я действительно работал в банке. Управлял всеми делами. На покой вышел не так давно. Честно говоря, совершенно не хотелось уходить в эту тихую, старческую жизнь. Мне казалось, я еще способен на многое, но… — Ганс развёл руками. — Годы берут свое, как говорится. Руководство решило, что мне пора на покой. Конечно, такова доля стариков. Приходят более молодые, нахрапистые и все. Вот ты уже сидишь дома, попивая чай с приятным собеседником.

— Спасибо, конечно за приятного собеседника, но, думаю, вы уже поняли, что я пришёл к вам на просто так. Мое появление на случайную встречу не спишешь.

— Естественно, понимаю. — Ганс скупо улыбнулся. — Мне кажется, я даже предполагаю, о чем пойдёт речь. До того, как ваш отец покинул Берлин безвозвратно, он арендовал несколько ячеек в банке. Все они были зарезервированы на предъявителя. Однако, никто не появился ни через год, ни через пять лет. Не знаю, насколько верна информация, но вроде бы я слышал, что господин Витцке…

Дельбрук замолчал, сделав скорбное лицо. Видимо, счел неуместным обсуждать с сыном гибель отца.

— Да, его расстреляли. — Ответил я на невысказанный вопрос немца. — Давайте обойдёмся без слов сожаления. Просто так сложилось. Уверен, именно эту версию вы слышали. То есть, ячейки, которые были им арендованы, так и остались невостребованы? Никакой предъявитель не пришел?

— Все верно. По крайней мере, до последнего дня моей работы было именно так. Сомневаюсь, что ситуация могла измениться. Тем более, для доступа к содержимому ячеек мало представиться или сказать, что предъявитель — это вы. Ваш отец придумал целую систему, по которой служащие банка опознают нужного человека.

— Потрясающе… — Я взял чашку и сделал глоток. Из-за конфет на языке оставался привкус горечи, хотелось избавиться от него. Странно… Я пробовал настоящий швейцарский шоколад в своей прошлой жизни, и он действительно был обалденным. — Собственно говоря, вы практически озвучили ту проблему, по которой мне пришлось разыскать вас. Я был маленьким и плохо помню все, что происходило во время походов отца в ваш банк. Да я и походов-то всех не помню. Один только. Когда отцу вручили вот этот подарок.

Я поднял руку, потянул рукав вверх и показал Гансу часы на своём запястье.

— Мне кажется, это был какой-то важный день. Думаю, именно тогда он определил содержимое в ячейки. И вроде бы это все не имеет ко мне отношения. Но… Сейчас обстоятельства так складываются, что мне очень, очень нужно добраться до спрятанного. Я знаю, после выхода на заслуженный отдых вы не имеете права распространяться о своей работе. Однако, я все же осмелюсь спросить… Скажите, а вы не видели, что именно он туда клал? Мне просто нужно понимать, вещи, которые я ищу, они в банке или нет. Чтоб определиться со своими дальнейшими действиями.

— Ну что вы⁈ — Дельбрук всплеснул руками. — Ни в коем случае! Не видел и не мог видеть. В подобных ситуациях клиент остаётся один в специальной комнате. Да, когда ваш отец придумал систему, так сказать, оповещения, по которой можно будет понять, тот ли предьявитель явился, он обсуждал это со мной. Позвольте…

Немец приподнялся в кресле и потянулся вперёд, к моей руке.

— Это те самые? Я стал плоховато видеть. Не могу понять.

Я снова выставил запястье, позволяя Гансу рассмотреть часы.

— Да… — Протянул он задумчиво. — Похоже, действительно те самые. Штучная работа. Он заказал их не просто так. Часы — это один из винтиков механизма. Предъявитель должен иметь при себе эту прекрасную вещь, знать определенный набор цифр, специальный пароль и кодовую фразу. Судя по тому, что часы у вас, так понимаю, цифры, пароль и фраза вам тоже известны? Да вы угощайтесь, Алексей. Угощайтесь.

Немец настойчиво подтолкнул ко мне коробку с конфетами. Ещё немного и они просто свалятся со стола.

Честно говоря, я максимально был не в восторге от этого «прекрасного швейцарского шоколада». Горько и привкус все равно дурацкий. Но, раз уж у нас так быстро сложился доверительный разговор, решил не огорчать хозяина квартиры и сунул в рот еще одну конфету. Велик риск, что сегодня я скончаюсь либо от переизбытка чая, либо от острого приступа сахарного диабета.

— Так что? — Поинтересовался Ганс. — Вся остальная информация тоже у вас? Любопытно, конечно…Столько лет прошло, и вот — история получила продолжение. Вы были тогда совсем еще ребенком. Верно?

— У меня, да. Всё есть. И пароли, и явки. — Ответил я, хотя сам не знаю, для чего.

Из перечисленного в наличие имеются только часы и рисунок, на котором возможно как раз написан тот самый набор цифр, зашифрованный в непонятные значки. Или наоборот. Значки могут складываться в ту самую кодовую фразу. В любом случае, кроме часов у меня нет ни хрена. Потому что значки так и остались значками из-за паранойи кое-кого очень важного. Встреться я с Судоплатовым, сейчас очень большая часть проблем уже отпала бы.

То есть, по факту я соврал Дельбруку. Ввел немца в заблуждение. Почему? Сам не знаю. Тупняк какой-то напал, наверное.

Вообще-то, смысл моего посещения как раз сводился к тому, чтоб немец дал подсказку, где искать эти чертовы документы и камешки.

В принципе, первоначальная цель выполнена. Он не просто подсказал, связаны ли походы в банк с архивом, он обозначил это конкретно. Но я бы хотел еще получить информацию обо всех ступенях сверхсекретности, которую устроил Сергей Витцке. Это надо же… Цифры, пароль, фраза. Хотя… Если подумать, что именно он определил в ячейки… Стоп… Ячейки… Их было несколько, получается? Типа в одной камни, а в другой — архив?

— Пейте чай, Алексей. — Снова улыбнулся немец и я вдруг с удивлением понял, что его лицо расплывается. Странно… С чего бы это?

Я тряхнул головой, пытаясь сфокусироваться на физиономии Ганса, но у меня ни черта не вышло. Он начал расплываться еще сильнее. Его улыбка… Она внезапно стала напоминать чеширского кота. Прямо точь-в-точь. Нет ни глаз, ни щек, ни носа. Только радостный оскал.

— Черт… — Я попытался встать, чтоб попроситься в ванную комнату.

Хотелось умыться ледяной водой. Вдруг поможет. Потому что состояние с каждой секундой становилось все хуже.

Однако, я не смог даже приподнять зад с дивана. Ноги, как и все тело, самым предательским образом перестали меня слушаться. И язык. И вообще весь организм. Я даже глазами не мог повести влево или вправо Они, как и мозг, превратилось в какое-то неуправляемое желе.

И вот именно в этот момент, где-то на периферии практически уже отключившегоя сознания вдруг появилась мысль. Алеша, блин… Ты дурачок. В смысле, я — дурачок. Я — Алеша и я дурачок.

Управляющий из банка… Да, я не помню его лицо в деталях. На рисунке деда он изображён тоже весьма условно. Достаточно хорошо для ребёнка, однако на звание идеального фоторобота претендовать этот рисунок никак не может.

Но! Одно я знаю точно. Управляющий выглядел мужчиной среднего возраста. Я ведь видел его во сне. По комплекции и типажу они с сидящим напротив меня дедом очень даже похожи. Поджарые, суховатые, среднего роста.

Однако, если учесть, что дед с отцом посещали банк около десяти лет назад, управляющему должно быть не более полтинника. А тот Ганс, который сейчас упорно продолжает расплываться передо мной туманным улыбающимся пятном, как минимум на двадцать лет старше.

Даже если предположить, что мужик вел максимально нездоровый образ жизни, пил, курил и работал на износ, все равно столь радикальная разница вызывает вопросы.

Я вижу только одно объяснение этому удивительному факту. Тот мудак, который представился Гансом Дельбруком, на самом деле таковым не является. Это кто-то другой. Но он ждал меня. Он знал, что я приду. Поэтому приготовил свой сраный чай со своими сраными конфетами. Он их до задницы накачал каким-то сильнодействующим препаратом.

Алёша, ты лох!

Это была последняя мысль. Она вяло, как полудохлая улитка, проползла в моем сознании из одного угла в другой, а потом исчезла. Вообще все мысли исчезли. Я вырубился, потеряв сознание.

Москва, Лубянка, апрель 1939 года

Шипко Николай Панасыч проснулся рано утром, на рассвете, от того, что его шея безбожно, просто ужасно ныла, намекая на достаточно серьёзный возраст и на то, что кое-кто давно не мальчик. Чекист потянулся, повернул голову налево, направо. В затылке что-то громко щёлкнуло.

— Bon sang! — Выругался Ширко по-французски.

Конечно «черт подери» звучало бы гораздо эффективнее на родном, русском, но Панасыч по привычке, будучи в одиночестве, частенько ругался на языке «лягушатников». Привычка, оставшаяся со времен, когда ему пришлось провести пару лет в Париже.

Засыпать на службе нужно в более удобной позе, а никак не за столом, откинувшись на спинку жесткого кресла. Вот какой вывод сделал Николай Панасыч из сложившейся ситуации. Честно говоря, он не планировал задерживаться до утра, но всё-таки не выдержал и вырубился прямо не выходя из-за стола. Усталость взяла свое. Слишком много информации нужно было переработать.

Вообще, по совести сказать, кабинет был не совсем его. Даже не так. Кабинет был совсем не его. Служба Николая не предполагает наличие кабинетов. Он — волк. Его среда обитания — это леса и «поля». По «полевой» работе Панасыч скучал больше всего. Скажи ему кто-нибудь лет пять назад, что он осядет среди бумажек за столом, Николай от души посмеялся бы.

Конкретно этот кабинет принадлежал начальнику внешней разведки — Фитину Павлу Ивановичу. Которого, кстати, нигде не было видно. Хотя, Шипко знал, что руководство должно быть на месте. Именно с Павлом Ивановичем они до поздней ночи разбирались с насущными делами. А дел, что говорится, воз и маленькая тележка.

После того, как, наконец, начала восстанавливаться агентурная сеть, каждый день приходилось прорабатывать кучу информации. И это они только в начале пути. Вернее, в его середине. На обломках и руинах прошлых достижений. Ну ничего ничего… Все наладится. Теперь уж точно.

А вообще, конечно, Шипко Николай Панасыч не был на самом деле ни Шипко, ни Панасычем, о чем мало кому известно. Вот Николай, это да. Это единственное, что осталось в его жизни настоящего. Маленькая память о прошлом.

Николя́ являлся внебрачным сыном графа. Приключился в его жизни такой казус. Естественно, о столь интересных деталях биографии не принято говорить вслух. Шипко и не говорил. Единицы знали, кто он такой на самом деле.

Надо отдать должное, граф своего бастарда никогда не стыдился. Более того, старался дать мальчику все, что может иметь ублюдок дворянина. Ублюдок… Как же часто Шипко приходилось слышать это слово в определенный момент своей жизни.

Поначалу, конечно, нет. Граф ценил единственного отпрыска, даром, что устряпал ребёночка горничной, которая при родах умерла. Николя́ даже жил в доме родителя, изрядно нервируя своим видом законную супругу.

К сожалению, или к счастью, тут с какой стороны посмотреть, графиня оказалась бесплодной и своих детей иметь не могла. Поэтому ей приходилось скрепя сердце, терпеть присутствие мальчишки. Конечно, физиономия бастарда дамочку сильно раздражала, но граф, похоже, жестко обозначил условия их дальнейшего брака, соответственно графиня была вынуждена молча терпеть наглядный факт своей неполноценности.

У Николя́ имелись учителя, личный камердинер и целая усадьба в распоряжении. Честно говоря, он до определённого возраста даже не особо понимал, в чем его отличие от других дворянских детей. Пока не пришло время поступать в кадетский корпус. И вот тут все оказалось совсем не сладко. Даже обычные, недворянские детишки, не получали столько презрения от своих однокашников, сколько доставалось Коленьке.

Однако отец упорно видел его будущее связанным с военной карьерой и никаких других вариантов не рассматривал. Впрочем, как и сам Николя́. А чтоб попасть в Николаевскую Академию Генерального штаба, на тот момент уже юноше, нужно было отслужить определенный срок, получить чин капитана армии или штабс-капитана гвардии, выдержать предварительный экзамен при корпусном штабе, а потом еще стать кучу экзаменов в самой Академии. После второго курса, при условии отличной учебы можно было рассчитывать на дополнительный курс и причисление к генеральному штабу. О чем, собственно говоря, и мечтал графский бастард.

Поэтому Коля, сцепив зубы, игнорируя плевки в спину, иногда, кстати, вполне реальные, шел вперед. Он хотел доказать, что достоин, что ничем не хуже остальных. И скорее всего, дошёл бы. Но… Первая мировая война, а потом и обе революции внесли свои коррективы.

Для начала, в 1914 году Николя́ по службе, которая началась внезапно и слегка незапланированно, познакомился с выдающимися людьми, изменившими представление тогда еще семнадцатилетнего юноши о своем будущем.

Этими людьми были генерал-майор Николай Степанович Батюшин, в чем управлении с начала войны оказалась разведывательная и контрразведывательная службы Северо-Западного фронта, и генерал-квартмейстер Михаил Бонч-Бруевич.

Конечно, в общество этих военных Николя́ попал не просто так. На то была воля отца, не желавшего терять единственного сына, хоть и незаконнорождённого. Этакий баланс между страстным рвением самого Коли послужить отечеству и намерениями графа по окончанию войны признать сына законным наследником. Вот тогда-то Николя́ узнал о существовании службы, не менее важной, чем встреча с врагом на поле боя. А может, даже гораздо более важной.

Ведь если разведка сработает на опережение, если добудет необходимые сведения, то битвы можно либо избежать, либо начать ее на своих условиях.

Именно Бонч-Бруевич, чей брат являлся революционером и большевиком, после событий 1917 года подтолкнул Николая к сотрудничеству с «красными».

Жалел ли Николя́ когда-нибудь о своем решении перейти на сторону Советов? Он об этом даже не думал. С самого первого дня, когда Шипко узнал о том, сколь многих бед можно избежать при грамотно организованной внешней разведке, суть его кропотливой работы сводилась к обеспечению спокойного будущего России.

Николай Панасыч не служил ни «белым», ни «красным». Он служил Отчизне. Служил людям, которые живут рядом с ним. Какая разница, кто стоит у власти? Главное, чтоб страна от этого не страдала.

И вот тут, конечно, имелся один крохотный нюанс. Последние лет пять Шипко наблюдал, что творится «в верхах», как это сказывается на «низах» и сильно сомневался, можно ли относиться к такому спокойно.

В последние годы Иосиф Виссарионович стал крайне недоверчив. Его навязчивые мысли о предателях обрели излишне гипертрофированную форму. И Шипко это беспокоило. Он знал доподлинно, сколько людей в списках сотрудников НКВД получили напротив своей фамилии короткое слово «расстрелян». За многих из них он мог поручиться головой. Но…

Когда Николай Панасыч, плюнув на свою собственную жизнь, на своё собственное будущее, не выдержал и заявил Вождю о несогласии с такой политикой партии, тот сначала был, мягко говоря, очень зол на столь свободные речи подчинённого. Сразу припомнил Шипко его происхождение. Мол, яблоко от яблони, все дела. И вообще, может Николай Панасыч самый настоящий шпион? Может он специально тут свои вредоносные мысли вслух озвучивает? А может и не только здесь, да?

— Знаете что, товарищ Сталин… — Панасыч покачал головой, недоумевая от нелепых обвинений, — Я с семнадцати лет на службе. Всю жизнь этому посвятил. Для меня это и есть жизнь. И если вы считаете, что я готов похерить, уж извините за простоту выражений, всё это ради сомнительного удовольствия очернить ваш светлый образ, то… вы знаете, что делать. У вас на подобных указах рука набита. Сразу в предатели записывайте и к стенке отправляйте. Потому что выходит, все эти годы были потрачены мной зря. Разрешите идти? Или, может, конвой нужно ждать?

Сталин, который вызвал Шипко для отчёта по ситуации с Троцким, а никак не для гневных речей в свой адрес, молчал почти пять минут. Просто молчал, смотрел на Панасыча исподлобья и дымил своей трубкой. За это время Николай сто пятьдесят раз пожалел о горячности, о сказанном и о том, что вообще родился. Умеет Иосиф Виссарионович создать интригу, если захочет. Это факт.

Дело не в том, что Николай боялся смерти. Смерть — это конец всего. Чего ее бояться? Но он понимал, что с каждым обвиненным сотрудником количество людей, способных уберечь Родину от нападок врага, становится все меньше. А ситуация на мировой арене ухудшается с каждым днем. Особенно, со стороны Германии.

— И в кого ты такой горячий… — Задумчиво высказался Вождь, выпуская клубы дыма. — Отец твой спокойным был. Никогда не позволял характер показывать. Даже жаль, что остался при своих убеждениях. Глядишь, дожил бы до этого момента, когда его сын самому́ товарищу Сталину недовольство демонстрирует.

Шипко от комментариев воздержался. Хотя Вождь снова замолчал, явно давая чекисту возможность кинуть еще парочку опасных фраз. Например, вспомнить расстрелянного в 1927 году графа, когда под машину террора попало очень большое количество оставшихся в Союзе дворян.

Панасыч знал, Иосиф Виссарионович проверяет сейчас насколько сильно зарвался подчиненный. Потому и молчал. Одно дело — вгорячах что-то Вождю высказать, совсем другое — продолжать обвинять главного человека Советского Союза в тирании и самодурстве.

Власть имущие только в сказках любят, когда всякие Иванушки-дурачки им правду-матку в глаза рубят. На самом деле, ситуация совсем обратная. Рубят те, кто у власти. Не правду, а головы слишком говорливым.

— Ну хорошо… Николай… — Вождь отложил трубку в сторону и с насмешкой посмотрел на Шипко. — Раз ты считаешь, что все эти разведчики были невинно убиенным, вот тебе возможность исправить ситуацию. В секретную школу пойдёшь. Воспитателем. Приложишь руку к созданию новых кадров. И еще… Твоя задача будет заключаться не только в том, чтоб гонять этих парней в хвост и гриву. Тебе нужно наблюдать и отсеивать кадры, которые действительно можно использовать для работы за границей. Ты мое мнение знаешь. Все они — потенциальные предатели. Сегодня их партия кормит, одевает, благополучную жизнь обеспечивает, а завтра они ее за три копейки продадут. Здесь, в Советском Союзе, Николай, быть верными сынами все горазды. А там… Там враг рядом. Он не дремлет. Он будет искушать и сманивать на свою сторону. Так что на тебе важная миссия. Из всего курса выберешь тех, кого сломать и соблазнить невозможно. Иди.

Панасыч вышел из кабинета вождя, постоял пару минут за дверью, а потом, тихо выругавшись под нос, пошел прочь. К чему относилось это ругательство, он и сам не понял. Может, к перспективе нянчится с молодыми кадрами НКВД, в которых, честно говоря, Шипко не особо верил. Может, к тому, что он уходит сейчас своими ногами и что вообще уходит.

А потом всплыла вдруг эта особая группа из детдомовцев. Шипко сразу такой поворот сильно удивил. Да, пацаны были без роду и племени. Терять им нечего. Но в том и суть. Им действительно нечего терять. Махнул через границу и все. Поминай как звали.

И только спустя пару недель Панасыч понял, что вся эта безумная идея имела в своей сути лишь одно реальное звено — Алексей Реутов.

Сначала Николай пацана не признал. Да и не мог признать. Он его видел последний раз десять лет назад, когда мальчишку, чьих родителей обвинили в предательстве, привела соседка. К тому же, в то время фамилия у парня была совсем другой. А вот уже потом, спустя еще несколько дней, в голове чекиста сложилась вся картина.

Алексей Реутов таковым не являлся. Он был сыном дипломата, тем самым мальчишкой, чью мать по роковому стечению обстоятельств Шипко вместе с Клячиным на тот свет отправили. И да, Панасыч с себя вины не снимал. Было такое. Факт.

Дальше — больше. Шипко снова вызвал Иосиф Виссарионович.

— Скажи мне, Николай, как справляешься с заданием? — Поинтересовался Вождь, зажимая в руке свою неизменную тубку.

— Работаем, товарищ Сталин.

— Ммм… А как ты работаешь, Николай, если не знаешь ничего про парня из группы беспризорников? А? Мне вот тут товарищ Берия приходит и любопытные факты о нем рассказывает…

В общем, Панасычу пришлось пережить еще несколько неприятных минут, пока Сталин отчитывал его за неосведомленность. Тогда-то вся история в голове Шипко выстроилась в рядочек.

Мальчишку почти десять лет прятал Бекетов. Это Панасыч уже и сам понял. Но теперь стала очевидна причина суеты товарища старшего майора госбезопасности. Алексей, оказывается, должен знать, где спрятан тот самый архив, который Сергею Витцке передали из Советского Союза. И Бекетову кровь из носа этот архив был нужен. Впрочем, теперь не только Бекетову…

— Товарищ майор государственной безопасности!

Дверь кабинета резко распахнулась и на пороге появился лейтенант, выполнявший роль секретаря.

— Вас срочно товарищ Фитин зовет. Он у товарища Судоплатова.

Шипко тряхнул головой, отгоняя крайне неуместные в данный момент воспоминания, встал с кресла, одернул форму и вышел вслед за секретарем из кабинета.

Товарищ майор… Надо же… Отвык от своего звания. Постоянно сержант, да сержант…

Фитин с Судоплатовым ждали Панасыча с нетерпением и явно были взволнованы.

— Что случилось, Павел Иванович?

Шипко с начальником внешней разведки держался вежливо, соблюдая субординацию, хотя Фитин прекрасно знал послужной список «сержанта».

— Дипломатическая почта. Письмо по твоей линии. — Павел Иванович кивнул Николаю, приглашая подойти ближе, и протянул ему конверт, который был запечатан.

По распоряжению Вождя почту, относительно группы Витцке, не мог прочесть никто кроме Панасыча.

Фитин прекрасно понимал, в чем дело, и совершенно ничего не имел против. Все думают, будто Вождь не верит никому, кроме Берии. И только Панасыч знал, что Берии Сталин не верит еще больше, чем остальным.

Потому Иосиф Виссарионович велел именно Шипко заниматься операцией. Фитин о причинах, которыми руководствовался Сталин, догадывался. Но в силу острого ума не лез, куда не надо.

Шипко открыл конверт, вытащил аккуратно сложенную бумажку, развернул ее и принялся читать. Естественно, про себя.

" Дорогой дядюшка Николай, спешу рассказать тебе о последних событиях. Эти события сильно расстроют твое больное сердце. Младшенький наш пропал. Совсем. Ухажер мой, тот, что лысый и малясь дурковатый, зайцем по городу носится. Ищет нашего поиблудыша. Не знаю, как быстро ты получишь мое послание, но пишу я тебе, спустя несколько часов, как братец неумный словно сквозь землю провалился. Не знаю, что и думать. Братца не только хахаль мой разыскивает. Тут все носом землю роют. И что странно, ничегошеньки за несколько часов не нарыли. Адрес, где в последний раз мог быть наш парнишка, — пустой. Хозяева уже год как в другом городе обитают. За квартирой приглядывают, но никто там не живет. Совершенно непонятно, куда мальчишка подевался. Так я вот что хотела сказать, дядюшка, пока тут буду. За младшенького душа болит. Есть ощущение, что кто-то совсем дурной к его пропаже руку приложил. Одно скажу точно, он не сам. Не вини его. Братец ведь наш в городе для некоторых очень необходим. В общем, буду держать тебя в курсе. С поклоном, твоя любящая племянница".

— Что случилось? — Спросил Павел Иванович, как только Шипко положил письмо обратно в конверт.

— Курсант исчез. — Коротко ответил Панасыч.

О самой операции Фитин, конечно же в курсе, так что можно обсудить некоторые пкнкты. Павел Иванович только некоторых деталей не знает. Самых важных.

— Как пропал? — Вскинулся Судоплатов. — Это что ж, сбежал, выходит? Не должен, вроде. Не верю.

— Хм… Согласен. Ерунда какая-то… — Согласился Фитин.

Николай Панасыч уже не слушал, о чем говорят эти двое. Он думал о своем и тщательно старался сдержать улыбку. Потому что только ему было известно истинное положение вещей. Алексей исчез. Отлично… Значит, все идёт по плану.

Content

Курсант. На Берлин–2

Финляндия, Хельсинки, апрель 1939 года

Глава 1 Происходят всякие странности

Глава 2 Появляется женщина, но совсем не та

Глава 3 Я действую решительно

Глава 4 Снова появляется женщина, но опять не та

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Глава 5 Я, наконец, вижу того, кому искренне рад

Глава 6 Все как-то подозрительно хорошо…

Глава 7 Мне предстоит ночная прогулка

Глава 8 Я внезапно нахожу кое-что полезное

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Глава 9 Я убеждаюсь, что понты — хорошая вещь

Глава 10 Я, наконец, приступаю к воплощению задуманного

Глава 11 Я продолжаю обрастать полезными знакомствами

Глава 12 Продолжаются важные встречи и множатся важные вопросы

Германия, Берлин, апрель 1939 года

Глава 13 Я снова возвращаюсь к старым секретам

Глава 14 Я чувствую себя полным дураком

Москва, Лубянка, апрель 1939 года